Book: Иван Опалин. 7 книг



Иван Опалин. 7 книг

Валерия Вербинина

Иван Опалин

Сборник

Московское время

Все персонажи и события данного романа вымышлены. Любое сходство с действительностью случайно.


Глава 1. После представления

В Москве не бывает весны.

М. Булгаков, из черновиков «Мастера и Маргариты»

Ночью по Москве ходить опасно.

И вовсе не опасно, мысленно одернула себя Нина, а просто — просто хочется поскорее оказаться дома, где так уютно горит лампа под крепдешиновым абажуром. Тьма таращится в окна, но ты не боишься ее, ты знаешь — она снаружи, а ты для нее недосягаема, потому что находишься под защитой своих стен. Совсем другое — идти после полуночи по почти что безлюдной улице под стук собственных каблуков, которым вторят толчки сердца, и Нина даже пожалела, что сгоряча отказалась от предложения своего нового знакомого, студента Былинкина, проводить ее. С Былинкиным ее познакомила подружка Ленка, благодаря которой Нина и оказалась сегодня в Большом театре. Ленка уверяла, что они идут вдвоем, но на месте обнаружилось, что к их компании присоединились этот Былинкин и его родственник — какой-то наркомовский[1] служащий, солидный брюнет сорока с лишним лет, то есть все равно что старик. Имя служащего Нина не запомнила, потому что им прочно завладела Ленка, а ей волей-неволей пришлось развлекать студента. Былинкин спросил, как она относится к классической музыке, и тотчас же сообщил, что сам к операм равнодушен, и вообще ему нравятся джаз и Вертинский. На языке у Нины вертелся вопрос, зачем же в таком случае ее новый знакомый пришел слушать оперу, но спросить она так и не осмелилась. В присутствии людей, которые были ей антипатичны, Нина терялась, а Былинкин ей сразу не понравился: смотрел слишком пристально, пытался поддержать разговор, когда уже играла музыка, и вообще у него была дурацкая фамилия и прыщ над верхней губой. Но теперь, когда последний оживленный перекресток остался позади и Нина, по привычке срезая дорогу, углубилась в лабиринт старых улиц, не затронутых грандиозными перепланировками последних лет, она поймала себя на мысли, что зря запретила студенту провожать себя. Ей было бы куда спокойнее, если бы рядом находился кто-то, пусть даже с прыщом и нелепой фамилией.

Холодный ветер бил в лицо, фонари источали болезненный желтый свет, с неба сыпалась мелкая противная крупа — весна в 1939 году выдалась снежной и неласковой. Упрямо наклонив голову в белом беретике и крепко прижимая к себе новую сумочку, Нина бежала сквозь апрельские сумерки. Берет был почти как у Норы Полонской в «Трех товарищах»[2] — для полного сходства недоставало только вышитой собачки, на которую Нина не отважилась, потому что сама вышивала неважно, а мать, Зинаида Александровна, которая как раз была на все руки мастерица, объявила, что собачка тут совершенно лишняя и Нине без нее гораздо лучше. На самом деле Зинаида Александровна не одобряла личность, которой дочь пыталась подражать. Положим, Маяковского мать Нины тоже не одобряла — по ее мнению, для поэта Маяковский вел себя на редкость антипоэтично, — но Полонская, ставшая причиной его самоубийства, и вовсе не вызывала у Зинаиды Александровны восторга. Нина же, в силу возраста, смотрела на вещи совершенно иначе: смерть из-за неразделенной любви казалась ей чем-то возвышенным, романтичным и необыкновенным, в зале кинотеатра она с волнением глядела на экран, на аппетитную молодую женщину с усталым лицом, томно изображающую femme fatale[3]. В сюжете присутствовала не только она, но и история мужской дружбы, не выдержавшей испытаний, и даже взрыв моста, осуществленный, впрочем, из самых благих намерений, но о взрыве Нина забыла, как только вышла из зала. После фильма она стала носить берет, хотя раньше была равнодушна к этому головному убору, и вообще стала уделять одежде куда больше внимания. Увы, коричневое пальто, в котором она ходила, при всем старании нельзя было сделать модным. С сумкой Нине повезло больше: одна из знакомых Ленки Елисеевой получила ее в подарок от кого-то, но то ли подарок не прижился, то ли даритель был не из тех, чьи подношения приятно видеть возле себя — одним словом, божественная темно-лиловая вещица с позолоченной цепочкой в итоге оказалась у Нины, а Ленкин кошелек пополнился на 85 рублей. Родителям, конечно, Нина назвала куда более скромную сумму — Василий Иванович и Зинаида Александровна были прекрасными людьми, но судьба отучила их от всего, хоть мало-мальски смахивающего на расточительство, и они бы не поняли, зачем дочери такая дорогая сумка, когда в магазине можно купить изделие Пролетарского райпромтреста рублей за сорок, если оно из кожи, и всего за восемь или десять, если оно дерматиновое…

— Мрря-я-я-у!

Кот сверкнул глазами на девушку, промчался во тьме клубком тьмы и канул во тьму. Нина аж подпрыгнула от неожиданности, но тотчас же взяла себя в руки. «И чего я боюсь, — подумала она, — совершенно нечего бояться». Идти оставалось совсем недолго, и Нина приободрилась. Скоро она будет дома, вот уже слева видна вывеска «Хлеб» над новой булочной. Раньше в ней был другой магазин, но потом случилась какая-то темная история, после которой его надолго закрыли, а недавно — гляди-ка — стали ремонтировать помещение и даже покрасили наружные стены. Витрина булочной еще пуста и нигде нет расписания работы, но вчера, пробегая через двор, Нина видела, как рыжий рабочий прилаживал вывеску, стоя на кузове грузовика. Значит, скоро в районе откроется еще одна булочная, и очень хорошо, потому что та, в которой они обычно покупают…

Но тут все мысли о хлебе и новом магазине вылетели у Нины из головы, потому что она разглядела впереди, во дворе, фигуру другого прохожего. Мужчина плелся, то и дело натыкаясь на деревья, бормотал какой-то вздор и вообще производил впечатление человека, который «перебрал» и совершенно утратил всякое ощущение реальности.

«А вдруг он бросится на меня? — подумала Нина, холодея. — Что я буду тогда делать?»

Хлопнула дверь, из дома выскочила взволнованная молодая женщина с шалью на плечах и подбежала к пьянчужке.

— Ваня, это невыносимо! — закричала она срывающимся голосом. — Иди домой!

— Не под-ду, — отвечал пьяница, решительно отстраняя ее рукой.

— Господи, за что же мне это! — запричитала женщина. — Ваня!

— Не тр… рожь меня, — угрожающе хрюкнул пьяница. — Тты… кто… такая… вообще?

— Ваня, ну Ваня! — запричитала женщина, бегая вокруг пьяницы, который без сил опустился на скамейку. — Ванечка, пойдем домой… Ваня!

Женщина вполголоса заговорила с пьянчужкой, который, очевидно, был ее мужем или братом и, где-то удачно «заложив за воротник», не желал возвращаться к домашнему очагу. Нина сердито наморщила носик. Ее выводила из себя картина бытового разложения, невольной свидетельницей которой она стала. Особенно раздражал ее Ваня, вокруг которого так хлопотала незнакомка. Косматый, с давно не стриженной бородищей, одетый черт знает как, он походил не на советского гражданина, а на форменное пугало. Нина даже поймала себя на мысли, что переживать из-за подобного субъекта, прямо скажем, себе дороже…

— Ну и сиди тут! — крикнула женщина с ожесточением и метнулась обратно в дом.

Пьяница обмяк на скамейке, и тут Нина с опозданием сообразила: чтобы пересечь двор, придется пройти мимо него. Слева виднелась вывеска новой булочной, впереди темнела дверь дома, в котором скрылась собеседница Ванечки, а справа, в глубине двора, за редкими деревьями, маячил другой дом, поменьше. Нина часто видела его, пробегая мимо, но никогда не обращала внимания. Днем это было неказистое одноэтажное здание с двускатной крышей, выкрашенное серой, во многих местах облупившейся, краской, а ночью — просто строение неопределенной формы и цвета, в котором не светилось ни одно окно. Скамейка с непредсказуемым пьянчужкой располагалась почти в центре двора, немного ближе к тому дому, в котором он, судя по всему, квартировал.

В обычное время проще всего было пересечь двор по диагонали, пройдя мимо скамейки, но теперь воображение рисовало Нине всякие ужасы, и она решила сделать небольшой крюк. Лужа возле булочной тоже сыграла свою роль: увидев, как в ней отражается свет единственного на весь двор фонаря, девушка мгновенно приняла решение и стала обходить скамейку справа, забирая ближе к серому дому. Нина старалась двигаться как можно тише, чтобы не привлечь внимание жутковатого существа, откликающегося на имя Ванечка, а потому, когда Ванечка неожиданно шевельнулся и повернул голову в ее сторону, блеснув глазами сквозь космы, Нину охватила паника.

— Гр-ражданка, — проговорил пьяница неожиданно приятным глубоким баритоном, — куда идем?

Нине очень хотелось сказать что-нибудь веское, чтобы поставить омерзительного пропойцу на место, но ее хватило только на сдавленный писк. Она метнулась в тень дерева, но пьяница уже поднялся на ноги и с проворством, поразительным для вдребезги пьяного человека, оказался возле нее.

— Не подходите ко мне, — пролепетала Нина, отступая в сторону. Больше всего ее испугало выражение глаз незнакомца. Было в них что-то отчаянное, что-то сумасшедшее, куда надежнее любых угроз убедившее девушку в том, что ее ночная прогулка непременно плохо кончится. Боковым зрением она заметила возле серого дома движение — оттуда кто-то вышел. Нина открыла рот, готовясь кричать и звать на помощь, но проклятый Ванечка ее опередил.

— Граждане бандиты, вы окружены, сдавайтесь! — заорал он в сторону тех, кто показался из серого дома. И Нине: — Ложись, дура!

В его руке непонятно откуда появился черный пистолет. В следующее мгновение пьяница, он же непутевый Ванечка, он же черт знает кто, явившийся из тьмы, кинулся к Нине и швырнул ее на землю.

— А-а-а! — заверещала девушка.

— Мусора! Вали их!

Пах! Пах! Пах! Сухо защелкали выстрелы, раздался звон разбитого стекла — из булочной тоже кто-то стрелял. Кто-то бежал, кого-то хватали, кто-то грязно и беспомощно ругался, кто-то кричал от боли, а Нина скорчилась на земле, зачем-то судорожно вцепившись в ручку сумочки, а левой рукой инстинктивно прикрывая голову.

— Бросай оружие! Бросай, кому говорят!

— Ты чё, ты чё, начальник…

— Юра, у него нож за голенищем! — Это пьяница обращается к кому-то из своих, кто выскочил из булочной прямо сквозь витринное стекло, ухитрившись, кажется, даже не пораниться.

— Ага, понял, Иван Григорьич… Ну-ну, Храповицкий, не шали! Отдай ножичек-то… Вот так, молодец! Руки! Руки держи, чтобы я их видел…

— Веник бежал! — кричит кто-то, и, приподняв голову (любопытство все же сильнее страха), Нина с изумлением узнает в говорящем рыжего рабочего, совсем недавно на ее глазах вешавшего вывеску на булочную.

— Там Антон и Петрович его примут, — отвечает недавний пьяница.

— Не догонят, — усмехается человек, которого держит на прицеле высокий, артистичного вида Юра.

Однако через минуту из-за угла дома двое выволакивают молодого парня, заломив ему руки за спину. На голове у парня копна непокорных волос, из-за которой, возможно, он и получил свое прозвище «Веник». Левый конвоир на ходу свободной рукой стирает с лица кровь, тотчас же проступающую снова. Судя по всему, Веник пытался оказать сопротивление.

— Царапина, Иван Григорьич, — говорит пострадавший прежде, чем ему задают вопрос.

— Все целы? — отрывисто спрашивает «пьяница», оглядываясь.

— Наши — да. — Юра передергивает широкими плечами. — Из этих трое наповал, один ранен…

И в самом деле, возле серой стены лежат два тела, третье — на дорожке, а раненый сидит, прислонившись спиной к дереву, и стонет. И хотя он вроде бы уже не представляет опасности, рядом стоит рыжий, угрожающе направив дуло револьвера на задержанного. Нина чувствует, как ее начинает бить крупная дрожь.

— А Елагин где? — с тревогой спрашивает Иван Григорьевич. — Елагин!

— Здеся я, — отзывается человек, показавшийся из булочной. Это приземистый крепыш флегматичного вида, и Нина вспоминает, что тоже видела его раньше, он помогал рыжему управиться с вывеской. Елагин бросает равнодушный взгляд на убитых и отворачивается, словно не он только что стрелял в них и убил как минимум одного.

Из большого дома стремительным шагом выходит уже знакомая Нине молодая женщина с шалью на плечах, а за женщиной следует совершенно седой, очень спокойный старик.

— Терентий Иванович, — обращается к нему Иван Григорьевич, убирая оружие. — Вызовите карету «Скорой помощи»… И машину для перевозки…

— Они уже едут.

— Лиза, вы в порядке?

Женщина поводит плечами, обхватывает себя руками.

— Когда началась стрельба, я испугалась… И когда брат выскочил через стекло… — Она кивает на высокого Юру, который смущенно улыбается.

— Юра, ну ты артист… — говорит кто-то с восхищением.

— Что за баба? — спрашивает другой голос, и Нина не сразу понимает, что речь идет о ней.

Приблизившись, Иван Григорьевич протягивает руку и рывком поднимает девушку на ноги. Ощущение у Нины такое, словно она превратилась в мозаику и вот-вот рассыплется на тысячу кусочков.

— Московский уголовный розыск, старший оперуполномоченный Опалин, — представляется Иван Григорьевич, скользя внимательным взглядом по ее лицу. — Кто вы и как вас зовут?

— Я… я… я студентка, — сбивчиво начинает говорить Нина. Она хочет объяснить, что живет тут неподалеку, что была в Большом — слушала «Сусанина», и всего лишь возвращалась привычной дорогой домой, но тут оперуполномоченный Опалин отмочил фокус: отклеил бороду, снял парик, и перед Ниной оказался молодой брюнет приятной наружности, которую портил только один дефект. Раньше, когда космы закрывали его лоб, не было видно довольно широкого шрама, наискось идущего через правую бровь и к тому же плохо зарубцевавшегося. Увидев этот шрам, тот, кого называли Храповицким и по-прежнему держали на прицеле, хрипло засмеялся.

— Скорохват, чтоб мне сдохнуть, — объявил он. — Ну и маскарад вы тут устроили, гражданин начальник!

И витиевато и грязно выругался.

— Маскарад не маскарад, однако ж тебя взяли, — спокойно ответил Опалин. — Зря ты в Москву подался. Мысль, конечно, неплохая была — после южных подвигов отсидеться в столице. Ну, вот и отсидишься теперь, как положено.

И тут Нина вспомнила. Банда Храповицкого орудовала на юге, а последним их делом было ограбление банка в Ростове, тогда во время налета убили посетителя и кассиршу. «Значит, они перебрались в Москву… — лихорадочно размышляла Нина. — И я чуть ли не каждый день ходила мимо дома, в котором они жили…»

Девушку вдруг остро поразила мысль, что зло, о котором даже не думаешь, может оказаться близко, так близко, и жизнь твоя повисает на тончайшем волоске. Ведь буквально только что, ни о чем не подозревая, она оказалась на линии огня, и если бы не Опалин…

Нина подняла глаза и встретила его сосредоточенный взгляд.

— Где именно вы учитесь? — спросил он.

— В институте имени Луначарского… Театральном. — Привычное сокращение ГИТИС от волнения выскочило у нее из головы.

— Актрисой, значит, будете?

— Нет. — Нина покраснела. — Я на театроведческом факультете…

— Зовут вас как?

— Нина. Нина Морозова.

— Документы предъявите, пожалуйста.

— У меня только комсомольский билет… — начала Нина, залезая в сумочку. И неожиданно поняла, что, готовя обновку к первому выходу, переложила в нее из старой сумочки кошелек, ключи, зеркальце, помаду… А билет, лежавший в особом кармашке прежней сумки, забыла.

За-бы-ла.

— Понимаете, товарищ, — залепетала Нина, покрываясь пятнами, — у меня новая сумка… и я… Я дома оставила документы! Честное слово… Я в Большом была… на «Сусанине»…

— И как вам, понравилось? — поинтересовался собеседник таким тоном, что нельзя было понять, издевается он, искренне любопытствует или просто спрашивает, как ему полагается по профессии.

— Очень! — искренне ответила Нина.

…Конечно, ей не повезло побывать на спектакле несколько лет назад, когда оперу Глинки, переделанную под требования новой эпохи, приехало смотреть правительство во главе с товарищем Сталиным которому публика устроила грандиозную овацию. Но Нина была счастлива и тем, что увидела «Сусанина» сегодня, в более спокойной обстановке. Размах постановки, костюмы, декорации — все пленяло, пробуждало мечту, уносило в какие-то другие миры. (А по молодости она больше всего ценила именно то, что заставляло мечтать…)

— У вас ведь сохранился билет? — очень вежливо спросил Опалин. — Покажите, пожалуйста.

Но у Нины не было билета, потому что их с Ленкой провели в Большой тот самый наркомовский старик и Былинкин.

— Мы по контрамарке прошли…

— Мы? Вы были не одна?

— Да, я с Ленкой была… Елисеевой…

Во двор, гудя, въехал видавший виды автобус для перевозки заключенных, а за ним вкатила и карета «Скорой». Сейчас меня арестуют, обреченно подумала Нина. Ночью, возле воровского притона, одна, без документов, с подозрительной историей о «Сусанине»… Опустив глаза, она только теперь заметила, что ее пальто заляпано грязью. «Правильно: я же лежала на земле, а кругом стреляли… стреляли…» И принялась машинально чистить пальто, избегая смотреть Опалину в глаза.



— Маслов!

— Я, Иван Григорьич…

— Проводи гражданку до дома. Проверь…

— Иван Григорьич, а как же…

— Мы тут без тебя справимся. Терентий Иваныч! Зовите понятых, будем производить обыск в доме гастролеров… Лиза, вы нам больше не нужны, идите к себе. Костя!

— Да? — Рыжий Маслов обернулся.

Вполголоса:

— О вежливости не забывай…

— О, а вот и царская карета, — захохотал Храповицкий, глядя на неказистый автобус. — Что ж, передам привет… барону Тыльнеру… старые знакомые, как-никак! В гимназии за одной партой сидели!

— Ты, мразь… — начал Юра, вспыхнув.

— Тихо, тихо, Юра, — вмешался Опалин и повернулся к Храповицкому: — С таким, как ты, Георгий Федорович не то что за одной партой, а в одном нужнике сидеть не будет… Пакуйте их, ребята.

В дверях большого дома толпились встревоженные жильцы. Лизу, вернувшуюся к подъезду, засыпали вопросами. Уцелевших бандитов вели в автобус, к раненому подошел доктор, а Нина шла прочь в обществе хмурого Кости Маслова с непередаваемым ощущением человека, которому не дали досмотреть последний акт захватывающей пьесы. И хотя все вроде бы уже кончилось и никаких сюжетных поворотов больше не предвиделось, ощущение незавершенности происходящего упорно не покидало Нину.

Глава 2. Квартира 51

— Что с ней, вы поругались?

— Нет, мы познакомились.

Из фильма «Сердца четырех», 1941

Нина изнывала от любопытства. Она понимала, что таинственный Опалин — главный и именно ему подчиняются и рыжий Костя, и Юра в кожаной куртке, прыгнувший сквозь стекло, и те двое, схватившие Веника, и флегматичный Елагин, и даже седой Терентий Иванович, который вроде бы не принимал участия в перестрелке, но явно играл важную роль. И еще была Лиза, о чем-то шептавшаяся с милым Ванечкой, изображавшим опустившегося забулдыгу. Лиза Нину тоже очень интересовала — но больше всего, конечно, заинтриговал ее сам оперуполномоченный Опалин, человек со шрамом, с легкостью преображавшийся из пропойцы в агента уголовного розыска. Пожалуй, Нина могла пожертвовать своим беретом, чтобы узнать, есть ли что-нибудь между Опалиным и Лизой, а если есть, то что именно. Но, разумеется, нельзя вот так сразу спрашивать о том, что тебя на самом деле волнует.

— А вы все из МУРа? — начала Нина и тотчас пожалела, что выбрала для завязки беседы с хмурым Костей такой нелепый вопрос. Во всяком случае, услышав вопрос, ее спутник слегка поморщился.

— Вам-то что? Тем более если вы ни при чем…

— Я ни при чем, — с готовностью подтвердила Нина. — Сюда… Я вот здесь живу, в двенадцатом доме.

— Какой этаж?

— Четвертый. Квартира пятьдесят один.

— Квартира коммунальная?

— Д-да.

Костя тяжело вздохнул, словно больше всего на свете не любил коммунальные квартиры, а особенно те, которые расположены на четвертом этаже в домах под номером двенадцать.

— Ну и постарались вы, — пробурчал он. — Влезли, чуть всю операцию нам не сорвали…

— Я же не знала! — вырвалось у Нины. — Я подумала — пьяный во дворе, ну и решила его обойти…

Костя поглядел на ее обиженное лицо, на темные кудри, выбившиеся из-под белого берета, на блестящие глаза, ничего не сказал и только головой покрутил, как недовольный кот.

— А что теперь с ними будет? — отважилась спросить Нина, пока они шагали через двор к ее дому.

— С кем?

— С этими… которых вы схватили.

— Ну, на расстрел они точно набегали, — буркнул Костя, насупившись, — а там как суд решит. Правда, сейчас с ними уже не цацкаются, это раньше всё рвались их перевоспитывать. — И так нехорошо усмехнулся, что у Нины пропала всякая охота расспрашивать дальше.

Крупа уже перестала сыпать с неба, ее сменил полноценный снег.

— Сколько раз звонить? — спросил Костя у двери в квартиру, прикрыв звонок рукой и испытующе глядя на девушку.

— Три раза, коротко, — ответила Нина с удивлением.

Костя покосился на листок на стене, в котором перечислялись фамилии жильцов и порядок звонков к каждому из них. Точно, есть Морозовы, и, отвечая на его вопрос, девушка на список не смотрела. Однако прежде чем Костя успел позвонить, дверь распахнулась, и на пороге предстала взволнованная Зинаида Александровна в домашнем платье из темного ситца.

— Наконец-то! Хорошо, Доротея Карловна тебя увидела в окно и сказала мне… Где ты была? Боже мой, в каком ты виде! Нина, что случилось?

— Константин Маслов, угрозыск, — вмешался спутник Нины, махнув в воздухе красной книжечкой. — Вам знакома эта гражданка?

— Да, это… это моя дочь. Вася! — с тревогой закричала Зинаида Александровна в глубь квартиры, — Вася, иди сюда скорей! Почему угрозыск, зачем угрозыск? Я не понимаю… Нина, что ты натворила?

— Я… ничего…

— Документы предъявите, — сказал Костя Зинаиде Александровне. — И вы, гражданка, тоже, — это уже Нине. — Помнится, был разговор про сумочку, в которой вы что-то там забыли…

Нина, краснея, бросилась к двери комнаты, которую занимала вместе с родителями.

— Мама, где моя сумка? Ну та, прежняя… уродец!

— И вовсе не уродец, сумка как сумка, — проворчала Зинаида Александровна, запирая входную дверь и косясь через плечо на рыжего Костю, который шагал за Ниной. — На кресле она лежит…

Из комнат высовывались разбуженные шумом жильцы — и, само собой, не преминула отметиться бабка Акулина Петровна. Наверное, в любой коммунальной квартире имеется такая бабка Акулина, совмещающая в одном лице чуму, холеру, адский ужас и бесплатный балаган. Той, о которой идет речь, было не то сорок семь, не то шестьдесят, не то все девяносто. Впрочем, возраст, больные суставы и разнообразные немощи, от которых она страдала каждый день, не исключая выходных и праздников, никогда не мешали ей распихивать всех и первой садиться в трамвай, а также брать приступом любую очередь — включая очереди 1931 года, известные своей неприступностью. Жалуясь на глухоту, бабка громко включала радио именно тогда, когда ее соседи хотели насладиться заслуженным отдыхом. В то же время было доподлинно известно: проблемы со слухом вовсе не мешают Акулине Петровне слышать все, что происходит на улице, за стеной, на верхнем этаже и у соседей на противоположном конце коридора огромной коммуналки. Все эти противоречия, впрочем, были бы терпимы для окружающих, если бы бабка не обладала склочным, гнусным, исключительной мерзости характером. Бабка была мастером устраивать скандалы на ровном месте. Кроме того, с годами она приобрела сверхъестественную проницательность, и обитатели квартиры могли быть уверены в том, что если они не хотят слышать что-то нелицеприятное в свой адрес, то именно это и услышат от торжествующей Акулины Петровны. А потому не могло не изумлять, как при таких свойствах характера бабка сумела-таки дожить до своих почтенных лет. Ведь, казалось бы, неминуемо у кого-то должны были не выдержать нервы, и кто-нибудь уже давно озаботился бы приложить неугомонную старушку по голове чем-нибудь тяжелым, вплоть до причинения черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью. Однако бабка Акулина, вопреки логике, до сих пор была здоровехонька и отравляла жизнь всем, до кого могла дотянуться, причем первыми в этом списке, разумеется, шли обитатели квартиры на четвертом этаже. Возможно, они — подобно известному литературному персонажу — сверх меры чтили Уголовный кодекс, возможно, в философском смысле интересовались тем, до каких пределов способно простираться человеческое терпение, а возможно, одно-единственное достоинство, имевшееся у Акулины Петровны, в глазах соседей отчасти компенсировало ее недостатки. Дело в том, что у малограмотной бабы, бог весть каким путем перебравшейся в Москву из дремучей провинции, было совершенно феноменальное чутье.

Эксперты, журналисты, гадалки и шарлатаны всех мастей сначала стараются собрать как можно больше сведений, а уже потом на их основе строят более или менее правдоподобные теории. Неизвестно, какими сведениями руководствовалась бабка Акулина, но ее предсказания, даже казавшиеся поначалу абсолютно фантастическими, всегда сбывались с пугающей точностью. За три дня до отставки Троцкого, когда еще пол-Москвы было завешено его портретами, бабка заявила:

— Ну все, бороденке конец. Больше ему не царствовать!

В разгар гражданской войны в Испании, когда казалось, еще немного и победа будет на стороне поддерживаемых СССР республиканцев, бабка скептически хмыкнула и сказала пафосно вещавшему репродуктору:

— Ври, ври, да не завирайся! Кака така Испания, нужна она нам, как собаке патефон… Хотя апельсины у них хорошие, это да! — Испанские апельсины тогда продавались на всех углах.

Всего несколько недель назад, в марте, Германия захватила Чехословакию, и в коммуналке занервничали. Не утерпев, Василий Андреевич улучил-таки момент, когда бабка поела и находилась в сравнительно благодушном настроении, и с трепетом спросил, что она думает о войне.

— Война, канеш, будет, — огорошила его Акулина Петровна, шмыгая носом, — но не щас. Куда нам щас с немцами тягаться!

Однако самое любопытное заключалось в том, что феноменальное чутье проклятой бабки распространялось не только на политику. Все обитатели коммуналки знали: если в магазинах нет очередей, но Акулина Петровна зачем-то тащит домой многокилограммовый запас сахара, значит, надо все бросать и мчаться за сахаром, потому что либо скоро он исчезнет, либо за ним будут такие очереди, что мало не покажется. Если бабка скупала соль и спички, остальные следовали ее примеру; если запасалась мылом, соседи тотчас мчались в магазин и набирали мыла на несколько месяцев. К сожалению, многие товары, выпускавшиеся в то время, были скоропортящимися, да и домашние холодильники мало у кого имелись, то есть последствий дефицита можно было избежать только частично. Самым тяжелым оказался 1931 год, когда были серьезные перебои в снабжении, и только в 1935-м наконец-то отменили продуктовые карточки. Казалось, все более-менее устаканилось, а раз Акулина Петровна сказала, что войны сейчас не будет, то о войне можно было пока не думать.

…Итак, бабка Акулина приотворила дверь — ровно настолько, чтобы просунуть в щель нос, украшенный двумя бородавками, и кольнуть проходящих мимо острым, как игла, взглядом маленьких глазок.

— С ума вы, что ль, посходили, — взвизгнула она, — ходют тут, — она говорила именно «ходют», а не «ходят», — каблуками стучат! Ночь на дворе! А это еще кто? — со злобой вытаращилась она на рыжего Костю.

— Я оперуполномоченный угрозыска, — сказал Маслов. — Вы здесь живете? Предъявите ваши документы. Вы знаете эту девушку?

Он кивком головы указал на Нину, которая стояла в нескольких шагах от них и не могла войти в свою комнату, потому что на пороге, загораживая проем, только что возник ее отец. Василий Иванович был кругленьким приземистым шатеном с высоким облысевшим лбом, красивыми бровями и глазами, в которых сейчас читалась немая тревога. Выразить тревогу вслух Морозов, впрочем, не успел, ибо с Акулиной Петровной произошла любопытнейшая метаморфоза. Услышав слова Кости, бабка вытаращила глаза и подалась назад.

— Я ее не знаю! — заверещала Акулина Петровна (хотя не далее, как несколько часов назад поцапалась с Ниной на общей кухне). — Извините, молодой человек, я совсем глухая! Ничем не могу помочь!

Она захлопнула дверь, и все услышали, как в замке со скрежетом поворачивается ключ.

— Не слушайте ее, — проговорила Зинаида Александровна, — она только притворяется глухой, а так у нее здоровья на четверых хватит…

— Зина, что происходит? — подал голос Василий Иванович. Его жена только руками развела.

Нина все-таки сумела пробраться мимо отца в комнату и поспешила к креслу, на котором лежала ее старая сумочка с потертыми углами. Повернувшись, девушка увидела, что Костя уже стоит в дверях, оглядывая обстановку. До революции эта комната, вероятно, служила парадной гостиной, одним из украшений которой был камин, сохранившийся до сих пор, но, судя по всему, давно бездействовавший. Бывшую гостиную, превратившуюся в жилплощадь Морозовых, разгородили шкафами так, что получились как бы три небольшие комнаты. Напротив входа — обеденный стол, крытый кипенно-белой скатертью, и четыре разнокалиберных стула, в углу — кресло, рядом с ним маленький столик. На столике лампа с бледно-желтым абажуром, под ней с одной стороны коробка для рукоделья, а с другой — кукла. На стене висела фотография бородатого господина неуживчивого вида, которого Костя поначалу принял за Маркса. Слева и справа, за шкафами, очевидно, спальни, то есть кровати членов семьи. Чисто, уютно, бедно? — да, пожалуй, но то была эпоха, не располагавшая к излишествам. С точки зрения многих современников, Морозовы жили очень даже хорошо.

Нина заметила, как Костя смотрит куда-то в угол, и решила, что его внимание привлекла кукла. Нет, положим, закона, запрещающего студенткам держать у себя дома кукол, но все же — все же девушке было ужасно неловко. Она уже вообразила себе, как Костя с ехидством рассказывает Опалину: «Представляете, Иван Григорьевич, эта гражданка до сих пор в куклы играет…»

— Это Маркс? — несмело спросил Костя, кивая на фото.

— Нет, Джузеппе Верди. Великий композитор, — ответил за дочь Василий Иванович, стоявший в дверях. — Я музыкант, — пояснил он, — играю в оркестре.

— Вы хотели видеть мои документы, — пробормотала Нина, подходя к Косте с комсомольским билетом и паспортом, который она вытащила из ящика стола. — Вот…

Костя взял бумаги и для очистки совести принялся их изучать — хотя ему уже было ясно, что Нина сказала правду, на месте задержания банды оказалась случайно и не имела ни к Храповицкому, ни к его людям никакого отношения.

— Вы, кажется, хотели посмотреть и мои документы, — начала Зинаида Александровна, доставая свой паспорт, — только я все-таки хотела бы понять…

— Не утруждайтесь, все в порядке, — отозвался Костя, возвращая Нине документы. — Мы тут неподалеку одну банду брали, а ваша дочь мимо шла…

— Банду? — просипел Василий Иванович и обменялся с женой взглядами, полными непритворного изумления.

— Да. Уже поздно, не буду вас больше задерживать. — Тут Костя впервые за все время улыбнулся, и обе женщины вдруг как-то особенно отчетливо увидели, что он еще очень молод — лет двадцати, может быть, двадцати двух, и совсем «зеленый» от усталости и треволнений этой ночи. — До свидания… то есть прощайте, — быстро поправился он. — Ну и это, — добавил Костя почти застенчиво, обращаясь к Нине, — лучше не ходите одна по ночам. Мало ли что…

— Я вас провожу, — поспешно сказала Зинаида Александровна. — Нина! Пальто снимай, я сразу его застираю…

И заторопилась к выходу. Костя, на прощание бросив взгляд на портрет Верди, последовал за ней.

Глава 3. Соседи

Ничего нет легче, чем убедить человека заняться сочинительством. Как некогда в каждом кроманьонце жил художник, так в каждом современном человеке дремлет писатель.

Александр Козачинский, «Зеленый фургон»

Когда, затворив за незваным гостем входную дверь, Зинаида Александровна вернулась в комнату, Нина уже с увлечением рассказывала отцу о том, что с ней сегодня случилось. Речь ее лилась прихотливо, прыгая с предмета на предмет, и в ней смешались «Сусанин», новый занавес Большого — золотой, с вышитыми датами революции, студент Былинкин, Иван и его товарищи, до поры до времени сидевшие в ночной засаде.

— Какой ужас! — возмутилась Зинаида Александровна, ухватив главную для себя нить в рассказе дочери. — Ведь тебя же могли убить!

Но Нина, блестя глазами, объявила, что ничего страшного не произошло. Теперь, когда все осталось позади, ей казалось, будто она пережила волнующее приключение, совсем как… ну да, совсем как в кино.

— И главное, так глупо! — трещала она. — Я вцепилась в сумочку, и… кругом стреляют, а я трясусь — она ведь совсем новая и восемьдесят пять рублей могут пропасть… Ужасно глупо!

Зинаида Александровна открыла рот.

— Восемьдесят пять? Но ты же говорила, что заплатила тридцать пять!

Нина смутилась.

— Ах, какая дрянь твоя подружка! — воскликнула расстроенная мать. — Только и знает, как тебя обирать… а ты ей позволяешь! И сумка-то маленькая, непрактичная, так, смех один…

— Зина, Зиночка, — поспешно забормотал отец семейства, умоляюще скосив глаза на дочь, — дело молодое… хочется быть красивой… пусть!

— Нет, она уже не первый раз садится Нине на шею! — сердилась Зинаида Александровна. — Нина рассказывала, как покупала ей мороженое, как…

— Подумаешь, мороженое, мама, — в свою очередь, рассердилась Нина, — Ленка кошелек дома забыла!

— Да неужели? Ты все время о ней говоришь, но я вот не замечала, что-то не замечала, чтобы она хоть раз за тебя платила… И зачем ты бросила сюда пальто? — рассердилась Зинаида Александровна, хватая его со спинки стула.



Нина надулась. Пальто было не брошено, а аккуратно положено, и вообще придирки матери казались ей вопиющей несправедливостью.

— Ну вот, пропало пальто! — трагически вскричала Зинаида Александровна и устремилась в коммунальную ванную — застирывать пятна. — А всё твои театры! — совершенно нелогично добавила она, прежде чем покинуть комнату.

«Какая она все-таки… ограниченная!» — в сердцах подумала Нина и нахохлилась. Василий Иванович тихо вздохнул.

— Нина, пятьдесят рублей разницы, откуда взялись? — спросил негромко, пристально глядя на дочь. — Тридцать пять, чтобы заплатить за сумку, мы тебе дали, а остальное откуда?

— Заняла, — ответила дочь, порозовев и зачем-то поправляя прическу, хотя рядом даже не было зеркала.

— У кого?

— У Ирины Сергеевны.

Ириной Сергеевной звалась их соседка по коммуналке, вторая жена парикмахера Пряничникова. Злые языки утверждали, будто парикмахер был женат не два раза, а гораздо больше, причем каждая следующая жена была красивее предыдущей, даром что сам он никакими особыми данными не обладал и даже несколько смахивал на сушеную воблу с усами. Нынешняя супруга Пряничникова наполняла сердца соседей завистью не только потому, что была чертовски хороша собой, но и из-за новых причесок, чуть ли не каждый день возводимых заботливым мужем на ее прехорошенькой головке.

— Постой-ка тут, — велел дочери Василий Иванович, стрельнул глазами вправо-влево, словно опасался явления из ниоткуда опасных диверсантов, и исчез за шкафами. Через минуту он вернулся, держа в руке пятьдесят рублей купюрами разного достоинства — и, судя по тому, как дензнаки были скомканы, это была заначка, бережно и любовно хранимая.

— Папа! — пролепетала Нина, теряясь.

— Возьми, отдашь Ирине Сергеевне, — шепотом ответил отец, пихая бумажки ей в карман. — И запомни: у чужих никогда ничего не бери. Никогда и ничего, особенно деньги! Поняла?

Нина так растерялась, что забыла возразить, мол, для нее многолетние соседи Пряничниковы не чужие, а очень даже свои люди. Но Василий Иванович, судя по всему, смотрел на вещи совершенно иначе. В дверь тем временем кто-то тихонько поскребся.

— Да-да, Сергей Федотыч! — крикнул Василий Иванович, безошибочно определив личность гостя по манере оповещать о своем приходе. — Входите!

Скрипнули петли, и на пороге возникла высокая сутулая фигура Сергея Федотыча Родионова. Сергей Федотыч появился в коммуналке после того, как предыдущий обитатель одной из комнат, водопроводчик Патрикеев, все-таки допился до белой горячки и умер. Поэтому, когда комнату водопроводчика занял электрик Родионов, соседи немного напряглись — но их опасения оказались напрасными. Электрик оказался нелюдимым, мрачного вида холостяком лет сорока пяти, спиртного не употреблявшим вовсе. Как он однажды угрюмо объяснил: с электричеством не шутят, и то, что сойдет с рук водопроводчику, электрику может стоить жизни. По некоторым скупым намекам соседи догадывались, что когда-то Сергей Федотыч был не чужд бутылке, но когда однажды на его глазах убило током нетрезвого коллегу, Родионов зарекся пить что-либо крепче чая. Бабка Акулина уверяла, что именно по причине воздержания от спиртного электрик всегда такой мрачный, а так как бабка уже много раз оказывалась права, никто и не думал с ней спорить.

Войдя, Сергей Федотыч окинул комнату быстрым взглядом и, обращаясь преимущественно к Василию Ивановичу, поинтересовался причинами вечернего переполоха.

— Моя дочь стала свидетелем задержания опасной банды, — со значением ответил Василий Иванович и приосанился. Произнесенная фраза понравилась ему самому: в ней было что-то театральное, а он как-никак был человек, театру не чуждый, хоть и играл в малозначительном оркестре на тубе.

— А я думал — уж не ночные ли какие визитеры, — буркнул Родионов, пряча руки в карманы старенькой домашней куртки. Пояснять он не стал, но все присутствующие и так поняли, какие именно визитеры имелись в виду.

— Нина, расскажи Сергею Федотычу, что там было, — попросил Василий Иванович. Но прежде чем Нина успела открыть рот, на пороге возникли новые лица. Пришла жена парикмахера Пряничникова, двадцатидвухлетняя красавица Ирина Сергеевна, выглядевшая лучше любой кинозвезды (включая и голливудских). Почти в полном составе явилось семейство Ломакиных, занимавшее две лучшие комнаты: папенька, после победы большевиков первым делом вступивший в партию, в расцвет НЭПа открывший свое дело, а после свертывания НЭПа превратившийся в образцового советского служащего; его дородная зобастая супруга, изнывающая от любопытства, и младший сын Евгений, вихрастый подросток с тонкой шеей. Пришла, на ходу поправляя папильотки, Таня Киселева. Работала Таня, можно сказать, в раю — продавала мороженое, но, как водится на этом свете, мечтала вырваться из рая ради получения места в ликеро-водочном магазине. Наконец, явился шестидесятилетний Аполлон Семиустов, который, знакомясь с новыми людьми, неизменно аттестовал себя: «писатель». Если вы думаете, что «Аполлон Семиустов» — псевдоним, то жестоко заблуждаетесь. В сущности, имя было единственным, что вызывало хоть какой-то интерес в этом немолодом, желчном, словоохотливом гражданине. Семиустов принадлежал к тем многочисленным людям, которые зачем-то пристают к литературе и первую половину жизни грозятся написать такой шедевр, что небесам станет жарко, а вторую половину жалуются на всевозможные обстоятельства, помешавшие появлению шедевра. Однако кое-чем Семиустов все-таки был знаменит. Однажды он оказался за одним столом с Чеховым, а в другой раз видел вблизи Льва Толстого. Человек, не посвященный в тонкости литературного мира, будет думать, что из таких любопытных, но не имеющих никакого значения пересечений судеб невозможно выжать ничего интересного — и ошибется. Семиустов построил всю свою жизнь, все свое благополучие на этих двух встречах. Он лез в ораторы везде, где говорили о Чехове и Толстом, он записывался во всевозможные комиссии, имеющие отношение к этим двум классикам, и всеми правдами и неправдами примазывался к юбилейным сборникам. Он писал статьи — множество статей об Антоне Павловиче, о Льве Николаевиче и себе, любимом. Он был склочен, самолюбив и смотрел на всех сверху вниз — точнее, почти на всех, потому что его добродушная, но крепко стоящая на земле супруга не давала ему слишком уж забываться. Узнав, что Нина почему-то вернулась домой гораздо позже обычного и в сопровождении агента из угрозыска, Семиустов возжаждал драмы — и теперь, насупившись, слушал Нинин рассказ о том, как прямо на ее глазах была задержана целая банда.

— Я слышал, большинство этих муровцев сами бывшие бандиты, — объявил писатель, как всегда громко и безапелляционно. Нина взглянула на него с недоумением.

— Конечно, — поддакнул Родионов, и в глазах его блеснули колючие огоньки. — Поэтому, если у вас что случится, не вздумайте к ним обращаться. Только хуже будет…

— Ах, я представляю, какого ужаса вы натерпелись, — с сочувствием сказала Нине мадам Ломакина. — Стрельба средь бела дня…

— Была ночь, — вернула ее на землю Таня.

— Это неважно, — тотчас парировала Ирина Сергеевна. Она почему-то недолюбливала пухлую брюнетку Таню, хотя та никоим образом не могла составить ей конкуренцию (и даже не пыталась).

— А в каком, значит, доме жили эти бандиты? — спросил Ломакин у Нины. Получив ответ, он долго качал головой с сокрушенным видом, словно не мог поверить услышанному — в соседнем дворе, да и бандиты! — после чего пару раз украдкой зевнул.

Нина немного растерялась. Она еще хорошенько не понимала, в чем дело, но ее не покидало ощущение, что рассказ ее что-то утратил, что, может быть, она не могла выразить главного — или чего-то очень важного. Там, в реальности двора, освещенного одним фонарем, произошло нечто такое, что не вмещалось в слова или вмещалось с трудом и нехотя. Все дело было в Опалине: он был храбрый и находчивый и настоящий лидер, и даже когда кричал ей: «Ложись, дура!» — это почему-то не звучало у него грубо. Но сейчас Нина смотрела на лица обступивших ее соседей, и у нее пропало всякое желание объяснять им что-то про Опалина и его храбрость. Она и не могла передать, что она тогда чувствовала, и не хотела: это было нечто слишком личное, а Нина только что с изумлением поняла, что ей вообще не хочется обсуждать что бы то ни было, что имеет отношение к ее новому знакомому.

«А Лиза… Он с ней говорил на „вы“… Значит, она ему не жена… что бы она там ни изображала…»

Зинаида Александровна вернулась и тактично, но твердо напомнила присутствующим, что уже ночь, а завтра рабочий день, который никто не отменял. Соседи потянулись прочь из комнаты Морозовых, а Нина, забрав свою многострадальную сумочку, удалилась за шкафы в закуток, отведенный под ее спальню.

— Странно, что Акулины тут не было, — заметила Зинаида Александровна, нервно поправляя скатерть на столе.

— Зиночка, уверяю тебя, она уже все знает, и с такими подробностями, которые нам с тобой и не снились, — отвечал супруг с улыбкой.

Он совершил классическую ошибку мужчин, которые упускают из виду, что женщина в стрессе становится нечувствительна к любым проявлениям юмора. Зинаида Александровна только нахмурилась.

— Не отстирывается пальто, что ты поделаешь, — промолвила она с досадой. — Но Доротея Карловна пообещала достать какое-то чудо-средство.

Всего в квартире номер 51 было девять комнат. Две занимал Ломакин с семьей, третью — Морозовы, четвертую — Родионов, пятую — Таня Киселева, шестую — Акулина Петровна, седьмую — парикмахер Пряничников со своей красавицей-женой, восьмую — писатель, также с супругой, а в девятой ютилась старая графиня Игнатьева со своей верной компаньонкой Доротеей Карловной. Все считали последнюю немкой, хотя много лет назад она приехала в Российскую империю из Швейцарии, да так тут и осталась, не пожелав покинуть хозяйку, давно утратившую все свои богатства и именовавшуюся ныне не графиней, а «бывшей», то есть особой, имевшей значение только во времена царизма — эпохи, к которой теперь прилагались исключительно клеймящие эпитеты. Бывшая графиня жила очень одиноко и почти не выходила из комнаты, с соседями отношений также не поддерживала, и все общение шло через Доротею Карловну, всегда улыбчивую и приветливую. Вопрос, на какие средства графиня существует, весьма занимал пытливые умы, особенно ум Ломакина, но даже он успокоился, когда узнал, что графине помогает материально один из ее сыновей, служащий в крупной библиотеке. В коммуналке к графине относились по-разному, но большинство более или менее явно ее жалели. Исключение составляла только бабка Акулина, которая была не прочь завладеть комнатой Игнатьевой. Бабка не раз заявляла, что графиня — контрреволюционерка, а ее компаньонка наверняка шпионка, но, хотя времена на дворе стояли вовсе не вегетарианские, ни графиню, ни Доротею Карловну никто почему-то не трогал.

— Я могу пока походить в плаще, — сказала Нина матери, высунувшись из-за шкафа.

— В такую погоду?

— Я не замерзну, — заявила Нина упрямо.

Зинаида Александровна махнула рукой и опустилась в кресло. Нина надулась и скрылась за шкафами.

— Ах, боже мой, — простонала Зинаида Александровна, растирая виски. — Вот тебе и «Сусанин»! Никогда я не любила Глинку. И эта сумка! Неужели она не понимает, что не в деньгах дело, а в обмане? — Василий Иванович благоразумно безмолвствовал. — Если Доротея Карловна не поможет, пропало пальто. — Муж, храня молчание, поглядывал на портрет Верди. — А если бы с ней что-то случилось? — вскинулась Зинаида Александровна. — Неужели она не задумывается, что я, что ты…

Тут Морозов решил, что пора все же вмешаться.

— По-моему, ей кто-то понравился, — уронил он задумчиво.

Зинаида Александровна, пораженная оборотом, который принимал разговор, смотрела на мужа во все глаза.

— Вася, но это ведь невозможно! Он же рыжий!

— Ну и что, что рыжий, — отозвался Василий Иванович, втайне наслаждаясь нелогичностью своей собеседницы. От природы он был смешлив и питал пристрастие к парадоксам, в чем бы они ни выражались. — Да это все равно и не он, — добавил Морозов не менее нелогично.

— Вася, не выдумывай, — рассердилась Зинаида Александровна. — Если бы при мне стреляли, я бы, знаешь, ни о чем таком не думала. Ты считаешь, это тот, который с бородой? — заинтересовалась она. — Ненастоящей?

Положительно супруга Морозова в эту ночь собиралась побить все рекорды нелогичности.

— Нина все время говорила — он, он, он, — напомнил Василий Иванович. — Что он делал и как все его слушались. И еще сказала — у него выразительные глаза. Там был всего один фонарь, не считая пустяков вроде луны и звезд, а потому…

— Ну да, при таком освещении не то что глаза — вообще ничего не разглядишь толком, — вздохнула Зинаида Александровна. Она немного поразмыслила. — Нет, Вася, все это фантазии, глупости. Химеры! — заключила она, поднимаясь с места. — Ты будильник поставил? Идем-ка лучше спать.

Глава 4. Выстрел

Вдобавок ко всему наша милиция и уголовный розыск поднялись на недосягаемую высоту.

М. Зощенко, «На дне»

Пока в квартире 51 супруги Морозовы обсуждали случившееся с их дочерью, обладатель выразительных глаз Иван Опалин тоже имел небезынтересный разговор. Он допрашивал Клима Храповицкого, лицо без определенных занятий 1905 года рождения, сколотившего банду из других таких же лиц неопределенных занятий и отчасти — из рецидивистов.

Опалин служил в МУРе давно, еще с тех пор, когда тот находился не на легендарной Петровке, 38, а в Большом Гнездниковском переулке. Совсем еще молодым человеком Иван попал во вторую бригаду, занимавшуюся расследованием краж, но не задержался в ней и через некоторое время перебрался в первую. Там под управлением Николая Осипова и Георгия Тыльнера расследовали самые грязные, кровавые и тяжелые дела — главным образом убийства и вооруженные налеты.

Товарищи Ивана по второй бригаде считали, что он совершил ошибку: работа в первой бригаде была куда сложнее и опаснее, и погибшие при исполнении агенты угрозыска исчислялись десятками. Но Опалин никогда не жалел о принятом решении. Шли годы, деление на бригады было упразднено, вместо них ввели отделения, вместо должности агента появились уполномоченный, затем оперуполномоченный, но Иван по-прежнему занимался расследованием убийств, нейтрализацией банд и всем тем, чему его научили за время пребывания в первой бригаде.

Храповицкого ловили долго и безуспешно, хотя на след банды время от времени и нападали то в одном, то в другом городе. Когда несколько недель назад до Опалина дошла информация, что банда решила «залечь на дно» в Москве, он не отмахнулся, не счел сведения плодом фантазии чрезмерно болтливого осведомителя и даже не особенно удивился. Изучив дело Храповицкого, Опалин пришел к выводу, что тот склонен к неожиданным, но тем не менее весьма продуманным решениям.

— Нет, я все-таки не понимаю, — горячился Юра Казачинский, франт и гроза женских сердец, перепробовавший множество профессий от гонщика и каскадера до эстрадного конферансье и даже зубного техника, прежде чем оказаться в угрозыске. — Вот скажи: будь ты бандитом, ты бы подался в Москву? Где на каждом шагу милиция, где мы, где…

— Конечно, подался бы, — усмехнулся Опалин. — Потому что никто меня тут не ждет, а значит, не станет искать.

Изложив эти соображения своему непосредственному начальнику Николаю Леонтьевичу Твердовскому, Опалин получил приказ сформировать отдельную группу для поимки банды. В группу вошли, помимо него самого, Юра Казачинский, молодой опер Антон Завалинка, опытный Терентий Иванович Филимонов, служивший еще с царских времен, обстоятельный Карп Петрович Логинов, которого все называли просто Петрович, и двое агентов, вызванных из Калинина: рыжий Костя Маслов и флегматичный Слава Елагин.

Калининских агентов Опалин привлек, потому что по плану часть группы должна была действовать совершенно открыто, но ни в коем случае не возбуждая подозрений. Имелась информация, что в сером доме Храповицкий может заниматься вербовкой новых членов банды. Если бы кто-то из московских уголовников увидел поблизости знакомые лица муровцев, вся операция провалилась бы. Именно поэтому Опалин пригласил двух человек из Калинина (ранее этот город был известен как Тверь). Когда-то Ивану пришлось расследовать там одно дело, и он считал Маслова и Елагина серьезными людьми, вполне достойными доверия.

Главным наблюдательным пунктом был выбран давно закрытый магазин, который для отвода глаз начали переоборудовать в булочную. Опалин рассчитал так: когда поблизости совершенно открыто идет ремонт, туда-сюда ездят машины и ходят рабочие, даже самый подозрительный человек не станет обращать на них внимания. Второй наблюдательный пункт удалось устроить в комнате соседнего дома, временно вселив туда Филимонова. По ходу дела пришлось привлечь и сестру Казачинского Лизу, выдававшую себя за дочь Терентия Ивановича, а загримированный Иван изображал ее пьяницу-мужа, постоянно болтаясь во дворе и примечая все, что только можно. И вот, когда все члены банды наконец собрались, когда Маслов, Елагин и Казачинский с оружием наготове затаились в булочной, когда Петрович и Антон спрятались за домом бандитов, чтобы не дать никому уйти, когда Филимонов из своего укрытия в бинокль наблюдал за происходящим в «хазе», а Лиза носила эти сведения Ивану, изображавшему во дворе потерявшего берега пропойцу, — тут-то, как назло, и появилась припозднившаяся гражданка Морозова и по всем законам подлости чуть не оказалась меж двух огней.

«К счастью, все окончилось хорошо, — думал возвращавшийся на Петровку Костя Маслов, — хоть и не для всех». Он вспомнил убитых бандитов, но не почувствовал даже тени жалости. С непривычки Костя заблудился среди московских улиц, и только сделав приличный крюк, вышел к приземистому желтому зданию, в котором, несмотря на поздний час, светились несколько окон.

— Храповицкий еще на допросе? — спросил Костя у дежурного.

— Уже увели, — ответил тот.

— А Иван Григорьич у себя?

Хотя в глаза Опалина обычно называли по-простому — Ваней, но там, где имели место официальные отношения или присутствовали третьи лица, предпочитали звать по имени-отчеству.

— Да он даже ночует в кабинете, — усмехнулся дежурный. — Домой почти не ходит.

Опалин и впрямь находился в своем кабинете, расположенном в самом конце коридора. Иван откинулся на спинку стула, заложив руки за затылок, и рассеянно глядел на лежавшие на столе бумаги. За соседним столом (в кабинете их было два, поставленных под прямым углом) примостился худощавый седоватый Петрович и великолепным каллиграфическим почерком заполнял очередной протокол, изредка сверяясь с черновиком, испещренным каракулями Ивана. В управлении Петрович был, впрочем, знаменит не только образцовым почерком — на зависть более молодым коллегам, но и нелюбовью к своему дореволюционному имени Карп. Петрович то и дело интересовался у коллег, начальства, да и вообще у всех, кто соглашался его слушать, не лучше ли сменить пахнущее рыбой имя на какое-нибудь более приличное, например Карл. Впрочем, хотя это имя и напоминало о Марксе, чем-то оно Петровича тоже не устраивало, и он неизменно начинал перебирать все более-менее известные имена, но не знал, на каком из них остановиться. В итоге время шло, а Петрович никак не мог определиться, как же ему в конце концов называться. Товарищи знали о его слабости и подшучивали над ней, но беззлобно, потому что в этом кругу все знали друг другу цену и знали, что на Петровича можно положиться. Звезд он с неба не хватал, но исполнитель был точный и надежный — не говоря уже о том, что ему можно было поручить заполнение любого количества любых документов.

— Я проверил девушку, — сообщил Костя, опускаясь на стул. В кабинете имелось два свободных стула: один — для подследственных, другой — для своих, и хотя внешне стулья ничем не отличались, сотрудники все же предпочитали их не путать. Костя же, очевидно, так устал, что забыл о неписаном правиле и приземлился на стул, на котором до него сидел Храповицкий.

— Ничего подозрительного, — продолжал Костя. — Действительно Нина Морозова. Живет с родителями…

По лицу Опалина он понял — тот ни в чем Нину даже не подозревал, и немного рассердился. Ваня, конечно, человек хороший, но какого черта делать из него, Кости, провожатого глупой девицы, чуть не испортившей все дело?

— Храповицкий уже дал показания? — спросил Маслов, меняя тему.

— Угу.

Костя насторожился: интонация Опалина ему инстинктивно не понравилась.

— От всего отпирается?

— Нет. Но врет.

Петрович, как раз начавший новую страницу, желчно усмехнулся.

— Брата своего выгораживает, — пояснил он. — Не хочет, чтобы того расстреляли.

— То есть?

— Убийство кассирши и клиента банка в Ростове Храповицкий взял на себя, — сказал Опалин. — Хотя, по показаниям свидетелей, это Веник их застрелил.

Он расцепил пальцы и положил руки на стол. Черты лица у Опалина были крупные, четко вылепленные, лоб — высокий, глаза — карие с прозеленью, брови — ломаные. Клетчатая рубашка и обыкновенный серый костюм сидели так, словно их сшили именно для него и ни для кого другого. На левой руке красовались часы с именной гравировкой. Часы, сами по себе вроде бы ничем не примечательные, наполняли сердца коллег сложной смесью зависти и уважения, потому что все муровцы отлично знали, по какому случаю Опалин их получил и что стояло за подчеркнуто сухой, выгравированной надписью.

— Но ведь он не сможет убедить суд, будто Веник тут ни при чем? — сердито спросил Костя. — Они же все на «вышку» наработали. Сволочи.

— Показания Храповицкого против показаний свидетелей, — пробурчал опытный Петрович, не отрывая взгляда от бумаги. — Тут еще такой нюанс — Веник парень молодой, могут и проявить гуманность.

— Какая там еще гуманность, — злобно выпалил Костя, — они же сначала прохожих по ночам убивали и грабили. Несчастную бабу какую-то убили, а у нее при себе только сорок копеек было…

Опалин промолчал. Он мог сказать, что провел только первый допрос, что все до чертиков устали, что главная схватка еще впереди…

Хотя, если Храповицкий будет стоять на своем, а братец его не расколется…

— А где Веник? — спросил Костя.

— Его Антон допрашивает. И Юра тоже.

Антон Завалинка, отчаянно курносый, рисковый парень, был незаменим, когда требовалось кого-то арестовывать или взять с поличным, но допросы удавались ему плохо. Костя понял, что Опалин поручил Веника Антону, так сказать, в качестве практики, а более опытный Юра подстраховывает своего горячего коллегу.

— Слабо Антону расколоть Веника, — возмутился Костя, поднимаясь с места. — Молодо-ой! — Он неприязненно сузил глаза, повторив недавнее словечко Петровича. — За сорок копеек живую душу… — Маслов не договорил, безнадежно махнул рукой. — Ладно, я пойду, чего попусту лясы точить…

— Тебе бы отоспаться хорошенько, — посоветовал Петрович, бросив быстрый взгляд на Костино бледное, напряженное лицо. — Харулин еще не уехал, скажи ему, чтобы подбросил до гостиницы…

— Да нет, все нормально, — вяло отозвался Костя, поправляя кепку. — Пока.

И вышел, хлопнув дверью.

Зазвонил телефон. Опалин снял трубку.

— Иван Григорьич, — голос дежурного казался немного смущенным, — не побеспокоил? Я забыл сказать, следователь Соколов звонил, спрашивал вас.

— Когда?

На другом конце провода зашелестели бумажки.

— Днем в 16.17. Я должен был сразу вам сказать…

— Ладно, я все равно поздно вернулся. Соколов что-нибудь передавал?

— Да. Он теперь вместо Фриновского.

— Больше ничего?

— Ничего.

16.17. Красивое сочетание. Почти как 17.17.

— Ладно, отбой, — распорядился Опалин, вешая трубку.

И тут они с Петровичем услышали сухой треск выстрела. Звук донесся из коридора и разом пробудил в душах оперов самые скверные предчувствия. Коротко ругнувшись, Опалин схватил свой ТТ и бросился за дверь. За ним последовал чуть замешкавшийся Петрович.

Бегом миновав коридор, они оказались около лестницы, ведущей на первый этаж. На верхней ступеньке лицом вниз лежал человек, и кровь вытекала из-под копны его волос. Рядом, опустив руку с оружием, стоял Костя Маслов.

— Он пытался убежать, — сказал Костя Опалину.

Иван, поглядев на лицо Кости, прочитал всё: упрямство, убежденность в собственной правоте, но самое главное, в глубине под всем этим — нечто зыбкое и пока не имеющее названия, но глубоко Опалина возмутившее. Вокруг тем временем собрались люди: Юра, ошеломленный Антон, Елагин, не изменивший своей обычной флегматичности, и кто-то из конвойных.

— Наповал, — констатировал Петрович, убирая оружие и для проформы проверяя пульс.

Как выяснилось из сбивчивого рассказа Юры и Антона, Костя заглянул к ним в кабинет, когда допрос Веника был закончен, и, поскольку конвойный где-то задержался, предложил лично доставить молодого бандита во внутреннюю тюрьму. Веник, который весь допрос говорил на языке блатных, испытывая терпение оперов, и тут ухитрился отпустить какую-то рискованную шутку, на которую Костя не ответил. Маслов вывел задержанного в коридор, а через несколько секунд грянул выстрел.

— Ваня, я же говорю тебе: он бежать хотел! — воскликнул Костя с фальшивым жаром, окончательно подтвердившим подозрения Опалина.

— Свидетели есть? Которые видели, как он бежал?

Свидетелей не было. Впрочем, Маслов тут же заметил, что при свидетелях Веник вряд ли осмелился бы совершить попытку бегства.

— Кто должен был конвоировать задержанного? — напустился Иван на здоровяка конвойного. Тот молчал и только таращил глаза. Ссылаться при всех на усталость, на позднюю ночь, на недавнюю ссору с тещей, вымотавшую конвойного сильнее общения с любым бандитом… наверное, в других обстоятельствах любой мог бы войти в положение проштрафившегося, но сейчас его все равно не станут слушать. И уж точно не станет Ваня Опалин.

Увидев выражение лица Елагина, стоявшего чуть позади коллег, Иван понял: убийство Веника вовсе не стало для него сюрпризом.

— А ты-то что тут делаешь? — рассердился Опалин. — Я же отпустил тебя давно…

— Да я… ничего, — пробормотал Елагин, — сел в кабинете и заснул на стуле…

На звук выстрела прибежал снизу дежурный, появились еще конвойные и несколько оперов из других отделений, работавшие даже в этот поздний час. Костя, спрятав оружие, повторил рассказ о том, как Веник пытался бежать и как он был вынужден открыть огонь. Слушатели смотрели на него, на перекошенное лицо Ивана, и не знали, кому верить. Кровь, лившаяся из простреленной головы Веника, с верхней ступеньки тонкой струйкой переползла уже на вторую.

— Вызови Спиридонова и Горюнова, — велел Опалин дежурному, — тут для них работа. — Он дернул ртом. Спиридонов был фотограф, а Горюнов — эксперт, и они только закончили осмотр логова бандитов. — Когда закончат, труп — в морг и скажите, чтобы вскрытие делал доктор Бергман. Вы, — повернулся Иван к конвойным, — пока будете охранять место преступления. Юра, Антон, Костя — со мной. Слава, ты тоже!

Петрович увязался за коллегами, хотя Опалин его вроде бы не приглашал. Впрочем, у Петровича имелось веское оправдание — он должен был дописать бумагу, брошенную на полуслове, когда раздался выстрел.

В кабинете Иван прошел за свой стол и оперся на него ладонью, собираясь с мыслями. Петрович молча проследовал на свое место и сел. Высокий статный Юра, курносый крепыш Антон и казавшийся спокойным Костя остановились в центре комнаты. Елагин благоразумно предпочел замешкаться у дверей.

— Я все-таки хочу услышать объяснение, — сказал Опалин не то чтобы громко и даже не то чтобы угрожающе, но остальные — взрослые, много повидавшие в жизни люди — почувствовали неловкость, словно нашкодившие школьники.

— Я уже говорил — он пытался бежать, — упрямо повторил Костя, и его ноздри дернулись.

— Ты не должен был его конвоировать, — отчеканил Опалин. — Что ты мне тут ваньку валяешь? Я тебя русским языком спрашиваю: за что ты его убил?

— Ни за что. Он хотел бежать.

— Из здания МУРа?

— Ну, а откуда же еще?

— Интересно, — процедил Опалин сквозь зубы и сел. — Ладно, давай по порядку. Вы вышли из кабинета, что было дальше?

— Он сделал несколько шагов и вдруг бросился бежать. Я закричал: «Стой! Стрелять буду!» Ну, или что-то вроде того… Вы же помните, какой он шустрый, — добавил Костя, обращаясь преимущественно к Антону, Юре и Петровичу, вроде бы полностью погрузившемуся в свои бумаги. — Чуть не удрал, еще когда мы банду брали… Ну, я и выстрелил.

— Ничего ты не кричал, — спокойно проговорил Петрович, не поднимая головы. — Мы с Ваней сидели здесь и все слышали. Ничего не было, кроме выстрела.

— Так у вас кабинет в конце коридора, — пробормотал Костя. — Вы могли и не услышать…

— У Петровича со слухом все в порядке, как и у меня, — отрезал Опалин. — Антон! Юра! Вы слышали, как Костя что-нибудь кричал в коридоре?

— Нет, — ответил Юра.

— Нет, — эхом отозвался Антон.

— Ты в спину его застрелил, — с ожесточением проговорил Опалин, обращаясь к Косте. Зеленоватые глаза Ивана метали молнии. Строго говоря, Веник был застрелен не в спину, а в голову, но все поняли, что именно Опалин хотел сказать. — За что? — Маслов молчал. — Ведь ты и тогда, когда мы банду брали, боялся, как бы он не ушел. Что он тебе сделал?

— Ничего, — ответил Костя тяжелым голосом.

— Оружие отдай. — Опалин протянул руку.

Костя вынул из кармана пистолет и, с вызовом глянув в лицо Опалину, со стуком припечатал оружие к столу.

— Бери. Что дальше, Иван Григорьич? Может, к уголовникам меня посадишь? Чтобы они меня пришили? Я честный опер. Нет на мне невинной крови, ясно? Веник пытался бежать, при попытке к бегству я его застрелил. Все!

— Ты плохо знаешь доктора Бергмана, — усмехнулся Опалин. — Он все установит: и что убитый делал в момент выстрела, и где находился ты сам, и был ли выстрел произведен в упор. — Костя дернулся, и Иван окончательно убедился в собственной правоте. — Ты не просто так вызвался его конвоировать, ты убить его хотел. Но так нельзя!

— Почему? Нет, Иван Григорьич, я серьезно спрашиваю. Почему нельзя убить гада, который сам убивал людей? — По голосу чувствовалось, что Костя всерьез завелся. — Он все равно не заслуживал жизни! Он заслуживал только одного — сдохнуть!

— Да, но не так! Мы не должны вести себя, как они! Мы, черт возьми, закон охраняем и не убиваем в спину, исподтишка! А вот так, сводить счеты — это «ежовщина», Костя! И не притворяйся, будто ты этого не понимаешь!

— Не было у меня с ним никаких счетов, — ответил Костя почти с ненавистью. — Я убил гада, который пытался сбежать!

— Слава, — неожиданно спросил Опалин, — ты ничего мне не хочешь сказать?

— Меня там вообще не было, — пробормотал Елагин, пряча глаза. — Я на стуле прикорнул…

— Объяснительную напишешь, — бросил Опалин Косте. — Со всеми подробностями. Понял?

— Хорошо, — вяло отозвался Маслов.

— И вы тоже, — повернулся Иван к Юре и Антону. — Свободны!

Елагин ушел первым, за ним, не прощаясь, вышел Костя. Маслов слегка приволакивал ноги, как смертельно уставший человек, и руки держал в карманах, но глаза его из-под козырька кепки горели странным, торжествующим огнем.

— Вань, это я виноват… — начал Юра. Он смутно догадывался, что именно произошло, и, зная запальчивость и принципиальность Опалина, инстинктивно искал способ его смягчить. — Я ему разрешил сопровождать Веника…

— У Веника имя было, — неприятным голосом напомнил Иван, растирая переносицу. Почему-то использование всем известного прозвища сейчас показалось ему особенно неуместным.

— Да его бы все равно расстреляли — не сейчас, так через полгода, — рассудительно заметил Юра.

— После суда, — больным голосом ответил Опалин. — А не самосуда, черт побери!

Антон колебался. С одной стороны, Юра был недалек от истины, когда утверждал, что убитый бандит вовсе не являлся божьим одуванчиком. А с другой — Антон привык смотреть на Опалина немного снизу вверх, как на бесспорного лидера. Если вдуматься, то Иван все же прав — есть грань, которую нельзя переходить…

— Послушай, допусти на минуту, что Веника этого убили бы на пару часов раньше, в перестрелке, — продолжал Юра. — Ты бы и тогда ругался?

— Ты Костю пытаешься выгородить или себя? — Опалин в свойственной ему манере поставил вопрос ребром.

— Я никого не выгораживаю, — уже сердито ответил Юра. — Но я не понимаю, почему мы должны ссориться из-за какого-то… паршивого уголовника! И я, и Антон почти месяц работали с Елагиным. Он хороший парень! Не знаю, почему он убил Веника, но уверен, без причины он бы так не поступил…

— Объяснительные должны быть у меня на столе не позже двенадцати ноль-ноль, — сказал Опалин после паузы. Он поглядел на часы. — Пятый час утра… Ладно, ребята, по домам. На сегодня точно хватит.

Когда за Антоном и Юрой закрылась дверь, Опалин, хмурясь, несколько мгновений размышлял. Потом достал ключ, отпер дверцу сейфа и вынул объемное досье. Листы, втиснутые в папку, которую даже взрослому мужчине было непросто удержать на весу, казалось, вот-вот вырвутся на волю. В папке были материалы по банде Храповицкого.

— Петрович, — буркнул Опалин, листая страницы. — Оставь бумаги. Завтра продолжишь…

— Его ведь могут турнуть, — негромко заметил Петрович, аккуратно складывая исписанные листы. — За превышение полномочий. А если всерьез прицепятся, вообще может сесть… Ты дашь делу ход?

— Доложу Николаю Леонтьевичу, — ответил Иван хмуро, — пусть он решает. — Опалин откинулся на спинку стула, и по блеску его глаз Петрович понял, что отгадку Иван уже нашел. — Кассирша, которую Веник убил в Ростове, была рыжей.

Петрович ничего не сказал. Он ждал.

— Вот ведь незадача, — продолжал Опалин, ероша волосы, — она два раза замужем была, и вместо девичьей тут указана фамилия по первому мужу. По возрасту получается на десять лет старше Кости. Помню, он рассказывал, как вся их семья погибла в Гражданскую, а сам он не пропал только благодаря старшей сестре. Надо было мне раньше догадаться, что это дело для него — не просто работа, а личное.

Петрович поднялся с места и положил исписанные бумаги на стол Опалина.

— Если тебя интересует мое мнение, — негромко сказал Логинов, — он был в своем праве.

— Убить беззащитного человека?

— Ты, Ваня, не сердись, — усмехнулся Петрович, — но есть в тебе эта черта — излишняя принципиальность. Ты за принципами не видишь конкретики. А конкретика такая — Костя Маслов не беззащитную старушку пришил, а мерзавца, убившего его сестру. Единственного близкого человека, который у него оставался. Ты хочешь его осуждать? Пожалуйста, Ваня, но — без меня.

— Но если так рассуждать…

— Нет, рассуждать надо совсем просто, — перебил его Петрович. — Спроси у своей совести: лучше стал мир без Веника или хуже? А я, пожалуй, домой. Эх, влетит мне опять от моей Егоровны за позднее возвращение… Ну, до завтра… то есть до сегодня, Ваня. Будь здоров.

И вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Опалин некоторое время смотрел вслед, потом, пробурчав нечто невнятное, спрятал все документы в сейф, запер входную дверь и прошел за большой шкаф, который как будто стоял у стены, но на самом деле закрывал от посторонних взоров крошечный проход в небольшую нишу, в которую можно было протиснуться только боком. В нише стояла узкая старая тахта и стул, очевидно, замещавший стол, для которого тут не нашлось места. Над стулом висел осколок зеркала, а на сиденье были разложены бритвенные принадлежности, зубная щетка, зубной порошок, алюминиевая мыльница с обмылком, расческа и кувшин с водой. Умывался Опалин над тазом, стоявшим в углу. Полотенце, за неимением крючка, было переброшено через спинку стула. Будильника не было — вместо него утром Опалину звонил по телефону дежурный. Раздевшись, Иван устроился на тахте, натянул на себя одеяло и провалился в сон.

Глава 5. Утром

Примем за аксиому: без жилища человек существовать не может.

М. Булгаков, «Москва 20-х годов»

Утром Иван проснулся за несколько минут до звонка дежурного. Первая мысль была — Соколов. Вторая явилась картинкой, в виде нелепо лежащего человека с простреленной головой, кровь из которой текла на ступени лестницы.

«Ах, Костя, Костя, черт тебя дери…»

Опалин страдальчески поморщился, заворочался на постели, приподнялся и сел. Новый день вступал в свои права. Затрещал телефон. Иван привычным движением сунул ноги в ботинки и прошел в кабинет, к аппарату.

— Опалин слушает.

— Вы просили позвонить, Иван Григорьич…

— От Бергмана не было вестей?

— Он только приехал на работу. Я ему передал вашу просьбу.

— Хорошо, спасибо.

Он повесил трубку. Позвонить Горюнову сейчас или сначала одеться и привести себя в порядок? И потом, неудобно получается — вчера эксперт и фотограф полночи работали, потом Иван их отпустил, велев отдыхать, тотчас же выдернул обратно, уже из-за Веника, и теперь опять будет дергать, когда им банально надо выспаться. Пока он так размышлял, телефон зазвонил снова.

— Твердовский. — Хотя Николая Леонтьевича все и так узнавали по глуховатому, лишенному эмоций голосу, он всегда представлялся. — Как ты, Ваня? Мне вчера доложили, что́ у тебя стряслось.

По интонации, как обычно бесстрастной, было невозможно понять, как начальник относится к случившемуся. Впрочем, и Иван был не из тех подчиненных, которые ловят нюансы голосов вышестоящих.

— Это моя вина, — сказал он с досадой. — Костя… оперуполномоченный Маслов оказался связан с одной из жертв, а я проморгал это обстоятельство.

— Но банду-то взяли?

— Да.

— Что ж, хорошо, — заключил Николай Леонтьевич. — Жду тебя через двадцать пять минут.

— У меня еще нет протокола вскрытия Веника… то есть Анатолия Храповицкого.

— Неважно. Приходи.

В трубке загудели гудки. Опалин положил ее на рычаг и провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. В окно глядел весенний день, хмурившийся, впрочем, совсем по-осеннему. Низко висели облака, по асфальту шаркали шинами пролетающие по Петровке машины. Соколов уже вернулся из Ленинграда, и теперь он вместо Фриновского. Если следователь вчера позвонил, значит, исполнил просьбу Опалина. Значит, у него что-то есть. Но что?

Иван вернулся в тайную нишу за шкафом, чтобы привести себя в порядок и одеться. После всех манипуляций с бритвой, мылом, водой и полотенцем в зеркале отразился гражданин, о котором нипочем нельзя было сказать, что он ночует на рабочем месте. Немного повеселев, Опалин мысленно срифмовал: «Если рожа не побрита, то похож ты на бандита» и стал одеваться.

«Успею позавтракать или нет? Успею, наверное…»

И спустился в расположенную на первом этаже столовую для сотрудников, пока еще закрытую. Однако Опалин, судя по всему, обладал даром проникать сквозь закрытые двери и особым образом влиять на людей, потому что для него немедленно соорудили омлет и принесли крепчайший дымящийся кофе.

В кабинет Твердовского Иван явился минута в минуту. Николай Леонтьевич, широкоплечий, приземистый брюнет с мясистым лицом, поднялся из-за стола навстречу Опалину и пожал ему руку. Сев, Иван начал рассказывать о вчерашней операции. Он перечислил фамилии убитых бандитов и раненного в перестрелке, не забыл упомянуть о появлении Нины, чуть было не спутавшем все карты, а затем перешел к обстоятельствам гибели Веника.

— По-твоему, Маслов хладнокровно его убил? — спросил Николай Леонтьевич. Сцепив пальцы на столе, он внимательно слушал своего подчиненного.

— Я пошлю дополнительный запрос в Ростов, — ответил Опалин. — Но я почти уверен, что прав. Убитая кассирша была сестрой Маслова. И он явно занервничал, когда понял, что Веник может легко отделаться…

Николай Леонтьевич вздохнул. Портрет Сталина, висящий над его головой, хмуро смотрел куда-то в угол.

— Ладно, все это, в конце концов, детали, — веско и как всегда рассудительно заговорил Твердовский. — Главное сделано: Храповицкий задержан, советские граждане могут спать спокойно. — Последняя фраза была произнесена без малейшего намека на иронию. К своей работе Николай Леонтьевич относился слишком серьезно, чтобы иронизировать. — Если комсомолка вздумает на тебя жаловаться, я тебя прикрою. — Опалин почему-то был уверен, что Нине и в голову это не придет, но он предпочел промолчать. — Дома-то у тебя как?

Разговор приобретал неожиданный поворот — Николай Леонтьевич был из тех людей, которые уважают чужое личное пространство. Опалин ответил уклончиво:

— А что у меня? Все как прежде. Не женат, не собираюсь…

— Да я не о том, — с расстановкой ответил Твердовский, глядя ему в лицо. — Почему ты на работе ночуешь?

Опалин откинулся на спинку стула.

— Потому что…

— Сложности с соседями?

— Да опротивели они мне, — решился Иван. — Один музицирует с утра до ночи, другая то скандалит с дочерью, то колотит ее…

— Ну, это плохо, — проворчал Николай Леонтьевич, нахмурившись. — Но неужели ты…

— А как на нее повлиять? Участкового она не боится. Дочь перед посторонними отрицает, что ее бьют. Мать — простая работница, на нее у нас ничего нет. И что тут можно сделать?

— Удивляюсь я тебе, Ваня, — задумчиво уронил Твердовский, по привычке скребя подбородок. — По-хорошему удивляюсь, не подумай ничего такого. Ты что же, даже домой теперь не ходишь?

— Почему? Захожу туда два-три раза в неделю.

— Не дело это, Ваня. — Николай Леонтьевич досадливо поморщился. — У человека должен быть свой угол… а, да о чем я говорю! Ладно, завтра я жду от тебя подробного отчета по младшему Храповицкому — и по допросам членов банды, само собой. Тогда же и решим, что делать с калининским стрелком.

Опалин покинул кабинет, чувствуя недовольство собой. Он не любил врать своим — а Николай Леонтьевич был свой, не просто начальник, но и человек, которого он уважал. Причина, по которой Иван практически переселился на работу, заключалась вовсе не в старом соседе, игравшем на дребезжащей, как трамвай, скрипке, и даже не в скандальной соседке Зинке. Рассказывая о ней Твердовскому, Иван многого не договорил. Разлад между разбитной симпатичной Зинкой и ее дочерью Олькой возник, когда последняя, вбив себе в голову, что мать не должна снова выходить замуж, начала отваживать ее поклонников. Милая девочка подсыпала им в еду в больших количествах соль, воровала деньги и всячески пакостила. Зинка, надо отдать ей должное, сначала пробовала договориться с дочерью по-хорошему, но потом потеряла терпение и на каждую новую проделку стала отвечать трепкой. Разумеется, рукоприкладство не решило проблему, а только усугубило ее. Любой разговор между матерью и дочерью отныне заканчивался скандалом. Иван пытался образумить и Зинку, и дочь, и добился только того, что обе они по отдельности обрушили на него шквал жалоб друг на друга.

…А потом вдруг понял, как его все невыносимо раздражает: и Зинка с ее неуемными поисками женского счастья, и дочь с мелкими подлостями исподтишка, и скрипка соседа, и шаги в комнате за стеной, и бормотание радио, и лица, которые он видел, и разговоры, которые должен был поддерживать. Опалин почувствовал, что ненавидит шипящие по-змеиному примусы на кухне, ненавидит белье, сохнущее на веревках в коридоре, которое всегда вешали так, что оно задевало его по лицу, и ощущение было такое, будто до тебя дотронулись сырой рыбой. И себя самого, из-за того, что приходилось мириться с этими людьми, от которых некуда было деться, Иван тоже стал ненавидеть.

Все это началось после того, как Маша ушла — точнее, после того, как он понял: ни одна женщина на свете не сможет занять ее место. Иван пробовал забыться в работе, в алкоголе, в сочетании того и другого — бесполезно. Ничто не действовало, а раздражение против окружающего мира только нарастало. Обычный человек в таких условиях имел бы все шансы кончить нервным срывом. Но у Опалина было оружие, и он стал бояться, что однажды не выдержит и убьет кого-нибудь, не важно, кого — того, кто в критический момент просто попадет под горячую руку. Мало, что ли, он в свое время расследовал подобных убийств?

И, в свойственной ему манере «рубить с плеча», решил проблему кардинально. Он свел к минимуму свое пребывание в коммуналке, фактически перебравшись жить на работу. В конце концов Николай Леонтьевич был совершенно прав — у каждого человека должен быть свой угол. Этот угол, приложив кое-какие усилия, Опалин и обустроил себе за громоздким старинным шкафом, который стоял еще в общем кабинете первой бригады в Гнездниковском переулке и неведомыми путями перебрался вслед за угрозыском на Петровку. Шкаф хранил кое-какие материалы дореволюционного полицейского архива, сильно пострадавшего во время революции, и иногда, когда выдавалась свободная минута, Опалин доставал какую-нибудь папку с бумагами, написанными по старой орфографии, и перелистывал пожелтевшие страницы. Находясь в знакомой стихии, он испытывал чувство, близкое к умиротворению. Радио у соседей не орало и не изрыгало марши, никто не шаркал ногами за стеной и не пиликал на мерзкой скрипке, Зинка не лезла в дверь без стука и вообще никто ему не мешал. Конечно, душ у себя в кабинете не примешь, но всегда можно сходить в баню, чтобы помыться, или заскочить для этого домой. Дома он также переодевался и устраивал редкую стирку.

Сейчас, впрочем, мысли Опалина были далеки от дома. Он связался по телефону с коллегами в Ростове и попросил уточнить девичью фамилию убитой кассирши, после чего набрал номер следователя Фриновского. Соколов ответил не сразу, но, услышав в трубке его голос, Иван убедился, что дежурный сказал правду: его приятель действительно сменил Фриновского.

— Успеешь до часу — приходи, — сказал Соколов.

— Уже иду, — сообщил Опалин лаконично.

Глава 6. Соколов

Папиросы, цена за десяток. Высший сорт № 1: «Герцеговина Флор», «Особенные» — 2 руб. 50 коп. Высший сорт № 2: «Ява», «Эсмеральда» — 1 руб. 80 коп. Высший сорт № 3: «Борцы», «Казбек», «Дерби» — 1 руб. 27 коп., «Наша марка», «Прима» — 1 руб. 10 коп. Высший сорт № 4: «Пушки», «Садко», «Марка» — 90 коп.

Прейскурант 1937 г.

Как известно всем заинтересованным лицам (кроме некоторых авторов детективных романов), в МУРе работают оперуполномоченные, а следователи трудятся в прокуратуре. И те, и другие занимаются раскрытием преступлений. И те, и другие традиционно считают, что играют в расследовании главную роль. Сыщики добывают информацию и ловят подозреваемых, следователи направляют уже оформленное по всем правилам дело в суд. В действительности всё, разумеется, значительно сложнее: многое зависит не только от нюансов конкретного дела и действующих на тот момент законов, но и от способности следователя и работников милиции — в том числе угрозыска — взаимодействовать друг с другом.

На своем веку Опалин перевидал немало следователей и научился для пользы дела находить контакт и со случайными людьми в этой профессии, и с честолюбивыми карьеристами, и со старыми служащими, смотревшими на него со скептической улыбкой, и вообще с кем угодно, но следователей как класс он не слишком жаловал. Следователи не сидели в засадах, не рисковали жизнью, отыскивая особо опасных преступников, и по большей части предпочитали давать указания, отсиживаться в кабинетах и работать строго по графику. Кроме того, прокуратура уже несколько лет делала упор на политику, и в январе 1938-го даже вышло постановление, предписывавшее следователям заниматься в первую очередь преступлениями «контрреволюционными и особо опасными против порядка управления». У всех на устах были нарком Ежов и выражение «ежовые рукавицы». И пока муровские сыщики ловили убийц и грабителей, то есть боролись с реальной преступностью, их коллеги из прокуратуры нередко занимались тем, что раскрывали несуществующие заговоры, а в число заговорщиков по своему разумению включали всех, кто хоть чем-то в предыдущие годы проявил свою оппозиционность. А потому Опалин особенно стал ценить следователей, сумевших остаться людьми, несмотря на обстоятельства и соблазн легко сделать карьеру, взобравшись наверх в прямом смысле слова по трупам.

Если верить словам «Интернационала», который тогда был гимном СССР, кто был ничем, тот может стать всем — но об обратной дороге песня умалчивала. В 1938-м Ежов был смещен со своего поста, а потом отдан под суд. Начались пересмотры дел и аресты наиболее ретивых следователей, прозвучало даже слово «оттепель» (не в последний раз в российской истории). Из всего происходящего Опалин сделал свои выводы. С некоторыми коллегами он почти полностью прекратил общаться, однако следователь Александр Соколов в число таких людей не входил. Саше Опалин до некоторой степени доверял — до некоторой, потому что жизнь приучила его всегда оставлять маленькую лазейку для сомнений, чтобы не испытывать потом ненужных разочарований.

Когда Опалин вошел в кабинет, следователь сидел в облаке дыма и с выражением, которое Иван про себя определил как профессионально кислое, изучал бумаги. В пальцах правой руки дымилась очередная папироса. Массивная пепельница была до отказа забита окурками и обгоревшими спичками — Соколов был заядлый курильщик и не мыслил своей жизни без табака. На стене, как и в любом другом официальном учреждении, висел портрет Сталина, но иной, чем в кабинете у Твердовского: тут Иосиф Виссарионович прямо и не слишком дружелюбно глядел на посетителя, переступающего порог.

Опалин пожал Соколову руку, отказался от предложенных папирос, сел на унылый казенный стул и обменялся со следователем несколькими общими фразами. Александр был шатен тридцати пяти лет от роду с простоватым лицом, которое любой, кто с ним сталкивался, волен был счесть попросту глупым. Это обстоятельство, да еще манера рассеянно слушать собеседника, полуприкрыв веками серо-голубые глаза, наводили на размышления о том, что Соколов — следователь так себе и вообще находится не на своем месте. Однако Опалин затруднялся даже представить, скольких преступников Александр сумел таким образом вывести на чистую воду. По характеру следователь был въедлив, ироничен и склонен каждый факт подвергать сомнению. Это помогало в работе, но мешало в дружбе. Впрочем, Опалин ценил Александра не за характер, а за то, что тот не изобретал для карьерного роста несуществующих контрреволюционных заговоров и не применял к обвиняемым силовые методы. Недавно Соколов занимался расследованием одного крупного мошенничества, из-за которого ему пришлось даже съездить в Ленинград. Узнав об этом, Опалин попросил следователя в качестве одолжения разузнать кое-что для него лично. Соколов выслушал, задал несколько вопросов и сказал, что обещать ничего не станет, но при случае — постарается. И вот он вернулся, судя по всему — с кое-какими сведениями, но почему же Опалину так непросто завести речь о главном?

— Ты бы окно открыл, — сказал он, глядя на облако дыма, колыхавшееся вокруг Соколова. — А Фриновского перевели?

— Угу. — Александр сделал неопределенный жест рукой с папиросой. — Он на взятке погорел.

— Я думал, он не дурак, — вырвалось у Опалина. Фриновского он помнил хорошо: обходительный, улыбчивый — так и хочется сказать — господин, всегда стремившийся подружиться с лучшими сыщиками, поручить им максимум работы, а в итоге заграбастать себе все награды за успешное раскрытие дела. Людям, которых он использовал, Фриновский льстил тонко, без подобострастия, знал по имени-отчеству всех начальников, а также их жен, и вообще был вхож всюду, где чуял для себя хоть малейшую выгоду. За руку его никто никогда не поймал, но муровцы давно раскусили все его приемы и с интересом ждали, останется ли следователь «на коне» или пойдет эпохе на закуску. Честолюбивые планы Фриновского не ограничивались одной профессией следователя: уже он зацепился за кино, уже консультировал фильм — само собой, шпионский детектив — по мотивам одного из своих дел, и тут…

— Так он натурой брал, — хмыкнул Соколов. — Допустим, у подозреваемого жена красивая, или любовница, или дочь. Чем не повод оказать человеку снисхождение? Виноват, но со смягчающими обстоятельствами, или там состояние аффекта, или еще что-нибудь. Ну, так вот, приглянулась Фриновскому одна гражданка, девятнадцати лет от роду, происхождения, прямо скажем, не слишком пролетарского, да еще и папаша ее по делу проходил. Он и стал подбираться: дескать, только от меня зависит, посадят отца или нет, но я-то человек незлой, мне только немного женской ласки надо, и я так все оформлю, что никто папу вашего не тронет…

— А дальше? — спросил Опалин терпеливо, хотя история Фриновского уже была ему в общих чертах известна из слухов, долетевших и до угрозыска.

— А дальше — самое интересное. Фриновский точно знал, что за гражданку и ее отца заступаться никто не станет, а если они вздумают жаловаться, всегда сможет заявить, мол, клевета, потому как товарищ он был осторожный и никаких улик не оставлял. Только рожа у него не та, чтобы вдохновить на любовь в девятнадцать лет, и данного факта уже ничем не исправить. Короче, посмотрела гражданка на его рожу хорошенько, и так ей стало тошно, что пошла она на людную улицу и бросилась под машину. Отделалась ушибами, но в машине ехал один профессор, и он захотел узнать, в чем дело. У профессора связи, он человек известный, вот все и завертелось. — Соколов яростно смял в пепельнице докуренную папиросу. — Словом, Фриновского взяли, а меня поставили перепроверить все его дела за последние годы. — Александр кивнул на стопку папок на краю стола. — Я тут на всякий случай запросил еще материалы за конец двадцатых. Вот ведь какая штука: во время НЭПа Фриновский вел дело одного жулика, который занял у государства миллионы, посулил «золотые горы», а деньги, само собой, украл.

— И Фриновский его отпустил?

— Нет, но так ловко вел расследование, что жулик успел сбежать за границу. И как интересно получилось: жулик смылся, а Фриновский через некоторое время почему-то стал жить в его квартире. Пять комнат, не считая мебели и прочего. И жена его стала часто по ювелирам ходить. Ты его жену видел? Если нет, то ничего не потерял — на нее вообще без слез не взглянешь…

Опалин почувствовал, что болтовня Соколова начинает его утомлять. Он досадливо шевельнулся на стуле, и следователь тотчас уловил и верно истолковал этот немой сигнал.

— Ладно, с Фриновским всё, — словно спохватился Соколов, поворачиваясь на стуле к массивному сейфу, стоявшему у стены. Звякнул ключ, протяжно запела отворяемая дверца. — Короче, навел я в Ленинграде справки о твоей знакомой гражданке. Арклина Мария Георгиевна, — нараспев проговорил следователь, — в тысяча девятьсот тридцать восьмом году по делам не проходила, не задерживалась, несчастных случаев с ее участием тоже не отмечено.

— Это я знаю, — хмуро ответил Опалин. — Я уже посылал запросы. Но я о другом тебя просил.

— Вот, пожалуйста. Неопознанные женские трупы по Ленинграду и области, женщины приблизительно двадцати восьми — тридцати лет, рост около ста шестидесяти восьми сантиметров, телосложение среднее.

И Соколов в два приема плюхнул на стол со стороны собеседника две объемистые пачки дел.

— Прошу, — иронически промолвил следователь, делая широкий жест. — Это все, более-менее подходящие под твое описание. Убийства и несчастные случаи. И так, для порядку: о том, что гражданка Арклина вообще пропадала, никто никуда не сообщал.

— Я знаю.

— Только так: я, конечно, договорился на месте, но эти бумаги желательно не задерживать, я должен буду вернуть их обратно.

— Я сейчас же просмотрю, — ответил Опалин, хватаясь за самое верхнее дело в первой пачке. — Саша, — с запозданием добавил он, — с меня причитается.

— Ладно, — легко согласился Соколов. — Купишь мне папирос.

Оба рассмеялись. Следователь вернулся к изучению старых дел своего предшественника, а Опалин принялся просматривать материалы из папок. Черно-белые фотографии, иногда довольно мутные, так что приходилось напрячься, чтобы понять, что именно на них изображено. Протоколы, написанные самыми разными почерками. Убийство, убийство, несчастный случай. Смерть от удушения, от удара по голове. Множественные колотые раны. Жертва застрелена в упор. Попала под трамвай…

Не опознана. Труп принадлежит неизвестной. Нет документов. Тело не опознано. Не…

Можно ли вообще сказать «труп принадлежит»? Кому — человеку, которого больше нет? Земле? Впрочем, сейчас тела по большей части кремируют…

Наконец, Опалин закрыл последнее дело и молча положил его на стол. Соколов исподтишка наблюдал за ним поверх бумаг, которые просматривал. Он опасался, что если Ваня найдет то, что искал, его реакция может оказаться непредсказуемой. Но по лицу Опалина следователь понял все еще до того, как тот заговорил.

— Ее тут нет.

— Там несколько разложившихся до неузнаваемости, — негромко напомнил Соколов. — Уверен?..

— Уверен. Таких вещей она никогда не носила. Ну и разные детали не совпадают.

Следователь отложил бумаги. Помимо всего прочего, он чувствовал и профессиональный интерес, который даже не считал нужным скрывать.

— Расскажи мне еще раз, как именно она исчезла, — попросил Соколов.

— Села на вокзале в поезд до Ленинграда. Больше я ее не видел.

— Билет был до Ленинграда?

— Да.

— Ты ее провожал на вокзал?

— Нет, она мне запретила. Но я все равно проследил, ну… чтобы все было в порядке.

— Вещей она много с собой взяла?

— Один небольшой чемодан. Обычный, коричневый, с металлическими уголками.

— То есть уезжала ненадолго?

— Мы были вроде как в ссоре. Сказала мне, чтобы я ее не ждал.

— Зачем она ездила в Ленинград?

— Не знаю.

— Ты — и не знаешь? У нее был кто-то другой?

— Ты что, допрашиваешь меня? — рассердился Опалин.

Соколов не ответил и лишь взял из коробки новую папиросу. Невольно он поймал себя на мысли: если бы ему пришлось вдруг расследовать исчезновение гражданки Арклиной, первым, кого — как ни крути — пришлось бы проверять, неизбежно становился оперуполномоченный Опалин.

— А что говорят ее родные, друзья, окружение? — допытывался следователь. — Если она исчезла, они должны были заволноваться. И уже давно, — добавил он, пуская дым сквозь ноздри.

Опалин встал, прошел к окну и приоткрыл створку. Соколов следил за ним с острым любопытством.

— Я нашел тетку, у которой она жила, — сказал Опалин, возвращаясь на место. — Тетка клянется, что у Маши все хорошо, но…

— Что — но?

— Да ведет она себя как-то странно, — признался Иван. — Когда я попытался разузнать подробности — что, да как, да почему нет вестей — тетка расплакалась и стала божиться, мол, ничего не знает.

— Что ж ты ее не дожал? — уже сердито спросил Соколов. — Когда свидетель так себя ведет…

— Она не свидетель.

— По букве закона — нет. По факту — да. Скажи-ка мне вот что: твоя Маша случаем не латышка?

— Почему она должна быть латышкой?

— Потому что Арклин — латышская фамилия. Если, конечно, она настоящая, — добавил Соколов. — Ты ведь знаешь, немало народу сменило фамилии после революции, и не всегда законным путем да с публикацией о перемене в «Известиях». Арклина — это может быть и Карклина без первой буквы, а это уже дворянская фамилия[4]. Или какая-нибудь фон Аркле, например. Это так, только навскидку в голову приходит, а настоящая фамилия может быть любой, и совершенно необязательно связана с паспортной. — Опалин молчал. — Почему из всех ее родственников ты знаешь только какую-то тетку? Где родители, где братья и сестры? Кстати, где она родилась?

— В Ленингр… тьфу, в Петербурге.

— Метрическую запись проверял? Не выписку, а сам оригинал в церковной книге?

— Как ты себе это представляешь? Я не могу без служебной надобности поехать в Ленинград. И отправить кого-то рыться в церковных книгах тоже не могу. Там нас вообще не очень любят — вон мне пришлось тебя просить, чтобы заполучить дела без проволочек…

Слишком много оправданий, и почти все «шиты белыми нитками», мысленно отметил Соколов. Но если такой профессионал, как Опалин, не проверил простейшие факты…

— Она из бывших? — спросил следователь напрямик.

— Говорила, что ее мать мастерила шляпки. Иностранные языки Маша знает, то есть образование получила.

— Где именно?

— Я не спрашивал.

— Тетка чем занимается?

— Ей за семьдесят. Чем можно заниматься в таком возрасте?

— Да хоть замуж выходить, — парировал Соколов, пуская дым, — советская власть не запрещает. — Он вздохнул и потер рукой лоб. — Ваня, давай рассуждать здраво. Некая особа уезжает в Ленинград с одним чемоданом и исчезает. У особы мутное… ну хорошо, невнятное прошлое и никаких родных, кроме тетки, которая плачет и не хочет говорить, где ее племянница. Вывод? — Соколов со значительным видом выставил указательный палец в сторону собеседника. — Поездка, чемодан, исчезновение… ну что ты мне голову морочишь, в самом деле? Граница совсем недалеко от Ленинграда, тридцать километров всего. Вот тебе и разгадка!

— Так ведь граница на замке, — усмехнулся Опалин.

— Ну да, вот только мы с тобой отлично знаем: нет такого замка, к которому нельзя подобрать отмычки, — хмыкнул следователь. — И границу нелегально пересекают, причем в обе стороны. Сбежала гражданка Арклина, потому ты и не можешь нигде ее найти. А один чемодан — это самое необходимое, чтобы унести с собой. И не говори мне, будто раньше ты об этом не думал.

Глава 7. Сережка

Всем работникам органов следствия хорошо известно, что расследование убийств представляет значительные трудности.

«Расследование дел об убийствах. Пособие для следователей», 1938 г.

— Я не знаю, что мне думать, — признался Опалин после паузы.

«Еще как знаешь», — подумал Соколов. Потому и стал наводить справки неофициально. Ситуация вообще, если присмотреться, очень даже подозрительная.

— Ваня, чудес не бывает, — сказал следователь. Он затушил папиросу, придвинул к себе дела, привезенные из бывшей столицы, и начал по одному убирать обратно в сейф. — Если человек исчез, должна быть причина. Среди убитых гражданки Арклиной нет, но ты сам знаешь — между убийством и обнаружением тела проходит иногда много лет. Некоторые трупы вообще никогда не находят. Если же она пыталась покинуть страну, тут тоже возможны варианты. Либо она перешла границу и сейчас жива-здорова в каком-нибудь Париже, либо могла нарваться на проводника, который пообещал помочь, а потом убил ее, забрал вещи, а труп утопил в болоте. Ну и, наконец, третий вариант. Никто никого не убивал, не топил и прочее, а просто она уехала куда-то и не хочет, чтобы ты ее нашел. Кстати, а тетка не могла ее убить?

Опалин изумленно вытаращил глаза, а следователь Соколов был вынужден сделать неизбежный вывод: увлекшись своей загадочной красавицей, его друг утратил элементарные оперативные навыки.

— Она не покидала Москвы в то время, — сказал Иван. — Я о тетке, само собой.

— Но ее волнение в любом случае подозрительно. Может, врет тетка и из Ленинграда племянница успела вернуться? Приехала, поссорилась с тетушкой, та ее убила, а тебе твердит, не знаю, не приезжала и всё в таком духе.

Опалин испытывал сложную смесь досады, раздражения и подспудного желания уйти, оборвать этот никчемный разговор, который чем дальше, тем больше ему не нравился. Особенно его задевали попытки Соколова свести все к каким-то обыкновенным, бытовым причинам. Конечно, на стороне следователя были опыт и логика, но Опалин привык полагаться на свое чутье сыщика, и оно говорило ему, что исчезновение Маши никак не связано ни с теткой, ни с желанием покинуть страну.

— Я принесу тебе «Эсмеральду», — пообещал Иван, поднимаясь с места. Соколов посмотрел на его лицо и понял, что Опалин не настроен далее развивать тему об исчезновении своей знакомой.

— Меня вполне устроит и «Казбек», — усмехнулся следователь.

Они обменялись рукопожатием, и Опалин удалился. Оказавшись на улице, он обнаружил, что погода улучшилась, воробьи чирикали уже по-весеннему задорно, в лужах купались и томно курлыкали голуби. Ближайший табачный киоск стоял на углу, но по пути к нему Иван замедлил шаг. Что-то увиденное в папках Соколова просеялось через сито памяти и теперь подспудно царапало его — какая-то мелочь, деталь, странность.

— Что вам, гражданин? — спросил сухонький старичок в очках, продававший папиросы.

— «Казбек» есть?

— Разобрали. — Продавец скользнул взглядом по покупателю в скромном темно-сером полупальто с поднятым воротником. — Есть «Стахановские», если хотите.

Опалин бросил взгляд на белую пачку с красным флагом и покачал головой.

— А подороже что-нибудь?

— Могу предложить «Особенные», — с достоинством ответил старичок. — Но они у нас только в коробках.

В коробке было двадцать пять папирос, а не десять, как в пачке, и стоили «Особенные» почти в два раза больше, чем аналогичный «Казбек».

— Сколько?

— Шесть двадцать пять.

— Давайте.

Забрав папиросы и сдачу, Опалин внезапно принял решение и зашагал обратно. Соколов, уже углубившийся в свои бумаги, посмотрел на него с удивлением.

— Мне нужно еще раз взглянуть на одно дело, — сказал Иван, кладя на стол красную с золотом коробку. — Сентябрь тридцать восьмого, на обложке пятно, причина смерти — удушение.

— Ваня, ко мне в два должен прийти свидетель, — пробурчал Соколов, но все же залез в сейф и через несколько секунд достал требуемые бумаги.

— Свидетель или свидетельница?

— Свидетельница.

— На полчаса опоздает как минимум, — бодро ответил Иван, садясь напротив Соколова и придвигая к себе дело. Следователь усмехнулся.

Опалин прочитал протоколы и стал изучать фотографии. Соколов вертел в пальцах подаренную коробку папирос и хмурился. Он не мог понять выражение лица собеседника.

— Что там? — не выдержал он наконец.

— Сломанные горловые хрящи, — отозвался Опалин, убирая документы в папку. — Типичная травма, когда жертву душат за горло руками.

— И?

— У нее в ухе была серебряная сережка. О второй ничего не говорится, но на фото видно, что второй сережки на месте нет.

— Это должно что-то значить? — осторожно спросил Соколов.

— Понимаешь, — сказал Опалин с расстановкой, — я почему-то вспомнил… Юра недавно говорил об одном деле, там тоже жертву задушили.

— Женщину?

— Нет. Мужчину. Но вот какая странность: кто-то забрал его бумажник.

— Странность? — скептически приподнял брови Соколов, открывая подаренную ему коробку.

— Ты меня не дослушал. Некто, предположительно убийца, взял только бумажник. А деньги оставил.

Следователь на мгновение замер, но быстро овладел собой, достал из коробка очередную спичку и зажег папиросу.

— И много денег было? — осведомился он, откидываясь на спинку кресла.

— Что-то около двадцати рублей с копейками. Бумажник кожаный, обыкновенный, рублей пять ему цена.

— Перенервничал, не соображал, что делает, — холодно ответил Соколов. — Стал искать деньги, увидел — мало, испугался кого-то или чего-то и убежал, в спешке захватив только бумажник.

— Да, но все-таки… Там — бумажник, тут — сережка серебряная, цена ей грош. Ухо не надорвано, то есть аккуратно вытащили…

— Стоп, Ваня. Мы не можем утверждать, что сережку вытащили. Жертва вполне могла сама ее потерять. А убийцу того нашли?

— Нет. Юра всех обегал, но без толку. У убитого были мелкие бытовые конфликты, были люди, которые его, скажем так, не очень жаловали. Но все возможные кандидаты отпадают.

— «Комаровец»? — пробормотал себе под нос Соколов, и его голубые глаза сверкнули сквозь дым.

…В начале 20-х годов извозчик Комаров (на следствии выяснилось, что в действительности он носил другую фамилию) стал фигурантом нашумевшего процесса, в ходе которого советское общество впервые узнало о серийных убийствах. Дело имело огромный резонанс, нашедший отражение среди прочего и в одном из очерков Михаила Булгакова[5]. По слухам, после вынесения обвинительного приговора Комарова расстреляли в спину, чтобы иметь возможность изучить его мозг. Тем не менее даже после процесса Комарова серийные убийства долгие годы не рассматривались как отдельная категория преступлений, и для совершающих их не было никаких специальных терминов. Изданное в 1938 году «Расследование дел об убийствах» только осторожно упоминает «раскрытие дел по аналогичным случаям», при этом мешая в одну кучу разбойные убийства и убийства, которые сейчас называются серийными.

— Может быть, и «комаровец», — сказал Опалин в ответ на реплику следователя. Соколов задумался. Папироса тлела в его пальцах.

— Нет, — проговорил он наконец, качая головой. — По одной серебряной сережке… нет, Ваня, слишком смело делать такие выводы. Местности разные, жертвы тоже разные, а то, что они были задушены — так удушение часто встречается. Я понял твою мысль — некто убивает людей и берет себе на память незначительные мелочи, но извини, я в твою версию не верю.

— Может быть, ты и прав. — Иван поднялся с места. — Ладно. Я все равно хотел папиросы тебе занести.

Вторично попрощавшись с Соколовым, Опалин вернулся на Петровку, где погрузился в круговорот неотложных дел. Пришел ответ из Ростова, надо было продолжать допросы уцелевших бандитов, а еще предстояло решить, что делать с Костей Масловым. В промежутке Опалин еще раз взвесил свои соображения относительно пропавшей сережки и пришел к выводу, что Соколов все-таки прав, а сам он чересчур увлекся.

Конвойные привели на допрос Храповицкого.

Главарь банды был мрачен, на щеках его за одну ночь проступила седоватая щетина, взгляд сделался совершенно волчьим. Значит, до Храповицкого уже дошли слухи об убийстве брата, понял Иван. Кончилось показное балагурство и шутки насчет Тыльнера (которого уголовники упорно величали бароном).

— Поговорим о Ростове? — предложил Опалин.

— Поговорим, — согласился Храповицкий, осклабившись, но сказал другое. — Зря вы это, начальник. Зря. Не надо было брата моего трогать.

— Ишь ты, как интересно получается, — с деланым добродушием в голосе вмешался Петрович, который тоже присутствовал и вел протокол. — Вам, значит, все можно, а когда вас вашими же методами… так сразу нельзя. А твоему брату нечего было от конвойного бегать…

— Толя не дурак так подставляться, — ответил Храповицкий сквозь зубы. — Так я и поверю, что конвойный какой-то его грохнул без приказа… Ты, Скорохват, конечно, молодец. Идешь по крови людей… смотри только, не поскользнись!

«А может быть, Костя прав, — подумал Опалин, глядя в сверкающие ненавистью черные глаза бандита. — Убили бы всех при задержании, и дело с концом. Валандаться теперь с этой мразью, допросы, очные ставки… суд… Другие дела стоят, пока я с этим не развяжусь. Каждый раз одно и то же…»

Зазвонил телефон. Опалин назвал себя, выслушал сказанное и повесил трубку.

Вечером Иван докладывал Твердовскому:

— Раненый бандит Капитонов, которого отвезли в больницу, умер от большой потери крови. Что касается убитого Анатолия Храповицкого: я говорил с доктором Бергманом и экспертом. Оба считают более вероятным, что в момент выстрела он не бежал, а шел. Положение тела, траектория пули…

— Более вероятным, — перебил Николай Леонтьевич, — но не стопроцентным?

— Да, — кивнул Иван. — Только вот выстрел был произведен в упор. На волосах остались пороховые частицы…

— Горюнов написал об этом в своем заключении?

— На словах он мне об этом сказал, но я не помню, успел ли он все написать, — ответил Опалин после паузы, протягивая Николаю Леонтьевичу бумаги.

— Здесь говорится, что Храповицкий мог бежать, когда в него выстрелил Маслов, — подытожил Твердовский, пробежав глазами строки. Он перевернул лист. — Какой мелкий у доктора почерк… Входное отверстие… выходное… на расстоянии два с половиной сантиметра под левой глазницей… подумать только, какая точность! Ну, тут вообще ничего не сказано про то, кто куда шел или бежал…

Николай Леонтьевич сложил бумаги и серьезно посмотрел на Опалина.

— Честно говоря, Ваня, я рад, что ты не стал пороть горячку и убедил эксперта и доктора не приписывать лишнего, — сказал Твердовский. — Это не значит, что я за обман, и не значит, что я одобряю поступок Маслова. Но к нашим делам мы больше никогда его привлекать не будем.

— Это моя вина, — начал Опалин. — Мне надо было как следует все проверить, прежде чем…

— Ваня, — вздохнул Твердовский, — сколько раз я говорил тебе, всего предусмотреть невозможно, не-воз-мож-но, понимаешь ли! Вспомни хотя бы ненормальную, которая появилась именно тогда, когда вы приготовились брать банду… Все же обошлось в итоге. Тебе винить себя абсолютно не в чем. Ты проделал отличную работу, — говоря, Николай Леонтьевич залез в ящик стола, — и заслуживаешь награды. Держи.

И перед Опалиным лег заполненный на пишущей машинке бланк с печатями. Ошеломленный, Иван не сразу понял, что это ордер на получение однокомнатной квартиры.

— Больше тебе не придется спать на работе, — сказал Николай Леонтьевич. — Дом на Новослободской, не в центре, конечно, но — своя квартира, Ваня! А твою комнату мы отдадим Казачинскому. Он с родителями живет, еще у него брат с семьей и две сестры, и все чуть ли не в подвале ютятся…

— Я очень рад, Николай Леонтьевич, — сказал Опалин искренне. Он имел в виду вовсе не жилищные проблемы Казачинского, а совсем другое. Впрочем, начальник отлично его понял.

— Ты бы, Ваня, не тихарился, а раньше пришел ко мне со своими проблемами, я бы и подумал, как тебе помочь, — сказал Твердовский. — А то молчишь, а потом случайно выясняется — ночуешь на работе… Теперь у тебя все будет хорошо, и… словом, мы ждем от тебя новых раскрытых дел! — то ли шутя, то ли вполне серьезно заключил он.

Глава 8. Грезы

Свободный от вчерашнего и будущего видит сегодняшнее.

К. Малевич, из записей

Пока Опалин совещался с Соколовым, допрашивал Храповицкого, общался с начальством и обсуждал с Казачинским, как скоро сумеет перебраться в новую квартиру и освободить комнату, жизнь Нины текла своим чередом, что немало озадачивало девушку. Отчего-то ей казалось, что после ночного приключения и встречи с Опалиным все будет не так, как раньше. Но уже следующее утро в благословенной квартире номер 51 показало: никаких перемен в жизни не бывает, а те, которые все же случаются, ведут лишь к худшему.

Для разминки на общей кухне бабка Акулина обвинила Женю Ломакина в краже у нее куска хлеба. Писатель Семиустов нарочито изумился: у такого человека, как Акулина Петровна, никто не осмелится не то что кусок, а и крошку хлеба позаимствовать. Бабка, учуяв возможность скандала, немедленно объявила Семиустову, что он, наверное, считает себя умным, потому как образованный, только вот был бы он умный, жил бы в Лаврушинском в собственной квартире, как все настоящие писатели, а раз он ютится в коммуналке, то не грех бы ему и помолчать. Тут Семиустов, надо признать, изменился в лице, ибо отчаянно завидовал коллегам, обитавшим в знаменитом на всю Москву писательском доме. Здесь в ссору вмешалась мадам Ломакина и заявила, что Акулина наверняка сама съела свой хлеб. Бабка в ответ заверещала, мол, она почти ничего не ест, в отличие от буржуев, которые привыкли лопать по четыре раза в день. Тотчас на подмогу жене подоспел Ломакин: он объявил, что Акулина Петровна постится вовсе не из скромности, а из жадности, и когда она помрет, у нее наверняка найдут наволочки, набитые пачками денег. Окончания ссоры Нина не слышала, потому что позорно сбежала. К первой лекции, впрочем, она едва не опоздала, так как ей пришлось вернуться домой с полдороги — девушка обнаружила, что забыла взять тетрадь для конспектов.

— Ну, как тебе Былинкин? — вполголоса спросила Ленка, когда Нина на лекции села рядом с ней.

У Ленки Елисеевой были блестящие глаза, волосы неяркого мышиного цвета, но уложенные модными волнами, и вздернутый носик. Она не производила впечатления красавицы, однако умела выгодно себя подать, никогда не унывала и за словом в карман не лезла.

— Конечно, вариант так себе, — продолжала Ленка, не дожидаясь ответа подруги. — Живет с родителями, еще там тетка больная. А у Радкевича четыре комнаты, представляешь?

— Кто такой Радкевич? — спросила Нина машинально.

— Ты забыла?! — поразилась Ленка. — Это же он нас вчера в театр провел! Я вообще театры не люблю, но они чем хороши? В театре можно встретить приличного человека…

И она хихикнула. Нина застыла на месте, испытывая мучительную неловкость. Ей и в голову не приходило, что в театр можно ходить не спектакли смотреть, а с совершенно другой, практической целью.

— Кстати, он в разводе, — добавила Ленка.

— Кто?

— Да Радкевич же!

— А я вчера видела, как бандитов задерживали, — ляпнула Нина и тотчас пожалела об этом.

— Да ну! Где?

Шепотом, чтобы не привлекать внимания профессора, который увлеченно говорил о французском классицизме, не забывая для проформы изредка ввернуть цитату и из какого-нибудь коммунистического авторитета, Нина рассказала свое приключение, утаив впечатление, которое на нее произвел Опалин.

— Интересно, а в газете об этом напишут? — добавила Нина. — Или, может, уже написали?

— А тебе бы хотелось, чтобы в «Правде» тебя пропечатали? — прищурилась Ленка.

— При чем тут я? — искренне изумилась Нина. — Там милиционеры жизнями рисковали…

— Ну и что? — пожала плечами Ленка. — Это же их работа. — Однако своим вздернутым носиком она уловила: дело не только в ночном происшествии, но и кое в чем другом. — Тебе кто-то понравился? — спросила она с любопытством.

— Не знаю, — помедлив, сказала Нина.

— Ну, получают они в угрозыске неплохо, — заметила Ленка, подумав. — Только зачем тебе это? Сидеть дома и думать, когда муж вернется с работы и вернется ли вообще — тоже мне, удовольствие! Нет, работа должна быть чистая… и безопасная… а если он за границу ездит, тогда совсем хорошо. Вещи привозить будет, подарки…

— Профессор на нас смотрит, — быстро шепнула Нина. — Сейчас сделает замечание…

Она сделала вид, что записывает в тетрадке для конспектов.

— Не умеешь ты, Нинка, жить, — вздохнула Ленка, качая головой.

«А ты умеешь?» — хотела спросить Нина. Но промолчала, потому что не любила конфликтов.

Она почему-то была уверена, что скоро опять встретится с Опалиным. Наверное, он пригласит ее для… как это называется… дача свидетельских показаний, кажется. Но никто ее не приглашал, в газете о задержании банды сообщили несколькими скупыми строчками без подробностей, и вообще внешне в жизни Нины мало что изменилось. Пальто ее благодаря чудо-средству Доротеи Карловны было спасено. По-прежнему бабка Акулина закатывала эпические скандалы, по-прежнему графиня не покидала своей комнаты, а Ирина Сергеевна изумляла всех прическами, созданными ее мужем. Таню Киселеву навещал один кладовщик, и Таня откровенничала с Зинаидой Александровной, рассказывая, как кладовщикам хорошо живется и как они воруют продукты, выручая таким образом в месяц по три тысячи рублей. По-прежнему Ломакины ходили гладкие, сытые и довольные собой, а их старший сын Степа расстался с невестой, которая не понравилась его родителям, потому что не имела отдельной жилплощади. По-прежнему Родионов заводил у себя в комнате патефон и ставил пластинки Вертинского, Семиустов изводил всех разговорами о напряженном международном положении, а его жена носила авоськи с продуктами и говорила только о том, кто из писателей к какому распределителю прикреплен. В комнате Морозовых снова объявилась моль, которую они безуспешно пытались вывести уже несколько лет. Раньше смешливый Василий Иванович, обладавший даром все обращать в шутку, убеждал жену, что моль как троцкисты: чем больше с ней борешься, тем больше ее становится, но после 37-го года отец Нины шутить на эту тему перестал.

— Зина! Зина, хватит метаться и хлопать руками! Зина, ты же видишь, она нас все равно не боится. Зина, оставь эту мерзавку, дай ей спокойно умереть от старости!

— Но она же все съест! — негодовала Зинаида Александровна и хватала газету.

— Зина, даже «Правда» тут бессильна! — кричал Василий Иванович и хохотал. Зинаида Александровна делала вид, что сердится, но про себя вспоминала, как кажущаяся легкость характера мужа помогла им выжить во время революции и последовавшего за ней хаоса. Юмор мужа, его неиссякаемое жизнелюбие, его желание верить в лучшее, несмотря ни на что, придавали ей сил жить дальше и тащить детей. Двое старших давно обзавелись своими семьями, уехали в другие города и теперь стали, как говорится, «отрезанным ломтём». Они изредка писали родителям, но, в сущности, жили своей жизнью. Нина, несмотря на сложное время, получила всю любовь и заботу, какие обычно выпадают на долю поздних детей. Это не сделало ее ни эгоисткой, ни избалованной девочкой; она была добрая, скромная, покладистая, и все же отчего-то Зинаида Александровна не переставала за нее волноваться.

Впрочем, в последнее время она волновалась из-за всего. Жена Василия Ивановича работала машинисткой в издательстве, выпускавшем книги для детей. Казалось бы, не может быть места тише и приличней, но и в издательстве случались склоки и сведения счетов, приводившие Зинаиду Александровну в ужас.

В еще больший ужас она пришла, когда дочь, насмотревшись фильмов, решила стать актрисой. Василий Иванович никак не мог считаться домашним деспотом, но он все же был музыкантом, имел понятие о театральной среде, и при мысли, что его дочь в ней окажется, испытывал смятение. В конце концов удалось склонить Нину к компромиссу, и она, к облегчению родителей, провалившись на актерском факультете, поступила на театроведческий. Само собой, соседи обсуждали ее выбор — каждый со своей точки зрения.

— Сейчас все образованными стать хочут, — зловеще молвила бабка Акулина. — А зачем, и сами не знают.

— И кем же вы будете, когда кончите курс? — полюбопытствовал Ломакин, прищурившись.

— Театр — это хорошо! — одобрил Семиустов. — Некоторые драматурги такие авторские загребают…

— Но она же не пьесы писать будет, — вернула Семиустова на землю супруга, — и потом, не все драматурги купаются в золоте…

— Я иногда делаю прически актрисам, — сообщил парикмахер. — Но работать в театре я бы не стал!

Родионов сказал, что он вообще не понимает, что такое театроведение. Доротея Карловна попыталась объяснить, но не слишком преуспела. Позже Таня Киселева, курившая в коридоре папироску, спросила у Нины:

— И зачем тебе учиться? Только время зря тратить. Хочешь, я тебя в ресторан устрою, официанткой. И продукты, и чаевые, и публика приличная.

— А что же ты сама не идешь? — быстро спросила Нина. Она не считала себя снобом, но мысль о том, чтобы разносить тарелки, была отчего-то не слишком приятной.

Таня хихикнула.

— Меня Митька не пускает, — сообщила она. Митькой звали ее ухажера. — Ревнивый, боится — я там мужика себе найду.

Не удержавшись, Нина пересказала родителям разговор с продавщицей мороженого, и эффект превзошел все ее ожидания. Василий Иванович подпрыгнул в кресле, и глаза у него стали такие же круглые, как в тот исторический момент, когда Нина объявила о своем желании стать актрисой.

— Чтобы моя дочь была подавальщицей? Ни за что!

А Зинаида Александровна, немного придя в себя, посоветовала Нине вообще поменьше общаться с Киселевой.

— У тебя все равно нет с ней ничего общего! — заявила мать. — Зачем она вчера приходила?

— Спрашивала Дюма, я ей второй том «Виконта» дала.

При всей своей практичности и приземленности, Таня обожала романтические книжки, и больше всего ей нравился бессмертный Дюма. Она всерьез переживала за его героев, спрашивала у Нины, что будет дальше, и тут же умоляла ничего не говорить, потому что это испортит ей сюрприз.

Зинаида Александровна сгоряча хотела было требовать, выражаясь языком дипломатов, полного разрыва отношений, но одумалась. В благодарность за книги Таня не раз и не два приносила дефицитные продукты, которые доставала через своего Митьку и которые просто так было не купить. По лицу мужа Зинаида Александровна поняла, что он думает о том же.

— Конечно, она не хотела обидеть Нину, — сказал Василий Иванович жене. — Просто Таня не понимает, что это место не для нашей дочери.

…Начав ходить на лекции, Нина испытала странное ощущение. Почти все было интересно, и почти все — словно мимо нее. На экзаменах ее выручали только хорошая память и природная добросовестность. Очень скоро она разглядела, что большинство однокурсников интересуется предметами еще меньше нее. Факультет театроведения то создавали, то упраздняли, и никто, в сущности, толком не знал, долго ли он просуществует в этот раз. Кроме задорной Ленки Елисеевой, особой дружбы ни с кем не сложилось. Ленка тоже хотела стать актрисой и тоже провалилась, но, в отличие от Нины, она легко заводила знакомства и была полна решимости — хоть и не говорила об этом прямо — вскарабкаться как можно выше посредством удачного брака. Она умело флиртовала — к зависти Нины, совсем не умевшей строить глазки — и казалась яркой, открытой и общительной. Однако с какого-то времени Нина стала догадываться: такое поведение — отчасти маска, за которой подруга прячется от своих проблем. Из кое-каких оговорок Ленки, которая жаловаться вообще-то не любила, Нина поняла, что проблемы главным образом связаны с семьей. Отец пьет, мать убивает себя работой, Ленка — старшая, из нее пытаются сделать няньку для четырех младших детей, а она хочет пожить для себя.

— А, да что об этом говорить… — Ленка встряхнулась. — Мне надо позвонить, а мелочи нет. Дашь гривенник?

Нина дала ей десять копеек, и, закончив разговор, Ленка сообщила, что позвонила Радкевичу и попросила его привести Мишу.

— Кого?

— Да Былинкина твоего! Его Мишей зовут…

— Он не мой, — возразила Нина и почему-то обиделась.

— Да ладно, мы только в кино сходим!

В тот день Радкевич не пришел, но Былинкин явился и повел девушек в кино. Ленка дулась и после сеанса сразу же ушла, а Миша проводил Нину до дома. В этот раз он показался ей более симпатичным, чем во время первой встречи в театре, но симпатичным только как возможный друг, не больше.

Пролетели майские праздники, грандиозный парад физкультурников, открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Зинаида Александровна, воспитанная в старых традициях, ворчала, что Василий Иванович не смог найти дачу на лето, но Нина ничуть не переживала. Почему-то она инстинктивно не жаловала деревню, а в городе и так было много интересного. Кроме того, в городе был Опалин, а его Нина никак не могла выбросить из головы. Ей казалось, будто они непременно должны встретиться — но дни сменяли друг друга, а встречи не происходило. От скуки она ходила в кино одна или с Ленкой на фильмы, которые уже видела раньше, а жильцы коммуналки вели одни и те же однообразные разговоры.

— Вышел новый сборник Горького, — говорил Семиустов жене, дочитав заметку в лежащей на столе газете, и взволнованно обеими руками теребил редкие волосы.

— Горький не может написать ничего нового, — хмыкала супруга, зашивавшая наволочку, — он уже умер.

— Да не в том дело! Сборник называется «Быть готовым к новой войне»! Как тебе намек, а?

Но Дарье Аркадьевне, перекусывавшей нитку, было не до расшифровки намеков.

— Я еще помню ту войну. — Писатель на всякий случай понизил голос, косясь на стену, из-за которой доносилась песня Вертинского. — С нее все началось — и чем закончилось! Значит, может случиться опять? Переворот, но в обратную сторону. Гитлер же — сила…

— Моя жизнь уже прошла, — мрачно ответила жена. — Мне все равно.

Писатель посмотрел на нее и перевернул газету, но тут же подпрыгнул на месте.

— Ага! Булгаков подписался на три тысячи государственного займа! Так я и знал! А то все — пьесы не ставят, зажимают…

Писатель люто завидовал драматургам, которые получали отчисления с каждого представления, и даже не пытался скрыть свою зависть.

— Булгаков теперь в Большом либреттист, — напомнила жена. — И вообще, какая разница? Его деньги, пусть делает, что хочет…

Семиустов надулся. Голос за стеной томно и печально пел о Сингапуре опаловом и лунном, и это было так далеко от всего, составлявшего нынешнюю жизнь Аполлона Семиустова, что он снова начал выходить из себя.

— Нет, я ему скажу, — решительно промолвил писатель, имея в виду Родионова. — Сколько можно слушать одно и то же?

— А проводку чинить кто будет? — на первый взгляд нелогично заметила супруга.

И Семиустов сдался, но ему было важно оставить за собой хотя бы видимость победы.

— Неистребимо тяготение низших классов к Вертинскому, — промолвил он презрительно и газетно, оттопырив губу. — И что они в нем находят?

Однажды Нина шла по залитой солнцем набережной и вдруг увидела впереди, шагах в двадцати, Опалина. Видно было только затылок и спину, но тем не менее Нина сразу же поняла — это он. Девушку бросило в жар, и она просто физически ощутила, как полыхают щеки. Не помогло даже только что купленное эскимо, которое, впрочем, Нина тут же выбросила и пошла за Иваном, как привязанная. Ей хотелось, чтобы Иван заметил ее, и в то же время она боялась этого, как и необходимости при встрече объясняться. Но Опалин, по-видимому, ничего и никого не замечал. В парке Горького сел на скамейку под деревом, достал из кармана какое-то письмо и начал читать.

«Я пройду мимо скамейки, — лихорадочно соображала Нина, — и поздороваюсь с ним, будто я тут случайно. Или нет? Он подумает, я его преследую. — Она вспыхнула до корней волос. — Почему два человека не могут просто встретиться в парке Горького? Я подойду и скажу: ой, здрасьте, я тут подругу жду… При чем тут Ленка? И совсем я ее не жду…»

Пока Нина размышляла, колебалась и прикидывала варианты, Опалин дочитал письмо, спрятал его, поднялся с места и ушел. Домой Нина вернулась в самом скверном настроении. Она чувствовала себя малодушной и никчемной. Ей казалось, что она ни на что не способна и что всю жизнь она так и будет плыть по течению… Вечером, когда она легла спать, ей так стало жалко себя, что она полночи тихонько проплакала в подушку. Актрисой не сделалась, сразу же смирилась с поражением, не может даже подойти к человеку, который ей нравится, — что за наказание! И еще Былинкин звонил зачем-то, сообщил, что он уже вернулся с дачи. Какая ей разница, в самом деле? Но она слушала его и вежливо мямлила, что она очень рада, что сама она никуда из Москвы не уезжала, что…

Нина заснула только под утро и встала поздно — в одиннадцатом часу. Ванная комната, к счастью, была не занята. На общей кухне возбужденно галдели жильцы. «Опять Акулина», — подумала девушка с отвращением, и на мгновение ей остро захотелось, чтобы кто-нибудь свернул омерзительной старухе шею.

— Газеты все разобрали, нет газет!

— Неужели правда?

— По радио сообщили…

— Ну да, вчера же их министр прилетел в Москву. Или позавчера?

— Быстро они управились, однако!

— Есть газета, есть!

И, размахивая газетой, как знаменем, в кухню промчался чрезвычайно гордый собой младший Ломакин.

— Дай сюда! — распорядился отец, выхватывая у него номер.

— Нет, читайте вслух! — потребовал кто-то.

Пока Нина умывалась и чистила зубы, до нее сквозь стенку глухо доносились отдельные слова:

— Беседа продолжалась около трех часов… закончилась подписанием… заключается сроком на десять лет… составлен в двух оригиналах…

Нина выключила воду, причесалась и направилась на кухню, где уже собрались все жильцы квартиры номер 51 за исключением графини. Девушке сразу бросилось в глаза, какие странные, напряженные лица были у присутствующих.

— Что случилось? — спросила Нина.

— Договор о ненападении, — ответил Василий Иванович звенящим голосом. — Мы заключили с Германией договор!

Нина ничего не понимала. Она знала, что в Германии Гитлер и фашисты, которые ненавидят СССР. О чем можно было с ними договариваться?

— Ох, как я боялась, — неожиданно проговорила бабка Акулина, и в голосе ее прорезалось что-то необычное, почти человеческое, отчего женщины оглянулись на нее с удивлением. — Лето ведь нынче такое же жаркое, как в четырнадцатом году, и так же леса под Москвой горят… И кузнечики стрекочут, как безумные… Но раз договор, значит, война не у нас.

— Договор на десять лет, — пробормотал Семиустов.

— Десять лет — это много, — двусмысленно заметил парикмахер, вытирая платком лоб.

— А что плохого в договоре? — спросила Таня наивно. Продавщица мороженого стояла у окна в темно-красном халате. Халат был Тане велик, но она ухитрялась запахиваться так, чтобы подчеркнуть все свои пышные прелести. В пальцах у Тани дымилась папироса.

— Что плохого? — усмехнулся Родионов. — О чем можно договариваться с бешеной собакой, которая мечтает вас загрызть?

— Э, Сергей Федотыч, — важно ответил Ломакин, — я давно заметил… Вы, простите, пессимист. Партия знает, что делает!

— Надо сказать госпоже графине, — объявила Доротея Карловна и засеменила к выходу из кухни.

Семиустов помрачнел, поскольку только что состряпал на заказ ругательную статью о Гитлере, щедро наполнив текст самыми едкими, самыми оскорбительными эпитетами. И вот, пожалуйста — договор! Небось и статью не напечатают, и гонорар зажмут. Человек человеку — волк, а литератор литератору и вовсе гад ползучий.

Поскольку Ломакин прочно завладел газетой и, казалось, был намерен никому ее не отдавать, Семиустов ушел к себе и включил радио, хотя делал это редко. Пришедшая через несколько минут жена застала его в возбужденном состоянии.

— Там в последней статье сказано: договор подлежит ратификации… понимаешь? Без этого он недействителен! И конечно, Гитлер потянет время, но не ратифицирует… Поторопились наши радоваться!

Хорошо поставленный голос диктора зачитывал длинную и обстоятельную передовицу «Правды», разъясняющую положения договора:

— Мы стоим за мир и укрепление деловых связей между всеми странами… — И в финале: — Вражде между Германией и СССР положен конец.

Писатель протянул руку и выключил приемник.

— Воображаю, что они будут писать через несколько дней, — усмехнулся он. — Договор не ратифицирован, угрожающая международная обстановка, мобилизуются все возрасты военнообязанных из запаса. — Двумя руками ероша волосы, Семиустов сделал несколько шагов по комнате. — Договор — ловушка, и только большевиков можно было им купить. Будет война!

Глава 9. Пропажа

Елена Павловна. Вы читаете что-нибудь такое, где есть фантастика? Где жизнь не похожа на действительность?

Телкин. Это газеты?

В. Шкваркин, «Шулер»

— Это все вещи, найденные при вашей дочери. Посмотрите, пожалуйста, внимательно. Может быть, чего-то не хватает…

Женщине, сидевшей напротив Опалина, было чуть больше сорока, но выглядела она дряхлой старухой и голова у нее тряслась точь-в-точь как у старухи. Тряслась с тех самых пор, как женщину привели в морг на опознание тела девятнадцатилетней дочери, труп которой был найден на улице «с признаками насильственной смерти».

— Ах, боже мой… — повторяла она протяжно и все время на одной ноте. — Ах, боже мой…

Опалин повторил свою просьбу. Петрович, сидевший в кабинете за вторым столом, насупился и послал начальнику предостерегающий взгляд, без слов как бы говоря: свидетель находится в состоянии, близком к невменяемости. Смысл мучить несчастную женщину? Пусть выплачется, хоть немного придет в себя, тогда и вызовем для дачи показаний…

— А часы? — пролепетала несчастная мать, негнущимися пальцами перебирая предметы, выложенные Опалиным на стол. Часы лежали рядом с кошельком, но женщина их не видела. Иван молча пододвинул часы.

— Ах, боже мой… боже мой…

Часы, платок, кошелек (внутри 17 руб. 73 коп.), отдельно два гривенника, лежавшие в кармане, — вероятно, для звонков из телефона-автомата, один ключ, огрызок карандаша… Мать дотронулась до карандаша с таким трепетом, словно он до сих пор хранил тепло рук ее дочери. И заскорузлый, чего только не повидавший на своем веку Петрович не выдержал, отвел глаза.

— Мне кажется, все на месте… — пробормотала мать.

— Вы уверены? А для чего вашей дочери был нужен карандаш? Может быть, она носила с собой записную книжку?

— Книжку, — пробормотала мать, проводя рукой по лицу, — книжку… Дома… на столе… я ее там точно видела…

Женщина заплакала, закрывшись рукой, ее плечи дрожали.

— За что, за что, за что… Кому она мешала? Она была такой хорошей… стенографией занималась… Вы вот спрашивали… может быть, ее кто-то не любил… желал ей плохого… Но ее все любили, поймите!

— Кавалер у нее был? Или, может, влюблена в кого была? — осторожно спросил Петрович. Осторожно, потому что черт его знает, как мать относилась к сердечному другу дочери, если тот существовал на самом деле.

— Они даже расписаться хотели, — сказала мать, вытирая слезы платком. В сущности, уже не вытирала, а только размазывала. — Фото его с собой носила…

— Где? — быстро спросил Опалин.

— В кошельке… там, внутри, в отдельном кармашке…

Опера переглянулись. Иван взял кошелек, заглянул во все отделения. Деньги на месте, мелочь на месте… Никакой фотографии нет.

— Тут только деньги, — сказал Иван.

Петрович быстро вскинул на него глаза. Он уже знал о теории Опалина, что на территории Москвы, а возможно, и других городов СССР орудует опасный убийца. Убивает по ночам, душит свои жертвы, которые никак с ним не связаны, а на память берет мелкие предметы. Но Петрович дорого бы дал, чтобы Опалин оказался неправ, потому что если у очередного убийства не окажется свидетеля или если убийца не оставит на месте преступления важную улику, которая позволит его вычислить, шансы изловить его будут крайне невелики, и никакой Шерлок Холмс тут не справится.

— Может быть, они поссорились? — пролепетала мать. — Но Нинель мне ничего такого не говорила…

Имя Нинель в те годы сделалось чрезвычайно популярно — и вовсе не из-за иностранного звучания, а потому, что «Нинель» — это Ленин, прочитанное наоборот.

— Как зовут молодого человека, где он живет и где его можно найти, кроме дома? — спросил Опалин.

Он записал все полученные сведения и, глядя на сидящую напротив измученную женщину, проговорил:

— Я обещаю вам сделать все возможное, чтобы поймать убийцу вашей дочери… А теперь возвращайтесь домой. Петрович! Проводи Варвару Афанасьевну… Нет, вот что: скажи Харулину, пусть довезет до дома, да и сам езжай, проследи, чтобы все было в порядке.

— А если Харулин на выезде?

— Зызыкина попроси.

Рыцарь, чистый рыцарь, с неудовольствием помыслил Петрович. Как будто у них мало работы или они обязались работать няньками для родственников жертв. Но в глубине души он все же сознавал правоту Опалина — и не только из соображений гуманности, а и потому, что свидетели, к которым проявляли участие, проникались к Ивану симпатией и нередко вспоминали какие-то дополнительные детали, мелочи, которые сильно помогали в расследовании.

Как только Петрович и мать убитой покинули кабинет, Опалин вызвал по телефону Казачинского, а вещдоки завернул в бумагу и спрятал в сейф.

Юра вошел, держа в руках газету.

— Новости слышал? Пятую страницу сразу смотри…

Опалин взял номер и скользнул глазами по заголовкам. Внеочередная четвертая сессия Верховного Совета СССР… Учебный год начался… 160 тысяч колхозников строят Ферганский канал… А, вот и пятая страница. Заседание Германского рейхстага. Ратификация Договора о ненападении. Военные действия между Германией и Польшей. Всеобщая мобилизация в Англии. Во Франции объявлены всеобщая мобилизация и осадное положение… Прекращение пассажирского движения на железных дорогах Голландии в связи с военными перевозками…

— На кой мне все это? — сердито спросил Опалин, бросая газету на стол. — Давай по делу: я попросил доктора Бергмана сообщить, если поступят убитые, которых душили руками. В общем, трупов набралось прилично, но все убийства не по нашей теме и их быстро раскрывали. А вчера — стенографистка эта. Нинель Уманец, двадцатого года рождения. Тело найдено в ста метрах от дома. Убита ночью, из кошелька пропало фото ее кавалера, но могла и сама порвать — если, к примеру, они поругались. Съезди к кавалеру этому и допроси, вот его данные. — И Опалин протянул Юре исписанный характерными каракулями листок. Казачинский, впрочем, давно уже привык к почерку Ивана и научился без труда его разбирать. — Там еще записи насчет ближайшего окружения, потому что девушку убили, когда она возвращалась домой с дня рождения подруги. Тоже проверь, чем черт не шутит. Алиби, враги… в общем, все как обычно.

Юра уже привык к тому, что, если в деле появлялись молодые женщины, Опалин обычно посылал беседовать со свидетельницами именно его. Но сейчас Юру больше занимало положение дел в Европе, а не расследование.

— Ты все-таки газету почитай, — посоветовал Казачинский. — Кажется, мы сумели избежать большой войны.

— Если узнаешь о ссоре между жертвой и ее поклонником или куда фотография делась, звони мне немедленно, — напутствовал Иван.

Когда Юра вышел, Опалин откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу. Жизнь не ладилась. Переехал на новую квартиру, с газом, с водяным отоплением — разве не счастье? Никто не стоит над душой, никто не лезет в дверь без спросу. Своя ванная, своя кухня, свой туалет. О чем еще мог мечтать сын деревенского музыканта, перебравшегося в город и ставшего швейцаром? Всегда их семья ютилась в каморке под лестницей, всегда отец униженно бежал открывать дверь перед очередным господином или важной дамой. Выбраться из-под лестницы казалось верхом счастья. Ну, вот и выбрался. Только, пока он шел к своей мечте, у Маши не хватило терпения дождаться, она вышла замуж за врача и уехала во Владивосток.

Опалин достал из нагрудного кармана письмо. Оно нашло его летом, через несколько недель после того, как было отправлено, и с тех пор Иван все время носил письмо с собой.

«Тетя написала мне, что ты был у нее и беспокоился обо мне. Наверное, мне стоило объясниться раньше, но у меня не хватило духа. Я встретила замечательного человека…»

Так, довольно читать, не то настроение опять на весь день испортится. Опалин спрятал письмо и машинально взялся за оставленную Юрой газету.

«В связи с опасностью войны в Германии на целом ряде предприятий, а также в учреждениях происходит массовая замена мужского труда женским. Спешно организуются краткосрочные курсы (10–11 дней) для обучения женщин специальностям кондукторов трамваев, кассирш и пр. Женский труд широко используется на железных дорогах, в метро и т. д…»

Это они опоздали сообщить, усмехнулся Иван. И точно: сообщение от 31 августа, редактор струсил, не поставил в номер вовремя. Война-то уже идет вовсю. А что, кстати, заявил в рейхстаге Гитлер?

«Я сейчас намерен говорить с Польшей тем же языком, каким Польша посмела говорить с нами». Недвусмысленно. «Германия и Россия боролись друг против друга в мировой войне, и обе оказались жертвами мировой войны». Однако! «Под шумные аплодисменты зала Гитлер подчеркнул, что вчера в Москве был ратифицирован германо-советский пакт и что одновременно германское правительство со своей стороны ратифицировало этот пакт»…

Что ж, дипломаты поработали на славу. Опалин сложил газету и бросил ее на стол. «Почему меня все это ни капли не волнует? — спросил он себя. — Почему я все время думаю о том, что за человек тот врач, за которого она вышла…»

Зазвонил телефон, Иван снял трубку.

— Твердовский. Зайди ко мне.

— Сейчас? — на всякий случай спросил Опалин.

— Немедленно.

Когда Иван вошел в кабинет начальника, Николай Леонтьевич окинул его строгим взглядом.

— Садись. Объясни мне следующее: ты забрал у коллеги дело об убийстве стенографистки?

— Я.

— А меня в известность поставить? — Николай Леонтьевич прищурился, по-прежнему изображая суровость.

— Сначала я должен был проверить факты, — сказал Опалин. — Есть у меня версия, что в Москве появился «комаровец».

— Объясни.

Иван начал с дела, попавшего к Казачинскому — странного убийцы, забравшего бумажник, но оставившего деньги. О Соколове и ленинградском убийстве упоминать не стал, потому что пришлось бы рассказать о Маше, и сразу перешел к гибели Нинель Уманец.

— Убийства по аналогии? — Николай Леонтьевич нахмурился. — И какие же общие признаки?

— Преступник убивает ночью, под покровом темноты. Убивает случайных людей, причем душит их руками, и берет на память… скажем так, мелкие сувениры. Только я предупреждаю, Николай Леонтьевич — речь пока идет о догадке. В прошлом, в Москве я не нашел аналогичных случаев, поэтому долгое время думал, что ошибаюсь. И тут произошло убийство стенографистки… Тоже ночью, тоже задушена, и пропало фото ее поклонника. Однако может быть, я поторопился с выводами, а фото она по каким-то причинам уничтожила сама.

— Скучаешь? — неожиданно спросил Николай Леонтьевич.

— В смысле?

— Да так. — Твердовский усмехнулся. — Подавай тебе сложные, головоломные дела, а большинство оперов от таких старается держаться подальше… — Опалин насупился, и Николай Леонтьевич, заметив это, заговорил уже серьезно: — Ладно, действуй, но впредь ставь меня в известность. Прошлый раз, когда ты пришел ко мне и сказал, что банда Храповицкого прячется в Москве, я ведь тоже сначала тебе не поверил. На такой ерунде ты строил свою версию — и все же оказался прав. Может, ты прав и сейчас.

Поговорив с начальником, Опалин спустился в столовую и пообедал, затем допросил свидетеля по одному старому делу, расследование которого заканчивал в числе прочих, а затем позвонил дактилоскописту Померанцеву. Тот должен был определить, кому принадлежат отпечатки пальцев, всплывшие в еще одном расследовании. Только в романах оперативные работники ведут лишь одно дело за раз; в действительности им приходится держать в поле зрения несколько расследований, причем в любой момент могут прибавиться новые. Вечером позвонил Казачинский и сообщил: поклонник убитой с ней не ссорился и все свидетели категоричны: с фотографией возлюбленного Нинель никогда не расставалась. Опалин молча выслушал своего помощника, бросил пару слов, которые могли сойти за благодарность, и тотчас перезвонил Твердовскому.

Глава 10. Встреча

Товарищ следователь, я тридцать лет торгую шляпами. Не было случая, чтобы дама выбирала себе шляпу без подруги, и не было случая, чтобы подруга дала правильный совет… Вот все, что я могу вам сказать о женской дружбе…

Л. Шейнин, «Волчья стая»

— Множество вещей привозят, — сказал Миша Былинкин, — одежду, пластинки, радиоприемники, духи. Дядя скоро опять поедет в командировку… Нина, если вам что-то нужно, не стесняйтесь… скажите мне…

Удивительные вещи творились осенью 1939 года в мире. Головы обывателей пухли от новостей, превосходивших всякое воображение. Англия объявила войну Германии, гитлеровский министр фон Риббентроп ездил в Москву, как к себе домой, советские войска заняли Западную Белоруссию и Западную Украину, раньше считавшиеся частью Польши, а остальную ее территорию за считаные часы прибрал к рукам Гитлер. Поделив со своим неожиданным союзником Польшу, Сталин немного подумал и отправил себе в карман все три прибалтийских лимитрофа. В самом деле, чего зря добру пропадать…

В квартире 51 писатель Семиустов целыми днями в священном ужасе сидел у радиоприемника. Он не любил большевиков. Впрочем, раньше писатель Семиустов презирал и царскую власть, и поначалу обрадовался, когда монархия рухнула. Теперь же писатель с умилением вспоминал добрые старые времена, когда присутствие народа в его жизни ограничивалось представительным городовым на перекрестке, вымуштрованной прислугой да дворником, который являлся по праздникам и подобострастно просил на чай. Керенского Семиустов ныне именовал не иначе как «губителем России», а для большевиков не мог найти даже достаточного количества ругательств. И вот, не угодно ли, главный большевик демонстративно наплевал на принципы, на идеологию и вообще на всю коммунистическую чушь, заключил союз со своим злейшим врагом и объегорил всю Европу. Это не то чтобы примиряло с ним Семиустова, но заставляло с нетерпением ждать, что же бывший семинарист выкинет дальше.

— Империя возрождается, — заявил писатель жене.

Дарья Аркадьевна тихо охнула и чуть не выронила мешочек сахару, поскольку как раз производила ревизию запасов — круп и муки в шкафу. Мыло, спички и соль супруга Семиустова хранила в другом месте.

— Тебя посадят, — сказала она со слезами. — И мне придется носить тебе передачи!

Однако большинство граждан не очень-то интересовались империями, будь те «красными», «коричневыми» или сугубо монархическими. Обывателей трясло. В воздухе веял ветер войны, они чуяли его и боялись. Их пугал недавний приказ о призыве некоторых категорий из запаса, они опасались за будущее, вспоминали предыдущую мировую бойню — и в начале сентября лихорадочно бросились делать запасы, что привело к колоссальным очередям. Молотову пришлось выступить по радио и разъяснить, что паника ни на чем не основана и что карточки на продукты вводиться не будут.

Очередей и в самом деле стало меньше — как язвил Василий Иванович, потому что кончились деньги и потому что новые покупки уже было некуда складывать. Вскоре пошла новая мода — поездки в свежеприсоединенные земли за дефицитными товарами. Именно об одной из таких поездок Миша Былинкин и говорил Нине в фойе кинотеатра «Колизей», что на Чистых прудах.

— Мне ничего не надо, — сухо ответила Нина. Она не могла отделаться от ощущения, будто в этих поездках было что-то от мародерства. Былинкин поглядел на нее с удивлением.

— Хорошо, как хотите, — сказал он, расплачиваясь за мороженое. — Я просто думал… может быть, подарить вам что-нибудь из пластинок Вертинского…

— Вертинского не надо, — поспешно сказала Нина. — Наш сосед его обожает, все его песни ставит…

— А, вот почему вы его не любите! — развеселился Миша. Но тут же Былинкина кольнула ревность, и он нарочито небрежно добавил: — Ваш сосед студент? Где он учится?

— Студент? — изумилась Нина. — Да нет, он старый уже…

У Былинкина отлегло от сердца. Во время сеанса он как бы случайно завладел рукой своей спутницы и уже не отпускал. Фильм считался комедией, действовали в нем идеально-образцовые люди, каких в жизни не встретишь, по главному герою — само собой, летчику — предсказуемо сохли обе героини, хотя рожа у него была как нечищеный сапог. Нина нахохлилась. Ей не нравилось, как Миша по-хозяйски держал ее за руку, но не хватало духу высвободиться. Ей не нравился фильм, оставляющий ощущение томительной фальши, в особенности потому, что двадцатидвухлетнего бравого летчика играл актер лет сорока, да еще и отчетливо «закладывающий за воротник». Пожалуй, только купленное перед сеансом мороженое было прекрасно, да еще мысль о возвращении домой, к родителям. Нина никогда об этом не говорила, но чем больше ей приходилось вовлекаться во внешний мир, тем сильнее ее тянуло закрыться в своей раковине и никого туда не пускать, кроме самых близких людей. Сзади хихикала и целовалась какая-то парочка, и хотя фильм был Нине не по душе, ее отчего-то сердило, что мешают смотреть.

— Как сходила в кино? — спросила Зинаида Александровна, когда дочь вернулась.

— Ужасно! — с чувством ответила Нина. — Совершенно бестолково провела время…

Василий Иванович, надев очки (с возрастом он стал хуже видеть), перечитывал свежий выпуск «Правды». Кукла, которую мать когда-то выиграла в издательской лотерее, важно сидела под лампой, взгромоздившись на груду прочитанных газет, которые Морозов теперь покупал каждый день.

— Что там? — спросила Нина на всякий случай.

Василий Иванович пожал плечами.

— Сошел с конвейера миллионный советский автомобиль. Обнаружены неизвестные автографы Пушкина…

— Про покушение на Гитлера больше не пишут? — спросила Зинаида Александровна с любопытством. Восьмого ноября Гитлера пытались взорвать в Мюнхене, но фюрер не получил ни царапины.

— А о чем писать? Жив и здоров… другое дело, если бы погиб. У-у, тогда было бы анафемски интересно. — Василий Иванович сложил газету. — Странно, о Финляндии ничего нет.

С начала ноября советская пресса высказывалась о сопредельной стране в крайне резком тоне, и это, по единодушному мнению читателей, означало неминуемый и скорый военный конфликт.

— Начнется война — напишут, никуда не денутся… Ужинать будешь? — спросила Зинаида Александровна у дочери. Нина кивнула.

На следующее утро, шагая от трамвайной остановки к зданию института в Малом Кисловском переулке, Нина думала разом о нескольких вещах: о том, как она не любит пьесы Горького, а именно о них будет сегодня говорить лектор, о том, как бы потактичнее намекнуть Мише на чисто дружескую природу ее отношения к нему и о том, что лучше бы не было войны, а уж все остальное…

— Доброе утро.

Нина повернулась: перед ней стоял Опалин. Без головного убора, несмотря на холодную погоду, и в сером полупальто, в котором она раньше его не видела. Воротник поднят, руки глубоко в карманах. Тогда, при первой их встрече, Нина почему-то решила, что ему лет двадцать пять, но теперь, в приглушенном утреннем свете, стало очевидно, что он старше, и это открытие наполнило Нину трепетом. Рубец возле брови она почти не заметила, но зато обратила внимание на нос неправильной формы, как у боксера, которому приходилось порядочно драться.

— Вы меня помните? — спросил Иван.

— Д-да, — ответила Нина, глядя на него во все глаза. — Вы мне тогда еще кричали ложиться…

Тут она с опозданием сообразила, какую чудовищную двусмысленность только что сморозила, и, совершенно растерявшись, выронила портфель, который упал прямо в лужу. Если Опалин не бросился помогать ей, то не от недостатка вежливости — он мог быть и вежлив, и тактичен, когда хотел, — а потому, что опыт приучил его не делать резких движений и не поддаваться первому порыву.

«Ух, какие у него глаза, — думала зачарованная Нина, вынимая портфель из лужи, — и почему я решила, что у него глаза светлые? Вовсе нет… — Тут она снова обратила внимание на шрам и содрогнулась. — Какой ужасный шрам, его, наверное, какой-нибудь бандит пытался убить. — И совершенно нелогично заключила: — А борода ему тоже очень шла…»

— Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы упоминали свою подругу, — сказал Иван. — Елену Елисееву. Можете ее описать?

— Ну, она такая… — Нина наморщила лоб, испытывая затруднение, которое знакомо всякому, кому вдруг требуется перевести на язык слов хорошо знакомый или примелькавшийся образ. — У нее прическа… — она сделала неопределенный жест возле своей вязаной шапочки, — перманент. Она красится… иногда довольно ярко. Ростом… ну… примерно с меня. Глаза серые…

— Особые приметы какие-нибудь можете назвать? — терпеливо спросил Опалин. — Шрамы, родинки…

— У нее на руке след от старого ожога. Вот тут, выше локтя. — Девушка показала на себе. — Он небольшой, но она его не любит… Старается прикрыть рукавом.

И тут Нина замерла. Почему Опалин здесь? Почему хочет знать о Ленке? Несколько дней Нина не видела подругу в институте. Неужели с Ленкой что-то случилось?

— С ней все в порядке? — спросила Нина, чувствуя тревогу.

— Возможно, — ответил Опалин спокойно. — Ее имя всплыло в одном деле… и я вспомнил, как вы про подругу упоминали. Может быть, это и не она. В конце концов, в Москве не одна Елена Елисеева… Вы хорошо ее знаете?

— Ну… да… — пролепетала Нина, теряясь. Она сама была застенчива и замкнута, но профессиональная закрытость собеседника ставила ее в тупик.

— Она учится вместе с вами?

— Да, мы обе на театроведческом факультете.

— Скажите, вы видели ее вчера? — допытывался Опалин. — Или позавчера?

— Нет. Она не приходила на занятия… я подумала, может быть, заболела…

— У нее нет телефона?

— Телефон есть, но при чем…

— Ну, если вы дружите, могли бы позвонить и узнать, что с ней, — ответил Опалин.

Нина насупилась.

— Я ей не звонила, — призналась она с неудовольствием. — Мы… так получилось, что мы больше не дружим.

— Поссорились? — равнодушно спросил собеседник. Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана записную книжку и карандаш. — Мне нужен ее адрес. И номер телефона тоже.

— Номер… сейчас… Ж 2-39-79. Живет на Таганской улице… ой, она же Интернациональная сейчас? Но я как-то привыкла Таганкой называть…

Теряясь в догадках, Нина назвала дом и номер квартиры.

— Она одна живет? — спросил Опалин.

— Почему одна? У нее родители… Еще младшие братья и сестры есть.

— Родители чем занимаются?

— Мама на почте телеграммы принимает, а отец на автозаводе работает.

— Она не замужем?

— Нет… Что с ней случилось? — с тревогой спросила Нина. — Почему ее нет?

— Когда виделись в последний раз?

— Дня три… ну да… Сегодня ведь четвертый день? На этой шестидневке я ее не видела.

Тогда в СССР действовали не недели, а шестидневки с одним выходным.

— А на прошлой? — спросил Опалин, внимательно глядя на Нину.

«Почему он на меня так смотрит? Наверное, берет сбился… Или я ему не нравлюсь? Нет, когда человек не нравится, смотрят по-другому…»

— На прошлой шестидневке она точно была в институте и на демонстрацию тоже ходила, — ответила девушка на вопрос собеседника.

— У Елены были друзья? Я имею в виду, кроме вас.

— Были, конечно. Она… она все время заводила новые знакомства…

Почему он все время говорит в прошедшем времени?

— Нина, можно узнать, почему вы раздружились?

Столько времени прошло, а он не забыл, как ее зовут. Нина аж зарделась от удовольствия.

— Да глупо на самом деле вышло… Она решила, будто я… ну… хочу увести ее поклонника. Накричала на меня…

— Такой важный поклонник?

— Для нее — да. Но не для меня.

— Как его зовут?

Нина напряглась. Почему, ну почему он ничего ей не объясняет?

— Я даже не помню, — пробормотала она. — На «Р» вроде начинается…

— Вы его видели?

— Да… несколько раз.

— Сколько ему лет? Как он выглядит, где живет? Где работает?

Но Нина смогла только вспомнить, что ухажеру было около сорока и служит он в каком-то наркомате… жил вроде бы на улице Горького — бывшей Тверской, если она правильно поняла… Любезная улыбка, холодные глаза… а впрочем, когда он смотрел на Ленку, не такие уж они были и холодные…

— Ее родители о поклоннике знают?

— Наверное…

Опалин хотел было закрыть записную книжку, но потом передумал. Перевернув несколько страниц, на одном из последних листков крупно написал свой рабочий телефон, выдернул листок и подал Нине.

— Если вспомните что-нибудь еще, позвоните по этому номеру дежурному и попросите соединить со мной. Старший оперуполномоченный Опалин, — на всякий случай напомнил он. — И еще: я прошу вас никому в институте не рассказывать, как я задавал вопросы о вашей подруге. Хорошо?

Нина кивнула, сжимая в руке листок с номером Опалина. «Он дал мне свой номер! Но почему Ленка… что с ней…»

До нее донесся чей-то тоненький робкий голос:

— Мы еще увидимся?

И Нина впала в ступор, поняв, что это были ее слова.

— Думаю, да, — серьезно ответил Опалин, пряча книжку и карандаш. — Идите на занятия, Нина. Я бы не хотел, чтобы из-за меня вы опоздали.

Девушка так растерялась, что даже забыла попрощаться. Она сделала несколько неуверенных шагов и оглянулась. Опалин уходил прочь твердой, стремительной походкой, засунув руки в карманы, и даже по его спине чувствовалось, как он спешит куда-то, где его ждет нечто более важное, чем Нина — и, быть может, он уже вообще забыл о ее существовании.

«А еще семинар по Горькому, — подумала Нина бессильно. — И комсомольское собрание после лекций… Неужели с Ленкой стряслось что-то плохое? Нет, этого не может быть. Не может быть!»

Глава 11. Вопросы

Хлеб бородинский — 1 руб. 5 коп., французская булка — 72 коп., сдоба выборгская — 64 коп., московский пончик — 25 коп.

«Справочник отпускных и розничных цен на продовольственные товары по г. Москве», 1937

Юра Казачинский расстелил на столе газету, открыл портфель и достал из него бутылку кефира. Следом была извлечена на свет булка — нежная, в меру румяная булка, источавшая восхитительный аромат. Нет на свете запаха лучше запаха свежеиспеченного хлеба.

За соседним столом Антон с тоской наблюдал за манипуляциями Юры. В глубине души он не признавал напитков слабее пива и даже чашку чая принимал с таким видом, словно ему предлагали лекарство. Но факт был налицо: Юра, отличный товарищ, храбрец и душа любой компании, пил кефир, пил даже молоко, не отказывался от простокваши — обычной, а также с ванилью и корицей, — и, прошу заметить, делал это совершенно добровольно.

Антон страдал. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, он бы уже давно без обиняков высказал все, что думал о распивании кефира, молока и прочих полезных напитков. Видеть счастливого Юру с бутылкой без намека на алкоголь в одной руке и булкой в другой было невыносимо.

— Правильная еда, — промычал Казачинский в перерывах между глотками, — залог здоровья…

Антон мысленно застонал и отвернулся. Товарищ Сталин со стены глядел на него со свирепым прищуром. Хлопнула дверь, в кабинет без стука вошел Опалин.

— Юра… Нет, лучше ты, — повернулся он к Антону. — Я установил личность жертвы. Дуй по этому адресу. — Он бросил на стол перед Завалинкой листок. — Опроси соседей, родителей, дворника, управдома… всех. Договорись насчет опознания… ну, по обстоятельствам. Лучше, наверное, чтобы пришел отец. И еще: мне нужен подробный список вещей, которые были при жертве, когда ее видели в последний раз. Надо установить, что именно забрал «комаровец»… Окружение, друзья, враги, чем Елисеева занималась в последние дни, не было ли странностей — в общем, как обычно. Отдельно наведи справки о ее поклоннике — лет сорока, фамилия вроде бы на Р., служит в каком-то наркомате. И как бы между прочим поинтересуйся, почему девушка пропала на прошлой шестидневке, а в милицию до сих пор никто не заявил.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Антон, влез в неприметное кургузое пальтишко, нацепил кепку, обмотался шарфом и шагнул за дверь, радуясь, что его пытке — сидеть и смотреть, как Юра пьет кефир, — пришел конец.

— Я сегодня позавтракать не успел, — извиняющимся тоном сказал Казачинский, словно Опалин требовал от него объяснения того, почему он ест на рабочем месте.

— Муж твоей пассии вернулся из командировки раньше срока? — спросил Иван, прищурившись.

— Нет, она косорукая просто. Яичницу пожарить и то не умеет.

— Кто же сейчас не умеет пожарить яичницу?

— Да много кто. Очень надо, если у тебя домработница, да раз в неделю приходят полотеры и так надраивают паркет, что мебель в нем как в зеркале отражается.

Надо же, какая интересная у Юры подруга. Только зря он старается, мелькнуло в голове у Опалина. Романы романами, но те, у кого имеются хоть малейшие привилегии, стремятся всерьез связываться только с равными себе — или же с теми, у кого таких привилегий еще больше.

— Как у Лизы дела? — спросил Опалин, меняя тему.

Оба знали, что Лиза неравнодушна к Ивану, но понимали, что со стороны последнего не стоит ждать даже намек на встречное движение. Когда Опалин перебрался на отдельную квартиру, в его прежней комнате поселилась Лиза, а ее брат, хоть и формально был там прописан, в основном жил у очередной своей любовницы.

— У Лизы все хорошо, — ответил Казачинский, допивая кефир и вытирая рот.

— Точно? Зинка ей не мешает?

— У нас бывали соседи и похуже, — отозвался Юра, пожимая плечами. — Лиза уже перестала внимание на них обращать. — Он подумал и добавил: — Знаешь, по-моему, Зинке и ее дочери просто нравится скандалить. Понимаю, почему ты оттуда сбежал.

И почему все думают, будто меня понимают, с раздражением подумал Опалин. Сделав несколько шагов по кабинету, он подошел к окну.

— Значит, по делу: два признака совпадают. Жертва убита ночью, ее душили руками.

— Мужчина?

— Пожалуй, да. Или очень сильная женщина. Но мы должны точно быть уверены, что убийство Елисеевой — наш случай. Ее ведь мог и любовник убить, к примеру.

— Я бы предпочел вариант с любовником, — пробормотал Юра себе под нос.

Опалин не стал возражать. Еще весной выступая на совещании муровцев и рассказав о своей гипотезе — что в Москве появился новый Комаров, — он почти физически ощутил, как начала сгущаться атмосфера. Подхалим Сосняков, которому из-за его одержимости шпиономанией доверяли только самые незначительные дела, выступил тотчас же после Опалина и заявил, что в ненормальных убийц не верит, а все дело в обычной диверсии.

— Кто-то хочет дискредитировать советскую милицию! — пафосно вещал Сосняков. — Он будет убивать и убивать, чтобы выставить нас в дурном свете, чтобы общество перестало нам верить… — Он оскалился и повернулся к Опалину. — Хотя лично я думаю, товарищ Опалин просто поторопился… Да, есть два нераскрытых убийства… Но никакой связи между жертвами не просматривается. Из чего следует, что убийца один и тот же? Да, задушены, да, пропали какие-то мелкие вещи… но простите меня, товарищи, это все шатко! Тут нет ничего, кроме домыслов товарища Опалина… Не подумайте… я его, конечно, уважаю… Но, может быть, нам стоит лучше ловить ночных грабителей?

И по лицам коллег Иван видел, как им хочется поверить дураку и подлецу Соснякову, а не ему. Хотя они и знали цену чутью Опалина, но согласиться с его гипотезой означало колоссальную мороку, бесплодные поиски, метания наугад, а в перспективе — массу жертв и не исключено, что кучу неприятностей по работе. Так что теперь Ивана ничуть не удивили слова Юры, который честно признался, что предпочел бы более понятный и прозрачный вариант.

— Вань, а ты Комарова ловил? — внезапно спросил Казачинский с любопытством.

— Это когда было? — засмеялся Опалин. — Да нет, не ловил я его… Но рассказы помню, да.

— Правда, что он чуть не сбежал?

— Пытался, как мне говорили. Из окна даже выпрыгнул… Самое скверное — он очередную жертву убил как раз перед тем, как появились наши. Пришли бы они на несколько минут раньше — человек остался бы жив.

Опалин замолчал, но Юра понял, что́ мучает начальника, — он боится опоздать, не успеть, и тогда кто-то погибнет, кто-то, кто мог бы остаться в живых.

— Скажи Лизе, чтобы не ходила по ночам одна, — неожиданно попросил Иван. — И чтобы вообще не выходила в темное время суток.

— Думаешь, она меня послушает? — проворчал Юра.

— Да, если ты скажешь ей, что это моя просьба, и объяснишь, в чем дело.

Зазвонил телефон, Казачинский снял трубку. Выслушав собеседника, он прикрыл ладонью микрофон и немного сконфуженно сказал:

— Твердовский, тебя просит. И откуда он знает, кто где находится?

Завершив короткий разговор с начальником, Опалин поднялся в его кабинет.

— Я же просил все мне докладывать, — хмуро напомнил Николай Леонтьевич.

— Возможно, в деле появился новый труп. Женщина. Молодая. Найдена в Марьиной Роще без документов. Была задушена. Деньги вроде бы на месте, другие ценные вещи — тоже. В одном из карманов обнаружился фрагмент старой медицинской справки, выданной Е. Елисеевой. «Е» может оказаться Елена. Я вспомнил, как однажды слышал это имя раньше, и вспомнил, кто его произнес. Нашел свидетельницу, данные вроде бы совпадают. Антон…

— Я в курсе насчет Антона. Делать-то что будем?

— Если моя версия подтвердится — создавать опербригаду. Искать убийцу.

Они обменивались репликами, как два опытных фехтовальщика обмениваются уколами.

— У тебя есть свидетели? — желчно прищурившись, спросил Твердовский.

— Нет.

— Улики, которые указали бы на убийцу?

— Нет.

— Черта лысого ты найдешь. — Николай Леонтьевич тяжело вздохнул. — Психических больных надо будет прежде всего проверить.

Опалин не стал возражать, хоть и думал, что такая проверка почти наверняка ничего не даст. Убийца скорее всего обыкновенный с виду гражданин и никогда ни на каком учете не состоял.

— Значит, опять: ты, Петрович, Юра, Антон, фотографом — Спиридонов, плюс Горюнов… И Терентия Ивановича тоже припашешь? Может, не стоит? Он старик, на пенсии уже, два года назад его едва не взяли, я бегал по инстанциям, умолял его не трогать… К чему ему лишние треволнения?

— Хорошо, я не стану включать его в группу, — спокойно ответил Опалин. Николай Леонтьевич немного подумал, яростно потер веки.

— Собак тебе выдадим, самых лучших. — Твердовский был страстным собачником и многое сделал для развития кинологического питомника при МУРе. — А что, если ты все-таки неправ? А?

— Я только рад буду.

Николай Леонтьевич скользнул взглядом по лицу своего подчиненного.

— Нет, не будешь, — отрезал Твердовский, качая головой. — Ладно, если ты его не поймаешь, то и никто не поймает. Любое содействие я тебе окажу. Всю новую информацию по делу — докладывать мне, немедленно. Ясно?

— Так точно.

— Свободен.

Когда Опалин вернулся к себе, позвонил дежурный и сообщил, что Ивана Григорьевича уже четыре раза спрашивала по телефону какая-то студентка, прямо-таки горевшая желанием сообщить ему важные сведения.

— Позвонит в пятый раз, переключи на меня, — распорядился Опалин.

Звонок не заставил себя ждать.

— Старший оперуполномоченный Опалин слушает.

— Это Нина… Нина Морозова.

— Я вас узнал, Нина. Говорите.

— Я вспомнила, как зовут поклонника Лены. Его фамилия Радкевич.

— Через Д или через Т?

— Не знаю… Я только слышала, не видела, как пишется.

Записав фамилию, Иван подчеркнул третью букву и поставил вопросительный знак.

— Мне кажется, с ней случилось что-то плохое, — сказала Нина после паузы, имея в виду свою бывшую подругу.

— Я вам потом все расскажу, — пообещал Опалин.

— Правда? — Даже не видя лица Нины, он понял, как девушка обрадовалась. — Значит, мы еще увидимся?

— Конечно, — ответил ее собеседник. — До свидания, Нина.

Стукнула дверь — со встречи с осведомителем вернулся Петрович. У угрозыска была весьма солидная сеть агентов, но по понятным причинам их старались никогда не засвечивать.

— Здорово, Ваня, — бросил Петрович, снимая ушанку и тулуп, который носил то ли шесть, то ли семь месяцев в году, оправдываясь тем, что отчаянно мерзнет. — Короче, так. По моим сведениям, ребята из Марьиной Рощи отношения к убийству Елисеевой не имеют. Можно, конечно, потрясти их, с их прошлым повод всегда найдется. Но как бы непохоже, что кто-то из них приложил руку… то есть руки…

— Не шути, — попросил Опалин, нахмурившись.

— Даже и не думал. — Петрович прошел к своему столу и достал коробку папирос. — Курить будешь?

— Не хочу.

— И правильно: экономия. — Петрович закурил и с наслаждением выпустил дым.

— Мне нужно все узнать про этого гражданина. Судя по всему, любовник жертвы. — Опалин протянул собеседнику листок с фамилией Радкевича и теми немногими данными, которые удалось о нем наскрести.

— Интересных себе любовников выбирала барышня, — хмыкнул Петрович. — Уверен, это была любовь с первого взгляда. Совершенно бескорыстная. Зря улыбаешься! Мы же все отлично знаем: корыстно любят только дворников и работяг, которые ютятся в бараках…

Логинов был незаменим не только в заполнении бесчисленных бумажек, но и в добывании всякого рода сведений о самых разных людях, и Опалин с охотой поручал ему такую работу.

Набрав номер, Петрович вполголоса заговорил по телефону, а Опалин, обхватив себя руками, мрачно уставился на свой телефонный аппарат.

«Позвонить Николаю Леонтьевичу или не стоит? Он же просил все ему докладывать…»

Он все же набрал номер Твердовского.

— Мы установили фамилию любовника жертвы.

— Уже? — В трубке повисла пауза. — Ну, Ваня, теперь я верю — ты его найдешь!

И оба отлично поняли — речь в данном контексте идет вовсе не о любовнике.

— Это пока все новости, Николай Леонтьевич.

— Понял. Звони.

Петрович закончил разговор и набрал другой номер. Беседуя, он время от времени что-то записывал на чистом листе бумаги своим идеальным каллиграфическим почерком.

Сделав еще несколько звонков, Петрович закончил писать и передал бумагу Опалину.

— Вот тебе твой Радкевич, — сказал Петрович. — В Наркомлегпроме он работает…

— Народном комиссариате легкой промышленности? — с ходу расшифровал Опалин. — Слушай, а он как вообще, фигура или мелкая сошка?

Петрович понял, что на самом деле начальника интересует, легко ли будет до Радкевича добраться, а потому ответил по существу.

— Ни то ни се, по-моему, а вообще, черт его разберет. В наркомат его в свое время пристроил тесть, но, ясное дело, за заслуги. Это те, кто без знакомств, никогда заслуг не имеют. — Петрович желчно усмехнулся. — Всё тебе написал. Домашний адрес, телефон, семейное положение, номер автомобиля…

— У него и машина имеется?

— Угу. Кстати, он есть и в наших архивах — несколько лет назад его приятель, командированный в Москву, устроил дебош в ресторане номер тридцать семь. Наши сгоряча приняли Радкевича за зачинщика дебоша, но потом стало ясно, что он всячески пытался утихомирить приятеля. Короче, в итоге Радкевич проходил как свидетель.

— Тридцать седьмой — это угол Театрального проезда и Рождественки, — пробурчал Опалин, пробегая глазами строки. — Да, вот еще: мы говорили с Николаем Леонтьевичем, и я включил тебя в опербригаду. Ты не против?

— Нет. Зачем спрашиваешь?

— Вот и отлично.

— Главное, чтобы он ее не из ревности убил, — как бы про себя заметил Петрович, возвращаясь на место. — Мы-то думаем — «комаровец», а вдруг окажется обычная ерунда? Приревновал, не рассчитал силы…

— Радкевича мы все равно будем проверять. Важно понять, не пропало ли у жертвы какой-нибудь мелочи. Тогда многое прояснится.

Через несколько часов позвонил Антон Завалинка. Он болтался на Таганке, опрашивал соседей по коммуналке, знакомых Елисеевой и ждал, когда вернутся с работы родители жертвы. Помимо всего прочего, Антон сообщил, что, судя по всему, ни одна вещь у убитой не пропала, все до последней мелочи было при трупе, когда его нашли.

Глава 12. Болезнь

Сколько спичек в коробке? Вопрос, казалось бы, ясный. На коробке ведь написано — 52 штуки. Точность поразительная — не 50 и не 60, а именно 52.

«Правда», 1 февраля 1935 г.

На следующее утро Опалин проснулся и сразу же почувствовал себя странно. Все тело ломило, глаза слезились, в горле словно застрял кусок наждака. «Грипп», — сообразил он и мысленно застонал. Весной не болел и даже не простужался, в начале осени не болел, и именно сейчас…

Надо было померить температуру, но градусника под рукой не оказалось. Умываясь, бреясь и приводя себя в порядок, Опалин старательно отгонял лезшие в голову скверные мысли — а на ум, как назло, приходили только воспоминания о коллегах, которые были известны своей храбростью и не раз уходили от бандитской пули, а потом находили смерть в самой глупой и банальной ситуации. Яшу Шубинского задавил пьяный шофер. Кондратов повесился после того, как от него ушла жена, по общему мнению, и мизинца его не стоившая. Вася Селиванов, до Опалина живший в его комнате, сгорел от скоротечной чахотки. «И от гриппа вполне можно умереть… Конечно, я не стану доводить до воспаления легких, но — что же теперь, дома отсиживаться, когда меня ждет работа?»

Едва Опалин вошел в свой кабинет, как на столе зазвонил телефон.

— Твердовский. Зайди ко мне.

В трубке слышались посторонние шумы, источник которых Иван определил еще до того, как переступил порог кабинета начальника. Перед столом Николая Леонтьевича сидела шоколадного цвета мохнатая собака, походившая на смесь померанского шпица и медвежонка. Величиной она была примерно с пол-овчарки. Проводник — немолодой, тощий, как спичка, человек — держался поблизости, и в его глазах, когда он смотрел на собаку, светилась сдержанная гордость.

— Это что? — спросил Опалин.

— Вот, познакомься — твой тезка Иван Васильич Никифоров и его Фрушка, — объяснил Твердовский. — Про нападение на милиционера Чагина слышал? Стоял ночью на посту, подбежал человек, стал кричать, мол, в квартире на Володарского кого-то убивают, Чагин пошел за этим типом — и в подворотне попал в засаду. Проломили голову, забрали оружие, документы и форму сняли. Собаки пошли по следу и сбились, а Фрушка привела на соседнюю улицу и прямиком на этаж, где засела вся шайка. Взяли с поличным…

Собака, как будто поняв — ее хвалят, замела хвостом по полу.

— А почему Фрушка? — спросил Опалин у тощего.

— Сам не знаю, — признался тот, — само собой вышло…

Собака облизнулась и с любопытством уставилась на Опалина — очевидно, чувствуя, кто в этой комнате далеко не последний человек.

— Умнее любой овчарки, — добавил Твердовский, опережая вопрос о том, почему к делу предполагается привлечь дворняжку. — Так что принимай пополнение в опербригаду. Выделяю тебе Никифорова… ну и Фрушку, само собой.

Твердовский потрепал собаку по голове привычным жестом опытного собачника и отпустил Никифорова.

— А овчарку никак? — спросил Опалин, после того как стало понятно, что проводник его не услышит.

Николай Леонтьевич скривился так, словно у него внезапно заболел зуб.

— ЧП у нас, Ваня. И овчарку пока никак.

— Это убийство на Коминтерна? — Недавно в своей квартире на улице Коминтерна, которая ранее называлась Воздвиженкой, был убит известный журналист.

— Угум, — промычал Твердовский. — Манухин всех собак затребовал.

Манухин был коллегой Опалина, но оба опера друг друга выносили с трудом. Здоровенный детина, Манухин не гнушался получать сведения методами, вызывавшими у Опалина отвращение. В свою очередь, Манухин считал Ивана чистюлькой, «выезжающим» за счет везения.

— Кого он может найти? — спросил Опалин, не скрывая раздражения. Николай Леонтьевич посмотрел на лицо подчиненного и усмехнулся.

— Да неважно, главное — развести бурную деятельность, — хмыкнул он, возвращаясь за свой стол. — Все равно, чую я, дело у нас заберут… А Манухину терять нечего. Раскроет — молодец, не раскроет — отрапортует, сколько человек привлек и какие оперативно-разыскные мероприятия провел… А с трупом из Марьиной Рощи как?

— Похоже, я ошибся, — признался Опалин. — Это не «комаровец». — Николай Леонтьевич молчал, ожидая продолжения, и Иван стал объяснять: — Одиннадцатого ноября девушка ушла из дому, нарядившись, как на свидание. Мать хотела, чтобы она сидела с младшими братьями и сестрами. Последовала бурная ссора, обе стороны наговорили друг другу всякого, и в конце концов Елисеева убежала, хлопнув дверью. Встретилась со своим любовником, Сергеем Александровичем Радкевичем, который повел ее в тридцать седьмой ресторан. Ресторан этот ранее всплывал в связи с подозреваемым, и я поручил Казачинскому проверить. Один из официантов вспомнил, как обслуживал столик Радкевича и Елисеевой. Поужинали, ушли вместе, официант предполагает — отправились к кавалеру. У него отдельная квартира — это и мать Елисеевой подтверждает, хотя фамилию любовника дочка и не афишировала. Когда Елисеева не вернулась домой, мать решила, что та переселилась к любовнику, а родне сообщить забыла — отношения такие.

— А тринадцатого числа труп ее дочери нашли в Марьиной Роще, — буркнул Николай Леонтьевич, хмурясь. — Убита как минимум за сутки до обнаружения тела… Что любовник? С ним ты уже говорил?

— Говорил, но без толку. Путается, врет, несет какую-то чушь насчет слабой памяти. Обещал жаловаться, намекал на свои знакомства и даже угрожал, в его власти, говорил, испортить мне жизнь. Нужна санкция на его арест. Для невиновного человека он ведет себя подозрительно. К тому же у него есть машина, а Горюнов установил, что Елисееву убили не там, где тело нашли. Как оно попало в Марьину Рощу?

— Ну вот, а ты решил, тут замешан «комаровец», — заметил Николай Леонтьевич. — Никогда не стоит торопиться с выводами… Выглядишь ты, Ваня, не ахти. Приболел?

— Грипп, похоже.

— Так езжай домой, нечего народ заражать.

— Но, Николай Леонтьевич…

— Аспирин, чай с вареньем и никакой работы, — оборвал его Твердовский. — Насчет Радкевича я договорюсь.

— Но…

— Не волнуйся, как только «комаровец» объявится, обязательно дадим тебе знать. Лично тебе позвоню! Марш домой, лечиться… Пусть Харулин тебя подбросит до дома.

Опалин запротестовал.

— Ваня, не спорь со мной, — проворчал Николай Леонтьевич, и Иван сдался. Впрочем, прежде чем вернуться домой, он все же заглянул в свой кабинет и сообщил сидевшему на месте Петровичу, что заболел и оставляет его за главного.

— По Гусеву — там, в общем, только уточнить пару деталей…

Гусев был рабочим, который убил женщину, делавшую в бане за деньги подпольные аборты. За такую операцию просили от 400 до 700 рублей — при том, что в то время зарплата уборщицы составляла рублей двести. Жена Гусева после аборта умерла, и он решил отомстить. Позже выяснилось, что убитая, якобы медсестра, не имела даже начатков медицинского образования и являлась мошенницей со стажем.

— Ладно, я закончу, — сказал Петрович. — Ты, главное, поправляйся.

Шофер отвез Опалина домой. Поднимаясь в лифте, Иван чувствовал, как горят щеки. Он забыл, что в квартире не было не только градусника, но и никаких лекарств. Варенье, рекомендованное Твердовским, тоже отсутствовало. Пришлось ограничиться холодным чаем с хлебом и остатками портвейна. От портвейна по телу немедленно разлилось живительное тепло, и даже голова перестала казаться тяжелой. Где-то за стеной бубнило радио, потом заиграла симфоническая музыка. Опалин лег на кровать, подумал, что спать днем в одежде — самое глупое, что только можно себе представить, и провалился в сон. Когда Иван проснулся, уже наступил вечер. Радио все еще работало, и, судя по неестественным голосам и шумам, шла трансляция какого-то спектакля.

«Умрешь тут, на этой продавленной кровати, — мелькнуло в голове у Ивана, — и успеешь протухнуть, прежде чем догадаются взломать дверь». Перед его мысленным взором предстали лица управдома и дворника, приглашенных в качестве понятых. Дверь, конечно, будет вскрывать Юра, Петрович — составлять протокол своим каллиграфическим почерком, фотограф Спиридонов — суетиться и шипеть магниевой вспышкой, а Горюнов — обстоятельный, спокойный, неулыбчивый человек — вздохнет и скажет, что «Ваня сильно изменился». Эксперт был мастером таких двусмысленных фраз, которые выдавал с совершенно равнодушным видом, усиливая производимое впечатление.

Опалин встряхнулся. Он знал за собой этот недостаток — слишком живое воображение — впрочем, не раз и не два помогавший ему в работе. Неожиданно ему захотелось есть. Поднявшись с кровати, Иван отправился на кухню, где стояли только газовая плита, раковина, стол, один-единственный стул и обшарпанная тумбочка, заменяющая кухонный шкаф. Немногочисленную посуду Опалин держал на тумбе, продукты — за ее дверцами. Яйца кончились, но зато нашелся мешочек с рисом, и как раз когда Иван наливал воду в кастрюлю, чтобы поставить ее на плиту, прозвучал звонок в дверь.

Опалин выключил воду, вернулся в комнату, достал из-под подушки пистолет и вышел в коридор.

— Кто?

— Это я… Лиза.

Открыв дверь, он сразу же заметил две объемистые авоськи с продуктами в руках у Юриной сестры. Не дав Опалину возразить, Лиза решительно прошла в кухню и стала выкладывать молоко, мясо, варенье, хлеб, масло, яйца, вино, банки консервов и мармелад.

— Юрка, осел, мне только вечером сказал, что ты заболел, — пояснила извиняющимся тоном, — не то я бы раньше пришла… Вот лекарства.

Она вытащила таблетки и положила их на тумбочку, потому что стол был заполнен продуктами.

— Лиза, — начал Опалин, испытывая сильнейшее смущение, — я…

— Только не говори, что тебе ничего не нужно, — оборвала его молодая женщина. — Мясорубки у тебя нет? Ладно, обойдусь без нее…

Она вернулась в переднюю. Иван, спохватившись, помог ей снять темно-серое пальто с каракулевым воротником. Лиза стянула варежки, избавилась от шапочки, размотала шарф и, прислонившись к стене, стала стаскивать сапожки. Ивану было не по себе: он раньше не задумывался о том, как выглядит его жилье, а теперь передняя с телефоном и двумя крючками для одежды, скудно меблированная кухня и единственная комната, где не было ничего, кроме кровати, бюро и старого кресла, предстали перед ним во всей своей убогой наготе. Чтобы отогнать неприятные мысли, он вернулся в комнату и убрал оружие в ящик стола.

— Ты лекарство пил? — спросила Лиза из кухни и сама же ответила: — Конечно нет…

— Я могу тебя заразить, — проворчал Опалин.

— Я уже переболела гриппом, — откликнулась его собеседница, но по секундной задержке перед словами Иван тотчас же понял, что она говорит неправду. — Фартука у тебя нет? Ну, нет, так нет…

Лиза вылила воду из кастрюли, нахмурилась при виде почерневшей сковороды и, засучив рукава, принялась ее чистить. Опалин, стоя в дверях, помрачнел. Он чувствовал себя разом как все три медведя, в домик которых вторглась непоседа Машенька.

«Если б на ее месте была Маша…»

Черт возьми, почему он никак не может выбросить Машу из головы?

— Я тебе мармелад принесла, — напомнила Лиза, — который ты любишь.

Невысокая, русоволосая, с круглым лицом и беспокойными серыми глазами, она мало походила на своего интересного вальяжного брата. Но Опалин подумал, что она не нравится ему не потому, что ее нельзя было назвать красавицей. Он плохо переносил, когда на него пытались заявить права, а подкуп мармеладом — это вообще нечестно. Что он, маленький ребенок?

— Какая у тебя температура? — спросила Лиза с тревогой, глядя на его розовые щеки.

— Понятия не имею. У меня нет градусника.

— О градуснике-то я и не подумала, — сокрушенно проговорила молодая женщина и, подойдя к нему, тыльной стороной руки потрогала его лоб. Опалин молча отстранился. — Тридцать восемь, не меньше… Сядь, температуру не стоит переносить на ногах.

Тут Опалину захотелось просто убежать, куда глаза глядят, но он пересилил себя, сел и, чтобы занять руки, достал папиросы. Вытащил одну, постучал ею по пачке, лихо заломил и сунул в рот. Спички лежали на тумбе, и, открыв коробок, он увидел, что осталось только три. Первая спичка зашипела и погасла, вторая сломалась, зажечь удалось только третью. Лиза поглядела на пустой коробок, поставила сковородку и вышла в переднюю. Через несколько мгновений она вернулась с непочатым коробком спичек.

— Совсем про них забыла… Они у меня в кармане были.

Вспыхнул синим венчиком газ, зашипело масло на сковороде, вкусно запахло жареным мясом. Опалин смирился и даже взял кусочек мармелада. Повернув бутылку вина, он посмотрел на этикетку. Ай-Даниль Бордо, 43-й номер. Черт побери, какое внимание! Это вам уже не мармелад.

— Откуда столько всего? — спросил Опалин со смешком.

— К Юре киношники приходили. Вино и икра — от них.

Тут только Иван заметил спрятавшуюся за яйцами баночку икры.

— А что киношники от него хотели? — машинально спросил он.

— В экспедицию приглашали. Им нужно, чтобы кто-то трюки делал. Сценарий — редкостная дрянь, — добавила Лиза, переворачивая мясо. — Надеются, трюки все спасут.

Еще не хватало, чтобы он лишился одного из своих лучших оперативников из-за какого-то паршивого кино. О Юре то и дело вспоминали его коллеги по предыдущим профессиям, но Иван надеялся, что Казачинский не станет оставлять угрозыск. Догорающая папироса обожгла Опалину пальцы, он смял ее и досадливо сморщился.

— Сколько я тебе должен? — спросил он и тотчас же пожалел об этом. Нельзя так разговаривать с человеком, который — единственный из всех — пришел к нему, когда он заболел.

— Дурак, — просто ответила Лиза и стала освобождать стол, перекладывая принесенные продукты на тумбу. — Как насчет второго стула?

— Я принесу, — буркнул Иван, поднимаясь на ноги.

Он притащил кресло из комнаты, они поужинали, выпили вина, а потом Лиза заставила его принять лекарство. За окнами сгустилась ноябрьская мгла, прорезаемая редкими огнями. Глядя на нее, Опалин кое-что вспомнил.

— Юра говорил тебе, чтобы ты не ходила по ночам?

— Да. Сказал.

Ей хотелось попасть в комнату Опалина одной, чтобы рассмотреть, чьи фотографии он держит возле себя, и оттого она обрадовалась, когда он настоял на том, чтобы вымыть посуду. Но комната, в которую Лиза вошла, казалась аскетичной, как келья. Ни на бюро, ни на стенах не было видно ни одного снимка.

Вернулся Опалин, неся кресло, и поставил его возле стола. От него не укрылся озадаченный вид гостьи.

— Почему ты не забрал из прежней комнаты шкафы? — спросила Лиза, оглядываясь.

— Не хотел возиться.

Лиза подумала, что Опалин специально оставил мебель им с Юрой. На самом деле все было и сложнее, и проще: шкафы принадлежали еще Васе Селиванову, умершему от чахотки. У Опалина — при том, что он считал себя человеком, далеким от всяких сантиментов, — не хватило духу продать, использовать или выбросить Васины вещи. Всё так и осталось в шкафах вплоть до того момента, когда Иван перебрался на Новослободскую. Вася был круглый сирота, человек, совершенно одинокий на белом свете, и Опалину казалось, пока остаются вещи, остается и память о Васе…

— Как-то ты странно выглядишь, — встревожилась Лиза. — Сядь или… ложись лучше…

Чувствуя легкое головокружение, Опалин молча лег. Лиза накрыла его одеялом и, придвинув кресло поближе, села на краешек.

— Знаешь, — внезапно сказал Иван, — когда я предложил тебе помогать ловить Храповицкого, Юра ничего не сказал, но… По его лицу я понял, как он занервничал. Наверное, был прав. Не стоило тебя подвергать такому риску…

— Да ну, глупости, — отмахнулась Лиза. — Ничего особенного мне не угрожало…

Опалин поглядел на нее, взял за руку и закрыл глаза.

Глава 13. Свидетель

Свадьба — не мировая революция, и подождать можно.

В. Шкваркин, «Шулер»

Первые слова, которые произнес утром 20 ноября Сергей Александрович Радкевич, когда его доставили в кабинет Опалина, были:

— Я буду жаловаться. Вы не имеете права! Я честный человек… Я ни в чем не виноват!

Радкевич попытался встать, но Юра положил ладонь ему на плечо и словно пригвоздил к сиденью. А Антон подошел к столу Опалина и молча подал листок с текстом, в котором несколько слов были жирно подчеркнуты перьевой ручкой.

— Это его, — сообщил Завалинка, кивком головы указывая на арестованного.

Бросив взгляд на бумагу, Иван понял, что перед ним фрагмент принятой три года назад конституции. Радкевич выделил основные положения 127-й статьи, в которой разъяснялась неприкосновенность личности и основания для заключения под стражу.

«Никто не может быть подвергнут аресту иначе как по постановлению суда или с санкции прокурора»…

«Постановление суда» было подчеркнуто один раз, «санкция прокурора» — дважды, но больше всего повезло слову «иначе»: его выделили аж три раза, причем последний — так энергично, что кончиком пера продрали бумагу насквозь.

— Пытался нас убедить, что печать смазана и ордер потому недействителен, — сообщил Антон, воинственно вздернув курносый нос. — Нам возвращаться в его квартиру?

Опалин кивнул.

— Автомобиль уже осматривают? — спросил он.

— Если там есть следы, их найдут, — ответил Казачинский.

Он произнес эти слова чуть громче, чем следовало, и от Опалина не укрылась реакция Радкевича. У него уже сняли отпечатки пальцев, и он с брезгливым видом стирал платком остатки краски, но вдруг застыл. Только через мгновение, опомнившись, скомкал платок и сунул его в карман.

Оперативным чутьем поняв, что Опалину его присутствие больше не требуется, Юра вышел. Антон последовал за ним, тщательно прикрыв дверь. Петрович, сидя за своим столом, безучастно глядел в окно, но Иван не сомневался — тот даже затылком впитывает и оценивает все происходящее.

— Для начала познакомимся, Сергей Александрович. Старший уполномоченный Иван Григорьевич Опалин — может быть, вы еще не успели забыть мое имя…

— Я тестю пожалуюсь, — пробормотал Радкевич и угас. — У меня скоро командировка…

— И никто из коллег не сможет вас заменить? — участливо осведомился Петрович, поворачивая голову.

В глазах Радкевича заметалась паника. Это был невысокий, прекрасно одетый гражданин немного за сорок, с седеющими темными волосами, зачесанными назад. Покрой его серого двубортного пальто наводил на мысль, что либо оно было пошито отличным портным, либо вообще явилось откуда-то из-за границы, причем отнюдь не ближней. Сейчас пальто было расстегнуто, шарф бессильно повис на шее, а черную каракулевую шапку Радкевич снял и держал на коленях. Кроме того, от него пахло одеколоном, что было редкостью для угрозыска, где обычно появлялись люди с совершенно иными ароматами. Тонкие губы Сергея Александровича сжались в ниточку, на шее нервно пульсировала жилка. В молодости он, вероятно, был хорош собой, но, когда свежесть юности выветрилась окончательно, превратился в ничем, кроме дорогой одежды, не примечательного немолодого мужчину. Опалин попытался представить себе, как в такого гражданина влюбилась симпатичная юная студентка — и не смог.

— Вы уничтожаете меня, — прошептал Радкевич.

— Давайте-ка, я напомню вам предыдущие события, — сказал Иван, раскрывая лежащую перед ним папку. — Итак, вечером шестнадцатого числа я приехал в наркомат. Вы уже уходили, и, если бы не швейцар, мы бы вряд ли встретились. На улице я догнал вас, объяснил, кто я такой, и попросил ответить на несколько вопросов. Вы же начали запираться и угрожать мне, а между тем речь шла о тяжком преступлении — убийстве вашей хорошей знакомой. Мы нашли других свидетелей и выяснили: последним — кроме убийцы — кто видел ее живой, скорее всего, были вы. Кстати, не хотите посмотреть, какой ее нашли? — Он взял из папки несколько фотографий.

Радкевич посерел и сделал левой рукой слабое протестующее движение. В правой он по-прежнему сжимал шапку. От Петровича не укрылось, как свидетель нервно мнет дорогой каракуль — чуть ли не на разрыв.

— Как представитель угрозыска, я имею право на сотрудничество в рамках расследования, — внушительно добавил Опалин. Почему-то именно сейчас ему инстинктивно хотелось говорить канцелярскими штампами, словно он так мог нащупать общий язык с подозреваемым. — Но вы, кажется, не собирались сотрудничать. Тогда я вынужден был сделать… крайне неутешительные для вас выводы. Результатом стал ордер.

— Хорошо, — бесцветным голосом промолвил Радкевич. — Что именно вы от меня хотите?

— Правды. Вам напомнить об ответственности за дачу ложных показаний — или перед нашей встречей вы успели проштудировать и УПК?

«Успел», — подумал Петрович, видя, как колючие огоньки на долю мгновения сверкнули в светлых глазах подозреваемого.

— Мне ничего не известно о смерти Лены, — неожиданно окрепшим голосом проговорил Радкевич. — И я ее не убивал. Вы арестовали не того… а впрочем, разве вам привыкать…

— Давайте не будем начинать с оскорблений, — попросил Опалин. — По существу дела: как именно вы познакомились с жертвой?

Черт, не тот тон взят, мысленно сообразил он. У казенного языка есть свои пределы. С другой стороны, не повторять же интимное Лена… Да и гражданка Елисеева — тоже звучало не слишком обнадеживающе.

— На улице, — ответил Радкевич и с легким вызовом добавил: — В Москве.

— А точнее?

— Я ехал в своей машине по улице Горького. Возвращался домой… Передо мной двигался грузовик, а девушка шла к метро. Грузовик проехал по луже, девушка успела отскочить, но… грязь все же попала на одежду. У нее было такое лицо… Мне стало ее жалко. Я затормозил у тротуара и спросил, не могу ли я чем-то помочь. Вот надо было проехать мимо, — мстительно добавил Радкевич, — благими намерениями и все такое…

— Продолжайте, — попросил Опалин.

— Ну, мы разговорились. Я узнал, что она живет на Таганке… И решил ее подвезти. Зачем-то взял ее телефон… Потом позвонил. Мы стали встречаться… Вам все рассказывать? — мрачно спросил Радкевич. — Я официально разведен. В конце концов, я имею право…

— У меня и в мыслях нет обсуждать ваш моральный облик, — верный избранному казенному языку, отозвался Опалин. — Вы часто бывали… в ресторанах?

— Да, и в ресторанах, и в театрах. «Сусанина» смотрели…

— Вдвоем?

— Нет. Был еще Миша Былинкин, сын моей сводной сестры.

Ух ты, какая любопытная точность. Не племянник, а — сын сестры, да еще сводной.

— Была еще одна девушка. Однокурсница Лены. Зина… нет, Нина. Но обычно мы с Леной ходили все же вдвоем.

— Вы собирались на ней жениться?

Нет, Опалин не ошибся: в глубоко посаженных светлых глазах мелькнуло удивление.

— Я? Нет. Нет!

— Позвольте мне быть нескромным, Сергей Александрович: почему?

— Она не годилась в жены, — уже с раздражением ответил Радкевич. — Мое положение на службе… — он заерзал на сиденье, — зависит от моего бывшего тестя… Ему бы не понравилось, если бы я…

— Вы объяснили Елисеевой относительно тестя? Она знала, что вы не имеете намерения жениться на ней?

— Этого я от нее не скрывал. Но, по-моему, она думала…

Радкевич осекся.

— Договаривайте, Сергей Александрович.

— Ну, она принадлежала к тем женщинам, которые думают, что если тысячу раз повторить одно и то же, мужчина сдастся и сделает так, как они хотят, — проворчал Радкевич.

— Она докучала вам в этом смысле?

— Нет, она была достаточно… сообразительна, чтобы не делать того, что меня раздражало. Но… да, намеки были… И разговоры о том, как дома у нее плохо.

— У вас были другие увлечения, помимо нее? — будничным тоном спросил Опалин.

— Какое вы имеете… — вскинулся Радкевич, но посмотрел на лицо собеседника и ответил: — Нет.

— А у нее, помимо вас?

— Ну я же не следил за ней, — не без иронии ответил подозреваемый. — Но думаю, нет. Скорее, нет. Не потому, чтобы она меня любила, а потому, что я казался ей… ну… тем человеком, который поможет ей… — Он сделал паузу, подбирая слово, и наконец сказал: — Подняться.

— Подняться куда?

— Не куда, а откуда. Обычная история: отец работал и пил, мать работала и погрязла в быту, братья и сестры требовали внимания. Она хотела благодаря мне выбраться… из этого болота и не любила, когда на меня обращали внимание другие женщины. Когда я однажды задал вопрос ее подруге — просто из вежливости, — нравятся ли ей комедии Шкваркина[6], Лене сразу показалось, будто меня пытаются… ну, в общем, увести.

— И восприняла это болезненно?

— Мне она ничего не сказала. Но ее подругу я больше никогда не видел.

А ведь подружка вполне могла пришить Елисееву, чтобы завладеть перспективным женихом, помыслил Петрович. Бывали, бывали в их практике и такие случаи…

— Давайте поговорим о последнем вечере в тридцать седьмом ресторане, — Опалин для виду сверился с бумагами, — адрес: улица Рождественка, два дробь пять. Вы часто там бывали с вашей спутницей?

— Ну… Ей больше нравился «Националь». Но я предпочитаю места потише.

«И где счет в итоге получается меньше», — закончил про себя Петрович. Пока он почти не вмешивался, внимательно следя за ходом допроса.

— У меня много знакомых официантов…

«Которые с потрохами сдают тебя угрозыску, — мысленно договорил старый сыщик. — Нашел чем гордиться…»

— Опишите ваш вечер в ресторане, ничего не пропуская, — попросил Опалин.

— Вечер как вечер. — Радкевич пожал плечами. — Мы сели за отдельный столик, никто нам не мешал и не лез без спросу. Ели, пили… разговаривали… Потом поехали ко мне. Потом она ушла…

— Когда именно?

— Часов в шесть. Или семь. Я не помню…

— Почему так рано? — поинтересовался Опалин.

— Потому что одна из соседок, старая карга, шпионит за мной и все докладывает моей бывшей жене.

— С которой вы разъехались и даже развелись?

— Вы женаты? — спросил Радкевич.

— Это к делу не относится, — отрезал его собеседник.

— Не женаты, иначе бы понимали. — Радкевич усмехнулся. — У женщин сильно развито понятие собственности в отношении мужчин, с которыми они жили.

«Черт возьми, — подумал Петрович, — какие обороты закручивает. Наверняка и книг много читал, и образование имеет выше среднего». Но Петрович давно уже знал, что именно такие интеллигентные, легко изъясняющиеся литературными оборотами люди могут оказаться куда более жестокими и непредсказуемыми, чем самые матерые уголовники.

— Мы с женой не поддерживаем отношений, — продолжал Радкевич, — но иногда все же сталкиваемся у знакомых, и обычно она хорошо осведомлена… о моей жизни. По работе я завишу от ее отца. Он всегда хорошо ко мне относился, он вообще из тех, кто умеет отделять личное от служебного, но — я ему всего лишь бывший зять, а Раиса — его дочь. Если она вздумает пожаловаться, у меня будут… сложности…

Судя по паузе перед последним словом, сложности предполагались вселенских масштабов.

— Вам известно, куда Елисеева направлялась, когда ушла от вас утром двенадцатого ноября? — спросил Опалин.

— Как куда? Домой…

— Пешком до Таганки?

— Почему пешком? Есть метро, эти, как их… автобусы, трамваи…

Ну да. И еще троллейбусы, ага.

— Вы уверены, что она собиралась вернуться к себе? Перед встречей с вами она поссорилась с родителями. Она не рассказывала… может быть, собирается к кому-нибудь из знакомых… или родственников…

— Не помню. — Радкевич задумался. — Кажется, нет… Нет.

— Вы видели, как она шла по улице?

— У меня окна выходят во двор. Я только видел, как она пересекла двор.

— Кто-нибудь следовал за ней?

— Нет. Я никого не заметил…

— Уверены?

— Уверен.

Итак, девушка рано утром выходит на улицу Горького, собирается ехать на Таганку, а вместо этого оказывается в Марьиной Роще в виде бездыханного тела. Загадка, однако.

— Я прошу вас хорошенько подумать, прежде чем отвечать. Вечером одиннадцатого, когда вы с вашей подругой были в ресторане, все было как обычно? Ничего странного, настораживающего…

— На моей салфетке обнаружилось пятно, — уже с нескрываемой иронией ответил Радкевич. — Я подозвал официанта и попросил ее заменить. Это считать странным?

«Начинается, — подосадовал Петрович. — Когда свидетель позволяет себе дерзить — значит, дело плохо».

— Потом… что потом? — продолжал Радкевич, кривя губы. — Мы с ней немножко повздорили. Вам, конечно, уже донесли? Но это была шутка, настоящей ссоры не было.

— А вы расскажите вашу версию, — заметил Опалин, ни единым мускулом не выдав, что о ссоре за ужином слышит в первый раз.

— Я хотел закурить. Она отобрала у меня папиросу… Я возмутился. Раньше она не позволяла себе таких вольностей… А в этот раз начала капризничать: не выносит запаха дыма… И вообще заботится о моем здоровье. Мне это не понравилось. — Радкевич насупился. — Она говорила так, словно я был… совсем уж стариком! Лена почувствовала, что перегнула палку, заложила папиросу за ухо и стала вертеться на стуле, нести всякую милую чепуху… Я сдался и даже убрал портсигар, чтобы она… э… не переживала за мое здоровье.

— И все? Больше ничего странного не было?

— Боюсь, ничего.

— Как вы добирались из ресторана до вашего дома?

— На моей машине, разумеется.

— Вы не помните, может быть, кто-то следовал за вами?

— Зачем?

— Просто ответьте на мой вопрос.

— Передо мной и за мной ехали другие машины, — подумав, ответил Радкевич. — Что, собственно, вы хотите от меня услышать? Это был приятный, рядовой вечер. У меня и в мыслях не было, что он завершится для нее… так. И уж конечно, я ее не душил…

Ух, как интересно. Откуда Радкевич знает, как именно была убита жертва?

— Задушили? Откуда вы знаете? — быстро спросил Опалин.

— Позаботился навести кое-какие справки, — уклончиво ответил его собеседник. — После вашего первого визита…

— У кого вы их наводили?

— Не скажу. Не в моих привычках подставлять людей, уж простите…

— Что лично вы думаете о происшедшем? У вас есть своя версия?

— Какой-нибудь бандит, уличное ограбление, — пробормотал Радкевич, ежась. — Другой версии у меня нет.

— О каких-нибудь личных конфликтах Елисеева вам рассказывала?

— Нет.

— А сказала бы?

— Наверное. Она не умела… держать все в себе. Я бы знал, если бы ей кто-то угрожал.

Петрович был разочарован. Будь Радкевич и впрямь виновен, вполне естественно было бы ждать откровений о том, сколько негодяев мечтало лишить его любовницу жизни.

— Я ее не убивал, — упрямо проговорил Сергей Александрович, вздернув подбородок. — С вашей точки зрения, вероятно, я выгляжу подозрительно. Но я не убивал ее…

Опалин вздохнул и потер лоб. Его немного лихорадило — вышел на работу, не долечившись, и вот, не то чтобы потерял нить беседы, но слегка поплыл. А ведь было, было что-то важное, нашептывал ему внутренний голос. Где-то, как-то Радкевич проговорился. О чем?

— В ресторане вы видели кого-нибудь из знакомых? — спросил Опалин наугад.

— Нет.

— А она?

— Не думаю. Я бы понял. Я же говорю, она не умела ничего держать в себе.

Нет, не то. Не ресторан… или ресторан? Двор, она уходит в сумерках через двор…

— Когда она уходила, было еще темно?

— Да.

— На часы вы не смотрели, радио не включали…

— Я не люблю шума, — с достоинством ответил Радкевич. — То есть, — быстро поправился он, — радио, конечно, не то чтобы шум, но… Я не люблю, когда мне навязывают, что именно я должен слушать.

— В доме хорошая слышимость?

— К чему, простите, ваш вопрос?

— Может быть, где-то в отдалении бормотало радио? Подумайте, это может быть важно.

Радкевич задумался.

— Нет, везде было тихо. Я заснул…

Может быть, Елена Елисеева покинула дом на улице Горького еще до начала вещания радиостанций. Хотя кто станет слушать радио рано утром в выходной…

Нет, не в радио дело, да и из показаний Радкевича никаких выводов не сделаешь.

— А что стало с папиросой?

Петрович с удивлением поглядел на Опалина. «Черт, да он совсем спекся… Куда ему вести допрос? В камеру молодца, потом продолжим…»

— С папиросой? — переспросил Радкевич, не понимая.

— Елисеева отобрала у вас в ресторане папиросу. Заложила ее за ухо. А дальше?

— Вы меня проверяете? — пробормотал Сергей Александрович, теряясь. — Я же сказал… она говорила всякие глупости… я рассердился…

— Куда Елисеева дела папиросу? Она же не могла оставить ее за ухом, когда надевала шапку…

— И охота вам… — начал Радкевич. — Что за вздор?

— Вы забрали папиросу и положили ее обратно в портсигар?

— Да нет же! Лена убрала папиросу в свою сумочку, когда мы уходили…

— Она курила?

— Нет!

— Тогда почему не оставила папиросу на столе?

— С какой стати? Это же «Герцеговина Флор». При чем тут папироса? Вы хотите запутать меня? Ее же не из-за папиросы убили…

Но он уже заметил взгляд, которым обменялись сыщики, и счел за благо умолкнуть. Повернувшись на стуле, Опалин открыл сейф и вытащил из него красную шелковую сумочку с золотым замком, всю расшитую бисером. Сейчас, впрочем, сумочка выглядела не самым лучшим образом, потому что металлические части ее были обсыпаны темным порошком для снятия отпечатков пальцев, который, попав на ткань, образовывал некрасивые пятна.

Опалин раскрыл сумочку и одним махом высыпал на стол ее содержимое, заляпанное все тем же порошком. Расческа, пудреница, кошелек, ключ, помада, платок. И никаких следов папиросы.

Иван ощупал сумочку, проверил все отделения — тщетно. Папиросы не было. Хмурясь, он стал бросать вещи по одной обратно в сумку — и неожиданно замер. На поверхности стола осталась едва приметная крошка табака.

Итак, папироса лежала в сумочке жертвы, и кто-то ее забрал. Опалин взял чистый лист, смахнул на него крохотный кусочек табака, тщательно завернул лист со всех сторон и молча протянул его Петровичу.

— Я не уверен… — начал тот, но, встретив взгляд Ивана, буркнул: «Хорошо», забрал улику и отправился искать эксперта.

Опалин вернул сумочку в сейф, закрыл дверцу и повернулся к Радкевичу.

— А теперь, Сергей Александрович, поговорим серьезно. Вы — убийца.

Глава 14. Филимонов

Вообще в Москве нет ни одного порядочного человека. Все жулики. Никому нельзя верить.

М. Булгаков, «Зойкина квартира»

— Нет! — с жаром воскликнул Радкевич, распрямившись на стуле. — Выслушайте меня…

— И все-таки вы — убийца, — перебил его Опалин. — Если бы не ваш страх за свое… реноме, — он произнес это слово с нескрываемой злостью, — если бы вы не выставили Елисееву во тьму, где бродит этот человек… она осталась бы жива. Да, жива…

— Какой человек? — вытаращил глаза Радкевич.

— Почти такой же, как мы с вами. Две руки, две ноги… Просто ему нравится убивать.

— Но я не хотел… — пробормотал собеседник Опалина. — У меня и в мыслях не было… Я хорошо к ней относился… — Внезапно он замер, пораженный новой для него мыслью. — Вы что, больше меня не подозреваете?

— С точки зрения закона вы не виноваты. Я… — Опалин хотел сказать «знаю», но по привычке оставил крошечный зазор для сомнений, — почти уверен: вы не убивали Елисееву. Однако вы повели себя именно так, как обычно ведет себя виновный. Ваше нежелание сотрудничать… и все остальное… Впрочем, неважно. Как только я узнаю результаты осмотра вашей квартиры и машины, я вас отпущу.

— Я… поймите, я испугался… — пробормотал Радкевич. — Мое положение на службе… не такое прочное… Я подумал, кто-то мог копать под меня… И потом, я знаю, всегда подозревают последнего, кто видел жертву, и того, кто нашел труп… Можно мне закурить?

— Курите. — Опалин сделал широкий жест.

Радкевич извлек из кармана дорогой портсигар, сунул в рот папиросу, спохватился, предложил и Опалину, но тот отказался. Спичек Сергей Александрович с собой не носил — у него имелась зажигалка, хоть он и не сразу выбил пламя. Руки у него еще дрожали, но в лице произошла поразительная перемена. Он даже стал улыбаться. Шапка упала с колен, он нагнулся и легким движением поднял ее.

— Я не хотел, понимаете, — сбивчиво говорил Радкевич, — я никогда не желал ей зла. Просто ужасно, как все получилось… Я был к ней очень привязан… сумочка и все остальное — кроме ключа — это ведь мои подарки…

Опалин мысленно отметил, что степень привязанности его собеседник почему-то измерял количеством сделанных подарков, но не стал заострять на этом внимание.

— Привозил ей отовсюду. — Радкевич выпустил длинную струю дыма. — Платья… и шляпки… перчатки тоже… Она хотела часы, я ей обещал. Я, конечно, не дурак. — Он криво улыбнулся. — Я понимал, почему она… Я не строил иллюзий…

Он разоткровенничался, перескакивая с предмета на предмет, стал говорить о том, как ему нелегко живется, хотя у него отдельная квартира, машина, хорошая зарплата. Опалин не мешал ему. Он перевидал достаточно свидетелей, которые начинали с враждебности и запирательства, а потом рассказывали такие подробности, какие не обсуждают даже с близкими людьми.

Вернулся Петрович, написал несколько слов на листке и передал Опалину. Тот прочитал: «Звонил Горюнов, в квартире и машине ничего подозрительного, подробные протоколы осмотра потом».

— Заполняй протокол допроса, — сказал ему Опалин, — и выписывай пропуск на выход.

— Меня не было на службе, — пробормотал Радкевич, облизывая губы. — Вы не могли бы…

— Мы дадим вам справку, что вас вызывали в МУР как свидетеля, — успокоил его Петрович.

— Свидетеля — это мне нравится. — Радкевич выдавил из себя подобие улыбки и неожиданно спросил: — Вы ведь найдете его? Я имею в виду того, кто убил Лену.

«А она ему очень нравилась, — понял Опалин. — Гораздо больше, чем он пытался показать. Такого вопроса холодные и равнодушные люди задавать не станут».

— Если хотите, я вам позвоню, когда появится определенность, — сказал Иван. Но Радкевич уже опомнился и, очевидно, решил, что его любопытство все же неуместно.

— Нет, не стоит, наверное… Предпочитаю верить вам на слово. Да, на ней ведь была золотая цепочка с кулоном, брошка…

— Тоже ваши подарки?

— Мои. Может быть… убили из-за них… кто-то позарился…

— Цепочка и брошка не были видны из-под верхней одежды, — ответил за Опалина Петрович. — Кроме того, они остались на месте, как и деньги в кошельке… Елисееву убили не из-за них. Теперь для протокола: ваши фамилия, имя, отчество…

Когда Радкевич удалился бодрой и даже слегка подпрыгивающей походкой, Опалин достал из сейфа карту Москвы, на которой отмечал места обнаружения жертв «комаровца», красным карандашом поставил в районе Марьиной Рощи третий крестик, подписал «Елена Елисеева» и пунктиром провел прямую линию до улицы Горького. Там он нарисовал большой вопросительный знак и обвел его кружком.

Возле знака Опалин приписал: «Ушла 12.11 рано утром».

— Постовые милиционеры, — забормотал Петрович, хмуря лоб, — кассирши в метро могут что-то вспомнить… Жаль, не вечером дело было, там же сплошные рестораны, швейцары стоят, командированные гуляют… джаз из всех дверей… Но даже рано утром… движение есть, и вообще… Она закричать могла. — Он помолчал и подытожил, хмуря брови: — Нет, не на Горького ее убили…

— А он ее там не убивал, — пробормотал Опалин, глядя на карту, на которой три крестика было разбросано в разных местах. — Он подвезти ее предложил… Районы обнаружения трупов видишь? Это не случайность… Он шофер.

— Ночной шофер?

— Может быть, и ночной.

В дверь просунулся коротенький нос Антона, жаждавшего новостей. За носом протиснулся и весь Завалинка, а следом явился и Казачинский.

— Я не понял, — начал Юра, — Радкевич-то почему свободно ушел?

— Потому что Елисееву убили, чтобы взять на память папиросу, — ответил Петрович. — Вот почему.

— Ну! — изумился Казачинский. Антон же смотрел на Опалина во все глаза, и Иван отлично понимал значение этого взгляда.

…Если ты лидер, ты можешь временами заблуждаться, но в конечном итоге ты обязан оказаться прав. Опалин с ходу счел виновным в убийстве Елисеевой «комаровца», и хотя потом вроде бы и возникали сомнения, время подтвердило правильность его версии.

— Нам нужны свидетели, — заговорил Опалин. — Страдающие бессонницей, студенты, которые зубрят до рассвета, постовые, кто угодно, любой, кто поможет установить, когда именно Елисеева вышла от Радкевича и куда пошла. Далее: метро. Может быть, оно уже работало, и кто-нибудь ее запомнил. Там, где она живет, никакого метро нет, но могла выйти на удобной остановке и пересесть на трамвай или автобус. Маршрутов же полно до Таганки…

— Такси, — напомнил Петрович. — Как насчет такси? Мы ищем шофера, — пояснил он, поворачиваясь к Казачинскому и Завалинке, которые не присутствовали при начале разговора.

— Шофер или человек, у которого есть машина, — кивнул Опалин. — Это и есть тот, кто нам нужен.

Он нахмурился. А ведь было еще как минимум одно убийство в Ленинграде. Но как упомянуть о нем, не впутывая Соколова и не рассказывая о Маше?

— Возможно, — решился Опалин, — он убивал и в других городах.

— Почему ты так думаешь? — заинтересовался Казачинский.

— Не знаю. Интуиция, что ли… Между убийствами большие промежутки. Это не очень характерно для дел такого типа… Если он шофер, мог ездить на машине в другие места. Запросто.

Петрович кашлянул.

— Вообще-то, — напомнил он негромко, — мы же не знаем, все ли тела найдены. Может, трупы где-то гниют, есть заявления о поиске пропавших, но без тел… без тел ничего нельзя сказать наверняка.

— А все-таки? — загорелся Антон. — Если поднять заявления о тех, кто пропал ночью…

— Таких будет слишком много. — Опалин поморщился. — Будем исходить из того, что у нас есть. Номер первый: Алексей Плешаков, токарь. Номер второй: Нинель Уманец, стенографистка. Номер третий: Елена Елисеева, студентка… Люди, которые никак не были связаны между собой. Общего только способ убийства — удушение, время убийства — темное время суток, и отсутствие мелких личных вещей.

— Отпечатки, — подал голос Казачинский. — Как насчет них, кстати?

— Померанцев дополнительно проработал вещдоки по Плешакову и Уманец. Нет там общих отпечатков. По Елисеевой он работает, но я думаю, и тут отпечатков не будет. Скорее всего этот сукин сын действует в перчатках.

— Жертвы — один мужик, две бабы, — заметил Антон. — Почему?

— Потому что Плешаков, судя по всему, оказал сопротивление, — ответил Казачинский, который изначально занимался расследованием. — Женщину убить проще.

— Как насчет психически больных среди шоферов? — спросил Петрович.

— Мысль хорошая, — согласился Казачинский, — но ты представляешь, сколько вообще шоферов в Москве? Такси, предприятия, организации…

— Автолюбители, — вставил Антон.

— А я думаю вот о чем, — подал голос Опалин. — Может быть, наш шофер уже попадался? Но не на убийстве, а… не знаю… что-то проще, гораздо проще… Не знаю, — повторил он, хмурясь. — Вот смотрите: он ездит на машине, условно говоря, он нормален, а потом что-то происходит, он выбирает ночью случайную жертву, убивает ее и берет вещь на память. Но это ненормально, я хочу сказать, остальное-то время он симулирует нормального, но… нельзя же всегда притворяться. Как-то его сущность должна проявляться… Даже днем.

— Странности? Агрессия? — Петрович схватывал на лету.

— Что-то такое. Но, повторюсь, это только моя гипотеза, а на деле я просто не знаю, как… Вот смотри: есть огромная масса дел, и выбрать из нее те, в которых фигурируют шоферы… Может, это вообще какое-то мелкое хулиганство, которым занималось отделение милиции. Может…

Зазвонил телефон, Опалин схватил трубку.

— Твердовский. Сколько раз просил, чтобы ты докладывал мне немедленно…

— Николай Леонтьевич, я…

— Зайди ко мне.

Оставив коллег в кабинете, Опалин захватил с собой карту и отправился к начальству.

— Санкцию на арест запросил, но не использовал, — проворчал Твердовский, выслушав рассказ Опалина и внимательно рассмотрев карту. — А если в следующий раз нам откажут? Нельзя же так подставляться. В прокуратуре на каждую бумажку, которую они выдают, не надышатся…

— Я не мог арестовать Радкевича, он невиновен, — твердо ответил Опалин. — Да, струсил, испугался быть замешанным в историю и оттого вел себя по-дурацки, словно он убил, но — невиновен.

— Ну, раз ты так говоришь… — буркнул Николай Леонтьевич. — Как шофера-то искать будешь?

— Как обычно. Свидетели, следы, улики. Проверять все гипотезы.

Вернувшись в свой кабинет, Иван распределил между сотрудниками обязанности, сделал десяток звонков, пообедал в столовой и занялся другими расследованиями, требовавшими его внимания. Вечером на двухэтажном троллейбусе Опалин добрался прямиком до Трифоновской улицы, где жил Терентий Иванович Филимонов.

Зайдя в комнату Филимонова, Иван увидел старого сыщика, растянувшегося на кушетке, причем без подушки. Терентий Иванович не стал подниматься, а только повел глазами в сторону Опалина и пожал ему руку.

— Как вы, Терентий Иванович? — спросил Иван, присаживаясь на венский стул, судя по всему, оставшийся от прежних хозяев. Филимонов, его дети и внуки занимали две комнаты в коммуналке, которые разгородили и превратили в пять или шесть закутков.

— В моем возрасте, молодой человек, начинаешь ценить всякий день, когда не болит спина, — усмехнулся Филимонов. Он немного переместился на кушетке — очевидно, сейчас спина давала знать о себе. — Простите, что не встречаю вас, как подобало бы радушному хозяину…

— Зачем извиняетесь, Терентий Иванович, — проворчал Опалин. Он любил старика, но его церемонная речь, отдававшая прежним режимом, вызывала у Ивана чувство протеста.

— Привык-с, знаете ли, — не без легкого вызова ответил Филимонов, пытливо всматриваясь в лицо Опалина. — И спина, не угодно ли, попалась с характером. То неделями молчит, а то вдруг напомнит о себе, да так, что только пластом лежать могу. — Он вздохнул. — Бог с вами, Иван Григорьич, приступайте к делу, а то, если начну вещать о своих недугах, вы и за полночь не выйдете отсюда…

И Опалин рассказал старому сыщику о шофере-убийце, умолчав только об аналогичном преступлении в Ленинграде. Когда он наконец закончил, Филимонов некоторое время молчал.

— Н-да, ну и дельце, Иван Григорьевич, — уронил он, почесывая подбородок. — Вы, я так понимаю, пришли ко мне просить совета?

— Совета? Не знаю. Может быть. Я вообще хотел включить вас в опербригаду, но Николай Леонтьевич сослался на ваш возраст…

— Да не в возрасте дело, — буркнул Филимонов, — он боится, что опять начнется какая-нибудь «чистка» и вы из-за меня пострадаете. Николай Леонтьевич вообще вас очень ценит, но боится перехвалить, — старый сыщик усмехнулся, — не слишком дальновидно с его стороны, потому что он давно мог бы понять — похвалы на вас не действуют… я имею в виду, в отрицательном смысле.

— Я понял.

— Теперь о вашем деле. Вы правы — это шофер. В больнице для душевнобольных он никогда не бывал, можете там и не искать. Человек физически крепкий… но токарь все же пытался оказать ему сопротивление. Подумайте, почему ваш «комаровец» мог решиться на первое убийство. Может, от него жена ушла. Может, его из партии исключили… — Последние слова Филимонов произнес с нескрываемой усмешкой. — Но наверняка ничего сказать нельзя. Для чего он убивает? Для чего собирает эти сувениры — бумажник, чужое фото, папиросу?

— Чтобы они напоминали ему о том, что он может отнять чужую жизнь. Нет?

— Хм, — Терентий Иванович задумался. — Итак, он жаждет власти. Скорее всего, не слишком развит. Два-три класса образования, к примеру. Почему бы не убить, если можно остаться безнаказанным? Это ему нравится. Помяните мои слова — в дальнейшем он будет убивать чаще. — И Филимонов позволил себе весьма странный вывод: — Голубчик, откажитесь от дела.

— Терентий Иванович…

— Сколько человек убил Комаров, прежде чем его схватили?

— Кажется, на суде фигурировали двадцать девять эпизодов.

— Ну вот. А у вас всего три трупа. Потом их станет пять, потом десять, потом больше, еще больше, начальство станет выходить из себя, вы перевернете небо и землю и ничего не сможете сделать, потому что нельзя схватить тень, которая приходит из тьмы. А потом он убьет какую-нибудь важную особу, и ваша жизнь окончательно превратится в ад. Иван Григорьевич, голубчик, поймите: в такие игры не выигрывают. Тут можно только сидеть и ждать, когда ваш противник допустит роковую ошибку — уронит на месте преступления номерную деталь от нагана, к примеру. — Терентий Иванович имел в виду совершенно конкретный случай. — Или вдруг свидетель отыщется, видевший, как в машину шофера со шрамом через все лицо садилась очередная жертва. — Опалин непроизвольно дотронулся до собственного шрама, и Филимонов улыбнулся. — Но мы с вами прекрасно знаем, как «часто» попадаются такие ценные улики и такие глазастые свидетели. До тех пор — что бы вы ни делали, как бы ни старались вы, Карп Петрович, Юрий Андреевич, Антон Глебович, и прочая, и прочая — все будет только бесцельной тратой времени.

— Но нельзя же позволить ему убивать! — вырвалось у Опалина.

— А что делать, голубчик? Приставить к каждому гражданину по городовому… пардон, по милиционеру? Сие никому и никогда не было по силам. — Филимонов шевельнулся и заговорил уже без тени шутки. — Я вижу, вы настроены серьезно, и душой я всецело на вашей стороне, но ум — чертов скептик — твердит, что ничего у вас не получится. Если б вы могли сузить область поиска до какой-то приемлемой величины, а то искать шофера — в Москве — в столице… Господи, а ведь я помню еще те времена, когда столицей был Петербург. — Он тяжело вздохнул. — Скажите-ка мне, голубчик, вы, кажется, дружны с господином Соколовым?

В разговорах с глазу на глаз Терентий Иванович нередко употреблял принятые раньше формы обращения — с упорством, достойным, на взгляд Опалина, лучшего применения.

— Общаемся по работе, — лаконично ответил он на вопрос о следователе.

— Держитесь от него подальше, Иван Григорьевич, — серьезно попросил Филимонов. — Недавно он был в… прежней нашей столице, где подвел под расстрел и посадил несколько десятков коллег, а теперь в Москве занимается тем же самым.

— Он говорил мне, что расследовал в Ленинграде хищения… — пробормотал изумленный Опалин и угас. Он знал, что Терентий Иванович никогда не передавал непроверенных и недостоверных данных.

— Некоторые эпохи хороши тем, — задумчиво уронил Филимонов, — что позволяют понять, за сколько окружающие готовы вас продать. Так вот, господин Соколов готов продать кого угодно и очень дешево… В его ведомстве кличку «соколок Вышинского» просто так не дают. Он опасен, Иван Григорьевич, и если вы этого до сих пор не разглядели, то… то я рад, что сумел вас предупредить.

Глава 15. Тревога

Американец Э. А. По жил в стране и в эпоху, мало соответствующие его умонастроению.

С. Кржижановский, статья в «Литературной газете», 26 октября 1939 г.

Василий Иванович не находил себе места от тревоги.

Казалось бы, ему уже следовало привыкнуть к этому чувству, которое так давно проникло в его жизнь, что он даже затруднялся определить, когда именно оно впервые стало его постоянным состоянием. В детстве он волновался за мать, которая запиралась у себя и рыдала — из-за мужа, который упорно пытался вести образ жизни, бывший ему не по средствам, из-за его многочисленных измен и карточных проигрышей в клубе. Позже, в гимназии, Василий Иванович переживал из-за того, что плата за его обучение вносилась с опозданием, а товарищи смотрели на него свысока и опять же — из-за невыносимых отношений, сложившихся дома. Гимназию он так и не окончил и назло отцу, который собирался сделать из него инженера путей сообщения, решил стать музыкантом.

Но и среди музыкантов есть своя иерархия. Никто и никогда не слышал о гениях второй скрипки или выдающихся талантах валторны. Уделом Василия Ивановича стала туба — громоздкий, неудобный инструмент. Новым знакомым, впрочем, Морозов говорил, что играет на самом большом инструменте в оркестре, чтобы добавить себе значимости. Контрабасисты, конечно, могли бы поспорить с его утверждением, но в их присутствии он о размерах тубы благоразумно не упоминал.

Когда маленький, кругленький Василий Иванович, пуча щеки, важно дул в тубу, на него невозможно было смотреть без улыбки. Он внушал к себе симпатию, каково бы ни было качество исполняемой музыки. Дирижеры и музыканты любили его и считали хорошим товарищем, но данное обстоятельство не слишком утешало Морозова среди его треволнений.

…Вскоре после того, как он женился, началась война, которую позже историки назовут Первой мировой. Василию Ивановичу повезло быть в семье единственным сыном, и призыву он не подлежал, но на этом везение кончилось. Фронт приближался к родному уездному городу, и однажды Василий Иванович решился, собрал кое-что из имущества и вместе с женой и двумя детьми перебрался в Москву, как он думал — ненадолго. Однако события разворачивались со стремительной быстротой — в Петербурге сбросили царя. Имя сменившего его Керенского почти все тогда повторяли с упоением, но только не Василий Иванович. Посреди всеобщей эйфории он не мог избавиться от тревоги, интуиция упорно нашептывала, что дальше будет только хуже. Интуиция оказалась сволочью и не подвела.

Керенский произнес прорву пылких речей, не решил ни одной из доставшихся от прошлого проблем, и лишь создал массу новых. Само название — «Временное правительство» — звучало зловещим пророчеством. Именно временным оно и оказалось, потому что в октябре его смели большевики. Почему смели? — а потому что смогли-с. Сила оказалась на их стороне. В чем сила, брат? — да в народе, и не надо ничего особенного измышлять.

И закрутил великий водоворот эпохи Василия Ивановича с семьей, как щепку. Но закрутил, прошу заметить, все-таки в Москве, вдруг вернувшей себе звание столицы, а не в родном уездном городе, который во время гражданской войны стал ареной ожесточенных боев и много раз переходил из рук в руки. Война, и в придачу к ней страшная эпидемия тифа выкосила и товарищей его по гимназии, и многих знакомых, и родителей, до последнего не хотевших никуда уезжать.

Как и все вокруг, Василий Иванович сражался: за еду, за квадратные метры, за дрова и керосин, за доктора для детей, болевших корью, свинкой, скарлатиной… Чего только им не пришлось перенести! И слухи, слухи, слухи. Добровольческая армия… Деникин… Колчак… Деникин… Большевики вот-вот кончатся. Вот-вот им настанет крышка! В Ленина стреляли, и он помер. Нет, не помер, но обязательно помрет. В Троцкого не стреляли, но Троцкий — везучий. У Троцкого бронепоезд, он разъезжает по армии, хлопочет, организует, выпускает приказы, расстреливает, расстреливает…

— Ах, Василий Иванович, дорогой, и когда только все это кончится! — шепотом стонал Семиустов. — Кстати, я хотел спросить: нет ли у вас лишнего сахарину[7]? Хоть крошечки!

…В итоге, конечно, кончилось — но не большевики, а сопротивление им, и потекла какая-то совершенно новая, неизведанная жизнь.

Василий Иванович любил водевили и легкую музыку, а эпоха выпала исключительно маршевая, и тот, кто маршировал не в ногу, рисковал уйти очень далеко — против своей воли. Пришлось принять кое-какие меры — как можно реже упоминать о купеческих и отчасти дворянских корнях, приучить себя не критиковать при посторонних действия властей, и вообще придерживаться стиля: «Я скромный музыкант, интересуюсь только своим делом». Но Василий Иванович с детства не выносил лицемерия, а потому следовать избранной линии поведения ему удавалось не без труда.

Что касается старших детей, то они, стремясь как можно лучше укорениться в советской действительности, плохо его понимали. В конце концов они объявили Морозову, что он ретроград и мещанин, и величаво упорхнули из семейного гнезда. Младшая Нина была совсем другая, и втайне Василий Иванович гордился ею. Но даже Нина стала подавать повод для беспокойства, — с тех самых пор, когда родители поняли, что ей нравится сотрудник угрозыска.

Вспомнив, как Нина еще в детстве застывала в восхищении, завидев постового милиционера в красивой форме, белых перчатках и в каске со звездой, Василий Иванович встревожился. Правда, Зинаида Александровна утверждала, будто он все путает и на самом деле Нину приводили в восторг пожарные — каски у них были ярче, и сами они выглядели куда представительнее.

В глубине души Василий Иванович предпочел бы, чтобы Нина обратила внимание на племянника солидного наркомовского служащего, но о Мише Былинкине дочь как-то сказала ему, что «он скучный» и у него «потные ладони», так что отец понял, что со студентом дело не выгорит. В глазах Василия Ивановича сотрудник угрозыска недалеко ушел от бандитов, которых тому приходилось ловить, и когда днем 21 ноября до Морозова донеслись три коротких энергичных звонка, исполненных в неизвестной манере, он насторожился.

«Это не Зина — у нее ключи, и звонит она совсем иначе… И не управдом, и не почтальонша… Для Нины слишком рано… А не может ли это быть…»

Он поднялся с дивана, вдел ноги в разношенные тапочки, наспех пригладил волосы и зашаркал через коридор к входной двери. Звонок повторился.

— Иду, иду! — прокричал Василий Иванович.

Коридор напоминал лавку старьевщика — сюда сволокли и выставили все, что больше не было нужно жильцам, но выбросить еще было жалко, по принципу «а мало ли, а вдруг». Стоял большой буфет с поломанными полками, колченогие стулья с засаленными и продранными сиденьями, огромный плетеный сундук — пустой, с пробитым в неизвестной переделке боком, и деревянная детская лошадка с облупившейся краской. Лошадка когда-то принадлежала Степе Ломакину, очень ею гордившемуся, а злопамятный Василий Иванович до сих пор не забыл, как Степа не разрешил маленькой Нине на лошадке покататься.

Повозившись с замками, Василий Иванович отворил дверь и оказался лицом к лицу с неизвестным. Уши последнего были красными от мороза, голову украшала сомнительная кепка, на шее висел какой-то дрянной шарф, а темное шерстяное пальто имело такой вид, словно в нем не раз прыгали через забор и вдобавок пару раз хорошенько повалялись в луже. Субъект, стоявший на пороге, был курнос, как император Павел, и взирал на мир с нескрываемым недоверием. Ростом он оказался в точности с Василия Ивановича.

— Московский уголовный розыск, оперуполномоченный Завалинка, — выпалил пришелец скороговоркой, махнув удостоверением перед носом Василия Ивановича. — Мне нужно поговорить с Ниной Морозовой. Она дома?

— Ее еще нет, она на занятиях, — ответил Морозов с достоинством, — а я ее отец, Василий Иванович.

Антон закручинился: он терпеть не мог отсрочек любого рода.

— А она скоро придет? — спросил он без особой надежды.

— Думаю, да, — сказал Василий Иванович и посторонился. — Заходите. — И видя, что его собеседник колеблется, прибавил: — Вы ведь по поводу ее подруги пришли? Можете подождать Нину у нас.

В другой день Антон ответил бы: «Нет, спасибо, у меня срочное дело» и отправился за Ниной в институт, но сегодня было холодно, а с головным убором он не угадал. Поэтому он дал себя уговорить и, переступив через порог, стал ждать, пока Василий Иванович закроет входную дверь.

— Прошу за мной, — сказал Морозов.

Бабка Акулина высунулась за дверь, сверкнула глазами в сторону Антона, прошипела что-то невнятное и скрылась. Женя Ломакин вышел из своей комнаты и направился на кухню, словно бы и не обратив внимания на незнакомое лицо, но Василий Иванович не сомневался — посмотреть, кто пришел к Морозовым, его послала скучающая мать. Мадам Ломакина в эти дни болела и потому оставалась дома.

— Можете снять верхнюю одежду, — сказал Василий Иванович, когда они с Антоном вошли в комнату. — Чаю хотите?

Антон насупился.

— Я же не чай к вам пить пришел, — проворчал он, разматывая шарф, снимая кепку и скидывая пальто.

— Не чай тоже есть, — молвил Василий Иванович многозначительно. Собеседник поглядел на него с укоризной.

— Я же на службе, товарищ…

В жизни Морозов категорически терпеть не мог две вещи: сомневающихся в том, что Джузеппе Верди — великий композитор, и обращение «товарищ». Он надулся.

— Хорошо, товарищ, — сухо промолвил он. — Если что, у нас есть газеты. Чтобы убить время, так сказать…

— А вы почему не на работе? — спросил Антон, присев к столу и оглядываясь.

— Я музыкант. У нас ненормированный рабочий день.

— Музыкант — это здорово, — протянул Антон, вспомнив, как Опалин учил его располагать к себе возможных свидетелей. — А на чем вы играете?

— На тубе.

— Да ну? — изумился Антон. — Она же здоровенная. И таскать ее неудобно, и на морозе к ней губы прилипают…

— А вы откуда знаете?

— Да я сам на ней играл. Правда, давно это было…

Василий Иванович поглядел на Антона с неожиданной теплотой.

— Я все-таки поставлю чай, — объявил он.

— Я бы и не чаю глотнул, — признался Антон, кашлянув. — Простыл я малость, кажется…

Когда через час с небольшим домой вернулась Нина, она с удивлением обнаружила своего отца в компании вихрастого курносого блондина. Оба при этом заливисто хохотали — отец рассказывал всякие анекдоты из своей музыкальной жизни — и пили чай, но в комнате отчетливо пахло шартрезом. В шартрезе Нина была вполне уверена, потому что пару дней назад Таня вручила ей бутылку благородного напитка в обмен на очередной опус Дюма, а она отдала бутылку отцу.

Завидев дочь, Василий Иванович посерьезнел.

— Э… Нина, тут товарищ из уголовного розыска тебя ждет… Впрочем, кажется, вы уже знакомы…

Обернувшись, Антон увидел румяную от мороза девушку в распушившейся кроликовой шапочке и короткой шубке. Хотя шубка и была перешита из старой шубы Зинаиды Александровны, но на Нине все равно сидела необычайно ладно. Из-под шапочки сверкнули лучистые глаза, и гость застыл на месте.

— А, я вас помню! — протянула Нина, вглядевшись в Антона. — Вы еще бандита из-за дома выводили… лохматого такого…

Антон не к месту вспомнил, как лохматый бандит кончил свою жизнь, и посерьезнел.

— Меня к вам Иван Григорьевич послал, — сказал он. — Надо уточнить кое-какие детали… ну… по поводу вашей подруги.

— Вы уже нашли того, кто ее убил? — спросила Нина с трепетом.

— Мы его ищем, — лаконично ответил Антон.

Василий Иванович унес чайник и чашки, и Нина, сняв верхнюю одежду и сапоги, подсела к столу. Сначала она почувствовала себя немного задетой из-за того, что Опалин пришел не сам, а прислал помощника, но вскоре отыскала для Ивана оправдание, решив, что, вероятно, он очень занят, и вопросы, ответы на которые ему нужны, не самые важные.

И в самом деле, Антон расспрашивал ее о каких-то пустяках: на чем Ленка обычно добиралась домой, какие маршруты предпочитала и часто ли садилась в попутные машины. Были ли у нее знакомые шоферы? А на такси она ездила?

— Да на чем угодно, при условии, что не она будет платить, — необдуманно ответила Нина и тотчас же раскаялась в своей бестактности. — Зря я это сказала. Нехорошо получилось.

И было заметно, что девушка искренне жалеет о своих словах. Вообще с Антоном происходило нечто странное: прежде, когда ему приходилось опрашивать свидетелей, он всегда мечтал как можно быстрее выяснить нужные сведения и сбежать, а сейчас ему почему-то совершенно не хотелось уходить. Ему нравился царящий вокруг уют, и чай с шартрезом, и Нина, и ее отец — человек, несомненно, сложный, но без подлости и без подковырки.

— Скажите, Нина…

«Что бы еще такое у нее спросить?»

— У Елисеевой было много друзей, знакомых? С кем она часто общалась, кроме вас?

— Ну, мы последнее время с ней совсем не общались, — напомнила Нина. — Про Радкевича я уже говорила вашему… вашему начальнику. В институте… — она задумалась, — нет, по-моему, она ни с кем не дружила.

— А вне института?

«Взять и пригласить ее в кино… Или нельзя? Ох, у нас же жутко не любят, когда мы начинаем мешать работу и личную жизнь…»

— Я не знаю… Нет, погодите. — Нина потерла лоб. — Какое-то имя она называла… Катя, да. Я запомнила из-за сумочки…

— Какой сумочки? — пробормотал Антон, зачарованно глядя на длинные ресницы.

— Ну, — Нина порозовела, — Кате кто-то подарил сумочку… ей не понравилась, и Ленка предложила помочь с продажей… В общем, сумочку продали мне. Я была с этой сумочкой в ту ночь, когда… когда я вам чуть не помешала… ну, брать бандитов.

Антон встряхнулся. Все смешалось в комнате Морозовых — воспоминания, сумочка, Нина, какая-то Катя и он сам.

Вот бы так целую вечность сидеть, смотреть на Нину и говорить, но о чем-нибудь человеческом, а не о надоевшей подружке, которая целенаправленно ловила мужика с деньгами и вдобавок приторговывала бывшим в употреблении барахлом.

— Фамилия этой Кати вам известна? — для проформы спросил он.

— Нет, — ответила Нина.

— Может быть, где живет или работает? Хотя бы примерно?

— Я так поняла, работа связана с иностранцами, поэтому у нее много заграничных вещей, — ответила Нина. — То есть мне Ленка так сказала… а она могла и…

— Соврать? — закончил Антон, видя, как девушка не решается произнести это слово и ищет вежливую замену, но не находит.

— Да.

— Что ж… — Антон вздохнул, почесал затылок и неожиданно решился. — Последний вопрос: скажите, Нина, что вы собираетесь делать вечером в выходной?

Глава 16. Звонок

Петр Сергеевич почти сорок лет провел в анатомическом театре и так много возился с покойниками, что начал отлично разбираться в психологии живых.

Л. Шейнин, «Записки следователя»

— В метро Елисеева не спускалась, — сказал Казачинский, — по крайней мере, никто из служащих, работавших в то утро, ее не вспомнил. Что касается свидетелей, страдающих бессонницей, тут я ничем порадовать не могу. Как назло…

На столе Опалина затрещал телефон. Иван протянул руку и снял трубку.

— Старший оперуполномоченный Опалин слушает.

— Иван Григорьевич? Доктор Бергман беспокоит. Кажется, я нашел для вас новый труп.

— Мужчина или женщина?

— Женщина.

— Когда ее убили?

— Две шестидневки тому назад. Труп «прошел» мимо меня, потому что попал к… — Доктор сделал паузу. — Простите, Иван Григорьевич, я неудачно выразился…

— Ничего, Андрей Петрович, я понял.

В любой области существуют свои абсолютные профессионалы. Доктор Бергман был богом прозекторской. Среди прочего он был известен тем, что мог назвать точную причину и время смерти еще до вскрытия, только на основании наружного осмотра, и в подавляющем большинстве случаев его версия подтверждалась. Студенты-медики ходили к нему в морг толпами, как в кинотеатр — даже те, которые терпеть не могли всё, связанное с трупами. Но, разумеется, у доктора были и недруги, и особенно недолюбливал Бергмана один из ближайших коллег. Из объяснений Андрея Ивановича Опалин понял, что труп изначально оказался на столе у этого коллеги, «забывшего» сообщить Бергману о результатах вскрытия, и тот узнал о них только сейчас.

— Где ее нашли?

— На Никитском бульваре.

— Личность установлена?

— Нет. Как я понял, при ней не было никаких документов. Дело находится у одного из ваших…

— У кого?

— У Манухина.

Опалин поморщился. Ему совсем не хотелось объясняться с этим безмозглым костоломом. Впрочем, если действовать через Николая Леонтьевича…

— Спасибо, Андрей Петрович.

— Не за что. Мне очень неприятно, я вас так подвел. Коллега, конечно, уверяет, будто просто забыл об этом случае, хотя я всех просил сообщать мне, если попадется труп с теми признаками, которые вы указали.

Опалин попрощался с доктором и повесил трубку. Петрович и Казачинский смотрели на него, ожидая объяснений. Антона не было, он, очевидно, где-то задержался.

— Есть еще одна жертва, убита девятого ноября, найдена на Никитском бульваре. Личность пока не установлена, дело у Манухина. — Опалин поднялся с места. — Я к Твердовскому.

Но именно тогда, когда Николай Леонтьевич так был нужен, его не оказалось на месте. Пришлось Ивану сначала отправиться на поиски Манухина. Опалин спустился вниз, заглянул в его кабинет и узнал, что опер ушел в столовую. Перспектива общения с Манухиным не доставляла Ивану никакой радости, но дело есть дело.

«Какого черта, я, взрослый человек, а дрожу перед каким-то… Перед каким-то подонком…».

В столовой Манухин и обнаружился — сидя в углу зала, он с аппетитом хлебал суп. Его челюстные мышцы равномерно двигались, маленькие глазки под низким лбом блестели от удовольствия. «И чавкает, как свинья, — с неприязнью подумал Опалин. — Тьфу, б…».

— Здорово, Митяй, — начал Опалин, садясь за стол напротив Манухина, но сразу же понял, что дружеский тон не вышел и вообще — ни черта из его затеи не получится.

Манухин вскинул глаза, усмехнулся, взял разом два куска черного хлеба и начал методично жевать, продолжая при этом с шумом втягивать с ложки суп.

— Физкульт-привет! — выдавил он из себя в промежутках между глотками. — Ты чего не ешь?

— Не хочется.

— Да? Ну-ну. Ты по делу? Я за едой дела не обсуждаю.

— Откуда ты знаешь?

Манухин усмехнулся и, доев хлеб, взял еще два куска.

— Так я и знал. Баба эта, с Никитского. Верно? Только ты, Ваня, учти: просто так я тебе дело не отдам. Я работу провел, людей гонял. Личность, между прочим, установил.

— Да ты, Митяй, молодец. Кто ж спорит-то, — довольно-таки двусмысленным тоном промолвил Опалин.

На самом деле у него руки так и чесались дать Манухину по широкой ухмыляющейся роже — до того чесались, что пришлось убрать под стол, чтобы не было видно, как сами собой сжимаются кулаки.

— Я молодец, — спокойно согласился Манухин. — А ты, Ваня, хитрый. Ловишь крупняк, начальство тебя любит…

— Да ладно, хорош придуриваться, — оскалился Опалин. — Кому убийство на Коминтерна недавно поручили, а? Не крупняк, скажешь? А?

— Уже назад отобрали, — ответил Манухин, поморщившись. — Мол, там дело политическое, расследовать будут особым порядком. Какая там, к черту, политика — ограбить его хотели.

— Это журналиста Доманина?

— Он фотограф был. Да какая разница? Залезли в квартиру, рылись в вещах, а тут хозяин проснулся. Ну и… драка со смертельным исходом. — Манухин закончил управляться с супом, повертел ложку и положил ее в пустую тарелку. — Еще немного, и я б выяснил, кто из местного жулья замешан. Но не дали же, с-суки. — Он коротко хохотнул, сузил глаза. — А снимки там некоторые — пальчики оближешь. Сразу видно, не только для газеты «Правда» снимал. Ха-ха-ха!

И, не сдерживаясь больше, заржал в голос.

— Мебель красного дерева, люстра — водопад хрустальный. — Опалин даже удивился — Манухин, да так поэтически изъясняется! — Надо будет как-нибудь к Спиридонову в гости наведаться, наверное, у него дома такая же мебель стоит. А чё? Тоже ж ведь фотограф…

— Ты мне дело отдашь? — настойчиво спросил Опалин. — Митяй, ты же знаешь, Николай Леонтьевич все равно распорядится передать дело мне.

Манухин тяжело вздохнул.

— Ты про Никитский бульвар? Это мой труп. С какой стати я должен его отдавать?

— Ты сам-то себя слышишь? — проворчал Опалин.

Манухин задумался. Потом все же буркнул:

— Да ну тебя. Что я такого сказал-то? А-а! Понял! Ну ты и язва, Григорьич… Слушай, подожди здесь. Кажется, мне мое второе наконец-то приготовили…

Он отошел и вскоре вернулся, любовно неся в правой руке тарелку с пюре и поджаркой в соусе, а в левой — стакан нежно-розового киселя.

— Хрен с тобой, Опалин, дело я тебе отдам. Но с условием: ты, когда Леонтьичу будешь докладывать, особо напирай на то, что личность жертвы я установил и вообще всячески вам помогал. Ясно?

— Разумеется, — пообещал Иван. — А зачем…

— Когда вы изловите своего шофера, я тоже хочу получить премию.

«Когда еще это будет», — подумал Опалин.

— А вещи жертвы? Ты проверил уже?

— Не успел. На меня тогда же фотограф свалился, я им и занялся в первую очередь.

— Даже соседей убитой по коммуналке не опросил?

— Какие еще соседи? — заворчал Манухин. — У нее квартира отдельная была. Да что ж ты за человек такой, Ваня?! Я тебе русским языком объяснил: за едой о делах не говорю, а ты все балаболишь да балаболишь…

Опалин не стал отвечать. Он видел, как Митяй, с одной стороны, тянет интригу и намеренно не сообщает подробности о жертве, но с другой — раз пообещал отдать дело, на его слово можно положиться. Такая уступчивость, впрочем, могла означать и то, о чем предупреждал Терентий Иванович: «комаровец» ухлопал кого-то важного и именно поэтому Манухин не прочь спихнуть расследование на чужие плечи.

Наконец невыносимый коллега Опалина доел свой обед, и опера поднялись на второй этаж, где находился кабинет Манухина. Дверь была заперта.

Манухин достал ключи, открыл дверь и махнул рукой.

— Заходи.

На столах и даже на полу громоздились коробки с какими-то вещами, газетные свертки с бумагами и фотографиями, а также ящики с неведомым содержимым.

— Это что? — спросил Опалин.

— Доманинское. — Манухин причмокнул так, словно у него ныл больной зуб.

— Ты что, все из квартиры сюда перетащил?

— Все бы не уместилось, — хладнокровно ответил Манухин, — мебель пришлось оставить, крупные вещи — тоже…

— А просто опечатать квартиру нельзя было?

Манухин усмехнулся.

— Я ж знал — дело у меня заберут, — признался он. — А если из квартиры вещи ценные пропадут? С кого первого спросят? С меня, ясен пень. А так — вещички на глазах, я работаю, выясняю, нет ли где лишних пальчиков, и так далее…

Он открыл сейф и достал оттуда не слишком объемное дело — насколько разглядел Опалин, с нижней полки. Следователи обычно забрасывают безнадежные дела на самую верхнюю полку, опера — на нижнюю. Примета не стопроцентная, конечно, но — не хуже любой другой.

— Садись на место Лепикова, — велел Манухин, — и пиши бумажку.

— Какую бумажку? — с неудовольствием спросил Опалин.

— Дело номер такое-то у старшего оперуполномоченного Дмитрия Манухина ты принял, в деле столько-то листов, прилагается столько-то планов и столько-то фотографий… и так далее. Давай, Григорьич, не томи. Мне еще все это разбирать и сдавать. — Он широким жестом обвел коробки, стоящие в кабинете.

— Ты что, мне не доверяешь? — мрачно спросил Опалин.

— Я доверяю бумажкам, — ответил Манухин, усмехаясь. — А то вдруг выяснится, что дело я тебе сдал не целиком, или ты его потеряешь, а меня виноватым объявишь.

— Ладно, черт с тобой, — сдался Опалин и прошел за стол Лепикова, бывшего при Манухине кем-то вроде адъютанта. — Где у него бумага?

— В верхнем ящике.

— Он заперт.

— Ты стукни и снизу потяни, откроется.

От Манухина впору было ждать какой-нибудь каверзы, но после произведенных манипуляций ящик действительно открылся, и в нем обнаружилась стопка тонкой бумаги. Дмитрий положил папку на стол перед Опалиным и прошел на свое место. Иван вытащил из ящика лист и своим прихотливым, каракулистым почерком принялся составлять акт о передаче дела, но тут его взяло сомнение, и он стал проверять, что именно находится в папке, вычитывая каждый документ и внимательно разглядывая каждую фотографию.

— Вот, вот, — ухмыльнулся Манухин, — мы же все доверяем друг другу… ой, как доверяем…

«Не очень-то ты утруждался, — подумал Опалин, бросив на него быстрый взгляд, — просто поручил Лепикову проверить заявления о пропавших без вести, так личность жертвы и установил».

— Тебе доверять — себе дороже, — буркнул он, считая, сколько листов содержится в папке, — кто мне фотки показать обещал?

— Фотки все на месте, — хладнокровно ответил Манухин.

— Да я не про эти, а… те, которые не для «Правды», помнишь?

— А-а! — Манухин расцвел. — Щас я тебе покажу…

Он покопался в одном месте, потом в другом, ругнулся, поднялся с места и, бросив: «Я щас, их, наверное, Лепиков унес, ребятам показать», вышел.

Опалин сбился, досадливо дернул локтем и задел стопку каких-то завернутых в газету бумажек, лежавшую на столе Лепикова. Стопка съехала со стола и плюхнулась на пол, газета при этом развернулась, а содержимое частично рассыпалось. Ругнувшись почище Манухина, Опалин наклонился и начал собирать упавшие улики. Теперь было видно, что это не бумажки, а черно-белые фотографии разных размеров, одни весьма профессиональные, а иные — так и вовсе высокохудожественные.

И тут Опалина словно ударило молнией. На одной фотографии была запечатлена молодая женщина, сидящая за столиком кафе. Одета она была в изысканный приталенный костюм и кокетливую шляпку, в пальцах дымилась папироса. Повернув голову в профиль, незнакомка смотрела куда-то в сторону, и, хотя лицо частично скрывала вуалетка, Опалин сразу же ее узнал. Эта была Маша, Мария Арклина, которая якобы вышла замуж за врача и уехала во Владивосток. Перевернув фотографию, Иван увидел на обороте надпись карандашом: «Для выставки. Парижанка на бульваре Монпарнас, 27 мая 1939 г.».

…Нет, он даже не размышлял и ни секунды не колебался. Уловив за дверью приближающиеся тяжелые шаги Манухина, Опалин сунул фото во внутренний карман, завернул остальные снимки в газету и положил их так, как они лежали раньше. Когда Манухин вошел, Иван с сосредоточенным видом заканчивал писать документ.

— Во, гляди. — Манухин сунул Ивану пачку порнографических снимков, изготовлением которых убитый фотограф, судя по всему, баловался на досуге. — Симпатичная, а? И эта ничего… А эта — совсем страшная, не зря же на ней маска…

Иван изобразил интерес к похабным фотографиям и даже отпустил несколько рискованных замечаний. Манухин не отставал и выдавал еще более скабрезные реплики. Опера смеялись и обменивались сальностями, но внезапно Опалину все надоело. Он размашисто подписался и протянул лист Манухину.

— Держи, Митяй. Премию быстро не обещаю, но… сам понимаешь, тут как карты лягут.

— А ты, Григорьич, оказывается, ничего мужик, — заметил Манухин с подобием какого-то даже удивления, забирая бумагу. — Если руки боишься испачкать, меня зови… Я не боюсь…

Опалина передернуло. Еще не хватало для полного счастья стать лучшим другом-приятелем Манухина. Иван довольно сухо попрощался с хозяином кабинета, забрал дело и вышел, чувствуя, как по спине струится пот.

Он всегда был уверен в том, что в его нелегкой, не гарантирующей долгую жизнь профессии есть вещи, на которые он никогда не пойдет. И вот, пожалуйста, — пошел.

Украл улику.

Просто взял — и украл.

Как самый обыкновенный вор.

Глава 17. Рвущиеся нити

В метро воспрещается проезд пассажиров с громоздким багажом, с животными, с бензином, керосином, кинолентами и другими легко воспламеняющимися предметами.

Справочник «Вся Москва», 1936 г.

— Пыжова Екатерина Денисовна, двадцать четыре года, переводчица «Интуриста», труп найден десятого ноября на скамейке Никитского бульвара без документов, отправлен в морг как неопознанный. Личность установлена нашими коллегами Дмитрием Манухиным и Власом Лепиковым. Проживала в отдельной квартире, опрос соседей по коммуналке отпадает.

— Может быть, с ней жили родственники какие-нибудь? — предположил Казачинский.

— Мужья или любовники, — ввернул Петрович.

— Домработница, управдом, коллеги по работе — всех их придется опрашивать. — Опалин чихнул и поморщился. Грипп никак не хотел сдаться и признать свое поражение. — Антон, ты что-то хотел сказать?

Совещание оперативных работников бригады по поимке ночного шофера проходило в кабинете Опалина. Все курили и все были малость на взводе, потому что понимали: обычные следственные действия тут не работают. Хотя и их никто не отменял, потому что надо было окончательно убедиться — Пыжову убил тот же человек, что и трех остальных.

— Нина Морозова сообщила, что убитая Елисеева дружила с какой-то Катей, а Катя эта имела дело с иностранцами, — сказал Антон. — Это не может быть Пыжова?

— Вряд ли, жертвы в таких делах обычно не связаны, — ответил Опалин. — Но мы, конечно, проверим.

Он как раз заканчивал распределять обязанности, когда зазвонил телефон и дежурный сообщил об очередном убийстве.

— Все наши заняты, придется вам ехать на выезд… Петровский проезд, 2 а, общежитие рабфака Метростроя. Звонившая была в истерике, там убитые и раненые… в общем, разберетесь на месте…

Случившееся в общежитии Опалин запомнил надолго. Как выяснилось, два пытливых ума готовились к зачету по химии и решили опытным путем проверить, как горит смесь серы и пороха. Ставить эксперимент во дворе им показалось слишком холодно, решили остаться в комнате и…

Взрыв получился такой силы, что стекла выбило не только в общежитии, но и в окружающих бараках. В соседней комнате, где шумная компания праздновала чей-то день рождения, частично обрушился потолок, и несколько человек получили ранения, причем тяжелые. Что касается пытливых умов, то один погиб прямо на месте, а второй скончался по дороге в больницу.

— По-моему, это хуже, чем вредительство, — вполголоса заметил Горюнов фотографу, снимавшему разрушения. — Это идиотизм!

Никифоров и его Фрушка тоже выезжали с группой, и Опалин опять поймал себя на желании заменить похожую на медвежонка собаку настоящей служебной овчаркой. Фрушка производила слишком несерьезное впечатление, которое окружающие автоматически начинали переносить на муровцев, и Опалину это не нравилось.

— Никифоров! Простите, забыл, как вас зовут…

— Иван Васильевич.

— Так вот, Иван Васильевич, собаке тут нечего делать, ступайте к Харулину. Мы сами справимся…

— Не любите вы ее, — помрачнев, сказал Никифоров, и в голосе его послышалась настоящая тяжелая обида.

— Ваня, — шепнул Опалин, отбрасывая околичности, — уведи собаку. Тут несчастный случай, не преступление… кого ей тут выслеживать?

Никифоров поглядел на Опалина, как на кровного врага, подозвал Фрушку и удалился. На обратном пути, когда муровский автобус вез опербригаду на Петровку, проводник отвернулся от старшего оперуполномоченного, храня угрюмое молчание. Фрушка лежала у ног Никифорова, положив морду на мохнатые лапы.

Впрочем, по-настоящему вовсе не собака волновала Опалина, а фото, украденное днем из кабинета Манухина.

Дома он достал письмо Маши из Владивостока и еще раз перечитал его. Почерк — ее. Подпись — несомненно ее. Даже бумага пахнет ее духами. Штампы на конверте в порядке, адрес написан ее рукой.

«Что же это такое?»

Опалин лег на кровать, закинул руку за голову, а конверт с письмом и украденную фотографию положил себе на грудь.

«Допустим, это не она, а совершенно посторонняя женщина, просто очень на Машу похожая… Может же такое быть? Вполне. Помнится, даже я как-то на улице обознался… принял за Машу другую…»

Но чем больше Иван смотрел на фото, тем упорнее инстинкт нашептывал ему: это не двойник и не игра воображения, а Маша собственной персоной. И тут уже возникало множество разноплановых проблем.

Во-первых, если Маша прислала в апреле письмо, будто бы из Владивостока, а в мае вдруг оказалась в Париже, то дело явно было нечисто. В письме не проскальзывало ни единого намека на желание покинуть страну — напротив, всячески подчеркивалось, что она остается на Дальнем Востоке.

Во-вторых, если Маша находилась в Париже, это подтверждало подозрения Соколова: она ехала в Ленинград, чтобы перейти границу. Каким образом Маша ухитрилась послать письмо, Опалин не знал, но кто-нибудь мог ей помочь.

В-третьих, выходило, что Опалин сам, никем не принуждаемый, предоставил Соколову компромат на себя. В самом деле, что мешало Александру Владимировичу дать знать «куда следует», что Опалин, наводит странные справки о гражданке с еще более странным поведением?

В-четвертых…

Но пункт четвертый Опалин домысливать не стал. Если Маша и впрямь в Париже, гуляет по бульвару Монпарнас, он ее почти наверняка никогда не увидит. И старший оперуполномоченный тут же превратился в сплошной сгусток беспросветной тоски.

Раньше от всех бед спасала работа, которую Иван любил и умел делать, но в последнее время с ним стало происходить что-то странное. Опалин чувствовал, как охладевает к своему делу, а потерпевшие, вместо желания разобраться и помочь, нередко вызывают у него раздражение и более того — совсем недобрые чувства. Взять хотя бы вчерашний взрыв в общежитии. Окровавленная девушка заливалась слезами, что останется калекой и жених ее бросит, и тут же бесхитростно рассказывала, как они с другими рабфаковцами подначивали горе-химиков провести смертельный опыт.

— А о последствиях вы подумали? — мрачно спросил Опалин.

Девушка потерянно поглядела на него и зарыдала еще пуще.

«Все-таки Горюнов прав, — мелькнуло в голове у Ивана. — Какие же они идиоты!»

А теперь он лежал на старой кровати и думал, что сам он тоже хорош — упустил Машу, из гордости, из глупости, из… да, впрочем, какая разница…

Опалин убрал письмо и фотографию в ящик стола, ящик тщательно запер, спрятал ключ, завел будильник и лег спать. Ему очень хотелось увидеть во сне Машу, но, конечно, приснилась какая-то калейдоскопическая чепуха: он зачем-то пытался задержать Соколова, который вдруг превратился в Твердовского и начал его строго отчитывать, а в конце неожиданно выяснилось, что ночной убийца — не кто иной, как их шофер Харулин, и Иван даже проснулся в холодном поту.

Однако не все муровцы мучились охлаждением к работе и страдали от невзгод в личной жизни. Так, например, Юра Казачинский проснулся в квартире своей любовницы, чувствуя небывалый прилив сил. И не был обманут в своих ожиданиях — из кухни доносились вкуснейшие запахи какао, поджариваемого мяса и специй. Это означало, что готовит не хозяйка квартиры, а домработница, еда у которой получалась — пальчики оближешь.

«Будь она раза в три моложе, — смутно помыслил Юра, шлепая по огромному коридору в ванную комнату, — я бы на ней женился, ей-богу, женился бы…»

Он съел двойной завтрак, потому что понятия не имел, сколько времени уйдет на выяснение сведений, нужных Опалину; нежно простился с дамой сердца и отправился прямиком на близлежащую станцию метро «Дворец Советов»[8].

Желтый с коричневым вагон довез его до центра, а остаток пути до главного здания «Интуриста», расположенного по адресу: улица Горького, дом 11, Юра проделал пешком.

— Я ищу Инну Леонардовну Рейс… Это по поводу заявления об исчезновении вашей сотрудницы.

Инна Леонардовна оказалась миниатюрной седовласой особой с осиной талией. Шею почтенной дамы обвивали крупные коралловые бусы, а на высоких каблуках она передвигалась едва ли не быстрее, чем Казачинский, привыкший ходить широкими шагами. Инна Леонардовна носила старомодное пенсне на шнурочке, но едва Юра увидел, как блестят из-под стекол выцветшие и вроде бы добродушные глаза, его кольнуло недоброе предчувствие. Человека, который так смотрит, трудно на чем-то подловить и еще труднее — заставить сказать вам больше того, что он сам изначально намеревается открыть.

Свидетельница засыпала Юру словами, одновременно ухитряясь отвечать на телефонные звонки и отдавать распоряжения сотрудникам, заглядывавшим в кабинет. Бедная Катя — ее все любили — ужасная потеря — невосполнимая — просто немыслимо — в голове не укладывается! И так далее, и тому подобное, по кругу, с новыми эпитетами и причитаниями.

— Вы говорите, Пыжову все любили. Значит, у нее было много друзей?

Инна Леонардовна как-то замялась и сказала, что о друзьях ей ничего не известно, и вообще общались они с Екатериной только на работе.

— А в чем заключалась ее работа?

Собеседница Казачинского слегка нахмурилась и снова стала нанизывать слова на слова, из которых, впрочем, вроде бы следовало, что Пыжова хорошо знала английский и сопровождала в качестве переводчицы группы англичан и американцев, приезжающих в СССР.

— Мы так ее ценили! Просто не представляю, как мы будем без нее справляться…

— Скажите, чем Пыжова занималась в последние дни? Седьмого ноября был праздник, убили ее вечером девятого.

— Седьмого числа она сопровождала на парад группу товарищей, восьмого они гуляли по Москве, а девятого утром Катя проводила их в аэропорт.

— А товарищи откуда были — из Англии или из Америки?

— Нет, из республики немцев Поволжья[9].

— То есть наши? А почему…

— Наших сотрудников нередко привлекают во время праздников, когда приезжает много гостей из республик. Вас это удивляет?

— Ну, я думал — «Интурист»… — пробормотал Казачинский, потирая мочку уха. — Скажите, в последнее время вы не замечали за Пыжовой никаких странностей? Может быть, она жаловалась на кого-то или рассказывала о навязчивых поклонниках…

— Нет, ничего такого не было.

— Что ж… Я хотел бы поговорить с людьми, которые Екатерину хорошо знали или часто общались с ней по работе.

…Часа через три, опросив десятка два человек и обегав едва ли не все комнаты представительства, Юра спустился на первый этаж, повернул не туда и оказался в буфете, который в это время был восхитительно пуст. За стойкой скучала гражданка слегка за тридцать с наколкой на высоко взбитых, подкрашенных волосах. Вокруг гражданки громоздились чаши с пирамидами апельсинов, вазы с конфетами, бутерброды с икрой и осетриной, булочки, пирожные и прочие атрибуты ее неоспоримой власти.

— Новый сотрудник? — протянула она с сомнением, скользнув взглядом по кожаной куртке Юры.

— Я из МУРа, — ответил Казачинский. — Расследую убийство переводчицы.

Он сел за стол, всем своим видом показывая, что ему начхать на буфетное изобилие (которое, разумеется, предназначалось только для сотрудников «Интуриста»), открыл записную книжку и пробежал глазами по строкам. Поразительно, но чуть ли не впервые в жизни его обаяние не помогло. Все, с кем он беседовал, были крайне вежливы, крайне предупредительны и на словах выказывали горячее желание помочь, но на деле — повторяли одни и те же общие фразы. Екатерина Пыжова была прекрасным человеком, никто никогда не желал ей зла, и никто понятия не имел, что с ней могло случиться. О личной жизни Пыжовой коллеги осведомлены не были и даже не могли сказать, кто был ее любовником — а без любовника не обошлось, в этом Казачинский был совершенно уверен. Такая видная блондинка, если судить по фотографии, просто физически не могла оставаться одна.

— Выпейте кофе, товарищ муровец, — сказала буфетчица, ставя чашку на стойку.

Юра убрал записную книжку, встал из-за стола и подошел к буфетчице.

— Вообще-то, — признался он, понизив голос, — я бы предпочел чего покрепче.

— Спиртное не продаем, — хладнокровно ответила барная фея. — Начальство запрещает. Вы кофе-то пейте, пока не остыл…

Казачинский вздохнул, взял миниатюрную кофейную чашечку с блюдца, поднес ко рту — и замер. Буфетчица тем временем привычными движениями протирала стойку. Юра понюхал кофе, озадаченно моргнул — и выпил содержимое чашки залпом. На щеках его проступил слабый румянец.

— Хороший кофе, — проговорил Казачинский с благоговением.

— Сами завариваем, — с убийственной серьезностью отозвалась буфетчица. — Вы бутербродик-то возьмите. Кофе, он такой, его всегда закусывать надо.

Юра не стал спорить и взял бутерброд с икрой. Его не покидало ощущение, что фортуна, которая все это утро упорно показывала ему спину (и пятую точку), наконец-то начала разворачиваться в его сторону.

— Может, выпьем вместе, а? — предложил Казачинский с улыбкой, облокотившись на стойку. — Кофе, само собой.

— Ну, кофе, конечно, можно, — многозначительно протянула королева буфета, особым образом подчеркнув слово «кофе», и достала из-под стойки темную бутыль с криво приклеенной этикеткой «Квас». Кофе, очевидно, названный квасом в целях конспирации, полился в чашки. Юра и буфетчица весьма двусмысленно поглядели друг на друга, слегка чокнулись кофейными чашками и выпили. Буфетчица закусила кремовым пирожным, Юра взял себе бутерброд, на сей раз — с осетриной.

— А ты, значит, тут из-за Пыжовой, да? — спросила буфетчица.

Казачинский не стал протестовать против сокращения дистанции и фамильярного «ты». Женщина, которая тебя кормит и, между прочим, поит, имеет на такое обращение полное право.

— Из-за нее, — подтвердил, блестя глазами. — Кстати, меня Юрой зовут.

— А я Клава.

— Предлагаю выпить за знакомство… еще по чашечке кофе, — быстро закончил Казачинский. — Пока меня начальство живьем не съело…

— За что?

— Да послали меня выяснить насчет Пыжовой, что да как. С кем только я не говорил, и все без толку.

— Да, они тут такие, — заметила буфетчица, наливая сорокаградусный то ли «кофе», то ли «квас». — А что тебе про Пыжову надо знать?

— Ну… Прежде всего каким человеком она была.

— Она-то? — Буфетчица взяла свою чашечку и холодно усмехнулась. — Сука.

— Да? — неопределенно протянул Казачинский, гадая, что последует за этим сногсшибательным признанием.

— Конечно. На собраниях речи толкала и про международное положение могла все, что хошь, объяснить, а сама у иностранцев вещи клянчила и потом их продавала. Духи, одежду, вот это все. Ну и дарили ей, конечно, много. За разные услуги.

— Какие именно услуги?

— Ну, уж не за то, как переводила. Говорили, спит она со всеми, к кому ее прикрепляли.

— Постой, — пробурчал Юра, что-то соображая. — Так она же группы сопровождала…

— Не-не, ее обычно прикрепляли к важным гостям. Для групп другие переводчики есть, попроще. Конечно, совсем важных туристов ей не доверяли — Ромена Роллана, к примеру. Но вот каких-нибудь коммунистов приезжих или журналистов — запросто.

Голова у Юры уже шла кругом.

— А про семью что-нибудь знаешь?

— Знаю, — с готовностью ответила Клава. — Мать у нее и два брата, все до сих пор в деревне живут.

— В деревне? — Юра изумился.

— Ага, Бисерово называется.

— Это рядом с Москвой?

— Ну, не совсем рядом, но добраться можно.

— Погоди, но если она из деревни, как же она английский выучила и вообще…

— А она очень хитрая была. Все впитывала. Мужик у нее был, решил ее образованием заняться. У тебя, говорит, талант к языкам. С французским и немецким сейчас много кого, а вот с английским — мало. Учи английский. Ну, она и стала учить. Потом он ее сюда, в «Интурист», пристроил. А потом его замели. По пятьдесят восьмой. Она против него показания давала и вообще от него отреклась. Некоторые думали, ее тоже того, заметут за компанию. Но не замели и даже с работы не погнали.

— А как к ней тут относились?

— Бабы? Терпеть не могли. Мужики получше, это да. Интересовались. — Клава нахмурилась. — Слушай, только давай договоримся: я тебе это рассказываю вроде как под большим секретом. Никаких бумажек или, как там у вас принято, я подписывать не буду, ясно? Мне неприятности на работе не нужны. Тут все стукачи, но им не понравится, если про них тоже начнут всякое рассказывать…

— Клава, ты золотая женщина, — серьезно ответил Казачинский. — Какие неприятности? Я вообще тут кофе пью, и говорим мы… о погоде.

— О погоде? Ну ладно. — Клава улыбнулась, и на щеках ее вспыхнули такие обольстительные ямочки, что Юра на несколько мгновений напрочь утратил дар речи. — Еще о погоде рассказать? Про дождик, про облачность, про снежок? Давай, спрашивай, пока никто не пришел.

— У Пыжовой был кто-нибудь?

— В смысле, постоянный? Был, конечно. Орехов… нет, Орешников. Он в ВОКСе работает.

— Это Всесоюзное общество культурных связей? — сообразил Казачинский.

— Оно.

— Какие у них были отношения?

— Ну, какие, какие… Он пожиже, чем ее бывший, конечно. Она его при себе держала — Орешникова, в смысле, — потому что никто получше не подворачивался.

— Она сама так тебе сказала? — небрежно спросил Юра.

— Не мне, Рейсихе. Но разговор был при мне, это да. Кто ее убил-то?

Казачинский ограничился тем, что развел руками.

— Мы только это дело получили. Ее даже опознать долго не могли — нашли без документов. Не знаешь, что она могла ночью в районе Никитского бульвара делать? В гостях была или, может, родня там живет?

— Никитского… — Клава задумалась, — да нет вроде. Орешников на другом конце Москвы — на улице Чернышевского. А сама она вроде на Садовой-Самотечной.

Не Клава, а просто клад. Или кладезь. Юра поймал себя на желании расцеловать буфетчицу.

— А подруги у нее были какие-нибудь?

— Какие подруги? Я ж говорю — она сука была. Ну, вертелись вокруг нее разные бабы, которым она сбывала лишние вещи. Но это ж не подруги.

Дверь буфета отворилась, на пороге возникли две женские фигуры. Казачинский понял, что пора закругляться.

— Сколько я тебе должен? — спросил он.

— Нисколько. Не путай мне отчетность.

Юра не стал спорить, лишь оторвал кусок бумажной салфетки и написал на нем свой номер.

— Вот если захочешь мне позвонить. Днем скорее всего ответит женщина — это моя сестра. Я ее предупрежу, она мне передаст все, что ты скажешь.

— Ладно, — сказала Клава, опуская обрывок салфетки в карман своего фартука, и повернулась к новым посетительницам, напустив на себя профессионально любезный вид. — Что вам угодно?

Глава 18. Скамейка

— У меня нет системы.

— Зато большой опыт.

Из фильма «Сердца четырех», 1941

Когда Казачинский вошел в кабинет Опалина, тот, разложив перед собой дела четырех жертв, рассматривал извлеченные из папок фотографии. На Юру старший оперуполномоченный едва взглянул.

Антон сидел за столом Петровича и, очевидно, уже закончил рассказывать, что именно ему удалось узнать. Сам Петрович отсутствовал — судя по всему, Опалин отправил его куда-то с поручением.

— А у меня есть новости, — объявил Казачинский.

И вслед за тем он пересказал коллегам то, что ему удалось узнать от буфетчицы «Интуриста».

— Кого-нибудь из братьев жертвы придется вызвать для опознания тела, — сказал Опалин. — Мать не надо. — Он дернул щекой. — Про Орешникова мы уже знаем — Антону о нем рассказали другие свидетели…

Хлопнула дверь, в кабинет быстрым шагом вошел Петрович.

— Так вот, по поводу машины, — заговорил он, не тратя время не предисловия. — У самого Орешникова машины нет, но его двоюродный брат сейчас за границей, работает в нашем торгпредстве, и Орешников присматривает за его машиной. Фамилия брата…

— Плевать на фамилию, — отмахнулся Опалин. — Машина появилась, значит, я прав. Это не шофер.

— Кто-нибудь мне объяснит, что тут происходит? — попросил Казачинский.

— Труп Екатерины Пыжовой усадили на скамейку. — Опалин взял одну из фотографий и сунул ее под нос Юре. — На скамейку, вот в чем фокус. Раньше наш шофер либо оставлял тела на месте преступления, либо вывозил в какой-нибудь парк. Не сажал он никого на скамейки, понимаешь?

— Получается, это не шофер? — Казачинский нахмурился.

— Слухи в народе уже ходят? — невпопад спросил Опалин.

— Слухи есть, — подтвердил Петрович. — Как им не быть-то!

— Ну вот, а теперь предположим, кто-то замыслил убийство, но не знает, как все обставить. И тут — такой удобный случай. Где живет Орешников?

— На Чернышевского.

— Тогда все просто: жертва была у него, он убил ее, засунул в машину, выехал на Бульварное кольцо — это только мое предположение, он мог и другой дорогой ехать, и оставил тело на Никитском. Мол, ловите своего «комаровца», люди добрые, а я ни при чем.

— Нужна санкция на арест, — подал голос Антон.

— А если это все-таки не он? — спросил Петрович. — Нам же ничего толком о нем не известно.

«Он что, сомневается?» — изумился Завалинка. Сам он воспринимал любые выводы Опалина как истину в последней инстанции.

— Надо осмотреть квартиру и машину, — буркнул Иван, не отвечая. — На левом сапоге Пыжовой не хватает набойки. Если Орешников таскал труп туда-сюда, то где-то эта набойка могла остаться… Антон!

— А?

— Ты будешь сопровождать Петровича к товарищу Орешникову. Доставьте товарища сюда немедленно.

— А если он откажется?

— Скажите ему, он арестован по сто сорок пятой статье УПК. — Эта статья разрешала задержать подозреваемого на две недели, за которые милиция или следователь обязаны были собрать достаточное количество улик.

— Ваня, для ареста по сто сорок пятой все равно нужна санкция прокурора, — негромко напомнил Петрович.

— Не дадут мне ни черта, — неожиданно обозлился Опалин. — А если дадут, то через неделю или через месяц. Я слишком многого прошу? Притащите его сюда, остальное я беру на себя!

— Я поеду с Петровичем, — вмешался Казачинский. — А Антон с экспертом и фотографом потом займется квартирой Орешникова. И машиной, само собой.

— Не возражаю, — отозвался Опалин.

Он досадовал на себя за то, что сорвался в присутствии подчиненных, но они дружно сделали вид, что ничего не заметили и не обиделись, и оттого ему стало еще более досадно.

Петрович с Казачинским ушли, а проголодавшийся Антон отправился в столовую. Вспомнив о Твердовском, Опалин позвонил начальнику и изложил свои доводы.

— Шатко, — заметил Николай Леонтьевич, подумав. — Очень шатко. Но у тебя, Ваня, сначала шатко, потом железно… — Он немного промолчал. — Тебе что-нибудь нужно?

— Да. Лист плотной бумаги, которую художники используют для рисования.

— Лист или альбом?

— Одного листа достаточно.

— Не буду спрашивать о твоих планах, — проворчал Николай Леонтьевич. — Потом сам расскажешь… Лист тебе пришлю.

Минуты тянулись томительно медленно. Антон вернулся с обеда, сунулся в дверь, но, увидев выражение лица Опалина, счел за лучшее ретироваться. Явился посыльный от Твердовского с пачкой бумаги для рисования. Опалин выбрал один лист, а остальные вернул. Снова он был один в кабинете, и снова плелись минуты — неспешным черепашьим шагом, приводящим в отчаяние. Он курил папиросы, одну за другой, и думал. Три дела из четырех спрятал в сейф, а четвертое, об убийстве Екатерины Пыжовой, держал перед собой, положив чистый лист под верхнюю обложку.

И наконец — вот они. Звук широких шагов Юры, почти неслышная поступь Петровича и шарканье подозреваемого. Протестующий блеющий голос. Опалин затушил папиросу, открыл дело и притворился, будто изучает его. Стук.

— Да-да, войдите!

Петрович вошел первым, затем Казачинский подтолкнул бледного, растерянного гражданина в добротном пальто с бобровым воротником. Гражданин носил роговые очки, делавшие его старше, но Опалин с ходу определил, что незнакомец молод — явно моложе тридцати — и вдобавок отчаянно трусит. Макушкой он едва доставал до плеча Петровичу.

— Леонид Андреевич Орешников, — отрекомендовал его Казачинский, не скрывая усмешки. — Очень не хотел сюда идти… но пришлось.

— Старший оперуполномоченный Иван Григорьевич Опалин. Что ж, рост совпадает, — объявил Иван, скользнув взглядом по посетителю. Вынул из папки лист, принесенный от Твердовского, и начал всматриваться то в лицо Орешникова, то в несуществующий рисунок на листе. — Поверните, пожалуйста, голову, Леонид Андреевич… Нет, в другую сторону. Спасибо, вот так достаточно…

Дверь снова отворилась, на пороге возник Антон, да так и застыл, боясь хлопнуть створкой, как-то помешать и вообще обратить на себя излишнее внимание.

— Я имею право спросить, что, в конце концов, происходит? — с раздражением пропыхтел Орешников.

— Да, это вы, — загадочно уронил Опалин, пряча лист, — вне всяких сомнений. Вам не повезло, Леонид Андреевич. Есть свидетель, видевший, как вы перетаскивали труп из машины на скамейку. К несчастью для вас, этот человек оказался художником и смог не только описать вас, но и изобразить…

И тут Антон впервые в жизни увидел, как человек сдувается подобно проколотому воздушному шарику — беззвучно и практически незаметно, съеживается и превращается… даже не в тряпочку, а в форменное ничто.

— Ах, боже мой… — фальцетом простонал Орешников. — Значит, не зря мне казалось, что за мной кто-то следит…

Орешников покачнулся, но Казачинский удержал его за локоть, подвел к стулу, предназначенному для задержанных, и усадил.

— Нам придется осмотреть вашу квартиру и машину, Леонид Андреевич, — сказал Опалин, — вы дадите ключи или предпочитаете, чтобы мы ломали дверь?

— Не надо ничего ломать, — пролепетал совершенно раздавленный, жалкий человек. Он достал квартирный ключ, уронил, достал ключ от машины и уронил его тоже. — Машина номер… номер двадцать пять триста один… впрочем, вы наверняка уже знаете…

— Я выезжаю с опербригадой, — объявил Казачинский, завладев ключами.

Антон поглядел на него с возмущением, но в присутствии Опалина протестовать не осмелился. Казачинский вышел, Завалинка последовал за ним.

— Какого черта, Юра?.. — начал Антон сердито.

— Молод ты еще, экспертами командовать, — парировал Казачинский, — смотри на меня и учись. Видел, как Ваня его расколол? С ходу, как орех…

— Это да! — благоговейно подтвердил Антон. Но Юре лишь ненадолго удалось отвлечь коллегу от его обиды. — Да что там командовать-то? Спиридонов и Горюнов свое дело знают…

— Мы еще Фиалковского захватим.

— Фиалковского? Но он же только в лаборатории…

— Это для всех он только в лаборатории, а для Опалина и на место поедет. Две шестидневки прошло с момента убийства, даже больше. Придется постараться, чтобы отыскать следы.

— Но набойка…

— Думаешь, она две шестидневки нас на месте преступления ждала? Э, нет. Это слишком крупная улика. Даже такой дурак, как этот Орешников, давно должен был ее найти и выбросить…

Тем временем человек, о котором они говорили, в кабинете Опалина попросил разрешения закурить и получил его.

— Можете снять верхнюю одежду, — добавил Иван.

— Спасибо, но я… не хочу.

Впрочем, Орешников все же снял шапку, шарф и перчатки, сложил их на коленях. Петрович, сев за свой стол, достал чистый лист и превратился в предмет обстановки. Первый допрос почти всегда вел Опалин, его напарник только изредка вмешивался, когда было необходимо скорректировать течение беседы.

— Вы, конечно, думаете, это я ее убил, — заговорил Леонид Андреевич, нервно кривя рот. — Я просто совершил чудовищную ошибку. Я вам все объясню…

— Да уж, объяснять придется многое, — согласился Опалин. — Начнем вот с чего: какие отношения связывали вас с Екатериной Тимофеевной Пыжовой?

— А вы не знаете?

— Я должен услышать это от вас.

— Отношения… — Орешников тяжело вздохнул. — Я ее любил.

— Часто ссорились?

— Бывало.

— Из-за чего?

— Я предлагал ей расписаться. Она не хотела.

Петрович шевельнул бровями. Интересный повод для ссор: куда чаще причиной бывает нежелание жениться.

— У меня хорошая работа. Наш отдел занимается продвижением переводов советских авторов за границей. Важно, чтобы переводили не кого попало, а… словом, вы понимаете. Кроме того, в этой области существует множество чисто юридических проблем, и иногда приходится разбирать очень непростые случаи… Я предлагал Кате перейти ко мне в ВОКС. Но она не хотела…

— Почему?

— Ей больше нравилось в «Интуристе». Там… — Леонид Андреевич судорожно повел челюстью, — там у нее было больше… поклонников. Они ухаживали, делали подарки…

— Вы ее ревновали?

— Ужасно. Но все произошло вовсе не из-за моей ревности…

— Вы о том, что случилось вечером девятого ноября?

— Да. — Орешников поежился, хоть и сидел в теплом пальто. — Я вернулся домой после работы…

— В котором часу?

— Где-то в восемь, может, в четверть девятого.

— На чем вы вернулись домой?

— На машине.

— Работаете допоздна?

— Нет. Я забыл одну вещь сказать… В тот день после работы я еще заезжал к одному знакомому, получать старый долг. Его фамилия Белюстин, если вам интересно…

— И этот знакомый вспомнит, как вы у него были?

— Должен вспомнить, он мне полторы тысячи отдавал… я б удивился, если бы забыл…

— Продолжайте, пожалуйста. Итак, вы вернулись домой…

— Да. — Леонид Андреевич сглотнул. — И у двери квартиры я увидел… увидел лежащую Катю. Я подумал, ей стало плохо… Но она так выглядела… И глаза смотрели прямо на меня… Она была еще теплая… Но я понял, что она мертва.

— Вы хотите сказать, просто увидели тело на пороге квартиры?

— Да. — И Леонид Андреевич несколько раз энергично кивнул.

— В тот день вы должны были встретиться с Пыжовой?

— Нет. Но она заезжала и без предупреждения… У нее был ключ.

— Ключ от вашей квартиры?

— Да.

— И что вы сделали дальше?

— Я… Я испугался. Поймите, я никогда не попадал в истории… У меня… у меня приличная работа… Алексей Николаевич Толстой мне как-то книжку надписал в знак признательности… Я совершенно… совершенно далек от… — Он осекся.

— От чего, Леонид Андреевич?

— От того, к чему вы привыкли, — с отчаянием проговорил маленький человек. — Меня охватила паника… И вдобавок я услышал, как кто-то идет по лестнице. Я стал открывать дверь квартиры, у меня дрожали руки, я еле попал ключом в скважину… Потом я распахнул дверь и втащил Катю внутрь.

— Дальше, — попросил Опалин.

— Я закрыл дверь… Потом у меня было что-то вроде истерики. Я бегал по комнате, пытался нащупать пульс… а Катя становилась все холоднее и холоднее. Я хотел вызвать милицию, но мне стало страшно… Ведь она теперь в моей квартире. Они бы сразу обвинили меня, но я ее не убивал! Я не убивал ее! — отчаянно закричал он. — Потом соседка позвонила в дверь, стала молоть какую-то чепуху, мол, у нее кончилась соль… Я чуть с ума не сошел от ужаса. Мне казалось, она уже обо всем догадалась…

При одном воспоминании об этом несчастный заломил руки, попутно уронив на себя окурок сигареты, и начал нервно грызть ногти. «Изображает или нет? — думал Петрович, внимательно наблюдая за ним. — Если они с Пыжовой поссорились и он сгоряча удавил ее… нет, тут определенно умысел. Удавил, чтобы было похоже на работу „комаровца“…»

— И вы решили избавиться от тела? — спросил Опалин.

— Я… Я понял, что его надо увезти, и стал ждать темноты. Никогда не забуду, что мне пришлось пережить в ту ночь… — Леонид Андреевич содрогнулся. — Я тащил Катю, она то и дело норовила выпасть у меня из рук… Во дворе я споткнулся и чуть не переломал себе все кости… Еле-еле затолкал в машину… потом сообразил, надо чем-то прикрыть труп, побежал за пледом… Ехал черт знает как… машинально свернул на Чистопрудный бульвар и поехал по кольцу… Но на свежем воздухе мне стало легче. Я стал смотреть, где народу меньше всего… Скамейка… мне не хотелось, чтобы она лежала на тротуаре…

— Почему вы не оставили при ней документы или вещи? — спросил Опалин.

— Забыл. Сумочку забыл взять… когда бегал за пледом…

— Сумочку потом выбросили, конечно?

— Я… — Леонид Андреевич посмотрел на него затравленным взглядом, снял очки и начал протирать стекла. — Я не смог, — очень тихо признался он.

— И где она находится сейчас?

— У меня.

— Дома?

— Дома, да.

— Скажите, Леонид Андреевич, ваша подруга объяснила, почему она пришла к вам в том вечер?

Орешников подскочил на месте.

— Что вы несете? Ведь я же говорю вам: Катя была уже мертва, когда я вернулся домой… Вы… вы что, проверяете меня?

— Леонид Андреевич, — терпеливо промолвил Опалин, — давайте посмотрим на вещи трезво. Вы скрыли факт убийства и не вызвали милицию — это бросает на вас серьезное подозрение…

— Если бы я не скрыл… — бесцветным голосом промолвил Орешников, — вы меня и обвинили бы…

— Не обязательно. Я мог бы начать искать ее врагов. Кого-то, кто счеты с ней сводил…

— Врагов… — Леонид Андреевич глубоко вздохнул. — Да какие враги? На работе ее не слишком любили, но вот так… чтобы убить…

— Значит, вы всё же думали, кто мог лишить ее жизни?

— Думал. Всю голову сломал. Бандит какой-нибудь… Но тогда почему все кольца остались на месте? И деньги…

— Скажите, имя Елена Елисеева вам говорит что-нибудь?

— Нет. Впервые его слышу.

— Вы уверены? По нашим сведениям, она брала у вашей знакомой сумочку на перепродажу.

— Погодите-ка… — протянул Орешников, морща лоб. — Ленка-студентка, что ли? Да, Катя ей пару раз давала вещи, просто чтобы отвязаться…

— Отвязаться?

— Ну, Катя считала, эта Елена очень любит заводить выгодные знакомства… А Катя такие вещи сразу видела. Она не любила, когда ее использовали. И еще была неприятная встреча в «Национале»… Катин пьяный знакомый полез за другой столик, а там как раз эта Лена с… ну, в общем, с тем, кто ее содержал. Кате было очень неприятно…

Опалин задумался. Что-то в этом деле не на шутку беспокоило его. Поведение Орешникова? Ну да, малодушный, слабый, никчемный человек… Если, конечно, насчет убийства Пыжовой не врет…

— Как выглядит сумочка, которая была у вашей подруги девятого ноября? — неожиданно спросил Опалин.

— Сумочка… ну… Элегантная… кожаная… черная… Вот такого размера. — Он очертил руками в воздухе приблизительный четырехугольник.

— У вас в квартире есть телефон? — Леонид Андреевич кивнул. — Какой номер?

Получив ответ, Опалин набрал номер и стал ждать ответа.

«Догадаются они снять трубку или нет…»

— Алло!

— Антон? Это Опалин. Вот что: найдите-ка в квартире дамскую сумочку, кожаную, черную, средних размеров. Как только найдешь, перезвони мне и опиши содержимое.

— Подожди, — неожиданно сказал Антон на другом конце провода. Через минуту трубку взял Фиалковский, старый эксперт, работавший при МУРе много лет.

— Сумочка у меня, — сообщил он, — содержимое описать? Пожалуйста…

Выслушав, Опалин буркнул «Спасибо» и хотел повесить трубку, но передумал.

— Что-нибудь интересное нашли?

— Набойку с женского сапога. Я так понимаю, это Пыжовой. Следов того, что в квартире произошло убийство, я не вижу. Конечно, у него было более чем достаточно времени для уничтожения всех следов, но это плохо согласуется с найденной набойкой.

Опалин поблагодарил эксперта, повесил трубку и повернулся к Орешникову, с тревогой смотревшему на него.

— Леонид Андреевич, вы что-нибудь брали из сумочки вашей подруги?

— Я… ничего. Я только посмотрел, на месте ли деньги. Она обычно носила с собой большие суммы… Но кошелек никуда не делся, и в нем было больше трехсот рублей…

— Тело было еще теплым, когда вы его нашли?

Кивок.

— Как живой человек?

Вновь кивок.

— Скажите, Леонид Андреевич… Когда шли к дому, вы кого-нибудь видели? Кто-то навстречу шел? В парадной никого не встретили?

— Я… нет… не думаю…

— Во дворе машины? Приезжали-уезжали?

— Ну, грузовик мимо меня проехал… Это считается?

— Что за грузовик?

— Обыкновенный. Да я и не смотрел на него…

— И шофера не видели?

— Нет. Зачем он мне? А, понимаю… Вы думаете, он мог бы подтвердить мое алиби?

Нет, Опалин думал совсем о другом. Он придвинул к себе аппарат и набрал знакомый номер.

— Андрей Петрович? Опалин беспокоит. Мне нужно, чтобы вы сравнили два способа удушения жертв. Елена Елисеева и Екатерина Пыжова. Да, это та, о которой умолчал ваш коллега… Но первое тело уже, наверное, затребовали родственники? Ах, вот как… Вы им не отдали? Доктор, я просто не знаю, как вас благодарить… Да, разумеется, как только будет результат, звоните мне.

Повесив трубку, Иван откинулся на спинку стула и несколько мгновений собирался с мыслями.

— Итак… Во-первых, сейчас мы оформим протокол, и вы его подпишете. Во-вторых… задерживать вас я не стану, но возьму с вас подписку о невыезде. Вы, Леонид Андреевич, своими действиями создавали препятствия следствию. Полагаю, вас за это будут судить, но… потом.

— Вы меня отпускаете? — пробормотал Орешников, глядя на собеседника во все глаза. — Постойте, так вы… вы поняли, что я не убивал?

— А я вообще понятливый, — ответил Опалин и сам себя возненавидел за эту ненужную, хвастливую, бесцеремонную фразу. — Не забудьте дать нам адрес и телефон вашего должника Белюстина — для протокола.

…Когда Леонид Андреевич, подписав все бумаги и получив пропуск на выход, скрылся за дверью, Петрович не удержался и негромко заметил:

— Как хочешь, Ваня, а я бы его все-таки закрыл. Хотя бы до окончания экспертизы, которую делает доктор Бергман…

— Экспертиза — это важно, — кивнул Опалин. — Но еще важнее ключ.

— Какой ключ?

— От квартиры Орешникова. Помнишь, он сказал, что у Пыжовой был свой ключ? А в сумочке ключа не оказалось.

— Она могла держать его не в сумочке, а в кармане.

— За кого ты меня принимаешь? Когда тело нашли на скамейке, не было в карманах никакого ключа.

Петрович откинулся на спинку стула.

— Думаешь, грузовик, который видел Орешников…

— Возможно. Но наверняка ничего сказать нельзя. Мы не можем утверждать, что это именно тот грузовик.

— Пыжова убита девятого, Елисеева — утром двенадцатого. Выходит, наш шофер стал чаще убивать? — спросил Петрович после паузы.

— Выходит, так, — просто ответил Опалин.

Глава 19. Шестой день

29 апреля в Москве на площади Свердлова открылся большой кинотеатр «Метрополь». В нем три зрительных зала: синий, зеленый и коричневый с общим количеством около 700 мест. Сеансы начинаются каждые полчаса. Зрительные залы стильно меблированы. В залах фойе хорошая вентиляция.

«Правда», 1 мая 1936 г.

Как известно, последний день шестидневки является выходным и создан исключительно на радость трудящимся. Однако 24 ноября застало Василия Ивановича Морозова отнюдь не в радужном настроении.

Осенью у него частенько болело левое колено, которое он расшиб аккурат в недоброй памяти 1917 году, когда дворники, в гнилое царское время исправно убиравшие снег и расчищавшие тротуары, стали вдруг почему-то работать спустя рукава. Обычно колено во время перемен погоды начинало ныть, наполняя сердце Василия Ивановича дурными предчувствиями. Он вспоминал о ревматизме, подагре и гангрене и страдал. Чувство юмора в такие моменты отказывало ему напрочь. Зинаида Александровна суетилась вокруг мужа с примочками и совала ему какие-то лекарства, которые он безропотно принимал. Хотя лекарства — по его словам — не помогали, колено обычно утихало — до следующей перемены погоды, и тогда все начиналось сызнова.

Двадцать четвертого ноября шел снег, но колено не болело, словно его подменили. Василий Иванович занервничал. Более того, полностью прошел и начавшийся недавно насморк, который он склонен был принимать за грипп. Василий Иванович занервничал еще сильнее. Интуиция упорно твердила ему, что чудес не бывает. Если судьба даже не считает нужным подстраивать вам мелкие пакости, это может значить только одно: она готовится подложить вам крупную свинью.

И Василий Иванович приготовился принять вызов. С утра он поругался с бабкой Акулиной — насколько вообще можно поругаться с человеком, по части сквернословия способным заткнуть за пояс не то что скромного музыканта, а целый оркестр. Силы были неравны, и Морозов потерпел сокрушительное поражение. Но предчувствие говорило ему, что все еще только начинается.

Воздух квартиры номер 51 был как будто наполнен статическим электричеством. Со дня на день ждали войны с Финляндией, и больше всего о ней толковали Ломакины, хотя у отца семейства и Степана имелись заверенные всеми печатями справки о том, что они никогда, нипочем и ни при каких условиях не подлежат призыву, а Евгений был еще слишком мал. Парикмахер Пряничников, человек осторожный, который говорил о политике крайне редко, и то не удержался и заметил: в случае чего в окопы погонят его, Василия Ивановича, Семиустова и электрика, а Ломакины смоются в глубокий тыл и пристроятся там к какому-нибудь складу или магазину.

— Как мне надоели эти разговоры о войне! — вздохнула Ирина Сергеевна, которая присутствовала тут же, на кухне, и слышала всю беседу. — Кстати, котик, мне надо обновить маникюр. Дай мне сто рублей…

Василий Иванович выпучил глаза и чуть не поперхнулся. Родионов поглядел на жену парикмахера и отвернулся, пряча улыбку.

— Я еще Наде за духи должна отдать, — важно добавила Ирина Сергеевна.

На кухню вошла растерянная Доротея Карловна. Оказалось, в комнате госпожи графини неожиданно погасла лампочка. Не будет ли Сергей Федотыч так любезен заменить ее? Доротее Карловне неловко его утруждать, но она до ужаса боится всего, что связано с электричеством. Запасная лампочка у них есть.

— Да о чем речь, идемте, — ответил Родионов, поднимаясь с места.

Через несколько минут Женя Ломакин заглянул на кухню и, ухмыляясь, сообщил: графиня у себя рыдает так, что слышно в коридоре. Когда Сергей Федотыч вернулся, все обратили внимание на его сконфуженный вид.

— Что вы с ней сделали? — напустилась на него Таня Киселева.

— Ничего, клянусь! — поспешно ответил электрик. — Я только лампочку поменял… По-моему, графиня вообще не любит незваных гостей…

— Нервы, должно быть, — важно уронил Семиустов.

— Это слово ничего не объясняет, — строго заметила Зинаида Александровна.

Однако на Василия Ивановича слезы графини, которую он почти не знал и видел всего несколько раз, хоть и жил с ней в одной квартире, почему-то произвели крайне угнетающее впечатление. «Столько времени держалась, ни перед кем не клонила головы… и хватило визита какого-то болвана-электрика, чтобы она сломалась». Он окончательно укрепился в своей уверенности, что этот день кончится чем-то нехорошим. Но в комнате графини все было тихо, и, очевидно, она больше не плакала, а Родионов ушел к себе и против обыкновения не ставил одну за другой пластинки Вертинского. К Тане Киселевой явился ее кладовщик, и они заперлись. Семиустов в своей комнате включил радио и прямо-таки припал к аппарату, в то время как его жена вязала на спицах. В другой части коммуналки старший Ломакин с карандашом в руках изучал таблицу выигрышных номеров облигаций и делал какие-то сложные подсчеты. Ломакины-сыновья ушли по своим делам, а мать благородного семейства неторопливо поворачивалась перед зеркалом, приставляя к себе отрез материи с крупным рисунком.

— Платье или костюм, вот в чем вопрос, — бормотала она.

В своей комнате парикмахер ревнивым профессиональным оком изучал фото звезд в иностранном журнале, который принесла одна из клиенток, и даже не обратил внимания, когда жена оделась и вышла. Бабка Акулина у себя пересчитывала запасы и проверяла, не завелась ли где прожорливая пищевая моль. Ничего не подозревая, Василий Иванович вошел в свою комнату — и на мгновение ему показалось, что небо рухнуло ему на плешь, потому что он увидел, как его любимая дочь красит помадой губы, стараясь сделать рот сердечком, в то время как мать держала перед ней небольшое зеркало.

— Зина! — пролепетал Василий Иванович, теряясь. — Зина, что происходит?

— Вася, не мешай, — отмахнулась бессердечная супруга. — Не видишь — у нее свидание!

— То есть как это не мешай? Как не мешай? — закричал Василий Иванович и заметался по комнате, хватаясь то за голову, то за бока, то за грудь.

По натуре Василий Иванович был консервативен. Некоторые вещи он еще мог принять скрепя сердце. В конце концов он принял даже власть большевиков, понимая, что с ней не поспоришь, как бесполезно спорить, например, с чумой или со стихийным бедствием. Но дочь — младшая — любимая — которая красит губы — помадой, черт побери! — нет, с этим Василий Иванович не мог смириться. Все его существо восставало против крашеных губ. Кто угодно, только не Нина!

— Сейчас все красятся, — добила его супруга. — Нельзя же отставать от моды…

Василий Иванович взбрыкнул. Решил напомнить об авторитете главы семейства. Возвысил голос, объявив, что запрещает — что решительно против — что никогда его дочь, — и даже попытался в доказательство своих слов стукнуть кулаком по столу. Кулак немедленно заболел. Василий Иванович тихо охнул и повалился в кресло.

— Я могу хотя бы узнать его имя? — простонал он, пытаясь сохранить лицо.

Кавалером оказался тот самый сыщик из МУРа, Антон Завалинка, который недавно допрашивал его дочь как свидетельницу.

— Он всего лишь пригласил меня в кино, — сказала Нина.

— Куда в кино? — спросил отец, обуреваемый самыми мрачными подозрениями.

— В «Метрополь». Там три зала… И там так красиво!

Нина продолжала щебетать что-то своим милым голоском, а Василий Иванович смотрел на нее и чувствовал, как его дочь, его маленькая девочка, навсегда уходит от него. У нее будет какая-то своя жизнь, отдельно от него, она будет краситься, ходить на каблуках, и другие мужчины — может быть, тот же самый Антон — заставят ее страдать. О, черт побери!

И Нина ушла, а он окончательно почувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, и жизнь стала ему не мила. Глупая кукла таращилась на него со стопки газет, а Верди на стене ехидно прищурился, словно желал сказать: «Что какая-то помада, косметика — это пустяки, дорогой маэстро! То ли еще будет…»

— В конце концов, — заметила практичная жена, пряча помаду и зеркало, — сыщик — это все же лучше, чем бандит…

Василий Иванович тихо застонал и отвернулся.

— Вася, — сказала Зинаида Александровна серьезно, — нельзя с ней обращаться, как с маленькой. Ее это обижает…

— Вот, вот, — мрачно промолвил Василий Иванович, — ты на ее стороне, и все против меня.

Он ушел в свой закуток, лег на кровать и демонстративно отвернулся к стене. Василий Иванович был так обижен, что даже отказался от обеда. Впрочем, через десять минут он передумал, но исключительно из уважения к усилиям Зинаиды Александровны и нежелания позволить обеду остыть — это ведь невежливо и некрасиво.

После обеда Василий Иванович был по-прежнему намерен дуться на весь свет, но нечаянно заснул, едва прилег на кровать. Зинаида Александровна накрыла его одеялом и на цыпочках удалилась.

— Говорит станция имени Коминтерна! — бодро заверещал диктор за стеной у Семиустовых. Василий Иванович всхрапнул и проснулся. В окне, как повидло, густела мгла. Некоторое время он соображал, почему лежит одетый, потом все вспомнил и поднялся. Где-то переговаривались негромкие женские голоса, и, выйдя в ту часть комнаты, которую они по-домашнему называли гостиной, Морозов увидел, как Зинаида Александровна и Нина сидят при одной настольной лампе, не зажигая верхнего света. Выражение лица дочери ему инстинктивно не понравилось.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, разом вспомнив все свои подозрения.

Ответила жена:

— В кинотеатре встретили начальника Антона… Он там с кем-то чуть не подрался.

— Антон? — на всякий случай уточнил Василий Иванович.

— Начальник, — отозвалась дочь. — И, главное, тот, с кем он хотел подраться… я поняла, он вроде как следователь.

Василий Иванович задумался. От него явно ждали какой-то реакции, но он лишь был рад, что дочь дома, что она больше не накрашена, и еще больше рад тому, что этот неприятный день подходит к концу.

— Фильм хоть хороший был? — спросил он.

— Ничего, — ответила Нина уныло.

На самом деле фильм был неудачный, и сама идея идти в кино с человеком, который ей нравился меньше другого, оказалась неудачной, а уж о встрече с Опалиным и говорить нечего. Однако Нина сочла последнюю катастрофой вовсе не потому, что Иван стал ругаться с каким-то незнакомым Нине типом, а из-за сопровождавшей его Лизы. И хотя девушка на нем не висла и вообще вела себя независимо, Нина вся извелась от ревности.

— Что-то у нас тут темно, — проворчал Василий Иванович, зажигая полный свет. В дверь негромко постучали три раза. — Да-да!

Вошел Пряничников и извиняющимся тоном спросил, не будет ли у соседей лишней папиросы.

— Я не курю, — ответил Василий Иванович. — Вредно для музыки, для легких и вообще…

— У меня есть, — сказала Зинаида Александровна, поднимаясь с места. На ее работе курили все, и она иногда позволяла себе папиросу-другую, чтобы не отставать от окружающих, хотя сама была к табаку вполне равнодушна.

— Я тоже, собственно, бросил, — сказал парикмахер с бледным подобием улыбки, обращаясь к Морозову, — но вот… привычка… так и тянет иногда…

Все в коммуналке знали, что Пряничников действительно почти не курил, но в те дни, когда Ирина Сергеевна где-то задерживалась, парикмахера почему-то тянуло к табаку — то ли по старой памяти, то ли по каким иным причинам. Зинаида Александровна выдала ему три папиросы из голубой коробки «Путина» с корабликом и сетью, Пряничников галантно поклонился, поцеловал ей руку и ушел.

— И почему он у Ломакиных не попросит? — проворчал Василий Иванович.

— Ты же знаешь, у них снега зимой не допросишься, — отозвалась Зинаида Александровна, убирая папиросы в сумочку. — И потом, что такого? Мы ему сегодня папиросы, а он потом Нине модную прическу вне очереди… Ты же знаешь — к нему даже жены замнаркомов ходят.

Василий Иванович хотел разом выложить все, что скопилось у него на душе: что Нине модная прическа ни к чему, что Пряничников — болван, раз позволяет жене пропадать непонятно где, и вообще на всех соседей папирос не напасешься, но внезапно сдался. Кроме того, ему хотелось принять душ.

— Ванная свободна?

— Там Таня сейчас. Подожди.

…Пока Пряничников курил, мерил комнату шагами, нервно шевелил аккуратно подстриженными усами и вглядывался во тьму за окнами, его жена неторопливо шла домой. Щеки Ирины Сергеевны раскраснелись от легкого мороза, на губах играла улыбка — жена парикмахера была чрезвычайно довольна собой. Во-первых, ей сделали отличный маникюр, во-вторых, у подруги Нади состоялся приятный вечер с картами, и Ирина Сергеевна выиграла сорок рублей. Правда, до того она проиграла сто двадцать, но жена парикмахера была не из тех, кто станет забивать себе голову мелочными подсчетами. Все присутствующие мужчины ухаживали за ней, и все наперебой говорили ей комплименты, особенно некий Домашевский, красавец и франт с розой в петлице. Перебирая в памяти все приятное, Ирина Сергеевна совсем не обратила внимания на то, что уже некоторое время за ней кто-то идет.

Она свернула в подворотню, машинально замедлив шаг. Очарование кончилось. Опять будет комната в коммуналке, и давно надоевшие соседи, которых она знает, как облупленных, и муж — объелся груш, и вообще — чепуха под видом жизни. Конечно, муж не станет устраивать ей сцен, хоть в этом ему можно отдать должное. Сцены — такая скука! Интересно, а Домашевский женат? Надо будет спросить у Нади, хотя сама Надя…

Тень выскочила из-за спины у Ирины Сергеевны, забежала немного вперед, неожиданно развернулась и пошла прямо на нее. Снег скрипел под шагами незнакомца, скрип все ближе и ближе…

«Опять, — с неудовольствием подумала Ирина Сергеевна. — Или спросит, который час, или попросит закурить. Знаем мы эту манеру знакомиться на улицах…»

Но прохожий, судя по всему, вовсе не желал знакомиться. Без всяких околичностей незнакомец схватил ее за горло и начал душить.

Ирина Сергеевна издала сдавленный писк и захрипела, барахтаясь в железных лапах. Когда вас убивают, приличия требуют звать на помощь, но какое тут позвать, когда тебя душат, и воздуха в груди становится все меньше и меньше…

— Пусти… — все-таки выдавила из себя Ирина Сергеевна. Пальцы незнакомца сдавили ее горло еще сильнее, в глазах стало темнеть. Слабо водя руками в воздухе, она выронила сумочку, потом, сумев кое-что вспомнить, сунула руку в карман шубки — и, собрав все оставшиеся силы, ткнула наугад своего врага то ли в шею, то ли в плечо предметом, извлеченным из кармана.

Пальцы разжались, душитель покачнулся и отступил.

— Ссу… ка… — выдохнул он с совершенно непередаваемым выражением, к которому примешивалось искреннее изумление.

Инстинкт самосохранения подсказал Ирине Сергеевне, что она получила передышку, но, сколько последняя продлится, неизвестно. Выскочив из подворотни, жена парикмахера бросилась бежать со всех ног, упала, ободрала запястье, но даже не почувствовала боли, вскочила и помчалась дальше. Страх подгонял ее, страх приделал ей невидимые крылья. С неба клочьями мела метель, в одном из дворов, через которые она пробегала, ей навстречу попался то ли дворник, то ли припозднившийся прохожий. Ирина Сергеевна отшатнулась с хриплым воплем, упала еще раз, в сугроб, и, кое-как выбравшись, побежала снова. Одна мысль владела ею — домой! домой! Туда, где муж, и знакомые лица, и безопасность, и… Сердце колотилось, как бешеное; услышав страшный клекот, она даже не сразу сообразила, что это ее собственное дыхание. Вот и дверь подъезда, возле которого горит покосившийся желтоватый фонарь. Ирина Сергеевна бросилась внутрь, на лестнице едва не споткнулась в третий раз и быстрее ветра взлетела на четвертый этаж.

Глава 20. По следу

«Время — деньги». Принимай поэтому деньги вовремя.

М. Булгаков, «Английские булавки»

— Один длинный звонок, значит, к нам, — сказала мадам Ломакина. — Кто это может быть?

Ее муж навострил уши.

— Мы никого не ждем, значит, это не к нам, — коротко ответил он.

Тем временем звонок повторился, а затем начался сущий бедлам. Звонки сыпались друг за другом без всякой системы, и вдобавок ко всему кто-то отчаянно заколотил в дверь коммуналки кулаками и, кажется, даже ногами.

— Слесарь Петров из пятидесятой, что ли? — равнодушно протянула мадам Ломакина. — Эк ему приспичило опохмелиться…

— Может быть, мы залили нижних жильцов? — несмело предположил Степан.

Женя, не удержавшись, высунулся в коридор как раз в то мгновение, когда звонки прекратились. Дверь открыла Дарья Аркадьевна, секундой позже подоспел парикмахер — и немедленно разинул рот при виде жены, которая ввалилась в переднюю, цепляясь за стену. Ее шапочка съехала набок, в глазах застыло безумное выражение, беличья шубка была вся в снегу.

— Что с тобой? — промямлил Пряничников, и этот пошлейший, обывательский вопрос прозвучал для несчастной женщины дивной мелодией.

— Меня… меня хотели убить… — пролепетала она, инстинктивно дотрагиваясь до шеи и еще не вполне овладев своим голосом.

— Господи, какой ужас! — вырвалось у Дарьи Аркадьевны. — Садитесь, садитесь вот сюда… Как же это с вами?..

Ирина Сергеевна повалилась на стоявший в передней старый стул, вцепилась в ее рукав и зарыдала. В коридоре один за другим показывались встревоженные жильцы. Посыпались вопросы, на которые жена парикмахера в своем нынешнем состоянии могла отвечать только истерическим плачем.

— На улице, очевидно, ограбить хотели… — начала Дарья Аркадьевна.

— Нет! — хрипло вскрикнула Ирина Сергеевна, поднимая заплаканные глаза. — Он душил меня… Он убить меня хотел!

Тушь растеклась, образуя на лице черные пятна и потеки, помада размазалась. Жена парикмахера выглядела жалко — и ужасно. Снег на ее одежде и обуви мало-помалу таял, и под стулом образовалась небольшая лужица.

— Вот просто так набросился и стал душить? — недоверчиво спросил Ломакин.

— Да! — с ненавистью выкрикнула Ирина Сергеевна и зарыдала снова, закрыв лицо руками.

Нина, наконец опомнившись, метнулась в комнату, нашла листок с номером, который ей оставил Опалин, и побежала к телефону.

— По-моему, вся эта история как-то… не того, — протянула мадам Ломакина. Она привыкла разделять все мысли и сомнения своего супруга — позиция, несомненно, очень удобная, особенно при отсутствии собственных идей.

Женя смотрел на Ирину Сергеевну во все глаза, Степан со смесью любопытства и брезгливости косился на угольные разводы туши и продранный рукав шубы. Семиустов, электрик и Василий Иванович ошарашенно переглядывались, парикмахер никак не мог собраться с мыслями и издавал какие-то невнятные восклицания. Доротея Карловна стояла с совершенно беспомощным видом, и только Таня Киселева оказалась на высоте: сбегав в свою комнату, принесла бутылочку ликера и рюмку.

— Выпейте, ну… Выпейте! Вам станет легче…

— Я не могу, — просипела Ирина Сергеевна, мотая головой. — У меня все горло болит…

Она беспомощно поглядела на этикетку, на полное сочувствия лицо Тани, которая ловко налила полную рюмку и подала ей. Ирина Сергеевна пригубила, потом стала пить, запрокинув голову, и тут только Дарья Аркадьевна отчетливо разглядела следы у нее на шее.

— Да тут милицию надо звать… — пробормотала жена Семиустова, холодея.

Нина, закончив разговор по телефону, вернулась к толпящимся вокруг пострадавшей жильцам.

— Я уже позвонила в МУР. Они едут, — лаконично сообщила она.

Бабка Акулина высунула нос из комнаты, сообразила, что случилось нечто из ряда вон выходящее, и семенящей походкой направилась к группе соседей.

— Чего стряслось-то? Ась?

Ни у кого не возникло желания дать бабке развернутый ответ, и после паузы парикмахер выдавил из себя:

— На мою жену напали… Вот… и сумочка куда-то делась…

«Почему он говорит о сумочке в такой момент?» — с негодованием подумала Нина. Она не понимала, что человек, выбитый из колеи, может нести вздор и это вовсе не говорит о его бесчувственности, а только о том, что он пытается цепляться за какие-то знакомые вещи или образы.

— Вот поди ж ты! — победно заявила старая ведьма, подбоченившись. — Ходют по ночам, не пойми с кем шляются, вот и результат. А все потому, что шляться не надо где ни попадя! Дома надо сидеть…

Ирина Сергеевна подняла голову. Видя, как недобро сверкают ее глаза, Василий Иванович невольно затрепетал — и, как выяснилось, не зря.

— Ах ты старая б…! — закричала жена парикмахера. Голос ее креп и обретал силу с каждым словом. — Я хожу по улицам, когда хочу, потому что имею право! Это мой город! И мой муж не возражает! А ты… а ты товарищем Сталиным подтираешься! Да, да, представьте себе! — добавила она, обращаясь к оторопевшим жильцам. — Я как-то раз нашла после нее газету в уборной… Так что вы думаете — она фото товарища Сталина аккуратно так выдрала, и ж…у им подтерла! Троцкистка вонючая! Старая…

И обрушила на голову Акулины град замысловатых ругательств.

— Ты что мелешь-то, мелешь-то что, неугомонная, — зачастила бабка, меняясь в лице. — Чтобы я товарища Сталина…

— Я и другой раз заметила, что ты им подтиралась! — Ирина Сергеевна вошла в раж, ей теперь море было по колено. — Товарища Ворошилова ты из газеты не выдирала! Товарища Микояна — тоже! Нет, тебе товарища Сталина подавай… Сука старая! Где бы ты была, гнида деревенская, если бы не советская власть? Но тебе все мало! Ты… ты контрреволюционерка, вот ты кто! И дети твои, которые на заводе работают, небось те еще диверсанты… В гепеу на вас всех надо заявить! Пусть вас всех посадят, туда вам и дорога! Тварь бородавчатая! Хамло! Спекулянтка беззубая…

Хотя ГПУ давно уже носило другое название, но ведомство это имело такую мрачную славу, что в народе его по-прежнему предпочитали величать старым именем. Однако не упоминание нехорошего ведомства произвело на жильцов самое сильное впечатление, а метаморфоза, произошедшая на их глазах с бабкой Акулиной. Все они в детстве читали сказки, в которых старая ведьма превращается в крысу или мышь, но ни один из них не рассчитывал столкнуться с чем-то подобным в реальной жизни. Натурально, прямо на их глазах бабка скукожилась и посерела. Даже бородавки на ее страхолюдной физиономии и те съежились от страха. Акулина пискнула что-то и, как мышь, шмыгнула в щель своей комнаты. Дверь за ней захлопнулась.

— Однако ловко вы ее разъяснили… — начал изумленный Ломакин, оглядываясь на жену.

— Тань, дай мне еще выпить, — простонала Ирина Сергеевна, обращаясь к Киселевой, и залилась слезами. Кратковременная вспышка ярости стоила ей последних сил.

Как раз когда она прикончила вторую рюмку ликера, в передней задребезжал звонок. Нина метнулась открывать.

— Старший оперуполномоченный Логинов, — представился немолодой человек с внимательными глазами, стоявший на пороге. — Здесь гражданка, на которую напали?

— Здесь, здесь! — подтвердила Нина. — А Иван Григорьевич скоро будет?

Петрович с удивлением покосился на нее, пробурчал что-то вроде: «Ну, будет» и переступил порог. Мгновенно поняв, кто здесь потерпевшая, он оценил обстановку и принялся командовать.

— Так, граждане, не стоим, расходимся по комнатам… Если ваши показания понадобятся, мы вас вызовем. Вы оставайтесь в коридоре, — это Нине, — сейчас наши будут подходить, вы им дверь открывайте… Вас, простите, как зовут? — обратился он к потерпевшей.

— Ирина Сергеевна Пряничникова, — ответил за жену парикмахер. — Я ее муж.

— Ну, Ирина Сергеевна, везучая вы — просто сил нет. Мало на свете таких везучих, как вы, уж можете поверить моему опыту. Дайте-ка мне взглянуть на вашу шейку… Гхм! А теперь расскажите все, что помните.

— Я домой шла…

— Откуда?

— Возвращалась от друзей… мой муж их знает… Надя Рукавишникова… там еще другие были…

Затрещал звонок, Нина побежала открывать — и обрадовалась, увидев Антона.

— На мою соседку напали… — шепотом сообщила она. — Я думаю, это тот же, кто Ленку убил…

Звонки следовали один за другим. Пришел хмурого вида человек с чемоданчиком и отрекомендовался экспертом Горюновым, за ним явился Опалин в сопровождении Казачинского и человека с фотоаппаратом, который оказался фотографом Спиридоновым. У Ирины Сергеевны подкашивались ноги, ее, поддерживая, довели до комнаты, где она прямо в шубе бессильно опустилась на диван. Муж заметался вокруг, стаскивая верхнюю одежду и обувь. Петрович негромко пересказал сведения, полученные в ходе первичного допроса: на жертву напали на улице, она еле отбилась и убежала.

— Чем отбилась — кулаками? — спросил Опалин хмуро.

— Нет, — подала голос Ирина Сергеевна. — Этой… как ее… откруткой… прикруткой… — Она делала в воздухе рукой беспомощные движения. Слово выскочило из головы, от пережитого ужаса она никак не могла его вспомнить.

— Отверткой? — догадался Казачинский. Потерпевшая несколько раз слабо кивнула.

— Вы носили с собой отвертку? — спросил Опалин с удивлением, разглядывая хрупкую молодую женщину.

— Я… слухи ходили… и Нина говорила… Мне было не по себе… Иногда я поздно возвращаюсь домой…

— И вы решили обезопаситься? У кого вы взяли отвертку — у мужа?

— Нет. — Ирина Сергеевна жалобно шмыгнула носом. — Мне очень стыдно… Я у соседа ее… позаимствовала.

Муровцы переглянулись.

— У какого соседа?

— У Сергея Федотыча… Родионова.

— Он электрик, — пробормотал Пряничников, как будто это объясняло необходимость позаимствовать у него инструмент без спроса.

— Зови сюда Родионова, — велел Опалин Антону и повернулся к Казачинскому. — Черт возьми, где Никифоров? Сто раз просил, чтобы нам нормальную собаку дали…

Снова загремел звонок, Нина побежала к двери и, открыв ее, остановилась в удивлении. На пороге стоял худой жилистый гражданин, который, впрочем, заинтересовал девушку куда меньше, чем его собака. Собака была мохнатая, шоколадного цвета, с умными блестящими глазами и черным носом, как у маленького медвежонка.

— Иван Григорьич уже здесь? — спросил Никифоров.

— Здесь, — радостно подтвердила Нина, — а это что за порода такая?

— Муровская особая, — лаконично ответил Никифоров. Фрушка поглядела на него и благодарно завиляла хвостом.

Когда Никифоров, Фрушка и Нина вошли в комнату Пряничниковых, Антон уже привел Родионова, и электрик со смущенным видом признался, что да, пару дней назад у него пропала отвертка.

— Какая именно отвертка?

— Ну, обыкновенная, — проворчал Сергей Федотыч, — с черной ручкой, отвертка как отвертка… Я думал, ее кто-нибудь из соседей свистнул… но мне и в голову не могло прийти, чтобы Ирина Сергеевна…

— Я вам заплачу за отвертку, простите, ради бога, — забормотал сконфуженный парикмахер. Опалин повернулся и увидел Никифорова, у ног которого преданно сопела Фрушка.

— А, Иван Васильевич… Вот что: берите-ка с собой Юру и идите по следу… Скажите, Ирина Сергеевна, — обратился он к жертве, — вы его сильно отверткой ударили?

— Наверное, да, — ответила жена парикмахера, хлюпая носом. — Он почти сразу меня отпустил… — Она взволнованно приподнялась на диване. — Но я же не убила его, нет? Скажите мне!

— Если вы его и убили, вам только премию выдадут, — хмыкнул Опалин. — Вот что: ты, Антон, тоже с ними пойдешь. Раненый зверь, сам понимаешь, может быть очень опасен…

— Мне нужна обувь, в которой вы были, — сказал Никифоров, обращаясь к Ирине Сергеевне. Парикмахер молча подал ему сапоги. — Нет, одного вполне достаточно… Фрушка! Сюда… Нюхай!

Фрушка понюхала сапог, коротко гавкнула и рванула к выходу. Никифоров, не выпуская поводка из рук, бросился за ней, а следом двинулись Антон и Казачинский.

— Оружие наготове держите, — напутствовал их Опалин. — Чем черт не шутит… поздно, народу на улицах немного… Может, след еще не затоптали. А может, вы и его самого найдете…

Спиридонов, мягко двигаясь по комнате, зажег все лампы.

— Скажите, Сергей Федотыч, вы будете заявлять насчет отвертки? — обратился Опалин к электрику, внимательно глядя на него.

— Нет, зачем же, — пробурчал Родионов.

— Хорошо, тогда просто в протокол занесем, откуда Пряничникова взяла отвертку, которой впоследствии ударила нападавшего. С остальным вы сами между собой разберетесь.

— Я могу идти? — спросил Родионов после паузы.

— Да, идите, конечно…

— Вы будете меня снимать? — всполошилась Ирина Сергеевна, видя, как Спиридонов устанавливает фотоаппарат. — Но… погодите… я же плохо выгляжу…

Она взволнованно приподнялась, стала требовать зеркало, пудреницу, пуховку, помаду… Запричитала, увидев в зеркале, как ужасно растеклась тушь, и стала ловко стирать черные потеки. Горюнов, сидевший в углу, тихо вздохнул и обменялся с фотографом ироническим взглядом.

Нина осталась стоять в дверях. Она ужасно боялась, что ее заметят и попросят уйти, и оттого старалась вести себя как можно незаметнее. Ее озадачило, что Опалин не отправился сам в погоню за убийцей, а послал Антона и Казачинского. Или он вполне на них полагался, или… или же считал, что убийца уже ускользнул и то, что может рассказать о нем Ирина Сергеевна, гораздо важнее.

— Сядьте, пожалуйста… — говорил меж тем Спиридонов жене парикмахера. — Нет, воротничок лучше расстегнуть… вот так, хорошо… Не шевелитесь.

Он пыхнул магнием, сделал снимок шеи потерпевшей, потом еще несколько. Петрович достал из портфеля чистый лист, чернильницу-непроливайку, ручку и присел к столу.

— Это для официального протокола… Имя, фамилия, отчество, дата рождения, адрес проживания, социальное положение…

Дату рождения Ирина Сергеевна назвала после легкого колебания, и оказалось, что лет жене парикмахера целых двадцать семь, а не двадцать два, как она всегда утверждала. Социальное положение Ирина Сергеевна определила так: неработающая домохозяйка, хотя все в коммуналке считали ее просто бездельницей, живущей на полном обеспечении у мужа.

— Давайте поговорим о сегодняшнем вечере, — вмешался Опалин. — Сначала без протокола: у кого вы были в гостях, адрес, кто еще там был, во сколько вы оттуда ушли…

Ирина Сергеевна вздохнула и принялась рассказывать. Почему-то упоминание неведомого Домашевского вызвало у муровцев повышенный интерес.

— Домашевский, Домашевский, — Опалин нахмурился, — неужели под своей фамилией? Хотя в Москве его, наверное, забыли…

— Разве его уже выпустили? — подал голос Горюнов.

— Мог под амнистию попасть, — хмыкнул Петрович. — Двадцатилетие Октября, то-се…

Ирина Сергеевна смотрела на собеседников широко распахнутыми глазами.

— Как он выглядит? — спросил Опалин. — Франтоватый брюнет, видный мужчина, тюльпан в петлице?

— Роза, — пролепетала жена парикмахера и угасла.

— Ну, для тюльпанов сейчас не сезон, — заметил Опалин, прищурившись. — Сколько вы ему проиграли?

Тут Ирина Сергеевна малость обиделась.

— Я… не ему, а всем… Сто рублей с небольшим. Но сорок я выиграла.

— Он шулер, — безжалостно припечатал Опалин, — и если крутится у вашей подруги, значит, у нее шулерский притон… Они обыгрывают вас по сговору, а когда дают немножко выиграть в конце, так это такой известный прием, чтобы вы пришли снова…

Карандаш, который парикмахер крутил в пальцах, сломался с сухим треском.

— Я так и знал! Дрянь эта Надя, каких поискать! — процедил он. — Так и знал!

— Какой притон… — лепетала Ирина Сергеевна, потеряв голову. — Надя моя подруга… Там приличные люди… Она бы никогда…

Но тут память услужливо принялась подсовывать вроде бы ничего не значащие мелочи… взгляды, которыми обменивались сидящие за игорным столом… кое-какие фразы, отдающие двусмысленностью… как Надя смеялась — как бы над анекдотом, но на самом деле над ней…

— Ладно, нас это не интересует, пока нет заявления с вашей стороны, — сжалился над ней Опалин. — Во сколько вы оттуда ушли?

В восьмом часу — нет, уже после девяти, точно после девяти: часы в гостиной пробили девять раз, и после этого Ирина Сергеевна засобиралась домой…

Жена парикмахера рассказывала, вновь переживая свой путь шаг за шагом, и в какой-то момент ее стало трясти крупной дрожью. Сам Пряничников то бледнел, то краснел пятнами. Наконец он не выдержал и, так как папиросы Зинаиды Александровны давно кончились, пошел к Семиустову. У писателя папирос не оказалось, и Пряничников без особой надежды заглянул к Родионову, однако электрик молча вытащил из стола несколько коробок лучшего качества, иные из которых шли почти целиком на экспорт.

— Выбирайте…

— Откуда у вас все это? — изумился парикмахер.

— В разных домах приходится бывать по работе, — усмехнулся Родионов, — сами понимаете, электричество — вещь тонкая. Ну, и дарят, бывает… не конфеты же электрику дарить…

— Можно я у вас тут покурю? — неожиданно спросил парикмахер, присаживаясь в старое, видавшее виды кресло. — Эти… сыщики Ирочку допрашивают, и так, знаете ли, спокойно, обстоятельно… сразу видно — привычные… А у меня все внутри переворачивается. — Он взял наугад папиросу из пестрой коробки, жадно затянулся и неожиданно выпалил: — Был бы я там, когда этот мерзавец на нее напал, убил бы…

— Нет, — серьезно ответил Родионов. — Не убили бы, Филипп Матвеич. Не такой вы человек… И я не такой. Не умеем мы с вами убивать… не приучены…

— Вы не сердитесь из-за отвертки, — попросил Пряничников. — Я вам вдвое, втрое за нее заплачу… Не знаю, как ей в голову взбрело взять именно вашу вещь, но… вы подумайте только, кабы не ваша отвертка — он бы ее удавил…

Тем временем Опалин, закончив допрос потерпевшей, уступил место Горюнову, который достал альбом, тонко очиненный карандаш и приготовился с помощью Ирины Сергеевны воссоздать портрет человека, на нее напавшего. Фотороботов в те времена не водилось, а рисовал Горюнов хорошо, поэтому Опалин привлекал его для ускорения хода следствия.

— Ах, ну как его описать… — бормотала Ирина Сергеевна, морща лоб. — Ничего ж не получится! Там темно было… Возраст? Ну не двадцать лет… и не пятьдесят… среднее что-то… Особые приметы? Нет… не помню… не помню… Тулуп на нем был, овечий вроде… шапочка шерстяная… черная… может, темно-коричневая… Рост… не маленький, это точно… плечи широкие… руки… — Она содрогнулась при одном воспоминании о них. — Руки сильные… Лицо… ну, обыкновенное… Нет, ни усов, ни бороды… Гладко выбрит, да… Брюнет или блондин? Не знаю… он шапку почти на самые брови натянул, волосы под шапкой были… Цвет глаз… ну, не до того мне было, простите…

— Брови светлые, темные? Рыжие, может быть?

— Темные… такие… довольно густые…

— Брюнет, скорее всего, — буркнул Горюнов. — По форме брови какие — прямые, изогнутые? Постарайтесь вспомнить, для нас любая деталь очень важна…

— А вы молодец, сразу нас вызвали.

Удивленная, Нина подняла голову. Рядом с ней стоял Опалин.

— Да, молодец, — задумчиво добавил он. — Времени не так уж много прошло… может быть, наши и сумеют его догнать… тем более он ранен…

…Фрушка рвалась с поводка. Метель, к счастью, кончилась, и из-за туч выплыла холодная, неласковая луна. Три темных фигуры бежали по улице, и старая ворона, сидевшая на фонаре, проводила их подозрительным взглядом.

— Карр! — прохрипела она, встряхнув крыльями.

— Там впереди подворотня… может быть, та самая? — несмело спросил Антон.

Фрушка обнюхала снег и залаяла. Наклонившись, Казачинский поднял кокетливую женскую сумочку на коротком ремешке.

— А-га… — многозначительно промолвил он. — Вот тут они и схватились… Антон! Фонариком мне посвети…

Снег был изрыт, и острым взглядом Юра сразу же выхватил отпечатки острых носков женских сапог и каблуков, а рядом — следы мужских подметок.

— Вот, здесь он ее притиснул к стене… и давить… — пояснил Казачинский.

— Она про стену ничего не говорила.

— Так она еще от шока не отошла… Она даже слово «отвертка» забыла.

Фрушка понюхала обледенелый тротуар, смешно морща лоб, и залаяла снова.

— Юра, тут кровь, похоже… Совсем немного… пара капель всего…

— Погоди… ровнее держи фонарь… Ага, кровь. Ну, баба… хороша баба, ничего не скажешь. А с виду — одуванчик с глазками… Так, с нападением все ясно. Куда он делся, вот в чем вопрос. Ну, Иван Васильич, посмотрим, куда твоя Фрушка нас приведет…

Подчиняясь командам проводника, собака взяла след и уверенно повела за собой муровцев. Замелькали улицы, переулки, отдельные фонари, заборы и вдруг — каким-то чудом сохранившаяся надпись по старой орфографии «Звонокъ къ дворнику»… Иногда сыщики видели у себя под ногами темные капли крови, доказывавшие, что Фрушка ведет их по правильному пути. Всех охватил азарт. Эта ночная погоня, результатом которой могла стать поимка опаснейшего преступника, словно была венцом всей их сыщицкой профессии…

— Физкультурник он, что ли… — пыхтел Антон, едва поспевая за Казачинским и Никифоровым. — Да еще после удара отверткой…

В одном месте Фрушка остановилась, натянув поводок, и громко залаяла на большой сугроб. Юра велел Антону светить и стал раскидывать снег.

— Ого-го… — хищно обрадовался Казачинский, выуживая из сугроба какой-то небольшой предмет. — Вот она, отверточка! На жало посмотри…

На металлической части отвертки были видны какие-то темные пятна.

— Сантиметра на три она в него всадила… жаль, не глубже, тогда бы наверняка, — сказал Юра сквозь зубы. — Пошли, ребята!

Где-то за пустырями засвистел поезд, и Антон насторожился.

— Железная дорога… Или вокзал…

Но до вокзала они не дошли. Фрушка привела сыщиков в тупичок, где следы кончались. Только темнели на снегу отпечатки покрышек.

— Ушел, б…

Казачинский, чтобы облегчить душу, выругался.

— Грузовик? — пробормотал Антон, разглядывая следы машины. — На полуторку[10] вроде похоже…

— Это уже эксперты будут определять, на чем он смылся… Вот что, Антон, дуй на вокзал и звони нашим. Про подворотню тоже расскажи… там все заснять надо. Тут… следы его грузовика… и кровь… В общем, работы Горюнову и Спиридонову хватит. — Юра передал проводнику найденные улики — сумочку Ирины Сергеевны и отвертку, похлопал себя по карманам, достал папиросы и всем предложил закурить. — Собака молодец… отличная собака, ни разу со следа не сбилась. — Фрушка, словно понимая, что речь идет о ней, навострила уши. — Интересно, сколько он пробегает с таким ранением…

— Больницы надо будет оповестить, — сказал Антон, пуская дым.

— Ты еще здесь? — напустился на него Юра. — Дуй на вокзал, сказано же тебе! Пока метель снова не началась и следы не засыпало…

— Уже иду, — проворчал Антон и припустил к вокзалу.

Глава 21. За стеной

Россия и Рассея — это большая разница. Это две страны, постоянно враждующих между собой.

Игорь Северянин, «Блестки»

Лиза проснулась под утро, от звука ключа, который никак не мог правильно попасть в замочную скважину. Она вылезла из постели и, на всякий случай ища глазами какой-нибудь тяжелый предмет, подошла к двери.

— Кто там? — спросила негромко.

— Я, — глухо донесся до нее из коридора голос брата.

«Он что, выпил?» — забеспокоилась Лиза, открывая дверь. Но с первого взгляда стало понятно, что Юра, хоть и зол до крайности, вовсе не пьян.

— Что за лампа идиотская в коридоре, — пробурчал он, входя в комнату и стаскивая куртку, — замок даже толком не видать…

«Ты просто редко тут бываешь, забыл, как дверь открывать», — могла бы ответить Лиза, но промолчала. Юра, плюхнувшись в кресло, растирал пальцами уголки глаз.

— Полночи на ногах, — забормотал он, — «комаровца» ловили… Так и не поймали. Опалин всех отпустил отсыпаться, завтра на работу… Ну, думаю, чего тебя будить… я к Насте, а она под другим сопит страстно. Шлюха…

Иного окончания Юриного романа Лиза и не ожидала. У нее было чутье на людей, а подруги брата ей никогда не нравились. Но утешать расстроенного человека разговорами о том, что все к тому шло — нет уж, лучше просто промолчать. Бывают такие моменты, когда правда не только неуместна, а и вообще никому не нужна.

— Я тебе постелю, — сказала Лиза. — Не волнуйся. Только вот… — она бросила взгляд через плечо на часы, — в восемь у нас концерт по плану…

— Какой еще концерт?

— Да эта… Зинка, соседка. Опять будет на дочь орать, а та на нее…

— И чего им не живется… — пробормотал Казачинский, кривя рот. — Ладно, устал я. Постели, я лягу… Надоело все, — прибавил он совсем другим тоном.

Когда Лиза с братом вселились в комнату Опалина, то переставили шкафы так, что получились как бы две комнатки. В одной располагались гардероб, комод, круглый стол и кушетка Юры, в другой — купленная по случаю кровать, на которой спала Лиза, и стол со швейной машинкой. Кровать оказалась громоздкой и едва встала на отведенное для нее место, зато Лиза могла ложиться хоть вдоль, хоть поперек, хоть как угодно. Для нее, привыкшей к раскладушкам и в детстве спавшей на сундуках, это было настоящее королевское ложе, и она до сих пор укладывалась в постель с некоторым трепетом. Юра чаще всего ночевал у своей любовницы, и Лиза наслаждалась новым для нее чувством одиночества, восхитительным, как терпкое вино. Отец и мать, с их мелкими, но изматывающими ссорами, остались далеко, не орал, надсаживая глотку, маленький племянник, сын старшего брата, а младшая сестра не заводила патефон и не фыркала, критикуя Лизу, у которой не было косметики, да и модно одеваться она не умела. Новые соседи по коммуналке казались людьми приличными, и только Зинка…

Да, только Зинка с дочерью портили все.

Постелив брату на кушетке, Лиза ушла в свою «спальню». Но шкафы — это не стены, и она явственно слышала, как он ворочается и вздыхает.

— Не спится? — не выдержав, спросила она.

— Да так, — неопределенно ответил Юра. — Поймали бы этого гада, было бы легче… Представь, он бабу удавить хотел, а она его отверткой ткнула. Я уверен, ему в больницу надо… а Опалин думает, дома отсидится — догадается, что мы во все больницы ориентировки разошлем. Или постарается найти врача, который его не выдаст…

— Но описание его у вас есть? — несмело спросила Лиза. — Раз свидетельница имеется…

— Описание… — хмыкнул Юра, ворочаясь. — Там такое описание, под него пол-Москвы подойдет. Самое обидное, машина у него… Если б не машина, мы бы его взяли, наверное…

Он еще какое-то время ворочался, но потом по его дыханию Лиза поняла, что он заснул. Закрыв глаза, она тоже погрузилась в сон.

Разбудили ее вопли за стеной: Зинка орала на дочь Ольку, которая будто бы украла у нее юбку. Обнаружив наконец юбку, Зинка не только не унялась, но стала верещать еще громче.

— Ты нарочно ее переложила, чтобы я ее не нашла! Дрянь!

«Сколько несчастных случаев происходит, — думала Лиза, глядя на желтоватый узор обоев на стене, — машины сбивают пешеходов… аварии на производстве… примусы взрываются… но нет, нет. Скорее уж у нас взорвется примус, а Зинка со своей невыносимой дочерью так и будет собачиться до старости… Как же они мне надоели!»

Она понимала, что в голову лезут скверные мысли, но ничего не могла с собой поделать. Наконец дочь ушла в школу, а Зинка — на работу, но Лиза не слишком обольщалась: после уроков Олька вернется домой, а Зинка явится на обеденный перерыв, и все начнется по новой.

Уходя, Олька так грохнула дверью, что разбудила Казачинского. Он повернулся на другой бок, выслушал все Зинкины вопли, несшиеся вслед дочери, и мрачно заметил:

— Теперь я понимаю, почему Ваня предпочитал ночевать на работе… И не удивляюсь…

Лиза приготовила завтрак, но брат съел только пару бутербродов с ливерной колбасой и снова уснул. Пробудившись в первом часу дня, Юра первым делом вспомнил Настю, которую застукал в постели с другим, а потом кирпичную стену тупичка и отпечатки шин.

— Ты уже проснулся? Есть хочешь? — спросила Лиза, заглянув к нему.

— Не, не хочу… Ванная свободна, не знаешь?

В ванной он привел себя в порядок и из коридора, не удержавшись, позвонил Петровичу.

— Из больниц новостей пока нет, — сказал Петрович и после легкой паузы добавил: — Ваня распорядился ленинградские больницы тоже поставить в известность.

— А Бергман уже видел отвертку? Что он говорит?

— Говорит, если б в артерию, тогда насмерть, а в мягкие ткани — не слишком опасно, если только заражение крови не начнется. Ты уже знаешь, что он сравнил удушение Елисеевой и Пыжовой и сделал вывод, что там действовал один человек.

— Да, Ваня мне говорил. Но что это нам дает? Мы и так в этом почти были уверены. Точно так же как Фиалковский установил, что крошка табака из сумочки Елисеевой — от папиросы «Герцеговина Флор». Марку-то мы уже от Радкевича знали… Петрович, ты лучше скажи, «пальчиков» его нигде не нашли?

— Нет. Фиалковский с Померанцевым все проверили. Гад осторожный, действует в перчатках…

Юра вернулся в комнату, смутно недовольный собой и всем миром. Лиза занималась по учебнику французским, вполголоса повторяя отдельные фразы. В свое время она чуть-чуть не дотянула до аттестата с отличными оценками по основным предметам и хорошими — по рисованию, черчению, пению, музыке и физкультуре. Такой аттестат давал право на поступление в любой вуз без экзаменов. Но Лиза совершенно некстати заполучила пару лишних четверок, и теперь это оборачивалось необходимостью освежать в памяти сведения по множеству нелюбимых предметов, включая физику и химию.

— Опять готовишься? — спросил Казачинский.

— Угу.

— А если опять провалишься?

Лиза неопределенно пожала плечами. Экзамены, в общем, были только предлогом, способом как-то убить время. На работу Лизе не хотелось, и не от лени, а потому что жизнь едва ли не впервые дала ей передышку. Лизе было хорошо самой с собой. Она чувствовала себя хозяйкой своего распорядка дня, с удовольствием готовила, убирала, шила на машинке и ходила по магазинам. Пока Юриных денег хватало на двоих, а там, глядишь, кто-то из его знакомых или даже Опалин помогут ей устроиться на работу.

— И вообще экзамены только в августе, — напомнил брат.

— Не мешай.

— Где у тебя чай? Я чаю хочу.

— На второй полке. Индийский есть и грузинский.

Юра нырнул в шкафчик с едой и посудой. Жизненный опыт научил Лизу оставлять на коммунальной кухне как можно меньше припасов и вещей.

— А в зеленой жестянке что?

— Ты обалдел? Это гвоздика.

— Тебе чай принести?

— Ну, неси.

Он ушел, по ошибке опять чуть не прихватив гвоздику вместо чая. Лиза посмотрела вслед и вздохнула. Обычно брат заваривал чай густой, как кипящий асфальт. Но в этот раз, к ее удивлению, чай, который принес Юра, оказался как раз таким, какой она любила — в меру крепким, с четко различимым ароматом и вкусом.

— Sur la table il y a… — Лиза немного подумала, глядя на стол, — deux tasses de thé[11]. И сахарница, но я не знаю, как сахарница по-французски.

— Конфеты забыла, — поддразнил ее Юра, беря карамель из вазочки. — «Раковые шейки», «Гном» и… что тут у нас? И шоколадные есть, «Джаз» и «Ниагара»…

За стеной снова начали переругиваться визгливые женские голоса.

— «Комаровца» на них нет, — сказал Казачинский сквозь зубы. — Угомонятся они когда-нибудь или нет?

— Юр, да они так каждый день, но теперь хотя бы меньше дерутся. Я уже и внимания не обращаю…

Внезапно один из голосов умолк, и послышался какой-то шум, словно опрокинулась чашка или с небольшой высоты упала тарелка.

— Что там у них еще? — Юра нахмурился.

— Да какая разница? Возьми еще конфету.

За стеной какое-то время было тихо, потом кто-то несмело поскребся в дверь к Казачинским. Когда Юра открыл, на пороге обнаружилась веснушчатая девочка лет тринадцати. Смешные торчащие косички и тощие коленки, как у подростка, но плечи и особенно грудь развиты не по годам.

— Кажется, маме плохо… — сказала гостья дрожащим голосом. — Вы не посмотрите, что с ней?

— А что случилось? — спросила Лиза из глубины комнаты.

— Мы… мы говорили, и она вдруг упала…

— Сиди здесь, — бросил Юра сестре и вышел. Лиза, оцепенев, слышала его шаги за стеной, глухое бу-бу-бу — это, наверное, он задавал Ольке какие-то вопросы. Снова шаги, но теперь в коридоре. Не удержавшись, Лиза высунулась в дверь. Юра сделал два звонка по телефону и вернулся в комнату.

— Юра…

— Да мертва она, — сказал он, нахмурившись.

— Зинка?

— А кто ж еще!

— Но… почему?

— Сердце, похоже.

— Какой кошмар… — сдавленно произнесла Лиза. — А почему ты в МУР позвонил?

— Что?

— Ну, ты «Скорую» вызвал и их… Ты что-то подозреваешь?

Казачинский молчал.

— Ты думаешь, Олька…

— Я ничего не думаю, — резче, чем следовало, ответил Юра. — Она чашку вымыла, из которой мать пила.

— Это как? — изумилась Лиза, не понимая.

— Ну, мать упала и лежит без движения, а дочка моет чашку и только после этого стучится к нам. Я спросил, почему чашка чистая — ни чаинок, ни чая, ничего. Девчонка начала нести чушь и путаться в показаниях. То мать не пила, то выпила и сама успела чашку вымыть. И по глазам сразу видно: врет.

У Лизы разом пропал аппетит. Вот, значит, как сбываются желания — так, чтобы ты вообще пожалел, что посмел чего-то клянчить у судьбы. Настроение испортилось еще больше, когда через некоторое время на пороге возник ухмыляющийся Манухин. Она знала, какого Опалин о нем мнения, и считала, что Ваня совершенно прав.

— Кажется, сегодня мне повезло со свидетелями, — объявил Манухин.

Казачинский рассказал, что случилось. Оказалось, он запомнил время, когда Олька постучалась к ним. А Лиза даже не догадалась поглядеть на часы. О чашке Юра тоже упомянул и объяснил, почему это привлекло его внимание.

— Там на столе есть чашка, из которой пила Зинаида Егорова, — заметил Манухин равнодушно. — И в ней остатки чая, я сам видел.

— Значит, девчонка нас слышала и поняла, как прокололась. — Юра нахмурился. — По-твоему, я буду выдумывать? И я, и моя сестра слышали такой звук, как если бы что-то опрокинулось — или, например, упало на стол, но не разбилось. А когда я вошел в комнату, вся посуда стояла на своих местах, и чашка матери была вымыта.

— Сколько тонкостей, — вздохнул Манухин. — Скажи-ка мне, из-за чего они постоянно цапались-то?

— У матери были ухажеры, а дочь хотела, чтобы отец вернулся, — ответила Лиза за брата.

— А где отец, кстати? Ольга Егорова ведь несовершеннолетняя. Она не может жить одна.

— Зинка говорила, у ее бывшего мужа давно другая семья. Он вроде тоже в Москве живет, но где — не знаю.

— А по профессии он кто?

— Кажется, в аптеке работает.

— А, ну-ну, — протянул Манухин. — Ладно, сейчас я протокольчик оформлю, а вы подпишете. А товарища Егорова о кончине бывшей супруги придется известить…

Однако товарищ Егоров объявился сам — в тот же вечер прибыл на подводе Мосгужтреста вместе с вещами, второй супругой — увядшей молодой женщиной с поджатыми губами — и тремя маленькими детьми.

— Папа, папа! Папа вернулся! — Олька кинулась ему на шею. Егоров, морщась, отстранился.

— Оля, ну так нельзя… костюм новый… помнешь… — Он повернулся к сопровождавшим его грузчикам. — Товарищи, заносите вещи! Наташа, — обратился Егоров к жене, — малой-то, кажется, описался… надо бы пеленки поменять…

…Поздно вечером Лиза лежала на своей королевской кровати и таращилась во тьму. За стеной басом ревел один ребенок, вскоре к нему присоединился и второй. «Из огня да… да, в полымя… Быстро же он сориентировался… Приятный, лицо интеллигентное… трое детей, не считая Ольки… Помнешь костюм, говорит… Юра напросился в ночную смену, лишь бы тут не оставаться… — Теперь за стеной орали разом трое маленьких Егоровых. — Наше счастье в наших руках… надо просто поменять комнату. Поменять и переехать… Пусть даже на окраину Москвы…»

Но менять комнату Казачинским не пришлось, потому что на следующий вечер в коммуналку с адской ухмылкой явился Митяй Манухин. Кроме ухмылки, он имел при себе три ордера на арест, по всей форме заверенные прокурором.

— А вы уже сюда, значит, переехали! — глумливым тоном объявил он Егоровым, которые сидели за столом, раньше принадлежавшим Зинке. — Ну надо же, как интересно… Только переезд у вас будет в совсем другое место. Собирайтесь, товарищи, — уже серьезно закончил он, — вы все арестованы…

— Как арестованы? — пролепетала Наталья Егорова, — у меня дети маленькие…

— Понимаем, понимаем, не звери же, — ответил Манухин. — Для детей, оставшихся без родителей, в нашей стране предусмотрены детдома…

— Я не отдам детей! — истошно завопила Егорова и зарыдала.

— А свидетели утверждают, будто вы падчерицу в такой детдом сдать хотели и даже справки наводили, как от нее избавиться, — вкрадчиво ввернул Манухин. — Что ж вам не нравится-то?

— Как в детдом? — пролепетала Олька, бледнея. — Но ты говорил… папа… ты говорил, когда мама умрет, мы будем жить все вместе!

— Молчи, дура! — заорал Егоров, стукнув кулаком по столу. — Ты нас всех погубишь… Послушайте, я не знаю, что ей в голову взбрело! — Он льстиво улыбнулся Манухину. — Если она отравила Зину, я тут ни при чем…

— Доктор сказал, яд был составлен очень профессионально, — спокойно ответил Манухин. — Это вас и подвело. Ваша дочь никак не могла сделать такое… средство… которое практически не оставляет следов…

— Я ничего не знала! Это он задумал! — закричала Наталья Егорова. — Я ничего не знала…

— А свидетели показали, что вы все время жаловались на то, какая у вас маленькая жилплощадь, и как вам плохо, и как его бывшей жене повезло… Ладно, подробности потом. Берите их, ребята, а сейчас мне нужны понятые для обыска…

Старших Егоровых и Ольку увели, детей забрала специально приехавшая за ними сотрудница, а Манухин, окончив обыск, ничего особенного, впрочем, не давший, опечатал комнату, в которой произошло убийство.

— Некоторые умники, — заметил он отчаянно трусившему управдому, по традиции приглашенному в понятые, — считают, что могут самовольно захватывать комнаты и срывать печати НКВД. Так вот, если такое случится, я тебе мошонку оторву. Понял?

— П-понял, — пролепетал управдом. Манухин скользнул взглядом по его лицу и усмехнулся.

— Взятки берешь? Небось всю родню давно в Москву перетащил и всех прописал? Смотри у меня. И помни про мошонку-то!

Управдом сделался бледен и тихо-тихо уполз по стеночке. Манухин ухмыльнулся, зачем-то козырнул Лизе, стоявшей в коридоре, и удалился, скрипя сапогами.

«Нет, он, конечно, не подарок… — думала сбитая с толку молодая женщина, перестилая скатерть на столе в комнате. Когда она была взвинчена, то либо переставляла мелкие предметы, либо что-то перестилала. — Но как он быстро разобрался… Конечно, ему Юра первый указал на чашку… но он ведь мог и проигнорировать этот факт…»

Меж тем «не подарок» Манухин прибыл на Петровку, покурил, побалагурил кое с кем из коллег, поднялся в свой кабинет и велел доставить к нему Наталью Егорову.

Арестованная села и чинно сложила руки на коленях, как примерная школьница. По упрямому выражению ее лица Манухин сразу понял, что женщина настроена все отрицать до последнего.

— Итак, гражданка Егорова, давайте упростим дело, — заговорил он. — Вы — все трое — обвиняетесь в убийстве по предварительному сговору. Ваш муж приготовил яд и научил дочь, как его использовать. Вы были в курсе дела, потому что загодя наводили справки о том, как после убийства отделаться от падчерицы. Ну и вообще, живя со своим супругом на… — Манухин заглянул в бумаги, — шестнадцати с половиной квадратных метрах, вы просто обязаны были знать все, что он делает… или только собирается сделать.

Наталья разлепила тонкие губы.

— Я ничего не знаю, товарищ… Вы ошибаетесь. Я ни при чем… Ни о каком яде я понятия не имела. А что касается детдома для моей падчерицы, все это вранье… Люди нынче злые…

И она даже улыбнулась.

Манухин закатал рукава, встал из-за стола, подошел к Наталье и ударил ее — раз, другой, третий. Она упала со стула, тогда он ударил еще раз, кулаком — без особой злости, просто чтобы знала свое место.

— Значится, так, — спокойно заговорил Манухин, возвращаясь на место, — либо ты мне рассказываешь все, как было, сознаешься в убийстве и отправляешься на лесоповал искупать свою вину, и тогда — если ты там не сдохнешь — лет через десять у тебя появится шанс увидеть своих крысенышей. Или ты так будешь падать со стула — случайно — плеваться кровью, вот как сейчас, и тебе будет очень, очень больно.

Наталья с трудом вернулась на стул и согнулась пополам. Ее мутило, изо рта капала кровь, и вдобавок ко всему она поняла, что все кончено. Не надо было переезжать так стремительно, не стоило поручать отравление Ольке, да еще эта проклятая чашка, которая сразу же привлекла внимание… Главная соперница Натальи, первая жена ее мужа, даже мертвая торжествовала над ней.

— У нее была такая хорошая комната, — пробормотала Наталья. — Почему, ну почему все пошло наперекосяк?

Пока Манухин выколачивал признание из Натальи Егоровой, в другой части здания Иван Опалин, чей рабочий день был давно окончен, запер свой кабинет и спустился вниз.

Вчера и сегодня он съездил в пять больниц, где объявились пациенты с травмами, нанесенными отверткой, но либо локализация ран не совпадала, либо приметы, либо у подозреваемого обнаруживалось «железное» алиби. Чтобы не тратить время зря, Иван также побывал во Дворце труда на Солянке, где располагался ЦК профсоюза шоферов Москвы и Ленинграда. Там ему дали понять, что шоферов в профсоюзе — тысячи, личные данные хранятся в разных местах, и вообще задача, которую он им пытается навязать — найти водителя «полуторки», о котором ничего толком не известно, попросту нереальна.

— Вот если бы вы знали организацию, в которой он работает… Или номер грузовика… или хотя бы часть номера…

— Вы можете дать справку, сколько организаций отправляет грузы из Москвы в Ленинград?

— Э… разумеется, мы попытаемся… но учитывая количество таких организаций… сложно, очень сложно…

Одним словом, его визит кончился ничем.

Опалин вышел за проходную, поднял воротник и оглянулся, размышляя, идти ли в этот поздний час на остановку трамвая на углу Большой Дмитровки и Страстного бульвара или наплевать на все и отправиться домой пешком. Тотчас же рядом с ним затормозила черная машина, и из нее вышли двое. В свете фонаря блеснули звезды на фуражках, а синий их верх показался в сумерках почти черным.

— Товарищ Опалин? Майор Колтыпин, НКВД. Садитесь в машину, немедленно.

— Я могу хотя бы узнать, в чем дело?

— Не беспокойтесь. Вам объяснят.

Вот так просто, без всяких затей. Прощай, Петровка, любимая работа, кабинет, в котором он провел столько дней — и даже ночей.

О том, что ждало его впереди, Опалин предпочитал не думать. Он сел в машину.

Глава 22. На острие

На манжетах кривые буквы. А в сердце у меня иероглифы тяжкие. И лишь один из таинственных знаков я расшифровал. Он значит: горе мне! Кто растолкует мне остальные?!

М. Булгаков, «Записки на манжетах»

На заднем сиденье Опалин, справа — толстый майор, слева — молодой подхалим чином поменьше, впереди — шофер, и мотор гудит, гудит…

Мысли в голове скакали и путались. Неожиданность, с которой его взяли, сыграла свою роль, но тем не менее Опалин попытался сосредоточиться и решить, что именно сейчас можно сделать.

Он знал, что ни в чем не виноват, но вопрос заключался не в том, какова его вина, а в том, что́ ему собирались приписать. Вполне логично, что первый, кто пришел ему на ум, был следователь Соколов.

Недавно в фойе кинотеатра «Метрополь» Опалин не удержался и обменялся с ним несколькими резкими словами. О сказанном он не сожалел, точнее, не видел смысла сожалеть сейчас, когда все так обернулось. Ведь Саша Соколов, при всей своей кажущейся простоте, недаром слыл человеком злопамятным. Мог ли он накатать на Опалина донос «куда следует», не забыв упомянуть и о сомнительной истории с Машиным исчезновением? Вполне мог.

А если Маша сбежала за границу, вполне вероятно, что Опалину, как ее близкому знакомому, светит 58-я статья — та самая, с множеством подпунктов, разъясняющих разные виды контрреволюционной деятельности.

«Соколов, конечно, сука… Но и я дурак, доверился ему и посвятил его в свои дела. Не зря Терентий Иванович говорил, что в наше время ни одному следователю нельзя верить… Надо было мне его послушать. Что ж… испытание, однако… Интересно, хоть кто-нибудь попробует за меня вступиться? Николай Леонтьевич, например…»

Впрочем, если за Опалина возьмется ретивый следователь, делающий карьеру на 58-й, на Твердовского надежды мало. Услужливое воображение тотчас подсунуло Ивану образ кого-то вроде Манухина, но с петлицами работника прокуратуры.

«Бить, конечно, будут…»

Одно утешало — конвоиры попались редкие болваны, даже не догадались обыскать. В кармане пальто — верный ТТ. Когда машина притормозит на перекрестке, всех троих можно застрелить, главное — чтобы это заняло как можно меньше времени. Майора и подхалима — в упор, шофера — в затылок… Только ведь, если Опалину шьют 58-ю, то по нынешним временам светит всего лишь лагерь, а убьет «энкаведешников» — это уже вышка, без вариантов.

…Эх, слишком долго он думал да прикидывал варианты. Никакого перекрестка уже не будет — машина въехала во двор.

— Выходите.

Так вот жизнь режется на «до» и «после» ночной поездкой на машине. А впрочем, какая разница? В лагере тоже можно жить. Машу он при любом раскладе уже никогда не увидит, так что…

— Сюда, товарищ Опалин. — И майор бросает дежурному: — Это с нами…

«…Нет, это не Лубянка. А впрочем, Лубянка или прокуратура — с такими сопровождающими особого значения не имеет. Или имеет?»

Коридор. Мягкая дорожка приглушает шаги. Еще один коридор, и вот, наконец, пункт назначения — прокурорский кабинет с пунцовыми занавесками на окнах и огромным портретом Сталина — настоящим портретом, писанным маслом, не репродукцией.

«Нет, тут что-то не то… Почему они меня не обыскали? Почему…»

— Вот, доставили, как вы распорядились, — доложил майор, улыбкой, глазами и даже по́том на физиономии выражая готовность услужить.

Прокурор Яшин, сидевший за огромным бюро, поднял глаза от бумаг. Опалин немного знал прокурора: тот слыл человеком неглупым и, если можно так выразиться, не вполне сволочью. Яшин был немолод, плешив, пользовался на редкость вонючим одеколоном и имел нездоровый цвет лица, словно страдал язвой и геморроем одновременно.

— Присаживайтесь, товарищ, — сказал прокурор Опалину. — Иван Григорьевич, я правильно помню?

«Ни черта ты не помнишь, у тебя бумажка под рукой лежит», — подумал Иван. Он поискал глазами, куда бы сесть, и — о чудо! — подхалим сам подвинул Ивану стул.

— Зовите сюда этого болвана, — велел прокурор майору. — Пусть сам объясняется… и вообще… я не намерен прикрывать чужое разгильдяйство, — добавил с раздражением.

…Черт возьми, да что тут происходит? Против воли Опалин почувствовал любопытство. В воздухе витало что-то такое, чему он, даже при всем своем немалом опыте, не находил названия. Страх? Нет, не то. Или все же страх, но тщательно скрываемый?

— Вы курите, Иван Григорьевич? Можете курить… — сказал прокурор. — Кстати, как ваше дело? Об аналогичных убийствах?

— Ищем, Павел Николаевич. Считаем, что подозреваемый, с большой вероятностью, шофер.

— Шофер? Плохо. — Яшин нахмурился. — Вы бы среди бывших белогвардейцев поискали. Не может быть, чтобы просто так он выходил на улицу и убивал, кого попало. Тут явный умысел, чтоб людей взбаламутить…

«Да ты совсем дурак, товарищ прокурор». Чтобы не отвечать, Опалин сделал вид, будто ищет папиросы.

— Возьмите мои, — неожиданно предложил собеседник, протягивая ему портсигар.

Добротный, хороший портсигар, но не золотой и даже не серебряный. И верно: скромность в некоторых сферах — залог здоровья.

— Извините, Павел Николаевич… я свои папиросы на работе забыл…

— Я тоже покурю, — объявил прокурор, протянул Опалину спички, а свою папиросу запалил от зажигалки. — Идите, Чекалкин, вы мне больше не нужны.

Под внимательным взглядом товарища Сталина подхалим прошел к выходу, но в дверях столкнулся с вернувшимся майором и неизвестным Опалину бледным человеком в штатском костюме, сидящем на нем так плохо, что сомнений не оставалось — раньше человек носил исключительно форму.

— Здравствуйте, товарищ Брагин, — со зловещей многозначительностью промолвил прокурор. Дымок от его папиросы образовал в воздухе затейливую петлю. — Вот, это товарищ Опалин, можете знакомиться. Он жаждет услышать вашу историю, — добавил Яшин, хотя Опалин ничего не мог жаждать по той простой причине, что видел бледного типа первый раз в жизни.

— Я ни в чем не виноват, — пробормотал Брагин, пряча глаза. В отличие от Опалина, сесть ему не предложили, и майор маячил за его спиной — словно на случай, если Брагин вздумает выкинуть какой-нибудь фокус.

— Не виноваты? — взвился Яшин. Лицо у него стало как у одержимого злого волшебника. — Это вы на суде будете рассказывать. А теперь вот товарищ Опалин очень ждет ваших объяснений. Он, между прочим, ловил преступника, сил своих не жалел…

— Простите, — вмешался Опалин, — а о ком вообще речь?

— Имя Клима Храповицкого вам что-нибудь говорит? — вопросом на вопрос ответил прокурор, и по его интонации Иван понял, что Яшину не понравилось его вмешательство.

— Еще как говорит. Я брал его банду.

— Вот-вот. Недавно состоялся суд, и Храповицкий, учитывая тяжесть его преступлений, был приговорен к высшей мере социальной защиты — расстрелу. Только вот его не расстреляли, — добавил прокурор с раздражением, сминая окурок в пепельнице с такой яростью, словно тот был личным его врагом.

Брагин упорно молчал и глядел в пол.

— Подождите, Павел Николаевич, — попросил Опалин. — Так Храповицкий бежал из тюрьмы?

— Из-под расстрела он бежал, — с еще большим раздражением ответил Яшин. — Да, представьте себе! Это вот, — он ткнул острым сухим пальцем в сторону Брагина, — начальник расстрельной команды. А у него приговоренные бегают! Как кролики!

— Сбежал только один Храповицкий. — Брагин неожиданно обиделся. — Я ему вслед стрелял и почти уверен, что попал…

— Почти уверены! Расстрелять его надо было, а не вслед палить! Сбежал он, мерзавец, — прокурор злобно скривил рот, — а мы теперь все… и по головке не погладят! — сбивчиво выкрикнул он. — Позорище… Меня уже наверх таскали для объяснений, как такое могло случиться, хотя я ни сном ни духом… — Яшин повернулся к Опалину. — Я только вас прошу, Иван Григорьич… я понимаю, такое в тайне остаться не может, но — хорошо бы, чтобы о случившемся знало как можно меньше народу. Вас по зрелом размышлении я решил посвятить в дело…

— Вы хотите, чтобы я снова его поймал? — спросил Опалин.

— Ну, ловить-то его все равно придется, но дело не только в этом. У него на вас зуб — постоянно грозился прикончить убийцу брата, то есть вас. И на все ради этого был готов пойти. Пока был в тюрьме, болтовня эта никакого значения не имела, но сейчас он на свободе, то ли раненый, то ли нет… — прокурор свирепо покосился на Брагина, — и я решил, вы должны знать, он ведь может за вами явиться. Оружие у вас есть?

— Да, — кивнул Опалин, не уточняя, что несколько минут назад он собирался применить его против своих спутников.

— Ну, в общем, будьте осторожны. Вы — ценный кадр, не хотелось бы вас лишиться. Кадры, как говорится, решают всё… гхм… — Прокурор поглядел на часы. — Однако время летит… Пора расходиться, пожалуй. Да, Иван Григорьевич: если вам понадобятся дополнительные люди, чтобы поймать Храповицкого, а Николай Леонтьевич помочь не сможет, звоните мне. Я помогу.

Это было завуалированным предложением предательства непосредственного начальства — но Опалин и виду не подал, что раскусил маневр собеседника.

— Да, Павел Николаевич, — проговорил он. — Конечно, я буду иметь в виду.

Он попрощался с прокурором, кивнул на прощание толстому майору и совершенно раздавленному Брагину и вышел, стараясь идти не слишком поспешно. Однако стоило сделать десяток шагов по коридору, как он лицом к лицу столкнулся с Александром Соколовым.

— Как съездил? — спросил следователь спокойно. — Небось поджилки задрожали, когда машину увидел? Задрожали, а?

И засмеялся недобрым смехом.

— А чего мне волноваться? Есть кому передачи носить, — ответил Опалин, грамматически не слишком правильно, но по смыслу — более чем прозрачно.

Смеяться бывший приятель тут же перестал, и Иван, благодаря душевному напряжению, в котором находился в тот момент, понял: Соколов примеряет его слова к себе, и ему-то, видимо, никто передачи носить не станет…

— Ты, Ваня, сам виноват, — почти добродушно сказал следователь. — Не лез бы на рожон, я бы тебя предупредил насчет Храповицкого по-дружески и без поездок в черной машине. А так…

— При чем тут рожон — ты Фриновского под расстрел подвел, — выпалил Опалин. — И я же знаю, за что: он к жене твоей подкатывал…

Жена у Соколова была не то чтобы красавица, но мало кого из мужчин оставляла равнодушным.

— Да к моей жене куча народу подкатывала, — хмыкнул Соколов. — Кроме тебя, конечно. А Фриновскому расстрел вышел за превышение полномочий. Тебе-то хорошо, ты бандитов ловишь, а мне приходилось людей к себе вызывать, которых он засадил, и о торжестве справедливости говорить, мол, дело пересмотрено и они могут жить дальше на свободе. Но это только те, кто в живых остался, а ведь таких, кого давно закопали, гораздо больше. Скажешь, я сволочь? Или, может быть, надо было за перегибы по головке его погладить и отпустить?

Опять это «погладить по головке». Черт возьми, да что же за язык у них такой…

— Я вижу, Саша, тебя повысили, — сказал Опалин, глядя на петлицы бывшего приятеля. — Далеко пойдешь… наверное. Но поздравлять тебя не буду, и говорить, что рад, — тоже.

Он круто повернулся и, не прощаясь, зашагал прочь.

Глава 23. Облава

1 марта 1939 года после ремонта открывается Дом творчества в Ялте. Писатели, желающие получить путевки в указанный Дом творчества, должны подать заявление в Литфонд. Ввиду того, что в указанном Доме творчества имеются несколько двойных комнат, писатели при желании могут поехать в Дом творчества с женами. Стоимость месячной путевки для писателя 500 руб., для жен писателей 600 руб.

Объявление в газете

Днем 1 декабря Аполлон Семиустов вернулся домой в полном расстройстве.

Его идейно выдержанную, боевую, напичканную всеми образцовыми штампами статью о только что начавшейся войне с Финляндией отвергли, причем сразу в трех местах. Намекали, что тема зарезервирована строго для своих, а в перспективе за описание поражений врага (который уж точно продержится не больше недели) маячат всякие вкусные награды и за здорово живешь Семиустову примазаться не дадут.

Семиустов негодовал. Его раздражение усугублялось и неудачной попыткой приткнуться через Литфонд в Ялтинский дом творчества. Причем Семиустов запасся сразу двумя предлогами: расстроенным состоянием здоровья и необходимостью написать книгу о Чехове, который тоже, как известно, жил в Ялте. Но, очевидно, ни здоровье Семиустова, ни его книги никого не интересовали, потому что на его заявление последовал отказ.

Клокоча, как кипящий чайник, Аполлон открыл дверь комнаты своим ключом. Если жена дома, то он привычным жестом швырнет под стол портфель, извергнет водопад слов, изливая свою горечь, а в конце спросит, готов ли обед. Если жены нет, то он дождется ее возвращения, а дальше все пойдет по плану А.

Дарья Аркадьевна была дома, но, очевидно, даже не слышала, как открылась дверь. Она читала какое-то письмо и беззвучно плакала. Слезы жены произвели на Семиустова сильнейшее впечатление — он даже забыл о своих неприятностях. В этой непрочной, странной жизни, куда его со всего маху швырнула судьба, жена оставалась едва ли не единственной его опорой — если не считать сочинений Чехова, Толстого, Пушкина, Достоевского и Тургенева, за которые он все чаще хватался в последнее время.

— Даша, Даша, что ты? — забормотал Семиустов, меняясь в лице. — Господь с тобой… Тебя кто-то обидел? Почему…

Дарья Аркадьевна тыльной стороной руки вытерла слезы и улыбнулась.

— Гришенька нашелся… Доротея Карловна помогла… Она написала, как бы от себя… И вот…

Писатель выронил портфель, добрел до стула и сел, не снимая верхней одежды. Много лет во всевозможных анкетах он писал, что его двое сыновей умерли от тифа во время Гражданской войны, хотя на самом деле они сражались в Добровольческой армии, оба были ранены и из России вывезены в санитарном вагоне.

— А Рома? — спросил хрипло.

— Рома умер. А Гриша живет в этом… в Бийанкуре под Парижем… женился на девушке из наших… дети у него… Вот, посмотри, он фото прислал…

Негнущейся рукой Семиустов взял карточку. На заднем плане — Нотр-Дам, на переднем — его сын, как две капли воды похожий на него самого лет двадцать назад, улыбающаяся молодая женщина в светлом плаще и двое детей.

— Даша… это же ужасно… — забормотал писатель. — Ты не понимаешь, почему графиню и Доротею оставили на свободе? За ними следят… с кем они общаются… И вся их переписка наверняка проверяется…

Но жена так посмотрела на него, что пропало всякое желание дальше развивать эту тему.

— Париж… Франция… — Семиустов начал приходить в себя. — Погоди, там же… там же война… Авианалеты… А армия? Я надеюсь, его не призовут?

— Пишет, что не должны… Он слишком серьезно был ранен в ту войну… — Дарья Аркадьевна слабо улыбнулась. — Ты знаешь, он сына Аполлоном назвал.

Семиустов расклеился окончательно. Столько лет спустя обрести сына, которого много раз хоронил — не только в анкетах, но и в разговорах с женой — узнать, что он далеко, но от него можно получать вести… «Пусть даже арестуют, — подумал писатель, ожесточенно сопя. — В конце концов пожил достаточно… внуки есть… а все остальное… да какое значение оно имеет сейчас!»

— Представляешь, а мне в Ялту путевку не дали, — сказал он, чтобы показать, что у него тоже есть новости. — И статью не взяли…

— Да пропади они все пропадом, — ответила Дарья Аркадьевна каким-то особенным, неожиданно помолодевшим голосом. — Пусть подавятся…

— От кого ты набралась таких выражений? — притворно ужаснулся Семиустов и засмеялся. — Кстати, Акулина себя по-прежнему тихо ведет?

Бабка, уличенная в том, что злокозненно подтиралась изображениями товарища Сталина, неожиданно превратилась в образец кротости. Она стала даже вежливо здороваться с соседями, чего за ней отродясь не водилось.

— Не видно и не слышно, — равнодушно ответила Дарья Аркадьевна. — Погоди, ты, наверное, проголодался? Сейчас я на стол соберу…

— Даша, — попросил Семиустов после паузы, снимая верхнюю одежду и переобуваясь, — ты только, пожалуйста, никому о Грише не сболтни ненароком…

— Кого ты учишь, — сказала Дарья Аркадьевна. — Вот что… включи радио, я хочу новости из Франции послушать…

Но все новости, которые удалось поймать Семиустову, были о войне с финнами.

— Сталину в декабре шестьдесят лет, — заметил писатель, — победу ему готовят как подарок… А ведь Финляндия была когда-то частью империи — помнишь, как мы с тобой ездили туда на какой-то водопад… И Гельсингфорс был наш город… а теперь советская армия отвоевывает местности, в которых у петербуржцев при царях были дачи. — Он понизил голос. — Нельзя допускать распада царств… идиоты большевики… Ослы! Все равно свое приходится потом отбирать обратно… с кровью…

Стоя в коридоре у двери Семиустовых, Женя Ломакин жадно ловил доносящиеся до него обрывки разговора, но тут кто-то начал открывать входную дверь, и мальчишка предпочел ретироваться.

Ирина Сергеевна выглянула в коридор как раз тогда, когда Нина шла к своей комнате.

— Ой, Ниночка! А… а вы не знаете, его еще не поймали? Ваши знакомые ничего не говорили?

После происшествия, едва не стоившего ей жизни, Ирина Сергеевна стала бояться ходить по улицам и почти не покидала свою комнату. Она красилась, меняя макияж по несколько раз в день, перебирала свои духи, одежду и листала журналы, муж делал ей модные прически, а обязанности по хозяйству исполняла приходящая домработница. Недавно Ирина Сергеевна решила, что ей нужно новое платье, но едва она вышла из дома, ее накрыл приступ паники, и она бросилась бежать обратно. Врач, с которым Пряничников тайком советовался по поводу состояния жены, заверил его, что «это пройдет», но когда именно, сказать не решился.

— Антон уехал в Ленинград, там в больницах нашлось несколько пациентов с ранениями отверткой, будет проверять, — сказала Нина.

— Ах, хорошо бы его нашли поскорее! — воскликнула Ирина Сергеевна.

Но ночной убийца как сквозь землю провалился, и поездка Антона не дала никаких результатов. Опалин был мрачен и стал курить вдвое больше, чем раньше. Кроме того, ему пришлось отвлекаться на поиски Храповицкого, который сбежал от расстрела и то ли с одной, то ли с двумя пулями в теле (если верить Брагину) где-то отлеживался — а может быть, давно уже покинул мир живых.

«Алексей Плешаков, токарь… Нинель Уманец, стенографистка… Екатерина Пыжова, переводчица… Елена Елисеева, студентка театрального… Ирина Пряничникова, домохозяйка… тут, однако, осечка вышла… Пыжова и Елисеева были знакомы… совпадение? Пряничникова Елисееву не знала, хоть и живет в одной коммуналке с ее подругой… Пыжова и Елисеева… нет, все-таки это странно… А не принадлежал ли убийца к их компании?»

Он поручил Петровичу вызвать Радкевича на допрос.

— Не получится, — объявил Петрович, переговорив по телефону. — Он умер.

— Как? Когда?

— Машина сбила насмерть возле дома.

— Какая машина? Грузовик?

— Нет. Легковая.

— Что за машина? Кто сидел за рулем?

— Неизвестно, Ваня. Водителя так и не нашли, и машину тоже.

— Это не может быть совпадением, — пробормотал Опалин после паузы. — Так, срочно притащи ко мне Орешникова. А если и он окажется в морге, я… Я не знаю, что с тобой сделаю!

— Не заводись, Ваня, — хладнокровно попросил Петрович. — В нашей работе это лишнее…

Опасения Опалина не подтвердились: Орешников оказался жив и здоров, хотя, когда Петрович доставил его для допроса, стал бурчать что-то о том, что у него были планы на вечер с дамой, и вообще…

— С дамой? Однако быстро вы утешились. — Орешников смутился. — Меня, конечно, это не касается, я по-прежнему ищу человека, который убил Екатерину Пыжову. Вы хорошо знали ее знакомых?

— Ну… да… наверное…

— Как насчет шоферов?

— Она не общалась с шоферами, — ответил Орешников с легкой иронией. — Ее устремления были, так сказать, гораздо выше.

— Хорошо, может быть, какой-то случайный человек? Чей-то знакомый… Елисеевой… или Радкевича.

— Почему бы вам не спросить об этом у самого Радкевича? — сухо осведомился Орешников.

— Потому что Сергей Александрович недавно погиб при странных обстоятельствах.

Орешников вытаращил глаза.

— Видите, как интересно все складывается: только две жертвы были знакомы друг с другом, Пыжова и Елисеева. Но и Радкевич тоже почему-то погиб… может быть, не случайно? Может быть, убийца где-то как-то промелькнул в их жизнях… и испугался, что у них есть, так сказать, ключ к его личности…

— Послушайте, — заговорил Орешников, — я бы и рад вам помочь, но… Я ведь уже говорил вам, Катя неохотно общалась с Елисеевой, считала ее прилипалой… и всякое такое. Один раз Катя отдала Елисеевой сумочку — ей не подошла, потом еще, кажется, начатые духи, от которых у нее болела голова… А Радкевича она вообще знала только шапочно. И ей было неприятно, когда случился тот скандал…

— Какой скандал?

— Разве я не рассказал в прошлый раз? Катю прикрепили к американскому журналисту Дикинсону, он немного говорил по-русски, но недостаточно хорошо. Они сидели в «Национале», и тут притащился этот… фотограф Доманин, пьяный, как зонтик. Полез к Дикинсону, потом к Радкевичу, тот за соседним столом сидел. Радкевич и Катя пытались его унять, но он ничего не желал слушать, требовал водки для всех, обещал за всё заплатить. Чем-то был расстроен, не знаю чем — он же как сыр в масле катался… Главное, у Дикинсона диабет, ему вообще, как потом выяснилось, пить было нельзя. И представьте себе, он вскоре после этого вечера умер… И Кате влетело по первое число. Заставили ее сопровождать какую-то республиканскую делегацию во время праздников…

Стоп. Фотограф Доманин… Лев Доманин?

Убийство на улице Коминтерна?

Что же это получается — за соседними столами сидели пять человек, один скончался от естественных причин, а все остальные…

Он был где-то рядом, внезапно понял Опалин. И перед его внутренним взором возник зал в «Национале» — множество посетителей, цветы в тонких высоких вазах, странные настольные светильники в две лампочки, с абажурчиками, украшенными толстыми кистями, официанты в белом, с салфетками, перекинутыми через левую руку… И за высоченными окнами — громада недавно отстроенной гостиницы «Москва».

Отпустив Орешникова, Иван набрал номер Нины.

— Скажите, Нина, вы не знаете, ваш знакомый Былинкин был в курсе дел своего дяди?

— Думаю, был, — ответила Нина после паузы.

Напоминание о студенте было ей не слишком приятно. Не так давно Нина обнаружила, что, хотя ей и нравится Опалин, Антон все-таки тоже симпатичен. Когда Нина в школе читала романы, в которых героиня была влюблена разом в двоих, она искренне недоумевала, как можно быть такой бессердечной. И вот, пожалуйста, все это происходит с ней самой и она даже находит сложившуюся ситуацию вполне естественной. Опалин был старше и казался почти недосягаемым, в то время как Антон всегда оставался близким и доступным. Но при таком раскладе для Былинкина вообще не оставалось места, тем более что и раньше он даже по касательной не зацепил Нининого сердца. Однако Миша воспринял ее охлаждение по-своему, сочтя, что Нина перестала им интересоваться после смерти дяди, который теперь не мог помогать с билетами в театры и прочими приятными вещами. Нину такие инсинуации глубоко возмутили, она рассорилась с Былинкиным, и общаться они совсем перестали.

— Вы не подскажете, где его проще всего найти? — спросил Опалин. — Хочу уточнить кое-что.

И на следующий день Казачинский доставил к нему студента, решившего, что предстоящий разговор связан с возобновлением поисков шофера, который насмерть сбил его дядю.

Опалин не стал разуверять Былинкина, и, задав для отвода глаз несколько общих вопросов, перешел к интересующему его скандалу в «Национале».

— Ну, это когда было, еще до праздников, — удивился Миша. — И почему непременно скандал? В «Национале» такое случалось… А выходка этого фотографа — сущая чепуха. Дядя, по крайней мере, отнесся к ней очень… юмористически. Выпил человек, был расстроен и приставал ко всем, интересовался, считают ли его хорошим фотографом.

— А Доманин сомневался в собственном таланте?

— Нет, тут другое. Ему обещали персональную выставку, а в последний момент завернули. Я так понял, завернули… ну… в оскорбительной форме, мол, не настолько он хороший фотограф, чтобы ему выставки устраивать. А он о себе был очень высокого мнения…

Выставка. Вот оно что. И Опалин сразу же вспомнил надпись на обороте фотографии Маши: «Для выставки. Парижанка на бульваре Монпарнас…»

— Вы его лично знали? — задал он следующий вопрос.

— Нет, только по рассказам дяди — они пару раз ездили вместе за границу. Оказались в одном вагоне, так, кажется, и познакомились. Доманин же где только не был — и в Испании на фронте, и в Италию ездил, и еще куда-то. Он считал дело с выставкой решенным, и чуть ли не пригласительные билеты хотел распределять, а тут ее отменили и снимки вернули — дескать, забирайте свое барахло. В «Национале» он все совал фотографии дяде и каким-то знакомым за соседним столом, требовал сказать правду, хорошие они или никуда не годятся. Ну, ему, конечно, говорили, что фотографии отличные, и надо подождать, все устроится, просто кто-то против него интригует. А он разошелся и кричал, что он Лев Доманин и не позволит так с собой обращаться. Хотя он вовсе не Доманин и не Лев, а Лейба Герштейн или как-то вроде того.

Опалин задумался. Лев — конечно, в честь Троцкого, была такая мода, пока тот оставался в силе. Даже анекдот ходил в двадцатые годы, что больше всего львов в Москве: Лев Давыдович, Лев Борисович[12] и несметное количество прочих. Впрочем, опала Троцкого тотчас породила другой анекдот — что его фамилию теперь надо писать «Троий», потому что ЦК выпало. Интересно, какое направление попытаются придать делу убитого Доманина. Насколько было известно Опалину, следствие застыло на той точке, на которой его оставил Манухин, хотя никто при этом не спешил признавать дело банальным убийством с целью ограбления. «А ведь наверняка кто-нибудь половчее Манухина пытается пристегнуть сюда политику… например, объявить Доманина скрытым троцкистом. Или не сам был троцкистом, но убили троцкисты, с которыми он неосторожно общался. Хотя… как говорит Терентий Иваныч, трудно держать нос по ветру, когда начинается ураган… Доманин же „первых лиц“ правительства снимал, среди прочего. Если его признать врагом или сочувствующим врагам, возникнет слишком много вопросов…»

Опалин обсудил с Былинкиным еще несколько моментов и, когда тот подмахнул заполненный Петровичем протокол с краткой выжимкой из предоставленных сведений, выписал студенту пропуск на выход.

— Давай выкладывай, — потребовал Петрович, когда за Былинкиным закрылась дверь.

— А нечего выкладывать. — Опалин поморщился. — У меня такое ощущение, что тут каким-то боком замешан «Националь».

— Думаешь, убийца был в ресторане? Среди посетителей? Или это кто-то из персонала? Ваня!

Не отвечая, Опалин поднялся с места.

— Пойду к Николаю Леонтьевичу… Надо кое-что с ним обсудить.

Очевидно, итогом этого разговора стало событие, которое постоянные посетители «Националя» еще долго вспоминали, дополняя собственными фантастическими домыслами. В тот памятный день, ближе к вечеру, к ресторану лихо подкатило несколько милицейских автобусов, из автобусов вышли с десяток проводников с собаками и несколько сотрудников угрозыска. Музыканты в ресторане сбились с ритма, завидев незваных гостей, но хмурый тип со шрамом, командовавший операцией, попросил всех продолжать веселиться, потому что к честным людям у них претензий нет, а ищут они опасного преступника. Музыканты заиграли, пары вновь принялись танцевать, собаки (и в их числе Фрушка) прошли по залу ресторана, и в сопровождении проводников удалились по направлению к помещениям, предназначенным для персонала.

В это же самое время дверь служебного хода приотворилась, и из нее выскользнул какой-то гражданин. Засунув руки в карманы, гражданин с независимым видом зашагал по улице, но через несколько шагов его «приняли» сидевшие в засаде Юра и Антон, которых Опалин нарочно поставил здесь следить за теми, кто захочет покинуть ресторан с черного хода.

— Куда спешим, товарищ? — спросил Казачинский. Товарищ позеленел, как пучок шпината, и сделал отчаянную попытку вырваться, но его держали крепко. — Тихо, тихо, не дури! Московский уголовный розыск!

Глава 24. Мелкая рыба

Как легко стали вывихиваться души у нынешних людей!

В. Ходасевич, письмо от 1 января 1923 г.

Опалин был недоволен собой.

Прием, которым он воспользовался, напоминал забрасывание сетей в мутную воду и при некоторой доле везения мог принести успех, но — не в этот раз. Собаки обнаружили пару тайников на кухне, куда повара складывали украденную вырезку и прочие деликатесы, а речь Опалина спугнула нескольких граждан, попытавшихся спрятаться или удрать. Двое оказались неверными мужьями, которые очень боялись своих жен, но все же не настолько, чтобы не ходить налево, а третий, давший деру через черный ход, оказался гардеробщиком ресторана. Он был щупл, белокур, очень молод и ни единой чертой не походил на портрет, со слов Ирины Пряничниковой худо-бедно нарисованный Горюновым.

Тем не менее, чтобы исключить всякие сомнения, гардеробщика заставили снять рубашку в присутствии врача, который подтвердил, что никаких ранений отверткой на теле задержанного нет. После этого у гардеробщика взяли отпечатки пальцев, чтобы выяснить, не проходил ли по другим делам. И теперь задержанный, звавшийся Евгением Тереховым, сидел на стуле в кабинете Опалина, причем от последнего не укрылось, как гардеробщик нервничает и вдобавок весь вспотел, хотя в комнате была нормальная температура.

«Что-то он натворил, — подумал Опалин, внимательно наблюдая за Тереховым. — Раз гардероб, значит, кража личных вещей. Шубы и тому подобное. Закинул сеть, а попалась мелкая рыба… Твердовский мне голову оторвет».

В кабинет вошел Петрович и, приблизившись к Опалину, вполголоса доложил, что задержанный в их картотеке не значится, приводов и судимостей не имеет, но Померанцеву нужно время, чтобы проверить как следует — мало ли какое имя у Терехова может быть в действительности.

Опалин дернул бровью, написал на листке бумаги «гардероб ресторана — кражи?» и показал Петровичу. Тот кивнул и вышел.

— Как насчет сорок восьмой статьи? — спросил Опалин добродушно.

Терехов дернулся.

— А? Что?

— Статья о чистосердечном признании. Никогда о такой не слышали?

Гардеробщик поглядел на него исподлобья и неожиданно выпалил:

— Вы ничего не докажете.

Если человек ни в чем не замешан, он в жизни не произнесет такую фразу. В Опалине проснулся инстинкт охотника. «Нет уж, тебя-то я на чистую воду выведу. Никуда ты от меня не денешься».

— Докажем, все докажем. И свидетелей опросим, и близких твоих будем трясти.

— Что, и Валю? — Гардеробщик окаменел. — Послушайте, не надо ее трогать, она тут ни при чем…

«Ага, значит, есть какая-то Валя, которая в курсе его дел. Отлично».

— Я же говорил тебе про статью сорок восьмую. Напомнить еще раз?

Опалин полез в стол за папиросами, не переставая краем глаза наблюдать за Тереховым.

— Мне не в чем признаваться, — выдавил из себя гардеробщик. — Я его не убивал.

Вот тебе и краденые шубы! Только профессиональная выдержка помогла Опалину скрыть изумление, потому что такого он никак не ожидал услышать. Он не спеша заломил папиросу, сунул в рот, чиркнул спичкой.

— И вообще несправедливо, — пробормотал Терехов. — Почему у одних все, а у других — ничего? Одни в бараке… крыша протекает, сортир во дворе… А у других хоромы на Воздвиженке… Величиной со стадион «Динамо».

Черт побери! Неужели этот опарыш убил Льва Доманина? Ну и дела!

— Давай рассказывай, как все было, — велел Опалин. — С самого начала. Как возник, так сказать, первый умысел…

Хлопнула дверь, вернулся Петрович. Иван метнул на него хмурый взгляд — теперь только не хватало сбить настрой задержанного.

— Да какой умысел… — уныло ответил Терехов. — Заходил он в ресторан чуть ли не каждый день… Шампанское ведрами заказывал! Икру лопал… Шуба до пят… Принимаю я у него как-то шубу, чувствую — в кармане что-то лежит. Ключ оказался… Но я бы… нет, я бы не пошел… Только он орать на меня стал, мол, я так медленно обслуживаю… гнать меня надо… И тогда я решил его… ну… навестить.

Видя, как Петрович слушает гардеробщика со все возрастающим изумлением, Опалин взял другой лист, написал на нем: «Антону и Юре — пусть найдут Валю, подругу Терехова. Немедленно», и показал написанное помощнику. Тот кивнул и поразительно быстрым для своего возраста шагом удалился.

— Когда это было?

— В конце октября… Точно не помню.

— Что ты сделал с ключом?

— А вы не догадываетесь? Отпросился и дубликат заказал.

— У кого?

— У Валиного брата, он недалеко от «Националя» работает. Только ее сюда… не надо… Она ни при чем…

— Валя — она тебе кто? Подружка, невеста?

— Мы собирались пожениться. — Терехов шмыгнул носом. — Только жить где? Ее мачеха из коммуналки выживает, у меня — барак… А у Доманина денег прорва. Он по триста рублей за вечер спускал…

— И ты решил занять у него… так сказать, без отдачи?

— Мне бы пять тысяч хватило, — мечтательно промолвил Терехов. — За пять тысяч можно комнату купить… Сейчас много кого высылают, а жены продают жилье и едут с мужьями…

— Ладно, давай вернемся к Доманину. В ночь с четвертого на пятое ноября ты залез к нему в квартиру?

— Ну, да.

— Использовав дубликат ключа?

— Я ж говорил…

— А когда оказалось, что он дома, то…

Терехов вздохнул.

— Он в тот вечер в ресторане обещал к какой-то своей бабе ночевать прийти… Ну, я и подумал… А он соврал. Или баба его прогнала — не знаю…

— Дальше давай.

— Я зажег фонарик, стал деньги искать… И тут услышал, как за стеной кто-то стонет. Потом шаги… Потом он сказал что-то вроде «не надо, не надо». Потом я услышал какой-то странный звук… Вроде как «чвяк»… И потом уже никто не стонал.

— Хочешь сказать, что в квартиру одновременно с тобой явился еще кто-то и он же Доманина убил?

— Вот! — энергично подтвердил Терехов. — Этот, за стеной, стал ходить, открывать шкафы, ящики выдвигать… И мне стало страшно. Я схватил со стола несколько конвертов и убежал. То есть не убежал, — поправился он, — я на цыпочках крался, боялся, что и меня тоже убьют…

— Сколько денег-то взял? — поинтересовался Опалин.

— Ну… На комнату бы не хватило… Но я хотел доложить из своих…

Итак, невинный одуванчик Евгений Терехов сделал дубликат ключа, запасся воровским фонариком, залез к известному фотокорреспонденту, а там обнаружился злой волк. Одуванчик, само собой, никого не трогал, Доманина убил некто за стеной, и вообще ищите, товарищи муровцы, злого волка сами.

Вернулся Петрович, и Опалин сразу же заметил, что его помощник чем-то встревожен или недоволен.

— В чем дело? — не удержавшись, спросил Опалин.

— Не обращай внимания. Ваня, я дурак, — ответил Петрович сквозь зубы. — Сболтнул кому не надо…

— Будем составлять подробный протокол допроса, — сказал Опалин, поднимаясь с места. Это означало необходимость записывать все детали практически в стенографическом режиме. — Погоди, мне надо сбегать кое-куда.

Манухин был в своем кабинете и с профессионально непроницаемым выражением лица изучал фотографии жертв какой-то поножовщины.

— Слышь, Митяй, — начал Опалин без всяких предисловий, — ты помнишь планировку квартиры Доманина?

— Я все это уже давно выбросил из головы, — тотчас же ответил Манухин. — Слух между ребятами идет, ты его убийцу взял?

— В убийстве он не сознается, говорит, в квартире был кто-то другой. Он, мол, и убийца. Мне надо описание квартиры, чтобы его подловить.

— Все они не убийцы, когда попадаются, — хмыкнул Манухин. — Описание — не мастер я описывать. Если бы у меня дело сохранилось, я бы фотографии тебе показал. Там есть на что посмотреть, на самом деле.

— В квартире сколько комнат?

— Три. Но там такие комнаты, на автомобиле ездить можно, не то что на велосипеде. Когда входишь, попадаешь в переднюю, но она размером… ну, знаю… с четыре моих кабинета. Потом гостиная. Общего коридора нет, из комнаты в комнату идешь через высокие двойные двери. После гостиной спальня. За спальней его лаборатория, где он занимался своими снимками.

— Мебель в гостиной и спальне какая?

— Красное дерево везде. Люстра — если во дворце Советов будет такая, дворцу очень повезет. Ты мне вот что скажи: это же ограбление, да?

— Ты был совершенно прав, — объявил Опалин и рассказал, как гардеробщику «Националя» пришла в голову мысль поправить свое благосостояние за счет фотографа ТАСС. — Доманина убили в спальне? — вернулся он к делу.

— Угу.

— Мне нужно точно знать, там какая обстановка. Попытаюсь выудить у Терехова признание.

Манухин, морща лоб, кое-как перечислил предметы мебели, ковры, картины и прочие элементы декора, и Иван вернулся в свой кабинет, более или менее чувствуя почву под ногами. Однако в ходе дальнейшего допроса все его попытки вынудить Терехова признаться в убийстве Доманина потерпели крах. Гардеробщик стоял на своем: да, хотел ограбить, но в спальню не заходил и не убивал.

— Врет он все, — усомнился Петрович после того, как Терехова увел конвойный.

— Нет, для простака он слишком уж ловко защищается. А если правду говорит?

— С чего ты взял, что он простак? — вопросом на вопрос ответил Петрович. — Я знаю, ты не любишь Манухина, но если уж он не сумел вычислить гардеробщика… Не так уж Терехов прост, получается.

На столе Опалина зазвонил телефон.

— Да, Николай Леонтьевич… Хорошо, я сейчас зайду.

— Ну, рассказывай, — велел Твердовский, как только Опалин переступил порог его кабинета.

И Иван поведал, как был схвачен гардеробщик и как он совершенно неожиданно признал свою вину в ограблении фотографа Доманина, но не в его убийстве.

— Вот что, Ваня, — вздохнул Николай Леонтьевич, — это дело у нас забрали. Занимается им с недавних пор следователь по важнейшим делам Соколов — твой, кажется, хороший знакомый. — Опалин не стал отвечать. — Так вот, ты отдашь ему бумаги, Терехова и… короче, всё. Делом Доманина больше интересоваться не будешь… Времена нынче сложные, и черт его знает, что из этого дела раздуют. Не лезь на рожон, Ваня, — промолвил Твердовский многозначительно. — Не нужно. У тебя и так положение сложное. Шофер-то до сих пор не найден, а без обвиняемого — как нам закрыть дела?

— Может быть, он все-таки умер, — сказал Опалин. — Новых нападений, после того, как Ирина Пряничникова ударила его отверткой, не было.

— Но, получается, дела ты не закрыл, все зависло, шофер то ли умер, то ли нет. Слишком много предположений, Ваня. А по Доманину — я уже позвонил Соколову, пусть забирает все.

— Я жду свидетельницу, которую ко мне должны привезти… — начал Опалин.

— Нет, Ваня. Я сказал: нет! Чтобы ты на пушечный выстрел не подходил к этому делу, ясно? Свидетельницей пусть занимается Соколов. Всё!

Однако, вернувшись в свой кабинет, Опалин застал там следующую картину: на полу в обмороке лежала веснушчатая светловолосая гражданка лет двадцати, а Петрович прыскал на нее водой.

— Вот, Валентина Изюмова, — объявил он, — подруга Терехова. Юра с Антоном привезли ее, я пробовал завести разговор о том о сем, не была ли она его сообщницей, а она сразу в обморок — хлоп!

Изюмова тихо застонала и открыла глаза.

— Вы меня арестуете? — спросила она с трепетом.

— Это будет решать следователь Соколов, — ответил Опалин. — Я больше вашим делом не занимаюсь.

Он бросил взгляд на наручные часы.

— Ладно, Петрович, дождись Александра Владимировича, он уже сюда едет. Передашь ему бумаги, Терехова, если он потребует, объяснишь насчет гражданки Изюмовой… А я на сегодня всё.

— Ладно, — согласился Петрович, догадавшись, что по каким-то своим причинам Опалин не хочет видеть Соколова. — Ты не волнуйся, я все сделаю.

— Так меня арестуют? — жалобно повторила Изюмова, распялив рот, отчего стала похожей на жабу.

Опалин оделся, спустился вниз, показал пропуск и вышел за проходную. Фонари ровными цепочками горели вдоль улицы, в воздухе крутились редкие снежинки. Повернув голову, Иван увидел Соколова, вылезавшего из только что подъехавшей машины. Сделав вид, что не заметил следователя, Опалин повернулся и сделал несколько шагов к трамвайной остановке.

— Здорово, Скорохват.

От ограды отлепилась фигура, до той поры прятавшаяся в тени. Опалин поднял глаза — и понял, что перед ним стоит Клим Храповицкий, заросший бородой и в рваном дворницком тулупе. Сосредоточенное выражение его черных глаз сразу же не понравилось Ивану, но он упустил доли секунды — может быть, самые важные в его жизни — и сумел только кое-как закрыться левой рукой. Выдернуть из кармана пистолет он уже не успел: Храповицкий трижды выстрелил в него в упор.

Глава 25. Погоня

На следующий раз припаси не фокстрот, а револьвер.

Д. Хармс, записные книжки

Соколов видел, как Опалин отвернулся и зашагал в другую сторону, и только усмехнулся: ничего другого он от своего бывшего друга не ждал. Но тут раздались выстрелы, Иван покачнулся и упал.

Когда следователь, забыв обо всем на свете, добежал до лежащего, он сразу увидел, что под телом Опалина уже собирается лужа крови.

— Ко мне! — заорал Соколов. — Муровец ранен! Опалина подстрелили…

От проходной уже спешили люди, на ходу выкрикивая вопросы вперемежку с ругательствами. Первым подбежал Казачинский, увидел выражение лица лежащего — и похолодел. Следом за ним подоспел и Манухин.

— Огнестрел, три в упор, — крикнул им Соколов, — «Скорую» сюда, срочно! Нет, пусть сразу звонят в Склиф… его только туда! — Опалин приоткрыл глаза. — Ваня! Ваня, ты меня слышишь?

Но раненый не отвечал. Его лицо бледнело на глазах, а Соколов был достаточно опытен и понимал, что это значит.

— Б…, это, должно быть, Храповицкий был! — в отчаянии выпалил Юра.

Он побежал обратно к проходной — вызывать «Скорую». Скривившись, Соколов нащупал-таки место, откуда особенно обильно лилась кровь.

— Манухин! Он не доживет до приезда «Скорой», истечет кровью… Рану пережми! Вот тут…

— Я тебе что, сестра милосердия? — буркнул Манухин, но все же подчинился, и кровь действительно стала литься меньше.

— Так. — Соколов перевел дыхание. — Оставайся здесь до приезда «Скорой», ясно? Это приказ! И следи, чтобы кровь не хлестала…

Он похлопал ладонью по карманам Опалина и извлек из правого пистолет.

— Ты куда? — крикнул Манухин.

— Я его поймаю! — заорал следователь. — Он от меня не уйдет!

«Ни черта ты не поймаешь, жук кабинетный, — подумал Манухин, но тут увидел выражение глаз Соколова — и переменил свое мнение. — А может, и поймает… Но Ваня все равно не жилец. Черт, буквально полчаса назад говорили — и вот…»

Соколов прыгнул на заднее сиденье машины, в которой прибыл на Петровку, крикнул шоферу:

— Вперед! Он к Страстному побежал…

Не смея перечить, шофер завел мотор. Но Соколову не повезло: в этот час бульвары были забиты толпами народа. К остановкам трамваев тянулись длинные очереди (тогда в трамваи садились строго через заднюю дверь и в порядке очередности). Проклиная все на свете, следователь велел шоферу медленно ехать вдоль тротуара. Другие машины немедленно начали протестующе гудеть.

— Выпусти меня! — рявкнул Соколов.

Он выскочил в толчею, сжимая в руке пистолет, но тотчас же опомнился и убрал оружие в карман. Спины, спины, спины; лица — молодые, старые, улыбающиеся, хмурые; снова спины; какая-то девушка с собачкой…

Набрав в легкие побольше воздуху, следователь заорал:

— Храповицкий!

И еще раз:

— Храповицкий!

Вертя головой во все стороны, уловил в одном месте подозрительное движение. Нервы у человека в дворницком тулупе не выдержали: он побежал по бульвару.

— Вот он, вот он! — крикнул Соколов, бросаясь к своему шоферу. Следователь сел в машину. — За ним, мы его нагоним!

Храповицкий мчался, рассекая толпу, как нож рассекает гладь воды. Но черная машина неумолимо приближалась, и он чуял, что в машине этой его смерть. Откуда-то из боковой улочки вынырнул фургон, развозивший хлеб. Водитель едва успел затормозить.

— Да ты совсем сдурел? Куда прешь?

— Друг! — умоляюще проговорил Храповицкий, бросаясь к шоферу. — Пусти в кабину…

— Попутчиков не беру, — отрезал тот.

Это были его последние слова, потому что Храповицкий несколько раз выстрелил в шофера. Забравшись в кабину, бандит спихнул безжизненное тело на свободное сиденье и ударил по газам.

— Скорей, скорей, уйдет! — надрывался Соколов.

Фургон вылетел на бульвар и понесся по кольцу. Машина следователя не отставала, но и сократить расстояние не удавалось. Свернув на просторную улицу Горького, Храповицкий рванул к Тверской заставе, за которой начиналось Ленинградское шоссе.

— Он уходит из города! — бушевал следователь.

— А я что могу сделать? — крикнул в ответ шофер.

Ругаясь последними словами, Соколов выбил стекло и высунулся в окно.

— Быстрее, ну! Что ты тащишься…

— Александр Владимирович, — уже умолял шофер, — оттепель же! Гололед! Мы перевернемся…

Он кричал еще что-то, но Соколов, не слушая, прицелился и трижды выстрелил — по шинам и по кузову.

— Промазал! — рявкнул он в бешенстве, валясь на сиденье.

— Горит! — закричал шофер. — Он горит…

Соколов высунулся в окно и действительно увидел над кузовом угнанной машины языки огня. Фургон завилял на дороге — Храповицкий явно не мог справиться с управлением.

А в следующее мгновение следователь увидел летящий по встречной полосе троллейбус первого маршрута — прекрасный двухэтажный троллейбус, сверкающий огнями.

Фургон развернуло на скользкой дороге и швырнуло в троллейбус, прямо в центр салона. Заскрежетал металл, с хрустом вылетели из рам стекла, токоприемники сорвались с линий. От удара троллейбус отлетел на несколько метров и, нелепо закрутившись, остановился. Фургон, из которого валил черный дым, тоже не двигался. Улица вокруг взорвалась истошными криками.

— Остановись! — приказал Соколов шоферу. — Стой, стой!

Машина затормозила прямо посреди улицы, и следователь, держа наготове пистолет Опалина, бросился к фургону. Поразительно, но Храповицкий не погиб при столкновении и даже ухитрился вылезти из кабины. Окровавленный бандит уже успел выбраться на асфальт, когда подбежавший Соколов в упор разрядил в него все патроны, остававшиеся в обойме. Храповицкий покачнулся и упал бесформенной грудой. Взгляд его застыл, изо рта его показалась струйка крови.

К месту происшествия, отчаянно свистя, от ближайшего поста бежал милиционер. Переложив пистолет в левую руку, правой Соколов залез в карман и достал удостоверение. Милиционер, совсем еще молодой мальчик, с опаской косился на его форменную шинель, на оружие, на перекошенное лицо. Свою фуражку следователь потерял во время погони и даже не заметил этого.

— Соколов, следователь по важнейшим делам, — проговорил Александр скороговоркой. — Преследовал опасного преступника, застрелившего сотрудника МУРа. Вызовите… вызовите «Скорую»… скорее… в фургоне водитель, он ранен или убит… в троллейбусе… в троллейбусе люди…

И он побрел к троллейбусу, мысленно приготовившись к тому, что его ждет. Час пик — полный салон — многочисленные человеческие жертвы, изуродованные женщины, рыдающие дети. Дым, который все еще валил от фургона, мешал ему разглядеть все хорошенько и, услышав чей-то стон, он остановился.

— С ума сошли, — пробормотал мужской голос. — Разве ж можно так водить? О-ох…

Подойдя поближе, Соколов увидел зажатого между покореженными стенками кабины водителя троллейбуса, немолодого мужчину с седыми усами.

— Ты как, отец? — спросил следователь.

— Какой я тебе отец, — проворчал водитель. — Ногу я сломал, кажется…

Следователь заглянул в салон. Месиво поломанных скамеек, битого стекла, кусков железа. И никого.

— Пустой, — пробормотал Соколов. — Пустой.

И расплакался, не стыдясь своих слез.

— Он, вишь ты, то поедет, то станет, — объяснил водитель. — То поедет, то станет… Мне и велели его на базу пригнать, чтоб его, значит, осмотрели. Где-то там ток неправильно идет…

Он завозился и боком, боком осторожно выбрался из помятой кабины.

— Ты же говорил, у тебя нога сломана, — проворчал Соколов, вытирая лицо.

— Ошибся я, — просто ответил водитель. — Покурить у тебя не найдется?

— Держи. — И следователь, не глядя, отдал ему целую пачку.

…В десятом часу вечера хирург наконец вышел из операционной. В коридоре ему навстречу поднялся Юра Казачинский.

— Доктор, скажите, как он?

— Вы его родственник?

— Нет. Коллега. Он будет жить?

— Мы сделали все, что могли, — устало ответил врач. — Но при таких ранах… Там не только артерия, там легкое пробито. — И закончил: — Я бы сказал, это вопрос нескольких часов.

— Но надежда есть? Хоть какая-нибудь?

— Надежда всегда есть, — отозвался врач. Впрочем, не уточнив, что в этом конкретном случае считает ее совершенно напрасной.

Внизу в холле Казачинского ждали приехавшие в больницу друзья и коллеги Опалина — Антон, Лиза, Петрович, Николай Леонтьевич, Нина. Приехал даже Терентий Иванович, который был известен своей нелюбовью к больницам и старался всегда их избегать.

— Доктор говорит, положение серьезное, — сказал Юра. И, помявшись, добавил: — Очень.

Нина тихо заплакала. Антон стал ее утешать. «Она влюблена в Ваню?» — удивилась Лиза. Но в том состоянии безнадежности и гранитного ощущения собственного бессилия, в котором она находилась, даже не могла как следует приревновать.

Что касается Соколова, то в больницу он не поехал, а ограничился тем, что позвонил по телефону, чтобы узнать о состоянии Опалина. Дело было не в бессердечии и не в эгоизме следователя; куда попали пули, он видел и вполне представлял себе последствия, поэтому врач ничего нового ему не сообщил.

Глава 26. Свидетельство доктора

В Нью-Йорке убит «некоронованный король» уголовного мира Шульц, под контролем которого находились чуть ли не все тайные игорные притоны Нью-Йорка. Полицейские власти считали Шульца «общественным врагом номер один».

«Правда», 1 ноября 1935 г.

На следующее утро Соколов по вызову явился к прокурору, и, увидев выражение лица Яшина, сразу же понял: начальник настроился выесть ему весь мозг, а потом закусить печенью. Мысленно следователь взмолился, чтобы ему хватило терпения — и везения, ведь от исхода разговора с прокурором зависели не только карьера Соколова, но и все дальнейшее существование.

— Что это вы вчера устроили? — напустился на него Яшин. — Гонялись за преступником по всей Москве, разбили стекло в машине… Машина, между прочим, не ваша, а государственная! И вообще, какого черта, Соколов? Чтобы бегать за преступниками, существуют муровцы… пусть они этим и занимаются! А в машину теперь придется новое стекло вставлять… Вы знаете, Соколов, что стекла на деревьях не растут и на дороге не валяются? Да что там машина, когда из-за вас… целый троллейбус, между прочим, всмятку! И еще повезло, никого в нем не было…

Соколов молчал, лицом старательно изображая усердного дурака, который и сам понял, как переборщил и сильно в том раскаивается. Возражать прокурору не имело смысла — следователь отлично знал, что Яшин ненавидел, когда ему перечили.

— А водитель фургона? — воскликнул прокурор. — Кандидат в члены партии, примерный семьянин… отличные характеристики… И погиб! Из-за вашего дурацкого геройства…

Тут у следователя все-таки кончилось терпение.

— Смею напомнить, Павел Николаевич, водителя все-таки Храповицкий застрелил, а не я, — едко напомнил он.

— Да, но застрелил, уходя от погони, а гнались-то вы! Нет, я-то, конечно, так не думаю, но… могут найтись другие люди, которые подумают именно так. Вы подвели меня, Александр Владимирович. Очень подвели!

— Виноват, — сказал Соколов; но актерского таланта, чтобы выглядеть действительно убедительно, Соколову не хватило.

Яшин внимательно посмотрел на подчиненного и покачал головой.

— Саша, я все понимаю, он твой друг. — Соколов слегка напрягся, перемена тона и неожиданное обращение на «ты» могли означать что угодно. — Его убили у тебя на глазах, и ты разозлился. Но войди и ты в мое положение: на одной чаше весов застреленный тобой бандит Храповицкий, а на другой — раскуроченный троллейбус, вожатый с ушибами и сотрясением мозга, выбитое в казенной машине стекло, убитый шофер фургона… и, кстати, сам фургон, который не подлежит восстановлению. — Говоря, прокурор загибал пальцы. — Я не говорю, что у тебя нет шансов. Но тебе надо как-то, понимаешь, загладить впечатление. Я решил, раз Опалин выбыл из строя, ты возьмешь его дело о ночном убийце. Как хочешь, но закрой в кратчайшие сроки, чтобы я мог доложить наверх. Поищи среди пациентов психушек, бывших белогвардейцев… в общем, на твое усмотрение. Это, плюс раскрытое убийство Доманина, и, я уверен, тебя оставят в покое.

— Сколько у меня есть времени? — мрачно спросил следователь.

— Сутки. Больше я тебе дать не могу. Ну, ты человек талантливый, справишься. Да, и вот что еще: убеди вдову Иванова, что ты отомстил за ее мужа, чтобы она не вздумала писать на тебя жалобы. В твоем положении любое лишнее слово против может погубить.

— Кто такой Иванов?

— Водитель, которого убил Храповицкий.

— А-а. Ладно, я побеседую со вдовой.

Вернувшись в свой кабинет, Соколов задумался. По делу Доманина есть Терехов и его подружка, этих он дожмет легко. А с ночным убийцей Яшин ловко его подставил: допустим, представит следователь кандидатуру какого-нибудь ненормального, его расстреляют, а потом убийства опять возобновятся. И кого сожрут за халатное ведение следствия? Да его же, Соколова, и даже костей не оставят.

Приняв решение, он снял трубку.

— Мне нужны личные вещи шофера Иванова. Да, погибшего. И доставьте ко мне его жену. Только ни в коем случае не надо ее пугать, объясните, что убийца ее мужа был уничтожен, ее горю очень сочувствуют, отдадут ей вещи, она может о чем-нибудь попросить…

Второй звонок Соколов сделал в МУР и спросил, кто сейчас в опербригаде Опалина исполняет его обязанности.

— Логинов? Отлично, дайте мне его… Карп Петрович, везите мне все, что у вас есть по ночному убийце. Теперь надзор по этому делу осуществляю я. Нет, завтра не пойдет, мне все нужно немедленно. — Соколов помедлил и все же спросил: — Скажите, а Ваня…

— Там же.

— В таком же положении?

— Доктора только сегодня признались: одну пулю извлечь не смогли. А ты молодец, Александр Владимирович, — неожиданно добавил Петрович. — Достал-таки гада.

— Да какой там молодец… Ладно. Дело вези.

Повесив трубку, он достал папиросы и стал курить их одну за другой, почти механически, не чувствуя вкуса. Что из того, что Храповицкий мертв — Опалину это все равно не поможет…

Всех, кто попадался на его жизненном пути, следователь привык делить на две категории. В первой, представителей которой можно было пересчитать по пальцам одной руки, были настоящие люди, в другой, куда более многочисленной, — все остальные. Когда Соколова начинало тошнить от окружающих его приспособленцев, холуев, мелочных узколобых насекомых и попросту сволочей, он напоминал себе, что не все такие, есть еще и Опалин, который жил по совести и полностью выкладывался на работе. Следователь мог не пересекаться с Иваном целыми месяцами, мог даже находиться с ним в ссоре, но Опалин в его личной человеческой иерархии стоял особняком, и ничто не могло поколебать отношения к нему Соколова.

В дверь постучали, и через несколько секунд вошел один из сотрудников, неся довольно объемистый газетный сверток.

— Это вещи Пантелеймона Иванова, которые вы заказывали, товарищ следователь.

— Заказывал… — Соколов нахмурился. — Мы тут что, в ресторане, что ли? Положи их на стол. Свободен!

Когда служащий ушел, следователь развернул сверток. Отлично, просто замечательно. Штаны, шапка-финка, утепленное пальто, пиджак, рубашка, причем последние три предмета заляпаны побуревшими пятнами крови. От души матюкнувшись, Соколов погасил сигарету.

«Очень весело будет вдове на все это смотреть… Идиоты!»

На дне свертка обнаружились паспорт, потрепанный бумажник, пачка махорки и круглая жестяная коробочка небольших размеров. Открыв ее, Соколов увидел внутри леденцы и мелкие конфеты.

«Сладкоежка, значит… Н-да, жизнь человеческая. Больше они ему не пригодятся…»

Он открыл паспорт. Имя, фамилия, отчество — Иванов Пантелеймон Демьянович, дата и место рождения — 1901 год, 13 марта, город Москва… социальное положение… отношение к воинской повинности… подпись владельца паспорта… Угрюмо насвистывая себе под нос нечто невообразимое — попурри из множества известных ему мелодий — Соколов бегло просмотрел остальные страницы паспорта и взялся за бумажник. 23 рубля с мелочью. Сложенная вырезка из газеты — рекламное объявление: «Приобретайте облигации государственного внутреннего выигрышного займа… В каждом тираже разыгрывается 11 360 выигрышей на сумму 7 688 800 рублей…» Фотография гражданки лет тридцати пяти в темном берете, заломленном на одну бровь. Лицо простое, добродушное, симпатичное — такие добродушные симпатичные граждане частенько служат источником неприятностей, и хорошо еще, если они всего лишь не смывают за собой в уборной. Ощупав бумажник, Соколов почувствовал, что в последнем отделении еще что-то лежит, открыл его и высыпал содержимое на стол.

Тут были разные мелочи: несколько небольших фотографий, разрозненные пуговицы, серебряная сережка с фальшивым бриллиантом, женская шпилька, билет в Эрмитаж, ниточка с бисером, будто сорванная с платья. Соколов с удивлением осмотрел ниточку, потом занялся фотографиями и на обороте одного из снимков увидел карандашную надпись: «Нинель с любовью. Жора». Перевернув фотографию, Соколов уставился на изображенного на ней молодого человека. Что за Нинель, почему Нинель… И тут он увидел сережку.

Не глазами — не о глазах идет речь, а совсем по-другому. Сережка потянула за собой воспоминание об Опалине, о кабинете Фриновского, о пластах дыма, которые тогда колыхались вокруг него самого… а еще Ваня возвращался, просил снова взглянуть на одно из дел, которые Соколов для него достал…

Тут следователь как-то нервно, нехорошо задвигал челюстью, зажег очередную папиросу, даже не заметив, что коробка почти опустела. Шофер… сережка… шофер… пуговицы… мелочи… носил в особом отделении бумажника… Стоп, уж не тот ли это бумажник, который убийца забрал у одной из жертв, оставив деньги?

«Где, черт возьми, Петрович со всеми материалами? Наверное, у меня все-таки разыгралось воображение…» Не вынимая изо рта папиросы, Соколов резким движением снял трубку с рычага и набрал номер.

Петровича на месте не оказалось. По другому номеру ответил Казачинский.

— У меня вопрос по ночному убийце. Есть ли какие-то приметы, по которым его точно можно опознать? Логинов еще не привез бумаги, а мне надо срочно…

— Ну, есть описание, но оно так себе, по правде говоря. На теле у него должна быть рана от удара отверткой. Где-то рядом с шеей или плечом.

— Спасибо, — коротко ответил Соколов и, нажав на рычаги, набрал еще один номер.

— Морг? Следователь Соколов беспокоит. Мне нужен доктор Бергман, срочно… Нет, только Бергман, никого больше не надо.

Долгая, долгая, долгая пауза, за время которой следователь обнаружил, что папиросы кончились, чертыхнулся и смял пустую коробку.

— Доктор Бергман? У меня к вам просьба. Вчера к вам доставили шофера, которого убил Храповицкий. Имя — Пантелеймон Иванов. Доктор, мне нужно знать, есть ли у трупа на плече или на шее след от удара отверткой? Это очень важно.

— Перезвоните через двадцать минут, — сказал Бергман, — я скажу точно.

Однако доктор сам перезвонил через семнадцать минут.

— Да, след от раны имеется, и я думаю, рана действительно была нанесена отверткой. Но сама рана очень хорошо обработана — я бы сказал, профессионально обработана. Никакой угрозы для жизни не представляла.

— Значит, все-таки он где-то получил медицинскую помощь? Очень любопытно. Спасибо, доктор. Ваня всегда называл вас самым лучшим.

Попрощавшись с доктором, Соколов обмяк на стуле. Он внезапно понял, что вымотался до последнего предела. Умирающий Опалин, погоня за Храповицким, покореженный троллейбус, Яшин, который сначала орал на него, а потом изображал человеческое отношение и понимание — все это отхватывало куски душевного покоя, которого следователю и так не хватало. Интереса ради он пересчитал трофеи Иванова — оказалось шестнадцать, включая бумажник.

Через несколько минут явился Петрович. Среди прочего он принес полученный этим утром из ЦК шоферов ответ, какие именно организации связаны с перевозками между Москвой и Ленинградом.

— Имеет смысл все-таки проверить, кто из шоферов вдруг захворал или отсутствовал после того, как Пряничникова ударила нападавшего отверткой…

— Не надо, — ответил Соколов, морщась. — Его звали Пантелеймон Иванов, и он в морге.

— Шутишь? — недоверчиво спросил Петрович после паузы.

— Лучше посмотри, что я в его бумажнике нашел.

— Тут кое-чего не хватает, — заметил Петрович, осмотрев улики. — Папиросы, которую он взял у Елисеевой, и ключа от квартиры Орешникова — это он у Пыжовой позаимствовал.

— Значит, часть коллекции он держал в другом месте. — Соколов усмехнулся. — Ты на меня злишься?

— С чего вдруг?

— Да так. Вы всю работу проделали, а мне просто принесли вещи убитого. И я все понял.

— Ваня был бы не против, чтобы ты завершил дело, — сказал Петрович. — Так что не говори ерунды.

— Не буду. Слушай, у тебя лишние папиросы есть? Мне без курева никак, а сейчас должны безутешную вдову Иванова привести. Чую я, наслушаюсь, какой он был хороший.

— Держи. — Петрович достал коробку папирос и положил ее на стол. — Для такого дела мне ничего не жалко.

— Я потом тебе верну, — пообещал Соколов.

Жену Иванова Антонину доставили через четверть часа после того, как Петрович ушел. Соколов был сама предупредительность, само очарование — насколько, конечно, данное понятие может воплощать недобрый и смертельно уставший гражданин в форме следователя. Узнав, что именно он застрелил убийцу Пантелеймона, Антонина совершенно успокоилась и забросала следователя словами. Как бы между прочим Соколов задавал вопросы и мало-помалу вытягивал подробности, которые его интересовали. Пантелеймоша был чудесный человек, просто замечательный, почти не пил, все деньги приносил в дом. Где он работал в последние годы? Ну, вы знаете, товарищ следователь, он всегда был шофером. Одно время — при Союзрыбсбыте, потом довольно долго — при ВЭТ, это Всесоюзный электротехнический трест…

— А, да, знаю, слышал, — небрежно кивнул Соколов. — У них ведь заводы в разных концах страны? Или ваш муж только по Москве ездил?

Нет, что вы, он, куда посылали, туда и ездил. И в Ленинграде был, и в Пензе, и в Самаре, и в Саратове… Но вообще он мечтал быть не водителем, ему хотелось большего, только вот образования не хватало, упорства или чего-то еще. В вузы он раньше с треском проваливался на экзаменах, а теперь вообще не имел никаких шансов поступить, потому что туда зачисляют до 35, а ему уже 38 было. В самодеятельности свои силы пробовал, но над ним смеялись — на ухо медведь наступил, голоса нет, не получится из тебя Вертинского или Петра Лещенко[13]… Но он не обижался, он, товарищ следователь, не такой был человек…

— Я знаю, — ответил Соколов сквозь зубы и взял очередную папиросу из коробки Петровича. — А когда ваш муж уволился из ВЭТа? Он же хлеб развозил?

Антонина залепетала, что у Пантелеймоши на работе приключилась ужасная история, на него по пьяни напал кто-то из товарищей и ударил отверткой. Она настаивала на том, чтобы он жаловался в профком или даже в милицию…

— Но он идти в милицию совсем не хотел, у него однажды случился привод, он с тех пор милиции не доверял…

— Что за привод, по какому поводу?

— Это еще когда он в «Союзрыбсбыте» работал… Там сгорели костюмы для художественной самодеятельности. И моего мужа обвинили в поджоге. Он должен был участвовать, а потом сказали, его не возьмут, и он возмутился. Там думали, может, он устроил поджог. Хотел сорвать представление, понимаете? Правда, милиция ничего доказать не смогла, но Пантелеймоше пришлось из «Союзрыбсбыта» уйти… И вот, в ВЭТе тоже случилось… Я говорила, нельзя этого так оставлять, но он сказал — у того, кто его ткнул отверткой, много друзей, и ему лучше просто найти другую работу. Ну и…

— А рану от отвертки ему в больнице обрабатывали?

Нет, с гордостью отвечала Антонина, если речь шла о здоровье, муж всегда первым делом обращался к ней, потому что она — бывшая медсестра, хоть и сейчас работает в детском саду. Рана ее испугала, но оказалась все-таки неопасной, а Пантелеймоша несколько дней посидел дома и устроился хлеб развозить. Она радовалась и думала, что хлеб гораздо лучше, чем эти дурацкие электрические приборы, и вот как все обернулось…

Соколов пообещал, что вещи, оставшиеся после мужа, ей доставят на дом, а теперь они нужны для следствия: ничего не поделаешь, такой порядок. Он предъявил вдове бумажник и спросил, узнает ли она вещь.

— Да-да, это его, его!

— А вы знаете, откуда ваш муж его взял?

— Как откуда? Купил, — удивилась Антонина.

— Хорошо, а что вы скажете по поводу этого?

И Соколов показал предметы из тайного отделения бумажника.

— Я ничего не понимаю, — забормотала Антонина. — Пуговицы какие-то… фотографии… Никогда у Пантелеймоши их не видела!

— Понятно, — сказал следователь и, мимолетно улыбнувшись своей собеседнице, стал заполнять бланк ордера на обыск.

Глава 27. Лиловый ангел

Утомленное солнце

Нежно с морем прощалось.

В этот час ты призналась,

Что нет любви.

Из песни «Утомленное солнце», 1937 г.

Однажды в середине декабря 1939 года Юра Казачинский поздно вечером вернулся с работы и увидел, как его сестра, сидя за столом, аккуратно разрезает старые газеты на узкие полоски.

— Это что еще за художественная самодеятельность? — проворчал Юра, кивая на искромсанные газеты.

— Бумажку управдом принес, — ответила Лиза каким-то странным голосом. — И заставил расписаться, что нас предупредили.

— Предупредили о чем?

— Что мы обязаны тушить свет в случае военной тревоги, а стекла крест-накрест заклеить полосками бумаги.

— Значит, мне не показалось. — Юра нахмурился. — Мы сегодня выезжали на убийство в район Сокольников и слышали гул самолетов.

— Думаешь, это… — начала Лиза в тревоге.

— Нет, конечно, это наши самолеты. Охраняют небо над Москвой.

— В магазинах очереди, — сказала Лиза без видимой связи с предыдущим предложением. — Еле купила тебе кефир и творог… Ты слышал, что Дуглас Фэрбенкс[14] умер? Ты так любил его фильмы…

— Слышал, — ответил Юра равнодушно. Он снял верхнюю одежду и сел на стул возле сестры. — Говорят, комнату рядом с нами могут отдать Антону.

— В смысле Зинкину комнату?

— Ага. Петрович ходил к Твердовскому, тот пообещал похлопотать. Может, и выгорит. Как только Антону дадут комнату, я напишу заявление об уходе.

— Юра…

— До того как он тут поселится, потерплю, а то скажут — вот Казачинский комнату получил и ушел, Завалинка тоже, наверное, как комнату получит, уволится.

— Юра, но почему…

— Да надоели они мне все, — коротко ответил брат. — Был бы Ваня жив — другое дело. Петрович очень старается вести дела, как при нем, да только вот не выходит у него ничего.

— Так Ваня… — Лиза похолодела.

— Нет, все в том же положении: в себя не приходит, только дышит кое-как. Я выразился неудачно, прости. Терентий Иваныч был у него недавно, потом говорил с Петровичем. Короче, в январе вернется из-за границы какой-то профессор, попытается вытащить третью пулю. Но не факт, что Ваня доживет до января, а без него оставаться в угрозыске — только зря время тратить.

— Чем же ты займешься?

— Еще не знаю. Может быть, в лётную школу запишусь. Или вернусь в кино.

— Я тоже пойду работать. Может, меня в библиотекари возьмут…

— Зачем тебе? Отдыхай пока. Смысл надрываться и рвать жилы — чтобы потом околеть раньше всех? Себя надо уважать.

— Как думаешь, сколько еще война продлится? — спросила Лиза после паузы. — Как-то она очень уж… затянулась…

— Лизок, я ж не стратег и не тактик. — Юра улыбнулся. — Сколько надо, столько и продлится. Не забивай себе голову.

— Я не забиваю, — вздохнула Лиза и снова принялась за нарезание газет на полоски. — Твоя буфетчица тебе опять три раза звонила.

— Да? Пойду ей позвоню. Хорошая баба Клавка: и икра у нас благодаря ей, и чего только она не приносит из своего буфета…

Уплыл декабрь, пришел январь и наступил новый, 1940 год, но Опалин по-прежнему находился в состоянии, в котором не имел возможности отмечать течение времени. Он не видел светящихся тоннелей и не чувствовал, как его поглощает темная бездна, потому что пребывал там, где понятия цвета, звука и пространства не имели никакого смысла; но однажды небытие все же расщедрилось и выдало ему видение — желтую ветку мимозы в прозрачном стакане, стоявшем на какой-то белой гладкой поверхности. Однако Опалин не обратил на мимозу внимания, поскольку к нему вернулось старое, надежно загнанное в тайники памяти ощущение близости собственной смерти. И вот тайник подвел — или оказался разрушен — и нить его жизни в любую секунду могла оборваться. Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, увидел ангела смерти. Платье на ангеле было лиловое, на шее висела нитка жемчуга, волосы уложены в великолепную прическу, а глаза — о, эти глаза он узнал бы из тысячи. Несомненно, смерть оказала ему своеобразную честь, прислав гонца, как две капли воды похожего на Машу.

— Не умею я дарить цветы, — промолвил ангел с досадой, поправляя мимозу, не желавшую смирно стоять в стакане.

— Маша, — шепнул Опалин. — Маша…

Но голосовые связки плохо ему повиновались, и вышло что-то тихое и невнятное.

— Ты меня слышишь? — спросил ангел.

Ему показалось, он кивнул, но на самом деле хватило сил только закрыть и открыть глаза.

— Ваня, где фотография? — проговорила то ли Маша, то ли ангел, то ли плод его воображения, напичканного лекарствами.

— У меня, — ответил он, сделав над собой усилие. Любые слова давались ему с трудом.

— У тебя? Где именно?

— Дома, в столе.

Он хотел сказать еще что-то, но небытие, очевидно, сочло, что с него достаточно, и Маша, мимоза, больничная палата — все скрылось из глаз.

Потом до него глухо донеслось:

— Это не та фотография…

И — словно издалека:

— Поразительная жизнестойкость…

— Такая, что даже врачи ничего не могут с ней поделать? — произнес голос, до странности похожий на голос Маши.

Такая двусмысленная реплика была вполне в ее духе, и Опалин не смог удержаться от улыбки.

Когда он проснулся, вокруг царила тишина. Ангел и его невидимые собеседники куда-то исчезли. На белом столике возле изголовья кровати Ивана стоял стакан с мимозой, а к стакану была прислонена фотография, сделанная Доманиным на бульваре Монпарнас.

Опалин долго смотрел и на фотографию, и на мимозу, потом попробовал пошевельнуться, но тело плохо ему повиновалось. Вдобавок у него разом заболели спина, бок и грудь.

В дверь заглянула медсестра и тут же исчезла. Через минуту она вернулась, приведя благообразного профессора с седой бородкой и в старомодном пенсне.

— Ну-с, юноша, как мы себя чувствуем?

— Хорошо, — просипел Опалин, разом смирившись со всем — и с юношей, и с тем, что при каждом вдохе у него надсадно болит в груди. — Где она?

— Кто? Ах, вы о ней, — профессор покосился на фото. — Ушла. Велела вам передать, чтобы поправлялись. Ну-ка, давайте посмотрим, как все заживает…

— Мне надо на работу, — пробормотал Опалин. На самом деле не о работе он думал — он хотел отыскать Машу, которая так загадочно объявилась в его палате и вновь исчезла.

Профессор поглядел на него с удивлением.

— Во-первых, ни о какой работе в ближайшие месяцы не может быть и речи. Во-вторых, буду откровенен: вам придется приложить немало усилий, чтобы вернуться в нормальное состояние. Вы помните, как попали сюда? — Опалин молчал. — В вас трижды стреляли, одну пулю мы достали с большим трудом. Во время операции уж думали… впрочем, сейчас это совершенно неважно. — Профессор испытующе всмотрелся в лицо Опалина. — Поэтому не делайте глупостей, отдыхайте, набирайтесь сил, и все будет хорошо, — заключил он.

…Черная машина ехала вдоль набережной, направляясь к Кремлю. Пассажиров было двое: элегантная молодая особа в норковом манто и толстый майор, откликающийся на фамилию Колтыпин. На свою соседку майор поглядывал примерно так же, как неопытный сапер смотрит на взрывное устройство неизвестной модели, с которым то ли можно сладить, то ли оно, несмотря на все его усилия, все равно рванет и разнесет его на части.

— Вы ведь доложите, что мы старались? — спросил он заискивающе. — Негатив мы нашли у Доманина, но фото как сквозь землю провалилось. Потом узнали, как у следователя Манухина, который вел дело, по описи не хватило одной единицы, вышли на Опалина — он, оказывается, ваш снимок забрал. На всякий случай мы проверили у него дома, а надежный сотрудник потихоньку осмотрел сейф в его кабинете и ящики стола. Но того, что вы ищете, нигде не оказалось.

— Ничего я не ищу, — произнося эти слова, Мария Арклина слегка поморщилась. — Меня попросили помочь, поскольку я оказалась в Москве. Раз фотографии нет, то либо ее уже использовали против нас, либо она уничтожена, либо еще что-то. В любом случае, это не мое дело. Объясните-ка мне лучше, какого черта ваше ведомство расспрашивало дворника о графине Игнатьевой и Доротее? Разве вам не давали инструкций оставить их в покое и забыть об их существовании?

— Вы, Мария Георгиевна, слишком многого от нас хотите, — пропыхтел обиженный майор. — Есть сигналы… мы, так сказать, по долгу службы обязаны их проверять. И вообще, если уж на то пошло, вы тоже были не очень… откровенны. Вы уверяли, что графиня — ваша крестная и никому не может причинить вреда, а она только родственница вашей крестной.

— Она старая больная женщина и действительно безвредна для властей, — отрезала Арклина, сверкнув глазами. — А вы что же, все доносы принимаете к сведению?

— Если мы каждому доносу будем давать ход, у нас просто людей не хватит, — проворчал майор. — Вы не представляете, сколько сигналов мы получаем. Особенно трудовая интеллигенция старается, такие мешки шлет… Кхм…

Выражение «трудовая интеллигенция» с некоторых пор стало расхожим штампом, чтобы объяснить тот факт, что государству нужны не только рабочие и крестьяне, но и труженики иного типа. Однако странная спутница майора не обратила на его слова никакого внимания.

— И кто же пишет доносы на графиню — опять эта мерзкая старуха, ее соседка?

— Да нет, от нее мы давно ничего не получали, — признался майор. — А вот некий Ломакин старается вовсю. Он, по-моему, надеется избавиться от соседей и заполучить их комнаты, вот и шлет нам доносы на всех, кто живет с ним в одной квартире. О графине он писал, что она контрреволюционерка, о ее компаньонке — что она шпионка. О продавщице мороженого — что ее поклонник снабжает едой, украденной со склада. О парикмахере — что он никогда не говорит о политике и потому подозрителен. О каком-то писателе, о котором я никогда не слышал — что у него сын за границей и писатель ему письма пишет. Мы проверили — у писателя оба сына давно умерли, и за границу он никому не писал. Еще в коммуналке живет музыкант, так Ломакин на него донес, что он в издевательском тоне отзывался о советской музыке — все это, мол, хлам и не стоит одной арии из «Трубадура» Верди. А по поводу старухи, о которой вы говорили, Ломакин вообще отличился — сообщил, что она фотографиями товарища Сталина подтирается. Он думает, мы в уборную к ней залезем и будем за руку ее ловить? — Майор аж пятнами пошел от возмущения. — Есть еще один сосед, электрик, и про него Ломакин написал, что он что-то слишком уж часто Вертинского слушает. Надо бы проверить, кто он да что, а то вдруг он тоже контрреволюционер. И все это, Мария Георгиевна, нам приходится читать и предпринимать по наиболее вопиющим фактам какие-то действия, иначе нас тоже по головке не погладят.

— И этот Ломакин все время вам пишет? — поинтересовалась Мария.

— Представьте себе! А чтобы не раскусили, в чем дело, то и дело прибавляет: это слышал своими ушами мой сын, это я узнал от жены…

— А чем он, кстати, занимается?

— Работает в магазине.

— Продавец?

— Нет, кто-то вроде заведующего.

— Что ж, раз товарищ Ломакин так страдает от присутствия своих соседей, пора его от них освободить, — молвила сквозь зубы европейски одетая дама. — Арестуйте его, что ли…

— По какой статье?

— Ну, раз он в торговле, значит, ворует, а раз ворует, его можно засадить.

— Ясно, — буркнул майор после паузы. — А с семьей его что делать?

— Вышлите их из Москвы. Да, и старуху, которая раньше писала доносы, тоже вышлете куда-нибудь. Раз уж избавляться, то от всех разом, — добавила Мария со смешком, от которого у видавшего виды майора пополз по позвоночнику легкий холодок.

Однако он хотел узнать у своей собеседницы кое-что важное — и решился.

— Мария Георгиевна, не беспокойтесь. Все сделаем так, как вы хотите. Только… — Колтыпин замялся, и в голосе его прорезались непривычные для него нотки. — Скажите мне, как советский человек советскому человеку: война будет? Мне почему-то кажется, вы… ну… должны знать, — добавил он почти умоляюще.

— Что значит будет, она уже идет, — проворчала Мария.

— Я не о Финляндии, с Финляндией все понятно: мы в срочном порядке отодвигаем границу подальше от Ленинграда. Война с Гитлером — будет?

— Мы делаем все, чтобы ее избежать, — сказала Мария после паузы. — Вопрос в том, насколько он увязнет в противостоянии с Англией и Францией. Но есть еще масса нюансов, которые надо учитывать. Многое может произойти, знаете ли.

— Понимаю, — вздохнул майор. — Если бы Гитлера в ноябре прихлопнули, было бы куда легче.

— Нет, не было бы. Гитлер — это только элемент машины. Машина создана им и пущена в ход, но без него она не развалится. Убийство Гитлера лишь сплотит нацию, а преемник, поверьте мне, найдется без труда. Вопрос стоит так: что сломает машину. Пока не очень похоже на то, что ее похоронит Западный фронт…

Через три дня после того, как загадочная знакомая Опалина обсуждала с майором перспективы войны, в дверь квартиры 51 позвонили граждане в форме, прибывшие в сопровождении управдома и дворника. Войдя в квартиру, граждане разделились: часть прошла в комнаты Ломакиных вместе с дворником и управдомом, а остальные отправились к бабке Акулине, попросив электрика и Таню присутствовать при следственных действиях в качестве понятых.

— Я не понимаю, — пробормотал Ломакин, — товарищи, в чем дело?

— Подделывать гири, товарищ, это преступление, — добродушно разъяснил ему один из незваных гостей. — Разбавлять бочковое варенье водой, излишек сбывать на сторону, а деньги класть себе в карман — тоже. А что вы творили со сметаной? Я уж молчу о…

— Я ничего не знаю! — заверещал Ломакин. — В магазине были и другие служащие… Может быть, я виноват… недостаточно следил за ними…

— Ваши сообщники уже арестованы и дают показания, — осадил собеседник. — И об участии старшего сына в ваших махинациях тоже рассказали. Он ведь числился у вас продавцом?

Мадам Ломакина рухнула на стул и зарыдала. Жизнь разваливалась вдребезги, как парадный сервиз, который уронила неловкая прислуга.

Тем временем в комнате Акулины другой незваный гость считал килограммы сахара, муки, риса, пшена, различных чаев и банки консервов.

— Это все мое! — кричала бабка.

— И вы, значит, не спекулируете? На рынок не ездите и втридорога не продаете?

— Какое втридорога! — вскинулась Акулина. — Иногда только продам килишко-другой… и то себе в убыток…

— Аж слезы наворачиваются на глаза, — сказал бессердечный гость и принялся писать протокол обыска.

Вернувшись вечером домой, Василий Иванович узнал, что Ломакина, его старшего сына и бабку Акулину замели за воровство и спекуляции, а мадам Ломакина, шумно сморкаясь в платочек, вместе с младшим сыном поехала к своему дяде-адвокату — советоваться насчет того, можно ли будет выручить мужа.

— Что творится, что творится! — вздохнул Василий Иванович, ставя футляр с тубой в угол. — А что у нас будет сегодня на ужин?

Глава 28. Конверт

Земля пребудет вовеки. Она переживет всех тиранов.

Э. Хемингуэй, «Американцам, павшим за Испанию». «Литературная газета», 1 марта 1939 г.

Дни тянулись однообразно и уныло. Опалин рассчитывал на быстрое восстановление и приходил в отчаяние, понимая, что здоровье возвращается к нему медленно. За время болезни он сильно исхудал, желудок отвык нормально работать, все тело болело, и вдобавок Иван не мог долго находиться на ногах — тотчас же начинала кружиться голова.

Отражение в зеркале нервировало его. Он зарос бородой, а когда сбрил ее, вид худого лица с огромными синяками под глазами стал производить на Опалина тягостное впечатление. Его мучила мысль, что он вообще никогда не оправится окончательно и не сможет вернуться к работе.

Конечно, его навещали друзья, но и им было не под силу повлиять на его душевное состояние. Чаще других приходил Терентий Иванович и почему-то — Никифоров, с которым Опалин работал меньше, чем с остальными. Проводник ухитрялся даже привести с собой Фрушку. По его команде собака показывала разные трюки, и это вносило в жизнь Ивана хоть какое-то оживление.

Много раз приходил Петрович, наведывался Антон, который рассказал, как получил комнату по соседству с Казачинским. Юра все-таки ушел из МУРа. Заглядывала к Опалину Лиза, бывала и Нина, но Опалин, остро ощущая себя развалиной, тяжело переносил визиты молодых женщин.

Приезжал к нему и Соколов, которого доктор попросил воздерживаться от курения в присутствии пациента. Опалин уже знал, что следователь застрелил Храповицкого и нашел ночного убийцу, но узнать подробности от главного действующего лица было, конечно, интересней.

— В общем, он был недоволен своей жизнью, потому и убивал, — сказал Соколов. — Дома у него нашли тайничок, в котором он хранил основную часть трофеев. Штук тридцать или около того, и всё — не деньги, не золото, не ценности. Так, мелочовка всякая. Если судить по количеству вещей в бумажнике и в тайнике, он убил больше сорока человек. Но где-то у него остался еще один тайник, до которого я не добрался. Там папироса Елисеевой, ключ Пыжовой и наверняка еще что-то. Нет, я бы все обнаружил, но мне не дали. Яшин взъелся на меня, велел дело закончить и сдать в архив. Он все никак не мог проглотить, что убийца оказался совершенно обыкновенным гражданином и даже кандидатом в члены партии.

— Я слышал, у тебя были неприятности из-за того, что ты погнался за Храповицким, — сказал Опалин. — Это правда?

— Правда. — Соколов усмехнулся. — Понизили меня, хоть и обещали… впрочем, неважно. Я теперь простой народный следователь. Как поправишься, заходи ко мне. На меня теперь стажеров сваливают, приходится их натаскивать. Я уж, знаешь, даже привык с собой нашатырь носить. Никогда не знаешь, когда очередной стажер при виде трупа в обморок свалится.

— Как поправлюсь, зайду, — пообещал Опалин, а про себя добавил: «Если поправлюсь».

Навестил выздоравливающего и Николай Леонтьевич. После этого визита Иван немного успокоился, потому что Твердовский пообещал Ивана не увольнять и вообще ждать сколько угодно, пока он не вернется к работе.

— В санатории бы тебе подлечиться… Мы тебе организуем самый лучший.

Санаторий в итоге оказался обычный, но недалеко от Москвы, и добраться туда оказалось легко — это было важно для Ивана, который теперь не лучшим образом переносил переезды. В первый день пребывания Опалин достал из чемодана фотографию Маши. Карандашные надписи на обороте были стерты, а вместо них появилась новая: «Постарайся меня забыть».

Но Опалин не забывал ничего — ни хорошего, ни плохого. Так уж был устроен. Он терпеливо принимал лекарства, ходил на все процедуры и выполнял все предписания. Его покорность обезоруживала врачей, привыкших иметь дело с пациентами куда более капризными и нетерпеливыми. Главврач распорядился продлить его пребывание на месяц, потом еще на один. Поначалу он считал, что после всех перенесенных операций Опалину повезет, если он сможет ходить по улице с тростью и без провожатого. Но Иван был упорен. Он не хотел ни трости, ни провожатых, он карабкался по лестницам, делал дыхательные упражнения и чувствовал, как с каждым днем к нему по капле возвращаются прежние силы. Однако борьба за возвращение к себе прежнему была только одной стороной его существования. По вечерам, лежа в постели, он размышлял над головоломкой, которую все остальные считали решенной. Иванов убил Пыжову и Елисееву, просто следователь не сумел найти последний тайник с принадлежавшими им вещами. А Опалин считал, все было совсем иначе.

Однажды вечером в ресторане «Националь» за двумя соседними столиками сидели четыре человека. Появился пятый, не вполне трезвый — фотограф ТАСС, расстроенный и обозленный тем, что выставку его фотографий отменили. Фотограф махал своими снимками перед теми четырьмя и требовал, чтобы они сказали свое мнение. И что-то оказалось среди фотографий такое, что стало причиной смерти всех пятерых…

«Сначала умер американский журналист Дикинсон, будто бы от перепоя… Потом в своей квартире был убит фотограф. Потом — две женщины, Пыжова и Елисеева… их убийство обставили так, будто они стали жертвами ночного шофера. С Радкевичем церемониться не стали, его просто сбили машиной… Один несчастный случай, один наезд, одно убийство с целью ограбления, которое в случае чего можно подать как политическое, и два убийства, которые будто бы совершил „комаровец“… Получаются четыре разных расследования, никак между собой не связанные, и если не обратить внимания на точку пересечения всех пяти жертв, то ничего и не заподозришь. Терехов сказал, что тот, кто убил Доманина, что-то искал. Тогда я ему не поверил… но он, похоже, говорил правду. Искал, но не нашел… И Маша…»

Однако о том, какое отношение Маша имела ко всей этой истории, ему совсем не хотелось думать.

«Я же видел эти фотографии в кабинете у Манухина… не все, конечно… Что там было? Уличные сценки, портреты людей… рабочие на заводах… демонстрации… снимки парада… какие-то разбомбленные здания — это, наверное, война в Испании… а может, и нет — я же не приглядывался… Порнография тоже была… Не из-за нее ли весь сыр-бор? Допустим, Доманин снял кого не следует…»

Несколько вечеров кряду, прежде чем уснуть, Опалин обдумывал эту мысль.

«Нет, не годится… не то. Былинкин сказал, выставку отменили и снимки Доманину вернули… то есть он показывал Дикинсону, Пыжовой, Радкевичу и Елисеевой фотографии, подготовленные для официальной выставки. Ничего порнографического там по определению быть не могло. Стоп… может быть, и выставку завернули из-за этой смертоносной фотографии? Да нет, чепуха какая-то… Доманин ездил по заграницам, его снимки публиковались в „Правде“, не мог он не понимать, что разрешено и что запрещено… Даже если допустить, что он совершил ошибку и чего-то не учел… если речь идет только об одной фотографии, ему могли бы сказать: выставка состоится, только вот этот снимок не пойдет. Разве Доманин стал бы спорить или задавать вопросы? Нет, не стал бы. Подумаешь — одна фотография. Тут еще вопрос в доверии. Раз он был фотограф ТАСС и „Правды“ — значит ему доверяли. Раз невредимым проскочил через „ежовщину“ — значит крепко доверяли… И вдруг — прихлопнули выставку, он сорвался, напился, стал махать фотографиями, требовать подтверждения того, что он настоящий фотограф…»

Опалин заворочался на постели.

«Кто-то где-то испугался… Самые чудовищные преступления всегда происходят не от жадности даже, а от страха. Они убили пять человек только потому, что те видели какой-то снимок. Что же на нем было? И почему Доманин, который был везуч, и умен, и хитер, вовремя не понял, что подписывает себе смертный приговор?»

Опалин понятия не имел, каков был в жизни покойный фотограф, но он полагался на свой опыт, говоривший, что Доманин не мог быть наивным простачком-идеалистом и при этом работать в ТАСС и разъезжать по заграницам. Чем ближе человек к верхам, тем многослойнее ему приходится быть — и изворотливее.

«Напрасно я гадаю, — с досадой размышлял Опалин в одну из бессонных ночей. — Снял же он случайно Машу в Париже, понятия не имея, кто она… И включил снимок в те, которые должны были оказаться на выставке. Но раз она мне оставила свою фотографию, значит, дело не в ней. Что-то там было еще… И Доманин не понял, потому что не мог знать… просто не мог…»

Прошло еще несколько дней. Никто не навещал его, не звонил, не слал телеграмм. Опалин счел, что его все забыли, и с изумлением обнаружил, как мало его это трогает. Он тоже был близок к тому, чтобы всех забыть и начать свою жизнь, если понадобится, с чистого листа.

В апреле он вернулся домой. Денег оставалось в обрез, а продукты еще в начале года подорожали на треть. Война с Финляндией окончилась несколько недель назад, и о ней уже мало кто вспоминал.

Когда Опалин явился на работу, Николай Леонтьевич поглядел на его измученное лицо, на поступь, которая выдавала в его подчиненном еще не вполне здорового человека, и нахмурился.

— Вот что, Ваня… От выездов я тебя пока освобождаю. Будешь работать в кабинете, консультировать коллег. Опять же, стажеры у нас бывают, будешь им помогать советом… Что это за бумажка у тебя?

— Мне нужно оружие, — сказал Опалин, кладя бумагу на стол перед начальником. Так как Соколов забрал его пистолет, прежде чем погнаться за Храповицким, с получением ТТ обратно возникли некоторые сложности — пистолет проходил как улика.

— Будет тебе оружие, — проворчал Твердовский. — Ты, главное, Ваня, не дури. Когда поправишься, будешь выезжать и работать, как раньше.

— Я не буду дурить, — сказал Опалин после паузы, думая о разгадке гибели пяти человек, в общих чертах ему уже известной. Но обсуждать это он ни с кем не может, поскольку вовсе не горит желанием к погибшим присоединиться.

Иван поднялся в свой кабинет — и увидел, что все коллеги уже в сборе. Не хватало только уволившегося Казачинского. Петрович, Антон, Терентий Иванович, фотограф Спиридонов, Горюнов, Фиалковский… даже Никифоров с его Фрушкой, при виде Опалина радостно завилявшей хвостом.

— Ты, Ваня, должен нас простить, раз мы тебя не навещали в санатории, — сказал Петрович. — Звонили доктору твоему постоянно, но он не разрешал. Говорил, ты в таком состоянии духа, и тебе надо побыть одному, чтобы собраться. Говорил, ты из таких больных, которых визиты только раздражают.

Вот тебя и забыли, забыли. А доктор, конечно, слишком много на себя взял. Нельзя так категорично судить о человеке, нужен ему кто-то или нет.

— Как же я рад всех вас видеть! — вырвалось у Ивана.

…Было бы преувеличением сказать, что на работе для него началась новая жизнь, но теперь ему приходилось соразмерять общие интересы со своими силами. Весну и лето он провел в новой для него роли эксперта-консультанта. Он разбирал дела, в которых расследование шло туго или стояло на месте, и высказывал свои соображения. Иногда проводил допросы, иногда участвовал в совещаниях. Он видел, что с его мнением считаются, но его начала подъедать тоска. По сравнению с тем, что он делал прежде, это была капля в море.

Однажды, разбирая запутанное дело с множеством противоречивых показаний свидетелей, Опалин вспомнил, как встречал нечто похожее среди дореволюционных преступлений. Он открыл шкаф и стал перебирать старые папки. Неожиданно к его ногам упал конверт, который кто-то засунул в толщу бумаг.

Ничего не понимая, Опалин взял конверт, взглянул на его содержимое — и у него потемнело в глазах. Он узнал манеру фотографа еще до того, как увидел карандашные надписи на обороте. Сыщик оглянулся — кабинет был пуст, Петрович ушел на обеденный перерыв. Метнувшись к двери, как рысь, Опалин запер ее и принялся поспешно перебирать фотографии.

«Откуда, черт возьми, это оказалось у меня? Значит, кто-то принес… но кто? Манухин? Исключено. Тогда кто?»

И неожиданно он вспомнил. Подружка Терехова, которая упала в обморок. Петрович еще плескал на нее воду… А если эта Валя оставалась одна, когда он выходил за водой? И она вовсе не падала в обморок, а устроила симуляцию?

«Терехов унес из квартиры Доманина несколько конвертов… не только деньги, но и фотографии… прихватил по ошибке… Потом подружка забрала снимки с собой, когда ее привезли в МУР… Может быть, она хотела сдать своего приятеля, но испугалась, что ее сочтут сообщницей? Поняла, если ее обыщут, вот она, улика против нее? А избавиться проще простого: на минуту остаться одной и спрятать в этом самом кабинете… Глупо, конечно, просто глупо, фотографии — улика, их надо было сразу уничтожить…»

Но, просмотрев содержимое конверта, Опалин понял, почему Терехову и Вале не захотелось уничтожить фотографии: те были слишком хороши — и заставляли мечтать о чем-то находящемся далеко за пределами их скромных жизней. Парижские улицы, пражский мост, собор в Испании, женщины танцуют фламенко, а это, кажется, уже Рим, а это — Горький в итальянском саду в компании неизвестно кого. Берег моря с живописными утесами, снова парижская улица с Эйфелевой башней вдали, а вот, не угодно ли — под раскидистым южным деревом молодой человек с обаятельной улыбкой держит в руке цветок, что составляет разительный контраст с автоматом, который висит у него на боку.

«Уж не из-за Горького ли Доманин погорел?»

Быстро прочитав надписи на оборотах фотографий — везде «для выставки», «для выставки», «для выставки» — Опалин сунул конверт обратно, в груду старых бумаг, отпер дверь, вернулся на свое место за столом и мрачно задумался.

Хотя Горький умер после продолжительной болезни, его уход из жизни был объявлен результатом отравления и стал поводом для политических преследований. Лезть в это болото у Опалина не было никакого желания.

— Здоро́во. — В дверь просунулся Антон. — Подумал уже о моем деле?

— Да так, — неопределенно ответил Опалин, проводя рукой по лицу. — У меня такое впечатление, будто все они врут. — И тут его осенило. — Слушай, а не могли они все сговориться, чтобы ухлопать ту бабу?

Антон оживился, присел к столу и стал обсуждать с Опалиным нюансы расследования, а под конец, покосившись на его лицо, не удержался и спросил о здоровье.

— Курить нельзя, нагрузки нельзя, вдохнуть полной грудью не могу, — ответил Опалин мрачно, — как мое здоровье? Да ничего.

— Я тут с одним доктором познакомился, — сказал Антон, — говорил с ним о твоем случае, он заинтересовался. Может быть, тебе сходить к нему? Он с Ниной Морозовой в одной квартире живет. По вечерам всегда дома. А фамилия его Алябьев. Он на войне был в полевом госпитале, в последствиях ранений разбирается хорошо.

— Ладно. Как-нибудь схожу.

— Нет, ты обязательно зайди, — настаивал Антон. — Что плохого, если он поставит тебя на ноги?

«Ничем он мне не поможет», — подумал Опалин, но, так как все-таки человек он был практический, решил проверить свою теорию. Дом номер двенадцать жил своей обычной жизнью: где-то гремело радио, где-то переговаривались соседи, женщины развешивали на веревках белье и купали детей. Когда Иван поднялся на четвертый этаж, Таня Киселева как раз выходила из квартиры, и он вошел без звонка. Доктор Алябьев недавно получил одну из комнат, раньше принадлежавшую Ломакиным, но, как назло, когда Иван пришел, дома его не оказалось. Опалин размышлял, уйти ли ему или все-таки подождать Алябьева в коридоре, когда дверь соседней комнаты отворилась. На пороге стоял электрик.

— Надо же, думаю, знакомые шаги, и впрямь — вы. Доктора ждете?

— Угу, — буркнул Опалин.

— Слышал, что с вами было. Можете подождать у меня — в коридоре неудобно.

— Спасибо.

Переступив порог, Опалин оказался в довольно просторной, но, если можно так выразиться, безнадежно холостяцкой комнате. На стене старыми патефонными иголками к обоям была прикреплена фотография, запечатлевшая великолепную лошадь в яблоках.

— А я уж было подумал, не явились ли вы по мою душу, — негромко проговорил Родионов, всматриваясь в лицо Опалина.

— Вам показалось, граф, — ответил Иван, не скрывая своего раздражения. — Чем вы занимаетесь — чините проводку? Вот и чините ее дальше, и никто вас не тронет.

— Сегодня я устроил себе выходной, — колюче парировал его собеседник. — В связи с последними событиями. — Он усмехнулся. — Ни минуты, знаете ли, не сомневался, что вы тогда меня узнали, хотя до того мы виделись бог знает сколько лет назад. Правда, я вас тоже узнал — по шраму. И выражение лица у вас точь-в-точь такое же, как было в детстве.

— Это вряд ли.

— Можете не сомневаться. Я вас хорошо помню. Отец ваш был швейцаром, а вы с лестницы упали — лет в шесть или семь, если не ошибаюсь. И тогда же заполучили свой шрам.

— Я не упал. Меня столкнули дети хозяйки. Им это показалось смешным, а я чуть не погиб. — Опалин прищурился. — Кстати, граф, раз уж у вас такая хорошая память: правда ли, что когда выяснилось, что я не разбился насмерть, ваша родственница графиня Игнатьева сказала: «Удивительно крепкие головы у простого народа», и изволила при этом весело рассмеяться? Моя мать уверяла, будто именно так все и было, и после этого ненавидела графиню до конца своих дней.

Собеседник Опалина нахмурился.

— Послушайте, Иван Григорьевич… Я все понимаю, но, может быть, не стоит? Вы выиграли. Мы проиграли. Удовольствуйтесь же этим, и не надо… не надо мстить тем, кто и так оказался жалким банкротом и все потерял.

— А вы всерьез полагали, что можете выиграть? При таком отношении к людям?

— И поэтому вы считаете себя вправе обращаться с нами еще хуже, чем мы когда-то обращались с вами? На всякий случай, если вы запамятовали — я, милостивый государь, никого с лестницы не сталкивал и над страданиями детей не смеялся. Что же до графини, то можете мне поверить, это совершенно сломленный человек. Она долгое время считала меня мертвым, и когда я вошел в ее комнату в качестве электрика… да, этого момента я никогда не забуду. Почти всех моих близких расстреляли по приказу Троцкого, а я — как я избежал смерти, сам не знаю. И вот я — электрик Родионов, а вы… Вы — важный человек.

— Не говорите ерунды.

— Не буду. — Родионов усмехнулся. — Я, собственно, выпил, хоть и зарекся когда-то прикасаться к спиртному. Вино и водка самым плачевным образом развязывают мне язык. Я начинаю вспоминать, как был кавалергардом, участвовал в скачках и один раз даже дрался на дуэли. Господи, как же давно все это было! Целую эпоху назад…

Опалин внимательно посмотрел на своего странного собеседника и подошел к столу. Так и есть — бутылка водки, на четверть примерно пустая, банка рыбных консервов, батон хлеба.

— Бросайте пить, граф, — сказал Опалин серьезно. — Ничего хорошего из этого не выйдет. — Он поглядел на фотографию на стене. — Ваша лошадь?

— Изольда. Любимая. Была умнее всех людей, которых я знавал, — не исключая и вашего покорного слугу. — Родионов усмехнулся. — Пить, конечно, глупо, но я не удержался. Когда еще представится такой повод…

— Какой еще повод?

— А вы что же, газет не читали?

— Я… м-м… просматривал, кажется. Но ничего особенного не заметил.

— Боже мой, — простонал Родионов, падая в старенькое кресло. — Вот как проходит мирская слава. Там «Правда» на столе… Коротенькая такая заметочка. «Лондонское радио сообщило» и дальше…

Недоумевая, Опалин взял газету и прочитал:

«В Мексике в больнице умер Троцкий от пролома черепа, полученного во время покушения на него одним из лиц его ближайшего окружения».

— Уже несколько дней прошло, а они только сейчас удосужились сообщить. — Родионов встряхнулся. — Канальи, а? Но мне повезло — чинил розетку у одного простого советского гражданина, женатого на французской коммунистке. Квартира в семь комнат, старинная мебель, изумительный фарфор… а уж разговаривал хозяин со мной так, что я сразу вспомнил, как когда-то в подпитии обращался с официантами в ресторанах. У них лежала куча заграничных газет, и тут — ба! Смотрю, статья чуть ли не на полстраницы… И я… — Родионов замялся.

— Выпросили?

— Да нет, какое там! Просто украл. Какой смысл что-то просить у богатых? Заранее ж ясно: ничего не дадут. Только экспроприация! — Лже-электрик встряхнулся. — Ну, я и экспроприировал. На столе, под «Правдой»… впрочем, вы, вероятно, по-французски не понимаете?

— Нет, — ответил Опалин, машинально бросив взгляд на газету, о которой они говорили. И тут он почувствовал, как сердце замерло у него в груди.

Статью сопровождали две фотографии: на одной было изображено орудие убийства, на другой — тот, кто это орудие пустил в ход. И хотя он внешне изменился и, очевидно, был к тому же сильно избит, Опалин сразу же вспомнил, где раньше видел это лицо.

— Я бы понял, если бы его застрелили или зарезали, — объявил Родионов, взявшись за бутылку и наливая себе полную рюмку. — Но ледоруб — в Мексике — это… это даже не знаю что. Впрочем, там, может быть, и лед есть. Как вы думаете? Раз есть ледоруб, должен быть и лед…

— Вам все-таки не стоит пить, — буркнул Опалин, беря газету, чтобы внимательнее рассмотреть фотографии.

— Там написано, что лезвие вошло в череп на семь сантиметров. И, несмотря на это, Троцкий еще дрался со своим убийцей. Вероятно, газетные глупости.

— А убийца — кто он? — спросил Опалин, стараясь говорить как можно более небрежно.

— То ли бельгиец, то ли американец. Никто о нем ничего толком не знает, хотя он все время был на виду. Какие странные вещи видишь, если повезет долго жить, — добавил Родионов совершенно другим тоном. — Троцкий ведь был вождем революции, наравне с Лениным — помните? А умер в какой-то Мексике, от руки… впрочем, понятно, чья это на самом деле рука. И мне бы следовало радоваться, потому что на нем кровь людей, в том числе — моих близких. А я даже напиться толком не могу. — Он промолчал. — Какая страшная вещь — возмездие. Говорят, справедливость, закон судьбы… ха! Ходила по свету гадина и налетела на гадину еще крупнее, которая ее и сожрала… вот и все возмездие…

Опалин устало потер лоб. Слова лже-электрика напомнили ему о том, о чем он сам размышлял совсем недавно — что неизвестно, сколько еще человек убил бы Иванов, не налети он на бандита Храповицкого, который уничтожил его как бы между прочим, даже не задумываясь. «Конечно, мы бы все равно нашли Иванова… тщательно проверяя всех, кто подходил под описание… или, может быть, после того, как он допустил бы ошибку… Мы бы нашли его. Но хватило одной пули, чтобы положить конец его подвигам… Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо, если он больше не может убивать… Тьма съела тьму. А впрочем, это уже мистика какая-то начинается…»

— У вас есть вторая рюмка? — внезапно спросил Опалин. Собеседник поглядел на него с удивлением.

— Ну… найдется.

…В десятом часу вечера старший оперуполномоченный Опалин вернулся на Петровку, ступая не совсем твердо. Впрочем, так как всем было известно о его проблемах со здоровьем, дежурный на проходной не обратил на странную походку Ивана никакого внимания.

У себя в кабинете Опалин зажег свет, и некоторое время сидел, приходя в себя. Затем он дернул щекой, буркнул что-то вроде: «Ну, что ж», подошел к шкафу и вытащил из него конверт с фотографиями, принадлежавшими покойному Льву Доманину.

Проверив, заперта ли дверь, Опалин сел за стол, достал ножницы, пепельницу, спички и стал резать конверт и фотографии на полоски, которые затем тщательно сжигал. Прежде, чем сжечь последнюю фотографию, на которой был изображен человек с цветком и автоматом на боку, Опалин перевернул ее и последний раз посмотрел на надпись.

Она гласила: «На выставку. Майор Рамон Меркадер. Арагонский фронт».

Это был тот самый человек, который убил Троцкого — и, конечно, его долго внедряли, он старательно подбирался к жертве, и любая случайность могла привести к срыву операции, готовившейся, вероятно, не месяц и не два. Выставку Доманина отменили, потому что она ставила Меркадера под удар, а убрать только один снимок сочли нежелательным — это могло привлечь к нему излишнее внимание. Но отказ в проведении выставки был обставлен слишком грубо, Доманин разозлился, выпил, явился в «Националь», стал совать фотографии под нос знакомым, в том числе американскому журналисту. Опалин устало потер виски.

«Журналист… ездит по всему миру… пишет статьи… отличное прикрытие для разведывательной работы… Но даже если и нет… а вдруг он поедет брать к Троцкому интервью и узнает агента? Или еще проще — заинтересуется и станет наводить справки о лице, изображенном на фотографии?»

И Дикинсон был уничтожен, а смерть его обставили так, будто он стал жертвой собственной неосторожности. Однако фото по-прежнему оставалось у Доманина и представляло потенциальную угрозу.

«Что было дальше? Снимок решили украсть? Поэтому залезли в квартиру, когда считали, что фотографа нет дома? Чего-то не учли… и Доманин был у себя… В результате — еще одно убийство. А фото не нашли, потому что его в спешке прихватил Терехов… И тогда кто-то где-то принял решение — попытаться исправить положение, уничтожив всех, кто в „Национале“ видел фотографию… А чтобы никто не догадался, два убийства обставили так, словно за ними стоял „комаровец“, а Радкевичу организовали несчастный случай. Но не все шло так, как они предполагали — Орешников запаниковал и перевез тело Пыжовой на Никитский бульвар. Он говорил мне о своем ощущении, что за ним следили… И скорее всего он был прав. Пять человек погибли из-за того, что оказались причастны к тайне, о которой никто из них не имел ни малейшего понятия… Арагонский фронт, черт подери! И самое скверное, даже поделать ничего нельзя… ничего».

Опалин разрезал фото на мелкие кусочки и стал один за другим поджигать, следя, как они сгорают дотла. Открыл окно, чтобы окончательно выветрился запах горелой бумаги и пленки, и только сейчас заметил, что идет дождь. Ему сразу расхотелось возвращаться домой. Он вспомнил, что в кабинете, в нише за шкафом, до сих пор стоит его тахта, на которой он спал когда-то. Убавив свет до минимума, Опалин добрался до нее, лег и вскоре погрузился в сон.

Театральная площадь

Данный роман является вымыслом. Любое сходство с действительностью случайно.


Глава 1. Двое в ночи

Я бы на вашем месте хоть раз в театр сходил.

М. Булгаков, «Собачье сердце»

Сумерки плывут над Москвой. Вдоль улиц протянулись цепи желтых огней, в черном небе холодная пятнистая луна то спрячется за облако, то выглянет из него. Громада ЦУМа — бывшего «Мюр и Мерилиз» — топорщится во тьме, как готический замок, каким-то чудом перенесенный в центр советской столицы. На улице Горького, бывшей Тверской, уже начинают закрываться шумные рестораны, иссякают льющиеся из дверей волны джаза. Изредка проносятся машины, прорезая ночь светом фар. Сквер напротив Большого театра тих и темен, и молчит выключенный в эту пору года фонтан. Зеленую квадригу в вышине уже не видно. Тает в сумерках Аполлон, и полощется над ним на ветру красный флаг.

Припозднившиеся прохожие зябко поднимают воротники и ускоряют шаг. Впрочем, есть и такие граждане, которым ночь нипочем. К ним, очевидно, принадлежал молодой человек, который неспешно шел по Петровке в сопровождении барышни. Она висла у него на рукаве, блестела глазами и трещала, не закрывая рта. Из-под синего беретика выбивались лихие рыжеватые кудряшки, миловидное личико светилось оживлением, а на ногах, несмотря на осеннее время, красовались туфли на небольшом каблучке. Свободной рукой барышня прижимала к себе маленькую сумочку. Окажись поблизости недоброжелательный наблюдатель, он бы не преминул заметить, что и сумочка, и темное пальтишко барышни не отличаются красотой и вообще бросают вызов моде. Впрочем, наблюдатель менее придирчивый удовольствовался бы соображением, что незнакомка просто очаровательна, а что касается ее вещей, то они все равно не могут испортить общего впечатления. В конце концов, в 1936 году мало кто мог позволить себе шиковать и одеваться согласно последним предписаниям заграничных журналов.

— Ой, Ваня, как же хорошо посидели-то! — говорила барышня, зачарованно глядя на своего высокого темноволосого спутника. — И люди культурные, и обслуживание приличное. Знатная ресторация! А ты много получаешь? Ты не подумай, — поспешно спохватилась она, — я просто так спрашиваю. Мне любопытно. Вот у Катьки муж — пожарный, но у него работа опасная… Ой, Ваня! — Барышня хихикнула и крепче прижалась к своему спутнику. — Я и забыла, что у тебя тоже работа не сахар. Ты вообще не похож… Я хочу сказать, ты такой серьезный! Как профессор!

Серьезный Ваня ограничился тем, что только улыбнулся. Улыбка у него была замечательная, открытая, что называется, от всей души — и заставляла забыть о страшном шраме, который шел наискось рядом с правым виском и был отчетливо виден даже сейчас, в октябрьских сумерках, разбавленных светом редких фонарей.

— Нет, ты лучше, — увлеченно продолжала барышня, — в самом деле! Профессора все старые. Правда, получают ужас как много! Я однажды видела профессора, так у него даже своя машина была.

— Люся… — смущенно начал ее спутник.

— Ну что Люся? Я же сказала: ты лучше! Не машина же главное, в конце концов…

Уловив какой-то посторонний шум, Ваня машинально повернул голову. Навстречу им по тротуару от Большого театра шла женщина. Она двигалась очень быстро, стуча каблучками, и в ночи ее шаги казались особенно громкими. По Петровке проехал грузовик, и на несколько секунд его фары осветили незнакомку целиком. Она пробежала мимо Вани, бросив на него один-единственный взгляд, а через несколько минут свернула в какой-то переулок и скрылась из глаз. Ночь съела ее без остатка и поглотила ее шаги.

— Ишь ты! — фыркнула Люся.

Ей инстинктивно не понравилась незнакомка, точнее, не понравилось, как Ваня на нее посмотрел. Люся уже считала его чем-то вроде своей собственности, и ее невольно кольнула ревность.

— Знакомая, что ли? — спросила она, стараясь говорить как можно более небрежно.

— Нет, — просто ответил ее спутник.

— Духами брызгается, — пробормотала Люся, втянув носом воздух. — Фу-ты ну-ты! — Ее осенила неожиданная догадка: — А может, она из театра?

Ваня только плечами пожал, всем своим видом показывая, что его это совершенно не касается.

— Я в театры не хожу, — продолжала Люся, совершенно успокоившись. — Ну как не хожу? Была один раз, не понравилось мне. Место далеко, неудобно, видно плохо, а на сцене кривляются чего-то. Хорошо еще, что билет был даровой, от нашей комсомольской ячейки… Вань, скажи, а ты бы мог перейти на другую работу?

— Зачем? — уже недовольно спросил ее спутник.

— Ну как зачем? Мне же страшно. Бандиты всякие, уголовники, а ты их ловишь. А если с тобой случится что?

— Кто-то должен и бандитов ловить, — буркнул Ваня, и по его мгновенно замкнувшемуся виду Люся поняла, что зря затронула эту тему.

— Ваня, ну разве я против говорю? Я же пошутила! — Совершив этот типично женский маневр, Люся решила, что одних слов недостаточно. — Ты не сердишься? Нет? Точно нет? Тогда целуй меня. Целуй, а то не поверю!

Ваня наклонился к Люсе, но тут послышался шум машины, которая мчалась, разрезая ночь светом фар, и молодой человек увлек свою спутницу в темный переулок за театром, где можно было без помех целоваться сколько угодно.

— Ой, Ваня! — хихикнула девушка после того, как ее поцеловали не то в пятый, не то в шестой раз. — Погоди… дай дух перевести… — Она оторвалась от своего спутника, сделала шаг назад, покачнулась и ойкнула. — Ваня!

— Ну что? — спросил молодой человек, улыбаясь во весь рот.

— Ваня, я на что-то наступила, — обиженно сказала Люся, хлопая ресницами. — Я сейчас чуть не упала!

Ее спутник наклонился, рассматривая то, на что она наступила, потом внезапно посерьезнел и стал хлопать себя по карманам, вполголоса бормоча ругательства.

— Вань, ты чего? — пролепетала девушка, струхнув. Она ничего не понимала.

Достав коробку спичек, Ваня зажег одну из них и осветил то, что бесформенной грудой лежало у стены. При ближайшем рассмотрении груда оказалась телом, и было не похоже на то, что оно принадлежит живому человеку.

— Ваня! — завизжала Люся, хватая спутника за локоть.

— А, ч-черт…

Спичка упала на асфальт и погасла. Дернув рукой, Иван стряхнул пальцы девушки и зажег следующую спичку.

— Ваня… — заныла Люся. — Ванечка!

Она сделала попытку снова вцепиться в него, но на сей раз Иван отвел ее руку.

— Ты можешь подержать коробку? — спросил он.

— Зачем? — в ужасе пролепетала девушка.

— У меня только две руки. Я хочу его осмотреть.

— Я… я…

Не слушая Люсю, Иван вручил ей коробку спичек, а сам наклонился над телом, осветив его спичкой. Свободной рукой потрогал пульс, нахмурился, зачем-то осмотрел шею лежащего, а затем и голову. Спичка догорала, и Иван задул ее уже тогда, когда пламя стало обжигать ему пальцы.

— Дай сюда коробку…

Он зажег новую спичку. Выражения его лица Люся не понимала — и не хотела признаться себе в том, что он ее пугает.

— Какая-то странная у него одежда, — пробормотала она, дрожа всем телом.

На лежащем было белое обтягивающее трико и нечто вроде пестрого короткого камзола, богато украшенного вышивкой и позументом. Глаза мужчины были открыты и смотрели мимо молодых людей в никуда. Закончив осмотр, Иван осветил спичкой циферблат часов на своем запястье.

— Семнадцать минут первого… Хотя что это дает? Ничего не дает…

— Ваня, — пробормотала Люся, совершенно растерявшись, — он что, умер?

— Да не умер, а убит, — буркнул Иван, распрямляясь. Он задул спичку, бросил ее и спрятал коробок в карман.

— Ваня, я боюсь. Ваня…

— Не надо бояться, он тебе ничего не сделает. Вот что, я иду к метро, там на посту стоит милиционер. Я приведу его сюда. А ты…

— Ваня, я тут не останусь! — отчаянно вскрикнула Люся и зарыдала. — Ваня, не бросай меня…

— Люся, перестань… Люся!

— Почему мы вообще должны им заниматься? Пусть кто-нибудь другой его найдет! Такой хороший вечер был… ресторан… так славно посидели… Зачем все портить?

— Люся, ты в своем уме?! — рассердился Иван. — Я муровец, между прочим… Я не могу его бросить и сделать вид, что ничего не было!

— Я тут не останусь!

— Люся, послушай…

— Нет, нет, я пойду с тобой! Если его убили… Вдруг тот, кто убил, все еще здесь? Нет, Ваня, я не хочу оставаться одна!

Признав, что в ее словах есть резон, Иван смирился.

— Хорошо, идем со мной… Я расскажу милиционеру, что случилось. Еще опербригаду с Петровки вызывать придется… Пошли! Чем быстрее мы со всем этим разберемся, тем лучше…

Однако когда через несколько минут Иван в сопровождении милиционера и спотыкающейся от ужаса Люси вернулся в переулок за Большим театром, труп исчез. И более того — ничто, ни одна деталь не указывала на то, что тут недавно произошло преступление.

Глава 2. Военный совет

Не в балете ли весь человек?

Н. Некрасов

— Вот прям так взял и исчез? — недоверчиво спросил Петрович.

В кабинете было накурено. Дымили все — и уже знакомый нам Иван Опалин, и старый опытный опер Карп Петрович Логинов, которого коллеги называли просто по отчеству, потому что он не жаловал свое имя и периодически грозился его сменить, но за истекшие годы так и не решился. Попыхивал папироской молодой курносый Антон Завалинка, который начал работать в угрозыске совсем недавно, дымил душистой сигаретой высокий атлетичный красавец Юра Казачинский, сменивший на своем веку множество профессий и в конце концов приставший к опербригаде Опалина. Все они собрались, чтобы обсудить странное вчерашнее происшествие, в которое оказался замешанным их непосредственный начальник.

— Представь себе, исчез, — сказал Иван в ответ на слова Петровича. — Как сквозь землю провалился. Тот милиционер, Галактионов, здорово разозлился, что я его сдернул с поста. Я ему стал доказывать, что труп был и что не я один его видел. Он к Люсе, Люся от ужаса ревет, мы стучать в театр, но все двери заперты. Наконец отворили нам одну дверь — старый хрыч какой-то, сторож ночной. Как вы смеете безобразничать, говорит, это театр, говорит, академический! Я ему — академический не академический, а тут у вас возле стены труп лежал, где он? Старик вытаращился на меня и чуть не перекрестился, но одумался. Короче, ни о каком трупе он не знает и ничего подозрительного не видел. Представление давно закончилось, все разошлись, в театре никого. А я, как назло, после ресторации с Люсей, и вином от меня пахнет… В общем, тот милиционер, Галактионов, решил, что я с пьяных глаз напридумывал чего-то. И еще сказал, что придется ему бумагу моему начальству составлять — кто да почему его ночью с поста сдернул. Я сказал — да, конечно, составляй, только труп тут точно был, а вот куда он делся, пока мы с Люсей ходили за милицией, это вопрос.

Слушая Опалина, Петрович шевелил своими мохнатыми бровями, что-то обдумывая. Казачинский докурил сигарету и смял ее в пепельнице.

— За театром там что — служебный вход? — спросил он.

— Да у них везде входы! — ответил Опалин с досадой. — Понимаешь, там переулок, почти не освещенный, где с двух шагов не видно ни черта. Дверь не заметишь, пока в нее не уткнешься. А он лежал у стены. Про костюм его я говорил?

Казачинский кивнул.

— Костюм, судя по твоему описанию, балетный, — пояснил Юра. — Сколько ему лет было? Не костюму, а тому, кого ты нашел?

— Я бы сказал — чуть старше двадцати, — без колебаний ответил Опалин.

— А следов крови на земле не было? — подал голос Антон.

— Откуда? Их и не должно было быть. Его оглушили ударом по голове, а затем удавили. И еще… — Опалин нахмурился. — Я, конечно, не доктор, но точно знаю: его убили задолго до того, как я его нашел. Как минимум за несколько часов.

Петрович вздохнул, полез в свой стол, достал оттуда смятую вчерашнюю газету и просмотрел последнюю страницу, на которой обычно печатались программы театров.

— Не мог он несколько часов незамеченным лежать, — решительно возразил Петрович, убрав газету и вытащив изо рта папиросу. — Юра прав: в переулке служебный вход для артистов. Вчера Лемешев выступал, знаешь, какая толпа его после представления поджидает? Труп бы сразу заметили. Нет, тут что-то не то…

— А жилые дома поблизости есть? — спросил Антон. Он горел желанием помочь Опалину, но пока не знал как.

— Есть, конечно. Прямо за театром — трехэтажный дом с колоннами, очень старый.

— Внутри коммунальные квартиры, — уточнил Казачинский. — И большинство жильцов — работники театра.

— А, значит, ты бывал в этом доме? — заинтересовался Антон.

— Приходилось, — ответил Юра уклончиво; но так как в МУРе было отлично известно, что женщины не дают Казачинскому прохода, все и без объяснений поняли, откуда он знает такие подробности. — Там музыканты живут, хористы, балетные тоже.

— Может, расспросить их? — предложил Антон.

— О чем? Надо хотя бы знать, кого мы ищем.

— Парень чуть старше двадцати, из балета, вероятно, работал в Большом театре, — перечислил Опалин. — По-твоему, этого мало?

— Чуть старше двадцати — это, скорее всего, кордебалет, а их в Большом человек сто, если не больше, — заметил Казачинский.

— А кордебалет — это что? — с любопытством спросил Антон.

— Ну смотри: есть балерины и премьеры, эти главные партии танцуют. Потом какие-то промежуточные ступени… Солисты, что ли. У этих в спектакле отдельные номера. А кордебалет — они так, толпу изображают.

— Да? — прореагировал Антон. — Вроде как рядовые, значит. Обидно, наверное, все время толпой ходить…

— Они не ходят, они танцуют, — вмешался Петрович. — Ты что, никогда не был в балете?

Антон покраснел и ничего не ответил. Жизнь его до сих пор складывалась так, что почти все связанное с искусством было от него бесконечно далеко. Опалин нахмурился и послал Петровичу предостерегающий взгляд.

— Да, кстати, — тотчас же перестроился Логинов, оборачиваясь к Ивану, — труп ведь не только ты видел, но и девушка. Она же может подтвердить, что он действительно был…

На лицо Опалина набежало облачко.

— Ты хочешь, чтобы я ее вытащил на допрос? Мы с ней и так уже вчера поссорились из-за этого…

— Допрос не допрос, — напирал Петрович, — но когда придет бумага, что ты зря побеспокоил постового милиционера, тебе надо будет объясниться. Конечно, Николай Леонтьевич скорее поверит тебе, чем им, но…

На столе Опалина хрипло затрещал телефон. Дернув щекой, Иван снял трубку.

— Оперуполномоченный Опалин слушает… Да… Уже иду, Николай Леонтьевич.

Он повесил трубку, затушил в пепельнице папиросу и скрылся за дверью.

— Как бы у него неприятностей не было из-за этой истории, — неожиданно сказал Казачинский.

— Да ладно! Леонтьич его отобьет… — Петрович бросил быстрый взгляд на Юру и решился. — Слушай, а ты сам-то что думаешь? Раз имеешь представление о балетных и даже в их дом хаживал…

— Да какое там представление — так, слышал что-то краем уха, — пожал плечами Казачинский. — Девушка у меня была из хора, а они в опере поют… Встречались, то-се, но не заладилось. Соседка ее из балета забегала иногда в комнату, сплетнями делилась. Ты об Ирине Седовой слышал?

— О ней даже я слышал, — встрял Антон.

— Ну вот, она несколько месяцев назад ногу подвернула. Все надеялись, что теперь-то она танцевать не сможет, как прежде, и ее кто-то заменит. Только она вылечилась и танцует, как прежде. — Казачинский поморщился. — Знаешь, у них очень странный мир. Если кто-то травму получает, другие прежде всего думают, а не поможет ли это лично им продвинуться. Но вот то, что Ваня рассказал…

— Да? — насторожился Петрович.

— Оглушили и задушили — это же чистая уголовщина, вот я о чем. Там не так счеты сводят. Совсем не так.

— А как? — спросил Антон.

— Как? Ну… Кучкуются, чтобы выжить неугодного. Не пускают танцевать ведущие партии. У них же век короткий — если ты до тридцати не вышел на главные роли, то ничего уже не добьешься. Там вообще много всего, — добавил Казачинский. — Соседка Милы такое рассказывала…

— А, значит, твою девушку Милой зовут?

— Мы расстались, я же говорил. Да какая разница…

Пока опера обсуждали в кабинете Опалина ловушки балетного мира, сам Иван Опалин поднялся на верхний этаж знаменитого здания на Петровке и был принят начальником, Николаем Леонтьевичем Твердовским.

— Что это за история с трупом у Большого? — спросил тот без всяких околичностей.

Он сидел за столом, сцепив пальцы, и своей грузноватой широкоплечей фигурой заполнял все кресло. На стене над его головой висел портрет Сталина.

Иван в очередной раз рассказал, как все было, опустив только некоторые несущественные, по его мнению, детали — вроде бурной ссоры с Люсей по дороге домой. Его превращение из галантного поклонника в жесткого несговорчивого сыщика испугало девушку, и она без обиняков дала ему понять, что им лучше больше не встречаться.

— Мне тут цыдульку прислали, — брезгливо промолвил Николай Леонтьевич и двумя пальцами поднял со стола какую-то бумагу, отпечатанную на машинке и снабженную несколькими размашистыми подписями. — Тут все подано так, что ты, Ваня, был в стельку пьян и зря потревожил милиционера. И вообще так колотил кулаком в дверь театра, что милиционер этот заподозрил в тебе нездоровую склонность к дебоширству…

— Если труп в театральном костюме лежит возле театра, что я должен был подумать?! — не удержавшись, выпалил Иван.

— А труп ли? — прищурился Твердовский. — Ты же, Ваня, знаешь, артисты — тот еще народец… Непростой, словом, народ. Скажи мне, только честно: тебя не могли попросту разыграть?

— И странгуляционные борозды на шее подделали? — вопросом на вопрос сердито ответил Опалин. — Слушайте, он не дышал и уже окоченел! Я вам точно говорю: там был труп… И тот, кто убил его, вовсе не дурак.

— С чего это ты взял?

— Когда я вернулся, исчезло не только тело. Помните, я говорил вам, что зажигал спички, чтобы его разглядеть? Так вот, догоревшие спички, которые я бросал на землю, тоже пропали. Кто-то очень заботится о том, чтобы не оставить следов…

Николай Леонтьевич поскреб подбородок и тяжело задумался. Сталин со стены смотрел на молодого оперуполномоченного взглядом, лишенным всякой симпатии, словно желал сказать: «Ну и влипли же вы, товарищ Опалин…»

— На бумажку эту мы должны дать ответ, — негромко проговорил наконец Твердовский, буравя Ивана взглядом. — Но ты же знаешь, какая у нас волокита… Неделю, я думаю, займет. А может, даже больше…

— Да, Николай Леонтьевич, — пробормотал Опалин, чтобы хоть что-то сказать.

— Если все обстоит именно так, как ты говоришь, речь идет об убийстве. Но мало убить кого-то и спрятать труп, потому что всегда есть родственники, коллеги, близкие люди. Кто-то из них обязательно обратится в милицию. Я распоряжусь, чтобы тебе давали знать обо всех пропавших, которые связаны с Большим театром.

— А может быть…

Опалин хотел предложить сразу же начать поиски в театре, руководствуясь соображениями, которые высказал Казачинский. Но Николай Леонтьевич, должно быть, умел предвосхищать мысли своих подчиненных, потому что сразу же категорично ответил: «Нет».

— Не подходи к театру, пока мы не будем стоять на более-менее твердой почве. Это же Большой, — многозначительно промолвил Твердовский, подняв указательный палец. — Ты знаешь, какие люди там бывают? Туда правительство на спектакли ходит. И маршал Калиновский, и сам товарищ Сталин, и… словом, много кто. Нельзя, понимаешь, просто так вломиться в театр и начать всех допрашивать. Основания нужны. Веские…

Опалин много чего мог сказать — например, что закон для всех един и что совершенно непонятно, почему можно, используя словечко начальника, вломиться на завод, когда ведешь расследование убийства рабочего, и нельзя трогать Большой театр. Но все глубокомысленные, остроумные и даже едкие реплики Ивана были бы в данном случае пустым сотрясением воздуха, потому что решительно ни к чему бы не привели.

— Как скажете, Николай Леонтьевич, — проговорил Иван после паузы, но все же не удержался. — В самом деле, к чему спешить…

Твердовский нахмурился.

— Я ведь могу и другому поручить это дело, — напомнил он.

— Не стоит. Я справлюсь.

В кабинете повисло молчание.

— Ваня, — неожиданно произнес Николай Леонтьевич, и впервые за все время разговора в его голосе прорезались чуть ли не просительные нотки, — не наломай дров. У нас теперь новый нарком, и… словом, не надо нам лишних сложностей. — Он имел в виду Ежова, который в прошлом месяце стал народным комиссаром внутренних дел. — Обстановка непростая, и вообще…

Опалин пообещал, что будет действовать с максимальной осторожностью. Твердовский поглядел в его упрямое открытое лицо, хотел было заметить, что Иван и осторожность — две вещи несовместные, но в последний момент передумал, решив, что это лишнее. Николай Леонтьевич знал, что его подчиненный остро реагирует на некоторые моменты, связанные с работой, хотя во всем остальном не проявляет даже намека на самолюбие.

— Ты бы, Ваня, поискал среди знакомых какого-нибудь осведомленного человечка, — посоветовал Твердовский. — Кто тебе расскажет о Большом, так сказать, изнутри. Тебе же легче будет, когда поймешь, с кем там можно иметь дело, а к кому и подходить не стоит.

— Хорошо, я постараюсь узнать, кто может мне помочь, — кивнул Опалин. — Что-нибудь еще?

— Пока все. Будет заявление, тогда и займешься розыском, — сказал Николай Леонтьевич. — И в театр наведаешься… Свободен.

Выйдя из кабинета начальника, Опалин поймал себя на том, что запутался в сложной смеси ощущений. С одной стороны, он чувствовал облегчение, потому что видел, что Твердовский ему поверил; с другой — Ивану претило прямое приказание осторожничать, а с третьей…

С третьей стороной он и сам до конца не разобрался, и виной тому была незнакомая девушка, вышедшая из тьмы возле театра и исчезнувшая во тьме. Опалин никому еще о ней не говорил — хотя спешившая куда-то незнакомка, которую он встретил недалеко от места, где произошло убийство, просто обязана была привлечь его внимание.

«А не может ли она быть связана с…»

Но ему почему-то не хотелось даже думать об этом.

«Вообще, конечно, надо бы позвонить Люсе, попробовать с ней помириться… Или не стоит?»

Он машинально ответил на приветствия двух оперов, которые шли по коридору ему навстречу, и только потом вспомнил, что оба они ему неприятны. Плечистый здоровяк Манухин был известен тем, что не чурался физических методов воздействия на подозреваемых, а тощий подхалим Лепиков состоял при нем кем-то вроде адъютанта.

— Что-то на Ване Опалине сегодня лица нет, — заметил Лепиков, как только убедился, что Иван отошел достаточно далеко и не может их слышать. — Ты в курсе, как он у театра труп нашел, а потом тот куда-то делся? С пьяным перепутал, наверное. — Он хихикнул.

Однако Манухин, к удивлению Лепикова, не пожелал развивать эту тему.

— Раз Опалин говорит, что видел труп, значит, там был труп, — сухо оборвал прихвостня старший опер. — Главное, чтобы на нас это дело не свалили… Пошли лучше пожрем. Говорят, биточки сегодня в столовке — пальчики оближешь! — И он мечтательно зажмурился.

Глава 3. Ценители искусства

Артель театральных барышников сим имеет честь уведомить, что, для удобства публики, она избрала своим местопребыванием портерную, близ театра.

А. Чехов, «Контора объявлений Антоши Ч.»

Немного поостыв, Иван Опалин все же признал разумным совет начальства разведать через знакомых обстановку в театре, прежде чем туда заявляться. И усилий-то особых вроде не требовалось, потому что Казачинский уже признался в том, что крутил роман с девушкой из оперного хора. Однако едва Опалин сообщил Юре, что хочет поговорить с его знакомой, тот неожиданно заартачился.

— Слушай, ну это же неофициально, ты просто сведешь нас, и я с ней побеседую…

Но Казачинский категорически отказался это делать, и по выражению его лица Иван понял, что настаивать бесполезно.

— Я что, о многом прошу? — не удержался Опалин, когда Юра ушел.

Петрович, разбиравший бумаги на своем столе, поднял голову.

— Ты, Ваня, прости, но ты часто прешь напролом, а в общении с людьми надо нюансы учитывать. Без этого никак, — назидательно промолвил Логинов. — Как только он сказал «Мила», я сразу же вспомнил, когда он прежде это имя упоминал. Плохо они расстались, ясно? Она его променяла на другого, так что он теперь ее даже видеть не хочет.

— Ладно, — смирился Опалин. — Но мне-то что теперь делать? Слушай, а может, среди твоих знакомых кто найдется?

За годы работы в угрозыске Петрович накопил изрядное количество связей в самых разных слоях общества и умело их использовал, когда того требовали интересы дела. Он шевельнул бровями и коротко ответил:

— Может, и найдется. Почему нет?

…Первый блин, впрочем, оказался комом, потому что на назначенную в пивной встречу Петрович привел спекулянта или, как тогда говорили, театрального барышника. По правде говоря, Опалин ожидал увидеть раскормленного рвача с минимумом интеллекта на том, что у других называется лицом, но реальность оказалась куда интереснее. Перед сыщиком предстал пожилой господин — слово «товарищ» к нему категорически не шло — благообразной профессорской наружности, в пенсне и с бородкой клинышком. Он был тих, как ландыш, и учтив, как воспитанница института благородных девиц. Иван уже собирался сердито спросить у Петровича, кого он вообще притащил с собой, когда барышник, который обметал платком стул, прежде чем присесть на него, на мгновение повернулся в сторону Опалина, и из-под пенсне сверкнул такой острый взгляд, что вопрос замер у сыщика на губах.

— Давайте знакомиться, — бодро сказал Петрович, который сел между Опалиным и своим осведомителем. — Иван Григорьич, — кивок в сторону начальника, — Петр Сергеич, — кивок в сторону барышника. — Ну что, возьмем пивка? — Он энергично потер руки.

Опалин и его подчиненный взяли жигулевского, а Петр Сергеич оказался с подковыркой и пожелал портер, который стал пить мелкими глоточками, смакуя, как вино.

— Так что насчет Большого театра? — спросил Петрович, когда стаканы опустели больше чем наполовину и от удовольствия можно было переходить к конкретике.

Петр Сергеич поглядел на Опалина, на Логинова, степенно поправил пенсне и сделал еще несколько глотков.

— Театр… гм… что ж… Приятное место. Не без подводных, так сказать, камней… гм…

— Ты же говорил, что всех там знаешь, — вернул уклончивого барышника на землю Петрович.

— Всех? — поднял брови Петр Сергеич. — Нет… всех знать невозможно, видите ли. Я в основном дружу с… — он опасливо покосился на Опалина, — с кассирами, с кое-кем из капельдинеров…

— А артисты, артисты-то что? — напирал Петрович. — Ты про артистов лучше расскажи.

— Про артистов? Извольте. — Петр Сергеич вздохнул. — Из артистов лучше всего идут Лемешев и Козловский. Они меня и кормят, и поят, и некоторым образом одевают. — Он конфузливо хихикнул. — Молодые девицы без ума от Лемешева. Он, понимаете ли… Одним словом, внешность. Человеку нужна красота, без нее никуда. Ну вот, внешность у него есть. И поет, конечно… У Козловского своя публика, она уже не насчет внешности… гм…

— Ты про балет, про балет говори, — подсказал Петрович, видя, что Опалин стал как-то опасно ерзать на стуле.

— Балет? А, ну да… — Петр Сергеич сделал еще пару глоточков и вперил одухотворенный взор в пространство перед собой. — Балет тоже хорошо идет, особенно Ирина Седова. Мужчины от нее без ума. Женщины в основном ходят на Вольского, особенно когда он всяких принцев танцует, тогда у меня билеты чуть ли не с руками отрывают… гм… Остальные как-то не очень популярны. Ну сами посудите, оперу же часто по радио передают, голоса слышно… А балет — что балет? Его только в самом театре можно увидеть. В прошлом году приезжала из Ленинграда Уланова[15]. Знатоки очень хвалили, я надеялся, что билеты хорошо пойдут… Ну, купили, конечно, врать не буду, но с Лемешевым не сравнить. — Он вздохнул, глядя на остатки пены в стакане. — А вообще лучше всего шли билеты на «Дни Турбиных», когда их снова разрешили[16]. Я тогда столько навару сде… Хотя вряд ли это вам будет интересно…

— «Дни Турбиных» — это опера или балет? — спросил Опалин мрачно.

— Это спектакль. Художественного театра, — ответил Петр Сергеич и словно даже немного обиделся, что ему задали такой нелепый вопрос.

Когда после беседы с барышником Опалин в сопровождении Петровича вышел на улицу, Иван неожиданно остановился и захохотал так, что на него стали оборачиваться прохожие.

— Иван Григорьич… — Логинов даже немного покраснел от обиды, но Опалин хохотал настолько заразительно, что Петрович не выдержал и сам засмеялся, махнув рукой.

— И это все, что дает искусство? На ком сколько можно сделать навара? — Иван вздохнул и покачал головой: — Чего-то я не понимаю в жизни, наверное…

Надо сказать, Петрович приложил все усилия, чтобы исправиться, и второй знаток театра, которого он привел к Опалину, оказался бывшим тромбонистом Большого. Это был сухонький, скрюченный гражданин лет 60, с седыми космами, которые артистически обрамляли круглую плешь на макушке. Глаза у него были выцветшие и старческие, но странным образом в них сверкало что-то ястребиное, и Опалин невольно подумал, что перед ним человек с характером. В пивную музыкант идти категорически отказался, и встреча с ним состоялась на живописной Котельнической набережной — где ничто еще не намекало на знаменитую высотку, которая будет тут построена через несколько лет.

— Яков Матвеевич — Иван Григорьич, — представил мужчин друг другу Логинов.

Яков Матвеевич оказался на редкость непоследовательным: сначала он на разные лады требовал доказать ему, что все, что он скажет, останется между ним и сыщиками, причем явно не воспринимал приводимые ему доводы и по много раз с вариациями повторял одно и то же.

— Говорят, сейчас эпоха дела, а я скажу — нет, сейчас эпоха слова. Одно лишнее слово — о-о, знаете, как оно может осложнить жизнь? А то и отнять ее, — добавил он, заговорщицки усмехаясь и тряся космами.

Но когда Опалин уже про себя решил, что из этой второй беседы выйдет еще меньше толку, чем из первой, Яков Матвеевич совершенно неожиданно сменил курс.

— Но я не боюсь, нет, не боюсь. Страх — он, знаете ли, принижает. Он оскорбляет мое человеческое достоинство. — Музыкант всмотрелся своими пытливыми бесцветными глазами в открытое лицо Опалина. — Что вы хотите знать о Большом, молодой человек?

— Все, особенно о балетной труппе. — Иван почувствовал, что попал на благоприятную волну. — Что там за люди, какие между ними отношения. Я слышал, вы много лет проработали в театре…

— О да, — усмехнулся старик, — и все ради того, чтобы меня в итоге вышвырнули оттуда, как собаку. Чем я провинился? Ничем. Стал хуже играть? Ничуть. Так за что меня выставили? А потому что у дирижера появился зять — тромбонист! — Яков Матвеевич нехорошо дернул челюстью, его глаза горели огнем. — Театр, говорите? От театра в нем одна вывеска, а под этой вывеской такое творится…

И он испустил до того странный смешок, что даже видавшему виды Петровичу стало малость не по себе. «Свихнулся он, что ли, после своего увольнения? — с тревогой подумал Логинов. — Вот будет номер… Ваня мне голову оторвет».

— И что же там творится? — спросил Опалин, который неизменно сохранял доброжелательный вид.

— О-о, если б можно было просто все это взять и описать! — протянул старик. — Я много лет проработал в театре, как до меня мой отец. Видите ли, раньше, при царях, Большой был… Ну, словом, на первом месте стоял Мариинский театр в Петербурге. Большой, конечно, не забывали, но… Он, так сказать, не слишком котировался. Конечно, у нас тоже бывали интриги и разные недоразумения… назовем их так… но, в сущности, ничего серьезного. А когда Большой сделали первым театром страны… — Яков Матвеевич горько покачал головой. — Сколько честолюбий разом схлестнулось на его милой сцене и особенно за кулисами… У меня сердце разрывается при мысли о том, чем театр был раньше и чем он стал теперь.

— Что ж, у вас там убивают друг друга, что ли? — спросил Опалин небрежно.

— Упаси бог! — с чувством воскликнул Яков Матвеевич. — Зачем же убивать, когда есть другие, совершенно безопасные способы избавиться от соперника! На моих глазах люди теряли свои места из-за того, что у них имелись неблагонадежные родственники, например. Или даже обошлось без родственников, просто по пьяни кто-то что-то сболтнул на общей кухне… Впрочем, чаще всего, как и прежде, в ход идут более простые и проверенные методы.

— Какие именно?

— А вы не догадались? Ведь это же совершенно очевидно. А объяснять… Ну вот, например, вы слышали о Елизавете Лерман?

— Это балерина, которой несколько лет назад вручили орден? — вспомнил Опалин прочитанное когда-то в газетной статье.

— Дивная женщина, — кивнул Яков Матвеевич и совершенно нелогично добавил: — Все в театре ее ненавидят. Ей уже сорок девять, хотя она всем говорит, что ей сорок два, и даже в паспорт ухитрилась протащить неправильную дату. Елизавета Сергеевна танцевала еще перед царем… Злые языки уверяли, что мечтала попасть в кшесинские, но не вышло. Стало быть, десятые годы, она прима-балерина, двадцатые — все еще прима и танцует первые партии, а тут и тридцатые подоспели. С одной стороны, возраст, с другой — Лерман же знает, что такое Большой театр. Даже в молодости одним мастерством и любовью публики тут не удержишься. Другое дело, если за тобой стоит… ну, к примеру, товарищ Калиновский. Конечно, он больше по военной части, но балет… к балету тоже неравнодушен, очень даже неравнодушен. До царя в свое время Елизавета Сергеевна не добралась, но все остальные у нее были… словом, для карьеры самое оно: ни одного меньше генерала или директора театра. У нас уж судачили, что она и в семьдесят будет танцевать первые партии, и особенно ей подойдет роль в «Дочери фараона»[17], где героиня восстает из мертвых. Но как Елизавета Сергеевна ни следила за своим товарищем, а не уследила — ушел он от нее к Ирочке Седовой. Теперь наш товарищ уже маршал, а Ирочка — главная балетная звезда. Заслуженно? Пожалуй, но только, если бы не Калиновский, не подвинуть бы ей Лерман никогда. До Ирочки Елизавета Сергеевна с успехом всех соперниц сжирала, а тут ей попался такой кусок, которым она поперхнулась.

— Хотите сказать, что в наших газетах врут, когда пишут, что мы сумели изжить постыдные моменты буржуазного театра? — не удержался Опалин.

— А в наших газетах вообще много врут, — безмятежно ответил Яков Матвеевич. — Нет, если хотите, можете верить, что Ирочка стала первой балериной исключительно благодаря таланту и трудолюбию. Талант у нее есть — гения нет, не Павлова[18] она и не Спесивцева[19], увы. Гением… — старик на мгновение задумался, — пожалуй, гением я могу назвать только Алешу Вольского, и то — выступает он неровно. То летает, как бабочка или Нижинский[20], то еле-еле ноги по сцене передвигает. Вот он, кстати, орденов не имеет, и в газетах о нем нечасто пишут, потому что за ним никто не стоит. Зато Лерман — орденоносная, и Седова — заслуженная… Кстати, вы знаете, что звание заслуженного артиста было еще при царе? Ничего-то в театре не меняется, ничего!

Петрович поежился и поглубже засунул руки в карманы своего тулупа, в котором ходил бо́льшую часть года, потому что был отчаянным мерзляком. Дул ветер, на серой воде Москвы-реки покачивались утки, одна из них сердито закрякала и поплыла прочь, другие, поколебавшись, последовали за ней.

— Скажите, вы хорошо знали артистов кордебалета? — спросил Опалин.

— Не особенно, — ответил старик равнодушно. — Все кордебалетные себе на уме и все одинаковы: мечтают любой ценой пролезть в этуали[21]. Только вот мало кому это удается.

Опалин постарался как можно точнее описать молодого человека, труп которого он видел возле Большого театра. Брюнет, среднего роста, глаза карие, брови прямые, костюм… Но Яков Матвеевич только повторил, что понятия не имеет, о ком идет речь.

— Попадете в театр, — сказал он, — советую вам тщательно взвешивать каждое свое слово. Вы, кажется, неглупы, хоть и строите из себя простачка, — продолжал старый музыкант, усмехаясь. — Так вот, учтите: в театре вас раскусят в два счета. Не верьте ничему, что вам будут говорить, и особенно не верьте, когда они начнут разглагольствовать про искусство. Настоящее искусство они не способны распознать, даже когда с ним столкнутся. Петр Ильич Чайковский свое гениальное «Лебединое озеро» написал для балерины Гейтен, которая заявила, что под такую музыку танцевать невозможно. Это, в сущности, все, что вам надо знать о людях, которые якобы не могут жить без искусства…

Холодный ветер дул с реки, гладь со стальным отливом морщилась. Опалин не признавался себе, но был почти рад закончить этот утомительный разговор с человеком, отлученным от театра, который он счел своим долгом возненавидеть — как ненавидят бывшую жену, которая давно и счастливо живет с другим и думать о тебе забыла.

В известном всей Москве здании МУРа на Петровке Опалин возле своего кабинета столкнулся с Казачинским и по торжествующему выражению его лица понял, что дело сдвинулось с мертвой точки.

— Есть заявление, — сказал Юра. — Виноградов Павел Борисович, тысяча девятьсот пятнадцатого года рождения, артист кордебалета. Вместе с матерью и сестрой проживал в коммунальной квартире на Арбате… Утром три дня тому назад ушел в театр и домой не вернулся. Думали, что он мог переночевать у своего приятеля, который живет в Щепкинском проезде[22] — это тот самый дом за театром. На следующий день забеспокоились, стали искать — приятель сказал, что последний раз видел Павла в театре после репетиции и понятия не имеет, куда тот делся… Вот такие дела.

— Зови Антона, — распорядился Опалин. — Вы с ним поедете в Щепкинский, опросите приятеля и его соседей. Вообще — кто где был, может, что видел в ту ночь… Я на Арбат, поговорю с семьей. Петрович, ты на телефоне, обзваниваешь морги. Прошло немало времени, где-то уже труп мог объявиться… Если что важное, созваниваемся с Петровичем, всю информацию передаем ему. Я тоже буду звонить, само собой. Вперед!

Глава 4. Осколки

— Вы понимаете что-нибудь в театре?

— Что тут понимать? Тут и понимать-то нечего.

А. Аверченко, «Призвание»

Бывают коммунальные квартиры, похожие на пещеры, в которых можно встретить кого угодно, вплоть до доисторических чудовищ. Бывают похожие на спичечные коробки, в которые кое-как втиснуто множество безликих людей-спичек. Бывают коммуналки, пропахшие кислыми щами и невзгодой, которая словно витает в воздухе; там постоянно плачут и болеют дети, а взрослые всегда ухитряются поругаться на ровном месте. Поднося палец к пуговке электрического звонка, Опалин не пытался угадать, какая именно коммуналка ему попадется сейчас. Значение имело только одно: чем больше людей толкутся в общем пространстве, тем больше они могут рассказать друг о друге, а значит, и о Павле Виноградове, который в данный момент особенно его интересовал.

Под звонком красовался список жильцов, исполненный очень красивым почерком с множеством завитушек. Опалин бросил на список быстрый взгляд, изгнал из головы размышления о том, кто мог писать так заковыристо, и решительно позвонил:

«Виноградовы — 4 коротких звонка».

За дверью залаяла собака, судя по голосу, маленькая, но напористая. Кто-то прикрикнул на нее, потом по полу зашлепали задники домашних туфель, потом вяло перебросились репликами два или три невидимых человека, потом послышались легкие стремительные шаги, загремел отпираемый замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла старшеклассница в коричневом школьном платье и черном фартучке. Темные косы ее спускались до пояса. Алые и белые пятна странным образом чередовались в ее свежем миловидном личике. Темные, чуть навыкате глаза вопросительно уставились на гостя.

— Оперуполномоченный Опалин, по поводу заявления о пропаже человека. Вы родственница Павла Виноградова?

— Да, я Ляля… то есть Елена. Я его сестра. Проходите, пожалуйста…

— Мама ваша дома?

— Мама… да.

— Мне придется задать вам обеим несколько вопросов. — Он произносил скучные казенные фразы, не пытаясь сдобрить их улыбкой, но и не уходя в чрезмерную сухость. Кое-кто — к примеру, мальчик, оказавшийся в коридоре, или высунувшаяся из комнаты немолодая полная женщина с шалью на плечах — вполне мог бы счесть Опалина бессердечным типом, но он отлично знал, что на взбудораженных, взвинченных людей официальный тон может подействовать успокаивающе. Видя, что краснота стала мало-помалу уходить с лица Ляли, он понял, что достиг цели.

— Конечно, мы вас ждали… И мы все расскажем… Просто мы уже не знаем, что думать… Павлик никогда так не поступал… — Ляля выпаливала фразы скороговоркой, в промежутках бросая на Опалина быстрые взгляды, в которых надежда и тревога странным образом мешались с любопытством. — Вы будете снимать пальто? Вешалка в коридоре… Бетти, фу! Бетти, уйди… Ваня, забери ее!

Собачка, выбежавшая из комнаты за мальчиком, пару раз для острастки гавкнула на Опалина, после чего маленький вихрастый тезка Ивана взял ее на руки и унес. Снимать верхнюю одежду Опалин не стал — общие вешалки в коридоре не внушали ему доверия еще с тех пор, когда он работал в отделе по расследованию краж. Пожилая гражданка с шалью на плечах скрылась у себя, на прощанье бросив так, чтобы ее все слышали:

— И зачем только милицию тревожат? Ясно же, что все из-за женщины… Любовь! Что с ним могло случиться?..

Она включила радио, по которому передавали какую-то научно-популярную лекцию. Следуя за Лялей до комнаты Виноградовых, Опалин машинально отметил про себя, что соседка через минуту выключила радио, а вместо него завела патефон.

— Мама! Вот… из милиции пришли…

Уют. Бесподобный, неподражаемый уют! Для Опалина, который с отцом-швейцаром долгое время жил под лестницей, а потом мыкался по знакомым, ночевал, бывало, на вокзалах и даже на улице, уют имел значение первостепенное. И можно, можно, конечно, унизиться до перечисления: на окнах — кисея и лимонно-желтые занавески, всюду салфеточки, дивная старая мебель надраена до блеска, на угловом столике — клеточка, и в клеточке порхает солнечная птица — канарейка; но вовсе не сумма предметов создает то неуловимое, что зовется уютом. Впрочем, Опалин сразу же забыл о нем, как только поймал взгляд женщины, полулежащей на диване, и уловил запах валерьянки. Раскололся уют, дал трещину. Был сын — и исчез.

— Простите, — пробормотала женщина, поднимаясь и кое-как садясь, — я сейчас не очень хорошо себя почувствовала… Присаживайтесь, пожалуйста, где вам удобно…

Прическа у нее сбилась на сторону, несколько шпилек выпало, и хозяйка стала наскоро поправлять волосы. Такая же темноволосая, как ее сын, с такими же бровями и довольно широким лицом. Опалин сел на стул и подумал, что ей должно быть хорошо за сорок, но она была стройна и моложава, и на вид ей нельзя было дать больше тридцати пяти.

Где-то хлопнула дверь, потом кто-то прошел по коридору, ступая по-мужски тяжело. Сладострастно курлыкал патефон на другом конце коммуналки. Ляля стала возле матери, не сводя с Опалина огромных темных глаз. Один раз мать уронила на пол шпильку, и дочь тотчас же подобрала ее.

— Вы Екатерина Арсеньевна Виноградова, и именно вы заявили о том, что ваш сын Павел шестнадцатого октября не вернулся домой, — начал Опалин. — Правильно?

— Я не знала, что думать, — удрученно пробормотала женщина. — В театре его не было, у Володи тоже… Ляля сказала: «Мама, надо идти в милицию». Я не хотела…

— Почему? — быстро спросил Иван.

Собеседница поглядела на него с изумлением.

— Я никогда не имела дела с милицией… Я совершенно не знаю, как… и вообще… Я хотела посоветоваться с… с Борисом, но к телефону подошла домработница, она у них ужасно глупая…

Легкая пауза перед именем «Борис» и сама форма имени — не Боря, а именно Борис — говорили о многом. Опалин сразу же вспомнил, что отчество у Павла было Борисович. Значит, мать, прежде чем идти в милицию, решила посоветоваться с отцом, который живет отдельно. Вряд ли Виноградовы расстались хорошо, мелькнуло в голове у Ивана. Он уже заметил, что, хотя в комнате присутствовали многочисленные фотографии самой хозяйки, ее сына и дочери, нигде не было видно и следа человека, который являлся отцом детей.

— А кто такой Володя? — спросил Опалин.

— Володя Туманов, друг Павлика, — пояснила Ляля. — Они вместе учились в хореографическом, и их обоих приняли в Большой театр.

— В кордебалет?

— Это только начало, — отозвалась мать. — У Павлика большой талант. Он там надолго не задержится.

Опалин нахмурился. Он знал, что Виноградов действительно не задержится в кордебалете, но не из-за таланта, а потому, что был мертв; но упоминать об этом до обнаружения тела было как минимум преждевременно. Больше всего Ивана смущало то, что он никак не мог подыскать определения людям, с которыми столкнулся. Екатерина Арсеньевна хорошо одевалась, говорила как человек образованный и поддерживала уют, живя в коммунальной квартире. Но в третьем часу дня она находилась дома, а не на работе. И еще, хотя она была в высшей степени удручена, но все же говорила с Опалиным так, словно делала ему одолжение.

— Скажите, Екатерина Арсеньевна, вы хорошо осведомлены о жизни вашего сына?

— Разумеется, — с некоторым даже высокомерием ответила Виноградова. — Он ничего от меня не скрывал.

Опалин понял, что ему не повезло. Когда родители так говорят, это значит, что дети скрывают от них все, что только возможно.

— Он с кем-нибудь ссорился в театре? Или вообще?

По глазам Ляли он понял, что ей что-то известно. Но ответила мать, к которой и был обращен вопрос:

— Что вы, какие ссоры! Мой Павлик совершенно не такой…

Для проформы Опалин задал еще несколько вопросов: не мог ли Павлик куда-то уехать, не предупредив родных, не жаловался ли он в последнее время на какие-то сложности, не было ли в его поведении странностей. Но Виноградова твердо держалась раз избранной линии: Павлик — чудесный мальчик и в его жизни все было прекрасно, безоблачно и идеально.

— Вы хотите что-то добавить? — отчаявшись, спросил Опалин у Ляли. Она порозовела.

— Нет, — выдавила из себя девушка.

Конечно, в присутствии матери она ничего не скажет. Иван знал, что сердиться непрофессионально, и все же его стала разбирать злость.

— Теперь я попрошу вас в подробностях вспомнить все, что было в последний день, когда вы видели… — он чуть было не сказал «Павлика», но вовремя спохватился, — Павла Виноградова.

— А что вы хотите знать? — плаксиво спросила Екатерина Арсеньевна. — Это был самый обычный день… — Опалин сделал нетерпеливое движение, показывая, что ждет подробностей. — Встал он в восемь, как всегда, в десять у него класс…

— Он что же, до сих пор в школу ходит? — изумился Опалин. По всему выходило, что Павлу был двадцать один год — слишком почтенный возраст, чтобы сидеть за партой.

— Класс — это экзерсис, — пояснила Ляля, и по ее тону Иван понял, что она озадачена его вопросом.

— Простите, вы к балету совсем не имеете отношения? — недоверчиво спросила Елизавета Арсеньевна.

Было бы странно, если бы оперуполномоченный Опалин, который ловил бандитов и убийц, имел отношение к балету, но вопрос был задан как нечто само собой разумеющееся. Иван ограничился тем, что просто покачал головой.

— Класс — это ежедневные упражнения у станка, — объяснила Виноградова, чем запутала дело еще больше.

— Станок — это такая палка у стены, на нее опираются, когда делают балетные упражнения, — пришла на помощь матери Ляля, видя выражение лица Опалина.

«Как у них все сложно, однако», — подумал Иван.

— Скажите, сколько длится класс? — спросил он вслух.

— Час, но может быть и больше. Это уж как педагог решит, — отозвалась мать.

— То есть после одиннадцати Павел должен был вернуться домой?

— Нет, почему? У него же репетиция еще была.

— Что за репетиция?

— «Лебединое озеро», он там занят в третьем акте.

— Когда именно началась репетиция и сколько она продолжалась?

— Я не знаю, — с некоторым неудовольствием ответила мать. — Понимаете, репетиция — это сложный процесс, тем более что Палладий Андреевич — человек требовательный.

— Кто такой Палладий Андреевич? — терпеливо спросил Опалин.

— Вы что, никогда о нем не слышали? — искренне поразилась Екатерина Арсеньевна. — Палладий Андреевич — это же Касьянов, балетмейстер!

— Он ставит все танцы, — тонким неприятным голосом проговорила Ляля, которую, очевидно, утомила необходимость все разжевывать несообразительному гостю.

— В смысле — ставит? — машинально спросил Опалин. — Я думал, этот балет существует так давно, что все танцы уже известны.

В комнате наступило тяжелое молчание. Две пары глаз смотрели на Ивана так, словно увидели не современного человека, а какого-то неандертальца.

— Видите ли, — наконец промямлила Екатерина Арсеньевна, — в балете все немного сложнее…

— Балетмейстер имеет право изменять танцы, сочинять новые и переставлять музыкальные номера, если сочтет нужным, — сердито проговорила Ляля, тряхнув косами. — Вообще «Лебединое озеро» считалось как бы женским балетом, но Палладий Андреевич хочет уравновесить главные партии, женскую и мужскую. Это я вам упрощенно объясняю, там все гораздо сложнее, конечно, в том числе и из-за Вольского, который вторые роли не танцует, а если и станцует, то так, что публика, кроме него, никого видеть не будет. Поэтому Палладий Андреевич и должен сделать так, чтобы все были довольны. И вообще балетмейстер — главный человек в спектакле.

— А как же исполнители? — не удержался Опалин.

— Ну что — исполнители? — пожала плечами хозяйка дома. — Конечно, от них многое зависит. Но, например, Седова ни одной вариации себе придумать не способна, все делает балетмейстер.

У Ивана уже голова шла кругом.

— Вариация — это танец, — сжалилась над ним Ляля.

— Ваш сын танцевал с Седовой? — наугад спросил у хозяйки Опалин.

Екатерина Арсеньевна поджала губы, и Иван понял, что допустил очередной промах.

— Так говорить не совсем корректно, — с явным неудовольствием промолвила Виноградова. — Они должны были выступать в одном спектакле.

— В «Лебедином озере», которое ставит Касьянов?

— Вы угадали, — с облегчением ответила хозяйка дома.

Итак, примерный юноша Павлик Виноградов отправился в театр, где у него состоялся класс, а потом репетиция «Лебединого озера», был где-то убит и через несколько часов в виде бездыханного тела попался на глаза оперуполномоченному Опалину и его спутнице. После чего труп загадочным образом исчез.

Глава 5. Недомолвки и тайны

Вселенная — театр. Россия — это сцена.

Игорь Северянин, «Сонет»

— Вы не знаете, ваш сын выходил из театра днем? — быстро спросил Иван. — Мог… ну я не знаю… пойти к какому-то знакомому или просто перекусить?

— В театре есть буфет, — с великолепным презрением ответила Екатерина Арсеньевна. — А к Володе Павлик в тот день не заходил.

— А кроме Володи у вашего сына не было друзей? Или девушки?

По выражению лица Виноградовой он сообразил, что допустил чудовищную бестактность.

— Какие странные вопросы вы задаете, — пробормотала Екатерина Арсеньевна. — Разумеется, у него не было девушки, потому что… потому что иначе я бы знала.

Ляля как-то странно покосилась на мать, но ничего не сказала. «Сестре что-то известно, — подумал Опалин. — Неплохая семья, и люди вроде хорошие, но… почему меня тянет уйти и никогда больше сюда не возвращаться?»

Он поглядел на дверь, которая вела в смежную комнату, и спросил:

— Там комната вашего сына? Мне нужно взглянуть.

— Это обязательно? — нервно спросила Екатерина Арсеньевна.

— Разумеется, поскольку я его ищу, — буркнул Опалин, поднимаясь с места. Но он не учел, с кем имеет дело.

— Могу вас заверить, что в комнате его нет, — едко отозвалась хозяйка.

Притворившись, что не заметил шпильки в свой адрес, Иван открыл дверь. Нигде ни соринки, все вычищено до блеска. Книжный шкаф, гардероб, довольно большая кровать, бюро, два стула с гнутыми ножками; на стенах — акварели в рамках. Почему-то уют здесь произвел на Ивана гнетущее впечатление — вероятно, потому, что он уже знал, что это комната покойника.

— Я бы не хотела… — начала Екатерина Арсеньевна, видя, как он один за другим выдвигает ящики бюро. — И что, собственно, вы хотите найти? — уже сердито спросила она.

— Ваш сын вел дневник?

— Нет.

— Кроме балета в его жизни были еще какие-то увлечения?

— Какой вы странный, — с упреком промолвила Екатерина Арсеньевна. — При чем тут увлечение, когда речь идет о призвании…

— Ну чем-то же еще он занимался?

— Любил читать книги, собирал марки. Этого достаточно?

— А в комсомоле он состоял?

— Разумеется.

Разговаривая с Виноградовой, Опалин быстро просматривал содержимое ящиков. Альбомы с марками, скрепки, старые конверты, какие-то тесемки, матерчатые туфли, причем явно сношенные, банка вазелина для волос и среди всего этого хлама — запрятанная на дно ящика фотографическая открытка. Балерина стоит на пуантах в томной позе, подпись — Ирина Седова. Перевернув открытку, Опалин увидел строчки, идущие наискось, с хорошо продуманной небрежностью: «Весь мир — театр. И. Седова, 22 февраля 1935».

— Я уже вам сказала, что он не вел дневника, — проговорила Екатерина Арсеньевна высоким злым голосом. Судя по всему, она болезненно переживала вторжение постороннего в то, что считала личным пространством своего сына.

— Прошу прощения, — сухо сказал Опалин, возвращая открытку на место и задвигая ящик, — но это моя работа.

— Рыться в чужих вещах?

— Мама, перестань, — пробормотала Ляля. Она стояла на пороге комнаты за своей матерью, которая напряженно следила за действиями Опалина и, кажется, мечтала только об одном: чтобы он поскорее ушел.

— Во что ваш сын был одет, когда вы видели его в последний раз? — спросил Иван, переборов сильнейшее искушение сообщить Виноградовой, что ее бесценный Павлик мертв и что ей совершенно не на что надеяться.

— Одет? Ну… как обычно…

Когда они вернулись в главную комнату, Екатерина Арсеньевна немного успокоилась, и в несколько приемов Иван вытянул интересующие его подробности. Серый костюм, черные ботинки, темно-синий галстук, вязаная черная шапочка и такой же шарф, а куртка коричневая, на меху, очень хорошая куртка.

— Может быть, все из-за нее произошло? — с тревогой спросила Екатерина Арсеньевна, забыв свою неприязнь к Опалину. — Может быть, его ударили по голове, он потерял память… Лежит где-нибудь в больнице, а мы даже не знаем, где его искать… Боже мой!

Она заплакала — сначала негромко, потом навзрыд, и уже платок не помогал, и дочь бросилась за валерьянкой, к которой, судя по всему, сегодня пришлось прибегать не впервые.

— Мама, не надо… Мамочка, милая, ну что ты! Ну доктор Парчевский же сказал, что тебе нельзя волноваться… Ну мама…

Ляля с потерянным лицом суетилась возле матери и то совала ей валерьянку, то неловко гладила по плечу. Опалин глядел на ширмы, за которыми, судя по всему, стояли кровати, и думал, что Павлика-то Екатерина Арсеньевна любила больше, чем дочь. У него была своя комната, а у Ляли — только угол. И все, что делала дочь, Виноградова принимала как должное.

— Скажите, вы видели его театральный костюм? — спросил Иван, постаравшись принять простодушный вид. — В котором он должен был выступать в этом… в «Лебедином озере»?

— Конечно, видела, — отозвалась Екатерина Арсеньевна, вытирая слезы. — Мне не нравится, как они в театре гладят костюмы, я всегда говорю ему, что наглажу лучше, а если надо, и постираю. У него был очень хорошенький костюмчик, с большим вкусом сделан. Колет вишневый и черный, с вышивкой и позументами, еще рубашечка и трико. Просто прелесть, а не костюм. — Она говорила, и губы ее дрожали.

Канарейка запрыгала в клетке и засвистела.

— Что такое колет? — устало спросил Опалин.

— Это вроде как камзол, — объяснила Ляля. — Ну, или курточка, что ли…

— Мы так ждали, когда Павлик станцует в этом балете, — простонала Екатерина Арсеньевна. — Ума не приложу, куда, ну куда он мог запропаститься…

Опалин пообещал, что они обязательно найдут — приложат все усилия — и уж, конечно, проверят все больницы, после чего пересел поближе к столу и стал заполнять протокол, перенося в него самое важное из услышанного. Для протокола Ивану пришлось запросить данные о хозяйке дома. Оказалось, что Виноградова — художница, работает в Театре рабочей молодежи, более известном как ТРАМ, а ее бывший муж, тоже художник, занимается оформлением новых станций метро. Почему-то Иван не сомневался, что акварели на стенах здесь и в комнате сына принадлежали ей, и вынужден был признаться себе, что они ему не нравятся. В них чувствовалось нечто слащавое и в то же время неприятное, несмотря на все усилия автора расположить к себе.

— Все, что вы видите на стенах, — это моя работа, — горделиво промолвила Екатерина Арсеньевна, перехватив взгляд гостя.

Опалин ограничился тем, что глубокомысленно изрек: «А-а!»

— Но я, знаете, не всегда рисовала. В молодости я хорошо танцевала, — добавила Екатерина Арсеньевна. — Однажды меня похвалила сама Айседора Дункан… Я не раз видела ее вместе с Есениным.

Опалин отлично знал, кто такой Есенин, но предпочел прослыть неучем и воздержаться от расспросов, которые лично ему абсолютно ничем помочь не могли. Когда Екатерина Арсеньевна витиевато расписалась, он понял, что именно она составляла список жильцов, который он видел на входе.

— Ваш сын общался с кем-то из соседей?

На лице Виноградовой отразилось нечто вроде паники, и, тщательно подбирая слова, она стала объяснять, что ее Павлик — натура артистическая, а соседи… они, как бы сказать… хорошие люди, но…

— Я все же поговорю с ними, — объявил Опалин, поднимаясь с места.

И он пошел по комнатам, в которых обнаружились шофер, рабочий ночной смены, бывший присяжный поверенный, три особы неопределенных занятий, одна маникюрша, пожилая пара, одна черепаха, немолодая гражданка с шалью (та самая, что сначала включала радио, а затем патефон) и несколько детей разного возраста.

Опалин разговорил всех, кроме черепахи, и узнал массу подробностей как о житье-бытье Виноградовых, так и о пропавшем Павлике. Большинство сходилось на том, что Екатерина Арсеньевна «много о себе воображает» и «хорошо устроилась», потому что живет на средства, которые ей щедро предоставляет бывший муж. При этом она сумела воспитать детей так, что они верят, будто всем ей обязаны, а отца, который нашел другую семью, считают предателем. Что касается Павлика, то он на всех производил впечатление чистенького, милого юноши, и никто не верил, что с ним могло случиться что-то серьезное.

— Конечно, тут замешана женщина, — с усмешкой сказала Опалину соседка с шалью. — Екатерина Арсеньевна всех хотела держать на коротком поводке, но природу не удержишь…

Опалин уже уходил, когда у дверей его догнала Ляля. Лицо ее выражало внутреннюю борьбу.

— Вы спросили, с кем брат ссорился в театре, — выпалила она скороговоркой. — Не знаю, может быть, мне не стоит говорить…

— Стоит, — заверил ее Иван. — Так что там произошло?

Ляля поглядела на него, ее губы задрожали.

— Что-то ужасное, я не знаю что, — проговорила она, волнуясь. — От нее он все скрывал, но от меня — нет. Я видела, что он ужасно взволнован… Он сказал, что его даже могут выгнать, что он совершил большую ошибку и нажил серьезного врага. — Она увидела выражение лица Опалина и прижала руки к груди. — Клянусь вам, это все, что я знаю!

— Когда именно он сказал вам, что совершил ошибку?

— За день до того, как не вернулся домой.

— И у вас нет никаких соображений, что именно он имел в виду?

Ляля покачала головой.

— А девушка? Она ведь у него была?

Его собеседница сердито сверкнула глазами, сделавшись в этот момент до крайности похожей на мать.

— Никого у него не было. Он сам себе все напридумывал…

— Что напридумывал, Ляля?

— Ничего. Это не имеет значения… — Она пытливо всмотрелась в его лицо. — Вы ведь найдете его, правда? Вы найдете его?

Опалин быстро кивнул и удалился. Дойдя до ближайшего телефона-автомата, он позвонил Петровичу и узнал, что поиск в моргах ничего не дал, а Юра Казачинский и Антон еще не возвращались.

Глава 6. Щепкинский проезд

Все больше и больше приходится убеждаться, что артисты почти ничего не имеют общего с искусством и театром.

В. Теляковский, «Дневник», 15 ноября 1901 г.

Нельзя сказать, что Казачинский отнесся с большим энтузиазмом к поручению Опалина идти в дом на Щепкинском проезде, где Юре почти наверняка предстояло столкнуться с бывшей пассией. Притом что человек он был открытый и, что называется, душа нараспашку, самолюбие его не дремало, и раны, ему нанесенные, молодой сыщик помнил долго. Впрочем, в некотором роде его успокаивало то обстоятельство, что Опалин отправил с ним вместе желторотого Антона Завалинку, которому надо было набираться опыта.

«В крайнем случае поручу ему Милу, а сам возьму на себя убитого приятеля», — думал Казачинский.

Что касается Антона, то он немного нервничал при мысли, что ему, возможно, придется в одиночку опрашивать свидетелей. Антон был человеком действия, и в этом отношении его можно было просить о любой услуге, но всякий раз, когда требовалось просто наладить словесный контакт и узнать необходимую информацию, он терялся. Он был маленький, щуплый, отчаянно курносый, и хотя внешне Завалинка храбрился и с задором поглядывал на окружающих из-под козырька своей кепки, его не оставляло ощущение, что его не принимают всерьез. Кроме того, ему предстояло иметь дело с артистами, а эту среду он не знал, боялся наделать ошибок и подвести товарищей. Про себя Антон решил, что будет тенью следовать за Казачинским и ни в коем случае не станет сам заниматься опросом жильцов.

О трехэтажном доме за Большим театром можно было, как о женщине, сказать, что он сохранил следы былой красоты, но этими следами его привлекательность и ограничивалась. Лестницы были высокие и грязные, откуда-то воняло пригоревшей картошкой, в одной из комнат коммуналки кто-то распевался, из другой доносились звуки рояля. Взъерошенный мужчина в штанах на подтяжках, который открыл операм дверь, не снисходя до приветствий, безнадежным тоном промолвил:

— Свадьба не здесь, а наверху! На третьем этаже!

— Мы из угрозыска, — объявил Казачинский, предъявляя удостоверение. — Владимир Туманов дома?

— Володя… — Мужчина явно растерялся. — А что он натворил?

— А что, должен был что-то натворить? — пожал плечами Казачинский. — Его приятель куда-то исчез, мы выясняем куда.

— А! — с облегчением выдохнул мужчина. — Простите, тут такой суматошный день… И еще эта свадьба. Почему-то к нам все ломятся и ломятся… Я Виктор Туманов, — с опозданием представился он, — отец Володи.

Представиться-то представился, но руку не протянул.

— Так ваш сын дома? — не утерпел Антон, которому старший Туманов с ходу не понравился.

— Нет его, — сокрушенно ответил отец. — Он в театре.

— Так мы его подождем. — И Юра решительно вошел, оттеснив Туманова от двери.

— Он только часа через два может вернуться, — забормотал Туманов. — Или через три…

— Не страшно. — Юра ослепительно улыбнулся, и Антон машинально отметил про себя, что Туманов при виде этой улыбки сделался еще напряженнее, чем был. — Скажите, вы хорошо знали Павла Виноградова?

— Павлика? Ну, знал, — как-то неопределенно ответил Туманов и стал правой рукой чесать затылок с левой стороны, но тотчас спохватился и принялся приглаживать волосы.

На вид этому невысокому брюнету с усами щеткой и мешками под глазами было лет сорок пять. Брюки казались ему велики на два размера, и выглядел он в них немного комично.

— Его мать очень беспокоится, — сообщил Казачинский, дружелюбно глядя на собеседника. — Места себе не находит. Да и как-то странно — третий день от него нет вестей. Я вот думаю — может, у него любовь случилась? Дело молодое…

Виктор Туманов забормотал, что он не думает… и вообще, насколько он знал Павлика… хотя, с другой стороны…

— Вы человек взрослый, опытный, мне очень важно знать ваше мнение, — объявил Казачинский. — Давайте поговорим у вас в комнате, не в коридоре же стоять… Антон! Ты пока побеседуй с другими жильцами, может, они что вспомнят…

Антон затосковал. Телефон, висящий на стене, разразился хриплым треском. С двух концов коммуналки к нему одновременно рванулись пышнотелая гражданка лет сорока пяти и легконогая нимфа двадцати с небольшим. Силы были неравны, и пышнотелая посрамила нимфу, добравшись до аппарата первой.

— Алло! Вася, это ты? Вася!

— Не занимайте телефон надолго, — прошипела нимфа, страдая от своего унижения.

Пышнотелая махнула на нее рукой, толщины которой другому человеку хватило бы на ногу, и затараторила в трубку высоким голосом:

— Как доехал? Чемоданы не потерял? А кашне? Вася, я умоляю! Стоит приоткрыть окно, и у тебя начинается бронхит! Не забудь про кашне! Только воспаления легких тебе не хватало…

Казачинский подмигнул нимфе и удалился вместе с Тумановым, а Антон подумал, что надо бы обойти комнаты, но почему-то оказался на пустой кухне, где стояли простые дощатые столы и разнокалиберные стулья. Пересчитав последние, Завалинка убедился, что в квартире проживает никак не меньше двадцати шести человек, и покрылся холодным потом.

А ведь есть еще и другие квартиры, и на верхнем этаже шумит свадьба, и…

Из-под стола вылез белый кот. Один глаз у него был голубой, а другой — зеленый. Кот выжидательно уставился на Антона.

— Паспорт есть? — спросил тот.

Кот повел себя как беспаспортный, то есть сделал вид, что ничего не слышал, и стал тереться о ноги молодого человека, одновременно гипнотизируя его взором разноцветных глаз. В кухню заглянула молодая гражданка в домашнем платье с отчаянным декольте и осветленными пергидролем волосами, уложенными модной волной. Когда незнакомка вернулась в коридор, до Антона долетел ее веселый голос:

— У нас на кухне свободный мужик! Девки, налетай! Лови его, пока не сбежал!

Тут молодому сыщику и вовсе захотелось провалиться сквозь землю, но он пересилил себя, взял кота на руки и отправился знакомиться с жильцами. Следует отдать коту должное: он на все сто отыграл роль предлога для беседы. В каждой комнате Антону объясняли, что кот принадлежит колоратурному сопрано с третьего этажа и давно стал в доме притчей во языцех, потому что каким-то образом ухитрялся проникать на любую кухню нижних этажей и неизменно уничтожал все, что там плохо лежало. Из-за таких сверхъестественных способностей живший в доме бас Облаков пустил о коте слух, что тот умеет просачиваться сквозь стены и что вообще с ним надо держать ухо востро. Среди последних подвигов проходящего сквозь стены кота числилось истребление двухкилограммового осетра, которого готовила домработница балерины Фальбуш, а также исчезновение студня тенора Кипарисова, причем студень пропал вместе с кастрюлей, которая так и не была найдена.

— Душенька, — сердился тенор на супругу, которая поведала гостю об этом прискорбном случае, — неужели ты думаешь, что я способен верить, будто во всем виноват кот? Конечно, тут постарался кто-то из гостей…

— Николенька, я тебя умоляю!

— И вовсе не наших гостей, — упорствовал тенор, — а вот эти вот… писатели, которые постоянно шастают к Синицыной! И журналисты тоже…

Из дальнейших расспросов выяснилось, что Синицына была та самая озорная барышня с декольте, которая призывала ловить Антона, пока он не сбежал.

— Николенька, но писатели — приличные люди…

— Некоторые, душенька, однако же не все! Помнишь, Фальбуш жаловалась, как у нее какой-то писатель взял прижизненное издание Чехова, да так и не вернул? Тоже из гостей Синицыной был, между прочим!

— А вы помните Павла Виноградова? — быстро вмешался Антон. — Того, который в кордебалете танцевал? Он сюда приходил в гости к своему приятелю…

Да, Виноградова в доме помнили, но странным образом о нем могли сказать еще меньше, чем о белом коте с разными глазами.

— Очень вежливый…

— Очень скромный…

— Прекрасно воспитанный, а это теперь такая редкость…

Антон переходил из комнаты в комнату, неся на руках кота, который совершенно освоился и порой даже делал вид, что дремлет. Квартира оказалась непростой, хоть и выглядела обычной московской коммуналкой с длиннющим коридором, в который выходило множество дверей. Иные комнаты были обставлены с прямо-таки дворцовой роскошью, иные поражали своим аскетизмом; имелась даже комната с разбитым оконным стеклом, которое кое-как усилили листом фанеры. То и дело в коридоре трещал телефон, кто-то сломя голову бежал в уборную, кто-то туда не успевал и отчаянно ругался под дверью.

Напоследок Антон зашел к Синицыной, не без трепета вспоминая ее развязные манеры, а также декольте. Она принадлежала к тому типу женщин, которые и манили, и раздражали его — но раздражали, пожалуй, все же больше, и он совершенно не представлял, как себя с ней вести.

— Вас зовут Анастасия Синицына, верно? И вы танцуете в Большом театре…

— Ну, танцую, и зовите меня просто Туся, — капризно промолвила хозяйка комнаты, курившая, заложив ногу на ногу, и при свете лампы с желтоватым абажуром Завалинка разглядел, что его собеседница очень молода и изрядно потрепана жизнью. — Что это вы таскаете за собой кота? Лучше раздевайтесь, — она кивнула на кургузое пальтишко Антона, перешитое из шинели, — и садитесь.

Сделав вид, что не заметил подтекста слова «раздевайтесь», Антон разоблачился и сел на стул, с которого сначала пришлось снять стопку пластинок и большую коробку театрального грима фабрики «Тэжэ».

— Меня зовут Антон, я…

— Да знаю я, все уже знаю, — отмахнулась Туся. — Который с вами пришел — это же Юра, верно? Я его помню, он к Миле все клеился, а она ему от ворот поворот дала.

— Почему? — глупо спросил Завалинка.

— Почему? — переспросила Туся, потушив папиросу. — У него даже своего угла нет, а Мила хотела, чтоб жених был непременно с отдельной квартирой. Надоели, говорит, мне коммуналки да очереди в ванную.

Белый кот, проходящий сквозь стены, побродил по комнате, забрался на старое кресло, свернулся в нем калачиком и уснул.

— А-а, — протянул Антон, не зная, что сказать. Он не считал себя особенно деликатным человеком, но ему было неловко обсуждать сердечные дела Юры, тем более за его спиной. — А Мила… м-м… она все еще здесь живет?

— Нет конечно. Вышла замуж и к мужу съехала. Правда, ему шестьдесят два года, он в институте мозга чем-то там заведует, — холодно усмехнулась Туся, — но ничего. Будет зато обеспеченной вдовой.

Антон не нашелся что ответить и довольно неуклюже попытался свернуть на интересующую его тему.

— Скажите, а Павел Виноградов…

— Павлик? Дурак и тряпка. Это на случай, если вам захочется узнать мое о нем мнение, — пояснила Туся с очаровательной улыбкой. — Так-то он неплохой парень.

У Антона заныл висок. Молодой сыщик попытался отыскать в словах собеседницы логику, не нашел ее и решил махнуть рукой.

— Что с ним такое? — спросила Туся, с любопытством глядя на гостя.

— Пропал. Ищем, — лаконично ответил Антон.

— Тут вы его не найдете, — заметила Туся. — Он к Володьке ходил, чтобы домой попозже возвращаться. Мать его стесняла, она все обращалась с ним, словно он был маленьким мальчиком. — Она хихикнула. — Что, вам уже рассказали о нас?

— Э… — начал смущенный Антон.

— Ну, было, было дело, я не отрицаю. — Туся снова хихикнула. — Испортила, что уж тут поделаешь… Но по-настоящему отношений у нас не было.

— Да? — изумился Антон, глядя на Тусю во все глаза.

— Он вбил себе в голову, что влюблен в суку. Ну и…

— В кого, простите, влюблен?

— Да в Седову, конечно. Сто лет в обед он ей не был нужен, но его внимание ей льстило. Тем более что он, в отличие от остальных, ничего взамен не требовал. Готов был вздыхать издали и поклоняться ей как прекрасной даме. — Последние слова Туся произнесла с отчетливой злобой, ее глаза потемнели. — А потом он перегнул палку. Возомнил себя ее защитником и на репетиции поругался с Вольским, который сделал ей резкое замечание. Но, простите, где Алексей Валерьевич, а где Павлик Виноградов! Хотя, конечно, там и ревность тоже… Вы в курсе, что у Седовой и Вольского был роман?

— Нет, — честно ответил Антон.

— Она очень хотела выйти за него замуж — даже больше, чем за своего маршала. Но Алексей Валерьевич отчего-то не соблазнился. — Тут Туся хихикнула так, что у Антона мороз пошел по коже. — Седова, конечно, быстро утешилась и сейчас танцует с Вольским как ни в чем не бывало, но я ее знаю. Она не из тех, кто станет сокрушаться о прошлом — но и не из тех, кто станет прощать оскорбление. Разумеется, ей было приятно, когда Павлик из-за нее схлестнулся с Вольским. Само собой, у меня нет доказательств, но я почти уверена, что это она науськала Павлика. Я же говорила вам, что он тряпка? И осел.

— Говорили, — слабым голосом подтвердил Антон.

— Ну вот. На следующей репетиции Павлик уже понял, какого дурака свалял, но все еще пытался изображать перед Седовой героя. Очень ему хотелось показать ей, что он ради нее готов на все и вообще никого не боится. Хотя стоило бы, потому что Алексею Валерьевичу легче легкого добиться, чтобы Павлика вышибли из театра. В общем, когда позавчера Павлик не пришел на репетицию, я подумала, что он просто испугался. Ну, притворился больным или просто решил где-то пересидеть, понимаете? Я была уверена, что рано или поздно он мне позвонит, спросит, помнит о нем Вольский или уже забыл. Но он почему-то не звонит.

Не зная, что можно на это ответить, Антон беспомощно посмотрел на кресло, где минуту назад видел кота — и вздрогнул. Белый кот бесследно исчез.

— Скажите, раз уж вы так хорошо знали Виноградова… У него были враги? Ну, кроме Вольского…

— Враги? — пожала плечами Туся и потянулась за пачкой папирос «Казбек». — Да кому он был нужен?..

Когда через несколько минут Завалинка, вновь облачившийся в свое пальто, и Юра в неизменной кожаной куртке встретились в коридоре, первыми словами Антона были:

— Я знаю, с кем Павел поссорился незадолго до своего исчезновения!

— А я выяснил еще кое-что интересное, — ответил Казачинский. — Ночью в переулок приезжают грузовики, чтобы забрать из театра декорации и выгрузить новые. Жильцы, у которых окна выходят на эту сторону, страдают из-за шума, многие просыпаются, а потом вынуждены отсыпаться днем. Так вот, три дня назад грузовики приехали примерно в час пятнадцать ночи, а уехали около трех.

— И что это значит? — вырвалось у Антона.

— Пока не знаю, но факт интересный. Теперь вот что: Ваня сказал, что кто-нибудь из жильцов мог в ту ночь оказаться возле окна и заметить, кто унес труп и куда. Поэтому я сейчас отзвонюсь Петровичу, и мы с тобой пойдем опрашивать всех, у кого окна выходят в проезд.

— Это же толпа народу! — ахнул Антон.

— Ну и что? Мы же никуда не торопимся. Не успеем сегодня, продолжим завтра.

Белый кот с разноцветными глазами показался в коридоре, словно соткавшись из воздуха, и широко зевнул, обнажив внушительные клычки. Молодой сыщик вздохнул и подхватил его на руки.

— Ладно, — сказал Антон Казачинскому, — идем!

Глава 7. Первый визит

Все граждане обоего пола, достигшие 17 лет, обязаны еженедельно посещать академические театры под страхом высшей меры наказания или, взамен того, ареста до двух недель со строгой изоляцией.

М. Зощенко, «Обязательное постановление»

— Прежде всего я поговорил с Володей Тумановым, — сказал Казачинский Опалину на следующее утро. — И с его отцом Виктором. Отец не очень жаждал общаться — у него брат не получил паспорта и загремел в ссылку, но я его убедил, что любые сведения могут нам помочь найти молодого человека. По словам и отца, и сына получается, что у Виноградова не было врагов, и единственной его серьезной проблемой стала ссора с премьером Вольским на репетиции, которая состоялась четырнадцатого октября. Шестнадцатого октября была еще одна репетиция, на которой Вольский и Виноградов опять обменялись резкостями. После репетиции Володя Туманов переоделся и ушел домой, а Павел, по его словам, отправился о чем-то поговорить с Ириной Седовой. Именно она, кстати, стала причиной ссоры Павла и Вольского, у которого когда-то с ней был роман.

Слушая Казачинского, Опалин нахмурился. Петрович, сидевший за своим столом, безмолвствовал.

— Итак, Виноградов пошел беседовать с балериной… А через несколько часов я обнаружил его труп в балетном костюме возле театра. Меня очень интересует ночь с шестнадцатого на семнадцатое, — говоря, Опалин перевел взгляд с Юры на Антона, — и я надеюсь, что вы отыскали кого-нибудь, кто что-то видел.

— Мы всех опросили, — с явным неудовольствием промолвил Антон, — но без толку. Те, у кого окна обращены в сторону театра, давно привыкли к грохоту по ночам, и многие даже не просыпаются. Кто-то принимает свои меры, чтобы не вскакивать посреди ночи: затыкает уши или пьет снотворное. Некоторые жильцы пробудились, когда грузчики стали швырять декорации, но это было уже после того, как все произошло.

— Мне очень живо описали, как матерятся грузчики, когда таскают особенно тяжелые части декораций, — добавил Казачинский с улыбкой, — но, конечно, нашему расследованию это не поможет.

— Зато я нашел подружку Виноградова, — поспешно сказал Антон, видя, что Опалин стал хмуриться еще сильнее.

И молодой опер пересказал Ивану, Петровичу и Юре то, что узнал вчера от Туси Синицыной.

— Все это очень мило, — проворчал Опалин, — но я бы променял эту барышню с внушительным декольте и все ее сногсшибательные тайны на одного надежного свидетеля, который маялся бессонницей, сидел у окна и видел, куда в мое отсутствие унесли труп… А может быть, также видел, откуда он вообще там взялся. Если Павел был в костюме, значит, не успел переодеться. Если не успел переодеться…

— Значит, его убили в театре, — закончил Петрович.

— Допустим, а как тело оказалось в Щепкинском проезде? — спросил Казачинский.

— Конечно, его туда перенесли, — ответил Антон. — Тот, кто убил, тот и перенес.

— Как? Если двери заперты и театр охраняется? Там, между прочим, даже комендатура есть.

Они высказывали свои соображения и чем-то в эти мгновения напоминали математиков, которые общими усилиями решают сложную задачу.

— А если его все-таки убили вне театра? — внезапно спросил Петрович.

— Костюм, — напомнил Опалин.

— И что — костюм? Может, его нарочно надели и тело подбросили к театру, чтобы сбить нас со следа?

— Тогда куда пропало тело? — спросил Казачинский.

— Я не знаю, — пожал плечами Петрович, растирая лоб.

Все они чувствовали сейчас острое недовольство собой, потому что внятное и логичное решение, объясняющее все известные факты, никак не находилось.

— Схожу-ка я в театр, — сказал внезапно Опалин, поднимаясь с места.

— Нам идти с тобой? — спросил Петрович.

— Нет. Вы пока займитесь делом Демьянова. Надо понять, как он избавился от трупа жены.

— У него алиби, — напомнил Антон.

— Не верю я в его алиби. Он ее убил, больше некому. — Опалин снял с крючка серое пальто, надел его, обмотал шею шарфом и стал застегивать пуговицы.

— С чего ты взял? — не выдержал Казачинский. С его точки зрения раз за разом таскать на допрос безутешного инженера Демьянова, у которого пропала жена и который ничем не походил на убийцу, было пустой тратой времени.

— Он ее туфли своей сестре подарил! — свирепо ответил Опалин, всем корпусом поворачиваясь к Казачинскому и глядя на него как на личного врага. — И знаешь почему? Потому что он знает, что жена мертва и они ей больше не понадобятся. Я вам говорю: он ее убил! Так что продолжайте с ним работать.

— За что ему ее убивать? — подал голос Петрович. — Мы же всё проверяли. Жили они дружно, жена не была застрахована, любовницы у Демьянова нет, и у жены не было любовников. Никакого мотива.

— Мотив есть, но мы его не видим, — отрезал Опалин. — Где-то мы что-то упустили. Еще раз все проверьте: что она делала в последние дни, с кем общалась, куда ходила. Не было ли в ее поведении каких-то странностей, даже в мелочах. — Он сдвинул брови, отчего между ними пролегли две морщинки, и его молодое, симпатичное, открытое лицо с четко вылепленными, крупноватыми чертами вмиг стало серьезным и даже суровым. — Короче, ищите…

— Ваня, ты меня извини, но туфли — это не доказательство, — возразил Казачинский. — Может, сестра к нему пристала и выклянчила их. Он не хотел их отдавать, но пришлось уступить. Чем не вариант?

— Не надо изобретать для Демьянова оправданий, — сухо сказал Опалин, поправляя шарф. — Он убийца. Осталось ответить на два вопроса: почему он ее убил и куда дел тело. Вот ими и займитесь…

Выйдя за проходную, он несколько мгновений раздумывал, сесть ему в автобус или пойти пешком, и решил пройтись, чтобы заодно кое-что обдумать.

Любящая, но недалекая мать, сестра, которую Павлик посвящал в свои дела, но не до конца, случайная связь с девушкой из мира балета, любовь к признанной балерине, которую Ляля считала выдуманной, а еще автограф на открытке и только один друг — и, незадолго до гибели, ссора в театре… В том самом театре, возле которого Опалин увидит его бездыханное тело.

За последние дни Иван многое узнал о Павле Виноградове, но сыщика не покидало ощущение, что он все еще ничего не знает, что он, в сущности, блуждает в потемках и что разгадка должна быть где-то там, в здании, над которым парит Аполлон с квадригой лошадей. Опалин свернул в Щепкинский проезд и зашагал к служебному входу. Тяжелая дверь сладко зевнула всеми петлями и захлопнулась со звуком, напоминающим чавканье.

— Московский уголовный розыск, оперуполномоченный Опалин. Я расследую исчезновение артиста Виноградова.

Вахтер — не тот старик, которого Опалин видел в ночь на 17 октября, а другой, помоложе, с худым лицом, пышными усами и цепким взглядом — очень внимательно прочитал то, что значилось в удостоверении, и сказал:

— Простите, товарищ оперуполномоченный, но я должен доложить коменданту…

— И очень хорошо, — одобрил Опалин, убирая книжечку, — потому что с ним я тоже хотел бы поговорить.

Вахтер пристально поглядел на него, снял трубку телефона и набрал номер. Опалин отодвинулся в сторону, чтобы не мешать входящим — и одновременно чтобы иметь возможность изучить их лица. Сначала показалась пожилая печальная женщина с пачкой растрепанных нот под мышкой. За ней вошел сосредоточенный остролицый блондин средних лет, который кивнул вахтеру и спросил, в театре ли Ирина Леонидовна.

— Уже, — лаконично сообщил тот, не отрываясь от трубки, и махнул рукой, показывая, что блондин может проходить.

Опалин терпеливо ждал. Вахтер негромко заговорил в трубку, то и дело косясь в его сторону. Дверь, заскрежетав, пропустила маленького округлого гражданина в добротной шапке пирожком и черном пальто с каракулевым воротником. В руке он держал футляр со скрипкой.

— Ваш пропуск, пожалуйста, — сказал вахтер, повесив трубку.

— Это неописуемо! — вскинулся человечек. — Двадцать лет в театре, и — пропуск! Всегда одно и то же… Куда же я его дел? — Свободной рукой он стал хлопать себя по ближайшему карману пальто, потом переложил скрипку в другую руку и повторил процедуру. — Он же был тут… где же… Между прочим, у Елизаветы Сергеевны вы никогда пропуск не спрашиваете!

— Вы не Елизавета Сергеевна, — ответил вахтер, не скрывая иронии.

— Однажды, — трагически проговорил скрипач, залезая во все карманы, — однажды окажется, что я оставил пропуск дома, вы не пустите меня в театр, и представление отменят. Из-за вас! — заключил он с надрывом в голосе.

— Никто ничего отменять не будет, — отозвался вахтер спокойно. — А пропуск нечего дома забывать.

— Кто забывает? Я? — возопил скрипач. — Я никогда ничего не забываю… Пожалуйста, вот он, — добавил он, действительно достав из кармана пропуск. — Вы из миманса? — неожиданно спросил скрипач у Опалина, поворачиваясь к нему. — Ваше лицо мне знакомо… Очень знакомо!

— Нет, я не по этой части, — спокойно ответил Опалин, не подавая виду, что впервые слышит слово «миманс».

— Неужели я ошибся? Ну что ж. — Скрипач спрятал пропуск и удалился подпрыгивающей походкой. В дверь вошли три юные стройные гражданки, которые производили примерно такой же шум, как веселые беззаботные птицы. Оживленно щебеча о чем-то своем, они с любопытством посмотрели на Опалина и, беспрепятственно пропущенные вахтером, скрылись в недрах здания. Иван же отчего-то вспомнил встреченную ночью незнакомку, которая бежала от театра, и загрустил.

— Товарищ Опалин? Прошу за мной. Я провожу вас к коменданту.

Опалин повернулся, и тут во входную дверь вихрем влетела гражданка в черной каракулевой шубе до колен и громадной шляпе с перьями, какие любили носить еще в начале века. Гражданка, с умопомрачительной скоростью передвигавшаяся в сапожках на высоченных каблуках, чрезвычайно заинтересовала Ивана, но его ждали, и он зашагал за сопровождающим, решив отложить удовлетворение своего любопытства до другого раза.

Узкие сводчатые коридоры, старинный паркет под ногами, ощущение плотности стен, которое возникает только там, где они простояли очень-очень много лет, — и вот, пожалуйста, кабинет с высоким потолком и обязательным для всех официальных учреждений портретом Сталина на стене. Опалину бросился в глаза огромный стол, уставленный телефонами, и возле стола — печь-буржуйка, у которой грел руки коренастый рябой гражданин в форме с петлицами.

— Свободен, — распрямившись, буркнул он провожатому Опалина, и тот, скрипя сапогами, удалился. Комендант всмотрелся в лицо гостя, который представился и объяснил цель своего визита.

— Будем знакомы, — сказал комендант, — я Снежко Глеб Филиппыч. Паскудная штука этот театр, вечно тут холодно, как в погребе…

Опалин догадался, что комендант пытался перед ним оправдаться за печку в кабинете, и рассказал, что у него есть друг и коллега, который тоже постоянно мерзнет. И вообще лишнее тепло в помещении никогда не помешает. Слушая его, Снежко снизошел до хмурой улыбки.

— Твое начальство должно было меня предупредить, что ты придешь, — заговорил он, сразу переходя на «ты». — Ты на будущее учти, а? Телефон 1-51-33, это же несложно — трубку снять… Садись, чего стоишь-то?

Опалин всю жизнь не любил фамильярности — и всю жизнь оказывался в ситуациях, когда приходилось с ней мириться. Он вынудил себя улыбнуться и сел на стул, на котором, судя по его виду и остаткам позолоты, раньше могли сидеть какие-нибудь важные чиновники, а то и особы, приближенные к императору.

— Я вообще к людям отношусь так, как они ко мне относятся, — продолжал Снежко, насупившись и сцепив пальцы перед собой на столе. — Чтобы из управления погнали в театр искать какого-то плясуна кордебалетного… Сдается мне, друг, ты чего-то недоговариваешь. А?

— У него отец метро строит, — тихо и значительно уронил Опалин.

Положим, старший Виноградов не строил объект первостепенной важности, а только создавал художественное оформление; но упоминание об отце тем не менее произвело должный эффект. Снежко удовлетворенно блеснул глазами, расцепил пальцы и откинулся на спинку кресла.

— Ну, я что-то такое и подумал. А что с парнем случилось-то?

— Пропал. Четвертый день никаких вестей.

— У бабы искали?

— Искали. Нет его там.

— Н-ну… — Снежко потер подбородок. — А тут ты что делать-то собираешься?

— Поговорить с теми, кто его знал. У тебя-то самого никаких соображений нет, куда он мог деться?

— Тут, в театре, знаешь сколько народу толчется, — фыркнул Снежко. — Думаешь, я за всеми уследить могу? Правительство то и дело на спектакли приезжает, то товарищ Сталин, то Калиновский, то еще кто-нибудь… — Он вздохнул. — Ты это, лучше с кордебалетными поговори, с комсоргом Колпаковым и еще с Андреичем. Вот Андреич уж точно должен что-то знать.

— А кто такой Андреич?

— Буфетчик. Но ты не смотри, что у него такая должность. Он все знает — и кто сколько чего ест, и кто с кем крутится, и вообще.

— Спасибо, — искренне ответил Опалин. О буфетчике он даже не подумал. — Обязательно поговорю. Слушай, а шестнадцатого числа кто у тебя дежурил? Я имею в виду, на служебном входе в Щепкинском проезде.

— Щас глянем. — Комендант вытащил из кипы бумаг объемистый журнал и принялся перелистывать страницы. — Шестнадцатое, шестнадцатое… а, вот оно. В дневную смену дежурил вахтер Колышкин, ночью была смена Благушина. Общую охрану здания осуществлял сначала караул лейтенанта Сухоперова, а потом караул Тимофеева. — Он захлопнул журнал и хмуро уставился на собеседника: — Если не секрет, зачем они тебе?

— Как зачем? — самым естественным тоном промолвил Опалин. — Хочу знать, когда именно Виноградов покинул здание. Вахтер же мог его запомнить? Или кто-то из охраны?

— Ну, вахтер-то мог, — кивнул Снежко, убирая журнал. — А охрана, Ваня, у нас на совсем другой случай. Если из правительства люди приезжают или, например, происшествие какое-нибудь неприятное. Кстати, у меня где-то есть рапорт Благушина, что ночью шестнадцатого какой-то пьяный ломился в театр и кричал о каком-то мертвом теле. Но его милиционер увел. Рапорт тебе показать?

— Покажи, если несложно. А что за тело-то?

— Да не было никакого тела, конечно, — пожал плечами Снежко. — Обычная пьянь, которой что-то там померещилось.

— А кто-нибудь из вахтеров, которых ты назвал, сейчас в театре есть?

— Ну, Колышкина ты уже видел, — усмехнулся комендант. — Это он на входе сидел.

— Он мог запомнить, когда Виноградов ушел из театра?

— А ты с ним поговори, узнаешь. — Снежко прищурился. — Слушай, я тебя пускаю на мою территорию, но вообще-то я тут за все несу ответственность. Ты мне расскажешь, что тебе удастся найти?

Опалин мог сказать, что он не имеет права открывать постороннему информацию, составляющую тайну следствия. Но правда в данном случае могла только навредить, и, смирив себя, Иван проговорил:

— Конечно, скажу. Это уж само собой разумеется! Ты же мне рассказал и про вахтеров, и про буфетчика, и вообще уже здорово помог…

— Ладно, — кивнул Снежко, и Ивану сделалось немного стыдно, когда он понял, что собеседник принял его слова за чистую монету. — Сейчас я найду рапорт Благушина, а потом ты можешь ходить по театру и задавать свои вопросы. Первым делом — к буфетчику, да заодно и подкрепись. Скажешь ему, что я велел тебя накормить. — И, довольный собой, комендант весело рассмеялся.

Глава 8. Молния

Вы не знаете, что такое театр. Бывают сложные машины на свете, но театр сложнее всего.

М. Булгаков, «Театральный роман»

Опалина разрывали противоречивые чувства.

Прочитав рапорт ночного вахтера, он, конечно же, первым делом должен был отправиться к буфетчику Андреичу, который слыл в театре всезнайкой, а после него пойти к Колышкину, и не исключено, что этот немолодой человек с цепким взглядом мог бы рассказать ему что-то полезное. Однако вместо этого Иван стал блуждать по театру и сам хорошенько не зная, на что он, собственно, надеется.

Иногда ему казалось, что он попал в какой-то запутанный лабиринт, потому что любой коридор мог привести куда угодно. Двери слева и справа могли быть снабжены табличками с надписями, но чаще всего какие-либо указатели отсутствовали, и, проходя мимо, Опалин терялся в догадках. За одними дверями пели, за другими играли на рояле, и из-за неплотно прикрытой створки доносился строгий женский голос, произносящий странные слова:

— Релеве! Томбе! Купе![23] Руки! Озерова, ну нельзя же руки коромыслом держать! Пеструхина, спина! А сейчас легкое па-де-бурре…

«Какой у них странный мир, — думал Опалин, удаляясь и немного жалея, что нельзя просто так заглянуть в дверь и узнать, что за ней делается. — И необычно, и… нет, нельзя так думать! — Он встряхнулся. — Все это видимость, а факт заключается в том, что я видел возле театра труп Павла Виноградова, которого убили… И Благушин… Интересно, почему он составил такой рапорт?»

Если верить тому, что написал ночной вахтер, в театр той ночью ломился гражданин лет сорока в состоянии алкогольного опьянения, с которым была гражданка, чрезвычайно смахивающая на женщину легкого поведения. По долгу службы Опалину приходилось иметь дело с самыми разными свидетелями, и он вполне допускал, что ночью можно спутать человека, которому не сравнялось и тридцати, с сорокалетним. Куда больше его задело то, как в рапорте была описана Люся.

«Все-таки надо с ней помириться… Вообще пора как-то устроить свою жизнь. Чтобы жена, дети… Чтобы было к кому возвращаться домой. Распишемся с ней, будем жить в моей комнате, потом, может быть, квартиру дадут… А это что?»

Не устояв перед соблазном, он вошел в распахнутую дверь — и неожиданно оказался в зале, на одном из верхних ярусов. В глаза хлынул алый бархат лож и золото отделки, потом Опалин увидел наверху огромную люстру — знаменитую хрустальную люстру Большого, пережившую не одно поколение зрителей. Зал был восхитительно пуст и как-то по-особенному, таинственно тих.

Иван не мог сказать определенно, нравится ему эта насторожившаяся тишина или нет. В старом здании театра, с его запутанными коридорами, он ощущал себя чуждым элементом, пришельцем, незваным гостем, но зал его покорил. Занавес был раздвинут, сцена лежала плоская и трогательно беззащитная без всей мишуры, которая маскирует ее в дни представлений. С того места, где стоял Опалин, она вдобавок показалась ему очень маленькой.

Он не двигался, впитывая всеми порами ту особенную умиротворенность, которую можно встретить лишь в очень старых и очень красивых театрах, пространство которых, напитавшееся искусством, словно вплотную примыкает к космосу. Ему не хотелось ни о чем думать; он готов был забыть о том, для чего, собственно, сюда явился. Все его горести и разочарования, скверно устроенная жизнь в комнате перенаселенной коммуналки вдруг отступили, стали казаться такими незначительными, словно…

— Морошкин! Морошкин!

По сцене из кулисы в противоположную кулису опрометью пробежал человек. Иван с сожалением отвернулся — очарование кончилось. Он вернулся в реальность, в которой ему надо было проводить дознание по факту исчезновения гражданина Виноградова Павла Борисовича 1915 года рождения.

«Буфетчик… как его… Андреич, кажется. И я хорош, фамилию не спросил… Или сначала поговорить с Колышкиным?»

Но вместо этого Опалин, покинув зал, вновь стал блуждать по театру без всякой видимой цели. Очередной коридор привел его к огромной лестнице, казавшейся бесконечной, по которой тянуло сквозняком. Подумав, Иван стал подниматься по ступенькам и наконец добрался до самого верха. Двинувшись наугад, он неожиданно оказался на площадке с большим окном, из которого была видна спина Аполлона и крупы позеленевших от времени бронзовых лошадей. Далеко внизу расстилалась Театральная площадь, которую, само собой, давно переименовали в честь очередного революционного деятеля, но которую москвичи упорно продолжали называть по-старому. Сверху из пышных седых облаков падал снег, и его хлопья ложились на прическу бога, на его колесницу и застывшие гривы лошадей.

Опалин подумал, что Павел Виноградов каждый день ходил по этим коридорам и в любое время мог видеть Аполлона. Более того, Павел выходил на сцену, и, значит, весь этот ало-золотой мир вокруг в какой-то мере принадлежал ему — на время представления уж точно. «А может быть, он видел совсем не то, что я… Черт возьми, у меня такое настроение, словно стихов начитался. Делом надо заниматься…»

Он нырнул в ближайший коридор, где был настигнут звуками рояля. За одной из дверей энергичный мужской голос командовал:

— Тяните заднюю ногу! Сильнее! Вот так, отлично! Гесперидский, убери хвост! Корсак, выдави пузо! У вас ничего не получится, если вы не будете лезть из кожи вон… А теперь — арабеск!

В легкой панике Опалин прибавил шагу и на площадке увидел ту самую гражданку в каракулевой шубе, которая недавно так его заинтриговала. Она разговаривала с юной балериной в крепдешиновом хитоне, перехваченном черным пояском (в то время классы делались в хитонах). У балерины была фарфорово-белая кожа и лучистые голубые глаза, завидев которые Опалин невольно приостановился. Подруга юной балерины, попроще и поскромнее, стояла тут же и слушала разговор.

— Вы у нас, Лидочка, оказывается, теперь в комсомоле! — оживленно говорила обладательница каракулевой шубы. — Ах, ах, ах! Воображаю, как вы однажды станете танцевать Одетту! Наденете короткое платье вместо пачки, портупею да кирзачи и — прямиком в объятья принца. А? Ведь это же прелесть что такое! — Дама в шубе задорно засмеялась и от избытка хорошего настроения даже прищелкнула пальцами.

Обладательница фарфоровой кожи слушала, хлопая длиннющими ресницами вполщеки, и внезапно произнесла, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Знаете, Елизавета Сергеевна, лучше быть в комсомоле, чем на пути в крематорий…

Довольная собой, она оскалила маленькие острые зубки, и вся ее неземная прелесть вмиг куда-то улетучилась. Подружка, не удержавшись, хихикнула. Фарфоровая красавица прищелкнула пальцами, передразнивая жест собеседницы, и гордо удалилась, оставив обладательницу шубы стоять в состоянии, близком к остолбенению.

— Как ты ее! — восхищенно шепнула подружка, семеня рядом с победительницей словесной битвы.

«Нет, все-таки тут надо держать ухо востро… — смутно помыслил Опалин и стал спускаться по лестнице. — Елизавета Сергеевна, Елизавета Сергеевна… Стоп, уж не Лерман ли это была, о которой мне рассказывали? Получается, она…»

Он прошел мимо остролицего блондина, которого недавно видел на проходной. Блондин о чем-то разговаривал с очень высоким, юношески стройным седовласым стариком. Краем уха Иван уловил слова «Светлый ручей»[24] и «Шостакович».

— Говорят, держится, но стал заикаться… И его можно понять. Сначала его оперу разнесли, потом балет…

— Обязательно навещу его, когда буду в Ленинграде. Он должен знать, что вокруг не все… не все… — Старик покосился на Опалина и не окончил фразу.

Внизу Иван довольно быстро сориентировался и, проплутав всего каких-то четверть часа, оказался возле служебного входа, где уже знакомый ему вахтер Колышкин не пропускал веснушчатую барышню, у которой не по форме был выправлен пропуск.

— Но вы не понимаете, — молила барышня, — мне очень нужно…

— Лемешева в театре нет, — твердо проговорил вахтер, глядя барышне в глаза.

Она как-то скукожилась, сникла и ушла. Дверь подъезда издевательски хрюкнула ей вслед.

— И какие только глупости не изобретают, чтобы в театр попасть! — Вахтер говорил с Опалиным так, словно тот был его старым знакомым. — А вы, значит, Виноградова ищете?

Иван кивнул.

— Мне комендант сказал, что шестнадцатого днем вы дежурили. Я понимаю, что это было не вчера и что в театре уйма народу, но мне нужно знать, когда Виноградов ушел.

Колышкин задумался, морща лоб. Иван терпеливо ждал.

— Странно, — наконец проговорил вахтер, качая головой, — но я не припомню, чтобы он уходил. Может быть, он вышел через другой подъезд?

— А сколько их тут?

— Много, — усмехнулся Колышкин.

— Но ведь обычно артисты ходят именно через этот подъезд?

— Артисты — да. Кордебалетным проще, на них никто внимания не обращает. Если он ушел днем, то мог выйти через любую дверь.

Задав Колышкину еще несколько вопросов, Опалин отправился искать буфетчика Андреича. Это был маленький плешивый брюнет с чаплинскими усиками и желтоватым морщинистым лицом. Ни оно, ни глаза не выражали ничего особенного, и выглядел Андреич (чье паспортное имя, как выяснилось, было Иван Андреевич Ершов) как корректный, хорошо отлаженный автомат по подаче еды и напитков. Впрочем, Опалин всегда остерегался доверять первому впечатлению — и в самом деле, когда буфетчик заговорил, сразу же стало ясно, что его внешность так же обманчива, как и у большинства людей.

— Молодой человек с румянцем во всю щеку, с прекрасным аппетитом, — начал Андреич, когда Иван предложил ему описать Виноградова. — Трудолюбия больше, чем таланта, если верить тому, что мне говорили. Довольно-таки практичный. — Он бросил взгляд на открытое лицо Опалина и на всякий случай прибавил: — Если вы понимаете, что я имею в виду…

— В чем конкретно это выражалось?

— Ну… — Буфетчик вздохнул. — Он прочитал где-то, что марки могут стоить больших денег, и стал их собирать. Потом, конечно, ему объяснили, что редкие марки просто так не найти, и он сразу же охладел к этому делу.

Ай да буфетчик! У Опалина возникло ощущение, что покойный Павел Виноградов раскрывается все новыми и новыми гранями.

— Вы не знаете, как у него обстояло дело с деньгами? — спросил Иван напрямик.

— Неплохо. По крайней мере, лучше, чем у многих. Да, в кордебалете получают немного, но его отец не забывает свою первую семью.

— Может быть, Павел играл в карты, водился с дурными компаниями? — рискнул Опалин. — Вы что-нибудь слышали на этот счет?

— Нет, он всегда водился либо с теми, кто был равен ему, либо с теми, кто стоит выше. — Буфетчик едва заметно усмехнулся. — Он очень осторожный, разумный молодой человек. Никаких крайностей.

— А романы?

Его собеседник кашлянул, словно для того, чтобы скрыть свое смущение.

— Ее зовут Синицына, она тоже из кордебалета. Они встречались какое-то время.

— У нее были другие поклонники?

— Множество, — двусмысленно ответил буфетчик и поглядел Опалину прямо в глаза.

— И… э… у Павла были сложности с кем-нибудь из них?

— Никаких, насколько мне известно. Она не из тех женщин, которых станут ревновать.

Если бы Иван Андреевич прямо сказал, что Синицына спит со всеми подряд, его слова и тогда не звучали бы более уничижительно.

— Скажите, у Виноградова были враги здесь, в театре? — спросил Опалин.

— Враги — нет, но вообще его не слишком любили.

— Почему?

— Не знаю, замечали ли вы, но мальчики, которые растут в женском окружении, становятся злоязычными, как женщины, — меланхолично ответил Иван Андреевич, протирая бокал. — Павел легко мог сказать что-нибудь этакое… ну, сами понимаете. А наши артисты — народ обидчивый…

Теперь стало ясно, почему у чудесного, по словам матери, и безупречного Павлика был только один друг.

— По-моему, кроме Володи Туманова, с Павлом никто не дружит, — добавил буфетчик. — Володя знает его еще со школы и привык не обращать внимания на его слова.

— Вы не знаете, у Павла возникали конфликты из-за его языка? Особенно в последнее время?

— Нет, что вы, до серьезных конфликтов дело никогда не доходило. Я же говорю вам, он очень разумный молодой человек и всегда умеет дать задний ход, когда нужно. В последнее время он ссорился только с Алексеем Валерьевичем.

— Вольским?

— Ну да. То есть как ссорился? Пытался задирать его, чтобы покрасоваться перед Ириной Леонидовной.

— Это правда, что Виноградов был увлечен Седовой?

Буфетчик бросил на Опалина быстрый взгляд, словно предостерегая его от того, чтобы собеседник пересек некую невидимую линию.

— В нее все влюблены, — ответил Иван Андреевич, более тщательно, чем обычно, выбирая слова. — Она умеет производить впечатление.

— А как Вольский отнесся к тому, что Павел пытается его задирать?

— Вы имеете в виду, обиделся ли Алексей Валерьевич? — Буфетчик прищурился. — Он не из тех, кто снисходит до таких пустяков.

— До обид?

— До Павлов Виноградовых, — спокойно пояснил Иван Андреевич.

— А что он вообще за человек?

— Алексей Валерьевич? Ну…

Буфетчик, казалось, был в затруднении.

— Боюсь, я не смогу описать его, так сказать, исчерпывающе, — признался он. — Прежде всего, он танцовщик от Бога… Ну, то есть раньше так говорили, сейчас-то каждому ясно, что Бога нет. — Иван Андреевич усмехнулся. — А человек Алексей Валерьевич сложный. Вам лучше самому его увидеть, — заключил он.

— Когда стало известно, что Виноградов не пришел на репетицию, как это восприняли другие артисты, его товарищи по кордебалету?

Буфетчик метнул на Опалина быстрый взгляд.

— Никак. Само собой, его отсутствие заметили, но никто не придал этому значения.

— Почему?

Иван Андреевич усмехнулся.

— Наверное, потому, что он никто.

Яснее не скажешь. Опалин подумал, что Снежко был прав, когда советовал ему прежде всего наведаться к буфетчику.

— Скажите, к вам ведь ходит много народу… — начал Иван.

— Это Большой театр, — с достоинством ответил его собеседник и стряхнул со стойки какую-то пылинку, которой, возможно, там даже не было.

— Да, разумеется. Но, может быть, вы все-таки помните, когда видели Виноградова в последний раз?

По правде говоря, Опалин ни на что особо не рассчитывал. Он предполагал, что услышит размытый ответ вроде: «Да, он заходил несколько дней назад, выглядел как обычно, ничего странного я не заметил», но тут Иван Андреевич его ошеломил.

— Постойте-ка, — молвил буфетчик, подняв глаза к потолку и что-то соображая. — Виноградов, Виноградов… Пятнадцатого… нет, шестнадцатого. Как обычно, забежал между классом и репетицией… в тот день репетировали «Лебединое», второй… нет, третий акт. Обычно он приходил и после репетиции, но должен вам сказать, что после репетиции я его не видел. Он съел… погодите-ка… да, два пирожных, эклер, и выпил чашку кофе. Вероятно, вам неинтересны все эти подробности…

— Напротив, — только и мог сказать его собеседник, — очень даже интересны! Значит, после репетиции он не появлялся?

— Нет.

— А во сколько она закончилась?

— Приблизительно в четверть шестого, — уверенно ответил буфетчик.

«То ли он морочит мне голову, — думал Опалин, насупившись, — то ли в самом деле помнит все эти подробности…» Но тут он увидел устремленные на него глаза, очень, очень внимательные глаза — и решил, что зря подозревает Ивана Андреевича. Такой человек мог запомнить не то что количество пирожных и время, но и вообще что угодно о любом, кто попадал в поле его зрения.

Опалин задал еще несколько вопросов — о том, где помещалась гримерка Виноградова, и о том, где можно найти комсорга театра.

— Валентин Колпаков сидит на первом этаже, рядом с балетной канцелярией, — сказал буфетчик. — Гримерки кордебалета находятся на четвертом этаже, там спросите.

Иван искренне поблагодарил буфетчика, съел предложенные ему бутерброды, выпил кофе и отправился на четвертый этаж. Он быстро нашел гримерки мужской части кордебалета и заодно познакомился с Володей Тумановым, высоким мускулистым брюнетом с пробивающимися над верхней губой усиками.

— Вы хотите поговорить о Паше? — несмело спросил Володя. — Но я вашему коллеге уже рассказал все, что помню…

Иван осмотрелся. Трельяжи с лампочками, столы с запирающимися ящичками, скомканные вафельные полотенца…

— Куда он вешал верхнюю одежду? — спросил Опалин.

— Сюда. — Володя указал на крючок на стене возле пустующего столика.

— Когда ты пришел на следующий день, его одежды тут не было?

— Не было, а что?

— Это его столик?

— Ну да.

— Ключ где?

— У него.

— Да? Ну ладно.

Произнеся эти в высшей степени загадочные слова, Опалин залез в один карман, потом в другой и достал обыкновенную железную скрепку. Следующие несколько минут Володя с изумлением наблюдал, как оперуполномоченный с Петровки ловко мастерит отмычку и один за другим открывает запертые ящики.

Внутри обнаружились матерчатые балетные туфли, запасные тесемки к ним, катушка ниток с иголкой — очевидно, чтобы подшить тесемки, если они порвутся, ножницы, трико для занятий, шерстяные гетры, коробка с гримом, стопка лигнина[25], которым этот грим стирали, старые открытки с отодранными марками и несколько гривенников. Опалин бегло просмотрел открытки. Среди них было несколько дореволюционных, и ему странно было видеть i в словах и твердые знаки в конце, не говоря уж о других уничтоженных за ненадобностью буквах.

— Он кому-то звонил из телефона-автомата? — спросил Иван, указывая на гривенники. — Кому?

Володя потупился.

— Своей мачехе, Инне Константиновне… Он терпеть ее не мог и говорил по телефону разные гадости.

— Ясно, — вздохнул Опалин и стал один за другим запирать ящики. — Не подскажешь, где я могу найти Ирину Седову?

— В гадюшнике, где же еще, — ответил Володя. — Весь клубок змей там.

— Не понял, — насупившись, буркнул Опалин после паузы.

Покраснев, Володя объяснил, что так в театре называют женскую гримерку на первом этаже, в которой обитают самые знаменитые балерины и исполнительницы главных ролей.

— И сколько же их? — спросил Опалин.

— Сейчас только три: Елизавета Лерман, Ирина Седова и Таня Демурова. Была еще Вера Кравец, но с ней случилась неприятность.

— Что-то со здоровьем?

Володя немного замялся.

— Нет, не совсем… У нее мужа арестовали.

Опалин не стал спрашивать, каким образом арест мужа соотносится с возможностью танцевать главные партии. Вместо этого он заметил:

— О Лерман и Седовой я слышал, а Демурова что за балерина? Где она танцует?

Тут Володя замялся гораздо сильнее, чем в прошлый раз.

— Она… э… она танцует везде, куда ее ставит Головня. Он у нас заведующий балетной труппой, — пояснил юноша.

— Она его жена? — спросил Опалин напрямик.

— Нет, любовница. — Володя порозовел. — Послушайте, все это строго между нами, потому что… понимаете, это театр… Таня вообще хорошая девушка, не подумайте ничего такого… Она в основном с Модестовым в паре танцует…

— Кто такой Модестов?

— Премьер. Не такой известный, как Вольский, конечно… Но у него все еще впереди. Вольскому уже тридцать три, в балете это серьезный возраст… А Модестов на десять лет моложе.

— Ну, Модестов меня не интересует, — решительно проговорил Опалин, — а вот с заведующим труппой я бы хотел поговорить. Где его можно найти?

— Платона Сергеевича? Он наверняка будет на репетиции. Она начнется минут через двадцать.

Опалин поглядел на часы, прикинул, что еще успеет спуститься на первый этаж и побеседовать с комсоргом, и поспешил к лестнице.

«Балетная канцелярия… точно… там еще стук пишущих машинок доносился из-за дверей… и на стене висит доска объявлений. Расписание репетиций, составы на выступления, заседания месткома и комитета комсомола… А рядом с доской — стол…»

Перепрыгивая через две ступеньки, Опалин добрался до первого этажа и свернул в коридор.

«Что я смог узнать сегодня? Что вся одежда Виноградова исчезла вместе с ним… Что как человек он оказался куда сложнее, чем представляла его мать… Колышкин говорит, что Павел не покидал театра. Точнее, он мог уйти через другой подъезд… Зря я пришел сюда один. Надо было привести ребят, они бы опросили всех вахтеров, тех, кто работает в кордебалете, а еще…»

Дверь балетной канцелярии распахнулась, из нее вылетела девушка с пачкой отпечатанных на машинке бумажек и на полном ходу врезалась в Опалина.

— Ай! —