Book: Пехота 3. Терриконы



Пехота 3. Терриконы
Пехота 3. Терриконы
Пехота 3. Терриконы
Пехота 3. Терриконы

«ДИПА» Киев

УДК 821.161.1(477)’06-311.6

Б87

У вас в руках третья книга Мартина Бреста из цикла «Пехота». Книга, где вы увидите обе стороны этой войны, и поверьте — вы будете о-о-очень удивлены.

Он пишет легко и как будто просто. «Как будто» — потому что писать просто всегда очень сложно. Одной из главных особенностей его текстов является умение вызвать чувство сопереживания у читателя. Они затя-гивают, погружают, помогают влезть в шкуру автора и прочувствовать и его злость, и радость, и страх, и боль, и бесшабашность, и любовь, ну и самое главное — ощущение боя. Но никакая военная проза не может жить без юмора, и автор очень удачно передает широко распространенные на передовой шутки и взаимные приколы в многочисленных диалогах героев его книги.

Редактор Jeanne Ingbert

Художник Михаил Гутман

ISBN 978-617-7606-31-3 © «ДІПА», 2019

Я хочу посвятить эту книгу моей жене, самой любящей и любимой девушке на свете, которая несмотря ни на что — дождалась. Как дождались еще десятки

тысяч таких же любящих

и любимых.

Спасибо вам.

ТЕРРИКОНЫ  — отвалы «породы», вырубленной в шахтах и сва-ленной грудами на землю Донбасса, ставшие местами боевых действий, такими же, как и посадки, дороги, мосты и пром-зоны моей родины.

ОТ АВТОРА

Все-таки треба дать немного пояснений, чтобы не вводить уважаемого читателя «в оману». В отличие от первых двух книг — события этой являются… и вот тут я хотел бы сказать «художественным вымыслом», и это будет так же неправиль-но, как и назвать их «мемуарами». Нет, не так. Да, львиная доля того, что относится ко второй роте сорок первого отдель-ного мотопехотного батальона, является происшедшим в дей-ствительности, но и остальные сюжетные линии, хотя и про-исходили совсем не здесь и не сейчас  — тоже были ровно такими же. Я объединил несколько историй в одну, использо-вав абсолютно реальные имена, позывные, родственные от-ношения и социальный статус героев  — при этом поменяв место действия и, собственно говоря, время. Таким образом, я писал о совершенно типичном Донбассе и совершенно ти-пичных Збройних Силах України образца конца пятнадцато-го — начала шестнадцатого года, воевавших на этих террико-нах этой зимой, как воевало еще четыреста километров переднего края. Моя книга  — не обо мне. Она о… а какого хера я буду рассказывать заранее? Вы увидите, о чем она.

Я хотел бы сказать спасибо всем людям, которые стали героями этой книги. Нет, вру, не всем… хотя и это вы тоже увидите.

С уважением,

Мартин Брест,

пехота, 41 омпб/72 ОМБр.

К ривых зеркал королевство.

От мрачной реальности бегство.

Впитал песок кровь героев.

Забыт их подвиг...

А кто я?!

Изгой?

Наивный мечтатель?

Не свой?

Немой?

Иль предатель?

Укор отары овечьей.

Их много.

Больше.

Не счесть их.

В загоне теплые стены.

И мягко стелят им сено.

Здесь есть корыто с похлёбкой.

Не надо думать. И лёгкий

Испуг почти растворился.

Кошмар!..

А был ли?!

Забылся.

А воля?!.

На воле звёзды!

И холод.

На воле вой, гарь и голод.

За волю надо вгрызаться.

Без сердца, кожи остаться.

Пройтись по углям горящим.

Себя терять, и незрячим

Идти на встречу рассвету.

Не веря — страха тут нету.

Как нет пустых обещаний.

И бесполезных прощаний.

Не просят воли у Бога!

К ней только боли дорога.

В ней только битв отголоски.

И колоски...

И этапы.

Расстрелы мамы и папы.

Враги народа.

Война.

Души поэта подмена.

И...

Неважно.

В загоне теплые стены.

Володимир Шевченко

20.09.2019. Київ. Метро.

#потік_свідомості

МИНУС ДВАДЦАТЬ

…К аждая из этих историй могла произойти по отдельности, а могла пересечься с дру-гими, стать частью чего-то большего. Хотя наверняка эти события, как и те, которые описаны в доброй сотне ветеранских книг — уже часть истории, истории забы-вающейся, вытесняемой из информпространства, хотя война еще не закончилась. Главное, помнить, что все это — выдумки воспаленного мозга автора, не имеющие, само собой, ни хре-на общего с реальностью.

Конечно-конечно. Само собой.

* * *

Декабрь 2016, Донецкая область,

Волновахский район,

1,5 км севернее околицы села Новотроицкое . ТАНЦОР, он же ВАСИЛИЙ. ВОП 72103. …а на трассе никого почти и не было. Очередь машин со

стороны Донецка, обычно втыкавшаяся в наше КПВВ, сегодня отсутствовала напрочь, и даже редкие, обильно парящие выхлопом легковушки не нарушали прекрасного белого без-молвия, упавшего на окрестности самого северного взводного опорного пункта в самом южном секторе «М».

Бо холодно. Минус двадцать ровно, даже градусник не врет, и при этом — ни малейшего ветерка, ни облачка, солнце залива-ет бесполезными, ни черта не греющими лучами невспаханное поле, КСП роты, замерзшие машины, замерзших людей, замерз-ший и застывший мир Донбасса. Красиво. Почти хорошо.

Вася спустил ноги с койки и пошевелил пальцами в носках. Носки были такие… эээ… «бабушкины», вязаные толстой ниткой, высокие, теплые, в этих носках хотелось переступать дома по холодному кафелю кухни, ожидая, когда булькающая кофеварка нальет в высокую чашку горячий сладкий кофе. Носки были очень домашние, и в принципе ничего домашне-го вокруг больше не было.

Кунг за ночь выстыл напрочь. Рыжие «таланы» примерзли к фанерному полу, лезть в них не хотелось, волонтерская бур-жуйка, которой полагалось уютно полыхать, разгоняя по ку-зову ЗиЛа тепло, понуро подымала остывшую трубу и как бы

намекала: «Нихера, дорогой мой товарищ лейтенант. Тепла не будет». Дров возле буржуйки тоже не было. И все равно  — было как-то удивительно хорошо.

Вася вздохнул, еще раз покосился на ботинки и реши-тельно откинул спальник. Потянулся к узкой дощатой наре,

закрепленной поперек кузова, ближе к кабине, и дернул за штанину «зимнюю горку». Штаны были грязноватые, но теп-лые, и самое главное  — они были на подтяжках, высокие, они закрывали поясницу и, в принципе, были удобными. Под шта-нами лежала кобура. Пустая, бо пистолет был под подушкой.

— Мартиииин, — равнодушно произнес Вася в простран-ство и завозился, натягивая штаны поверх пропотевшей тер-мухи. — Мартииин.

— Не буди меня,  — донеслось из-под огромного зеленого пухового спальника, грудой лежащего на соседней койке. — Я сплю. После тяжелого и ответственного наряда.

— Мартииин!

— Бля. Ну шо?

— Буржуйка згасла.

— То пальне закончилось. Заправить треба. — То йди, наколі і заправь.

— Там холодно. — Из спальника, причем совсем не из того места, к которому обращался Вася, показалась всклокоченная голова. — И скучно.

— Мартін, йди за дровами, це бойовий наказ, тобі цілий лейтенант приказуєт!  — Вася наконец-то натянул штаны и решительно сунул ноги в носках в берцы. Термоноски, гово-рят, с этими мембранными рыжими чудовищами носить надо… та где ж их взять-то? На рынке в Новотроицком че-го-то не продают.

— Єслі боєвой наказ  — вимагаю оформіть письмово в строк двадцяти чотирьох годин,  — тут же ответила голова и спряталась в спальник. — Та забезпечити всім необхідним для виконання, згідно вимог Статуту та керівних документів,  — глухо донеслось вдогонку.

— Сукаааа… Навчив на свою голову. — Вася решил отод-рать ботинки от пола. Ботинки сопротивлялись.  — Вставай вже, знавець. Пошлі хавать, полдєвятого часи пробілі.

— Полдєвятого? Нє гоні, я в пять тока заснув. — Нє пізді, смєна в чєтирє закончілась. — Вася затоптался

на месте, переступая ботинками, и начал искать глазами флис-ку. На полке из патронного ящика, криво прибитой над голо-вой Мартина, закачался телефон со вставленным кабелем от пауэрбанки.

— А в фєйсбукє пошаріться?

— А, ну тогда конєчно, тогда всьо понятно. Це ж самоє главноє. Корочє… бля, дє куртка?

— На вєшалкє, под моєй.

— А, точно… Корочє! Вставай, пошлі хоть каву наварім. Погода — супєр.

— Нє, мнє нравітся ето «наварім»! Я ж буду варіть, как всєгда. Може, тебе навчити? — Спальник беспорядочно воро-чался, телефон угрожающе раскачивался.

— Нє командирське це діло — каву варіть особовому скла-ду, — гордо ответил командир роты и с интересом посмотрел на телефон. Подумал, протянул руку и пододвинул его побли-же к краю. — Кстати. Вопрос. Почему мы с тобой на вот этом странном недосуржике разговариваем постоянно?

— Хммммм…  — Мартин снова высунул голову и прищу-рился. Машинально пригладил волосы, заехав локтем в зеле-ную стенку кунга.  — А ведь точно. Это, мабуть, тлетворное влияние Ярика. Заметь, у нас из двадцати человек семна-дцать — русскоговорящие, но все тут же подхватують… под-хватывают этот суржик. Интересно, почему?

— Вот пойдем, поставим… поставишь каву  — и обсу-дим. — Вася распахнул дверку. В глаза ударили лучи позднего декабрьского солнца, отражающиеся от белого-белого сне-га. — Красиво тут.

— Ммммм…  — Мартин задумался, пожевал губами, за-чем-то высунул руку и помахал в воздухе.  — Не. Не пойду. Їбала жаба гадюку. Спать хочу.

— Ладно… Пойду сам балона включать, єслі газ єсть. Нє скучай тут! — Командир шагнул из кузова, снег как-то очень картинно скрипнул, зашуршал, взметнулся облачком и опал невесомыми снежинками. Тишина.

— Нє трогай балона, бо вграєш!  — раздался крик из-под спальника.  — Там вєнтілю пізда, тре рукой поджимать! На

буржуйкє варі! Бля… Щас… Балона, балона нє трогай, газ стравіш!

Вася сделал шаг, ухмыльнулся, развернулся и пнул ногой кунг. Над койкой телефон последний раз качнулся, соскольз-нул и, увлекая за собой белую пауэрбанку, рухнул вниз, прямо на нос Мартину. Аж слезы брызнули. Следом прилетела тяже-лая пауэрбанка. Вася заржал и потопал к КСП, зачем-то при-слушиваясь к этому прекрасному скрипу под ногами.

— Бля!.. Сукааа… Ну вот нахєра! Я ж і так вже вставать собірався! Ууууу, мля, я тєбє ето запомню!.. — раздавалось из кунга, вместе с шуршанием спальника и кряхтением. — Я тєбє це так ето запомню — ти оху… І нє трогай балон!

До КСП идти было аж метров двенадцать, это капитальное здание выросло как летняя пристройка ко входу в один из блиндажей. Даже с дверью. Палки, доски, волонтерские бан-неры и гордость взводного опорного пункта нумер семьдесят два сто три  — стол в виде барной стойки. Перед столом сто-яли три высоких дубовых спила, а за ним — лавка, аккуратно застеленная серым засаленным одеялом. Дальше, в углу в мерзлую землю был врыт низкий кривой столик с ноутбуком, на который была выведена картинка с камеры, стоявшей на самой верхушке террикона. Камера не работала. Буржуйка, находящаяся ровно посередине помещения, тоже.

— Мдааа…  — проворчал Вася и зачем-то пнул теперь и буржуйку. — Будет интересно.

— Хто? — из-за ноутбука показалась зеленая трикотажная шапочка, натянутая на голову Феди, за ней — и сам Федя. — А. Привет, командир.

— Привет. Чего в холоде сидишь?

— А толку топить? — сказал Федя и замолчал. Федя вооб-ще мало говорил.

— Шоб тепло було, — терпеливо объяснил Вася. — Так… Нету ж никого. А мне не холодно. — Логично. Хоть и странно.

Федя пожал плечами. Федя вообще был большой, сильный, постоянно молчал и… мне кажется, он был из тех людей, на

кого можно положиться. Он разбирался, делал, молча и без лишних указаний чинил то, что мог починить, и даже доливал бензин в генератор без напоминаний. Федя имел позывной «Скорпион», служил «срочку» в спецназе, не обладал чувством юмора в общем понимании этого слова, имел хороший на-стрел из ГП-25, РПГ разных моделей и даже ПТУР-а, да и из своего АКМ-а не стеснялся отлично попадать, и поэтому, само собой, по воле военкомата он попал служить — куда? — пра-вильно, в пехоту. Логика назначений военкомата вообще всег-да лежала за гранью понимания, но в этом случае где-то в глубине души Вася был благодарен военкому Соломенского района в Киеве именно за Федю.

— Знаешь, Скорпи, я даже в чем-то благодарен военкомату за то, что прислал нам именно тебя, — задумчиво сказал Вася и полез взгромождаться на лавку. Лавка скрипнула, но выдержала.

— Не перехвали. — Федя смутился и снова уткнулся в чер-ный экран ноутбука. Лежавшие рации молчали.

— Тебя или военкома?

— Всех.

— Тебя-то ладно, а вот военкома перехвалить не выйдет. Потому что где-то там бездоганна воєнна система отбора дала ошибку, и следом за тобой мне прислали Мартина.

— Ты ж вроде сам его намутил в нашу роту…  — нахму-рился Федя.

— Эххх… — вздохнул ротный. — Это шутка, дорогой мой. Джоук. Надо смеяться.

— Мда,  — буркнуло из-за ноута, и одновременно с этим распахнулась дверь.

— Бааааажаю здоров’я, товарищі офіцери! — гаркнул, вва-ливаясь, Мартин и закашлялся.

— Бармен, кофе!  — тут же откликнулся Вася и пощелкал пальцами. Не помогло.

— Не ори, не дома, — поморщился Мартин и начал засте-гивать точно такую же, как на Васе, зеленую куртку. Молния явно застряла. Мартин чертыхнулся, поднял голову и с подо-зрением уставился на Васю. — Ты балона не трогав?

— Не трогав, не трогав я твого балона, успокойся вже. — Скорпи, он балона трогав?  — тут же продублировал

Мартин свой вопрос ноутбуку. Ноутбук покряхтел, но про-молчал.  — Смотрі мнє. Як уграєш балона  — кави больше нє будєт. Ні-каг-да.

Кофе всегда был отдельным фетишем Збройних Сил, от-дельной статьей расходов и отдельной церемонией. Всегда, на любом опорнике или позиции, в любом штабе, если вы были желанным гостем  — вам тут же предлагали кофе. Это мог быть итальянский продукт из волонтерских посылок, сварен-ный в шикарной джезве по всем правилом кофейного мис-тецтва, или же мерзкая растворимая «Галка» из сухпайка, но кофе предлагали всегда, часто даже и не спрашивая, а просто вынося парящие разновеликие чашки, стаканчики и прочие плохо отмытые емкости. Иногда к кофе предлагали «военную сгущенку» и всегда — какое-то ужасающее количество сахара.

Если кофе вам не предлагали… ну, звиняйте. Скорее всего, именно вас и именно в этом месте видеть не хотели. Вообще с законами гостеприимства тут все было попроще, чем на Большой Земле, эдакая смесь радушия и искреннего, какого-то детского любопытства. Странно, да?

МАРТИН, он же Мартин. ВОП 72103.

Странно, да? Снилось что-то неявно-хорошее, теплое, ве-селое. Может, даже дом, но даже сейчас, через считаные ми-нуты после просыпания, я уже ни черта не помнил, ласковый сон ускользал, исчезал из памяти, и холод, пробирающийся под спальник длинными мерзлыми пальцами, только ускорял эту странную деменцию.

Я потер локоть, ушибленный об стенку, в очередной раз подумал, шо треба примастрячить какой-то каремат, чтобы так сильно не вытягивало тепло, и поморщился. Пауэрбанка, так удачно стукнувшая меня вслед за телефоном, потонула в складках теплющего спальника, и словами «не хочу вылезать» было вообще не описать всю гамму эмоций. Не хочу вылезать, а придется — опорник просыпается, и даже тут, в кунге, слыш-ны какие-то далекие разговоры, вскрики, смех и лающий утренний кашель.

Кстати о кашле. Я потянулся на полку, вслепую пошарил, рискуя уронить на себя еще и зарядку с рацией, и нащупал пачку командирского «Мальборо». Кучеряво живет товарищ лейтенант, сигареты с фильтром курит, «па-багатому», тре раскулачивать. Зажигалка… зажигалка лежала у дверей. К за-жигалке синей, самой крепкой изолентой была примотана какая-то веревка, привязанная к очередной неизвестной во-енно-механической фитюлине внутри кунга, и таким нехит-рым образом зажигалку невозможно было утащить в кармане. К сожалению, чтобы добраться до зажигалки, закурить пон-товые «Мальборо» и покашлять в свое удовольствие, все-таки надо было вставать.

Берцы были просто невероятно ледяными. Я выдернул из-под подушки штаны на синтепоне, сунул в них ноги, выдохнул и решительно привязал к ногам ботинки. Ботинки были на меху, в них было гораздо теплее, чем в рыжих «таланах», и не приходилось, как Вася, напяливать бабушкины носки. Правда, две пары «житомирских утепеленных» согревали ноги, только если не ходить. Бо при ходьбе ноги потели, носки намокали, и ступни тут же охватывала мерзкая сырость. Кстати, тре се-годня в Новотроицкое скататься, если выйдет, поступить ис-тинно по-военному з метою борьбы за нижние конечности — купить обычных женских, самых больших прокладок. И на стельку. Прокладки отлично впитывали влагу и спасли уже не одну пару мобилизованных ног. Прекрасная все-таки идея кому-то пришла в голову с этими прокладками, дай ему Бог здоровья, теперь все Збройні Сили пользовались.

— Шо тут?  — в дверном проеме кунга появилась всклоко-ченная голова Механа. Механ был без шапки, Механ сжимал в зубах сигарету, Механ был возбужден и одновременно печален.

— И тєбє здрастуй, Васєнька, надєжда і опора другої мо-топіхотної. Шапку вдєнь, мєнінгіта надує,  — вежливо сказал я и быстро засобирался. Где телефон? А, тю, вот он, на койке валяется. Уууу, заррраза, до сих пор больно…

— Привіт. То мені мєнє… мєнін… той хєрні не надує, воно мене не бере, — радостно улыбнулся Механ. — То ти йди вже, я хочу ЗіЛа завести, хай помаслає.

— Ухожу-ухожу, — я выскочил из кузова, тут же подсколь-знулся и замахал руками, пытаясь удержаться. Удержался, но телефон улетел в снег. Мдаааа, не везет ему сегодня, как ни крути. — Фу, мля! Васюм, зглазіл, йопт! Давай вже заводь свою шарманку, тока двєрку прікрой, як вихлоп навоняє  — ком-мандєр волать буде.



— Та то ж на тебе, не на мене… На тебе най волає, — фи-лософски протянул Механ, последний раз вкусно затянулся и выплюнул бычок четко мне на ботинок. Улыбнулся, хлопнул дверкой и пошел к кабине грузовика, смешно переваливаясь в своих «дутиках».

Я вытащил телефон из снега, попытался его вытереть, вздохнул, вернулся и подкурил первую за день сигарету. Надо ж и покашлять, да? Пойду на КСП, каву наварить тре, а то этот специально обученный доблестный командир с меня не слезет, к гадалке не ходи.

— Бажаю здоров’я, товарищі офіцери!  — вежливо сказал я и кашлянул, протискиваясь в дверь. Слушай, а холодно все- таки, и молния на куртке заглючила — ну вот как назло, а?

— Бармен, кофе!  — Вася, умостившийся, как обычно, за нашим шикарным столом, тут же начал изображать из себя хозяина жизни.

— Нє орі, нє дома, — буркнул я, сражаясь с молнией. Вот бля, ну шо ж такое, тока отечественную шмотку купишь  — все, капец, фурнитуре гайки. Пороблено им, чи шо? — Ти ба-лона не трогав?

— Не трогав, не трогав я твого балона, успокойся вже.  — Ротный принял вид оскорбленной невинности и заерзал на лавке. Точно, барин решил кофию испить.

— Скорпи, он балона трогав? — засомневался я, загляды-вая за убитый ноутбук. Большой Федя завозился и попытался стать поменьше, чтобы спрятаться за компом. Федя не любил разговаривать, и, глядя на нас со стороны, я его понимал. Дур-

нуватые зубоскалы, неугомонные в своем примитивном остроумии.

— Смотрі мнє. Як уграєш балона — кави больше нє будєт. Ні-каг-да,  — я обернулся к Васе. Вася не ответил, сохраняя вид оскорбленной невинности.

На улице зачихал ЗиЛ. Стартер проворачивал что-то там в потрохах машины, натужно ерзал, жужжал, но чудо советско-го автопрома отчетливо отказывалось заводиться. Еще, еще — и с каждым разом эти провороты были все тише, все медленнее, все безнадежнее, пока от них не остались только щелчки, как-то удивительно четко звучавшие в вымороженном воздухе.

— Аккум сел, — сказал я и потянулся за баллоном. Поднял красную замерзшую сосудину, поболтал — есть еще газ, есть, можно чайник вскипятить.

— Сержант-очевидность,  — фыркнул Вася и заелозил ру-ками по столу в поисках сигарет.

— Младший сержант–очевидность, — возразил я и кинул ему пачку его же сигарет.  — На, покури господских. Най в тебе не за це голова болить, кстати.

— А за шо? — теперь Вася искал зажигалку. Федя пыхтел за ноутом, пытаясь поудобнее устроится на ящике из-под ОГ-7.

— А за то, шо сєйчас мінус двадцать, на сєкундочку! — Я виноват?

— Ночью было минут двадцать пять,  — Федя высунулся из-за ноута, выдал эту бесполезную, в принципе, информа-цию, и спрятался обратно.

— Ти нє в етом віноватий,  — с наслаждением сказал я и еще раз потрусил баллон. За тонкой стенкой из баннера за-молкли щелчки ЗиЛа. — Ти віноватий в том, шо у нас тока шо не завівся ЗіЛ.

— Неожиданно, — задумчиво сказал Вася и помахал рукой в воздухе, разгоняя дым.

— Ага. А тєпєрь давай думать, який шанс… — Бля, — тихо произнес коммандер и потянул из кармана

рацию.

— …на то, шо завєдется ще хоч шо-то,  — торжествующе закончил я и поджег шипящую струйку газа из рассекателя.

— Бля!  — уже громче повторил Николаич и забубнил в рацию.

— Мотопехотная рота без приставки «мото», — временно перешел я на русский, осторожно поставил новенький белый чайник и потянулся за шестилитровкой.  — Бля, вода закон-чілась. Мєхаааан! Мєєєєєхаааааан! Йди сюди, коммандєр буде тебе задачу ставіть! Та йди вже, буде не больно!

Но было больно. На взводном опорном пункте номер 72103 в этот день не завелась ни одна единица техники. Пацаны ругались, кряхтели, снимали аккумы, несли их в блиндажи, заряжали, выносили, ставили… и она снова не заводилась. Прекрасное дизельное топливо, залитое скупой рукой началь-ника склада ПММ, уверенно не хотело загораться в дряхлых

движках БМП-1, Уралов и командирского «лендровера». Оно густело прямо на глазах, и всякие доливания бензина и при-садок, заговоры, молитвы и боевые проклятия не помогали никак. Бензиновые ЗиЛы тоже выкобенивались, и мы пони-мали, что вот сейчас, вот на данный момент наша рота чис-ленностью аж двадцать человек полностью потеряла мобиль-ность. В ноль. Любая боевая задача, которая могла бы быть поставлена штабом и связанная с каким-то перемещением, иначе, чем на натруженных ногах військовослужбовців, при-званих за мобілізацією, была бы не выполнена.

Однако мы не были бы пехотой, если бы наша армейская жизнь, жизнь странных и абсолютно невоенных людей, при этом поставленных страной на передний и очень холодный участок обороны, не была бы пронизана странностями. Да, тогда они казались нам вполне логичными  — и только через много месяцев я пойму, как же нам постоянно везло. Как по-везло и сейчас, потому что несколько дней назад на моей ма-шине, дизельном Мерседесе-Вито, состоявшем в основном из ржавчины, мышей и разных колес, поломался стартер. Поэто-му, в ожидании волонтерской посылки с этой штуковиной, мы просто не глушили бусик, он шелестел эти дни на холостом ходу возле второго блиндажа, с подложенными под колеса дровеняками, и пацаны залезали туда погреться, покурить и поболтать с семьей по телефону.

К вечеру третьего декабря две тысячи шестнадцатого года эта машина осталась единственной работающей у нас и, воз-можно, вообще на нашем участке лінії бойового зіткнення.

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне».

— …вот нахера ты ее с собой таскаешь? — Нравится.

— Все равно ж стрелять не будешь.

— Че это?

— Бля… совсем дурной, да?

— Рот закрой, веселый. Шо там?

— Ничего. Тусуются. Топят. Сцуко, холодно-то как… Рядом с лежкой еще осенью отрыли маленький такой окоп-

чик, глубиной сантиметров так тридцать, ну и шириной в полметра, не больше. Боцман называл его «могилкой» и стра-шенно не любил туда ложиться, хотя второй номер секрета мог по-честному позволить себе отдохнуть добрый час, а то и полтора. Сейчас, правда, точно лезть в «могилку» смысла не было никакого — ямка была засыпана снегом, а в снегу было холодно. Да везде было холодно, честно говоря.

Секрет был нужный, но нудный. Ночью в нем вообще смыс-ла никакого не было, именно поэтому, наверное, Боцман и Жека ходили сюда на сутки весь сентябрь, октябрь и почти половину ноября, и только потом кому-то или в комендатуре, или в ко-

мандовании батальона пришла в голову светлая мысль «а за-чем?». Секрет перевели на «дневной стационар», но от этого он не стал веселее. Прийти поутру, раскатать каремат, лечь за два березовых ствола, лежащих друг на друге совершенно естествен-

но, достать трубу — пятидесятикратку, высунуть окуляр между теми самыми стволами и… смотреть. Просто смотреть, до вече-ра, меняясь через каждые полчаса-час-полтора, как захочется.

Нет, поначалу, осенью, когда здесь стояла семьдесят вторая бригада, Боцман честно старался внимательно наблюдать и что-то записывать. Даже Жеку, раздолбая, который уже и плиты из броника давно вытащил, заменив на куски утеплителя для труб, сумел настращать. Они менялись раз в полчаса и даже немного записывали наблюдения в толстый блокнот, еще довоенный, с фотографией Киева на обложке и надписями на украинском. Даже ручка, кстати, укропская была, обычная, шариковая, до сих пор продающаяся в Докучаевске в канцтоварах.

Только никому эти записи не были нужны. Совсем. Ротный брезгливо, двумя пальцами, брал листики с отметками типа «14:44 приех. джип зел. цвета номера не видн. Уехал в 18:05», делал бдительное лицо и относил их начальнику разведки ба-тальона. Ронял на стол и молча уходил. Начальник разведки, худой и затянутый майор-россиянин, делал еще более бди-тельное лицо, на всякий случай читал нудную лекцию про бдительность и складывал листики в папку. Тоже, кстати, укропскую. Папку он складывал в стол, и комбат однажды попробовал ее почитать, но комбат тоже был из кадровых россиян, из какой-то то ли Псковской, то ли Кантемировской дивизии, и приехал «в командировку» отбыть свой год. Пото-му комбату было пофиг.

Вообще-то то, что командир батальона, как и еще несколь-ко офицеров — кадровые российские военнослужащие, было типа как тайной. Хотя знали об этом все  — комбат любил потянуть рюмку, а с каждым днем командования восьмым отдельным мотострелковым батальоном Первого армейского корпуса эта любовь все более крепла, выливаясь в пьяные изливания души, стрельбу по бутылкам и езду бухим по го-роду в попытке найти женское общество.

Женщины Докучаевска, а особенно молодые и симпатич-ные, вечерами из дому уже не выходили. Быстро научились — полтора месяца стояния в городе каких-то казаков не прошли даром, женщины тогда пропадали десятками, и теперь они привычно уже прятались после шести, ну а с комендантского часа, с десяти вечера — их точно было не увидеть.

Женщины… мысли Боцмана перескочили на Надьку. Надь-ка была… нет, поначалу Надя была ничего, но теперь… Надя была нормальной, но жизнь в прифронтовом городе одинокой бабы с сыном странно на нее повлияла. Боцман, приходя к Наде, все больше и больше замечал  — прежде жизнерадост-ная, полноватая брюнетка-хохотушка превращается в угрю-мую, изможденную женщину с постоянно отсутствующим взглядом. Как будто он, Георгий, стал ее тяготить. Хотя чего там тягостного — две недели на боевых, потом неделю дома и неделю у Надьки. Деньги, еда с пайков, да, небогато, но жить можно. Но Надя… Надя как будто потерялась в происходя-щем, погружаясь все больше и больше в себя. Даже секс, слу-чавшийся все реже и реже, не приносил Боцману прежнего удовольствия, Надька привычно качалась на нем, но взгляд… взгляд был по-прежнему каким-то отрешенным. Как будто она постоянно думала про что-то другое, хотя о чем можно ду-мать, живя в городе, у которого нет будущего? И даже если…

— Машина,  — буркнул Жека и пошевелился.  — Опять. Белый джип. Командирский. Хер-р-расе укропы катаются, со-ляр не экономят. И завели все-таки, епт.

— У них бэха-копейка,  — буркнул Боцман и полез под броник за сигаретами.  — Списывают. И на «Уралы». Слы-шишь, есть курить?

— А ты не подзаебал дымить в секрете? — А сам?

— Не гони. Да, у меня пачка еще. Тока дай из «СВД-шки» стрельнуть.

— Из жопы себе стрельни, снайпер, мля. — Шо они там? Нас не спалили?

— Та куда им, мобилизяки тупые…

Привычный диалог привычного секрета. Еще пара часов, стемнеет и можно собираться. В Докучаевск личный состав «секрета» не ходил — ночевали на крайней даче в Березовом, на той стороне, что была под «ополчением». На западной сто-роне, на крайних хатах, уже сидели укропы, занимая к тому же еще и перекресток — поворот с трассы Донецк-Мариуполь

в сторону Докучаевска. Вроде какая-то четырнадцатая брига-да, хер их знает. Посредине поселка, между фазендами, заня-тыми укропами и «ополчением», в новеньком двухэтажном доме («даже особняке» — сам себя поправил Боцман) жил дед. Наверное, именно это было причиной того, что в самом дач-ном поселке никогда не было столкновений. Ополченцы и укропы как бы не замечали друг друга, делая вид, что так и надо. Дед качал воду для ополчения, так как у четырнадцатой бригады была своя скважина, взамен на разрешение рубить чужой сад на дрова, принимал подарки в виде тушенки от хохлов и с удовольствием стрелял сигареты и у тех, и у других. «Гибридный дед гибридной войны», — почему-то подумалось Боцману, и он снова повел плечами. Броник не давал возмож-ности нормально расслабиться, хорошо Жеке, но он дурак, потому что пластины вытащил, а Боцман не дурак, Боцман этой херней заниматься не будет…

Ноги в зимних белорусских «Гарсингах» нещадно мерзли. СТЕЛС, он же Сергей. 300 метров севернее и 25 метров

выше ВОП 72103.

Ноги в новых рыжих «таланах» нещадно мерзли. Пальца-ми шевелить уже откровенно достало, но Серега продолжал лежать, упершись локтями в грязный каремат, и смотрел в прицел «Фагота», и то, что он там видел уже полтора месяца, достало и его, и Мару хуже… хуже всего. До недавнего вре-мени.

Сто тридцать первый отдельный разведбатальон к концу пятнадцатого года был размещен гораздо южнее, почти под Водяным, а там недалеко и до Мариуполя, но сюда, почти в сектор «Б», их отделение ездило вахтами по пять суток. От-дельный блиндаж на шесть особей, буржуйка-дрова-вода в наличии, а с недавнего времени, когда сюда переехал и ротный второй роты сорок первого батальона, еще и шикарная волон-терская баня. Служи, как говорится, и не жалуйся. Стелс вме-сте с Марой и остальными тремя разведосами заходили сюда на пять-через-десять, и, если честно, Серега любил бывать здесь. Нормальные пацаны из пехоты, «ровный» ротный, за-тягов нема, проверки сюда просто не доезжают — красота!

А. И еще сепары. Стелс был мобилизованным, как и боль-шинство пацанов, пришел в армию добровольно, а до войны летал на своем дельтаплане и кропил поля. Пилот, в общем. Куда его отправил военкомат? Правильно — в разведку. И вот тут, в разведке, Стелс нашел в себе то странное качество, ко-торое за время войны проявилось у очень многих украинских парней, людей совершенно разных профессий, социальных слоев, мировоззрений и даже языков.

Стелс был «жадным до боя». Сереге это… нет, словом «нравилось» не описать, скорее так: Серега нырял по «зелен-ке», втыкался коленом в грязь и аккуратно поводил своим АКМ-ом с трубой ПББС-а, и автомат даже с подствольником тогда казался ему невесомой пушинкой, как и броник, и куча магазинов с «УС-ами» и «ЛПС-ами». Сереге нравилось то, за что любой гражданский психиатр давно запер бы его на боль-ничку,  — он был «человеком момента». Этот момент  — это темная фигурка, плавно входящая в прорезь неудобного при-цела, те миллисекунды, когда замерзший палец в грязной ки-тайской «тактической» перчатке плавно, даже как-то ласково выжимал спусковой крючок АКМ-а, этот первый толчок в пле-чо, какой-то даже дружеский, острый кисловатый запах пороха, разносящийся по внезапно остановившемуся воздуху…

Серега любил этот момент, потому что Сереге нравилось воевать. Вероятно, это неожиданное «нравилось воевать» и стало причиной того, что получившая несколько сильнейших ударов от российских вооруженных сил в четырнадцатом ар-мия Украины как-то удивительно быстро оправилась, хэкнула, со вкусом покурила и дала такой отпор, что после ранней вес-ны пятнадцатого наступление противника превратилось в спешное окапывание и даже немного — в движение назад, на восток, когда «сили та засоби АТО» начали аккуратно, спо-койно и методично откусывать обратно кусочки своей земли. Этот парадокс, наверное, еще будет изучен историками этой войны (хотя, скорее всего, нет, политики постараются это за-быть, стереть из памяти, выкинуть из истории), но невероят-ная странность этого «нравится воевать» была настолько сильна в странной, мобилизованной, буквально слеплен-ной-на-коленке армии образца конца пятнадцатого года, что даже исключительно мирные, непривычные и не понимающие войну люди часто становились умелыми вояками буквально за два-три месяца.

Если не погибали раньше.

Разведка давала Стелсу, как и его побратиму и напарнику Маре, главное — сопричастность. Там, где пехоте было скучно,

разведка находила свой «фан», и сейчас этот фан был ровно в кружочке прицела «Фагота» — пусковой установки проти-вотанковых ракет, стоящей на склоне заснеженного терри-кона, причем, шо характерно, без ракеты. Установка исполь-зовалась исключительно для наблюдения, бо ракеты М111 и

М113 были до ́роги, выдавались скупо и поэтому еще более скупо расходовались. Да и не нужна была сейчас Стелсу с Марой эта ракета  — они вот уже две недели наблюдали се-парский «секрет», работавший из березовой рощи на проти-воположном, «сером» терриконе. Оба террикона — и наш, и «серый»  — разделяла трасса «Донецк-Мариуполь», на кото-рой сегодня, ледяным вечером начала декабря, не было ни одной машины.

— Ну шо они, не спалили нас? — пробормотал валявший-ся рядом Мара и поплотнее обнял свой «покемон». Володя любил свой «ПКМ», и тот отвечал ему взаимностью, наверное, потому что они оба были тысяча девятьсот восемьдесят чет-вертого года выпуска.

— Та куда им, сепарам тупым. Чуеш, тот, шо повыше, опять с «СВД-хой» приперся.

— А че, тут шестьсот метров, нормально, если руки пря-мые. Длинный снайпер робко прячет…

— … тушку мерзлую в утесах. Нахрена он ее носит, если не стреляет?

— Тю. Може она в военник записана, не хоче проебать. Логично?

— Логично. О, опять курят. Хуйовый у сепаров «секрет». — Я, кстати, тоже хочу.  — Мара завозился на поскрипы-

вающем на морозе каремате. — Я тихонько. — Не будь сепаром, не кури в секрете. Я тебя раньше сам

завалю, жалко такую тушку сепару дарить. Давай вже, твоя очередь. А я буду думу думать. Важную.

— Давай. — Мара, несмотря на сто кило живого веса, как-то удивительно ловко передвинулся к «Фаготу» и прильнул к окуляру. Зашипел: — Фуууу, мля, холодный, сука. Шо за мысль? Нахера ты в армию пошел?

— Ничо, «покемона» нагрел  — и пусковую нагреешь.  — Стелс прилег на каремат Мары, повернулся на спину и уста-вился в хмурое небо. — Новый год скоро, кстати. Ты себе шо хочешь?



— Планку под оптику на ПКМ,  — тут же ответил Володя и осторожно потрогал резинку окуляра.  — Еще холодная… Сто баксов стоит.

— На хрена тебе планка, ты ж в стену сарая не попадаешь. Даже изнутри, гиии…

— Дурной ты, Стелс, как тебя тока в разведку взяли? Оби-дел меня. Все, я с тобой не разговарюю.

— Не вибрируй, военный. Я любя. Шо там? — Ни-хе-ра. Валяются на спинах, курят, пиздят. Ротному

докладуем?

— Зачем? Нечего докладывать. Да и мысль одна у меня есть. Цикава.

— Яка?

— Цикава. Мы ж разведка? Разведка. А чо мы тада сидим? — Ну товой… Наблюдаем, типа.

— То пассивно и нецикаво. Треба итить. — Ну треба — так треба… Када?

— Та завтра.

Мара пожевал губами и решил ничего не отвечать. Серега потянулся и выловил в кармане «горки» пакетик сахара, на-дорвал и высыпал себе в рот. Не, ну а чо. Сладкого ж хочет-

ТАНЦОР, он же Василий. ВОП 72103.

«Лэндик» удалось завести каким-то чудом, и Вася даже съездил на заправку «Параллель» и залил зимнего дизеля на девятьсот гривен. Ну не знаю, какой он был «зимний», но явно лучше того дерьма, которое выдавалось армии. Из бочек шел студень, консистенции уже даже не киселя, а добротного но-вогоднего холодца. Гореть эта смесь отказывалась напрочь — Мартин плеснул на угли буржуйки добрых пол-литра, чем загасил означенную буржуйку полностью. Собака по кличке «Принцесса Догана», тулившаяся к этой буржуйке, посмотре-ла на Мартина с осуждением, и даже кот по кличке «Где эта сволочь» облил всех молчаливым презрением. Хотя было уж точно не до буржуйки.

Танцор видел, что КПВВ «Новотроицкое» закрыто по слу-чаю мороза и отсутствия машин в обе стороны. В фанерных домиках погранцов вовсю работали электронагреватели, гро-зя пожаром, и сержант в наряде, открывавший Васе шлагба-ум, кажется, примерз к нему навсегда. Было холодно, очень, холоднее, чем Вася мог спокойно терпеть, и настроение, и без того испорченное по поводу не заводящейся техники, изгадилось окончательно. И еще Мартин добавлял, уже час без остановки перечисляя все чарівні піздюліни, которые обрушит командир целого батальона на голову командира маленькой роты. А комбату треба було звонить и доклады-вать.

Вася распахнул дверку на КСП, шагнул и вдохнул слегка нагревшийся воздух. Начинало темнеть, и скоро придут Стелс с Марой  — отогреться, попить чаю, потрындеть за жизнь и

отправиться спать. Их парни из сто тридцать первого засту-пали в наряд на ночь, в помощь нашей пехоте, ну а эти два бойца взяли на себя интересную задачу — днем наблюдать за недавно «спаленным» секретом сепаров. К этому моменту мы знали немного, но уже больше, чем ничего: они заходят около восьми, сидят до шести вечера, до сумерек. Значит, теплака нема. Они живут на дачах в Березовом, но, сидя в роще на нашей стороне террикона, само Березовое они не видят. Зна-чит, наблюдают только за нами и за трассой. Они  — лентяи, которые выполняют задачу «на отъебись», и один из них за-чем-то носит в секрет «СВД-шку». Значит… значит, можно кое-что замутить… кое-что, за что комбат, если узнает, казнит живьем. Или отдаст начальнику штаба для опытов. Хотя он и так казнить будет, за технику, звонить-то надо…

— О, ты вже приехал… — Из блиндажа вынырнул Мартин, в обнимку с какой-то кастрюлей, обмотанной чьими-то пик-сельными штанами.  — Тепло в блиндаже, зайди, погрейся, серьезно.

— Не хочу расслабляться.  — Вася сел на лавку и выкопал из-под двух флисок и куртки телефон. Китайское чудовище лениво мигнуло экраном и отрубилось. — Бля.

— Зара зарядку дам. На пока, пацаны каши нагрели. — Не хочу.

— Зато язва твоя хочет. Не будешь жрать — будешь стра-дать.

— Ты — моя язва. Стелс семафорил?

— Не-а. Поешь, реально весь день не ел… Или ты на за-правке хот-дог стоптал?  — с подозрением уставился на него Мартин. В глазах его читалось обвинение пополам с завистью. Не, зависть таки побеждала.

— Ты шо! Как я мог. Давай вже кашу свою.  — Вася дей-ствительно съел хот-дог на заправке, мерзкий и безвкусный по стандартам цивилизации и божественный  — по военным стандартам. Но признаваться в этом  — это обречь себя на многочасовые обвинения. Та ну нафиг. — Аааа, бля. Щас, ком-

бату позвоню и поем.

— Ты сначала поешь,  — произнес Мартин и заклацал за-жигалкой. — А то после разговора с комбатом точно аппетит пр опа де т.

— Точно язва.  — Вася открыл кастрюльку. Пшенка с ту-шенкой, густо засыпанная какой-то химической приправой. — Пшенка. Шматко варил?

— Он самый. Еле уговорил его тушман не экономить. Ко-роче  — белок и сложные углеводы, короче, то, шо надо для Збройних Сил. — Механ с тобой был?

— Не, он второго ЗиЛа колупает. Сам катался. — Вася… — Мартин подкурил сигарету, вкусно выпустил

дым в сумерки КСП и внимательно посмотрел на ротного. — Вася, ну вот нахуя, а? Ну что, трудно кого-то с собой взять было?

— Некогда искать. Не зайобуй.

— Вася, ты, кажись, забув, де ты находишься. Не, я пони-маю, снег, мороз, кашло с тушлом, романтика наряда и все такое… Но бля, Вася, один командир в машине  — это ж по-дарок сепарам.

— Страшным и ужасным ДРГ?

— И им тоже. Это гон, брат, так нельзя, не расслабляйся. — Не гунди.

— Вася… Комбат тебя казнит.

— Похуй. Де он еще одного такого дебила найдет остатка-ми роты командовать?

— Вася... — Мартин присел на лавку, затянулся и помахал рукой. — Не комбат — Ксюха тебя казнит.

— Это да. — Командир роты с сожалением отложил вилку и накрыл кастрюлю. — Это аргумент. Но ты ж не скажешь.

— Да как нехуй петь. Расскажу жене все как на духу. И будут тебе вырванные годы  — гарантия. Я б на твоем месте даже в отпуск бы не ехал, хде-то с полгода. Розірве тебе на шмаття, к «равісту» не ходи.

— Подло, но справедливо, — вздохнул Вася. — Кофе есть? — Чайник в буржуйке закипает. Звони комбату, хули тут

откладувать. Мой телефон возьми, на лавке лежит. Комбат был «ровный». Нормальный, адекватный, хотя и

«кадровый», а большинство кадровых в мобилизированной армии недолюбливали. Комбат принял батальон год назад и потихоньку, системно, спокойно превращал толпу нормаль-ных, в принципе, но слегка «потороченных» войной мужиков в боеспособное подразделение без «залетов». По октябрьско-му приказу нашу вторую роту передали под оперативное управление первого батальона семьдесят второй бригады, и сейчас на нашем терриконе возле КПВВ «Новотроицкое» мы были в добрых сорока километрах от основных позиций остального батальона. Далеки и малоподконтрольны, и то, что комбат при этом не задалбывал нас своим присутствием и контролем, было знаком доверия. И это доверие никак нельзя было потерять, хоть убейся. А тут еще эти машины, мля…

Танцор набрал номер, пока Мартин расставлял замызган-ные чашки и сыпал в них «львівську зелену каву» и ужасающее количество сахара. Ежедневный ритуал на всех опорниках Збройних Сил и нацгвардии, эксклюзивно в АТО, доступный только посвященным и приезжим, к которым хотят проявить свое расположение.

— Бажаю здоров’я, СанСаныч.

— Бажай, бажай. Я думал — ты уже и не позвонишь, Вася. Да еще и с Март… с Олега телефона. Ну что у тебя?

Дверь на КСП распахнулась, и в проеме в облаке морозно-го воздуха показалась сутулая фигура Васи-Механа. За ней молчаливой глыбой маячил Дизель, младший сержант и во-дитель. Механ улыбался.

СТЕЛС, он же Сергей. 300 метров севернее и 25 метров выше ВОП 72103.

— Ворочаются, — на «Фаготе» опять был Стелс. — Не, тре-ба заканчивать с этими наблюдениями, я так себе все хозяй-ство отморожу, серьезно.

— А ты его растирай,  — ухмыльнулся Мара.  — Так шо, думаешь, получится?

— Завтра сходить? А чо нет?

— Ротный може возбухать.

— Ротный сам с нами поскачет, аки ягненок,  — Стелс отвернулся от «Фагота» и потер глаза. Хорошая оптика, но глаза быстро устают, как будто песок щедро сыпанули под ресницы.

— Ему не разрешат.

— Если я правильно понял этого Танцора, то он и спра-шиваться не будет. Нормальный чел, хоть и офицер.

— Та он «пиджак».

— Серьезно? Тогда, как говорят по телевизору, многое ста-новится ясным. Смотри.

— Так отойди.

— Та не сюда смотри, а вообще — смотри! — Серега отполз от «Фагота», лег на бок и подогнул ноги. — Ааааа, бля, броник, сука, заебал… Смотри. Если мы на ЗиЛе подкинемся до «че-тырнадцатой»…

— ЗиЛ не бэ-гэ, в смысле  — не боеготов, водилы лаются, аж сюда слышно.

— …ну тогда на мерсе. Подкинет пехота, там выходим и идем вдоль дороги, слева, шоб нас с дач не видно было. До

первой «зеленки» доходим, переходим оту дорогу на Ясное, шо отходит, и входим на «богаті села».

— Там понакопано, вдоль дороги идти — тупо. — А мы аккуратно, тока посмотреть. А домой вернемся

или так же, или через «серый». На все про все — часа четыре. — Всей толпой?

— Вчетвером. Диму оставим, у него нога болит. — У меня тоже болит.

— У него реально. Воспалилось шо-то.

— Так хай на больничку тулит.

— Разведка на своих ногах в медпункт не ходит,  — выдал Стелс разведчицкую военную мудрость и снова пододвинулся к «Фаготу». — Слушай, я бы их отсюда достал. Вон как лени-во лежат.

— Хер бы ты достал из трех штанов, если еще не отморо-зил, — ухмыльнулся Мара и погладил ледяной пулемет. — Вот я бы достал.

— Помнишь, я тебе про сарай росказував? — С оптикой лучше, меньше пристреливаться. — Мечтай, мечтай…

Оптические прицелы, ночники, коллиматоры, трубы, би-нокли и тепловизоры… Сколько их пошло в армию от волон-теров за деньги людей? На приборы наблюдения, в том числе и на ремонт, и на покупку новых, тратилось столько, что сей-час даже приблизительно нельзя прикинуть бюджет. Мини-стерство Обороны не поставляло в войска практически ниче-го, и волонтерские «глаза» часто были единственным, что могло спасти жизнь людей на «лінії бойового зіткнення». Кто и когда сможет оценить этот вклад? Нет, здесь — на войне, его ценили очень высоко… потому как за более чем полтора года войны все, чем великие командармы в больших лампасах смог-ли обеспечить мотопехотную роту, — это четыре советских бинокля Б8-30 и одна артиллерийская, неведомо как попавшая в пехоту приблуда по прозвищу АСТ. Все остальное — поку-палась за кордоном, неведомыми тропами ввозилось в страну, перебиралось в волонтерских фондах или на квартирах, вез-

лось скрипучими «бусиками» на восток и выдавалось в руки военным, среди которых так мало было профессиональных военнослужащих и так много — настоящих людей.

Иногда мы думали, что волонтеры могут все, и уж точно — мы никогда не смогли бы воевать без волонтеров. Кто бы что ни говорил.

— Я Мартину скажу, кстати, — пробормотал Мара и снова зачем-то погладил пулемет. — Тре не забыть.

— Шо именно?

— Та про планку на «покемона».

— Зачем? Он тебе разве шо патрон выдаст, один, шоб за-стрелиться и не зайобывать его.

— Та Толик Мастер говорил, шо у него волонтеры есть знакомые. Може, пришлют планку.

— От ты заболел своей планкой… Шо ты на нее прикру-тишь?

— Это вже другой вопрос.  — Мара перевалился на спину и задрал ноги вверх. — Фуууу, заебался, пошли вже, а?

— Ноги опусти, мля!

— Опускаю, не ори…

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне».

— Што это?

— Где?

— Щас… правее метров триста, прямо на их терриконе. Где-то посередине.

— Смотрю.

Боцман крутнулся на месте, подтащил СВД и аккуратно примостил ее на серый ствол березы. Жека, конечно, тот еще наблюдатель, но… посмотреть стоит. Таак, вот, получается, опорник, теперь правее и выше… Грязно-белые камни, снег, снова снег… Нема вроде.

— Не вижу, Жека.

— Триста право, двадцать выше. Прям посредине терри-кона. Что-то поднялось и опустилось, как человек. А может, и не т.

— Кабан?

— Та ну. Я серьезно. Мне делать нехер было, я террикон рассматривал, прям попал вот на это самое.

— А ну дай.

Боцман отложил винтовку, отпихнул Жеку и пододвинул-ся к трубе. Мир приблизился рывком и как будто выцвел… чччерт. Труба стояла на маленькой треноге и была очень лег-кой — китайская поделка, ничего серьезного, но уж что есть — поэтому легко могла сдвинуться. Георгий выкрутил кратность на двадцать и начал обшаривать склон. Нет, двадцать — мно-го, пришлось поменять на пятнадцать и «водить» трубой ак-куратно, едва касаясь ее пальцами. Ориентиры, ориентиры…

хрен там, а не ориентиры, весь террикон одинаковый. Так, еще раз. Вот левый край, для укропов он, получается, правый, и тут у них стоит крупняк. Такое старье, как ДШКМ, никаких «Утесов», понятное дело, но и с «дашки» они умудряются по-падать. И АГС еще где-то тут, само собой. Теперь ведем пра-вее… Дерево, вот дерево с висящими на голых ветках дав-ным-давно перебитыми проводами… Теперь вверх… Ну примерно тут, не? Ни хрена. Камни и камни. Может, вот это пятнышко… нет, херовая оптика, но все равно — вроде нема никого.

«Фрррр…» — раздался далекий звук, и над позицией взви-лось облако сизого дыма. Двигатель поревел, поревел и за-молк. Это что это они заводят, а? А ну-ка…

Боцман переставил трубу, нашел несколько фигурок, стоя-щих возле капонира, и опять выкрутил увеличение на макси-мум. Жека пожал плечами и сунул руки под броник. Ну, зна-чит, почудилось. Ну и хрен с ним.

Ровно на шестьсот семьдесят метров западнее Стелс при-поднялся и поменялся местами с Марой, который прильнул к «Фаготу». Если бы Боцман убрал свою трубу на пять секунд позже — все, наверное, сложилось бы совсем по-другому.

МАРТИН, он же Мартин. ВОП 72103.

— Бажаю здоровья, СанСаныч!  — преувеличенно бодро сказал Вася в мой телефон.

Из распахнувшейся дверки потянуло холодом, и в дверном проеме нарисовался Механ с маячавшим позади Дизелем, кор-чившим мне какие-то рожи.

— Не орать,  — тут же сказал я.  — Ротный с Генштабом разговаривает.

— С Полтораком?  — притворно изумился Дизель, делая большие испуганные глаза и всплескивая руками. — С самим?

— Бля, Дизельман, не гони, Полторак  — то министр обо-роны, а начальник Генштаба у нас — Муженко.

— С Муженко?  — еще больше замахал руками Дизель и чуть не попал по Механу. — С самим?

— Хуже. С комбатом.

— Чё это хуже?

— Бо Муженко далеко. А отпуск подписывает именно ком-бат.  — Я закончил сыпать сахар в кружки, скомкал и сунул кусок пиксельных штанов, служивший прихваткой, в кар-ман. — Кофе бу?

— Бу,  — наконец-то соизволил буркнуть Механ и улыб-нулся. — Той мені велику кружку давай. Найвеличнішу.

— Найвеличнішууу…  — протянул я.  — Кажись, Васюм, бесконтрольный и безудержный просмотр «Бахлюль» по остаткам нашего украинского телебачення не прошел для тебя даром. Сами себе кружки шукайте, я по чайник пошел.

— Та падажжі ти,  — протянул Васюм и начал, кряхтя, за-бираться на дубовій спил, служивший нам барным стулом. — Ми товой… Корочє, ЗіЛа я завів одного.

— «Я завів»?  — возмутился Дизель и уселся на другой спил. — Охренеть. Шо, сам? Ну ты герой!

— Ладно. Ми завели,  — покладисто согласился Механ и потянул свой крупный, покрасневший нос к кастрюльке.  — Шо в нас тут, кашло? Давай, насипай.

Я обернулся к ротному, разговаривавшему с комбатом и мрачневшему на глазах, и прислушался.

— Так тично, — говорил Вася, — «мерс» и «лендик». — И ЗиЛ, — тут же вставил я.

— И ЗиЛ, — послушно повторил Вася в трубку. — Ага. То есть нет, не аккумы. Все заряжено, у нас две зарядки. Одну купили, одна волонтерская. Да. Кому? Товарищ майор, изви-няюсь, но хер ему, а не зарядка. Пусть приезжает и тут заря-жает. Ах, не може, бо аккумы сели?.. Ой, як прикро…

— Хто там такой борзый на нашу зарядку?  — шепотом спросил я. Ротный шикнул, потом неприличными жестами показал мне, шо это хто-то из РМТЗ. Вот бесстрашные, мля…

— … А потому что соляр в студень превратился, не знаю я, чем его бодяжили. Хотите — привезу и покажу? Та да. На заправке, на Параллели, и бусик туда же отгоним. Одна на-дежда, шо у сепаров такое же пальне, и у них тоже ни черта не заведется. Да. Будем заводить. Да, сообщу. Нет, в семь-два еще не долажував. То есть, не докладывал. Понял-принял. Плюс.

— И шо комбат?  — тут же спросил я. Дизель навострил уши, а Механ вздохнул, сполз со стула и пошел в блиндаж за чайником.

— Опиздюливал, — кратко ответил ротный, — но нэжно. На полшишечки. У них тоже ни хрена не ездит. А в первой роте у ротного за ночь дверка в блиндаже примерзла, так он полдня стучал, шоб его расколупали… Ну шо у нас, Ди-зель?

— Ваш кунг закочегарим,  — сказал Дизель и почесал не-бритую щеку. Дизель был из тех, кто каждый день брился, и чувствовать щетину ему было невмоготу. — «Уралам» — пиз-дец. Или под ними костер разводить, или ждать потепления.

— Мда…  — ротный как-то автоматически тоже почесал небритую щеку и бросил мне телефон. — Тебе какая-то смска.

— Заеб… — я открыл сообщение. — Так, скока щас… Тре-ба лететь во Владимировку, на «Новую почту».

— Надо-надо,  — закивал Дизель. Из блиндажа показался Механ с чайником, на ходу переругиваясь с кем-то.  — И в магазин. За йогуртом.

— Какой йогурт, ты ж не пьешь?

— Малиновый. Не пью, но есть хочу нормальную хавку, а не это говно.  — Дизель кивнул на полиэтиленовый мешок с пряниками и булочками.

Да, по норме продовольствия нам поставляли пряники и бу-лочки, и, клянусь, если пряники были просто твердой мерзостью, то булочки с джемом были вообще не с этой планеты. Потому что сварганить такую гадость, как ужасное недопеченое и пере-соленное тесто, а потом запихнуть внутрь какое-то варенье, со-стоящее из воды, сахара и всей скорби мобилизованной армии, могли только злобные инопланетяне. Я даже не знаю, зачем мы их хранили — наш старшина Шматко вообще ненавидел что-то выбрасывать, и эти мешки копились, копились… Даже такие непереборчивые в еде невероятные воины, как Сепар с Кирпи-чом, и те отказывались есть эту гадость. То есть еды было доста-точно. Еда была откровенно плохой. Большая часть роты пита-лась «с магазина», благо количество машин позволяло пару раз в неделю ездить туда спокойно, без напряга. Да и горючего, ког-да оно еще было жидким и горело, было более чем достаточно. Оказывается, если не продавать соляру и бензин «налево», то и на поездки хватает, и на генератор, и вообще…

И не дай вам Бог питаться тем, что в армии называлось «маслом»…

— Хер вам, а не на ночь глядя, — буркнул ротный. Все-та-ки разговор с комбатом даром не прошел.

— Хер не нам, а всем, товарищ лейтенант мотопехотных войск, это стартер приехал, мой друг прислал. Да ты его пом-нишь, Артур, они еще с Тарасом недавно на лафете «волынь-ку» привезли.

— Стартер… — протянул ротный. — Ну вали. Тока быстро, шоб я не нервничал. С кем поедешь?

— Та сам.

— А хер ты угадал, какого хера сам?

— А какого хера у меня целый лейтенант сам катается, а сержант, оказуется, не может? Кого страшнее проебать, сер-жанта — или таки командира роты? — окрысился я.

— Уел, — кивнул Вася. — Хер возразишь. Но приказ оста-ется приказом. Дизеля вот возьми.

— Дізель хай ЗіЛа-кунга заводить, а нє катає по магазам! — вмешался Механ и начал разливать кипяток в чашки, смешно вытягиваясь на носочках и подымая руки с белым чайником.

— Но-но, повелитель механизмов, палегше!  — улыбнулся Дизель и подставил чашку.  — Много не лей, я покрепче лю-блю… Давай ты с ЗиЛом закончишь, а я завтра сосрання стар-тер буду мастрячить?

— И мне кофе,  — вдруг громко произнес ноутбук в углу КСП. Все обернулись.

— Федя, бля! — рявкнул Танцор. — Напугал! Ты чего, весь день тут просидел?

— Ага… — Федя потянулся и начал выдвигаться из-за сто-ла всем своим огромным телом. — Решил с наряда не сменять-ся.

— А бенз кто в геник доливал?

— Ну так я.

— Значит, таки бросал пост? А как же бдительность, гра-ница на замке, и все такое?  — Вася поднес кружку к губам, как всегда не дожидаясь, пока кофе толком заварится.

— Та какая разница, камера все равно еще вчера вечером отрубилась…  — протянул Федя и оперся о столб. Столб жа-лобно скрипнул, снова пошевелилась собака.

— Так а сидел тогда зачем?

— Так наряд же…

— Пиздец, а не армия,  — сообщил Вася кружке. Кружка равнодушно исходила паром и хранила молчание.

СТЕЛС, он же Сергей. 300 метров севернее и 25 метров выше ВОП 72103.

— Куда это они?  — Мара повернулся и проводил глазами грязно-белый «лендровер-дискавери», выруливший из-за бани и подымивший на выезд, в сторону КПВВ.

— Тю. В магаз, мабуть.

— Бля. Я хавки хотел.

— Набери Мастера, може, это он поехал. А шо хотел? — Селедки и лука нормального. И картохи. — Ухтышка. Скажи, шоб и на меня взял. — Стелс свернул-

ся калачиком, потом повернулся на живот и попытался поот-жиматься. Не очень-то и получилось, кстати.

— Сколько сидеть-то будем?

— Володя, мой примечательный друг, мы вообще-то не сидим, а лежим.  — Серега попытался поразминать плечи, и снова безуспешно. — И ты меня зайобуеш каждый день. Брат, вот как сепарки засобираются, так и мы пойдем. Чи ты куда-то спешишь?

— Спешу, конечно.

— До конца смены — еще минимум… ты с какой волны? — Достал, блин, мы в учебке вместе были! — Значит, еще минимум полгода. Так шо не торопись, ре-

тивый…  — Серега ухмыльнулся и опять повел плечами. За-ехали они вчера, значит, еще три дня  — и в батальон, десять дней ждать новой микроротации. А жаль.

Серега остался бы здесь, на опорнике, отсюда можно еще было работать и работать, и хотя по зиме действия развед-ки сильно ограничивались, но ищущий да обрящет, да? С

командиром общий язык нашли, «бытовуха» чуть ли не луч-ше, чем в батальоне, в этих промозглых бетонных комнатах брошенного здания, магазин близко, начальство далеко, свое отделение под боком  — что еще надо сержанту и командиру третьего разведотделения второго разведвзвода второй раз-

ведроты отдельного разведбата для счастья? Разве что отпуск. И селедка с луком и картошкой.

МАРТИН, он же Мартин. ВОП 72103.

«Лэндика» не глушили, и он фырчал изношенным двиглом прямо возле бани, метрах в десяти от КСП, за поленницей. Акации несколько дней назад навалили много, и для этого организовывалась целая экспедиция  — туда, восточнее, на далекий край посадки. С дровами в зоне АТО всегда была беда, и мы уже привычно резали акации, посаженные, навер-ное, еще моим дедом, резали нещадно  — буржуйки дымили всю зиму, и, честно говоря, вообще «буржуйки», то есть ме-таллические цилиндры с трубой, были не лучшей штуковиной с точки зрения теплоотдачи. Зато они небольшие, мобильные, их можно втиснуть в любой блиндаж, жарко натопить и кай-фовать в тепле. А покайфовать на войне редко получается.

Печка, что странно, в машине работала. «Лэндик» греб летней лысой резиной по легкому, полупрозрачном снегу не-засеянного поля, я крутил руль и вполуха слушал Дизеля, ко-торый нудел про топливо, запчасти, какие-то тросики, блоки питания, лампочки, короче, про все это ужасающе древнее автохозяйство, доставшееся нам, кажется, прямиком из вось-мидесятых. Вокруг было… да как обычно. Порванные прово-да ЛЭП-десятки валялись, извиваясь под снегом холодными металлическими змеями, поржавевшая опора гордо поднима-ла остатки керамических изоляторов, и я вспомнил, что Ярик, наше юное закарпатское дарование, все время порывался за-лезть на самый верх и прикрутить там флаг. Дурацкая эта мысль настолько запала в его мятежную душу, что даже обещания скорой и безжалостной расправы путем перевода на службу в И., где часть нашей роты в количестве восьми человек муже-

ственно охраняла какое-то ПВО, его не очень-то и пугали. По-тому что Ярик… как это правильно? А. «Занудился».

Это ведь только в выпусках новостей наши «солдати муж-ньо давали відсіч ворогу на визначеній ділянці лінії бойового зіткнення». На самом деле армию осевшую, вкопавшуюся, за-державшую противника и установившую практически не дви-гавшуюся линию фронта  — эту армию «занудило». Потому что стояние на одном месте без всяких действий (ведь не счи-тать же действиями регулярно падавшие с неба мины и ред-кую нашу «ответку»?) убивало особовий склад хуже пулеме-тов. И дело даже не в том, что людям нравилось воевать, хотя и это тоже, а в том, что чем больше «тонкая красная линия» погружалась в землю, тем больше восставала из пепла великая и могучая Українська Паперова Армія. Бесчисленные ведомо-сти, журнали обліку, книги обліку, журнали обліку книг об-ліку, инструктажи «под роспись», обязательное создание по-жарного щита, очередной запрет на использование мобильных телефонов, на который все в очередной раз забили, ну и самое главное — дерьмовый быт. Мерзкая еда, отсутствие дров, нор-мального количества питьевой воды, боевая техника, которая еще в Афгане поломалась, машины, даже топливо это прокля-тое… Те моменты, которые не замечались во время активных боев, во время «великого сидения на нуле» вышли на передний план, и оказалась, что огромный, старый, неповоротливый бюрократический механизм государства совершенно не мог с ними справиться. Даже форма  — ее приходилось чуть ли не зубами выгрызать, вечно не хватало каких-то размеров, а но-вые, только-только поступившие в армию рыжие «таланы» я вообще на вещевом складе не получал, а «отжимал», мешая лесть с угрозами и поминутно хватаясь за АКС.

Это все достало. Реально — достало так, что иногда зрада накрывала с головой, хотелось плюнуть на все, списаться на больничку и ждать дембеля, мандруя по госпиталям. Благо, у каждого из нас, наскоро мобилизованных, был в анамнезе целый букет болячек, половина из которых позволяла «зако-сить» всерьез и надолго. Вот, например, у меня…

— Бля, постираться забыл, — протянул Дизель, выдернув меня из пучин саможаления.

— Вот еще одна проблема, про которую думает армия стоя-щая, и не думает армия бегущая,  — сказал я вслух и дернул руль, объезжая какой-то горбик. Уже показался КПВВ, без-людный и заснеженный.

— Шо?

— Ничо. Забей.

Возле шлагбаума никого не было. Унылый погранцовый са-моходный броневик притулился грязно-зеленой тушей к фа-нерному домику, ствол «дашки» торчал, присыпанный снегом, как безнадежно забытая коряга, и я даже не захотел сигналить, чтобы не разбивать эту атмосферу печального забвения, слов-но из какого-то старого голливудского фильма, непременно драмы, где есть криминал, цинизм, вот этот вот привкус «все плохо» и непременный драматический кадр. «Нуар» — всплы-ло забытое слово. Странно, откуда мобилизованному недоліку, презираемому половиной командного состава армии, знать сло-во «нуар»? По мнению высоких штабов мы были недоученными дебилами, не умеющими знать и любить их лелеемую «штабную культуру». Хотя… вряд ли кто-то еще, кроме меня и, возможно, ротного, знает здесь значение этого слова.

— Нуар, блять, какой-то, — пробормотал я и побарабанил пальцами по рулю. Вылезать из машины откровенно не хоте-лось.

— Да, — тут же отозвался Дизель. Ему тоже явно не хоте-лось на мороз.

— Шо — да? Солнце мое, шо такое «нуар»? — я обернулся, собираясь выпендриться по полной, засверкать, так сказать, глубиной бесполезных знаний.

— Бля, отэто ты доебался, — возмутился Дизель. Распахнулась дверка фанерного домика, и вместе с клубом

мгновенно рассеявшегося пара из нее вывалился высокий хмурый дядька, закутанный в какой-то ярко-зеленый пуховик. Обошел шлагбаум и подошел слева, со стороны Дизеля. У нас была праворульная машина, и мы к этому уже привыкли.

— Здорово, збройники,  — выдохнул он в приоткрытую дверцу. — На Новотроицкое?

— Не, брат, аж во Владимировку. Шо у вас? — Та пиздец. Ничого не ездит, ни у нас, ни у сепаров.

Слышь, можешь сигарет взять?

— Та не вопрос, если открыто будет. Винстон? — Мы те шо, нацики? — обиделся погранец. Белесые глаза

его под вязаной шапкой как-то сонно смотрели на нас, и вы-ражение их никак не увязывалось с наигранной обидой в го-лосе. — Ротманс-деми, блок. И печенья какого-то нормально-го.

— Тю, печеньем мы тебя сами загрузить можем,  — ожи-вился Дизель. — У нас мешка три на ВОП-е.

— Не-не-не,  — тут же открестился погранец и даже на всякий случай немного отошел от машины. — Знаем мы ваше печенье, его явно путин делал, им на спор нашу турантайку пробить можно.

— Та ну, — усомнился я и кивнул на понурую машину. — Оно ж бронированное.

— Хуированное,  — буркнул дядька и придвинулся бли-же. — Ну значит, не пробить, а помять. Короче. Нормального какого-то, свежего. И семок. Вот, пятихатки хватит.

— Да не вопрос, брат, сделаем. Через часик-полтора жди. — Дизель забрал аккуратно сложенную купюру, дернулся шлаг-баум, и мы прямиком, не сворачивая на специально отведен-ную для военных машин полосу, покатили через контрольный

пункт въезда-выезда.

— А у них, наверное, стиралки есть в интернате… — про-бормотал Дизель и спрятал деньги. Погранцы жили в здании интерната в Новотроицком, и у них наверняка были и сти-ральные машинки, и нормальное электричество, и кровати, а не дощатые самодельные нары в два этажа, с мышами и веч-ной сыростью. Ну ладно, ладно, с сыростью я нагнетаю, блин-дажи у нас были нормальные, сухие. Более-менее.

— Шо предлагаешь, купить стиралку?  — задумался я и сбросил газ. Лендровер разогнался под горку, но приторма-

живать на льду я не решился, а тормозить передачами не умел.  — Думали уже. Под нее бак воды надо, и поднять, шоб самотеком шла. Осилим?

— Мартинчик, мы зря придумываем коня на лету. Надо просто в Новотроицком за стирку договориться. Люди ж жи-вут, стиралки есть. Деньги заплатим. Треба тока найти.

— А как искать? Объявления клеить?

— Ну ты точно городской, — улыбнулся Дизель. — Кстати. «Нуар»  — это термин, обозначающий жанр криминальных голливудских драм середины двадцатого века. Отражал пес-симистические настроения общества.

— Ахуеть, — интеллигентно удивился я. — Ты меня разо-рвал.

— Отож. И не ссы. Шоб в селе шо-то узнать или найти, нужно всего лишь спросить в магазине. Давай в тот, шо на-против заправки…

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой» зоне. Пора было собираться. Еще один бессмысленный день на тер-риконе, а до ротации еще чуть ли не неделя. Раньше Боцман ак-

куратно отползал назад, заставляя Жеку делать так же, и уже внутри хиленькой березовой рощи выпрямлялся, собирал по-нор-мальному рюкзак, и они уходили по террасе террикона на север, чтобы спуститься натоптанной ими же тропой, огибая чахлый кустарник, и по краю поля вдоль «зеленки» выйти на дачный массив, к «своему» дому, где постоянно жило четверо мужиков из второй роты восьмого отдельного мотострелкового батальона. В этом доме на втором этаже им была выделена комната, бывшая детская спальня, даже с кроватью — короткой, метра полтора, и с детским розовым матрасиком. Когда-то  — розовым. Путь «на дачу» был беспечен, исхожен, привычен и занимал полчаса.

Но сегодня ползти по снегу не хотелось. Боцман поглядел на темнеющее небо, подумал, что хохлы точно попрятались по блиндажам, и встал на колени. Сгреб темно-зеленый рюкзак (российский «Сплав», тридцать пять литров объема и дерьмо-вая фурнитура, купил в Донецке на базаре еще летом), натянул его кое-как поверх лямок броника и потащил «СВД-ху». Жеке было проще  — восемь килограмм бронеплит не давили на его тощую шею, он подхватился как-то резко, уже предчувствуя тепло дачного дома, помывку теплой водой и доступ к нычке, где оставалась еще почти целая бутылка, да не мерзкого само-гона или ростовской паленой «Столичной», а нормальной хох-ляцкой «Хортицы», которую он лично привез из Волновахи.

Жека был из Вахи и каждые две недели ездил домой. У Жеки, несмотря на его общее раздолбайство и любовь к бухлу,

была приличная семья — жена, торговавшая на рынке мясом, двое детей, старший из которых уже ходил в школу, а младшая девчонка  — последний год в садик. Георгий знал, что Жека, на волне лозунгов пришедший в спешно формируемые «силы самообороны» весной четырнадцатого, теперь, в конце пят-надцатого, получая на руки зарплату в десять тысяч россий-ских рублей, которые превращались в четыре тысячи гривен, все чаще задавал себе вопрос «на хрена?».

Боцман этот вопрос себе не задавал. Старался не задавать. Ох, бля, ну и мысли к концу секрета. Отходить назад… аааа, хрен с ним. Срежем по посадке, через березы. По фигу, честно говоря, — и лежание на морозе в секрете, и служба, и вообще вот это вот вся дурацкая войнушка…

— Назад не полезем, ну его на хер через кусты ломиться. Давай напрямик.

— Спалят?

— Хто? Хохлы? Они вже вечеря… ужинать садятся. Пошли, не тупи.  — Боцман первый повернул и потопал между бере-зами. Тут и снега было поменьше и не приходилось лавировать между жесткими и по-зимнему ломкими кустами. Пар выры-вался из бороды, оседая на ней капельками, вот еще метров сто — и выйдем на дорогу, за пригорок — и там уже нормаль-но, по-человечески можно покурить. И Надюхе надо позво-нить, шо она там... Может, даже и соскучилась. Или рвануть к ней в Докуч? Та блин, пешком неохота.

С другой стороны трассы две фигурки в сумерках видне-лись откровенно плохо, но направление их отхода на ночевку стало все-таки понятно. Эх, сепарки, расслабились… А не стои ло. Значит… значит, прокатит идея, которую вечером тре-ба до ротного донести. Хорошая идея, вкусная, и даже без стрельбы. Ну, может, чуть-чуть. Самую капельку.

Стелс улыбнулся, еще раз осмотрел безлюдный уже «се-рый» террикон и наконец-то закурил  — глубоко, со вкусом, втягивая порцию долгожданного дыма в изголодавшийся ор-ганизм. Мара встал, высморкался и чихнул. Пора было спу-скаться.

МАРТИН, он же Мартин. Село Новотроицкое, трасса. — …и все-таки…  — Я толкнул дверь в магазин, звякнул

колокольчик, пахнуло теплом, запахами лежавшей колбасы, селедки и почему-то вроде как рукколы. — … надо найти где постираться. Здрасьте, барышни.

— Здрасьте, — равнодушно ответила высокая рыжая девка, накрашенная вусмерть, и повела жирным плечом, обтянутым каким-то замызганным халатом. С трудом растянула губы в улыбке: — Что вам, мальчики?

— Нам…  — я задумался.  — Шо там Мастер звонил про Стелса… аааа. Селедка есть? Тока нормальная.

— Есть, мальчики, есть хорошая!  — обрадовалась рыжая и поплыла к прилавку-холодильнику, в котором томились пла-стиковые ведра с селедкой, корейской морковкой и еще ка-кой-то хренью.

Магазины, как грибы после дождя, вырастали везде, где располагались Збройні Сили України, и точно так же в них появлялись терминалы  — зона АТО не была богата банко-матами, а зарплата начислялась на карточки. Где не было терминалов, продавщицы давали номер карты, на которую перечислялась требуемая сумма. В этих магазинах было все, что может понадобиться обычному військовослужбовцю об-разца конца пятнадцатого года: от ниток до дешевой колба-сы, которая все равно была лучше, чем тушенка армейских поставок. Стройные ряды дрянного алкоголя, от банок REVO до чего-то, что совесть создателей позволила назвать виска-рем, не говоря уже о таких именитых сортах, как «Хорти-ца» — «утюг», емкостью литр с тремя четвертями, и коньяк

«Шабо-три-звезды», обычно носящий наименование «воен-ного».

Магазины были повсюду, в большинстве было разливное пиво и даже какой-то столик, и если бы я хотел реально прово-дить разведработу и узнавать все последние новости украинской армии, я бы не засылал к нам в тыл злобные ДРГ с ножом в зубах и гранатометом наперевес, а открывал бы вот такие магазины. За полчаса за этим самым столиком матерый шпион мог узнать самые охраняемые тайны Генерального Штаба  — куда делись «ходовые» размеры формы, какого хера начальник КТП бросил одну разведенку и переехал к другой, за шо именно штабные получили опять медали, а окопные — три грамоты и искренние поздравления от замполита, кто куда поехал, кто откуда приехал, и самое главное — об ожидаемом повышении зарплаты.

Слухи ходили самые невероятные, а «финики» в военных частях перемещались с видом настолько загадочным и непри-ступным, что даже мне было понятно, шо пока никто и ниче-го не знает. Кому поднимут, куда поднимут, и еще — шо имен-но означает «доплаты за первую линию»? Шепотом передавались слова «от десяти штук». И даже в магазинах этого не знали. До этого все мы получали свою зарплату и доплату «атошных» в размере трех тысяч гривен. Мой, напри-мер, доход за месяц беспорочной службы составлял пять ты-сяч шестьсот гривен, что на тот момент выходило на круг примерно двести тридцать долларов.

Моя зарплата до Армии, «на гражданке» составляла тогда полторы тысячи долларов по курсу Нацбанка. Я старался об этом не думать, хотя думать приходилось  — там, далеко, в забывающемся Киеве, меня ждала жена и трехлетний сын.

— Ну что, мальчики, когда вам уже зарплату повысят?  — игриво спросила рыжая. И с грохотом отодвинула лист пла-стика с холодильника, в котором томилась селедка.

— Охххх, — проворчал Дизель. — Мабуть, никогда. А кофе есть?

— Есть, есть, мальчики. Три-в-одном? Сейчас заварю, толь-ко сельдь вам отвешу. Сколько берете?

Я оглянулся на другую продавщицу, она молчала, сидя в углу на стуле, закутанная в темно-синий теплый платок. Узкое морщинистое лицо, на вид — обычная рано постаревшая жен-щина Донбасса, кутающаяся в этот несчастный кусок теплой ткани и постоянно поправляющая подкрашенные волосы. Продавщица выпрямилась и покачала головой, внимательно глядя мне в глаза. Я кивнул.

— Не, не будем селедку, передумали. Дайте хлеба, кирпи-чика, три… четыре штуки, сарделек (согласный кивок от вто-рой продавщицы) пять кило, и… картошка есть?

— Нет, мальчики, померзла вся на той неделе. — Тогда гречку. Три пакета. Кофе наколотайте два стакана,

еще блок ротманса-деми, блок мальборо желтого, две зажи-галки, печенье…

— Подождите, подождите, разогнались. — Рыжая, излуча-ющая недовольство по поводу того, что не удалось впарить плохую селедку, протиснулась к другому прилавку, с трудом обернулась к полкам. — Так хлеба сколько?

* * *

— Ребята, подождите, а? — вторая продавщица выскольз-нула за дверь, когда мы запихивали пакеты на заднее сиденье «лендровера». Мороз не отпускал, и она аж рот прикрыла ла-донью, вдохнув ледяного воздуха. — Вы стирку искали?

— Ну да.  — Я торопился, бо «Новая почта» закрывалась через час, а нам еще километров двадцать ехать. Стаканчики из-под кофе полетели в сугроб, под которым пряталась му-сорка. — Вы знаете кого?

— Знаю, сына, знаю. Давайте я сама постираю. — Та у нас много.

— Да я справлюсь. Я тут день через два работаю, время есть. Адрес запишите да и завозите завтра.

— Я вибачаюсь, как вас?

— Елена Григо… Лена.

— Меня Мартин зовут. Сколько обойдется на одну заклад-ку, теть Лена? — я уже начал в уме прикидывать, кого послать

вещи отвезти, как забирать, как бабло собирать… Вот уж по-везло так повезло.

— Нисколько, сына. — Теть Лена снова прикрыла ладонью рот и поежилась.  — У меня сын служит. Может, ему кто по-стирает…

— Вам холодно, — вышел из-за машины Дизель. — Может, в магазин вернемся, там договорим?

— Не надо в магазин, сына, — поморщилась теть Лена и обер-нулась.  — Не те там люди… не поймут. Пишите адрес, я завтра весь день дома, хоть всю форму перестираю, сколько надо.

— Ээээ… спасибо…  — Я записал в телефон адрес в Но-вотроицком и телефон и нажал «сохранить».  — Это в новой девятиэтажке живете, да? Возле «Хозтоваров»?

— Да, сына, там. Получила, еще когда в школе работала. Ну все, давайте, побегу я. — Она развернулась, шагнула к низ-кому обледеневшему крыльцу, чуть поскользнулась и опять обернулась к нам. — С Богом, сына.

И легонько, как-то очень по-женски, нас перекрестила. Прикрыла рот ладонью и с силой дернула дверь. Звякнул зво-нок. Мы остались стоять возле фырчащей машины.

— Дизель, за руль.  — Я обошел драндулет и залез на пас-сажирское.  — Але… Чуеш меня? Але, Шматкоооо, выйди из блиндажа и поговори со мной.

— Слухаю,  — раздалось из трубки вперемешку с кряхте-нием, кашлем и матами. — Шо хотел? Я сплю.

— Все, считай, выспался. Мы нашли стирку в Новотрое, давай организуй у пацанов сбор шмота, шоб завтра утром было готово. Завтра утром ты… — я покосился на Дизеля, тот отрицательно помотал головой и изобразил лицом «я буду ставить стартер», — с Мастером или с Яричкой поедете отве-зете шмот. Или не завтра. Или не ты.

— Ох і гарний ти командір, як шось полєзноє дєлаєш, — прохрипел Шматко. — Все зробимо, не вібріруй. Скільки буде стоїть?

— Нисколько. А это значит — еще дороже. Задача номер два. Возьми денег у меня в бумажнике, на второй полке в

кунге лежит, перед стиркой заедешь на базар или в магаз, купишь порошка охуенного килограмм десять. И в палат-ке гребни две коробки тушмана. И, може, шо-то нормаль-ное по хавке есть — тоже возьми. Завезешь барышне, зо-вут Лена.

— Сімпатічна?

— У нее сын служит.

— Тю. Так би сразу і сказав. Все зробимо на твердий «заєбісь», главноє, шоб постірала. І шоб машини завєлісь.

— Заведутся, не накручуй себе. Мы их глушить не будем. Все, давай, плюс.

— Плюс.

Я откинулся на спинку и подумал, что на обратном пути нужно таки еще раз заехать на «Параллель» и долить полный бак «лэндика». Жаль, канистр нема…

— Слушай… А чего ты решил про тушенку и остальное? — Дизель подумал-подумал и таки включил фары. Дорогу про-стелили два тусклых желтых пятна.

— Думаешь, не надо? Уверен?

— Да она в магазе работает, думаешь, у нее с хавкой на-пряги?

— Ну смотри. — Я нашарил сигареты в кармане «горки» и с наслаждением, пользуясь отсутствием Васи, закурил в его машине. — Ей около пятидесяти.

— Та ну. Шестьдесят пять минимум, на вид. — Она с Донбасса, дорогой. — Я потянулся и выпустил

вверх дым. — Как и я. Ей не больше пятидесяти. Она работа-ла в школе, и скорее всего, судя по речи, учительницей. Теперь не работает, а работа в магазине  — вынужденная мера, брат. Значит, работала она там, в Докуче, скорее всего, и с началом всей это херни уволилась, бо для учительницы пятьдесят лет — не возраст.

— Однако. Глубоко копаешь.

— Она в этом магазине… не знаю, чужеродна, что ли. И денег не берет. Нет, брат, мы сейчас видим нужду. Обычную. Это называется «благородная нищета»…

— «…а не пошлая бедность»,  — закончил за меня Ди-зель. — Я понял.

— Ты меня все больше удивляешь, дорогой. — Не накручуй себе.

Мы рассмеялись.

Пятью километрами северо-восточнее Боцман и Жека, предварительно опознавшись по рации, вошли в красный кир-пичный особняк на восточной окраине дачного поселка, по-здоровались и поднялись на второй этаж. Жека тут же зава-лился на детскую кровать, а Боцман сел на пол, оперся о

стену и достал телефон позвонить Наде. Сумерки окончатель-но упали на этот обычнейший участок обычной линии фрон-та этой совершенно необычной войны.

Где-то залаяла собака.

ТАНЦОР, он же Василий. ВОП 72103.

— Не выноси мне мозг.

— Та чего? Нормально все будет!

— Не выноси мне мозг, я говорю!

— Та блин! Ну чего ты уперся!

— Серега! Бля! За-е-бал! Тема закрыта!

— Вася, подожди, ну шо ты рубишь, а, ну шо ты рубишь? Ну давай я тебе еще раз расскажу, а? Ну вот смотри, все ж просто…

— Нет, Стелс.

— Та ну подожди ты…

Этот диалог продолжался уже полчаса, и Танцор злился. Злился не на Стелса, не на молчаливо улыбающегося Мару, не на Шматко, тихонько хозяйнувавшего возле вновь горящей буржуйки — злился на себя.

Потому что то, что предлагал Стелс, ему, Васе, откровенно нравилось. Где-то глубоко в душе он понимал, что все это может сработать, и даже не сколько сам разведвыход и какая-то информация — людям нужна была разрядка, люди плавились посреди этого льда, ехали мозгами, и занимать их работой становилось все труднее и труднее.

Васе нравился план. Вася злился, потому что… а, собствен-но, почему?

— Так, братан,  — прервал он разошедшегося Серегу, в крас ках обрисовывающего перспективы.  — От меня ты шо хочешь? Я тебе не командир, ты работаешь по своим задачам, шо ты мне мозг выносишь?

— Люди тре, — терпеливо повторил Стелс. — Нас четверо. А надо минимум восемь. Ну семь. И машина. И ОЗМ-ка.

— Люди… машина… ОЗМ-ка… ОЗМ-ку-то я где тебе возьму?

— Мартин говорил, у тебя под кроватью лежит. Та я потом верну, с батальона привезу!

— Мартина этого за язык надо подвесить… ОЗМ-ка тебе зачем?

— Так это ж самое вкусное! — Мара аж облизнулся перед этой частью рассказа.  — Смотри. Когда мы заходим снизу, получается, на «серый» справа…

— Какое, нахер, справа?

— Ну с юга, с юга, ой не гони ты, и так понятно же! Коро-че. Подымаемся там, где ваших осенью посекло…

— Так, стопе, военный. А ну еще раз. Наших в октябре посекло ОЗМ-кой, так?

— Так. А теперь смотри. Вот аккурат после этого случая и нарисовался, мабуть, там этот секрет. То есть сепарки рощу затянули, нас прихуярили слегка, чтоб мы ссались тудой хо-дить, и теперь там на расслабоне спят в секрете.

— Ну так давай из АГС-а хуйнем, ты наведешь. — Тю. А як промажем  — они лежку сменят, и шо, потом

опять их искать? Не, братан, давай уже наверняка… «А почему бы и не сходить?» — вилось у Васи в голове. Само

собой — внутри он уже почти согласился с идеей, а сейчас отне-кивался уже скорее из принципа, и этот принцип таял на глазах.

— Ладно. Кого ты хотел?

— Меня,  — тут же вставил молчавший доселе Мастер. Шматко громко стукнул половником по кастрюле, вечно спя-щая Принцесса Догана шевельнула ухом, но, конечно же, не проснулась.

— Короче. Давайте думать… теоретически! Теоретически, я сказал!  — повторил Вася, видя, как расплывается в улыбке лицо Стелса. — От, мля, разведосы херовы, не сидится вам на месте…

Заулыбались все, и этих «всех» оказалось многовато, так как КСП как-то неожиданно наполнился людьми. Это была уже, кажись, традиция — ближе к вечеру, если все было спо-

койно, люди сползались в одно место, вроде как по делу, но на самом деле просто поболтать, рассаживались, начинались бесконечные разговоры, смех, переходящий в ржач… Мы все жили… хотелось сказать «одной большой семьей», но это

было не так. Просто мы слишком хорошо знали друг друга, ведь невозможно быть с людьми двадцать-четыре-на-семь и что-то скрывать. Понемногу люди узнавали тебя, а ты узнавал их — их придурошные привычки, поведение в разных ситуа-циях, глупости, мерзкие поступки и почти подвиги, и, конеч-но же, семейное положение.

Все знали обо всех всё. Это было странно, так как в их жиз-ни такое было в первый раз, но они быстро привыкали, служ-ба в армии сдирала наслоения привычек, масок и покровов, выявляя такого человека, которым он был на самом деле, и даже… Иногда казалось, что армия сейчас — это путь сначала. Кем бы ни был обычный мужик на гражданке — менеджером, банкиром, владельцем СТО, айтишником, электриком, бухарем, трактористом, просто забулдыгой — в армии он, первый и по-следний раз в жизни, получал второй шанс. Шанс стать тем, кем мог бы стать на гражданке, но не сложилось. Мы все были равны, приходя на службу, по крайней мере, солдаты, а не офи-церы, и каждый мог получить от армии то, чего не получал от «гражданки». Плюс — ответственность. Владелец СТО никогда за всю свою предыдущую жизни, за все тридцать лет, не полу-чал такой полноты власти и над своими бойцами, да и над окру-жающим миром. Он мог отправить человека на верную смерть несколькими словами, он нес «повну та одноособну відповідаль-ність за особовий склад, зброю, техніку, спорядження та речо-ве майно», и эта ответственность творила с людьми странные и неожиданные вещи, заставляя совершенно по-новому взгля-нуть и на окружающий мир, и на себя в нем.

А еще  — «зона відповідальності». Здесь не было полиции, прокуратуры, судей и вообще кого-либо. Ты мог сделать все что угодно с местными жителями, и они, думаю, прекрасно это знали. «Бремя всевластья», как сказал бы Мартин в редкие ми-нуты просветления, когда не был занят выдумыванием очеред-

ных хохм, заполнением бесчисленных ведомостей или наведе-нием двух АГС-ов с помощью одной рации. Это всевластье — оно чувствовалось. Начальство было далеко, а мы — мы были здесь, мы творили все, что хотели, и нам это казалось совершенно нормальным. Ничего странного в том, что из армии мы верну-лись чрезвычайно самоуверенными людьми. Это потом сыгра-ет с нами злую шутку, но здесь и сейчас это было единственной чертой, отличающей нас от стада баранов с автоматами.

Мы заново учились думать.

— Мы заново учимся думать, — повторил вслух Танцор и обвел всех взглядом. Серега, в десятый раз пересказывающий план разведвыхода, замолчал. Тихий гомон парней стих, и все зачем-то уставились на командира. Собака всхрапнула.

— Мощная мысль,  — сказал Мастер и почесал бороду.  — Внушающая. Так делаем чи нет?

— Делаем,  — вздохнул Вася. Ваханыч заулыбался и полез за сигаретами, гомон возобновился, Стелс просиял.  — Куч-ма… Кучма! Президент!

— Шо?  — вывернулся из-за ноутбука худой Серега, кутаю-щийся в слишком большую для него зимнюю армейскую куртку.

— А ну набери Мартина, спроси, де оно лазит. — Лєхко, — Серега вытащил телефон и облокотился на бар-

ную стойку. — Альо! Альо! Недолік, ну ти де? Давай домой, всю войну прогуляєш! Да, бйємося із-под останніх сил, командір вже крайній бутерброд… крайній рожок заряжає. Танкі. Танкові клі-нья і коврові бомбардіровкі. Скока? Ладно, коммандєру скажу.

— Давайте вже вечеряти. — Шматко еще раз помешал ва-рево в ужасающих размеров казане, попробовал, с сомнением покрутил головой и поставил емкость на буржуйку.  — Най хліба купить, раз катаєца.

— Говоріт «скажіть танкам обождать двадцять хвилінок, зара буде». І сарделькі привезе,  — пересказал Танцору Президент свой диалог с Мартином и потянул носом.  — Це шо, борщ? Пахне якось странно.

— Це твоя єдінствєнна єда, так шо єш і не вийобуйся. Стелс, Маріч, а ну сідайте вечеряти.

— Та у нас там своє…

— Ну то будєтє должни, гиии. Давай, давай, хліб якийсь у мішку.

Не было ничего лучше эти зимних вечеров  — длинных, тягучих, холодных, наполненных разговорами, идиотскими шутками, рассказами «за жизнь», неспешным ужином и… ожиданием. Чего мы ждем постоянно, ведь мы даже свыклись с этим постоянным ожиданием… Свиста? Горячего куска ме-талла, падающего с неба? Какого-то дерьмового случая, кото-рый вот-вот случится и унесет жизнь одного из этих, собран-ных со всей страны негодяев, что сейчас неспешно «вечеряють», лениво вставая за добавкой и продолжая свои бесконечные рассуждения про странную и в то же время обычную жизнь на «лінії бойового зіткнення».

— Серегаааа…  — протянул Танцор, шаря по липкой кле-енке стола в поисках сигарет.  — Чуеш. Ты сказал  — у него «СВД-ха» с собой постоянно.

— Угу, — буркнул Стелс, выливая в себя остатки борща. — Знаешь… знаешь, это же тупо  — носить с собой снай-

перку… сколько, ты говоришь, они ходят? — Ну минимум месяц, максимум полтора. Я думаю, с той

ОЗМ-ки, шо ваши разведосы подорвались. Это получается — с середины октября.

— Воооот. — Вася нашел спички, чьи-то сигареты, закурил и швырнул прогоревшую спичку в кота, разлегшегося на чьем-то бушлате возле буржуйки. Не попал. — Ну вот какой смысл таскать ее с собой столько времени?

— Може, она у него в военник записана,  — вставил Мара свою версию.

— У Хьюстона тоже «СВД-ха» в военник записана, а в на-ряд он с автыком Петровича ходит. Смысла от снайперки, а? Неудобно, в посадке  — вообще швах, с «АСМ-ом» понятнее, если шухер — очередь дал по кустам и на лыжи.

— Може, он в нее влюблен. Як Мара в свой «покемон». Може, у них даже отношения…  — задумался вслух Ма-

— Не, дорогой. Я думаю, шо здесь все развивается по за-конам жанра. Если на сцене висит СВД, значит, в последнем акте оно должно стрельнуть. Всё, бля, по Станиславскому.

— Я ему стрельну,  — буркнул из-за ноута Федя.  — Я ему, мля, так стрельну — он охереет.

— Федя…  — вкрадчиво произнес Танцор.  — Выходил бы ты из наряда на этом своем ноутбуке. Он на тебя отрицатель-но влияет. Ты становишься кровожадным.

Федя смутился и замолк. Мастер заржал, Ваханыч спо-ткнулся о собаку, решил дать ей пенделя, потом прикинул ее размер и длину клыков, передумал и ушел вместе со Шматко искать тушенку для стирки. Парни расслаблялись, разговоры поменяли тональность. Все было… как обычно, кроме того, что завтра эта толпа слабообразованных, грубоватых и смеш-ливых мужиков собиралась, как выразился Серега, «сходить под Докуч, хуле тут сидеть».

Двумястами метрами восточнее, на правом фланге опор-ника, Дима Талисман отогрел замерзшие пальцы и решил пе-реснарядить «улитку» к АГС-у — ему не понравилась лента с погнутыми «крабиками», и он захотел ее заменить. Да, это было странное желание в семь вечера и в минус двадцать мо-роза, но Дима вообще был странным.

Если бы он не поменял ленту, то меньше чем через сутки один из людей, присутствовавших на этом участке фронта, остался бы жив.

БОЦМАН, он же Георгий. Околица дачного поселка Бе-резовое.

Номер Надюхи был занят… да и звонить Георгию расхо-телось. Блин, достала, опять, наверное, с матерью говорит, ну шо за привычка  — по часу на телефоне висеть? Да и хрен с ней. Мама у нее нормальная, вроде… ну то такое. С виду все нормальные.

Боцман злился. Хотя это, честно говоря, было его нормаль-ным состоянием последние полгода, когда стало ясно, что чуда не будет. Россия, так много говорившая с экранов и местных «новороссийских» каналов, и центрального телевидения из Москвы, ни черта не сделала в отношении Донбасса. Ведь все ждали, что Донбасс станет новым Крымом, что вот-вот будет заседание Госдумы, на которой Путин объявит о «великом единении», что будет новая республика или область… Что здесь будет полноценный «русский мир».

Этого не произошло, и сейчас, в последний месяц пятна-дцатого года, Георгию это стало окончательно ясно. Россия с удовольствием поставляла сюда вооружение и боеприпасы, присылала кадровых российских «отпускников», но никак не желала принимать Донбасс в «великую семью российских на-родов». Да и само ополчение… Боцман в свое время поверил словам Стрелкова-Гиркина про то, что народ Донбасса должен на деле доказать, что достоин присоединиться к «Великой Рос-сии». Но Гиркин сбежал, а он теперь сидит на втором этаже брошенного дома и думает: пойти нагреть воды и помыться или забить и выспаться? Да и эти добровольцы чертовы… И буряты, и долбанные чеченцы, даже казаки  — все вели себя

на Донбассе, как в завоеванном городе, ни во что не ставя местное «ополчение». Презрение, прозвище «мясо», зуботы-чины, а иногда и выстрелы — вот то отношение, которое до-сталось «восставшему народу Донбасса» от приезжих из Рос-сии. Боцман даже втайне радовался, когда во время операции по замыканию Дебальцевского плацдарма, в которой ему по-везло не участвовать, так как валялся с воспалением легких, хохлы пожгли столько бурятов, что вся эта братия на какое-то время присмирела. Хорошо — казачков сами же русские под-выбили к этому времени, очень уж разошлись новоявленные «атаманы», объявляя целые города своими удельными княже-ствами. Как в Свердловске, например, или Бес-Безлер в Гор-ловке. Беспредел, мгновенно начинавшийся в таких городах, превышал все мыслимые пределы, и уже сами русские начи-нали наводить порядок. «Бардак»  — именно таким словом можно было описать жизнь «молодых республик», и этот бар-дак, теперь Георгий был в этом четко уверен, был специально организован Россией.

«Кинули». Отличное слово, описывающее отношения Рос-сийской Федерации и Новороссии. Ки-ну-ли. Иди, мясо, воюй типа за свою землю… вот тебе ботинки, ружье и сухпай. И десять тысяч рублей.

Мысли опять перескочили на деньги… а когда они с них соскакивали? До войны Георгий был… ааа, блин, чего теперь вспоминать? Нормально жилось, нормально, если руки не из жопы. Крути себе гайки на СТО, таская потихоньку запчасти из Польши «в серую», вот и какая-никакая тачка нарисовалась, квартира от мамы в Макеевке начала обрастать потихоньку

разными телевизорами-холодильниками, жена опять же… При воспоминании о жене Боцман сжал зубы и начал ша-

рить по карманам в поисках сигарет. Сссссука. Как только вся эта хрень заварилась, Валя, и без того мысленно попрощав-шаяся с их вялотекущим браком, собрала шмотки и просто исчезла. Он пришел домой вечером… ладно-ладно, притащил-ся бухой глубокой ночью, как он делал частенько, а в хате  — полупустые шкафы, нычка бабла в серванте отсутствует, даже

тоненькая пачка долларов, которую он втайне от жены соби-рал на новую машину, и та исчезла. И всё. Телефон не отвечал, и уже полтора года не отвечает. Куда она уехала? Как смогла заранее понять, что нормальной жизни тут не будет, а будет вот эта бессмысленная война, постепенное обнищание и пол-нейшая беспросветность впереди?

Георгий тогда ходил с георгиевской («Георгий-Георгий» — шутили пацаны) лентой, стоял на каких-то блокпостах, реаль-но болел идеей отделиться от хохлов и «вернуться в лоно ма-тушки-России». Как она смогла понять тогда, в апреле четырнадцатого, что именно так все произойдет, а? Баба как баба, звезд с неба не хватала, работала технологом на Маке-евском заводе шампанских вин, интересы, как у всех — шмот-ки-подруги-телевизор-огород, ну вот... Ну вот почему?

Георгий не мог найти ответа на этот вопрос уже больше полутора лет, как не смог найти свою жену с дочкой. Да и хер бы с ней, с Валькой, овцой такой, но Ленку он любил по-на-стоящему, беззаветно, как папа — единственную доцю.

Полтора года. Даже больше. Ох, мля…

— …Полтора года, — произнес Жека, не вставая с постели, и выпустил дым в потолок, прямо в обои с мелкими сирене-выми цветочками. Оказывается, он уже какое-то время гово-рил, только Боцман не слушал, погрузившись в свои мысли и

по-прежнему сжимая в руках телефон.

— Что — полтора года?

— Боцманюга, понимаешь…  — Жека повернулся на бок, и грязная простыня с мишками задралась, открывая розовый наматрасник. — Ты меня знаешь. Я не дурной, да?

— Не дурной, — согласно кивнул Георгий. — А кстати, че ты к мужикам не пошел… причаститься?

— Не знаю, — пожал плечами Жека и принялся стаскивать броник.  — Не знаю. Не хочется. Как давит что-то, Жора, не могу понять, что. Не хочется.

— Херрасе… Что-то ты поломался.

— Нет. Просто… ну бля. Ну смотри. Малая в Вахе, на базаре на мясе. В хороший день приносит семьсот-восемьсот гривнев.

— Гривен, — автоматически поправил Георгий. — Да похеру. Малые ходят и в школу, и в садик. Почти

бесплатно. Там, у укропов. А я? Ну вот шо тут  — я? Десятка в месяц? А садик? Это ж смешно. В Докуче один садик рабо-тает и одна школа.

— Ну вот и перевози своих в молодые многообещающие республики.

— Да хер там. К чему оно все идет, Жора, а? Чем и, главное, когда это все закончится?

Жека, несмотря на внешность узколобого ханыги и пья-ницы, умел и мог задавать себе такие вопросы. Нет, на словах да на людях, да еще после двух-трех стопок  — это был прям орел Новороссии, самый большой патриот Донецкой народ-

ной республики и воин-освободитель. А вот так, один на один… Жека все чаще задумывался, как жить дальше, а заду-мываясь, он задавал вопросы Боцману. Наверное, единствен-ному человеку, которому он мог доверять.

— Я не знаю, Женя, просто не знаю. Че ты меня опять спрашиваешь? Иди вот комбата спроси.

— Да он со мной и базарить не будет, «отпускник» херов. Отпашет свой год, положит еще полсотни наших пацанов — и свалит в свой Псков или еще куда. А нам опять кого-то при-шлют. В девятом хоть твой тезка, Боцман, командует, он мест-ный, он шарит.

— Так переводись, — лениво протянул Боцман и прислонил броню к стенке. Встал, потянулся, с хрустом расправил пле-чи. — Будешь под Новоласпой на горке сидеть, фазанов считать. — Да не в том дело, — поморщился Жека и снова перевер-

нулся на спину. — Знаешь… Я тут думаю… — К укропам уйти?

— Бля, — Жека резко поднял голову и прищурился. — Мо-жет быть. А ты шо, осуждаешь?

— Нет. Уже — нет. Но что ты там делать будешь? К ним в армию запишешься?

— А хоть бы и к ним, — протянул Жека. — А чего? Опыта у меня нормально, вроде воевать умею.

— Ты им, главное, в анкете это не напиши, там тебя СБУ и примет. — Боцману уже надоел этот разговор, так как Жека заводил его не в первый раз. Всё, достало мужика, хочет лыжи вострить.

Да и сам бы Георгий свалил бы, было бы куда. Правда, паспорта у него уже не было, а вот Жека мотнулся в Ваху, где был прописан, и свой восстановил еще летом. Георгий же был прописан в Макеевке, ни черта тут не восстановишь.

— Да похер. Значит, не в армию. На рынок пойду, туши валовать. Голодным не буду, да и бабла всяко больше, чем тут. И со своими жить буду, а не ездить через кепешки эти долба-ные, каждый раз ссаться, шо хохлы опознают.

— Значит — решил? — Боцман подошел к окну, выходив-шему на террикон, с которого они спустились час назад, и приложил грязную пятерню к стеклу. Морозные узоры потек-ли-потаяли, коричневыми каплями стекая по запястью. Паль-цы сразу прихватило, но Георгий не убирал руку, только не-много двигал пальцами, размазывая воду по окну.

— Ну… да. Думаю, да. — Жека сел на кровати, подхватил с пола АК, брякнул к себе на колени, отсоединил магазин и начал разбирать автомат.— Эту смену добуду  — и поеду. Нахер. Все нахер. Зарплату заберу — и досвидос.А может, еще с малыми в Марик переедем, там вообще нормально, лучше, чем в Вахе.

— Удачи.  — Боцман наконец-то убрал руку. Он знал, что все равно этим когда-нибудь закончится. — Будешь хохломо-ву учить…

— А хоть бы и учить. — Жека отделил шомпол, наклонился и отодрал кусок детской простынки. — Масло де мы ставили?

— На подоконнике.  — Георгий взял с окна полулитровую липкую бутылку из-под какой-то сладкой воды и кинул Жеке. — Пластины вставь в броню, переселенец.

— У меня спина,  — привычно отмахнулся Жека.  — И так  — теплее. Тебе твою швабру почистить? Давай, мне не впадлу, ты ж знаешь.

— Знаю,  — ответил Боцман и снова набрал Надьку. Все еще занято. Ну и хрен с ней.

НАДЕЖДА, она же Надька. Докучаевск, район «Старого рынка».

— Ехала бы ты уже ко мне, Надь.

— Мама, ну мы ж говорили. Деньги.

— Проживем, Надюш, проживем. Володя меня в магазин взял, платит нормально. Работу найдем тебе…

— Где, в селе?

— А хоть бы и в селе… — на другом конце тонкой цифро-вой цепочки мама вздохнула, как вздыхала постоянно во вре-мя их разговоров. — Найдем что-то. Может, Володя…

— Да к черту твоего Володю, мам!  — вдруг взорвалась Надя. Такие резкие перепады настроение не были чем-то но-вым, так уж она реагировала на свою жизнь последние пол-тора года.  — Что ты «Володя» да «Володя»! Херню вам ваш

Володя платит...

— Надь. Ну перестань,  — привычно стала успокаивать мама. — Ну успокойся ты. Нормально он платит. И на карточ-ке от Саши что-то скопилось. Я не проверяла, правда… боюсь.

— Саша… — почти прошептала Надя и вдруг разрыдалась. Так по-бабьи, навзрыд, заливая слезами даже телефон. — Ма-маааааа…

— Ну тише, доченька, тише…

Саша был тем, через кого Надя, тогда еще — первая школь-ная красавица, чернобровая и черноокая хохотушка-болтуш-ка, переступить не смогла. Надя так привыкла, что старшие классы, да и вообще парни, падали к ее ногам штабелями, но Саша… Нет, он не был поразительно красив или богат, и даже

не десантный тельник, который он не снимал, был причиной, просто… просто, когда Надя смотрела на него, она млела, на-турально млела, коленки начинали дрожать и подкашиваться, Саша обнимал ее  — и Надя, такая всегда смелая и самоуве-ренная, таяла в его больших руках, иногда даже не понимая, что он ей говорит, вдыхая его запах и падая, падая, падая в своего любимого мужчину…

Сына назвали в честь деда, Николаем, и Колька рос заме-чательным, живым и любознательным пацаном, ужасно похо-жим на отца во всем, только… только он души не чаял в пап-ке. Без обнимашек, сказок, песенок Николай Александрович напрочь отказывался ложиться. Они как раз переехали в До-кучаевск, Надя, так уж получилось, стала замглавбуха, и квар-тиру снимать было, в принципе, недорого. Саша и так работал в Докуче, на карьере  — начальник смены, уже ж не баранку на грузовике крутить, да и деньги более-менее нормальные. И после работы он не на пиво бежал, а домой  — там ждали Надька и Коля, и все было ну не то чтобы вот прям отлично, но как-то… хорошо. До того момента, когда Надя не смогла простить мужа.

Он ушел в армию как-то единомоментно, вот буквально вчера они гуляли по еще промозглому, голому скверу возле зоопарка и так загулялись, что дошли чуть ли не до старого карьера, и все было хорошо, ну исключая какую-то глупую политику в Крыму и теперь на Донбассе, и вдруг рррраз… Надя и опомниться не успела. Торопливые объятья, поцелуи, погладить по голове спящего Колю… хлопок дверью. Она ни-чего не поняла. Вообще ничего. Куда, зачем, какая война? При-чем здесь война — к ним?

Саша ушел на войну, бросив их посреди останавливающе-гося, погибающего города, и она не смогла ему этого простить. Хотела, пыталась, но — не смогла. «Бросил» — швырнула она ему во время одного из редких телефонных разговоров и ки-

нула трубку. «Ненавижу», — повторяла она постоянно, отка-зываясь от его денег, ища новую работу — никому уже не был нужен бухгалтер на неработающем карьере.

Потом встретился Жора. «Георгий» — поправила она себя. Он был… он был нормальным, неплохим парнем, воевал ря-дышком, в Докучаевске, хорошо относился к Кольке, он был тем, кто обязательно нужен одинокой бабе посреди странной войны, просто он… не был Сашей. Месяц назад она опять набрала номер мужа — да, она удалила его из памяти телефо-на, но из своей памяти стереть не смогла. Он взял трубку мгновенно, как будто ждал звонка, он не укорил ее ни словом, хотя наверняка знал, общаясь с ее мамой и даже прислав ей свою зарплатную карточку, про Георгия, он был… он был Са-шей. Сын говорил с ним целый час, потом все-таки отдал трубку Наде, и Саша так просто сказал ей…

Она не могла произнести это вслух. Он все-таки любил ее, а она, идиотка… Ну чего, чего ей не хватало, а? И делать-то что теперь? К маме ехать, вселяться в ее маломерную трешку, вместе с сестрой Машей? А жить на что? А стыдно-то каааак…

Надя думала об этом уже месяц, боялась признаться себе, что привыкла жить тут, на оккупированной территории и просто боится переезжать обратно «на Украину», все менять, все искать заново. Да и у Коли в садике тут были друзья все-таки… Она боялась, боялась почти так же сильно, как и того, что Коля где-то сболтнет: его папа не просто воюет на войне  — он служит в двадцать пятой воздушно-десантной бригаде Вооруженных Сил Украины.

МАРТИН, он же Мартин. ВОП 72103.

— Мартинчик, ай дорогой, заходи, гостем будешь!  — за-вопил Прапор, когда я ввалился на КСП, таща неудобные па-кеты. — Скоро «Бахлюль» будет по «плюсам», давай, дорогой, располагайся на вип-местах!

— Хліба взяв? — деловито спросил Шматко и тут же по-лез в пакеты.  — Сідай, ще борщ є свіжий, зара підігрію. Дє Дізель?

— Пошел со стартером играться, кажись, зара выгонит Ме-хана светить и ставить на «Жабу» будет, до утра не дождет-ся. — Я стряхнул АКС с плеча, положил его на стол и принял-ся стаскивать броник. Броник замерз и похрустывал. — Ну шо вы тут без меня? Де обещанные танки?

— Не сцыте, военный, танки будут, — подал голос Вася. — Иди сюда, пока жрешь — я тебе кое-что скажу. Тут Стелс при-ходил…

— О, так он таки тебя убедил на Докуч сходить? Зебца, я в теме!  — Я взгромоздился на стул и облокотился грудью на столешницу.

— Ну охренеть. И давно ты в курсе про этот план «Барба-росса»? — прищурился Танцор.

— Недели две. Вы ж, вашеблагородие, сами моду завели самоудалиться от особового складу в ваши офицерские эмпи-реи. Вот и ходють товариші військовослужбовці спочатку до мене, а вже потім  — до тебе. Советуются, обсуждают… Ува-жают, короче.

— Ну-ну, — хмыкнул Вася. — Так ты теперь у меня не зам-комроты, а секретарша, получается?

— А то!  — гордо воскликнул я и принял от Шматко ме-таллическую миску с теплым борщом. Потянулся и отломил кусок свежего хлеба. — Секретарша — это звучит гордо! Хто такой замкомроты? Тьху, а не посада. За всё переживает, ни за что не отвечает. А секретарша  — это, мой звездоносный соратник, человек исключительно ценный и уважаемый. Утон-

ченная, понимаешь, натура. Все шепотом и через «пожалуй-ста». Гостинцы несут, шоколадки там всякие, пляхи богатые…

— Про пляхі  — поподробнєє!  — тут же навострился Шматко.

— …Короче, как ни крути, а секретарша — это круто. — Я жадно начал глотать теплую жидкость. — Так шо если ты ду-мал меня подколоть, то, как говорит наш уважаемый Шматко, «вот вам хуй».

— Ну прям не жизнь у тебя, а сказка, — восхитился Вася. — Та ты не жри так, утонченная ты натура, хавай поспокойнее, никто не отберет.

— Секретутка!  — раздалось из-за ноута. Громко заржали Прапор и Ваханыч.

— Федя, уебу. Попрощайся с отпуском,  — с полным ртом прогундосил я и продолжил наваливать.

— Бля, — раздалось из-за того же ноута. Смех резко стих. — Так, властитель отпусков и документации роты, пока

ты тут погрожуеш особовому складу, мы прикинули план на завтра. Восемь человек пойдут…

— Не,  — перебил я и, отдуваясь, отодвинул миску.  — Шматкович, брат мой, а дай две сардельки. Та не, так, сыры-ми… Не, Вась, не восемь, а одиннадцать.

— Схуяли? — вежливо удивился ротный. — А давай считать на листике. Та не, в уме  — это я могу,

я ж младший сержант, а ты — офицер, тебе треба на листике, шоб понятнее было. — Я достал пачку командирского «Маль-боро», нагло распечатал и закурил. — Дима ногу не починил?

— Разведкин Дима?

— Ну не наш же Талисман. У нашего ног нет, у него щу-пальца. И хобот. Разведкин, разведкин.

— Не, вроде, хромает.

— Значит, будет на хозяйстве. Сто-тридцать-первого, зна-чицца, будет четыре организма. Ты записуй, записуй, тебе еще «бэ-эрку» рисовать.

— Запомню.. какую наххх «бэ-эрку»? Ее комбат подписы-вать должен, а комбат, если узнает про наши гульки — и про прошлые, и про завтрашнюю… ну ты понял.

— Вот именно, — назидательно поднял я вверх палец. — А теперь давайте послушаем опытного милиционера. Бумажку ты подготовь и положи в кунге. Если шо вдруг, не дай Боже, то комбату останется ее только подписать. И все это резко превратится из самоуправства  — в смелый и дерзкий план. Поня ́л?

— Поня ́л,  — с комбатскими интонациями повторил Вася. — Ну ты прям сержант Мориарти.

— Штабная культура! — снова поднял я палец. — Это вам не хер собачий. Короче! Со стороны жениха пойдут: ты, я, Мастер, Прапор, Вахахахаханыч, Дизель за рулем…

— Я пойду! — пробубнел ноутбук.

— …хер вам, Рабинович, вы сегодня в залете… и Ляшко. — Я смотрю, ты все уже порахував. А Ляшко зачем? — Тю,  — я затянулся и с удовольствием «залез на броне-

вик», начав вещать назидательным тоном.  — У секретарши все ходы записаны! Ляшко с лаунчером, у него настрел нор-мальный. Президент же не может, у него ножка бо-бо.

— У меня настрел нормальный! — опять встрял ноутбук. — А командовать хто останется? Хто нам принесет послед-

ние почести и торжественно похоронит? Под залпы, понима-ешь, башенных орууудий в последний пуууть правоооодят наааас… Не, мой недальновидный, но сильный друг, ты, по моему секретутскому плану, останешься командовать опор-

ником. Бо голова у тебя варит в нужную сторону, если шо — придумаешь, шо делать.

— Я хотел Прапора, Ваханыча и Дизеля не брать, — ска-зал Танцор и поковырял пальцем в ухе.  — Зачем так мно-го-то?

— Бо Стелсик хочет войну. Стелсик не просто хочет схо-дить, поссать на Докуч и вернуться — Стелсик хочет прибить их СП-шку, так?

— Ну так.

— На СП-шке на дороге у них минимум три человека. По трое обойдем с двух сторон, Ляшкович со вторым номером в обнимку с РПГ останется страховать от дурного глаза, то есть от вероятного подкрепления, и еще двое-трое останутся на дороге напротив крайних дач.

— А, — сказал коммандер, — если шо — подавить тех, кто в кирпичном доме живет? Я туда хотел Мару с пулеметом определить.

— Лучше определи туда Прапора с Ваханычем, но тоже с пулеметом. Много — не мало. Бэка ты сколько берешь?

— Все по девять, пулики по две коробки, труба пять берет, штатно.

— У меня шесть будет, я медрюкзак возьму. — Нахера? Тут до наших позиций — дві-пісні-і-дома. — Вот именно потому. — Я сполз по стула, накинул курт-

ку и зачем-то постучал ладонью по столу. — Потому что я его всегда с собой беру, и он ни разу не понадобился. Традиция уже, понимаешь ли. Наша народная секретарская примета.

Вася ухмыльнулся и махнул рукой. Ноутбук обиженно молчал, Прапор с Ваханычем пытались запихать еще больше ВОГ-ов к подствольнику в разгрузку.

Мы были возбуждены и не скрывали этого, да и невозмож-но было это скрыть. Мы собирались завтра, белым днем, поль-зуясь морозом, а значит — неработающей техникой и общим расслабоном, прищемить сепарский спостережний пост. Да и вся задумка строилась на неожиданности и невероятной наг-лости людей, никто из которых не был профессиональным военным. Но других на этом участке фронта у Украины просто не было.

ТАНЦОР, он же Вася, ВОП 72103.

— Петрович, еще раз — ты понял, где?

— Та поняв я, поняв… Чуеш, командір… Як на РАО бу-деш — лєнти на ВОГ-і привези, нашим пізда, крабікі погнулись.

— Так выровняй.

— Та ровняю же ж… Все одно привези… Такое ослепительное утро не могло испортить даже нуде-

ние Петровича, да он не особо и старался. Яркое солнце за-ливало мир поддельными, ни черта не греющими лучами, по-прежнему не было ветра, мир застыл в ледяной картинке, и только последний идиот вышел бы на улицу в минус два-дцать два. Последний идиот и несколько мобилизованных военнослужащих.

Вася сунул руки под мышки  — толстые зимние перчатки не справлялись, и обернулся к Мартину.

— Чуеш… У меня в учебке один полкан тактику читал. Ну, такой, понял, с Советского Союза, затянутый, как теща под лёд.

— И шо?

— Короче, он морознул, шо… щас… «при атаке села сила-ми механизированной роты поддержку им оказывает звено Ми-24». Поня ́л?

— О как. Мощно. Ну так вызывай. И авианосец сразу. И боевой дирижабль. Слушай… а звено — это сколько?

— Не знаю. Я так ржал, шо забыл спросить. Два, мабуть. Чи три. Чи четыре.

— Та было бы у меня два «крокодила»  — хер бы я жопу морозил под этим терриконом. Покурим?

— Потерпим. Как думаешь, эти шлёцики зара на нас смо-трят?

— А как же. Дима на левой дашке их палит, точнее, пыта-ется. Шо там Дизель со стартером?

— Еще ночью поставил. Робить аж бегом, Артуру передай велике та палке «дякую».

— Передам. Ну шо, начинаем виставу?

— А давай. Раньше сядем — раньше выйдем. Трое сонных, нога за ногу, военных выползли из-за КСП и

подошли к бусу. Вяло переругиваясь, они распахнули заднюю «ляду» «Жабы», помахали руками, попинали по бамперу, по-том побрели к бане. Вскорости оттуда показались здоровен-ные, стапятидесятилитровые емкости для воды, две белые и одна синяя. Пихая их «дутиками», кашляя и жалуясь на жизнь, вояки потолкали бочки к бусу и покидали их внутрь. Из КСП показался еще один военный, посмотрел на этот ленивый хаос, поразмахивал руками и заставил лентяев нормально рас-ставить емкости в микроавтобусе. После этого самолично за-крыл «ляду», тоже пхнул ногой бампер и вернулся на КСП.

За всем этим внимательно наблюдал накрытый зимним маскхалатом мужик, который терпеть не мог сокращение «Гоша» и предпочитал, чтоб его называли «Георгий».

БОЦМАН, он же Георгий. Околица дачного поселка Бе-резовое.

Сегодня вот как-то особенно не хотелось никуда идти. Надька так и не перезвонила, Георгий встал злой, невыспав-шийся, да еще и проклинающий себя за то, что вчера не по-мылся. Правда, спустившись со второго этажа в общую ком-нату, он узнал, что воды толком нет, так как и всех троих

бойцов тоже не было. Одного дернули заводить «бэтэр», а двоих не в свою очередь  — на СП возле «креста», зачем-то усилить пост. Зачем нужно «усиливать» микроблиндаж, три траншеи и один АГС, Боцман так и не понял, но тем не менее воды не было, он сполоснул лицо из баклажки, пальцем с си-лой потер зубы, типа почистил, и пошел расталкивать Жеку. Выходить нужно было через час, а до этого хорошо было бы поесть.

Из «поесть» остались только сухпаи, а любой военный, не-важно, с какой стороны линии фронта, больше всего не любит есть сухпай. При любой возможности сухой паек, что россий-ский, поставлявшийся в армейские корпуса Новороссии, что украинский в ВСУ, «нычился на черный день», а потреблялось то, что покупалось в магазине. Сейчас коробки с российским сухпаем лежали возле дорогого плоского телевизора на первом этаже, между окурков, какой-то разлитой воды и пустых бакла-жек. Есть не хотелось уже вдвойне из-за дикого срача, но Геор-гий понимал, что следующий раз нормально поесть можно будет только вечером, а значит  — не гунди, а доставай сухой спирт и грей банку с «консервами мясорастительными», то есть с гречкой, в которой встречались кусочки мяса.

Жека встал сам. Он спустился, волоча в одной руке броник Боцмана, а в другой, за ремни  — свой АК и СВД, нещадно зевая, крутя головой в попытке прогнать сон и кривясь.

— Сухпай, — недовольно проворчал он. — Сухпай,  — качнул головой Боцман.  — Давай по-бы-

с т р ом у.

— Не хочу по-быстрому, — проворчал Жека и скинул ба-рахло возле потухшего камина.  — Вообще ничего не хочу. И идти не хочу.

— Чего это?

— Не знаю. Говорил же вчера — муляет что-то. Аж муторно. — Жим-жим?

— Отъебись, а? И без тебя тошно.

Ели второпях, давясь, запихивая в себя содержимое банок и запивая недозаваренным сладким чаем. Жека так и не доел, бросил банку, вскочил и побежал «до ветру». Вернулся замерз-ший и еще больше недовольный. Боцман старался себя успо-коить, хотя и его, кажется, сегодня все достало больше, чем всегда. Нужно просто перетерпеть. Или, может, вообще не ходить? Никто их не контролировал, всему командованию было, похоже, похрен на маленький секрет, наблюдавший за укропским опорником. Ну что случится, если один раз про-шлангуют? Сейчас растопить бы камин, улечься на диван и… ну не знаю. Книжку почитать, может? Или журнал какой. Про-вести день в блаженном ничегонеделании…

С этими мыслями Боцман поднялся и начал надевать броник.

Лучше бы он остался в доме.

* * *

Укропы собирались за водой… то есть по воду. Три лентяя покидали бочки в заведенный бус, который и вчера весь день дымил выхлопной, богато живут, топливо не считают, кстати. Потом вышел какой-то здоровый мэн, но не командир, тот был такого же роста, но худее, наорал на грузчиков, и те сло-жили бочки уже по-человечески. Боцман лениво подумал, что

вот неймется им по воду ехать по такой холодине, снега бы нагребли… хотя они, судя по всему, баню топить собрались, а значит  — проедут по трассе, прямо перед секретом, на пе-рекресток-ответвление на Докучаевск, не видный с позиции секрета. Отползти назад, сходить на край рощи и отследить их? Та ну.

— Жека, не спи,  — Боцман толкнул локтем соседа, потом еще раз. Жека лежал с закрытыми глазами, легкое облачко пара появлялось перед губами и тут же рассеивалось.  — Не спи, идиот, замерзнешь.

— А? — Жека пробормотал сквозь сон, и пришлось хлоп-нуть его ладонью по животу. Вот бля!

— Я тебе, идиоту, говорил, плиты вставить? — Ммммм… не зайобуй. Холодно и неудобно. — Сдохнуть тоже неудобно.

— Не еби меня, а? Вечером вставлю.

Из кривобокого строения, обтянутого баннерами, вышел полностью одетый, даже с автоматом на плече, мужик и пошел к микроавтобусу. Походил вокруг, попинал колеса, даже при-сел возле радиатора и зачем-то заглянул под бампер. Поднял-ся, залез в кабину, и зеленый бусик, выбросив в морозный воздух клуб черной сажи, развернулся и покатил вдоль пози-ции, вскоре скрывшись за небольшим холмиком. Боцман пе-ревел трубу дальше, где машина должна была показаться в заснеженной колее, но она не выехала. Ага. Из-за холма пока-зался давешний водила и поспешил обратно к позициям… забыл что-то? Наверное.

Боцман аккуратно отодвинулся от трубы и потянул вин-товку. Приподнялся на локтях и приник к ПСО, легонько по-водя стволом.

Оптический прицел был гораздо качественнее дерьмовой китайской трубы, но кратности, увы, не хватало. Нет, Георгий был уверен, поймав на «галочку» спешащую фигурку, что спо-собен попасть даже так, тем более что цель уходила вглубь, почти не меняя расположение по фронту… но стрелять нель-зя. Хотя… какая разница, а? Всем же наплевать. Снять сейчас

этого укропа, а потом доложить, мол, так и так, вскрыли хох-лы секрет, начали стрелять, пришлось уходить…

— Стреляй уже,  — не открывая глаз, произнес Жека.  — Давай хоть как-то оправдай то, шо мы тут замерзаем каждый день.

Боцман положил палец на спусковой крючок. АНАЛЬГИН, он же Ярослав. 300 метров севернее и 25

метров выше ВОП 72103.

— Ссссука,  — выдохнул Ярик и начал отползать вбок от «Фагота». — Підор снайперку дістав.

Хьюстон не ответил. Он лежал неподвижно, сдвинув шап-ку на затылок, немного съехав с каремата, распластавшись со своей «СВД-хой» по заснеженным глыбам, и боялся произне-сти хоть слово. Два поваленных нетолстых дерева и ствол винтовки, просунутый между ними — это все сейчас состав-ляло мир Хьюстона, тусклый дергающийся кружок прицела, шестьсот семьдесят метров воздуха и  — мудила с винтарем, выцеливающий… что? Ветра нет… Вот так. Вот так целимся, чтобы попасть… куда? В стволы? Хорошо сепары засели, тол-ково. Пришлось разлепить губы.

— Яричка, най Діма на «дашці» б’є скрізь стволи, він верх-ній бачить. Я не достану.

— Я з «покємона» достану. — Ярик взялся за рацию, потом подумал и отложил.  — Нє, і докладувать нє буду. Все на-криється зразу, давай… давай чекай. Він стріляє — і ти сразу.

— Я не попаду.

— А ти попаді. Він Дізєля може зняти як за нєхуй, вєтра нема. Я засипать можу, але ж без оптіки це тіко так, посадку засіять.

— Не попаду.

— А ти попаді, бля! — повысил голос Ярик и снова взялся за рацию. — Талісман, я Анальгін. Як почуєш постріл — вби-вай нахуй все на льожці. Як поняв, прийом?

— Поняв-прийняв, — отозвалась «моторола», зашипела и моргнула красным светодиодом.

— Може, заранєє…

— Лежи! — зашипел Ярик и «вложился» в пулемет. — Лежи і не вібріруй.

ТАНЦОР, он же Василий. ВОП 72103.

Дизель выскочил из машины и пошел обратно к КСП, буд-то что-то забыл. Прапор подскочил к «ляде», Ваханыч распах-нул боковую дверку, и они начали сноровисто вытаскивать бочки и прочий хлам, скопившийся в бусе. Направляющие боковой двери настолько проржавели, что Вася отстраненно подумал, что, может, ее уже пора закрыть навсегда. По полу машины шмыгнула мыша, Мартин топнул ногой и, само со-бой, не попал. Пацаны работали молча, кучка барахла вырос-ла на истоптанном снегу, бочки откатили вбок, внимательно следя, чтобы их не было видно из-за невысокого холмика.

Если бы ротный знал, что в этот момент «уголок» оптики ползет за фигуркой Дизеля, а Ярик с Хьюстоном, занявшие позицию разведосовского «секрета» вместо пацанов из сто-тридцать-первого, могут в любой момент открыть огонь, он отменил бы все к чертовой матери.

Но он не знал.

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне».

Спусковой крючок уже начал, кажется, подаваться под пальцем. Георгий вдохнул, напряг плечи, жестко взяв винтов-ку, выдохнул…

— Хотя это водила,  — вдруг сказал Жека.  — Хули нам с водилы? Если уж бить, то командира. Он там постоянно лазит, на переднем крае, снять его — нехуй петь.

— Бляаааа… — Боцман отвел голову от прицела и рассла-бил руки. — Ну ты и дебил… Я ж почти выстрелил.

— Выстрелил, не выстрелил…  — лениво пробормотал Жека и снова прикрыл глаза.  — Подумаешь. Просто ебани командира, и пойдем домой. Я, может, тогда раньше в Волно-ваху уеду...

— Таки решил? — Георгий осторожно вытащил винтовку, уложил ее на каремат и пододвинулся к трубе.

— Ага. Штыки в землю, гиии. Стану примерным семьяни-ном и образцовым украинским громадянином, — усмехнулся Жека. — Все, бля. Навоевался.

«Навоевался», — про себя повторил Боцман. Что-то в этом слове было.

АНАЛЬГИН, он же Ярослав. 300 метров севернее, 25 мет-ров выше ВОП 72103.

— Всё. Убрав ружжо,  — сказал Ярик и попытался расце-пить пальцы на рукоятке «покемона». Пальцы расцепляться не хотели.

— Фууууу, мля… — выдохнул Хьюстон и уронил голову на руку. — Я пересрал, честно.

— Та я сам пересрав. І Дізеля почті жалко.  — Ярику уда-лось убрать руку с пулемета, и он теперь крутил запястьем, восстанавливая кровообращение. Это ж надо было так вце-питься… — Бачиш? Я ж говорив.

В двухстах метрах от него Дизель вскочил в кабину, «Жаба» газанула, выкатилась из-за холма и, переваливаясь на колдо-бинах, покатилась к трассе. И Боцман, если бы смотрел более внимательно, увидел бы, что на пассажирском кресле, изна-чально пустовавшем, теперь сидит человек.

Но он не смотрел.

МАРТИН, он же Мартин. 35-й километр трассы «До-нецк — Мариуполь».

«Четырнадцатая» встретила как обычно. Понятно, что си-деть на перекрестке трассы и дороги на Докуч было стратеги-чески выгодно. Если смотреть «с высоты лампасного полета», то есть по карте. Именно так сюда и воткнули взводный опор-ный пункт, совершенно не посмотрев на перепады высот, об-щую обстановку и даже, кажется, обстановку на фронте.

Потому что позиция была ужасная. С этого перекрестка начинался дачный поселок, принадлежавший Березовому и не носивший отдельного названия, размером три с половиной улицы и длиной метров пятьсот, и каждый из этих метров протянулся с запада на восток аккурат вдоль дороги, с южной ее стороны. В нескольких сотнях метров на юго-восток воз-вышались террасы «серого» террикона, со склонов которого можно было контролировать не только весь поселок с опор-ником до купы, а еще и пересчитать все щетинки на лице лей-техи, командовавшего этой дурацкой позицией.

СПГ стоял ровно посредине дороги, уставившись трубой четко в сторону сепаров, и казался таким одиноким, что мне захотелось подойти к нему, провести рукой по защитного цве-та стволу, ласково погладить прицел ПГОК-9М и даже, воз-можно, тихонько его забрать к нам на опорник  — отогреть, накормить и пожалеть.

На наш бусик отреагировали — низенький и толстенький мужик, одетый, кажется, во все бушлаты Збройних Сил одно-временно, и все незастёгнутые, поднял руку, потом опустил ее и показал на что-то возле самой земли. При ближайшем

рассмотрении это «что-то» оказалось цепью, обычной, на ко-торую дворовых собак садят, натянутой между двух столбов и призванной ограничить въезд как на опорник, так и дальше, в Докучаевск.

— Мощно, мощно. Граница на замке,  — хмыкнул Танцор, вылезая из «Жабы».  — Здоров. Мы с сорок первого, соседи ваши.

— Та я знаю, — заулыбался мужик. — Та й машина зна йома ж. Води набрати приїхали?

— Майже, майже. Командира поклич, шановний, треба тему перетерти.

— Та й лейтенант у батальон поїхав, якраз учора, старши-на на місті, зара вже йде.

— Здоров,  — вклинился я и пожал руку.  — Шо тут у вас? Хто «сапога» на дороге забув? Вам если не тре, тока скажите, заберем тут же. За поляну, все честь по чести.

— Та й нормально все. А «сапог» нам самім тре, — ухмыль-нулся дядька. — На цигарки багатий? Та й може дві даєш? О, подякував…

— Интересно, он все фразы начинает с «та й»? — пробор-мотал вылезший вслед за мной Мастер. — Наблюдается неко-торая навязчивость стиля при некотором несовершенстве образа.

— Шо-то ты на высокий штиль перешел. — Я шагнул вбок и начал рассматривать дачный поселок, залитый желтыми лу-чами ненастоящего солнца.  — А ничо так. Бедненько, но чи-стенько.

— Ничо не бедненько. Пара домов есть таких нормальных. — Бажаю здоров’я,  — откуда-то сбоку подошел высокий

здоровый парень, бородатый, зыркающий на нас из-под ка-пюшона «горки». — С чем, значить, пожалували?

— Та вот, — Танцор махнул на нас, сгрудившихся у маши-ны. — Общество решило поинтересоваться, шо там в Докуча-евске делается. В центре, так сказать, цивилизации. А то сидим под терриконом, света белого не видим. Може, даже пиццу закажем.

— Агаааа… — протянул бородатый и сунул руки в карма-ны. — Решили, значить, до Докуча пройти? О как. И «бэ-эрка» имеется?

— Конечно, имеется, — подошел я. — Аж восемь, и каждая красивше предыдущей. Слухай, военный, кончай наворачи-вать. Сходим, посмотрим, машина…

— Машина тут, значить, постоит, — перебил меня старши-на. — Мы дорогу тока докопали. Все, нема проезда. Заебались, конечно, асфальт курочить, а шо делать?

— О как. Планы меняются на лету. Ну шо, пошли обсудим? — Та не вопрос, — пожал плечами бородач. — Чайник по-

ставив, кохфе есть, значить, чего ж не обсудить. — Слышишь… А чего у вас СПГ стоит так гордо посреди

дороги, как памятник милиционеру? — спросил Мастер и мах-нул рукой в сторону дороги.

— А… А де его ставить? ПТУРа нема, а танкоопасное на-правление у нас одно  — дорога, и работать по дороге можно только с дороги — видишь какие ямы?

Да, дорога шла по высокой, метра два, насыпи, как и остальная трасса на этом участке, и все остальные строения, включая дачный поселок, располагались своими фундамента-ми гораздо ниже уровня полотна. Действительно, внешне иди-отское расположение станкового гранатомета имело под собой свои причины, точнее одну-единственную — работать прямой наводкой по броне можно было только отсюда. Ну как «рабо-тать». Стрельнуть раз, ну, может, два, и КПВТ с сепарского «бэтэра» разберет и «сапог», и его расчет на много мелких мокрых деталек. Очевидно, именно поэтому возле СПГ стоял один-единственный ящик с выстрелами — на что-то большее, чем «выстрелить-и-свалить», тут трудно было рассчитывать.

Диспозицию слушали все, прихлебывая парящий раство-римый сладкий кофе из пластиковых стаканчиков, и диспо-зиция была простой и — одновременно — сложной.

По обочине было не пройти. Правой обочиной дороги как раз служил тот самый дачный поселок, а левая была завалена пилеными тополями. Деревья были повалены еще в четыр-

надцатом, для того чтобы открыть директрисы, и служили неиссякаемым источником дров для опорника, но убивали на корню всю идею идти по обочине. Заходить же севернее, даль-ше в поле — это идти по колено в снегу. То есть идти-то мож-но, а вот сваливать  — уже нет. И неожиданно идея пойти по дороге стала наиболее приемлемой. Выйти через поселок, че-рез четыре дома свернуть на дорогу и пройти под самыми домами, в «слепой» зоне для сепаров из крайнего дома и даже для деда, который сейчас, вероятно, шарился где-то по посел-ку. Дойти до небольшого поворота дороги, который тем не менее скрывал все от возможных наблюдателей из поселка, а дальше… А дальше «четырнадцатая» не знала. Так далеко они не заходили — вся местность после поворота простреливалась из СП-шки сепаров, расположенной за «крестом». «Крест», кстати, был самым натуральным — деревянным, крашеным в белый цвет крестом метров трех высотой, зачем-то установ-ленным на дороге почти у въезда в промзону Докучаевска.

Долго думать мы не могли, такая толпа людей в любой момент могла быть «срисована» и с террикона, и с дачного поселка. Тот же дед, про которого мы были наслышаны, спо-койно мог сообщить сепарам, и те сотворили бы вообще все что угодно. Я бы на их месте пропустил бы нас вперед, маяк-нул на СП-шку, чтобы там ввалили из АГС-а, а во время на-шего отступления ударил бы в бочину сначала из РПГ, а потом причесал бы еще и из «покемона». Короче — торчать на опор-нике не стоило, мы допили кофе, покидали бычки в снег, по-правили снарягу и зброю (Мара, кроме короба на «покемоне», навесил на себя еще два таких же короба с лентами, хотя та-кому лосю все было, мабуть, нипочем) и потопали друг за другом на вход в дачный поселок. Танцор ступил вбок, утонув по колено в снегу, пропустил всех и негромко свистнул, до-ждавшись, пока все обернутся.

— Речь. Мотивирующая, — сказал Вася и кашлянул. Десять пар глаз с разным выражением смотрели на него, и это даже было немного похоже на какое-то выступление, чи шо-то по-добное. — Короче. Задачи вы знаете, и знаете, шо робимо все

це это на свой страх и риск. Случиться может все шо угодно. Хто подумал и хочет отказаться — делай это сейчас, бо потом вже хуй.

Группа молчала. Вася постарался посмотреть в глаза каж-дому, и можно было бы сказать, что он увидел восторженные глаза патриотов, пылающие ярким огнем «усі помремо за Бать-ківщіну», но это, конечно же, было абсолютно не так. Не уви-дел он там и неоднократно воспетого в фильмах и песнях «равнодушного и страшного взгляда матерого убийцы, насто-ящего пса войны», кладущего врагов пачками одним ножом и сбивающего прицел у танка с «вертухи». Он увидел… просто людей. Обычных. В толпе мимо пройдешь — не обернешься.

— Чуеш, коммандер… Та й мотивирующие речи — це явно не твоё,  — наконец сказал Мартин и щелчком послал бычок прямо на ботинок Стелсу. — Пойдем, мабуть. А то холодно.

И эти обычные люди заулыбались, дождались отмашки, развернулись и неторопливо, стараясь попадать в след, пошли. Вася сбоку обогнул редкую колонну, встроился третьим, ак-куратно опустил предохранитель своего АКС-а с глушителем, так же, стараясь излишне не шуметь, передернул затвор и по-ставил предохранитель обратно. Сзади защелкало-зашумело, потом все стихло, и только поскрипывание вечного и равно-душного ко всему снега разносилось над дорогой.

Одиннадцать человек, каждый из которых по разным, но в то же время таким одинаковым причинам оказался именно в этом месте и именно в это время, вошли на первую улицу и скрылись за крайним домом. Старшина-бородач сплюнул и

пошел поднимать своих отдыхавших после наряда бойцов  — если что, то вытаскивать эту придурошную пехоту вместе с не менее придурошной разведкой придется именно им.

В нескольких сотнях метрах южнее, в березовой роще на втором ярусе отвала, называемого «серым терриконом», Боц-ман лениво подумал о том, что сегодня на укропском опорни-ке как-то слишком малолюдно. Слишком даже для такого мо-розного дня.

НАДЕЖДА, она же Надька. Докучаевск, район «Старого рынка».

Надя выглянула во двор через мутноватые окна в деревян-ных рамах, и двор с высоты третьего этажа «хрущевской» пя-тиэтажки показался ей… Унылым и безрадостным он ей по-казался. Она перевела взгляд на градусник: минус девятнадцать. Нет, Коля и сегодня гулять не пойдет. Может, завтра… Или послезавтра.

А что  — завтра? А послезавтра? Эти вопросы она задавала себе каждый день… нет, она гнала их от себя каждый день, но они постоянно возвращались, буравя ей голову, видясь в проис-ходящих событиях, являясь знаками, намеками, напоминаниями и нескончаемыми повторами. Что завтра, Надя? Опять все это? Да, есть стабильность какая-то, Гоша приезжает, привозит день-ги, продукты… но… как бы это описать самой себе, а?

Они жили как будто в ненастоящем мире. Вроде все по-прежнему, и жизнь привычная, почти такая же, как до вой-ны, но вот только не отпускала Надю мысль, что они как буд-то ее, эту самую жизнь, изображают. Все вокруг. Что «молодые республики» не стали не то что государством — даже призра-ком его, что будущего, которое так нужно даже не ей, а Коле, — больше нет. Там — рукой махни — в нескольких ки-лометрах была Украина, и не сказать, что там было особенно лучше… Но там у Коли было будущее. Там, в конце концов, можно было уехать. В Краматорск, Мариуполь, на крайний случай — даже в Днепропетровск или, подумать страшно — в Киев. А здесь… здесь куда они могли уехать? В Донецк? В Луганск? Ах ты ж Боже ты мой, ну и туризм! Чего она не ви-

дела там, в полувымерших столицах недореспублик? Все то же самое, что и здесь, в Докучаевске.

Да и Георгий… да, он был рядом, когда ей было совсем плохо, когда она была одна, но он ведь воюет. Убить (тут Надя перекрестилась, глядя в угол. Икон, правда, в углу не было) его могут в любой момент, и что тогда?

«Значит все-таки Саша? Так он тоже в армии. Его тоже убить могут…» — тут же шевельнулась мысль. Нет.

Странно, но нет. Мысль о том, что Сашка мог погибнуть… Наде почему-то очень легко было представить, что убьют Ге-оргия, но Сашку мертвым, в гробу, в цветах она представить себе не могла. Саня мой… он не такой. Он бессмертный, да, Господи, он же бессмертный, да?

Мой? Ты сказала «мой»?

В этот момент Надя поняла, что сейчас, вот именно сейчас нужно уезжать. Коля игрался на кухне, строил что-то беско-нечное, позвякивая кастрюлями, ложками и какими-то полов-никами. Надя остановилась посредине комнаты… и как-то легко принял решение. Слишком легко? Она развернулась, быстро соображая, что именно с собою взять, боясь одной мысли об отъезде, пугаясь ее до ужаса — и одновременно же-лая этого отъезда всеми силами своей уставшей души.

Она просто устала бояться неизвестности. Так, тру-сы-носки-фу тболки Коли… платья… на черта мне платья? Джинсы теплые, кофты… пожалуй, все. Одного чемодана не хватит, кстати, как она сможет  — с двумя сумками и Колей? Ничего. Как-нибудь сможет. Выдержит. Последние отложен-

ные деньги пойдут на «бомбилу», который перевезет через КПВВ. У нее есть… да, пять тысяч рублей. Этого хватит, с лихвой. А там… а там мама, и они что-то придумают. Все будет хорошо, Надя, не бойся, соберись, Надежда. Отсюда, из этой дыры, пора валить. И мы с Колькой свалим.

Впервые за последние месяцы Надя улыбнулась. Несмело… потом все шире и шире. Встряхнула черными волосами и ри-нулась на балкон, за сумками.

На кухне чем-то звякал Коля.

МАРТИН, он же Мартин. Дачный поселок «Березовое», 1,5 км западнее Докучаевска.

…нет, не брошенное. Оставленное, и от этого было еще неприятнее. Хотя чего жалеть дома-то? Но мне было их поче-му-то жалко. Жил человек, жил, дом строил. Яблоню садил. Обои переклеивал, чердак зашивал, крышу утеплял. Старался. Некоторые дома даже изменили советскому «дачному» стилю белого силикатного кирпича и были по-новомодному об клеены пенополистиролом, покрашенным сверху под шубу в какие-то бежевые расцветки. Это ж кто-то в магазин ездил, цвета под-бирал, старался, с женой ругался, мотался по рынкам…

А потом  — уехал. Поселок умирал  — как умирает всякий дом, оставшийся без хозяев. Жалко…

Идущий первым Стелс поднял руку, и все замерли. Редкая цепочка людей, идущая между домами почти след в след, с промежутками в несколько метров, рыскающая взглядами, замерла и аккуратно опустилась на колени. Я увидел, как Тан-цор перехватил автомат и провел рукой в перчатке по штатно-му «Корсару». Две «эфки», две «РГД-шки»… девять магазинов в разномастных подсумках, «пэ-эм» в набедренной кобуре. Я отпустил АКС, повисший на шее на ремне, и сам провел рука-ми по плитоноске и РПС-ке. Пальцы как будто запоминали расположение зброи, скользя по замерзшему, ставшему жест-ким нейлону, касаясь холодного угловатого металла, ощупывая и проверяя, все ли на месте. Каску я не брал — было совершен-но невозможно нахлобучить и толком закрепить ее на толстой флисовой шапке, раскрашенной в мультикам.

— Сбродная солянка… — пробормотал сзади Ваханыч. Я поднял голову и окинул взглядом цепочку темных фигу-

рок. Маскхалат был только у Стелса… Ну как  — маскхалат. Только куртка, которую тот натянул поверх броника, а осталь-ные были в «форме номер восемь», короче — кто в чем. Каска, кстати, была только на Ляшко, причем даже с баллистически-ми очками, поднятыми и завернутыми в чехол. «Интересно, зачем?»  — лениво подумалось. Ляшко, в отличие от осталь-ных, вид имел совершенно равнодушный, он поставил РПГ-7 на снег, прислонился к гранате и, казалось, готов был задре-мать.

Как всегда, в голову лезли совершенно ненужные, «левые» мысли.

Стелс наконец-то поднялся и шагнул вперед, довернув свой висящий на ремне АКМ налево. За ним встал Прапор  — он «держал» правый сектор, и его АКМ с подствольником смот-рел направо. За ним шел Танцор, у которого не было своего сектора, потом — остальные, «елочкой» просто развернувшие свободно висящую зброю в нужную сторону. Шедший послед-ним Мастер каждые несколько секунд оглядывался назад, пы-таясь рассмотреть хоть что-то в неподвижном воздухе тихого брошенного поселка. Такой порядок движения не оговарива-ли — он просто выстроился сам собой, и каким-то невероят-ным образом каждый делал то, что от него было нужно, то внимательно глядя под ноги, то окидывая взглядом пустын-ную заснеженную улицу.

Всё, четвертый дом, пора сворачивать обратно на дорогу. Стелс опять поднял руку, потом махнул Прапору, и они вдво-ем, аккуратно поворачиваясь, высоко поднимая ноги и посто-янно озираясь, вышли на дорогу. Автомат у плеча, как это

принято в боевиках всех мастей, никто не держал. Прямо сей-час боевуха не начиналась, а держать автомат наизготовку, поводя им туда-сюда, значит заебаться ровно через пять ми-нут. Не, ну, возможно, какой-то супер-пупер-спецназ и мог полчаса так двигаться  — да где ж его взять, этот спецназ… есть только пехота и немного разведки. Подергать стволами мы еще успеем, тут смотреть и слушать надо.

Все было прям-таки идиллически тихо. Тихо, ярко, ослепляю ще-спокойно, и только снег взвивался невесомыми облачками при каждом шаге, лениво кружась вокруг берцев. Я шел предпоследним, пора было выбираться на дорогу, и мед-рюкзак здорово мешал, кстати, и даже закрадывалась мысль «а может таки зря взял?». Пора было выстраиваться в боевой по-рядок — и Танцор, встав на колено, ткнул пальцем последова-тельно в Стелса, в Прапора и в Докучаевск, потом показал один палец и махнул рукой вперед. Стелс кивнул, они с Прапором развернулись и так же аккуратно, неторопливо, как раньше, пошли вперед. Оторвутся на сто метров — и тогда вперед двинет остальная группа. Последние двое, то есть мы с Мастером, от-станем на сто метров и пойдем следом. Я про себя прикинул, что так было бы правильно… а вообще, хрен его знает, как оно  — правильно. Никто нас не учил, так шо ходим, как умеем.

Поворот был все ближе и ближе. До «креста» отсюда оста-валось несколько сотен метров, которые надо было пройти так, чтобы сепары из крайнего дома не увидели никого и ни-чего. Это самый скользкий момент плана («Нет, не самый», — поправил я себя. — «Самый скользкий будет тогда, когда Васе надо будет принимать решение по сепарской СП-шке…»), рассчитанный на то, что Танцор правильно определил секто-ра обзора из занятого дома и так же правильно посчитал-при-кинул «мертвые зоны».

Да, вроде все правильно. Вроде бы.

Танцор поднял руку, и от ядра группы отделились Ваханыч с Козачком, свернувшие направо, к одноэтажному дому тра-диционного белого силикатного кирпича с почерневшей ши-ферной крышей. Их задачей было остаться здесь и «пасти» сепаров из дома, ну и прикрыть, если что-то пойдет совсем херово. Пацаны аккуратно присели возле стенки, Казачок ки-нул взгляд внутрь поселка и махнул рукой. Группа из девяти идио… из девяти мобилизованных недоліков пошла дальше.

Вася не знал, что в доме, занятом сепарами «под жизнь», сегодня никого не было, не знал этого и никто из нас. Хотя это уже не имело никакого значения.

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне».

Вообще-то, если укропы даже чай с кофеем распивают у тех хохлов, шо на перекрестке, им давно пора бы вернуться. Ну или вот-вот должны. Да и странно… командира ихнего не видно сегодня, и бородатого того, и толстого, который в очках ходит и на «мерсе-бусике» ездит. Так, шляются пара человек, болтают по телефонам, да еще тот здоровый, в черной шапоч-ке, иногда выходит из их пристройки и смотрит на наш «се-рый» террикон. Необычно это. За полтора месяца Боцман прекрасно изучил быт, привычки и обычаи обитателей этого укропского опорника, и сегодня они, эти самые обычаи, от-личались от обычных. Ну не то чтобы сильно… но отлича-лись. Георгий никогда бы не обратил на такие мелочи внима-ния, если бы утром не уговаривал сам себя «забить» на службу, и легкое чувство вины не оставляло его, заставляя сегодня быть более внимательным, чем обычно.

А еще — мучение без сигарет. Жека уже бурчал во весь го-лос, да и Боцману курить хотелось просто зверски, но не на-столько, чтобы отползать по снегу вглубь рощи и там дымить, выпуская дым вниз. Вообще с куревом надо было завязывать, да как это на войне сделать? Георгий не знал ни одного челове-ка, которому бы удалось бросить курить с начала войны. Не, может тыловики какие-то… но не боевые части, однозначно.

— Жека, — толкнул напарника Боцман. — А ну позырь, а то у меня уже глаз того… замылился.

— Не хочу,  — закочевряжился Жека, но все-таки под-полз к трубе. — Нахера мы на них смотрим? Ну сидят себе

люди, служат, мерзнут, ждут получку… шо мы там не ви-дели?

— Людей в хохлах увидел?.. — прищурился Боцман. — Ты мне тут особиста не включай, лады? Я их и не раз-

видивал… развиживал… короче! Ты шо, думаешь  — они от нас сильно отличаются?

— А думаешь — нет? Кто их сюда, на наш Донбасс, тянул? — Жорааа… — Жека отвалился набок и посмотрел на Бо-

цмана.  — А ты знаешь, сколько в Вэ-Сэ-У дончан служит? Немеряно. А ты понимаешь, шо с их дебильноватой типа мо-билизацией каждый из них мог закосить влегкую? Хоть на больничку, хоть в Польшу?

— Ну так они и закосили… почти все. — Георгию нравил-ся этот спор, они вообще часто спорили, хотя об этом — впер-вые. — Ты ж знаешь, шо у них некомплект.

— Боцман ты целый, а мыслишь как юнга, — зачем-то по-стучал костяшками пальцев себе по лбу Жека, — зырь сюда и не слушай то телевидение. Сколько тут людей?

— Двадцать пять вроде вчера было.

— Жора, их больше, чем нас. В смысле — не здесь, а вооб-ще. Тока внутри областей сейчас стоит сорок пять тысяч, из них на линии фронта  — почти одиннадцать. А у нас общий состав армейских корпусов — пятьдесят. От силы. И то, скорее всего, гораздо меньше.

— И шо?

— А то, шо тебе вливали в уши про провал мобилизации, про массовые бегства этих… как их… «мужчин призывного возраста» в Польшу и даже в Россию… и ты поверил. Боцма-нус, четырнадцатый год закончился, очнись, брат.

— Я не понял, про шо мы говорим.  — Георгий достал си-гарету, размял ее и сунул в рот, не собираясь подкуривать.

— Просто ты близко их не видишь, бо дальше Макеевки и Докуча не ездишь. А я мотаюсь в Волноваху каждые две не-дели и хожу с ними по одним улицам. Жора, это уже не те люди, которых ты штормил на блокпостах в апреле четырна-дцатого.

— Та ну? И шо ж это за такие невероятные супермены-су-первумены?

— Ну вот что ты видишь?  — Жека повернулся, поправил легкий броник и снова глянул в трубу. — Что ты видишь в эту вот трубу?

— Ну людей, — медленно сказал Георгий, — и что? — Опиши.

— Ну ладно, поиграем в твою игру… Бля, как курить-то хочется… Мужики, баб нема, двадцать пять штук, два «Урала» сорок-три…

— Та ты мне не список машин перечисляй! Людей опиши! — Ну… бо ́льшей части — за тридцать, есть несколько мо-лодых. Служат… ну как все. В наряды ходят, нас еще не спа-лили, значит, ходят хреново. Машины чинят. В магазин мота-

ются, на почту, в банкомат. Ну что еще… — Бля… — Жека лег на спину и раскинул руки. — Главно-

го ты так и не понял, братец-волк. Они… слу-жат. Как умеют, но — служат. Да? Да. А теперь подумай, что тут было бы, если бы набрали народ реально из-под палки, как нам не тока «Оплот-ТВ», а и укро-сми рассказуют. Типа «сняли с поезда, отправили в эту… в нацгвардию». Под магазином окружили и в военкомат загнали.

— Не понял.

— Та не тупи ты!  — чуть не выкрикнул Жека.  — Думай, Боцман. Двадцать пять человек силой, под угрозой уголовной ответственности привезли на первую линию фронта. Раздали кучу оружия и неучтенного боезапаса. Поставили над ними

такого же, силой мобилизован… мобилизированного лейтеху, например, или даже старлея. И — бросили. Властей нет, мен-товки нет, прокуратуры нет, нихуя нет, делай шо хочешь, и тебе тупо ничего не будет. Представь, если бы они реально здесь силком сидели — шо было бы на опорнике? А на другом? А на всех? Пиздец был бы. Полный, как у нас при казаках. А ты шо видишь? Служ-бу.

— Бля, — задумчиво пробормотал Боцман. — А действи-тельно. Как-то я не подумал. Если бы здесь люди из-под пал-

ки сидели, то был бы на опорнике реально сущий пиздец. Бухло, пальба, покатухи по Новотроицкому… Да все, шо эти долбанный кизяки в четырнадцатом в Докуче творили.

— Именно. Точь-в-точь. С одной стороны типа они запу-ганные, а с другой  — вдруг с оружием и в зоне вседозволен-ности. В Риме тоже когда-то рабам оружие выдавали, кста-ти,  — неожиданно блеснул эрудицией Жека.  — И ничем хорошим это не закончилось.

— И какой вывод?

— Это не рабы. Это кто угодно  — но только не насильно мобилизированные, согнанные ментами в военкоматы и вы-пихнутые в войска под страхом отсидки чуваки.

— Ииии… и шо это для нас меняет?

— Ничего, — улыбнулся Жека и опять пододвинулся к тру-бе.  — И очень многое. Они не лучшие вояки на земле, но они… как это… они мотивированы, Жора. Они точно знают, для чего они тут. А значит — наши великие полководцы оши-баются.

— В чем именно? — Боцман решил таки сползать покурить и теперь прятал сигарету обратно в пачку, чтобы не намо-чить. — Де это они лажают?

— Они думают, что если попрут вперед… А планы такие были, ты знаешь… что если сейчас снесут и эти два опорника, шо на перекрестке и тут, то хохлы вынуждены будут перене-сти КПВВ ближе к Бугасу, а наши сядут на поворот в Новотро-ицкое. Так вот  — они думают, шо как только двинут па-ру-тройку «броняшек» и батальон… да хоть бы и наш… то укры — побегут.

— А они?

— А они не побегут, Жора. Зуб даю, эти — не побегут. ТАНЦОР, он же Василий, Дорога Т0509, 1 км западнее

Докучаевска.

«Крест» приближался, и Стелс все снижал и снижал темп. Дорога тут слегка поднималась, и этот перепад высот пока скрывал нас от сепарского СП-шника. Там должен был быть АГС… его Стелс «выпалил» еще осенью с «серого» террикона,

и три человека особового складу. Немного, плюс — далекова-то до наших позиций, и смысла воевать с ним никакого не было… поэтому эта СП-шка и не воевала никогда. Значит — что? Правильно, служба несется «на похуях». Поэтому — что? Правильно, наша великолепная наглость вполне может про-

канать. Следовательно — что? Следовательно — к Васе ужас-но привязался этот комбатский стиль изложения материала. Это было и смешно, и несмешно одновременно, бо знай ком-бат, шо они сейчас творят… комбата подводить очень не хо-телось. Вот прям очень.

Но и сидеть дальше, видя, как расползается особовий склад, как между пальцев утекает мотивация людей, как па-дает на опорник лень, апатия, вечное недовольство… эта вы-ходка встряхнула не только тех, кто пошел «погулять» к До-кучаевску,  — она встряхнула всех. Сейчас Федя там, на

опорнике, собрал четырех человек, обвешанных в основном РПГ-22, и при нештатной ситуации («а у нас почти любая бу-дет нештатной»  — поправил себя Вася) через пять минут они влетят в дачный поселок, паля во все стороны, и попытаются нас вытащить. Как-то так и в подготовке, и в самом «выходе» так или иначе приняла участия вся рота… точнее, все два дцать че-ловек плюс пятеро разведосов, и Вася видел, как пробуждались

глаза людей, как они оживали, начинали что-то бурно обсуж-дать, друг на друга орать, спорить, соглашаться и снова орать, ржать, курить по три пачки в день и зачем-то перебирать сна-рягу.

Армию, предназначенную для войны, оживить могла толь-ко война. Даже вот такая микроскопическая. Ну а если войны не было… значит, ее нужно было организовать.

Все. Стелс поднял руку и резко опустил. Вася пригнулся, сделал несколько шагов вперед, обошел Прапора и пригнулся рядом с Серегой.

— Дальше тока ползком, — Серега указал на трехметровый белый деревянный крест, стоявший на маленьком перекрест-ке.  — Отсюда триста до СП-шки, но дорога прямая, они все проглядуют. Теперь думай, командир.

До «креста» пришлось ползти, и Вася, положив автомат на руки и дергаясь всем телом под кучей слоев неудобной одеж-ды, в который уже раз подумал о том, как это все странно, по-идиотски выглядит. Вот дорога, заснеженная, не укатанная, но с толщиной снега гораздо тоньше, чем рядом на поле. По дороге, прямо посередине, белым днем, под лучами зимнего солнца, ползет человек, обвешанный кучей барахла. Так и ожидаешь, что вот-вот рядом проедет машина, из которой на тебя с недоумением посмотрят ее пассажиры.

Вдох-выдох, влево-вправо. По снегу, кстати, ползти проще, чем по асфальту. Кстати… вот эта аналогия с машиной… она ведь как раз про нашу войну, про дичайшую смесь мирной тыловой жизни, с магазинами, кафешками, дискотеками, бан-коматами и блестящими машинами  — и тут же, буквально в нескольких сотнях метров, абсолютно другая реальность. Блиндажи, мины, стрельба, техника, снова стрельба, мыши эти доставшие, хуже сепаров, честное слово… И мирная часть страны, точнее ее бо ́льшая часть, с таким нелепым изумлени-ем смотрит на армию, как смотрели бы пассажиры лакирован-ной тачки, летящей на море по Одесской трассе, на ползуще-го по той же трассе грязного и уставшего солдата, изо всех сил пытающегося сделать так, чтобы на месте и в безопасности

остались и трасса, и тачка, и даже море. Мартин сказал бы «сюрреализм диссонанса миров», но Мартин вечно выдумы-вает какие-то определения окружающей действительности, так же, как и Вася, пытаясь найти общее понятие, описывав-шее бы все происходящее дерьмо. И не находя этого опреде-ления.

Вдох-выдох… Вася остановился и повернул голову. Стелс и Прапор перешли на левую обочину дороги, немного сполз-ли в кювет, окунув ноги в рыхлый снег, и выставили автоматы вдоль дорожного полотна. Сзади пыхтел Мастер, ползя, как ни странно, быстрее ротного.

— Бог в помощь, — прохрипел он, поравнявшись с Танцо-ром, и сплюнул в снег. Капелька слюны повисла в бороде, То-лик вытер ее перчаткой и выдохнул облачко пара.

— Не спится? — спросил Вася. Ползти еще оставалось око-ло сорока метров.

— Ну типа того. Заскучал. — Мастер переложил АК, паль-цем проверил, есть ли граната в подствольнике, и кивнул:  — Поползли?

— Давай.

— Я первым, ты за мной.

— Схуяли?

— Если спалят и въебут — меня не так жалко. — Хто это тебе сказал?

— Мартин.

— А, ну тогда понятно. Уговорил, чертяка языкатый. Давай, хуярь лыжню.

Мастер пополз вперед, Вася еще раз оглянулся, увидел, что группа расползлась по обочинам и попыталась найти какие-то укрытия, и двинул следом. Еще пара минут пыхтения и шап-ки, сползающей на глаза по мокрому лбу.

Возле огромного креста пришлось встать на колени. Даже не встать, а сесть на них и потом подниматься по сантиметру, пытаясь в древний советский бинокль увидеть хоть верхний краешек перекрытой траншеи, служащей сепарам на этой СП-шке микроблиндажом. Это оказалось неожиданно легко —

столб дыма поднимался прямо вверх, видимо, дров граждане «ополченцы» не жалели. Чуть выше, еще немного… вооот они. Точнее «вот никого».

Ожидания полностью оправдались — никто за этой доро-гой, на которой сроду ничего не происходило, не следил. Три-ста метров, отделявшие Танцора от сепарской позиции, дава-ли возможность прекрасно рассмотреть и перекрытие из тонких бревен, сейчас засыпанное снегом, и трубу буржуйки, перископом возвышающуюся на добрый метр, и… и бочину какого-то мужика, стоявшего «в дверях» блиндажика.

Танцор выставил ногу вперед, оперся на нее и постарался все получше рассмотреть. Так, АГС-а не видно  — да и хрена ему торчать, это ж не пулемет, стоит, небось, себе в ямке, на-крытый пленкой, и ждет. В дверях, выходивших вбок, видне-ется мужик с автоматом на плече — он оперся о темный столб и подносит руку ко рту. Курит? А почему  — в дверях? Это ж не полноценный блиндаж, он не закрывается, какой смысл...

Мужик посторонился, и из перекрытой щели, потеснив курящего, вышло двое. Траншея тут была выкопана «на отъ-ебись», может, чуть глубже колена, плюс бруствер… короче, сепаров скрывала едва по пояс. По тому, как они медленно брели, Вася понял, что траншейка от снега не чищена. Лен-тяйничают господа освобожденцы, забили болт на службу? Похоже на то. Первый мужик остался стоять в дверях, по-прежнему выпуская дым и изредка помахивая рукой.

Танцор аккуратно опустился вниз, лег на живот и передал бинокль Мастеру.

— Толик, а ну глянь сам, своими глазами, потом перетрем. — Ща…  — Мастер аккуратно положил автомат на снег,

взял бинокль и приподнялся. — А куда это два черта почеса-ли?

— Не знаю. Смотри сам.

Мастер потратил на обзор гораздо больше времени — Вася в это время смотрел вправо, на отходящую на юг грунтовку («разбитую бетонку» — поправил он себя, вспоминая расска-зы Стелса), которая уходила между двух терриконов  — при-

вычного «серого» и следующего за ним. На ней стояли обыч-ные для Донбасса тополя, голые и даже с виду хрупкие, и больше, собственно говоря, не было ни черта, даже следов колес или людей. По крайней мере… да черт с ней, с грунтов-

кой-бетонкой. Мысль, пришедшая еще во время осмотра, копошилась в голове, не давала покоя, Вася пытался ухватить ее за хвост и вытянуть на свет Божий. Что я видел? Когда пришла эта мысль?

Буржуйка? Да нормальная буржуйка, топят как в послед-ний раз, гиии. Мужик курит? Двое вышли? То, може, посрать пошли… а чего вдвоем? Один не в курсе, куда идти, и второй его повел? Черт его знает. Может такое быть? Да легко.

— Ну шо? — спросил Вася опустившегося Мастера. Тот отдал бинокль, поднял автомат, отряхнул его от снега

и наконец раскрыл рот.

— Видел троих. Буржуйка топится. Зброи нормальной нема, у двоих калашматы, у третьего тоже, но с «гэпэшкой». «Короткого» не увидел. Пулика не увидел, може, в блиндаже. Выносной антенны нема, значит, обычная радейка берет. То есть опорник недалеко, скорее всего в промзоне, ну мы это так и думали. — Мастер прищурился и добавил: — Два сепар-ка по траншее пошли, а траншейка не почищена и даже не натоптана. Значит, не в парашу. Тока куда  — я не понял, там дальше деревья мешают.

— Твои предложения?

— Нууу… — Мастер пожал плечами. — Тре со Стелсом пе-ретереть, хай еще он посмотрит. Нас не спалили, мы на фоне тополей тут скачем, голыми глазами тяжко, а в оптику какую-то они пока не смотрят.

Сука, что ж за мысль… Она не давала покоя, вцепившись прямо в глотку, и Танцор снова и снова прокручивал… бур-жуйка… боец… двое пошли… куда? Да хер их знает. Он ку-рил… Труба дымит… Что, что не дает покоя?

— Звать Серегу?  — нарушил молчание Мастер.  — Сука, курить хочется.

— Погоди… Я еще раз посмотрю.

Вася опять медленно начал подниматься. Трудно «спалить» человека, даже стоящего, если он, конечно, не на аэродроме стоит, но вот движение этого человека заметить легче легкого. Двигаемся медленно, разгибаем занывшую спину, ногу впе-ред… Все, нормас. Бинокль к глазам…

Буржуйка на месте, вместе с блиндажом и траншеями. Тру-ба исправно дымит. Мужик… мужик по-прежнему стоит, ка-чаясь взад и вперед… смеется? Успели те двое вернуться? Нет, не успели бы, я раньше встал. А этот прям заливается, може, ему хто анекдот рассказал? Смеш…

Бля. Вот оно.

Танцор медленно, стараясь не торопиться, лег обратно. Намотал ремешок на бинокль, расстегнул большой, «пулемет-ный» подсумок и положил туда Б8-30, натянул нейлон крыш-ки и защелкнул жалобно скрипнувший замерзший «фастекс».

— Ну шо там?

— Мужик этот, шо в дверях стоит, ржет як дурной. — Ээээ… не понял. Чего? Так, стопэ. Их там должно быть

трое. Двое ушли, один в дверях… значит, их там больше? Чет-веро? Пятеро? Десять?

— Да, Мастер. Их там совсем не трое.  — Вася утвердился на локтях и сдвинул шапку с потного лба.  — Но не десять, столько в их нычку не влезет. Четверо, может, пятеро. Вряд ли больше.

— Нууу… да и хер с ними. Шо три, шо пять. Тре дождать-ся, как эти двое вернутся, и обходить, помолясь. Ляшко с ла-унчера наморщит отсюда, мы ж ближе будем  — «мухами» добавим, АГС ихний тут ни к чему, я б «покемона» боялся, но мы ж с трех сторон будем… Должно получиться, командир.

— Должно… — Вася почесал лоб и надвинул шапку обрат-но.  — Все, работаем. Давай Стелсу команду, и Ляшко нехай сюда тулит.

— Не вопрос. — Мастер развернулся, вытянул руки и по-качал ладонями.

Стелс и Прапор окончательно сползли в кювет, загребая «мухами» снег, а Ляшко, заснувший, кажется, на своей трубе,

дернул Витю из сто-тридцать-первого и быстро пополз к «кре-сту». Мара и еще один хлопец из разведосов свалились на правую обочину и, пригнувшись, побрели обходить справа. Танцор провожал их взглядом, пока они не поравнялись с ним, только метров на двести южнее. На дороге остался один Мартин  — он лежал возле упавшего на обочине тополя, раз-вернувшись назад, и «пас тылы». Рации у всех были включены, но никто по ним не разговаривал  — сепары хоть и тупили здесь и сейчас, но кто-то там дальше, в Докуче, по-любому слушал эфир.

— Ляшко, — буркнул Мастер. — Настал твой звездный час. Тот самый момент, которого ты ждал всю свою жизнь.

— Мені дали майора? — хрипло поинтересовался малень-кий младший сержант, перекладывая трубу РПГ-7 на правое плечо.

— Полковника,  — серьезно сказал Мастер.  — Посмертно. Возьми биноклю и глянь на блиндажик. По команде встаешь и метко-метко захуяриваешь туда гранату.

— Чорний юмор в тебе, Толік, тьху на тєбя,  — скривился Ляшко и потянулся за биноклем.  — Зара гляну. Скока тут, триста?

— Двести восемьдесят по карте, — ответил Вася. Мара уже скрылся за бетонкой, через пару минут пора было начинать. — Тока давай с первого раза, а?

— Абіжаєтє, товаріщ генерал-лейтенант, — пробасил Ляш-ко, получивший такой позывной за непередаваемый тембр голоса. — Все буде чікі-пікі. Зара гляну і…

Ровно на востоке, как раз за сепарской СП-шкой, вдруг резко, раскатисто, на всю, казалось, вселенную, взревел дви-гатель «бэтэра».

НАДЕЖДА, она же Надька. Докучаевск. «Бомбилы» обычно кучковались возле «Авангарда», и Надя

выдохлась и вспотела, доперев до стадиона два чемодана и Колю. Коля закапризничал, когда понял, что на улицу идут не гулять, а куда-то ехать. Четыре года пацану, ну куда ему по-нять? Надя сначала уговаривала, потом накричала, а когда сын расплакался, долго обнимала его, вытирала рукавом слезы — «чтобы глазик не застудить», и в конце концов он успокоился и теперь смешно переваливался по снегу, держась за ручку темно-серого китайского чемодана на колесиках.

Наде было тяжело. Она уже не помнила, что и как она на-толкала в сумки, главное — не забыла отдать ключи тете Вере, соседке снизу, с торопливой фразой «я на пару дней, посмот-рите, хорошо?». В сумочке, висящей поверх дубленки, был паспорт, Колино свидетельство о рождении, телефон и четы-ре тысячи шестьсот семьдесят рублей.

— Нет, не поеду, та куда?  — отказался первый же таксёр, толстый мужик, стоящий возле заведенной «шестерки». — Гля, какой мороз, пункты закрыты, куда ехать-то?

«А чего ж ты тут стоишь, скотина?»  — Наде захотелось заорать ему в лицо, но сдержалась. Она сама не понимала, куда так спешила  — ну что бы изменилось, если выехать завтра или даже послезавтра? Чего бояться?

Надя боялась передумать. Опять испугаться, опять остать-ся в привычных стенах съемной хаты, опять ждать… чего-то. Надя боялась, поэтому спешила.

— Две тысячи, — говорила она каждому из таксистов, пив-ших кофе возле крытого красной рифленкой ларька.  — Мне к маме надо. Срочно. Две тысячи, ребята.

Они прихлебывали растворимую бурду и качали головами, ни в какую не соглашаясь, сколько Надя их ни упрашивала. Не помогали ни слезы, ни упоминания про маму и срочность. Последний таксист, в нелепой синей шапке с помпоном, на-клонился к Коле, потрепал его по щеке и покачал головой.

— Женщина, да закрыты они все.

— Должны быть открыты.

— Да все равно через Еленовку ехать, напрямик же не по-лучится, за две тысячи никто не повезет.

— А за сколько повезете?  — спросила Надя. Смиряться она не хотела.

— А сколько у тебя есть? — усмехнулся высокий мужик и сдвинул шапку.

— Четыре тысячи шестьсот семьдесят рублей,  — отчека-нила Надя и посмотрела ему в глаза. — Пожалуйста.

— Нет, — покачал головой таксист. — Я… — Сволочь,  — тихо сказала Надя, не отводя глаз.  — Сука

ты. Сепарская.

Мужик отступил на шаг и помотал головой. Надя поняла, что… что нужно просто возвращаться домой, выхода не было. Ехать на автобусе в Донецк, оттуда пересаживаться на боль-шой автобус, идущий по трассе на КПВВ… тяжело, муторно, долго… и все равно — надо. Надо.

— Подвези хоть до автовокзала,  — сказала Надя, глядя прямо в лицо нестарого еще дядьки, где жалость быстро усту-пала место злобе. — Не хочешь в Волноваху — отвези хоть на вокзал, нахрена ж ты тут стоишь, а?

Мужик опять помотал головой. Надя терпеливо ждала, откуда-то взяв в себе новую порцию сил. Не вышло на так-си  — выйдет на автобусе. Все выйдет, лишь бы с Колей все было в порядке. Все выйдет. Непременно.

— Эххх… в кого ты такая метушная… Садись давай. И мужик, еще раз посмотрев на Колю, направился к серо-

му старому «форду-сиерре». Надя потянула сумки, перевали-вая их через наметенный сугроб, Коля споткнулся, упал на коленки и заплакал.

— Ох ты ж бля…  — проворчал мужик, опять поправил шапку и подхватил чемоданы.  — Шо ж за херня такая… По-ехали. На заднее садись и малого пристегни…

Машина лениво двинулась, приминая потертой зимней резиной грязноватый снег, развернулась и, слегка пробуксо-вывая, доехала до Октябрьской, а там, через несколько квар-талов, свернула на Островского. В машине было неожиданно тепло, и Надежда стянула с Коли шапку, наконец-то пристег-нула его и попыталась пристегнуться сама. Водила не присте-гивался, просто расстегнул куртку и бросил свою синюю шап-ку на торпеду. Старый форд натужно подвывал, теплый затхлый воздух машины смешивался с запахом бензина и тысяч выкуренных сигарет.

— Автовокзал налево, — сказала Надя, когда они проеха-ли Полевую, и напряглась.

— Знаю,  — кивнул мужик.  — Не бойся. В Новотроицкое поедем, может, и пропустят. Штуку на кордоне этим… защит-ничкам отдашь. Может, и прокатит. Остальное — мне. Лады?

— Лады, — сказала Надя. — Конечно, лады… БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой

зоне».

— Я поссать схожу.  — Жека отполз назад и встал на чет-вереньки. — И покурю нормально. Не скучай тут.

— Вот уж не собирался даже.  — Боцман усмехнулся и отодвинулся от трубы, обхватив себя руками за плечи. Чччерт, не схватить бы простатит…

Мысли снова свернули на Валю, как и последние полтора года. Про Надю Георгий больше не думал  — он уже мысленно вычеркнул ее из своей жизни, пусть живет как знает.

— Кстати, — пробурчал Жека уже от деревьев. — Тебе пока на подумать. Знаешь, какая зарплата у укропов будет с нового года?

— Какая?  — Боцман обернулся, еще отодвинувшись от стволов поваленных берез.

— Семь штук гривнев и еще четыре боевых. — Гривен,  — снова поправил Боцман.  — Это на наши…

скока?

— Где-то тридцатка выходит.

— Скооооокаааа?

— Отож. А ты говоришь «не иди в ВСУ, не иди в ВСУ…» — Херррасссе…

Боцман задумался, что бы он мог себе позволить на три-дцать тысяч. Выходило… выходило немало, очень. Бля. Даже если получать боевые не за месяц, а за две недели… Георгий углубился в расчеты.

Если бы он в этот момент не считал чужие бабки, а смотрел бы в трубу, то увидел бы, что на украинском опорнике гряз-

но-белый лендровер выдул из выхлопной клубы черный дым, сдал задом к опоре, и в него сноровисто полезли четверо во-оруженных до зубов мужиков, каждый из которых держал в руках «муху».

АНАЛЬГИН, он же Ярослав. 300 метров севернее и 25 метров выше ВОП 72103.

— Малий кудись з’їбав, старий лежить, — произнес вслух Ярик.

Хьюстон не ответил  — он и так видел это в свой ПСО-1, хотя и не так хорошо, как Ярик в прицел «Фагота». Рация молчала, минуты текли очень медленно, холод длинными тон-кими пальцами пробирался через слои одежды, заставляя ежиться и напрягаться.

Хьюстон с Ляшко были земляками, жили в тридцати ки-лометрах друг от друга, вместе в один день попали в военко-мат в пятой волне, потом — в Ровенскую учебку, сдружились почти сразу и с тех пор и не расставались. Хорошо, что повез-ло вместе попасть в сорок первый батальон и в одну роту. Хьюстон был большим, сильным, «на гражданке» зарабатывал тем, что копал колодцы и септики, зарывая бетонные кольца в грунт Винницкой области. Еще Хьюстон был вегетарианцем, что было крайне странно для сельского жителя, правда, при этом ел колбасу, утверждая, что в ней мяса нет. Ляшко в этом был склонен с ним согласиться.

Хьюстон сильно переживал, что его не взяли на выход, даже ходил выносить мозг Мартину… но остался и теперь лежал тут, на терриконе. Лежал и беспокоился.

ТАНЦОР, он же Василий. Дорога Т0509, 1 км западнее Докучаевска.

Кошка продрала ледяными когтями по спине… и ниже. Вася дернулся, зачем-то поднял голову, тут же резко ее опу-стил и потянул автомат. Толку в этом не было никакого, ко-нечно, но ощущение оружия в руках всегда придавало… спо-койствия? Автомат лег в ладони, глушитель приподнялся над плечом, рядом Мастер настороженно всматривался куда-то в район сепарской СП-шки.

— Хуяссє у вас тут блиндажикі, — сказал Ляшко, поставил РПГ-7 вертикально и потянул из порванного милтековского рюкзака еще один выстрел.  — Нормальні такі. Хорошо, шо я одні «веелки» брав.

— Командир? — произнес Мастер совершенно спокойным голосом.

— Ждем, Толя, ждем. Може, прогревают. — Никогда в жизні не стріляв в «бетеера»,  — сообщил

Ляшко в пространство эту абсолютно ненужную информа-цию. — Аж цікаво, шо буде. Інтєрєсно, он у ніх «обварєний»?

— Ляшкович, не накручуй себе,  — пробормотал Вася.  — Замри пока.

Двигатель, работавший на холостых оборотах, вдруг рыкнул, завыл, и звук, кажется, начал приближаться.

— Сваливаем в кювет, они с башни нас тут точняк уви-дят, — скомандовал Танцор и пополз на карачках влево.

Да, действительно, звук приближался… если «бэтэр» въе-дет к СП-шке, то спалит их во время отхода. Значит, ныкать-ся и ждать — неправильное решение. Даже если он покатает-

ся, устанет и уедет, то теперь мы знаем, шо у них тут есть рабочий, прогретый «бэтэр», который в случае стрельбы, без которой СП-шку не взять, тут же выдвинется и пошинкует мелко-мелко из своего КПВТ все, до чего дотянется. А нам его наморщить… Можно из РПГ-7, при удаче  — прям отсюда. И «мухами» в борта, если вблизи.

Заманчиво, очень заманчиво сепарский «бэтэр» спалить, прям вот  — «уууу» и «аааа». Аж ручки зачесались. Вот толь-ко… вот только «бэтэр» сам не приедет, значит, начнется вой-нушка, в которой мы будем растянуты и размазаны по дороге и полям, и на незнакомой при этом местности.

Значит  — будут потери. Могут быть. Стоят они бэтэра? Кого из пацанов обменять на железную чушку? А если сепары выпасли нас и сейчас навалят с АГС-а, а «бэтэр» позвали для подстраховки?

Звук нарастал. Ближе, ближе… чччерт, а ведь мы даже сва-лить уже не успеваем!

— Ляшко, — спокойно сказал Танцор. — А дай мне на ми-нуточку свой РПГ.

— На,  — Ляшко передал ему трубу со вставленным вы-стрелом, хотел пошутить, но посмотрел в глаза и заткнулся. — Шо делать?

— Ноги в руки — и вали на «четырнадцатую». — Сам?

— Со всеми остальными. Гранаты оставь. Как добежишь — маякнете в рацию.

— А как ты…

— Бегом! Бегом, я сказал!

Ляшко развернулся и, пригибаясь, припустил назад. Вася вытащил рацию, поднес к губам, выжал тангету и громко и четко сказал: «Синий! Синий!» Подождал несколько секунд, прислушиваясь к усиливающемуся звуку двигателя, и снова повторил то же самое.

Сигнал «Синий» обозначал, что все пошло не по плану и пора уходить. «Зеленый» обозначал «валим СПШ-ку», а «Крас-ный» — что-то вроде «приняли бой, нужна помощь».

— Приближается, — пробормотал Вася и поднял РПГ-7. — Как дела, Толик?

— На меня даже не смотри, я не уйду. Старый я уже по снегам бегать.

Рация прошипела «…Синий — плюс» и тут же снова «…Си-ний — плюс». Отлично, и Стелс, и Мара со своми пацанами в темпе отходят.

— А если прикажу?

— Жене свое приказуй, — набычился Мастер. — Шо я по-том скажу, шо командира бросил? Да меня Мартин сожрет с потрохами. А комбат потом станцует на костях.

— Не буду я тебя жрать, ты прокуренный шо тот бобёр, — раздалось сзади.

Танцор обернулся.

Мартин, уже без рюкзака, подполз сзади, сел на задницу и начал нажимать на боковую кнопку маленького коллиматора. Пот каплями катился по лицу, он стряхивал его, поднимал автомат, смотрел в коллиматор и снова нажимал кнопку. Тан-цор поморщился, Мастер хихикнул и поднял к глазам бинокль.

— Батарейка села,  — пожаловался Мартин.  — От холода, наверное. Ну шо, товарищі ахвіцери, шо сідім, кого ждьом?

— Ты-то шо тут забыл?  — Танцор начал терять терпение. Звук двигателя… ааа, черт, уже и не определить было, при-ближается он или нет.

— Вас. Ничосссе, сижу, никого не трогаю, тут мимо Ляш-ко пробегает, кричит: «Ахтунг, на нас танк едет, командир остался прикрывать отход!» Не, ну я хотел, конечно, вчера танки, но не прям вот так. Ну я пришел, а че, такой движ — и без меня. Не, я так не играю.

— Не рота, а бардак, — пожаловался Вася биноклю. — Ко-мандира не слушают, на приказы хуй забили… Придется вас по возвращению казнить.

— Вот как вернемся, так и казни на здоровье,  — ответил Мартин, повернулся спиной, вытащил из нарукавного карма-на очки и водрузил на нос. — О, вижу и Стелса, и Мару… все, ушли за поворот. Шо делаем, тусим тут, чи пошли домой?

Звук не менялся, и чччерт его знает, где стоял тот «бэтэр». Ну… ну не получилось.

— Домой, — сказал Танцор. — Аккуратно, но быстро. Мастер отвернулся и быстро шагнул к кресту, запустив

руку за пазуху.

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне».

— Жора! Жора! Жорка, бля!

— Шо!

— Укропы у поселка!

— Какого нахер поселка?

— У… уууух, мля, аж захекался… по дороге с Докуча идут, к нашему дому подходят. Человек семь-восемь. И бусик их зеленый на перекрестке стоит…

— Бля…

Боцман сдал назад, почти наткнувшись на запыхавшегося Жеку, потянулся за рюкзаком… плюнул, схватил СВД и, приг-нувшись, быстро пошел налево. Да в жизни они там не ходи-ли, че забыли-то? Глянуть надо, сколько тут  — сто метров пройти и выйти на край, с которого уже и поселок видно.

АНАЛЬГИН, он же Ярослав. 300 метров севернее и 25 метров выше ВОП 72103.

— Хью, наши «сіній» передали, «ленд» пока не виїжджає. Чекай, скоро вже будуть…

— Та и нормас…

— А то… блять! Старий побіжав з вінтарем наліво. Бля, сука, спалів наших!

— Де?  — Хьюстон зашарил прицелом по кустам «серого» террикона, но в этот момент Боцман с Жекой как раз углуби-лись в посадку.

— Не бачу вже… Кіллєр. Кіллєр Анальгіну!  — забубнил Ярик в рацию.

— Кіллєр тута, — раздалось из обычного китайского «бао-фенга».

— От твоєй наводкі візьми влєво десь п`ятдесят та розчеши посадку. Нє… нє, стой. Візьми сто і жді, я скажу. Чі стрєльну.

— Поняв-прийняв, жду, давай.

— Сука… де ж вони… де ж вони…

Ярик крутил верньеры «Фагота», пытаясь увидеть движе-ние в серо-белом переплетении ломких веток.

МАРТИН, он же Мартин. Дорога Т0509, 1.5 км западнее Докучаевска.

Нет, конечно же не бежали — отходили, правда, быстро. Я свернул к тополю, подхватил свой медрюкзак, закинул на пле-чо и осмотрелся. Приближался поворот дороги, да и сама до-рога шла под уклон, еще метров сто — и мы станем невидимы

для «бэтэра». Да, вполне досягаемы для АГС-а, но це треба ж знать, куда стрелять…

Вся гоп-компания ждала нас сразу за поворотом, рассев-шись по сторонам дороги. Нет, не вся, не было Ваханыча с Козачком, но из остальных на приказ «двигаться на „четыр-надцатую“» забили дружно все.

— Делегация прям,  — забурчал Мастер.  — Ну Ляшко по-нятно, боится, шо Танцор его ненаглядный гранатомет про-ебет. Но ты, Прапор?

— Не еби мене й не мучь,  — отделался Коля стандартной фразой из субкультуры ЗСУ.  — Ну шо, може, хоч сепарский домик нахлобучим, не?

— Не, — сказал Танцор. — Просто уходим. Че толпой идем, але, военные! Станьте по-человечески… — Вася отдал Ляшко гранатомет и махнул рукой.

— Это мы от нервов, — сказал Прапор. Мара заржал.

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне», 100 метров на север от предыдущей позиции.

«Вот он. Вот он, сссука!» — ликовал про себя Георгий, при-страивая «СВД-ху» к стволу. В кружке оптического прицела высокий мужик передал низкому гранатомет и замахал рукой. Раз, два, три… девять. Девять человек и двести метров, и Боц-ман был выше метров на пятнадцать… Одного-двух — точно получится.

— Фууу, мля… за тобой не угонишься…  — забормотал сзади Жека. — Ну шо, есть?

— Есть, есть… — облизнул губу Боцман. — Щас потануем с хохлятками. Тридцать штук зарплаты они захотели, бля…

— Слышь…  — каким-то странным тоном протянул Жека. — Может… Может, ну их нахер, а? Пусть идут?

— Это тебе похер, беженец, — зло выдохнул Георгий и на-вел «уголок» прицела чуть левее центра фигуры командира, шедшего предпоследним. — А мне — пока еще нет.

АНАЛЬГИН, он же Ярослав. 300 метров севернее и 25 метров выше ВОП 72103.

— Осьо він, сука! Бачиш? На краєчку, біля сломаного… ну бачиш, нє?

— Бачу…  — Хьюстон нашел стоящую на колене фигурку, пока Ярик умащивался за «покемоном».

— Ну як бачиш — то стріляй!

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне», 100 метров на север от предыдущей позиции.

Бах! Хлесткий выстрел «СВД-шки» разорвал морозный воздух, горячий кусочек металла описал пологую кривую и воткнулся в дерево где-то левее Боцмана.

— Жора, шухер, спалили!  — крикнул Жека и вскинул ав-томат.

Боцман не ответил. Палец начал движение, вжимая холод-ную скобу старой советской винтовки.

КИЛЛЕР, хотя чаще всего — Петрович. ВОП 72103. Сверху, от Ярика, ударил одинокий выстрел, и тут же, че-

рез секунду, зачастил ПКМ, хлестая короткими, по два-три патрона, очередями. Петрович хэкнул, навалился на АГС и нажал на клавишу.

Лента затряслась, и злые цилиндрики калибром тридцать миллиметров взвились над трассой, ненадолго зависая в верх-ней точке, как раз над разделительной полосой, и устремляясь вниз, на склон, поросший кустарником и редкими деревьями. Ушли все двадцать девять  — эта лента было почти новой, «крабики» были ровные. Петрович сплюнул и начал менять «улитку».

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне», 100 метров на север от предыдущей позиции.

Выстрелить не успел  — вслед за одиночным выстрелом вокруг зашлепали тяжелые пули. Георгий пригнулся и метнул-ся от края, волоча винтовку за ремень, за ним рванул Жека, путаясь в кустах, виляя и пытаясь не отстать. В короткие оче-реди влился новый звук, и Боцман только через несколько секунд опознал хлопки АГС-а. Нужно было быстрее, бы-стрее… нужно было успеть выбежать из зоны обстрела пуле-мета и залечь, переждать падающие ВОГ-и.

— Ложись, — крикнул Георгий и метнулся под выворотень. Упал в снег, утонул с головой и откатился, плюясь и дергая ремень винтовки. Среди деревьев показалась фигура Жеки, тот явно не услышал. — Ложись, говорю!

Двадцать девять ВОГ-ов прилетело на северо-западную оконечность «серого» террикона с небольшим перелетом, за-сыпав осколками мелко насеченной проволоки кусты и редкие деревья. Последние два, завершая свой длинный и единствен-ный в жизни полет, упали чуть дальше и правее, первый из них не взвелся и коснулся земли метрах в семи за спиной бе-гущего Жеки, утонув в снегу до весны, а может, и навсегда. Последний пролетел чуть дальше, воткнулся в снег, дошел до земли и взорвался в четырех метрах от Боцмана и в метре — от Жеки.

— Ох бля,  — выдохнул Георгий, когда над лицом пронес-лись мелкие осколки. — Я…

— А,  — как-то односложно и тихо сказал Жека и рухнул в снег.

ТАНЦОР, он же Вася, Дорога Т0509, 2 км западнее До-кучаевска.

— Стрельба на «сером»! — крикнул Мастер, хотя все и так услышали выстрелы, а чуть позже  — взрывы ВОГ-ов в двух-стах метрах от дороги.

— Наши захуярили, — сказал Прапор. — Пиздец «секрету». — Може, и не пиздец,  — возразил только что вышедший

из-за домов Ваханыч. — Може, и не попали. Они ж сюда стре-ляли, а секрет там, в березках.

— Може, и не пиздец, — покладисто согласился Прапор. — Но того здоровья вже не будет. Ну шо вы?

— Та ничо,  — пожал плечами Ваханыч и поддернул авто-мат. — Посидели, потупили.

— Докладуй, — сказал догнавший Вася, пока группа снова набирала темп, двигаясь в сторону перекрестка.  — Не томи д у ш у.

— Короче. В сепарском домике никого не було, то мы там две растяжки поставили…

— Хера вы туда полезли?

— Ну так получилось… Ну цикаво же.

— Бардак,  — опять сказал Вася и зачем-то погладил под-сумок с биноклем.  — Всех казню. К херам. Этот приказ не выполняет, тот вперед лезет, бо ему, видите ли, «цикаво», эти к сепарам на хазу пошли… Не Збройні Сили, а какой-то цирк-на-дроті…

— Командир, не рычи, я тебе гостинца принес,  — миро-любиво сказал Ваханыч и протянул Танцору темно-зеленую коробку.  — Российский сухпай, целехонький, новехонький,

производства… щас, де оно тут… а, вот, две тысячи четыр-надцатого года. Гля, яка краса.

— Уничтожу, — буркнул Вася, но сухпай забрал. — Дальше давай.

— Так а всё. Залезли, ничего цикавого, подсунули «эфку» под цинк, ну и еще одну на дверку сортира поставили, гиии, оце буде ржачно. А ничо так сепары живут, по-богатому. Тока срач развели… капец. Як свыни.

— Мда… Ну ладно, все в комплекте  — и то хорошо. Да-вайте, пацаны, прибавьте ходу. — Вася пошел вперед, обгоняя группу, и потащил из кармана телефон.

— А, кстати! — крикнул вслед Ваханыч. — Помнишь, «че-тырнадцатая» про деда говорила, шо типа и вашим, и нашим? Ну шо в большом доме живет?

— Ну. — Вася искал номер Феди.

— Бабка у него там. Внутри. Старая совсем, почти не ходит, он ее чуть ли не носит, и обтирает, и кормит, получается, с ложки… короче — вот.

— Понятно…  — протянул Танцор и приложил телефон к уху. — Ну ахуеть просто, а не война…

БОЦМАН, он же Георгий. «Серый» террикон в «серой зоне», 150 метров на север от предыдущей позиции.

Жека… Жека булькал, и Боцман сразу понял, что живым не донесет. Винтовка и автомат качались на шее, длинное и неожиданно тяжелое тело давило на плечи, левый рукав пол-ностью пропитался кровью. Жека «отходил», но Боцман пер его по натоптанной тропинке, теряя силы, сцепив зубы и ду-мая почему-то о том, что в кино обычно умирающий человек говорит какие-то предсмертные слова, важные, значимые или хотя бы ласковые. Что-то типа «передайте моей жене…» и тому подобная лабуда.

Жека не говорил ничего  — у него горлом шла кровь. Хотя… нет. Уже не шла.

Боцман остановился, но опускаться на колени и снимать Жеку не стал — понимал, что больше поднять его не сможет. А бросать здесь этого олуха не хотелось.

Сукааа… последние ж дни дослуживал, чччерт. Если бы я не побежал, как тот долбоеб, стрелять… Ах ты ж… И плитки повытаскивал, «мне холодно», «мне тяжело»… Идиот херов. Нет, два идиота херовых. Шо я твоей малой скажу…

Жека умер через несколько минут после взрыва ВОГ-а, не успев ничего сказать. Телефон его посекло осколками, а номе-ра жены у Боцмана не было.

Если бы в бронике были плиты  — то был бы шанс… но плит не было.

ТАНЦОР, он же Вася, 35-й километр трассы «Донецк-Ма-риуполь».

— Че стреляли-то? — Мартин дернул командира за куртку, когда все грузились в машину. Дизель улыбался во весь рот, Козачок что-то рассказывал Прапору и махал руками, боро-датый старшина с «четырнадцатой» тоже улыбался и курил.

— А? — обернулся Вася. — А. Секрет шо-то ихний резко сдернул в нашу сторону, може, как-то спалили нас, чи еще что-то.

— Попали?

— А хрен его знает. Петрович туда улитку высыпал, а вто-рую уже зажлобил, от куркульская душа, приедем  — выебу. Потом сходим посмотрим. А ты не знаешь, чего это Мастер такой довольный?

— Тю. Из-за флага, понятное дело.

— Какого флага? — Танцор пожал руку старшине, захлоп-нул дверцу и обернулся. Перегруженная машина вырулила на трассу, перевалилась через разделитель и поползла на юг.

— В смысле — какого? Нашего, украинского. — Я не понял.

— Шо ты не понял? Ты шо, не заметил?

— Да что, бля?!  — Танцор начал сердиться, перекрикивая пацанов, весело галдящий в салоне.

— Мастер. Повесил. Флаг. На крест,  — раздельно сказал Мартин. — Когда мы уходили. Вот сепары охуеют…

— Мда…  — протянул Танцор и отвернулся, уставившись в мутное лобовое стекло.  — Словом «пиздец» всего не пере-дать…

Сзади показалась слегка виляющая легковушка, трясущая-ся на наледи трассы. Серый «форд-сиерра» догнал еле ползу-щий вгору бусик, обогнал и ушел вперед, в сторону КПВВ. В заднем стекле, если присмотреться, можно было увидеть ре-бенка, глазеющего на зеленый корч.

Но никто не присматривался.

МАРТИН, он же Мартин. Село Новотроицкое, вечер. — Вродє воно, нє?

— Второй подъезд, пятый этаж. Дверка коричневая. Дима, а ну позвони еще раз.

Мы толклись на этаже, слишком большие, слишком шум-ные, слишком неудобные для маленькой площадки панельной девятиэтажки. Шматко держал два ящика тушенки, автомат соскользнул и при каждом движении бился стволом о краше-

ные перила. Дима Талисман, держа в каждой руке по два паке-та со шмотками, наклонился и уперся лбом в звонок. Мелодич-ная трель повторилась, и меня почему-то передернуло: слишком уж эта площадка, эти перила и этот самый звонок не вязались с моей реальностью снежных траншей и вечно грязных рук.

Замок наконец-то щелкнул, и я отступил на шаг назад. Не знаю, почему я стал таким подозрительным, но вот как-то… короче, можете считать меня идиотом (и будете правы, в об-щем-то), но левой рукой я придерживал мешок, набитый па-кетами с какими-то крупами, а в правой, заведенной за спину, был взведенный Васин «пэ-эм». Точно маньяк  — на стирку с пистолетом приперся, да еще и с чужим. Во дворе, в машине, сидели Мастер и Ваханыч, в броне, с полным «бэ-ка» и, как говорится, «на подрыве».

— Здрасте, теть Лена,  — улыбнулся я, и женщина, одетая в какой-то теплый коричневый халат, по-прежнему кутающая-ся в платок, отступила вглубь узкого коридора квартиры. Больше в поле зрения никого не было, злые супостаты не сбе-гали с верхних этажей, не вырывались из соседских квартир и не кидались гранатами.

— Бажаю здоров’я хозяйці! — тут же влез Шматко, отодви-нув меня плечом, и тяжело втиснулся своим немалым телом в коридорчик. — Вибачайте, шо так піздно, військові справи… вам ящіки куда поставити? Може, сразу на балкон?

— Ой, ребята, — несмело улыбнулась тетя Лена. За ее спи-ной, чи на кухне, чи где-то в комната, что-то звякнуло. — За-ходите… все. Ой, да не надо было.

— Надо-надо! — все больше расплывался в улыбке Шмат-ко. — То ж ми нє сєпари якісь, да?

Пока старшина рассыпался мелким бесом, стаскивая курт-ку, я кивнул Диме и вошел следом, пытаясь рассмотреть квар-тиру.

Знаешь… обычная советская квартира, с лежащей печатью «здесь живет только женщина». Бедненько, но чистенько, по-тертый ковер в прихожей, краешек серо-зеленого дивана, вы-ключатели до сих пор такие… совковые, узкая изогнутая чер-ная клавиша. Картонные, крашенные белой краской и облущившиеся от времени двери в туалет и ванную. Антре-соли, как непременный атрибут восьмидесятых. Обычная пла-нировка маломерки, желтоватые обои, запах…

Боже, как я по всему этому скучал. Как будто дверь в другой мир открылась с площадки  — и в этом мире жили люди, сти-рали шмотки в стиральной машине, душ принимали, навер-ное… обедали за столом на каком-то наборе посуды, подарен-ном еще на свадьбу, поливали цветы на подоконнике, и непременно — отэту колючую хрень, как ее… «алоэ», не? У нас дома, в Горловке, была. Холодильник, небось, с магнитиками…

— Может… Ребята, может, в душ сходите? — прервала мои убежавшие мысли тетя Лена, обращаясь уже ко мне.  — Да заходите, заходите, закрывайте дверь.

— Не, спасибо,  — ответил я.  — Нас там бойцы… нас там ребята ждут, поедем мы. Вот еще порошка купили, если еще надо будет  — вы скажите. Ну и деньги… опять же, если надо — говорите. Хотя вы не скажете, понятное дело.

— Ой, хозяйка, і гарно ж у вас! Наче дома!  — разливался Шматко. Он никогда не жил в квартире, у него был дом, по-

строенный его же руками и постоянно доделываемый каждый год. Теперь не доделает  — ладонь Шматко после ранения ле-том под Старогнатовкой почти не работала.

Раздался частый топот, и за спиной Лены из кухни куда-то в комнаты промчался худенький ребенок. Спрятался за стен-ку, потом не утерпел и высунул один любопытный глаз.

— А это у меня дочка с внуком приехали из… приехали сегодня, — зачастила Лена, почему-то волнуясь. Я брал у Димы пакеты и ставил их на пол, прислоняя к вешалке в маленькой прихожей. — Надюша, да хоть выйди, поздоровайся с ребятами!

На кухне снова звякнуло, и в проеме показалась барышня. Ну… около тридцати, черные волосы, еще влажные после душа, слегка вьются, спортивные штаны и неожиданно  — мужская рубашка, фланелевая, в серую клетку. Глаза… глаза такие же, как и у мамы — светлые, только… более живые, да?

Скрещенные руки под высокой грудью, разворот плеч… кра-сива, чертовка, очень по-донбасски красива, и очень похожа на маму.

— Здравствуйте, — спокойно сказала Надя и облокотилась о дверной проем.

— Оооооо!  — тут же сделал стойку Шматко.  — Надія, як приємно! Шо ж ви не казали, шо така красуня в вас живе, ми б щє раніш приїхали, зранку! Може, даже щє й ноччю! Так на скіль-ки договоримся з вами погулять, на завтра чи щє на сєгодня?

— Шматко, не пугай человека, — усмехнулся я и зачем-то потер руки.  — Мы тут гости, не очень-то и удобные. И не заходи далеко, и так наследили. Пошли вже. Теть Лена, когда нам приехать? Можем послезавтра, можем даже с магазина забрать, вы ж до семи?

— Нет, мальчики, с магазина не надо… не все там… не надо, в общем. Приезжайте или завтра в восемь, или уже по-слепослезавтра весь день я дома. Ну, может, в магазин выско-чу или с Колей погулять.

— Надя, то може я отдєльно приїду, та разом з вашим си-ночком і погуляємо? — не сдавался Шматко. — Наче тепліє на вулиці, да?

— Спасибо, конечно, да мы сами как-нибудь,  — улыбну-лась Надя и подняла правую руку. На безымянном пальце поблескивало узкое колечко, слишком маленькое для распол-невших пальцев.

— О, шо ж ви сразу не сказали! — всплеснул руками Шмат-ко и помахал по-прежнему выглядывающему из проема ре-бенку.  — І як вашого счастливця зовут? Шоб як встрєчу, так наругаю його, шо таку красиву жінку до шлюбу взяв і дома тримає.

— Саша,  — снова, но уже как-то по другому улыбнулась Надя. — Мужа зовут Саша. Он из двадцать пятой бригады.

Вона мала б гуляти парком.

Босоніж, під дощем, теплим ранком.

Жовте листя в бік сонця жбурляти.

З вільним вітром у танці кружляти.

Влітку в трави та квіти вдягнуться.

В тепле мариво загорнуться.

Дарувати життя і надію.

Та здійснити усі свої мрії...

А натомість, четвертий рік поспіль,

Тільки сльози, та болю їй вдосталь.

Тільки шепіт мін та пекельний дзвін...

Тільки він.

Вона мала б щасливо жити,

А не горя досхочу пити.

Вона донька, мати, дружина.

Вона в серці. Вона — Україна.

Володимир Шевченко,

солдат, 2-й батальон 95-ї окремої

десантно-штурмової бригади.

ТЕРРИКОНЫ

П отеплело, конечно, изрядно, но пацанам было на-плевать — они чалились тут уже вторые сутки и к этому моменту задолбались так, что даже погода уже не оказывала никакого влияния ни на настроение, ни на самоощущение. Все-таки наблюдать два-через-два — от этого дико устаешь, хотя скажи какому-то нормальному человеку,

что всех забот — лежать и смотреть то в бинокль, то в теплак, так и не поверит.

Разведка не копает. Принцип этот, свято чтущийся на сло-вах, в реальности неоднократно нарушался, но в этом случае, на обратном скате полого террикона на юго-запад от Докуча-евска, в этом не было смысла. Старый отвал был совсем не тем пологим холмом, какие встречаются на Донбассе ближе к южной его части (и которые жители северной и центральных частей Донбасса вообще «Донбассом» не называют), поэтому и спрятаться, и высунуться было и где, и откуда.

Леший доел ту гадость, которая входила в украинский сухпай образца пятнадцатого года под названием «консерва м’ясорослинна», а в действительности обозначала недоварен-ную перловку с редкими прожилками тушенки, и аккуратно уложил банку в зеленый пакет из-под этого самого сухпая. Пакет свернул, стараясь не слишком шуршать, и сунул под камень, на который опирался АКМ. Повернулся на спину, ле-ниво поразмыслил, плюнул и решил таки покурить. Все равно за сутки с лишним стало понятно, что никого тут нет. Сей-час — нет, точнее, белым днем вряд ли какая-то залетная ДРГ решит пройтись по балке, в которой проходила старая узко-колейка.

Вторая пара осматривала террикон и, само собой, делала это уже ради принципа, а не чтобы действительно убедиться, что сепарских «секретов» тут нет. Террикон, на котором они все находились, вытянулся с запада на восток, при этом с вос-точной стороны был достаточно высоким, с ужасным, но все-таки более-менее подходящим заездом для машин, а с за-падной  — спускался пологими уступами на поле, прямо под сепарскую позицию «Амонсклады» или, если на новоросском, то «Аммонал». Если бы сепары завели на терриконе СП-шку или, того хуже, заняли бы его, то, во-первых, хрен его знает, как его снабжать, террасы отвала были выше двух метров, так просто не залезть, и дорога была все-таки одна, на юго-вос-ток… а во-вторых, все, что им было бы видно с этого терри-кона, — это несколько дач, шиномонтаж на трассе и напротив него — заправка «Параллель», обложенная белыми строитель-ными мешками с песком. Практически нулевая ценность огне-вого контроля с сомнительной ценностью получаемой инфор-мации.

Ситуация была прямо обратной, если бы террикон заняли збройники. Возвышение на несколько метров над «Аммона-лом» и расстояние в один километр давало украинской армии шикарную возможность попрактиковаться в стрельбе почти из всех видов тяжелого пехотного и механизированного вооруже-ния, равнодушно выбивая все точки, видимые с террикона. Плюс  — огневой контроль дороги, ведущей с южной точки Докучаевска как раз к «Аммонскладам», а сепары уже давно не ходили этих пару километров пешком (неправда, ходили в магазин, пока командиры не видят), предпочитая все ротации личного состава на этом опорнике совершать с шиком, на гру-зовиках.

Террикон был пуст, и это было просто прекрасно. Леший надеялся, что сидеть им тут осталось до ночи, и уже по тем-ноте они соберутся, спустятся вниз, на узкую грунтовку, и там их заберут бусик и джип ротного… но опыт войны в разведке с четырнадцатого, особенно в лавах семьдесят второй брига-ды, шептал ему на ухо «террикон будут занимать», и поэтому

сидеть им здесь аж до того момента, как по дороге заберется сначала «бэтэр» разведки, а потом — «бэхи» первого батальо-на семьдесятдвойки. Да и ротный, Скат, как бы намекал не особо рассчитывать на скорое возвращение… ну да и ладно. Потом отмоемся-отоспимся, обычно после возвращения в рас-полагу минимум сутки разведосов никто не трогал.

Саня посунулся, когда Леший докурил, отдал ему бинокль, сполз пониже и взял свою СВД. Опять потрогал свежеуста-новленный саундмодератор, который в армии все называли «глушитель», попытался пошатать и улыбнулся.

— Давай, давай, поламай щє вінтовку,  — пробурчал Ле-ший, осматривая горбы и впадины, поросшие кривыми дере-вьями. Более унылый пейзаж было трудно себе представить. — Не шатай, бля, нормально держится.

— Точно?  — Саня с сомнением покачал головой.  — Шось якось стрьомно.

— Стрьомно буде, як старшина в тебе це ружжо приймати буде і побачить, шо ти з де-те-ка зробив.

— І шо? Він її не прийме, і я з нею у отпуск поїду? — Саня погладил цевье, обмотанное бинтом и прихваченное лейко-пластырем.  — Гиии. Прийме, нікуди не дінеться. От жалко, шо нормально не пристріляв.

— Ти ж позавчора півдня бахкав на озері. — Ну і шо. На п’ятсот нормально, на шістсот вже хуй його

зна. Все ж вліяє ця хєрня на пулю, вліяє.  — Саша шелкнул ногтем по глушителю. — Може, який сєпар зайде, я його зні-м у…

— І получиш люлєй од Ската,  — закончил Леший и отло-жил бинокль. — Спи давай, я тут вєчно сидіть не буду…

Пара разведчиков лежала на северо-восточной части тер-рикона, на четвертой снизу (или второй сверху) террасе. Вто-рая пара, находящаяся на том же уровне, завершала обход террикона и скоро должна была выйти на дорогу, по которой они поднимались сюда, таща запас еды, воды и «бэ-ка» на несколько дней. Внизу, у въезда на эту самую дорогу, тормоз-нул старый серый двухдверный пикап, «мицубиси-эль-двести»

какого-то девяносто-лохматого года, и с левым рулем, что было странно для волонтерских «корчей». Скат выпрыгнул из машины и, не дожидаясь, пока вылезет водитель и еще один боец, запертый в ловушке задних сидений, пошел открывать б орт.

Действительно — теплело.

* * *

— Тре якось извернуться и послать это все нахер! — бур-чал Вася, кидая телефон на узкую, заваленную барахлом нару. — Сука, это пиздец, честно.

— Пиздец, — согласился я, зашарил по наре в поисках шта-нов, потом вспомнил, что вчера отвез их в стирку, и принял-ся искать софтшел. — Всем пиздецам пиздец, я так и говорил, товарищ генерал.

— Ты еще поподкалуй.  — Вася с силой потопал по полу, будто проверяя крепость фанеры, и кунг зашатался.

Как надежно испортить настроение командиру с самого утра? Даже когда на улице явно теплеет, и есть шансы, что к завтрашнему дню сойдет снег, и вчерашняя выходка прошла без потерь и увечий, не учитывая пару седых волос. Правиль-но. Лучше всего портит настроение звонок из штаба. Народ-ная военная примета.

— Николаич звонил?  — переспросил я, хотя уже знал от-вет. Носителем и передатчиком всяких дурных задач в бата-льоне почему-то всегда выступал человек, которого я, между тем, глубоко уважал, а иногда ему даже сочувствовал  — наш замполит или, по-новомодному, «заступник командира бата-льону по роботі з особовим складом» Николаич.

— Он, — кивнул Вася и тут же решил выместить недоволь-ство на мне.  — Вставай вже, че лежишь. Зара будешь делать то, шо по телеку называют «боронити рідну неньку на лінії бойового зіткнення, мужньо та впевнено…»

— …Амінь, — закончил за него я. — То есть какой-то до-кумент составлять, да? Меня ж для этого с гражданки сдерну-ли, от жены и ребенка оторвали, я ж для этого два высших

получал, чтобы тут вот, на самому передку, «у запеклих боях», покормить монстрика Української Паперової Армії какой-то никому нахер не нужной бумажкой? Да?

— Ой, заголосил, заголосил, — скривился Вася. — Все еще хуже, о мой постоянно ноющий друг. Все гораздо хуже.

— Шо может быть хуже этого? — не на шутку испугался я и начал искать свежие носки.

— Наш штаб, а на самом деле, скорее всего, штаб Первой танковой, в неизъяснимой мудрости своей, руководствуясь наказами Генерального Штабу та іншими керівними докумен-тами, а також савєцкой традіцієй «наградить к празднику», затребовал у нас список восьми героических бойцов, достой-ных высоких наград класса «грамота».

— Мда. Звучит херовенько.

— Не, это еще не все. Также в тесном сотрудничестве с міською радою города-героя Волновегаса, места грехов и по-роков, завтра, пятого декабря две тысячи пятнадцатого года, в одиннадцать о, о, состоится награждение в зале горсовета некоторых… короче, тоже пацанов.

— Серьезно? И чем будет награждать горсовет Вахи? Про-дуктовыми наборами? Значком «Почетный житель»? Ключами от города?

— Откуда я знаю?  — огрызнулся Танцор и потянулся за курткой.  — Банкир тебя наберет и даст два списка, на бата-льон и на город.

— Тю. Так если у них списки есть — от нас че надо? Двер-ку не открывай, дай одеться, холодно же.

— Так быстрее оденешься,  — сказал Вася и конечно же распахнул дверку. Действительно, я начал одеваться гораздо быстрее. — Надо для города по каждому подготовить краткую справку. Информаційну.

— Это типа как?

— Это типа пойдем кофе попьем, и я тебе расскажу. — Ты мне сейчас скажи.

— Хер тебе. У тебя настроение испортится, и ты кофе ва-рить не будешь.

— Тоже верно. Шаришь, начальник…

Вот чего я никогда не мог понять, это двух вещей. Не, ну не «всего двух», а двух про награды.

Первая — это «награждение к празднику». Что ж это за со-вок-то такой в воюющей стране? Почему ждать-то надо? Какой смысл? Ну совершил человек что-то героическое, ну или просто отличился — ну дайте вы комбатам по ведру каких-то почетных знаков, и пусть они награждают пацанов на власний, коман-

дирский розсуд. Зачем нужно это все аж за подписью началь-ника Гениального… Генерального штаба, или аж Министра обороны? За такими подписями наградные листы долго едут и по дороге теряются, то есть выкидываются замполитами всех уровней, от бригадного, через Оперативное Командование и выше, в том же Гэ-Ша. Ну ладно — серьезные боевые награды, «За мужество» там или «Богдан», те верховный главнокоман-дующий подписывает, который по совместительству еще и пре-зидентом Украины работает… но эти мелкие «відомчі відзна-ки»  — чего так сложно-то? И почему  — непременно к праздникам?

А вторая  — это «грамоты». Ну ладно, в армии мирного времени одним из видов «заохочень» была «фотография со знаменем части», лютый идиотизм, и, может, это как-то и действовало на неокрепшие умы призывников… но сейчас и здесь… война же. Мобилизация как-никак, и тут  — ли-стик бумаги с красивым вензелем «за сумлінне виконан-ня…»

От всего этого дыхнуло таким матерым, прогорклым со-ветским духом, что у меня аж голова закружилась. Неневижу. Не-на-ви-жу. Слава Богу, я все-таки замкомроты «по особен-но зайобистым питанням, которыми командиру заниматься лень», («секретарша», по остроумному выражению Сереги Президента), а по факту — какой-то деловод чи шо. Хорошо, что именно я должен составлять всю эту бумажную ахинею, в том числе и по грамотам, а значит — никогда не впишу туда себя, и унизительная чаша получения картонки с моей фами-лией меня минует. Хоть это радует.

Я зря радовался. Ровно через семь месяцев Танцор, втайне от меня, таки впишет мою фамилию в очередной наградной список, в надежде на какую-то завалящую медальку. Вручат мне, само собой, грамоту, ну хоть за подписью нашего комба-та СанСаныча, что само по себе неплохо, а не какого-то «місь-кого голови» чи «очільника цивільно-військової адміністра-ції». И хотя комбата я крепко уважал, но обиду на Васю я затаю надолго.

Декабрь пятнадцатого был странным — и по погоде, и по событиями моего маленького мира «зоны АТО». В нашем сек-торе, то есть от Докучаевска на севере до Широкино на юге, была какая-то не очень понятная вялая война, которую в ос-новном можно было определить фразой «нас херачат  — мы смеемся». Сепары, после осеннего затишья, снова начинали сыпать тонны металла на наши позиции, снова постоянно обстреливалось Гранитное, а на севере от нас, уже в секторе Б, вовсю воевали Авдеевка и Марьинка. Сильные морозы не-сколько дней назад слегка притушили фонтан, но уже сегодня мы слышали раскаты со стороны Донецка, и, клянусь чем угодно, мы все надеялись, что это наша арта валит по пози-циям противника… хотя чаще было наоборот.

Украинская арта днем почти не стреляла. Наша исключи-тельно мирная позиция в этой войне была призвана, вероятно, продемонстрировать глубоко обеспокоенному цивилизован-ному миру, что украинская сторона на сто процентов придер-живается Минских договоренностей кого-то с кем-то (никто из нас в этом не разбирался). К сожалению, мы видели только то, что наших «ровняют» почти каждый день, потери Зброй-них Сил к концу декабря достигнут несколько десятков «двух-сотыми» и около сотни «трехсотыми», а наша ответка была редкой… слишком редкой для того, чтобы вообще выглядеть, как «ответка». По замыслу высоких штабов мы изо всех сил должны были изображать агнцев, но мы не были агнцами, как не были и демонами, просто нам, одиннадцати тысячам людей, державших четыреста двадцать километров линии фронта, как-то забыли сказать, почему в ответ на полсотни «чемода-

нов» из сепарских Д-30 наши выкидывали пяток своих и на этом все затихало.

Работа с особовым складом, проваленная еще, кажется, в наполеоновской армии, так и не появилась в новой украин-ской, и мне, айтишнику и младшему сержанту, приходилось периодически объяснять парням, почему все так по-дурацки. Хотя и мои запасы оптимизма уже заканчивались… потому что уже сейчас я был уверен, что если из Докуча по нам ввалит минометка, то в ответ не будет ни хрена, и единственное, что мы услышим в рации — это «людей в укриття, посилити пиль-ність та доповідати по обстановкє». При этом сами пацаны-ар-тиллеристы скрипели зубами и матерились — так им хотелось ввалить по сепарам. Но приказ! Точнее — его отсутствие.

Я не сказал бы, что эта позиция командования нашей ар-мии, которую нам, тем самым людям, которые и реализуют все, что напридумывают высокие штабы, мне не нравилась. Словами «не нравилась» ничего не описать, я просто не по-

нимал, что мы делаем и к чему эти наши действия должны привести, а мне было тридцать пять, я привык разбираться в том, что происходит вокруг, да и, честно говоря, сколько бы я ни прикалывался по поводу моей военной посады «діловод другої роти сорок першого окремого мотопіхотного», факти-чески я был заместителем командира, и на мне тоже лежала ответственность за жизнь и здоровье людей. Не такая, как на Танцоре, конечно, но свою я тоже ооочень хорошо ощущал.

Наша концепция «на арту должна отвечать арта, а если не отвечает, то сидим ровно и крепимся» меня в корне не устраи-вала, и поэтому идеология Стелса «пойдем и что-нибудь натворим» и у меня, и у Танцора падала на полностью подго-товленную почву. Но вот только Серега  — это «воин с авто-матом», а тут треба было думать масштабами роты, которая, хотя составом и не дотягивала до полноценного довоенного взвода, все-таки по всем бумагам проходила как «рота», зна-чит и задачи должна была выполнять именно ротного уровня, так? Бойовий Статут Сухопутних Військ, книга 2: «Рота, ба-тальон». Нужно читать, братец, не шляться с кофе по ВОП-у

или с автоматом под Докучаевск, а читать книжку и креп-ко-крепко думать.

Первым делом, войдя на КСП, я пошел в дальний угол и проверил, не прячется ли за издыхающим ноутбуком наш спецназер Федя. А то завел, понимаешь, привычку неожидан-но выскакивать и пугать меня. К счастью, Феди не было, на экране ноута была серая пелена и надпись «NO SIGNAL», а на узкой неровной лавке валялся Ваханыч и играл во что-то на телефоне.

— О, заебись. А хде этот… наш молчаливый, но такой на-вязчивый друг?

— Хто, Скорпи? В армию забрали, — хохотнул Ваханыч. — На террикон полез, чинить.

— Террикон?

— Камеру. Не пашет же.

— Я думал  — от холода.  — Я поежился и вспомнил, что газ в баллон мы так и не заправили, значит треба кочегарить буржуйку на полную.

— Я тоже думал. Но Скорпи полез. Може, отогреет своей жаркой душой.  — Ваханыч отвернулся.  — А Вася в блиндаж пошел, Мастера искать.

— А, ну нехай. О, а де собака? — Я осмотрел окрестности буржуйки. Собаки по кличке Принцесса Догана не было, хотя обычно она валялась прямо под железным цилиндром, про-тянув длинные лапы поперек прохода. Кота тоже не было, но кот меня не интересовал.

— Талисмэн говорит, пошла искать де щениться. Так шо вы кунг поплотнее закрывайте, а то приведет вам там ще-нят — охереете.

— Там холодно и документация роты, которую тре доде-лать,  — опять поежился я и грустно посмотрел на пустую поленницу.  — Ни одна военная собака, если она хоть шо-то понимает в воинской службе, и близко к кунгу не подойдет. Не хочешь дров нарубить?

— Не, — зевнул Ваханыч. — Я ж в наряде. На камере. — Так она ж не работает!

— Какая разница? Наряд есть наряд.

— Даааа, брат мой, быстро ты уловил суть службы…  — протянул я и поплелся за топором. Вася из блиндажа так и не показался.

* * *

— Да они охренели!  — хлопнул рукой начштаба, и склад-ной столик зашатался.  — Все, пизда хохлам. Не жилось им спокойно. Уууу, бля, я таких на службе, было дело…

Боцман незаметно потер ногу. Два мелких осколка застря-ли в голени, и врачиха в горбольничке их, конечно, вытянула, пока Георгий пытался не заорать, заодно соображая, как такие мелкие хреновины могут причинять столько боли.

Жека теперь лежал в морге. Боцман не помнил, как дота-щил его до дороги, и там их увидели, конечно, и на «бэтэре» мигом домчали в город, и крови он не особенно-то и много потерял, по крайней мере, сейчас еще ходил, хотя новокаин уже отходил, и ногу начинало дергать. Ничего, до дому добе-

русь, в ванну залезу, Надька уже поможет… — …короче будем работать конкретно по этому опорни-

ку, — подытожил «эн-ша». — Но тихо. Парни сходят, вырежут их там к херам, да и вся забава. Кто там, мобилизованные селюки? Сорок первый батальон? Херня, короче, повезло им просто.

Чуть раньше Боцман, докладывая ротному, попросил те-лефон Жекиной жены, но тот отмахнулся, дескать, не твоя это задача, комбат сам позвонит и все расскажет, красиво, честь по чести. И Жеку похороним по-человечески, как бойца, ко-роче, не парься, Боцман, все нормально будет, иди лечись, десять дней отпуска тебе.

— С миномета, я прикажу, расчет отработает прям сейчас, пять мин положат, чтобы им жизнь раем не казалась. Больше не можем, и так по восемь-два запаса почти нет, — закончил майор и встал. — Все, Георгий, иди отдыхай. И дежурного позови мне. — Спасибо, Иван Ильич, — поблагодарил Георгий и вышел из большой комнаты на первом этаже особняка. Ну как, «вы-

шел»  — скорее, «выхромал», держась за стенки и пропуская шмыгающих по этажам людей.

Шатало. Ночь ведь в больнице провел, не выспался ни хре-на, и сознание мутилось… но спать сейчас не получится. Пой-ти пожрать чего-то на кухню, если повара дадут, или сухпай дернуть, и к минометке сходить, посмотреть, как они отрабо-тают, а потом и спать…

Никто, конечно же, не позвонит Жекиной жене, как и не похоронят Жеку с почестями, но Боцман узнает это гораздо позже.

* * *

Смысл был такой  — ты берешь старую покрышку от «За-пора», еще летом ездившего, а теперь догнивающего за баней, и кладешь ее на колоду. Ставишь в нее вертикально куски напиленной акации, пока не заполнишь все внутреннее про-странство. Потом подымаешь колун и начинаешь изо всех сил херачить по этим дровенякам, хэкая и потея. Через минуту получаются наколотые дрова. Хватаешь за покрышку, дрова в ней, кстати, держатся, и несешь к буржуйке. Там встряхива-ешь — и вот тебе груда мелких дров. Потом повторяешь, пока не надоест.

Это Танцор с покрышкой придумал, от лени, шоб за каж-дой деревяшкой не нагибаться. Лайфхак, понимаешь. Не знаю, стоило ли для этого жертвовать целым «Запорожцем»… ну да командиру видней.

Махание топором разогнало кровь по жилам, напомнило о том, что я еще не умывался, и вызвало обычный утренний кашель курильщика. Не, вот вернусь — точно брошу, к гадал-ке не ходи. Ага. Конечно.

Стелс нарисовался в стиле разведки  — неслышно, сзади, неспешно дымя сигаретой и сунув руки в карманы.

— Теплеет, чуешь,  — протянул он вместо приветствия и пнул покрышку. — Може, и растает.

— Скока щас? — Я с сомнением осмотрел криво наколотые дрова и решил, что для одного чайника этого хватит.

— Шестнадцать и растет. Таким хером к празднику вообще плюс будет.

— К шестому? Та ну, вряд ли. Шо вы там, нормально? В батальон долажували?

— Про прогулку в Докучу? Не, просто в тетрадку выход записал.

— Тоже верно…  — я схватил камеру и кивнул.  — Пошли на КСП, кавы попьем, потрындим.

— Та я за этим и шел.

— Ну то и не тупи, возьми вон те, мелкие, и пошли. — Опять пехота разведку припахала…

Танцор разговаривал с Мастером, и я втайне позавидовал Толику. Ни тебе бумажной работы, ни списков дебильных, ни выноса мозгов… надо все-таки у Васи узнать, шо ж именно от нас батальон хочет, какие такие «информдовидки»?

— Привет, Толик.

— Здоров. Херррасе, Мартин дрова колет. Чудеса, мля. Тебя шо, вчера в Докуче подменили?

— Ага. В детстве. Как в индийском синематографе. «И на смертном одре я признаюсь тебе, сын мой  — ты не сын мой, ты дочь моя…»

— Толик, собирай пацанов, в смысле  — построение. Есть про шо поговорить, давай через пятнадцать минут. — Танцор покрутил пустую грязноватую кружку и уставился на меня. — А ты, сонечко, возьми «форму-раз».

— Зачем?

— Хорошо с Мастером,  — пожаловался Вася кружке.  — Ему сказал — он сделал. А этот… «Зачем…», «почему…», «не для того я в армию пришел…» Тяжело с тобой, как...

— Меняюсь с Мастером, — тут же перебил я и с грохотом скинул дрова. — Готов уступить место в кунге, твое ненагляд-ное общество и высокую посаду заступника командира по чему-то там.

— Иногда мне кажется, что это не такая уж плохая идея… — Ни хера, — тут же отреагировал Мастер, видя, куда сво-

рачивает разговор.  — Ни за что. Вася, ну сам посуди, ну где я — и где эти бумажки. Хай Мартин, чернильная душа, в кун-ге вашем ненаглядном живет. Его хер протопишь, кстати.

— Эххх… сорвался,  — сокрушенно покачал я головой и начал запихивать дрова в буржуйку, прямо в тлеющие угли. — А так хорошо все начиналось! Ваханыч! Набери снега в чай-ник, питьевая закончилась,. Барин кохфе забажав…

«Форма-раз» была книжкой формата А5, в замызганной твердой картонной обложке, и в ней, в соответствующих гра-фах, писались сведения о посаде, звании, имени-фамилии, месте проживания и составе семей військовослужбовців. Та-ким образом, этот гхм, докумэнт был фактически главным во всей документации роты, бо содержал больше всего сведений про особовий склад. Самое смешное, что по какой-то из бес-численных телеграмм, то ли из штаба сектора, то ли вообще из штаба АТО, хранение этой книжки на опорных пунктах «лінії бойового зіткнення» строжайше запрещалось. Правда, где и как ее хранить, там, само собой, не уточнили, поэтому мы, естественно, забили-забыли и держали ее в кунге, в специ-ально обученном зеленом рюкзаке для документов. Иногда Вася мечтал, что в кунг попадет мина, и вместе с кучей полез-ного барахла сгорит и этот самый рюкзак, хоть временно ос-вободив его он тяжкой ноши по ведению документации.

Мины, как потом покажет время, будут падать куда угодно, но только не в кунг.

Книжка была замызганной, затрепанной, странички поза-дирались, а на обложке разве что кружков от чашек с кофе не было. Каждый раз, когда я доставал ее после нарады в штабе батальона, наш начальник штаба, Викторыч, делал печальное лицо и начинал сыпать упреками, дескать «ну хто так доку-

менты содержит, ну ты шо, дебил?». Я соглашался, в принци-пе, что да, дебил, хотя было немного обидно. Даже как-то со-брался облагородить внешний вид документации, может, обложку какую-то на нее надеть, но опытный Вася, бывший в армии дольше меня на целых три месяца, строжайше запре-тил. «Нельзя терять имидж мобилизованного долбоеба»,  — нравоучительно вещал он, размахивая сигаретой, — «как нель-

зя и приводить всю документацию в порядок и полное соответствие керівним документам. Как тока «эн-ша» поймет, шо мы не такие дурашки, как прикидываемся, будет пинать нас, пока мы не заведем журнал учета книг учета, разрисуем все «карточки вогню» и даже (тут Вася переходил на страш-ный шепот) родим паспорт ВОП-а. Этого допустить никак нельзя…» Ну, мы и не допускали, благо командиры наши все-таки в первую очередь смотрели на результаты службы, а уже потом — на состояние этой чертовой документации.

Вот и сейчас я небрежно сунул книжку в боковой карман штанов, сложил руки за спиной и стал покачиваться с пятки на носок. Рота, точнее  — остальные восемнадцать человек, тяжко сползалась к кунгу на «построение», переговариваясь, щурясь, галдя и выпуская клубы дыма дешевых сигарет в стре-мительно теплеющий воздух.

— Бажаю здоров’я, товарищі! — неожиданно гаркнул Тан-цор, выходя из кунга с пачкой каких-то бумаг.

Ляшко аж присел от неожиданности, Мастер заржал, а Ме-хан прищурился и стал выглядывать, к кому это коммандер обращается.

— Бажаємо найміцнішого, товаріщ гєнєрал-лєйтенант… — протянул Прапор и толкнул Козачка.  — Не тупи, бро, ба-чиш — целый лейтенант с тобой поздоровкался.

— Здрасте,  — вежливо сказал маленький Козачок и сплюнул.

— Короче, пацаны. Дело такое, шо в принципе как и нема о чем говорить… но все равно говорить надо,  — начал Вася, и пацаны, разгребая «дутиками» снег, потянулись поближе. — Позвонили из штаба, поставили задачу… Есть идеи — какую?

— Взять Докучаевск! — обрадовался Прапор. — Отдать Докучаевск, — тут же ответил я. — Смешно. — Все ясно, — уныло пробормотал Ярик. — Хтось на наші

позиції, а ми в тил хуяримо. Ротація, да? — Пизда отпуску, — сказал Козачок и снова сплюнул. Ротация… слово, которое сейчас, в армии конца пятна-

дцатого года, обозначало что-то эфемерное, обязательно свя-занное с переездом… а нет в армии хуже процесса, чем пере-езд — чи то на другие позиции, чи в тыл.

Странные все-таки люди служили со мной рядом. Не, каж-дого по отдельности, понятное дело, до зубовного скрежета и зеленый соплей достала и война, и быт, и… и вообще хотелось в отпуск, а лучше  — на дембель, к жене, детям и вишневому садочку. Но как только звучало слово «ротация» или, как сей-

час чаще говорили, «выход», сердца товарищей военных на-полнялись ужасом. Потому что… ну как это? Все бросить? И блиндаж тока-тока доутепляли, и дрова вже нарезали, и во-обще, ну как это, война — и без нас? Сменщики? Какие нахер сменщики, кому они тут тре, все проїбуть, все розвалять, всю войну проиграют, та ну наххх. Да и переезд, то есть «марш комбинированным способом»,  — это такой лютый треш, сорванные спины, три дня без сна, разваленные грузовые платформы, орущие на солдат командиры, орущие на ко-мандиров солдаты, бардак дичайший, малоподконтрольный, и от этого — еще более пугающий. Не-не-не, мы лучше тут посидим, мы тут всё знаем, всё умеем, в нас вже и ориен-тиры пристреляны, и посадки растяжками да сигналками затянуты, и вообще, Шматко по весне лук собрался са-дить… короче, нахер-нахер эту ротацию, давайте вже от-сюда дембеляться.

В той армии было принято снаружи, напоказ — постоянно ругать войну, и в глубине души  — сильно-сильно ее любить. Кто-то умный бы сказал «биполярное расстройство в пределах социальной группы в сорок пять тысяч человек», да где ж его взять было, умного?.. Одни мобилизованные вокруг.

— … не сцы, военный,  — продолжил Вася, когда гомон утих. — Все не так плохо. Поедешь ты в свой отпуск…

— … если не залетишь, — тут же добавил я. Козачок выпрямился, запахнул куртку и принял вид

оскорб ленной невинности.

— Лады. Поржали  — и хватит. Джентльмены, как вы зна-ете, скоро шестое декабря, а это у нас что? Правильно. День Збройних Сил. Отменить или отсрочить этот факт Генераль-

ный Штаб не в силах, поэтому придется праздновать. В связи с этим высокое командование…  — Вася поднял вверх палец, намекая на ого-го какие вершины. Механ послушно поднял голову и начал рассматривать верхушку террикона.  — … ре-шило некоторым, самым достойным, вручить высокие прави-тельственные награды.

— Опять грамота, тьху на них, — буркнул Мастер и сунул куда-то в бороду сигарету. — Я їбав.

— Станешь ротним — будешь їбать, а пока слушай сюда. — Танцор продолжил, а Прапор пихнул Толика ногой. — Но про-блема не в этом. Списки невероятных героев были составлены в недрах секретных лабораторий штаба батальона, под покро-вом ночи и в обстановке строжайшей секретности. Поэтому я вам сейчас скажу, что из нас в эти списки попало четырна-дцать человек.

— Ого,  — сказал доселе молчавший Санчо.  — Ничоссе. Щедро.

— Не, друг мой Санчес, все не так просто. Восемь человек будут награждаться на гулянке… на праздновании шестого числа в Старогнатовке, в клюбе, и с этим все ясно. А вот еще шестеро завтра поедут в Волноваху, в горсовет, там какое-то общее награждение от местных бугров.

— І-і-і-і-і? — не утерпел Ярик. — Так а дєлать-то шо? — Мартин, выпиши этому недоліку два наряда вне очере-

ди,  — обернулся ко мне Танцор.  — Да позлее, утренних, на «дашке».

— С задоволенням. Добрый ты человек, коммандер, а мог ведь и с ноги. А я — не такой добрый. Я лучше в наряды сам схожу, а Аричка вместо меня поедет «форму-двадцать-шесть» по вещевке сверять и «донесення» подавать на ПММ.

— Шо ви мене запугуєте етіми вашими нарядамі… То й схо ́жу… — Ярику очень не хотелось сверять формы и подавать «донесення». Очень. И Ярик мог позволить себе этого не де-лать, а я… я позволить себе не мог.

— Пацаны, эти шлецики хотят, чтобы по каждому из шести людей мы подготовили короткую справку, типа прізви-

ще-ім’я-по-батькові, год, место и цель издания, сімейний стан, чем до армии занимался… понятно?

— Понятно,  — сказал Прапор.  — Понятно, шо хуйня ка-кая-то. Шоб мои данные в Вахе у сепаров в архиве лежали? Да хер там.

— Вот и я так думаю, — закончил Танцор. — Поэтому эти шестеро… ща Мартин назовет… идете вместе с ним и в темпе сочиняете себе разную хуй… биографию. Вот и все.

— Прапор, Козачок, Мастер, Санчо, Ляшко и Хьюстон. — Я выступил вперед.

— Шо?  — вскинулся грузный Хьюстон, за утлой спиной Ляшко втыкавший в телефон и ни черта не слушавший.

— Хьюстон, ви хед э проблэм. Ярик, у тебя тока шо нари-совался напарник по непопулярным нарядам.

— Ой, — облизнулся Прапор. — Ща я себе навыд умуюууу… Мартин, сделай меня актером. Чи певцом.

— Я тебя сейчас сделаю не просто певцом, а еще и женщи-ной,  — пообещал я.  — Вы тут галдите, а у меня там чайник выкипает.

— Ротаааа… Вільнаааа! — скомандовал Танцор. Все начали разбредаться, обсуждая эти нелепые новости,

Механ посмотрел на спины, потом вздохнул и подошел ко мне. — Той… — начал он и замолк.

— Смелее, автобот, я весь внимание. — Я полистал «фор-му-раз» и задумался, как написать биографии так, чтобы все поняли, что это стеб, кроме городских властей.

— … Мартін… а кого там нагороджувать будуть, в Старо-гнатовкє? — наконец-то родил вопрос Васюм.

— Шо, мурзик, тоже медаль хочешь?  — Я усмехнулся и приобнял Механа за узкие плечи. — И я хочу. И все хотят. Но у меня к тебе, как к герою позавчерашнего дня, который завел все машины, способные завестись в принципе, есть другое

предложение.

— Яке?

— Плюс два дня к отпуску.

— Два дні…

— Ладно-ладно, не выкручуй мне руки. Три. Больше никак. И так пришлось подкупить ротного лишней чашкой кавы.

— Підкупити… Мартін, ой ти язва, шуткі твої дурні. Най буде два, як командір проти…

… вшшшшшш… Бах!

Звук летящей мины  — это смесь свиста и шипения. Если не отвлекаться, его вполне можно услышать… а хотя нет, не так. После пары-тройки обстрелов в мобилизованном мозгу просто автоматически выделяется частичка, постоянно слу-шающая воздух, и она почти всегда в первую очередь посы-лает электрический импульс в задницу, заставляя ее сжимать-ся, а уже потом — сигнализируя сознанию про опасность.

Если валит мина  — это хорошо, бо от мины можно убе-жать. Плохая новость — убегать можно от первой, бо сколько мин сейчас висит на траектории  — ты не знаешь, «Василек» отстреливает подряд четыре штуки, легко подвешивая бол-ванки весом в три килограмма в холодный воздух, а если в расчете все четыре человека, да еще и обученные — то добрый десяток мин окажется в воздухе до того, как упадет первая.

И не видно его ни хрена, само собой, минометчики ж не дурные, с открытых площадок стрелять не любят. Поэтому вот услышал этот мерзкий звук ввинчивания тупоносой серой капли в мировой эфир  — беги к ближайшей нычке, вались в нее и жди, пока все закончится.

Я бы хотел сказать, что «все эти мысли пронеслись в моей голове, пока я бежал к шикарной перекрытой щели, в которой так удобно пережидать обстрел…»  — и, конечно же, соврал бы. Ближайшим укрытием был блиндаж, вход в который был в КСП, и туда я явно не успевал. Желание закатиться под ЗиЛ, вполне логичное, тре було подавлять нещадно, ЗиЛ — это три-ста сорок литров бензина в двух баках… Боже, какой ненуж-ной херней забита моя голова, зачем мне помнить объемы баков ЗиЛ-131… короче, под кунг тоже ховаться было тупо.

На самом деле я ни черта не успел подумать, мы с Механом рухнули прямо там, где стояли, и зачем-то посмотрели друг на друга.

Бах-бах-бах! И тут наконец-то зашипел «баофенг»: «Воз-дух, возд...» Снеслись, наконец-то.

Серия в четыре, значит «два-бэ-девять», он же «Василек». Тело сейчас дурное, тело пытается, уловив упавшую тишину, рвануть из всех сил в блиндаж, но я давлю, давлю это, просто плотнее вжимаясь в снег, пытаясь животом вырыть в нем, а

потом в мерзлой земле, яму и спрятаться туда с головой, да еще и Механом накрыться.

Бах-бах-бах-бах! Тр-т-т-т-т... Комки земли забарабанили по тонкой жести кунга, по КСП и по нам, я прикрыл голову руками и опять подумал о том, что никогда, сука, никогда больше не выйду гулять без каски.

Соврал, понятное дело. Механ тоже накрыл голову и вы-плюнул набившийся в рот снег.

Мины упали между полем и терриконом, аккурат в той ложбине, которая разделяет куски породы, сложенные в кри-воватую гору, и полметра донбасского чернозема. Только даль-ше от нас метров на сорок, аккурат за горкой из тех же кусков породы.

— Та вони охуїли,  — сказал Механ.  — Білий день, шо за хєрня.

— Видать, ОБСЕ на прогулку не выехало, вот и развлека-ются… — я постарался сделать равнодушный вид.

Снова шипение… Бах, бах!

Две, и вроде как еще дальше. Экономят? Дыма нет — зна-чит пристрелочную не кидали, сразу боевыми запулили. Ну нормально так, богато живут господа сепары, минами терри-коны вскапывают…

Херня была в том, что это был первый в моей жизни ми-нометный обстрел. И, боюсь, не последний.

Десять мин, упавших с неба и поцарапавших бок гранит-ного отвала, были для меня чем-то новым, пугающим и непо-нятным. И очень, очень опасным. Наверное, поэтому я запом-нил их, да и всю эту ситуацию, навсегда. Через три месяца, когда в район нашего взводного опорного пунка упадут во-семьдесят стодвадцаток, я не запомню ни хрена. Ну кроме

цифры «80», как десантная бригада, и того, что я не успел тогда «по-большому» сходить, и поэтому едва дождался конца обстрела…

Тишина. Тихо-тихо, не слышно ни черта… все, нет? — Вставай, Мартін, кіна не буде, — Механ начал подыматься. Я дернул его за ногу, повалив обратно в снег. — Лежи, мурзилка, не торопись.

— Ех,  — вздохнул Васюм, переживший обстрелы Старо-гнатовки летом пятнадцатого. — Молодий ти ще…

Дверь КСП скрипнула, и из нее осторожно выглянул Ярик. Это комично смотрелось — баннеры никак не могли защитить от осколков, и прятаться за дверью было тупо.

— Шо, хулігани вже ушлі? — поинтересовался он и, обер-нувшись, сказал кому-то внутри:  — Тут вони, лежать оно, отдихають…

— Вставайте вже, лежат они… — послышался веселый го-лос Мастера. — Шо там Мартин, штаны навалил?

— Почти, — пробормотал я, подымаясь и пытаясь отрях-нуть снег с красивых штанов из софтшела. — Майже.

— Ничо, это не западло,  — успокоил меня появившийся Толик. — Зато лежал, не дергался, по хате не бегал. Все нормас.

— Вася где?  — я сунул в рот сигарету и попытался через плечо Ярика заглянуть в КСП.

— Доклады принимает. Все нормально у нас. Де упало? — Там, — я махнул рукой назад. — Метров сорок-пятьде-

сят, за холмиком этим.

— Заебись,  — снова заулыбался Мастер. Уже позже я по-нял, что обстрелы почему-то приводят его в неизменно хоро-шее расположение духа.  — Шматко! Шматкоооо! Залетный наряд по копанию ямы для нового сортира отменяется! Сепа-ры уже за нас его выкопали, гыыыы…

* * *

— Попали?

— Само собой! — Молодой пацан в желтоватой «горке» вы-пендрежно выставил большой палец. — Ван шот — ван килл!

— Радиообмен у них есть? Аааа, мля… кого я спрашиваю… Боцман похромал на КСП бата, до которого было рукой

подать. «Василек» отработал из-за дома, с неопределяемой, в принципе, позиции, если, конечно, у хохлов не висел прям над головой спутник, ха-ха, и поэтому ответки можно было не бояться. Да и про боязнь… ну боялись они валить по жилым кварталам Докучаевска. Ну и ладно, нам же проще.

На первом этаже двухэтажного большого дома было людно, накурено и натоптано. Георгий посторонился, выпуская двух бойцов, обвешанных огромными шевронами и георгиевками на новенькой, необмятой еще форме, увидел дежурного, куря-щего в проеме, и спросил, где начштаба. Грузный мужик махнул рукой куда-то на второй этаж, и Боцман поморщился  — нога, только-только начавшая заживать, болела все сильнее. При-шлось ползти по лестнице, постоянно останавливаясь отды-шаться. Пот катился по спине, противный, липкий, горячий.

Эн-ша сидел в комнате за своим утлым раскладным столи-ком и, увидев Георгия, неискренне улыбнулся.

— Садись, садись, Гоша… Ну как оно?

Боцман поморщился. Ненавидел он, когда его называли иначе, чем «Георгий», и только Жеке дозволялось вот это вот панибратское «Жора». Жека, бля… ну как же так…

— Нормально, Иван Ильич, выздоравливаю. — Шо там наша доблестная минометка, отработала? — Так точно. Десять мин… то есть пять. — Да десять, десять, я ж отсюда слышал, — махнул рукой

бывший мент из Северодонецка. — Не жмись, все нормально. Попаданий только нет. РЭРы сказали  — радиообмен мини-мальный, без кипиша.

— От молодой, сука… — прошипел Боцман. — Да ты не сердись, ну с трех кэмэ хто тебе точно положит,

да еще и без корректировки? Это им так, шоб не расслабля-лись, хохлы.

— Когда пацаны пойдут?

— Та сегодня потралят железку старую, от карьера до дач, а завтра или послезавтра пойдут.

— Та нет там ничего,  — поморщился Георгий.  — Сколько раз…

— Нисколько!  — перебил его начштаба.  — Ты тоже вон рассказывал, что ваш «секрет» не спалили, а оно вон как вы-шло. Спокойней надо быть, я понимаю, друга потерял… хоть и дурака, но тоже наш боец. Рустам скоро вернется  — с ним поговори.

— О, так Рустам пойдет? — Рустама, высокого бородатого парня откуда-то из под Екатеринбурга, Боцман знал.

— Да. Мы спецов российских, штатных, запросить хотели, но комбат не пропустил. Самим, говорит, работать надо. Вот… будем сами, — усмехнулся Иван Ильич.

«Много ты наработал, мусор, ни разу, наверное, на перед-ке не был», — подумал про себя Георгий, попрощался и вышел. Шипя сполз по лестнице, зашел на кухню, схватил пластико-вую бутылку воды и надолго присосался к горлышку. Капли сбегали по небритому подбородку, надо все-таки домой зайти, помыться-переодеться, раз я, типа, на больничном числюсь… кстати о больничном.

Георгий полез в карман горки и достал упаковку «нурофе-на». Выдавил на грязную ладонь две таблетки, подумал, мот-нул головой и добавил еще две. Надо поспать хоть пару часов, надеюсь, Надюха пожрать приготовила…

* * *

— Думаешь — ответка за флаг?

— Сто процентов.

— Ну блин… как-то тупо.

— А шо ты хотел, танковую атаку? Пришли к своему комбату, поныли «надо укропам накидать», он разрешил пяток мин кинуть, они кинули десяток. Щас доложат, шо покрошили взвод хохлов.  — Стелс был настроен оптими-стично, Стелсу не сиделось, Стелс расхаживал по КСП, пы-таясь не наступить на собачьи лапы снова появившейся Принцессы Доганы, и вещал: — Все как всегда. Мастер, ты шо на флаге написал?

— Который на «крест» повесил?  — Мастер стоял, прива-лившись плечом к столбу, и хлопал крышкой от ноутбука. — Ничо не написал, а зачем? Сядь уже, не бегай, укачивает.

— Надо на «серый» сходить, на «секрет» посмотреть,  — снова, уже пятый раз за десять минут, сказал Серега и посмот-рел на коммандера.

— Надо — то сходим, — задумчиво сказал Вася. — Завтра. После Волновахи.

— А чего завтра-то?

— Сегодня Мартин съездит шмот из стирки заберет, шоб завтра погибнуть в чистом.

— О, шутки про смерть. Юморист вы, товарищ гене-рал-лейтенант, — обиделся я, точнее, сделал вид. — Кстати да, поедем сегодня вечером, а то пацаны и форму отдали, а тут эти награждения долбаные… Прапор!

— Шо? — Прапор оторвался от чесания за ухом Прицессы Доганы и поднял голову. — Шо хочешь?

— Ты себе биографию и боевой путь придумал? — А как же. Напишешь, шо я  — этот…  — он еще раз по-

чесал собаку.  — Пес войны. Служил во всех горячих точках, воевал, медали, все дела, из этого… из Легиона…

— Иностранного, — подсказал Танцор, расстилая какую-то тряпку, и принялся разбирать пистолет.

— Да, из него. Потом встретил американскую журналист-ку, влюбился, уехал в Штаты, там участвовал в боях без пра-вил…

— Чуеш, Ван Дамм долбаный, шо-то нормальное давай. — А шо, не прокатит? Ладно. Потом придумаю… — Так шо — всё, решили? Завтра идем, да? — чуть не под-

прыгивал Стелс.

— Завтра, завтра. Мастер… У тебя еще один флаг есть? — Вася почесал кончик носа разобранным «пэ-эмом».  — Есть идея…

Вообще, поставить флаг  — это уже был какой-то фетиш. Вот насколько я до войны равнодушно к флагу относился  — настолько же сейчас он мне нравился. Флаги были везде — в

блиндажах, на машинах, в машинах, на наклейках, они при-вязывались к деревьям в посадках и ставились на самые вы-сокие точки мостов и терриконов, флаги ехали на фронт сот-нями и тысячами; и так, понемногу, потихоньку, западную часть Донбасса покрывали двухцветные точки. Флаг стал тем, чем всегда должен был являться, но ни капли не выполнял этой роли до четырнадцатого  — он стал идентификатором «наших», распознавателем «свой-чужой», и еще  — специаль-ным раздражителем для врага.

Конечно, сепарье так по своему флагу с ума не сходило, как это делала Украина (тогда мне казалось — вся, потом понял — нет, процентов пятнадцать, не больше). Не все даже могли при-помнить цвета флага, не говоря уже о том, что российские фла-ги на захваченной части моей родины встречались чуть ли не чаще. Они как-то… равнодушнее относились к куску раскра-шенной ткани — зато дико бесились, обнаруживая желто-синие полотнища в самых неожиданных местах. Например, как вчера или, скорее всего, сегодня в трехстах метрах от своей позиции, привязанным к перекладине «креста».

Мы любили… черт, да вся армия любила сделать такую прекрасную подляну, не несущую никакого смысла в тактиче-ском плане, но отлично работающую в плане моральном  — заползти в «серую зону» и где-то посередине, обязательно на виду у сепаров, поставить флаг. Привычка эта, превратившая-ся уже чуть ли не в добрую традицию, тайно поощрялась ко-мандирами «нижньої ланки» и сильно раздражала комбатов и комбригов… но вот такая была тогда армия, такие были тогда люди, и любой запрет ходить в «серую зону» — чи флаг поставить, чи просто «погулять», как мы вчера  — игнориро-вался так же, как и запрет на пользование мобильными теле-фонами, интернетом или здравым смыслом.

Мы были, жили и воевали в странное время  — первый в мире вооруженный конфликт, где соцсети играли такую огромную роль. Мы существовали (и это тогда казалось нам абсолютно нормальным) во вселенной, где население огром-ной страны узнавало реальное положение дел на фронте не

сколько из новостей, сколько из блогов военных и волонтеров, где суммы, иногда равняющиеся годовому бюджету африкан-ской страны, собирались и тратились на каски, броники и машины в течение нескольких дней. Соцсети пронизали нашу войну так, как ни разу до этого ни в одной горячей точке мира, и господа высокие воинские начальники, в полном составе пришедшие к нам из Советского Союза, так и не смогли по-нять — армия изменилась. Она не состояла больше из покорных и забитых срочников  — как не состояла и из матерых военных профессионалов, которых так любил показывать нам американ-ский кинематограф. На два года и шесть волн мобилизации ар-мия стала срезом общества — и командиры оказались большей частью не готовы зарабатывать, именно зарабатывать заново свой командирский авторитет, а не кивать на погоны.

Мы не уважали никого, кто не заслуживал уважения в силу личных качеств, и на погоны нам было плевать. Два указа президента  — о начале мобилизации и о ее конце  — ограни-чивали нашу жизнь «от» и «до», ну кроме, понятное дело, ра-нения или смерти. Фактически нам было плевать на все, что не относилось непосредственно к боям, никто из нас не соби-рался тогда делать сногсшибательную карьеру военного, мы, за исключением Васи, не были офицерами, и нас это абсолют-но устраивало. Да, мы были странными солдатами, но мы ими были, и нам повезло — мы воевали.

Знаешь, я хотел бы сказать, что это все похоже на анархию, но на самом деле армия, в которой была небольшая часть кон-трактников, а также четвертая, пятая и шестая волны моби-лизации, армия с уже схлынувшей волной патриотизма, была

так же далека от анархии, как и от образцовых «прусских» порядков, о которых так мечтали высокие командиры в недрах разных штабов Оперативных командований, родов войск и Генерального штаба. Мы были чем-то третьим, и те кадровые военные, которые могли это понять, становились успешными и результативными командирами, находя ключики к своему «особовому складу», ну а те, кто не руководил, а командовал… те делали карьеру.

Наш комбат, Сан Саныч, к особовому складу ключик по-добрал, и так уж получилось, что ключиком этим стал подход «больше инициативы ротным». Он долго и тщательно подби-рал офицеров на командиров рот, он иногда обходил старше-го по званию или по выслуге  — и ставил на роту «пиджака» («пиджак»  — офицер запаса, закончивший военную кафедру гражданского ВУЗа), такого как наш Вася, и… так уж получа-лось, что он  — угадывал. Хотя вряд ли в его решениях было что-то случайное, просто Сан Саныч… он каким-то образом чувствовал и людей, и обстановку. И не боялся принимать решения, даже совершенно, как сейчас принято говорить, «не-популярные». Мой ровесник, он почти всегда был спокоен и, что даже странно для целого комбата, предпочитал различные трудные вещи делать сам. Через полгода один из парней под Старогнатовкой слегка «поедет крышей» и откроет огонь по своему же опорнику — и именно комбат вскочит в машину и помчится разбираться на месте, а не отправит кого-то вместо себя. Поедет, понимая, что сейчас, возможно, ему придется застрелить своего же солдата. Да, на словах, скорее всего, это совершенно не впечатляет, но тогда и там… ооо, мы уважали комбата, и комбат, что странно, отвечал нам тем же.

Ну и иногда… иногда, конечно, за наши пройобы вваливал нам от всей полноты своей подполковничьей души.

— Танцюрист, а Танцюрист,  — я присел за стол и облоко-тился грудью о слишком высокую столешницу.  — Шо ты на телефон втычишь все утро?

— Жду как комбат позвонит. Про вчера. — Вася вздохнул и опять глянул на экран китайского обрезиненного чудовища с непроизносимым названием. На КСП, кроме нас и собаки, никого больше не было.

— Тю. Так не жди, будь умнее. Набери сам. — Вряд ли позвонить и признаться, шо самовольно полез

до сепаров, да еще и вас с собой потащил, это «умнее», — про-тянул Вася. — За это и с роты снять могут.

— Ай, дорогой,  — покривился я.  — С роты точно снимут за обман. Думаешь, он не узнает? Да он, скорее всего, уже

знает, просто дает тебе возможность самому доложить. Это знак доверия, Вася.

— Думаешь?

— Уверен. Я, конечно, не специалист в психологии аж ни-как…

— Это заметно, — вставил ротный.

— …но точно тебе говорю, вместо того шоб сидеть и му-чаться  — просто набери и доложи. И повод есть  — сепары десять мин на мой любимый террикон уронили. Скажи «У Мартина стресс, просится на больничку и домой».

— Хм… Ээээх, а хули б нет? Ну снимут так снимут, че там, дальше передка не…

— В РМТЗ перевести еще может…  — подсказал я и при-кусил себе язык.

— … пошлют… Бля!  — и Вася опять уронил телефон на клеенку. — Ну вот хто тебя за язык тянет, а?

— Молчу-молчу. Звони вже. И заодно спроси, когда седь-мая волна будет… а то шо-то людей маловато. — Я потянулся, помотал головой и подумал, что пора все-таки со зброей раз-бираться.

— Вон твоя седьмая волна,  — кивнул Вася на раздутый живот Принцессы Доганы, выжирающей очередную банку тушмана. — Со дня на день поповнення будет.

— Давай вже звони, получай свою пиздюлину, и пойдем зброю смотреть. Теплеет таки, вже минус одиннадцать…

— Минус девять, — буркнули из-за ноутбука. — Ффффедя! Ссссука! Ффффатит! — взвился я. — Ты меня

заикой сделаешь, чуть кирпичей не навалил! Все, снимаю тебя нахер с наряда, иди ты… иди ты в отпуск, знаешь, нам тут всем спокойней будет!

— Я камеру починил, — посопел, но потом все-таки сооб-щил ноутбук. — Не ори. Собака родит. Досрочно.

— Идиоты… — покачал головой ротный, набирая комбата и заранее морщась. — Полные идиоты…

Один АГС вчера стрелял, поэтому точно был рабочий. Вто-рой сегодня не выстрелил, надо было разбирать, причем тут

же, на морозе, чистить и смазывать. Вася, под впечатлением от разговора с Сан Санычем, наорал на всех присутствующих, заставил развернуть «дашки» и дать по очереди вдоль трассы. Пулеметы работали, хоть тут всё слава Богу, но ротного уже

обуял командирский азарт, поэтому после них мы посмотрели на СПГ (Талисман бледнел, краснел и заикался, и мы думали, что из-за СПГ, но потом оказалось, что он собирался у Доганы роды принимать и волновался), потом слазили на лёжку сто-тридцать-первого, к «Фаготу», я вспотел и захэкался, не то что коммандер, скакавший молодым козл… сайгаком. Рот-ный в азарте предложил и ПТУР попробовать, вдруг не рабо-тает, пришлось всей толпой отговаривать, упирая на количе-ство оставшихся ракет и отсутствие достойных целей. После этого коммандера окончательно понесло, и он объявил смотр личной зброи. Ляшко попытался спрятать свой РПГ-7 и сде-лать вид, что его и не было никогда, но был уличен, нещадно раскритикован и получил задачу искупить свою вину кровью. Сейчас маленький унылый младший сержант плелся вдоль поля, нога за ногу, неся на плече лаунчер, и думал, как ему выполнить приказ «найди самое злое дерево и убей его с трех-сот метров, минимум два из трех, и пока не получится  — не возвращайся».

Автоматы, подствольники и один командирский пистолет были в порядке. Я, правда, так и не смог скрутить свой глу-шитель с АКС-а, поэтому пришлось плестись к Гале за шом-полом от РПК, чтобы протереть ствол. Ухаживать за зброей —

это казалось так логично, так просто и так банально, что уже потом, держа в руках автоматы сепаров, я дико недоумевал, как до такого состояния можно довести надежный и простой автомат Калашникова.

— Вась, а Вась,  — бурчал я, поглядывая на часы и шуруя шомполом. — Оту тряпочку подай… Вааааась.

— Шо?  — Танцор лежал на своей койке и писал что-то в телефоне.

— БЧС подал?

— А уже скока? Полпятого есть?

— Есть, у меня напоминалка настроена. «Без змін». — Оукей.

— Вась, забыл спросить, шо комбат говорил? — Да нормально. Виїбав слєгка, сказал, шоб больше так не

делали, потом похвалил, что в атаке не охуели и на «бэтэр» не полезли.

— Так мы ж завтра опять это самое… типа «можем повто-рить».

— А я ему сказал. Спросился типа. Он разрешил, но тока «недалеко и недолго».

— Как мама в детстве на улицу выпускала, гиии… — Ну да… Какой-то, блять, флешбэк…

Я ерзал шомполом, менял тряпочки, добиваясь ослепи-тельной чистоты канала ствола, и думал о том, что мы ужасно материмся. Я до армии практически не употреблял, хоть и вырос в Горловке, на районе, где культура общения как бы… ээээ… не ставилась ни хера во главу угла, но блин, вот так, с матом через слово… такого не бывало никогда.

— Чуеш… а как думаешь, чего мы так материмся много? Я до армии так не грузил, как сейчас, с женой по телефону не могу поговорить, через слово затыкаюсь.

— Эмоции, — сказал Вася, не поворачивая головы. — Ин-тернет перезагрузи, завис опять.

— А раньше шо, эмоций не было? — Я отставил АКС и дер-нул шнур питания маленького интертелекомовского роутера.

— Таких — нет.

— Хм. Странное выражение эти эмоции находят. — Нормальное. Сейчас докажу. — Вася повернулся на бок

и положил телефон. — Смотри, простой пример. Ты трахать-ся хочешь?

— Очень.

— Очень или очень-очень-очень?

— Второе. Аж снится.

— А теперь подумай хорошенько и скажи, когда ты послед-ний раз так хотел. За последние ммм… — Вася пожевал губа-ми. — Ну, например, десять лет. Только честно, без понтов.

— Хмммм… Дай подумать…

— Подумай, подумай. А можешь и не думать, я тебе так скажу  — ты так последний раз в двадцать лет хотел, когда крышу сносило, как сиську голую увидишь. Так?

— Ну так. — Я снова принялся полировать автомат. — Отож. Всё  — ярче. Желание  — мощнее и полнее. Эмо-

ции  — через край. Если смеемся  — то до колик, если гру-стим  — то до соплей. Это наша реакция на происходящее, организм, мабуть, в какой-то такой режим переходит, чи хто его знает… Специалисты лучше объяснят.

— Странно ты сплел в один узел и маты, и потрахаться, и посмеяться.

— Ну как бы вот так оно есть. Тебе сегодня пестик да-вать?

— В Новотроицкое? Не, не надо, там ровно все. Шо по завтра продумал?

— Там нехер думать, тяжелого не берем, туда и назад. — А хто пацанов в Ваху повезет? — Я наконец-то удовлет-

ворился чистотой автыка и принялся собирать. — Я. Николаич настаивал, шоб я. Биографии наваял? — Вечером сделаю, как вернусь. Все придумал, осталось

написать и распечатать.

— Де б мы были без принтера…

— И не говори. Танцорчик… Ты это серьезно? Ну, насчет накала эмоций и вот этой всей херни?

— Абсолютно. Я это даже в какой-то книжке когда-то чи-тал. — Вася улегся обратно на спину и поднял к глазам звяк-нувший телефон.

— Бойовий Статут, книга два?

— Тьху на тебя… Да, кстати. С боевым безответным кре-щением тебя.

— Схерали? — удивился я. — Еще в ж Старогнатовке… — Там ты стрелял, и в тебя стреляли. А тут  — это когда

тебя херачат, а ты не можешь ответить. Поэтому и «безответ-ным». Як любов.

— Херовая какая-то любов.

— Уж какая есть. Нема инета, бля, не впадлу, сходи антен-ну глянь…

Вечерний Донбасс был великолепен. Никогда и нигде не видел я таких вечеров, которые падали на мою родную и ино-гда даже любимую землю, и сейчас, когда туман начинал за-тягивать низины, было… нет, не «как в сказке», а скорее как

в типичном фильме ужасов, только в максимальном разреше-нии и с полным эффектом присутствия. Я подергал антенный кабель, прошелся от кунга к КСП, свернул правее, под навес, и вгляделся в градусник. Ну надо же, минус четыре, однако у нас так и техника рискнет завестись, того и гляди  — боего-

товность роты подымется до невероятных высот. А схожу-ка я до передка…

В наряде стояли Ярик и Петрович. Хотя, если речь заходи-ла про поважного Петровича, то «стоять» — то не наш случай. Умелыми и хозяйственными руцями наш АГС-ник, по совме-стительству еще и главный строитель, выдрал из «Запорожца» передние сиденья, умостил одно из них возле своего любимо-го АГС-а и теперь сидел, попыхивая сигареткой и читая ску-чающему Ярику какую-то длинную проповедь «с высоты про-житых лет». Ярик от скуки слушал, поглядывая на трассу. Сегодня машины были, хоть и немного, вот и сейчас очередь из десятка легковушек, насыщая воздух выхлопом, пыталась успеть до пяти, когда закроется КПВВ. Даже не видя их вбли-зи, я готов был поспорить на что угодно, что у половины под лобовухой на листике фломастером написано «ДЕТИ». Это так же точно, как и то, что никаких детей внутри не было.

Я вдохнул глубоко-глубоко, и даже лоскутки тумана, как показалось, втянул в прокуренные легкие и пошел делать то, за что меня периодически ненавидели.

— Петрович, у меня проблема, — сказал я в спинку кресла и махнул Ярику. — И только ты поможешь мне ее решить.

— Шо, синку, шо вже случілось? — попытался обернуться Петрович.

— Ты со мной случился, дорогой, — я обошел этот трон и присел на корточки.

— Шо?

— То. Смотри. Это  — наряд.  — Я обвел рукой окружаю-щую действительность, включая АГС, «дашку», снег и высо-ковольтную опору. — И ты сейчас в наряде. И никто не гово-рит, что в наряде нельзя присесть и отдохнуть.

— І шо? — Петрович честно не понимал, к чему я клоню. — А то, шо ты, по своей привычке, начинаешь повышать

уровень комфорта везде, где только возможно. Вот кресло притаранил. Скоро столик появится. Потом зонтик, кега с пивом и Талисман в фартуке на разливе.

— Мартинчик, та старий я вже стоять ті три годинки… — Я знаю, дорогой. И мне искренне жаль. Но если здесь

будет стоять эта, без сомнения, нужная и важная деталь Ди-миного «Запора», то никто, слышишь, никто не слезет с нее с начала и до конца наряда. И никто, дорогой мой, бриллиан-товый, не будет ходить ни отудой,  — я на всякий случай по-казал куда,  — ни отудой. Никто. Это не наряд, это хуйня ка-кая-то. И мне безумно жаль с тобой ругаться и давить на тебя моим несуществующим авторитетом…

— Мартин, та я ж хо ́жу, хо ́ж у…

— …но я к хуям расхерачу и это кресло, и столик, и Талис-мана с фартуком, как расхерачил телевизор в первом блинда-же за просмотр сепарской хуйни, и у меня даже ухо не дрог-нет. А тебя я, обливаясь слезами за все хорошее, шо ты мне сделал, переведу отсюда нахуй в первую роту, и будешь ты на «Кукушке» хоть кресло ставить, хоть, бляха, гарнитур.

— Ой, як ти завівся…

— Я не завелся.  — Я, конечно, действительно завелся.  — Это я еще не завелся. Вот я зара Васю покличу — отэто будет «завелся». Да вы тут охуели, солджеры. На службу войск за-били хуй. Три часа, всего три часа днем и три часа ночью ты должен, как глухонемой, хуярить из «тудой» до «тудой»! Шоб ни одна мыша не пропищала, ни одна ворона не насрала на мой любимый взводный опорный пункт! Трудно? Зайобует? Тока скажи. Тока, бляха, намекни мне  — и уедешь в первую роту ближайшим же поездом. Ноги устали? Да? Из-за тебя

сюда, бля, на танке въехать можно, бо вы не смотрите ни-ху-я. А ты еще и молодого совращаешь, пример охуенный подаешь! Петрович, бля, ну вот ніхуя не взірець!

Ярик отвернулся и сделал вид, что это его не касается, Пет-рович пыхтел на своем кресле, то краснея, то бледнея, я распа-лялся все больше, срывая злость, вываливая все накопившееся дерьмо, весь страх, всю тоску по дому, все… все, на что не об-ращал внимания днем, но что очень чувствовал вечерами.

— Шо, не нравится? Хуяссе, я тебе в сыны гожусь — а тут построить тебя вздумал? Сердишься? Расстроился? Нет, то ты еще не расстроился. Когда у левой «дашки», де слепая зона, пидоры перелезут, зайдут под блиндаж и гранату захуярят — вот тогда ты расстроишься. Потому что это не твой наряд будет, и какой-то другой охуенно уставший будет в этом крес-ле сидеть, пока тебя, сонечко мое, будет сепарье в спальнике резать. Или Ярика. Или Васю Механа. Или Санчика. Ну, вы-бирай! Кого ты на свое седло променяешь, а? Думаешь, этот наряд придумали, чтоб тебя до дембеля заебать? Именно. Или вон, — я махнул рукой вправо, — на выезде, там через трассу пройти — раз плюнуть, зайдут тихонько и ОЗМ-ку вхерачат, и разберет та ОЗМ-ка завтра машину с нашими награжден-цами на мелкие мокрые запчасти. А знаешь, почему? Потому что тебе со стулки нихера того места не видно. Бо надо встать, пройти пятьдесят метров за опору, залезть на холмик и уже оттуда посмотреть в теплак!

Петрович молчал. Я не мог снизу разглядеть выражения его лица, я специально сидел, чтобы быть ниже него и не на-висать, не давить слишком сильно. Ноги затекли, пришлось встать и потоптаться на месте. На трассе напротив нашей по-зиции, прямо возле знаков «Останавливаться запрещено!», тормознула какая-то темная «девяносто-девятая».

— Ярик, шугани долбоеба, который читать не умеет,  — я махнул рукой, и Ярик тут же вскинул автомат и дал очередь над машиной. «Девяносто-девятая» не прореагировала.

— А ну дай автомат, — я протянул руку, но Ярик оступил назад и прижал АК к груди.

— Погодь, я зара ще дам, то, може, він не побачив. Ти луччє не стріляй, бо вб’єш іх нахуй.

— Мне похуй. У меня приказ, и я устал.  — Я повернулся к Петровичу и таки навис над ним. — Думаешь, мне нравится с тобой сейчас разговаривать? Думаешь, я про все это, сука, мечтал? Да я бы хер из дома вылез в этот чертов военкомат! У меня даже военника, сука, не было, я бы сейчас в теплой квартире сидел и с малым бы игрался, чем с тобой, дебилом великовозрастным, пиздеть тут за жизнь и за наряды! Но так надо, понимаешь, и если и ты, и я сюда уже попали  — так давай, сука, делать всё по-человечески, по-нормальному, а не на похуях! Наряд  — значит все, сука, бдят, пьянка  — значит все, сука, в говно! А не так вот, на кресле… аааа, бля, шо с тобой говорить, все сказал вже. Десять минут.

Я резко развернулся и ушел. Мне было немного стыдно, что я наорал на хорошего человека Петровича, да еще и в присутствии Ярика, который, как ни странно, отличался осо-бым тщанием в несении этих долбанных нарядов. Мне было неприятно… но я взял вот эти свои «стыдно» и «неприятно», свернул в трубочку, набил ее травой и скурил.

Мудаки, бля. Кресло они поставили. Урррроды… На подходе к КСП из блиндажа сто-тридцать-первого вы-

вернулся Мастер и пошел рядом.

— Ты чего шляешься по опорнику, а не рожаешь биогра-фии воинов-иждивенцев?

— О бля, шутничок.

— Воу, воу, палегше, ваенный.

— Знаешь, шо Петрович замутил? Возле АГС-а кресло по-ставил, шоб в наряде удобнее было. Заебись?

— Ему пизда,  — тут же сказал Мастер и резко развер-нулся.

— Та я вже напхав. Если не одумается, поедет в первую роту в обнимку с креслом.

— Охерели воины,  — покачал головой Толик.  — Пошли его из «дашки» расхерачим?

— Петровича или кресло?

— Талисмана. Это ж из его «Запора» сиделку выкрутили, он палюбе знал, зачем…

— Идея необычная, но хорошая… — Я начал успокаивать-ся, и, как всегда после всплеска эмоций, накатила какая-то уста-лость. — А ты знаешь, почему мы так материмся много, кстати?

— Почему?

— Потому что трахаться хотим. Мне коммандер сказал, он в книжке вумной прочитал.

— Однако. Шарит Вася, не зря его ротным назначили… Вон Ярик, пока в Старогнатовке стояли, свою Маринку из Донского чуть не стер всю, каждый третий день отпрашивался.

— Бачиш, — я остановился и поднял палец. — То, шо Вася в книжке умной читал, Ярик понял интуитивно, на натуре, так сказать. Кстати, треба его отпустить в Донское.

— Та он не хочет. — Мастер распахнул дверь, и на нас не-ожиданно свалился шмат снега. — Тьфу, бля… Говорит, ездить далеко, а тут целое Новотроицкое под боком.

— Так там погранцы стоят, в интернате, они село окучи-вают. Каву бушь?

— Ничо, село большое, богатое, на Ярика точно хватит… Давай. И это, как поедешь — свистни, у пацанов газ позакан-чивался, треба баллоны позадувать. И еще…

Бесконечный список дел, совершенно мирно-бытовых, за-полонял собою то, что на картинках в новостях показывалось маленькими огоньками на карте. «Сьогодні в районі прове-дення антитеррористичної операції…» — эти сводки никогда не включали в себя ни Петровича с его креслом, ни сорока-летнего Мастера, оставившего дома жену и сына, ни Танцора со Стелсом, ни одного из настоящих, реальных нас — простых, обычных, абсолютно не героических. Новости не говорили про странноватое общество минорных людей, бывшее здесь и сейчас, воюющее в меру собственного разумения, выжива-ющего часто вопреки, а не благодаря, молчали про нас — на-стоящих, неидеальных, часто  — дурных, и почти всегда  — невероятно уставших.

Возможно, это было и к лучшему.

— Вот тут, — Рустам развернул карту и пришлепнул сбоку телефоном, чтоб не задиралась. Боцман наклонился, пытаясь взглядом отыскать ориентиры.

Карта была, собственно говоря, не картой, а распечаткой с «Яндекс-карт», с неизвестным масштабом, зато съемка была свежая, этого года. Такие карты сплошь и рядом пользовали в «окопной войне», когда нужно было не маршрут проклады-вать или дирекционный угол считать, а вот так, просто сори-ентироваться по месту, держа картинку перед глазами. У хох-лов, говорят, еще планшеты были от их волонтеров, там не только карты были, но еще и возвышения считались, да и какие-то программы для стрельбы забиты. Богато.

— Херня какая-то, а не карта,  — сказал Лёня, гигикнул и придавил другой край рукой.  — Она зеленая вся, а сейчас зима. Давай зимнюю.

— Смотрите сюда,  — Румстам привычно не обратил вни-мания на маленького сапера-зубоскала и начал тыкать обрат-ной стороной ручки.  — Вот сюда мы сходили и потралили, нема там нихера. Фактически можно сказать, что почти до трассы все чисто.

План был состряпан на скорую руку и, как любой план, не предваряемый длительными наблюдениями и расчетами, со-держал слишком много «если». Группа под командованием Рустама, в которую должны были войти еще Лёня, Витя «Ма-лой» и Серега «Динамо», должна была вечером выйти с южной околицы Докучаевска, обогнуть с юга карьер и пройти между двумя терриконами по узкой ложбине, где когда-то лежала узкоколейка. Дальше путь сворачивал резко на север, вокруг маленького террикона и через поле — почти до КПВВ. В трех-стах метрах от КПВВ трассу можно было пересечь, так как дорога ныряла между двумя холмами, и место не просматри-валось ни с пункта въезда-выезда, ни с укропского опорника. Дальше  — перпендикулярно трассе триста метров, до угла поля, где сходились две жидкие «зеленки» и где хохлы выез-жали с опорника.

Заминировать выезд, а дальше… дальше начиналась херня. Для того чтобы рвануть машину, нужно было пройти на юго-запад буквально метров двести пятьдесят, подняться и замаскироваться на невысоком отвале и взрывать мину уда-ленно. Но под наблюдением. «Полевку» там не кинешь — при-капывать в снег провод в четырехстах метрах от ВОП-а, рас-считывая на то, что укропы поленятся нормально осматривать местность, было тупо, значит придется рвать по радиосигна-лу. А потом самое дурное — отход.

С отходом была беда, потому что по всему выходило, что придется ждать следующей ночи, а для этого… а для этого придется уходить через череду отвалов в Новотроиц-кое, к человечку в крайних домах, который… который всег-да принимал у себя группы, давая возможность спрятать оружие и форму и переодеться в цивильное, уходить бы-стро, опережая возможные поисковые группы, и сидеть там весь день. В следующую ночь — обходить укропский опор-ник с севера, выходить на околицу Березового, почти к пе-рекрестку, звонить и вызывать огонь на маленький хохляц-кий опорник на перекрестке и, пока укропы бегают по траншеям, переходить трассу и идти вдоль большого тер-рикона, на котором до недавнего времени сидел «секрет» Боцмана и Жеки.

Слишком сложно. Слишком опасно, слишком много «если», слишком мал был квадрат, в котором придется крутиться группе, уклоняясь от укропов, а из местных в составе группы не было никого. Пятым должен был быть Макс  — но Макс был в отпуске, причем там, на украинской стороне. Жениться собирался. Рустам вздыхал, крутил карту так и эдак, прики-дывая варианты, что-то отмечал карандашом, мужики слуша-ли, вставляли комментарии, в основном матерные, а Георгий заметил, что начинает отрубаться.

Слишком много «если»… но зато при удаче  — минус ко-мандир роты и несколько солдатиков. Невеликая, но очень нужная плата за Жеку.

— Танцор, мы меняем нашу военную доктрину! — заявил я и снял чайник с буржуйки.

— Мартин, там надо дров наколоть… — начал Мастер. — Сразу нахуй. Черная работа — не для моих нежных рук,

для этого Господь Бог и высшее командование придумали вас, тупое окопное быдло.

— Не прокатило...  — пожал плечами Толик.  — А жаль. Придется самому. За быдло, кстати, ответишь.

— Плюс день к отпуску — и ты все забыл, лады? — Два дня, и я уже все забыл!

— Вэй, граждане солдатики, хто это тут отпуска без моего монаршьего соизволения раздает? — Вася подозрительно на-блюдал, как я наполняю кипятком разномастные кружки.  — Много не надо.

— Много и не дам…  — Я брякнул жалобно зазвеневший белый, удивительно домашний чайник на «ящик зберігання зброї». — Мастер вот ходатайствует про продление отпуска в связи з невідкладністю сімейного стану. Я эта… товой… ко-роче  — клопочу по су ті рапорту.

— Ну если прям вот Мастер… Поважна людина… То даю вам мое «нехай».  — Вася сыпанул ложку слипшегося сахара, подумал и добавил еще одну.

— Бачиш, — я обернулся к Толику. — Я все порешал. Лей-тенант у меня как шелковый, по струночке ходит!

— Зубоскалы, — вклинился Президент, до того молча кру-тивший Васин «пэ-эм». — Давай вже и мне кохве.

— Дам. Тебе коммандер пестик с патронами дал? — Конечно, с патронами,  — буркнул Вася, дуя на круж-

ку. — Пестик без патронов — шо массаж без минета. Процесс есть, а результата — нет.

— Мудр наш лейтенант и благостен,  — восхитился я.  — Тада, Сереженька, не в службу а в дружбу, шмальни-ка пару раз в ноутбук. А то завел тут один дяденька привычку за ним прятаться и пугать меня постоянно. Так волнуюсь теперь  — аж кушать не могу.

— Не буду я в ноутбук стрелять,  — насупился Президент и даже отдал Васе пистолет.  — Во-первых, казенное майно. Во-вторых, с двух пулек Федю не завалить, а он потом вылезет и люлей даст. Я їбав.

— Мдааа… Тяжело с вами, граждане мобилизирован-ные… — Я взял свою кружку, чуть не перецепился через лапы собаки, чертыхнулся и взгромоздился за стол.  — А теперь о серьёзном. Точнее — о нашей военной, мать ее, доктрине.

— Ты про шо? — лениво поинтересовался Вася. — Да все про то же. Получается так — сепары стреляют, а

нам ответить нечем, так? То с «бэхи» насыпали раз, два, се-годня — с миномета. Завтра опять напхают. А наш доблестный артдивизион доблестной семьдесят второй бригады доблестно молчит.

— Люди приказ выполняют, — пожал плечами Мастер. — Шо ж теперь?

— Так и я ж о чем. Значит треба самим как-то… как-то проактивно действовать. Отвечать.

— Из чего?  — поинтересовался Танцор. Президент молча прислушивался. — Пушку не дали. Я просил.

— Ну, во-первых у нас есть «копейка»,  — принялся пере-числять я. — Во-вторых — «сапог».

— У «бэхи» дальность не та.

— Зато у «сапога» — та.

— Прицельность херовая.

— Хто сказал? Мы ж не пользовались толком ни разу. Та вы погодите зря оскорблять советскую зброю, ее ж тоже не зря придумали.

— Ее придумали как безоткатку против брони, кстати,  — наконец-то подал голос Президент.

— Да. Если стрелять куммулятивами, то фактически это — большой РПГ. Но у нее еще и осколочные есть, так?

— Есть. Мы летом по Белокаменке работали, — почти хо-ром сказали Мастер и коммандер.

— Воооот. Только вы пуляли по населенному пункту «при-мерно тудой»… а пулять надо по-артиллерийски.

— Снарядом? — хохотнул Серега.

— Тобой, идиотом. Пулять надо с кор-рек-ти-ров-кой. — С чего корректировать будешь? С вертолета? С воздуш-

ного шара? С…

— С квадрокоптера, — вдруг сказал Вася и замолчал с аб-солютно отсутствующим видом.

— Нет. С террикона. — Я поднял палец. Черт, это уже на-чало входить в привычку.  — Пацаны, да вы поймите. Не мо-жем мы ждать милостей от природы, взять их у нее  — наша задача. Это я в смысле того, что надо пытаться наносить вог-неве ураження той зброей, которая у нас есть, а не пережи-вать, шо арта молчит.

— Логично, — вдруг поддержал меня Президент. — У нас есть СПГ? Заебись, в смысле отлично. Значит, научимся стре-лять с него так, шоб попадать.

— И для этого можно попытаться захерачить, ну или хоть попить кровь сепарской СП-шке, которую мы так и не завое-вали героически. Бо она с «серого» отлично просматривает-ся!  — торжественно закончил я.  — Треба отвечать самим, парни. Ровняют тех, кто не отвечает.

— Чеканная фраза, — протянул Мастер. — Будешь книж-ку писать — обязательно ее впиши.

— Иди в жопу,  — обиделся я.  — Я тебе о серьезном, а ты про книжки.

— Так! — хлопнул ладонями по столу Танцор. Собака ше-вельнула ухом. — Я вас услышал. Коня будем есть по частям. Сначала нам нужно освоить «серый» террикон, что мы начнем выполнять завтра. А потом  — посмотрим. Мартин, вали вже за шмотками и не береди мне душу.

— От и ладушки,  — сполз я со стула.  — Хто со мной в Новотроицкое? Вася? Мастер? Сережа? Федя, опять прячу-щийся за ноутбуком?

— Та нема его, не сцы, — сказал Президент и тоже слез. — Спит он.

— Устал, болезный,  — пожалел я и схватил газовый бал-лон. — Вымотал его злой ноутбук… Толик, а ну мявкни паца-

нам, хай баллоны в буса закинут, та и поехали мы за нашими армани, благословясь…

О Боже, в чем мы воевали! Если когда-нибудь военные историки будут разбирать нашу войну  — они сойдут с ума от того невероятного разнообразия камуфляжей, густо сме-шанных с обычными домашними шмотками, в которое мы одевались благодаря родным, волонтерам и самим себе. Я не знаю, было ли заведено в армиях других стран мира покупать себе форму в интернете с доставкой по почте, но у нас к концу пятнадцатого года так одевалась добрая половина ар-мии. Все попытки высоких штабов обязать нас хотя бы не на линии фронта, а в более-менее тыловых городах вроде Вол-новахи и Мариуполя надевать исключительно наш новый пиксельный камуфляж ММ14 — разбивались теперь уже об командиров уровня командования бригадами и отдельными батальонами. Майоры и полковники справедливо заявляли, что до сих пор далеко не все военнослужащие обеспечены этим самым камуфляжем в достаточном количестве. Дей-ствовали еще советские нормы «один человек  — один ком-плект», да и в этом случае редких, очень больших и очень маленьких размеров практически не было, ну а «ходовые» выгребались со складов с ужасающей скоростью. Мой ком-плект «пиксельки» я подарил Леше-инструктору еще в учеб-ке, потому что носить это жаркое днем и холодное ночью одоробло, обремененное каким-то невероятным количеством излишних пуговиц, липучек и тому подобной херни, было невозможно. Нет, не так — возможно, но не хотелось. Боль-ше в армии я формы не получал, а головной убор модели «мазепинка» забросил подальше почти сразу, заменив на нормальную кепку.

Часть из нас на «боевых» ходило в английском MTP или более старом DPM, часть  — в жарковатом, но абсолютно не-убиваемом немецком «флектарне», кто-то таскал единствен-ный комплект ММ14, Мастер щеголял в бушлате французской расцветки ССЕ, а Скорпи  — в woodland-е, американском ка-муфле старого образца.

Вообще ММ14, как и новые, «рыжие Таланы», буквально полтора месяца назад начавшие поступать в войска, пацаны старались приберечь «на отпуск». Ботинки действительно ши-карно смотрелись, ну а комплект «костюма літнього польово-го» лежал на дне рюкзака на случай отпуска. В ту осень, а потом и наступившую зиму, большой популярностью пользо-вались «горки» российского покроя, всяких расцветок и сте-пени утепленности, из-за удивительно удачной модели штанов с высокой талией и на подтяжках, и куртки с нейлоновыми вставками в местах наибольшего истирания. «Горки» шили десятки цехов и маленьких фабрик в Украине, из российской «палаточной» или из китайской «какой-то» ткани, и редко можно было встретить вместе несколько людей в одинаковых моделях.

Очередная «телега», полученная циркуляром по войскам, обязала нас в город выезжать только в нашем «пикселе», и, как на большинство подобных телег, на нее никто не обращал внимания, включая патрули ВСП, бродящие по Волновегасу и пристающие к воякам. Еще одним пунктом этой «телеги» было введение так называемых «увольнительных записок» — дичайшего советского анахронизма, полностью выражавшего реальное, абсолютно презрительное отношение высшего ко-мандования ЗСУ к своим мобилизованным солдатам.

«Увольняшка» должна была выписываться командиром роты каждому военному, который нашел в себе силы, время и желание (и убедил в этом командира) попасть в город. Боль-шего бреда трудно было придумать, но тут как раз патрули ВСП требовали эту самую бумажку, оформленную на стан-дартном бланке, и при ее отсутствии начинали портить воякам жизнь. Бланки эти, которых на листике формата А4 вмеща-лось четыре штуки, выдавались в штабе батальона, причем вроде как подконтрольно, лично в руки ротному и чуть ли не под роспись… но у нас был принтер, а я отлично научился расписываться Васиной подписью.

Поэтому этих самых «увольняшек» мы напечатали пример-но как на бригаду, и каждый из пацанов, едущих в Ваху вы-

дохнуть, поесть шаурмы, пошариться по скучному городу и поглазеть на людей, имел в кармане несколько кусочков бу-маги со вписанными датами «от сейчас и до Нового Года». Меня до сих пор типает, когда я вспоминаю эти чертовы увольнительные, они были одним из кусочков мозаики, скла-дывающихся для меня в общую картину происходящего в ЗСУ. Я понимал, с каким наслаждением из армии выпхают послед-него мобилизованного и вернутся к своим стандартным затя-гам наши «профессиональные военные», и надежда оставалась одна — к этому времени нормальные боевые командиры вы-растут в чинах и званиях настолько, чтобы не допустить воз-врата полного и окончательного совка.

Будущее показало, что почти нигде этого не случилось. С уходом шестой волны мобилизации тридцать первого октября две тысячи шестнадцатого года мы смогли рассчитывать толь-ко на небольшое количество правильных, «ровных» солдат, сержантов и офицеров, которые перешли на «контракт».

Гала был контрактником, в четырнадцатом году перешед-шим со срочки на «контракт до кінця особового періода», о чем иногда сожалел. Хотя сожалеть было не о чем  — сейчас Гала служил бы в какой-нибудь тыловой части призывником, строил бы котельную, подметал плац, красил бы пожарный щит и козырял каждому проходящему выше его по званию, то есть вообще — каждому.

А здесь, в АТО, Гала ехал на пассажирском сидении буса, развалившись и уперев ствол РПК в торпеду, и курил, лениво поглядывая в грязное окно. Машина бурчала, плевалась неис-правной топливной и тянула по рыхлой снежной дороге от трассы до центра Новотроицкого. Чистить дорогу никто ни-когда и не думал.

Рандом флешки, воткнутой в купленную недавно магни-толу, опять выкинул в динамики Христину Панасюк, я сжимал руль, бо машину кидало на наледях, изношенное двигло не могло держать пятьдесят на четвертой передаче, поэтому мы тряслись на третьей, и сама по себе «Лягушка» скрипела, гро-хотала и нещадно стучала просаженными амортизаторами.

Поднимался ветер — он сдергивал снежинки с сугробов, раз-носил клочья красивенного тумана, нагонял тучи где-то вы-соко-высоко и оставлял на губах какой-то неопределенный привкус. Машина подскакивала на ледяных кочках, Гала дре-мал, периодически стукаясь головой об окно, и, как всегда в дороге, мне казалось, в этом процессе, в переезде между «А» и «Б», мы находились вне времени и реальности, и если про-должать движение вечно  — то с нами ничего и никогда не случится.

— Гала.

— М.

— Сколько?

— Почти сееееэээээээмь.

— Рано, давай в магаз. Праздник таки послезавтра, може шо-то на стол оформим.

— Кстати дааааыыыыыэээээх. — Гала таки заснул ближе к повороту возле хозяйственного, где главная уходила налево, на Ольгинку и дальше на Владимировку, а мы поворачивали направо, и теперь с трудом разлеплял глаза. — В хозяйствен-ный не надо нам, а?

Перекресток, и я снова задумался, работают ли у меня по-воротники. После скольжения в сторону Т-образной развил-ки надо было ехать мимо этого самого хозмага и нужной нам девятиэтажки, потом налево, по частному сектору, из которо-го и состояло почти все Новотроицкое, и через два кварта-ла  — опять налево, где на небольшом пятачке по выходным был базар, возле которого тулилось аж три магазина.

Как всегда при виде магазинов — захотелось есть. Я оста-новил корч перед первой точкой гешефта, под тополем, и вы-лез из машины. Центр Новотроицкого освещался фонарями, что было странно, но удобно, бо с нашими фарами только ночью в сортир пробираться. Два из трех магазинов по сель-ской традиции закрывались в семь, но мы успели, и ради нас кто-то из продавщиц сейчас задержится. Третий работал до десяти, с нормальной едой там было туго, зато там был самый большой выбор алкоголя, который продавали тупо всем, забив

на всякие правила и ограничения. Мы в него не ходили  — алкоголь мы покупали редко, в основном нас интересовала еда, сигареты и дешевые энергетики.

Снег отблескивал под электрическим ртутным светом, Гала с сомнением прикинул, что вылезать из нагревшегося салона совсем не хотелось. Вот ни в какую.

— Надо, мабуть, шо-то тете Лене купить. — Я поскользнул-ся на плиточном низком крыльце и толкнул металлопласти-ковую тугую дверь. — Как бы в благодарность.

— Шматкович говорил  — доча у нее ого-го,  — засмеялся Гала, вваливаясь за мной в магазин и придерживая РПК.  — Хотя и замужняя за нашим кем-то, да?

— Да, де ́сант какой-то, с двадцатьпятки вроде. А ты пред-ставь… — Я аж остановился посреди магазина, и Гала налетел на меня.  — Приколи, шо ты служишь на Донбассе, и сам с Донбасса… нет, не так. Представь, шо ты с Новотроицкого, у тебя тут хата, жена, сын, шесть соток, все дела, а служишь в сорок первом. Тупо несколько километров от дома до передка. Агонь просто. У меня бы крыша съехала.

— У Сепара ж нашего не съезжает,  — пожал плечами Гала. — А ему тут до дому фигня, шестьдесят кэмэ.

— Мальчики, у вас три минуты, — предпредила уже сняв-шая синий передник женщина неопределенного возраста и такого… усредненно-продавщицкого вида.

— Щас берем, — откликнулся Гала и прищурился. — Зна-чит нам три «питбуля», семачки большие, шесть, и… а какая колбаса нормальная?

Пока Гала заказывал, я все-таки уговорил себя и набрал же н у.

Знаешь… когда ты слышишь только голос, то начинаешь вкладывать в слова дорогого тебе человека иной, может, даже более глубокий смысл. Моя жена, сама, скорее всего, не пони-мая, в наших редких телефонных разговорах выбрала прин-цип, лучше всего описываемый словами «обеспокоенный сол-дат  — мертвый солдат». Она никогда не говорила мне о проблемах  — только тогда, когда сумела решить их, она не

жаловалась, была неизменно весела и внимательна, не проси-ла меня что-то рассказывать, сама много говорила про сына и… наверное, она интуитивно вела себя так, как будто я не в армию уехал, а в командировку на неделю.

Я все еще врал ей, что служу при штабе в Прохоровке, охраняю, чтоб его не украли, что ночую с ребятами в комнате в этом самом штабе, что до войны  — черт знает сколько ки-лометров, что я в абсолютной безопасности. Она делала вид, что верила  — как делают вид многие тысячи жен и мам по всей стране, выслушивая вечером своих мужей по той самой мобильной связи, которой нам снова запретили пользоваться.

Сегодня был хороший разговор, потому что я сообщил, что восьмого еду в отпуск — мой первый отпуск из армии, не считая двух дней дома в сентябре, между учебкой и прибыти-ем в батальон. Жена осторожно сказала, что будет очень на это рассчитывать  — к сожалению, в армии ни черта нельзя было загадывать наперед, поэтому мы просто… понадеялись.

— Цьомаю, мася.

— Цьом.

Разговоры с домом выбивали из привычной колеи, надо-евшей рутины, дурацкого состояния «между миром и войной», и моя прекрасная жена очень старалась сделать так, чтобы я никогда не чувствовал себя бросившим дом.

— С вас пятьсот семьдесят рублей, — объявила продавщи-ца и глянула на часы. — Только терминал не работает, давай-те наличкой.

— Мартин, у тебя наличка есть? — обернулся Гала, скиды-вая в пакеты еду.

— Есть, сколько там?

— Пятьсот семьдесят рублей,  — терпеливо и недовольно повторила женщина.

— Гривен, наверное, — я наклонился над стойкой и потя-нул из кармана кошелек.  — Погодите вы с вашими рублями, мы еще не проиграли войну…

— Да, конечно. Пятьсот семьдесят гривней. — Ох, мля, когда ж вы уже научитесь…

Хорошо бы было подгадать на шестое число, как раз на день ВСУ, но обещали оттепель, которая превратила бы еще державшийся снежный наст в непроходимую грязь, налипаю-щую на ботинки многокилограммовыми комками, поэтому решили все делать сегодня. Лёня вставил симку в свой теле-фон, включил дешевенький «Флай», положил на стол и уселся на табуретку.

— Чего ждем? — прохрипел Георгий и потер ногу. — Смсок ждем,  — ответил Лёня и поежился.  — А под-

брось-ка… аааа, бля, нога ж. Лежи, сам подброшу. — Каких смсок?

— Симка новая? Новая. Активировать надо? Надо. А ну набери… ноль девяносто пять… — Лёня начал диктовать но-мер с красной картонной упаковки МТС-а, и Боцман поспеш-но полез за телефоном.  — Надо, чтоб все смски пришли, с

настройками. А то, приколи, втыкаешь ты такой сим-карту в телефон подсоединенный, включаешь, суешь всю байду в рюк-зак…

— Да понял я, понял уже,  — поморщился Георгий.  — Не дурней тебя. Давай, скоро они уже придут?

— А ты-то куда торопишься? Рустам только за берцами пошел, времени полно.

В хате было жарко натоплено, нормальная, кирпичная печ-ка, только что получившая две лопатки политого водой угля, полыхала вовсю. На крепком, застеленном какой-то бумагой столе стояла мина МОН-90, рядом с которой лежал уже под-

готовленный мобильный телефон — старая Нокия 1101. Нога болела все сильнее, но Боцман старался про нее не

думать. А думал он про то, почему дома, то есть в съемной хате, не было ни Нади, ни Коли, ни большинства их шмоток и остатков зарплаты Боцмана. То есть головой-то он все по-нимал, но голова тоже болела и отказывалась принимать про-исходящее.

Гала цвел, пахнул и не закрывал рот. Я усмехался, осторож-но руля по узкой дороге, и пытался одновременно не выро-нить сигарету, не выпустить руль и переключиться со второй на третью. Вот нахрена эти передачи в современных машинах, а? Двадцать первый век на дворе, на секундочку. Илон Маск, нанотехнологии, овцу вон клонировали, людям сердце пере-саживают… короче, научно-технический прогресс во всей красе.

Вот, например, истребитель американский. Стоит, небось, миллиард, вершина технической мысли, передовая техноло-гия. Есть у него коробка передач? Нету. Или океанский лайнер, триста метров роскоши и комфорта, бороздит такой, понима-ешь, просторы морей, сложнейшая махина, напичканная вся-кой механикой и электроникой… двигатели там, кстати, такие же дизели, как два-и-три у моего бусика, тока малость поболь-ше… и ведь тоже нема ручки! Космический корабль, шаттл, як в кино… Все, все, сука, обходятся как-то без этой дебиль-ной рукоятки, которую надо постоянно дергать, при этом вы-жимая непонятную педаль, которую при этом почему-то «нельзя бросать». Ну вот зачем?

Дома у меня был ниссан с автоматической коробкой. Умение (да ну, «умение», так — навык) ездить «на механике» я приобрел в армии. О, сколько еще умений чудных, причем иногда абсо-лютно бесполезных на гражданке, уготовано освоить в лавах Збройних Сил пересічному військовослужбовцю…

— Смеется красиво,  — закончил Гала и снова закурил.  — Поворот не проеби.

— Не проебу, не боись. Шо, Гала, впечатлила? — Ну… да. Есть такое.

У тети Лены было две дочери. Старшая, Надя, только-толь-ко переехала откуда-то, и сегодня мы ее не застали, видать, с сыном гуляла. Младшая, Маша, была более молодой версией Нади и училась где-то Днепропетровске, что ли. Именно она бесстрашно открыла дверь, и я увидел, как зажигаются глаза

Черные волосы были собраны в хвост, футболка туго об-тягивала выдающуюся грудь, вся фигурка действительно очень… очень красивой девочки, улыбнувшейся нам с порога, взволновала мятущееся и одинокое сердце сурового контракт-ника Галы до глубины чуть больше метра.

— Маша, — сказал я. — Необычное имя для Донбасса. Тут все больше Лены, Наташи да Светы в ходу.

— Ничо, меня и Маша устраивает. Слышишь, а я в списке ж на батальон, да? Туда ничо не надо выдумывать?

— Только пиксель и ботинки чистые.

— А шо будет?  — Гала опять пытался развалиться на си-денье.

— Шестого? Да как обычно, наверное. Соберут в клюбе человек сорок, комбат речь толкнет, грамот дадут, «служу українському народу  — ура-ура», и домой. Вместе с поезд-кой — часа четыре на все про все.

— Ярик до Маринки заехать хочет.

— Хер там, он в списке. Так бы зацепили его, бросили бы в Донском, через два часа бы забрали. Но нет. Разве что после и с ночевкой, но то он нехай с ротным решает. Ты телефон-то хоть взял?

— Чей? А, Маши? Не. Вконтакте найдемся. — Ох молодежь, эти ваши современные технологии… Пусть был привычен, скучен, совершенно обычен, как

скучным и обычным было наше пребывание здесь. Несколько выстрелов за несколько дней  — этот темп расхолаживал лю-дей, мы теряли чувство опасности, расслаблялись, перестава-ли внимательно смотреть по сторонам и даже слушать воздух.

Позиционка. Ни черта героического.

* * *

Вышли. Провожать группу  — плохая примета, и Боцман ушел немного раньше, похромал вдоль домов, благо потепле-ло уж очень отчаянно, и если бы не нога — прогулка была бы даже в радость.

Рустам вывел группу в полдевятого. Четверо  — слишком мало, но больше сейчас свободных не было, и так пришлось брать Леню, хотя особой нужды в сапере не было.

Рюкзака было только два, зато боезапаса навьючили на себя как обычно. У всех были АКС-ы, у Рустама и Малого — с подствольниками. На воду особо не разменивались — снег во-круг, на крайняк сойдет. Сникерсы, орехи, ИПН-ы, у груп-пёра — новые берцы модели «Гарсинг — ALMAZ» из последне-го российского гумконвоя, типа зимние и теплые. Обувать новые берцы сразу на выход было как-то тупо, но старым при-шел кирдык, и идти было тупо не в чем. Две рации, тоже у Рустама и у Малого, обмятые, привычные «горки», российская сплавовская термуха и сплавовские же броники в темно-зеле-ном раскрасе. Белые маскхалаты, накинутые сверху, тихонько шуршали, группа вытягивалась в боевой порядок, люди входи-ли в привычный ритм ходьбы, слегка покачиваясь и смотря больше по сторонам, чем под ноги. По прикидкам Рустама, до трассы им ходьбы было часа три. Малой думал, что больше.

***

Узкий и тусклый луч осветили Талисмана, волокущего ко-ричневое автомобильное кресло. Дима замер в свете левой, единственной горящей фары, как будто застигнутый врасплох, и несмело помахал рукой. Я притормозил прямо рядом с ним, Гала качнулся и заехал лбом в ствол пулемета.

— А вот и он, виновник всех мои несчастий и причина чуть не выбитого глаза у Галы, — весело сказал я, открывая дверку. Гала шипел, потирая лоб, и злобно зыркал. — А ну ставь свою табуретку повыше, я ее расстреляю из Галиного пулемета.

— Я ее сам расстреляю, — проворчал Гала. — Насмерть. — Та я її зара в машину кину, а потом по свободє прікру-

чу,  — начал зачем-то объяснять Дима, кивая на сидушку.  — Там ключ треба такий, шо тіко у Мєхана єсть, а Мєхан нє дає, собака бєшена, скажи йому, а?

— За пару дней до отпуска Механ неуправляем,  — ответ-ственно заявил я.  — Зато Новый Год дома встретит. Ладно,

мурзилка, за попытку сделать из боевой позиции плохой кабак я тебя потом казню. Шо у нас с СПГ?

— А шо у нас з СПГ? — испугался Дима и заозирался, пы-таясь в темноте высмотреть закрепленный за ним станковый гранатомет. — Всьо нормально з ним. Було.

— Накрыл?

— Накрив, накрив, все нормально. Шматко приходив, кон-тролірував, орав на мене, а шо я? В мене Догана от-от наро-дить, шо мені бігать, а? А он волав як дурне, скажи йому, а?

— Так, понятно. Поехал я, пока ты меня не заставил со всем особовым складом поговорить. Дима, сегодня уже нет, а завтра за день найди, пожалуйста, время, и сделай «сапогу» обслужи-вание. Смазка там, я не знаю, контакты всякие… Ладно?

— А як його робити, а? Це й хто його зна, закріпив, а де НСД? Нема. Полупріціл я шарю, най так наведусь, як куму-лятівом… а дальше?  — закручинился Талисман и зачем-то пнул сиденье. Гала пожал плечами, выдернул из-под ног пас-сажирского сиденья пакет с продуктами и поволок его в свой первый блиндаж.

— А как вся армия делает, счастье мое? Гугл, дорогой мой, гугл. Не вечно ж порнуху зырить, займись чем-то полезным.

— Мене Ляшко від роутера відключив, — насупился Дим-ка.  — Сказав шо я йому весь трафік трачу. А як оно він по-считав той трафік, а? Хуй його зна. Нема інтернету, Мартін, скажи йому, а?

— Бльоооо… Всім чотири — тобі п’ять. Короче, Дима. Шу-кай интернет и качай все, шо найдешь по СПГ. Завтра пока-жешь. Все, разйобуйся… — Я полез в машину, выжал сцепле-ние, воткнул первую, и «Жаба» с удовольствием забуксовала в снегу. — Бля. Ну хто оно придумал эти передачи…

Федя ходил кругами вокруг бани и говорил по телефону, и, само собой. я чуть не воткнулся в его кремезную фигуру, подруливая машиной в промежуток между поленницей и «бэ-хой». Ставить машину возле «бэхи» было не лучшей идеей… но я не понимал этого тогда. Я сам казался себе уже достаточ-но опытным военным, не понимая, что только самую чуточку

зацепил той самой войны, зато полной мерой осознав все ар-мейские обязанности, этой самой войны не касающиеся.

Будущее покажет, что я жестоко ошибался, и что, вместо того чтобы кататься стирать шмотки и по магазинам лазить, нам нужно было тренироваться, тренироваться и еще раз тре-нироваться… Но это я в полной мере осозна ́ю ровно через месяц, вечером шестого января шестнадцатого года. А пока… пока был вечер четвертого декабря, и Федя требовательно постучал в мутную лобовуху, как только я заглушил двигатель.

— Чего тебе? Я с тобой не разговариваю, ты меня чуть заикой не сделал!  — Я выпрыгнул… вылез, кряхтя, и пошел вокруг машины, доставать пакеты со шмотками.  — Ты при рации? Скажи пацанам, пусть стирку разбирают, тут еще до-сушивать надо.

— Без рации. Слышишь… это. Дело есть. Коррупционное. — Если коррупционное — я весь внимание. Коррупцию я

люблю, это фактически мое второе имя. — Я с удовольствием всучил Скорпиону два пакета, подхватил еще два и попытал-ся головой закрыть заднюю «ляду» бусика. Не получилось.

— Мне проебаться надо дня на три.  — Федя переложил пакеты в левую руку и одним пальцем закрыл крышку. — Мак-симум на четыре.

— Ого. Мощно. И чего вы все ко мне с этим ходите, а не к Васе… — Я бросил ключи в замке, мне и в голову не пришло закрывать машину. — Ваханыча видел? Тре его подергать, одна фара не светит. Шо стряслось, Федь?

— Мммм… надо. Очень. Действительно. Только… я тебе потом расскажу, как вернусь, хорошо?

— Нехорошо. Федя. Отпуск, не?

— Та нема вже отпуска. А ехать надо. Человек у меня близ-кий… умер. — Федя отвернулся, бухнул на поленницу пакеты со шмотками и сунул в рот сигарету. — Надо съездить, офор-мить все.

— Делеко съездить? В Киев?

— Нуууу… не только.

— В Луганск? Ты ебанулся?

Федя был вроде меня  — тоже с Донбасса, и тоже «пона-ехавший» в Киев, только я учился в столице, а он переехал уже после института. Федя был из Луганска, в Киеве он же-нился, родил ребенка и вот уже лет восемь работал главным электриком какого-то отделения чи то водоканала, чи Киев-энерго. Вся остальная семья Скорпиона осталась в Луганске, и в четырнадцатом они пытались выехать… но с работой было очень туго, и им пришлось вернуться в Луганск.

— Федя… не говоря уже о том, что само по себе будет проблемой сейчас уговорить комбата тебя отпустить… но ка-кой нахер Луганск, а? Что ты там забыл?

— Да оформить же все надо. Документы там… тело за-брать.

— Федь… ну какие нахер документы, а? Тело… а там никто перевезти не может?

— Пытаюсь решить. Не получается.

— Так, понятно. Пошли к ротному.

— Пошли…  — Федя кинул бычок под ноги, и маленькая искорка в глубокой и неуютной ночи зашипела, умирая.  — Шмотки только возьму.

***

Погода была  — мерзость. Дошедшая почти до нуля днем температура к ночи снова упала, наст замерзал, но провали-вался под ногами, идти было трудно. Легче, чем по грязи, но все равно тяжело.

Карьер прошли еще более-менее нормально, спустились в распадок с железкой, который днем проверял Рустам, дошли почти до дач и под маленьким терриконом повернули напра-во, оставляя между собой и трассой поле и еще одну узкую посадку. До конца этого отрезка оставалось еще метров сто и потом впереди дурацкий кусок — поле. Рустам решил не рис-ковать и идти по краю зеленки опять на север, до большого изогнутого террикона, где вчера завалили этого дебила Жеку. Дебилом в глазах группёра Жека стал тоже вчера, когда Геор-гий рассказал, что в бронике того не было плит. Плиты вряд

ли спасли бы… Но все-таки. Не служба, а идиотизм, плиты вынимают, творят что хотят…

До усталости было еще далеко, но безлунная ночь не да-вала возможности хотя бы толком увидеть, куда идешь, при-ходилось постоянно останавливаться и оглядываться. Впере-ди теперь шел Малой с тепликом, за ним — Динамо с рюкзаком, потом Рустам с ночником, и замыкающим — Лёня, тащивший, кроме АКС-а и набитого броника, еще и второй рюкзак. Силь-но не хватало Макса, а заменить его не получилось — тот же Гоша мог бы пойти, но полученные в ногу осколки ВОГ-а по-хоронили эту идею на корню.

Рустам начал раздумывать над тем, каковы шансы выжить при падении ВОГ-17 в трех метрах. По всему получалось  — немного, но вот Боцману повезло… хотя тащить на себе мерт-вого друга — то еще везение. Разлет осколков ВОГ-а, при ко-торых они сохраняют поражающую силу, составляет семь метров, это Рустам помнил еще со срочки, но под обстрел из гранатомета не попадал ни разу, поэтому толком соотношение везения-невезения определить не мог.

Рустам шел, высоко поднимая ноги, и не знал, что скоро ему представится такая возможность.

***

— Ну смотри.  — Коммандер был спокоен, хотя мне каза-лось, что не помешало бы выразить немного сочувствия. С другой стороны  — а шо Феде с нашего сочувствия?  — Есть такой отпуск, но есть еще и охуенные военные правила, кото-

рые заставляют при оформлении этого самого отпуска предъ-явить в строевую часть справку о смерти члена семьи.

— Откуда ее предъявить, из Луганска?  — поинтересо-вался я.

Мы сидели в кунге, который с появлением Феди стал вдруг очень тесным, Вася стоял в дверях и курил.

— Отож. Поэтому сделаем так. Комбату я звонить и спра-шиваться не буду, бо он нормальный, он пойдет навстречу, и повесит этот залет на себя. Без Луганска можно обойтись?

— Не знаю, — мотнул головой Федя. — Пока не получается. — На месте там кто-то может все порешать? — Нуууу… сосед может. Наверное. Я просил, но он как-

то…

— Понятно. Значит, звони ему и говори, если оформит все доки и привезет тело, получит на руки пятерку, плюс расходы.

— Пятерку? Бля… дорого.

— Скорпик, я тебя шо, спрашивал, дорого или нет? Я тебя вообще за бабло питав? Значит так, беру на себя. Купи билет на завтра в «Привате», и иди звони соседу, больше ни про шо не думай. — Вася был абсолютно спокоен, и к этому моменту я уже знал, что это спокойствие и даже некоторое равнодушие всегда у него проявляется в моменты волнения. Уже потом, в бою, я буду видеть, как во время стрельбы, взрывов, суматохи и дыма вокруг Вася будет разве что не зевать, демонстрируя полнейшую апатию, и при этом спокойно руководить людьми.

— Цепляйся тут, инет вроде работает,  — я кивнул на по-маргивающий светодиодом роутер, — пароль «pehota41», ан-глийскими, нижний регистр, без пробела.

— Я лучше сначала позвоню,  — сказал Федя и выскочил из кунга.

— Мартин, у тебя деньги есть? — тут же спросил Вася. — Есть немного. Если что  — домой позвоню, там у жены

отложено должно быть. Как думаешь, много надо? — Десятка, минимум. А то и больше. У меня пара тысяч

на карте.

— Будем шукать. Пацанов потрясем, на гражданку позво-ним. Найдем, думаю… завтра его в Ваху забросишь на киев-ский, так?

— Ага.

— Он в списке на батальон.

— Отмажемся. Спиздим что-то.

— Комбату тре сказать будет.

— Скажем, как уедет. Ты пожрать купил? Вже желудок сводит. — Да, есть колбаса, хлеб, мивины дохуя. Пошли вже… же-

лудок.

Зима, временно отступившая в район нуля по Цельсию, трепала наш опорник порывами ветра, как и все остальные десятки, а может и сотни РОП-ов, ВОП-ов, СП-шек, задувала крохкие снежинки под гусянку «мишек» и «бэх», кидала ледя-ное крошево в открытые люки «бэтэров», не различая цветов флага, расцветок шевронов и акцентов. Зима запускала свои пальцы в Донбасс  — медленно, но уверенно, зима небрежно пробовала на прочность обе линии  — и нашу, и сепарскую, зима садила батареи телефонов и теплаков, зима презритель-но забрасывала нас снегом, устанавливая свои правила вой-ны… на которые нам было плевать.

В вечном противостоянии климата и человечества послед-ние несколько сотен тысяч лет уверенно побеждали тепло-кровные.

***

На КПВВ ярко светил фонарь да не один, и это давало от-личный ориентир: как только фонарь скроется за пригор-ком — дорогу можно переходить. Две пары залегло на рассто-янии десяти метров друг от друга, выставив обмотанные бинтами стволы — по прямой до хохлов было метров двести пятьдесят, поэтому держаться группой, рискуя нарваться на удачную очередь ПКМ-а или пару ВОГ-ов, было тупо.

Первой дорогу перебежала пара Малой — Динамо, нырну-ла под одинокую акацию, оказавшись в слепой зоне и для КПВВ, и для опорника. Единственной стопроцентной бедой этого места было бы, если бы по трассе прошла машина  — украинские погранцы могли поехать на их выносной пост на-

против Ясного, но тут уж как повезет. Долго сидеть здесь было нельзя, но Рустам не торопился, отсчитывая назначенные им самому себе три минуты.

До цели оставалось несколько сотен метров, самых опас-ных, проходящих между двух украинских позиций, но Рустам считал, что им повезет.

В жулудке тихо переваривалась мивина с дешевой колба-сой, а в наряде тихо переговаривались Ляшко и Хьюстон. Вася, вывернув из траншеи, попытался шатнуться в тень и подо-браться неслышно, но стоящий к нам лицом Хьюстон махнул рукой, показывая, что заметил.

— Шо, товарищі військовослужбовці, призвані за мобілі-зацією, як служба войск? — Коммандер поглубже сунул руки в карманы «горки» и потопал таланами. — Шо, бєз стульчіка якось одіноко?

— А я с самого начало говорил, шо он тут не тре, — насу-пился Ляшко. — Но хто мене слушае?

— Тебя даже жинка не слушает, — тут же вставил Хьюстон. Ляшко размахнулся и пнул грузного Хьюстона по ноге, тот ойкнул, СВД слетела с плеча и чуть не заехала Васе в нос.

— Воу-воу, ваенные, палегше. Уграете лейтенанта  — шо делать будем? — Я засмеялся и потянул из кармана сигареты. К вечеру от курева начинало тошнить.

— Командира никак проебать нельзя, бо вместо него могут прислать еще бо ́льшего долбоеба, — сказал Ляшко в простран-ство и сделал невинное лицо. — Шо случилось?

— Шутники, мля,  — поежился Вася.  — Пришли вот вас проверить, а то вдруг вы спите к херам. Вы налево ходите?

— Постоянно. Вась, на ночь по хорошему еще минимум одного выставлять надо. А лучше двоих. Двести метров как-никак, а по-нормальному надо ставить наряд на въезд. — Ляшко запустил руку под куртку и вытащил теплак.

— На въезд не надо, хера там того въезда? Оттуда к нам разве что по нашей дороге и можно подойти, ну тут прямая директрис-са, от вас все видно. Налево ставить надо, к террикону, оттуда к нам залезть  — шо посморкаться.  — Я поднялся на цыпочки и вдруг увидел кое-что, что привлекло мое внимание, причем гораз-до ближе, чем левый край нашей позиции. — А это что?

— Эээээ…  — потянул Ляшко и раздумал включать теп-лак, — это Яричка навязал. Все-таки хочет на опору флаг по-ставить.

— Ох мля… — пробормотал Вася, осматривая кусок авто-мобильного троса, закинутый на второй уровень ржавой же-лезной электроопоры. — Мартин, напомни мне отрубить Яри-ку ноги. В наряде он и без ног может, зато не залезет на эту херню, не упадет и не сломает позвоночник.

— Да хер с ним, пусть ломает. Лому скажем  — он его до-стрелит, и будет «бойова втрата». Шестьсот пятьдесят тысяч посмертных выплата семье, все такое… Село на коленях опять же, флаги, речи голови села, торжественно, с чувством… — Я решил, что сначала Петрович со своим креслом, а теперь и Ярик с промышленным альпинизмом вознамерились меня сегодня доканать. — Спишем. В армии человека списать — раз плюнуть. Помните, как под Старогнатовкой ЗиЛа «градом» накрыло и двух человек рядом? Отого, шо погиб, в три дня оформили. А ЗиЛ до сих пор списать не можем, а он, между прочим, на нас числится…

— Мдааа…  — Мысли о том, что нужно заниматься еще и этим дурацким вопросом, оставшимся в наследство от пре-дыдущего командира роты, испортили Танцору настроение. — Пошли, Мартин. Ярику не ноги — так хоть уши оборвем…

Если бы Ляшко посмотрел в теплак именно тогда, когда вытащил его, а не через три минуты, возможно, он увидел бы светлую, разгоряченную долгой ходьбой фигурку, перебегаю-щую колею как раз на въезде.

Но он не посмотрел — его отвлек командир. Через сто метров ковзания по натоптанной нарядом тро-

пинке из темноты вынырнул Санчо и пошел рядом, провали-ваясь и пытаясь успеть.

— Чуешь, Вася, дело есть.

— И тебе проебаться?  — дурное настроение коммандера никуда не делось.

— Это неплохо бы, но  — нит.  — Санчо поправил очки и все-таки ступил на тропинку. — Погоди. Сегодня Мартин тут на Петровича разорялся, грозился перевести.

— О как… и шо?  — остановился Вася. Я молчал, мы сто-яли возле второго блиндажа и почти на крыше блиндажа

сто-тридцать-первого бата, пацанов из которого я сегодня, кажись, и не видел. Ветер плевался снегом.

— В словах Мартина, шо странно, есть смысл, и вот поче-му. Надо Киллера перевести, но не в первую, а в РМТЗ или на ПТОР, например.

— Чего это? А на АГС-е кто будет?

— Назначишь кого-то, пора вообще-то всем осваивать. Вась, ты пойми,  — подступил ближе Санчо.  — Он не тянет. Его перед холодами так скрутило — разогнуться не мог. Спи-на, ноги, руки… Артрит, чи шо-то такое. Старый он для всей этой хуйни. Война — дело молодых, даже если это и не война нормальная, а втыкание в наряде.

— Бля… — протянул Вася. — Где ж людей-то взять… Сука, двадцать человек на опорнике, плюс разведосы… У «четыр-надцатой» вообще двенадцать… Охереть. Это он тебя послал пробить обстановку?

— Не, это я сам. Мы ж живем вместе. Его дня три назад Ломтик водкой растирал, бо он разогнуться не мог.

— Водкой? Ухтышка. И много у Ломтика водки приныче-но? — заинтересовался я.

— Сколько надо. Бухими никто не ходит, как видишь,  — отшил меня Санчо и повернулся к Васе.  — Так шо? Подума-ешь? Бо он сам не попросит, гордый он, сам знаешь.

— Та шо тут думать… ты уверен?

— Уверен, конечно.

— Завтра комбат на награждении в Вахе будет — поговорю с ним,  — сказал Вася и пошел дальше.  — Новости, бля, одна лучше другой…

Я метнулся в кунг за ноутом и тут же занял козырное ме-сто на КСП за столом, воткнув шнур зарядки в валяющийся удлинитель. Батарейка на Васином «Acer» держала минут тридцать, но я жил по армейскому правилу «трех возможно-стей»: никогда не упускай возможности помыться, поспать и подзарядиться. Пришлось возвращаться за забытой «фор-мой-раз», листать ее и в муках рожать нереальные биографии реальных людей. Хотя… подойдя с маленьким творческим

началом к коротким текстам, которые завтра со сцены будет зачитывать городской голова чи якась інша відповідальна осо-ба, можно было отхватить свой фан.

Жаль, я этого вживую не услышу…

— Епт, — сказал Мастер, вываливая груду наколотых дров перед буржуйкой, на которой пытался закипеть чайник. — Так привык, шо тут Догана лежит  — по привычке переступил. А собаки-то и нема.

— Рожає,  — сказал Шматко и зачем-то постучал по ка-стрюле. — Давай кочегарь вже, готовіть буду.

— Та мы вже мивины пожрали, пока ты тут готовить со-бирался.  — Мастер открыл дверку и стал швырять внутрь куски холодного дерева. — Мартин, а баллоны задули?

— Мивиной душу не обманешь,  — вздохнул я.  — Задули, тока я их из буса забыл забрать, все Федя… отвлекли меня. Принесешь? А то я тут в творческом вдохновении.

— Принесу. Шматкович, а можешь нас удивить, а? Что-то концептуальное, и без тушенки.

— Як Ярік? Бутерброди з шпротним паштєтом і шпротамі? Нє, я такой хєрньой страдать не буду, йдіть будіть єго, най сам таке мастрячіть. — Шматко сделал вид, что обиделся, и загре-мел своими поварешками еще громче.

— Говорят, в каком-то підрозділі служит чувак, шо по граждане шеф-поваром в ресторане крутом был,  — сказал я и мечтательно причмокнул. — Так он пацанам суши делал.

— Я такую херню не ем,  — сразу открестился Мастер.  — Но риса наварить можешь, если картошки нет.

— Мартін не привіз, гад такий.

— Нема в магазе, померзла везде. — Пиликнул телефон, я открыл и прочел сообщение от «Привата». На карту упало две тысячи от жены и шесть — от Игоря, с работы. — Я щас вер-нусь, место мое не занимать.

***

Разместились на невысоком и горбатом отвале, в трехстах метрах от точки. Отсюда открывался бы шикарный вид на укропский опорник, если бы не ночь, и Рустам акуратно раз-

греб снег и сел на поджопник, вырезанный из каремата. Лёня и Динамо отвязали карематы от рюкзаков и положили их в метре друг от друга. Спать все равно не получилось бы  — слишком холодно, хотя сейчас, после марша, в одежде было, конечно, жарко.

«Светимся сейчас в теплик, как… как не знаю кто», — по-думал Рустам и поежился. Лёня аккуратно поставил рядом два рюкзака и присел на каремат, не опираясь на них. На часах было около одиннадцати. Часа три-четыре  — и можно начи-нать работу.

Мля, не простудиться бы…

***

Я проснулся от пиликанья будильника и потер глаза. Све-тодиодная лента, присоединенная к старому автомобильному аккуму, давала достаточно света, чтобы одеться и не тыкаться в поисках шмоток. Вася спал, завернувшись в свой новомод-

ный спальник, который был гораздо холодней моего, буржуй-ка давно погасла, и в кунге было где-то… ну минус восемь, может минус шесть.

Я быстро оделся (а попробуй тут не быстро), схватил планшет, чуть не уронив пачку листиков с псевдобиографи-ями, и выскочил наружу. Странное дело  — мы научились абсолютно не замечать тарахтения генератора, но очень даже чувствовали, когда он замолкал. Было тихо, все так же па-смурно и так же безнадежно. Я вернулся в кунг, снял Васину куртку и укрыл его. Все ж теплее, чем в этом синтапоне то-неньком. Забрал АКС и броник, с завистью покосился на пустую кобуру от «пэ-эма» и пошел на КСП, на свое дежур-ство.

Физического смысла в этих дежурствах на КСП не было — батальонная рация у нас не брала, бо мы были в распадке, ниже уровня земли, «тапик» никуда прокинут не был… да и куда нам его кидать, к погранцам на КПВВ? Зато смысл был морально-этическим: каждая смена, отправлявшаяся в наряд,

обязательно должна была зайти на КСП пред светлы очи де-журного, так же как и каждая смена, снимавшаяся с наряда. Парни из сто тридать первого пытались на это правило забить, но после пары звонков их ротному все пришло в норму. Плюс — раз в пятнадцать минут был обязательный сеанс свя-зи с нарядом. Плюс  — иногда прогуляться на передок и про-верить глазами, как служба войск несется. Плюс (и это, воз-можно, было самым главным)  — люди видели, что пока они ночью стоят в этом самом наряде, кто-то из командования нашими жалкими остатками роты — или Танцор, или Мастер, или я — тоже не спит.

Мастер сидел за столом и пил кофе. Вторая кружка стояла на пылающей буржуйке, нагло распространяя по всему шала-шику аромат хорошо заварившейся кавы, за ноутом никого не было, а под койкой возле него попискивала толпа щенков, получившая общее наименование «Седьмая Волна».

— Шо Талисмэн, все пополнение нашел? — я кивнул в сто-рону писка, положил автомат на стол и повесил разгрузку на гвозь-«сотку». «Кондор» повис, стукаясь темповскими плита-ми. Интересно, сколько она весит вместе с магазинами? А я трассера взял? Вроде взял…

— Семеро, как заказывали,  — ответил Толик и отхлебнул из кружки. — Ты ушел печатать и не вернулся, то Шматко тебе риса оставил. Хороший, с зажаркой, на ящике стоит. Хавай, пока Догана не съела.

— Воды ей поставить надо побольше, у нее ж молоко сей-час, — блеснул я всеми моими познаниями в деторождении. — Шо там, нормас?

— Да. Скоро разведка сменится, Ярик с Петровичем на ночную заступают. Так шо хавай, шо Догана не успеет — Ярик с ожр е т.

— Оуууууоооооой, мля, — зевнул я. — Сначала кофе. Инет работает?

— Та да. Я новости почитал — пиздец какой-то… Все пер-вое число обсуждают.

— А причем здесь первое?

— Там Минские ж заканчиваются,  — сказал Мастер и вытряхнул из пачки сигарету. — Че-то все решили, шо сепары попрут теперь.

— Да хер там они попрут, откуда у них стока сил? — Соберут. Ебу я. Хоть бы уже поперли, все лучше, чем

так сидеть…

— Думаешь? — я наконец-то забрал кружку и примостил-ся на спиле.

— Уверен. Олежек, стояние на месте, причем даже без об-стрелов, убивает армию,  — покачал головой Толик.  — Вот смотри, мы тут сидим. Пацаны машины чинят, ты бумажки дебильные составляешь, Петрович вон в наряд собирается… но на самом деле ничего не происходит. Поэтому и выходит… там подзабил, тут не посмотрел, зброю не почистил, в наряд проспал… И кричи на этих людей, не кричи — без толку это. Все равно — на расслабоне.

— Иии?

— А ты бы видел их летом, под Старогнатовкой, когда нас чуть не каждый день валили. Другие люди ж были. Опо-здать в наряд — такого не то что не бывало, а даже и мыс-ли не возникало. Вся зброя вычищена-вылизана и блищить. Все четко, пацаны живые, движуют… жизнь, понимаешь? Хоть мы и потерпали тогда, но мы были армией. А теперь мы кто? Окопные тараканы, охраняющие террикон? Вот вчера… уже позавчера… сходили  — так я хоть опять вкус почувствовал.

— Так а делать-то что?

— А я откуда знаю?  — пожал плечами Мастер.  — Ждать войны и пытаться не растерять остатки боеспособности. По-этому и говорю — лучше бы поперли.

— Херню говоришь, — убежденно сказал я. — Война — это потери.

— Само собой, — кивнул Толик. — Это ж война, а не зар-ничка. А ты шо хотел?

Первую МОН-ку воткнули так, чтобы гарантировано из-расходовала машину  — под углом, чтобы тачка полностью попала под осколки. Телефон, хоть и был прорезиненный, Леня еще дополнительно мотнул изолентой и осторожно при-

сыпал мину снегом.

Рустам сидел на краю посадки и иногда, поднимаясь по весь рост и становясь ногой в развилку низкой акации, чтоб было повыше, осматривал окружающий мир в теплик. Фигур-ки наряда было почти не видно, но все равно сердце билось часто, разгоняя очередную порцию адреналина в крови.

Малой лежал с другой стороны колеи, смотря в сторону КПВВ. Кто его знает, что там укропам в голову придет, в три часа ночи вдруг покататься приспичит… Динамо помогал Лёне.

Вторую мину ставили подальше, телефон был обернут па-кетиком и глупо смотрелся на зеленой тушке МОН-ки. Как машину развалит  — укропы прибегут, начнут тут мотаться, по кустам шариться, людей вытаскивать… вот тогда Рустам позвонит на второй забитый в память мобилы номер, и МОН-

90 рванет, опять выкашивая набежавших хохлов. Плохо то, что, как они набегут, придется остаться и ждать,

поэтому Малой с Лёней после первого взрыва сразу с отвала рванут на дачи Новотроицкого, тут меньше километра по пря-мой, а Рустам и Динамо останутся, взорвут вторую мину… и в неразберихе свалят следом.

Жаль, напрямую на Докуч нельзя уйти… но днем это не-реально, абсолютно. Ничего, и так нормально… вроде бы.

Рустам поежился, балансируя на дереве, и на секунду отнял теплик от лица, а когда поднял его обратно, увидел, что фи-гурок стало больше. Смена наряда или выпалили нас? Сколь-ко сейчас, полчетвертого? Да, вроде смена, они по три часа с тоят.

Ладно… бля, да скоро они уже там закончат? Сколько во-зиться можно?

Лёня начал присыпать снегом вторую мину. — Батарейкі брав?

— Та брав, брав, чекай…

Если и есть что-то безумно неудобное в «Пульсаре-пяти-десятке», так это замена аккумов. Нужно выковырять контей-нер, потом вытащить, чаще всего с помощью ножа, «пальчи-ковые» аккумуляторы, потом вставить свежие, причем еще и угадать, бо плюс и минус не различаются наличием или от-сутствием пружинки контакта, как в обычных, нормальных приборах. Да и сам контейнер сделан из настолько дерьмовой пластмассы, что она тупо гнется, а на морозе — ломается, ак-кумы толком не держатся, приходится подсовывать кусочки сигаретной фольги или какие-то мелкие железячки.

А теперь попробуй то же самое, но в темноте. С ума сой-дешь и все маты забудешь, пока получится… зато теплак был. Даже два. На самом деле  — даже три, два «Пульсара» и один «Арчер», но «Арчер» в очередной раз сломался, а второй теп-

лак был на КСП, на случай (чего это «на случай»? Наверняка же!) выхода из строя первого. Бо теплаки были еще с четыр-надцатого, на своем веку видели немало, поэтому, честно го-воря, держались на соплях и молитвах.

— Сука, довго включається…  — Ярик с хрустром вдавил прорезиненную круглую кнопку и начал ждать, когда теплак выйдет на режим. — Дай-но мені батарейкі, я потім поставлю на зарядку… Фу, мля, ненавиджу цю смєну, утренню.

— Спати хочеш?  — Петрович поежился и с тоской по-думал, что если бы не подорванный Мартин, то сейчас мож-но было бы сесть на удобное кресло и расслабить нещадно болевшие коленки. — Хех, молодим всєгда спати хочється… Чуєш… як отой хтось поїде в Новотроїцьке, най мені куп-лять у аптеці мазюку якусь. Долобене, чи шось таке. Бо болить так  — спасу нема, поки росходишся, аж сльози те-чуть.

— Завтра у Волновасі купимо.  — Ярик поднес к глазам теплак и начал по кругу осматривать местность.  — О, миші кубляться на полі… Ти каву не робив?

— Робив, то й сам бери у рюкзаку, я згинатися не хочу. — Петрович с кряхтением снял автомат с плеча, дернул вниз предохранитель, потом с лязгом передернул затвор и клацнул предохранителем обратно. — Пий тока зараз, бо в Санчо тер-мос худий, бистро остиває…

— Зара, якраз на кашу ляже, мені Мартін свою пайку від-дав, сказав, шо мені в наряді на холоді нужніше. Знаєш… Ми отсюди ніхєра в’їзда ніколи не бачимо, а командір говорив, шоб просматрювали.

— То шо, підемо? Я хтів на лівий фланг сходить, до «даш-кі», спочатку.

— Нє. Зара на опору залізу, гляну, шоб не ходить. — Та стій, кави попий спочатку.

— Та я бистро.

Ярик перекинул ремень-трехточку через голову, сунул за пазуху включенный теплак и подергал на рыжий трос, привя-занный ко второй перекладине опоры. Схватился руками в дерьмовых вязаных перчатках, выдаваемых военными скла-дами под названием «зимові», и съехал. Чертыхнулся, сунул перчатки в карман, подпрыгнул и повис на ленте. Уперся но-гами в вертикальную железяку, несколько раз перехватился, закинул ногу — и оказался в трех метрах над землей.

— Не впади, — сказал снизу Петрович, задрав голову. — Не впаду, не бійся, зара тільки... Стоп. — Шо?

— Якась хуйня прям на в’їзді. Дві фігурки, як… як лежать. О, одна посунулась… Бля.

— Та шо?

— Сєпари. Мінімум два.

Петрович тут же сделал шаг от опоры и сдернул АК с пле-ча. Стал на колено, скривившись от боли, и аккуратно снял с предохранителя.

— Докладувать?

— Погоді. Два… точно два. Може, три, не бачу, в посадці, може, сидить. Ні, не докладуй. Іді розвертай АГС, став триста п’ятдесят.

— Може, Мартіну доложимо? Може, кабани? — Слухай,  — Ярик рефлекторно понизил голос, держась

одной рукой за опору, а во второй сжимая теплак.  — Поки скажеш. Потім переспросить. Та ну, Мартін сам казав «ніхто з нас по тєплаку нє спєц, бачите якусь хуйню — їбашьтє, Бог разлічіт своїх». Давай, тихенько. Я тут побуду, покорєктірую.

— Побачать і снімут, в них же тоже тєплакі єсть. — Хуй там, развє шо приціли. Ночнік до жопи на цю даль-

ність… о, знов копається… Шо он там, мініруєт, чи шо? А просто с тєплаком — до жопи, автомат не навести, це ж одной рукой тєплак держать, другой автомат. Так корєктіровкі не зробить. Корочє — давай бистріше…

Петрович, не помня уже ни о суставах, ни об артрите, пригнувшись шмыгнул к гранатомету — куда только боль де-лась… Остановился, поставил автык на предохранитель и ак-куратно положил его на доску, валявшуюся рядом с АГС-ом, на которой обычно снаряжали ленты к «улиткам».

Наклонился, нежно-нежно поднял тело гранатомета и по-вернул на девяносто градусов, вспомнил таблицу и начал вы-ставлять прицел на «0-49», что равнялось трехстам пятидеся-ти метрам. Теперь подвести ствол гранатомета… Так, ВОГ в стволе, «улитка» полная, предохранитель включен.

— Готовий, — негромко сказал Петрович и начал всматри-ваться в темноту.

— Давай дві.

«Киллер» сдернул предохранитель, навалился на ручки и утопил клавишу буквально на секунду. Гранатомет громко кашлянул, и два цилиндра взвились в низкое темное небо.

— Мартін, це Анальгін, сєпари на в’єзді! — тут же рявкнул Ярик в рацию и поднял голову.  — Правіше чутка и став на чотириста!

Верньер плавно повернулся, ствол двинулся правее, замер, прицел перескочил на «0-58», клавиша, сильно, до хруста — и новая пара гранат взметнулась вверх, взводясь в полете.

— Чуть назад по дальності! По фронту нормально, давай топі на всі гроші!

АГС затрясся, вгрузая лапами станка в холодную землю, Петрович давил на ручки, не давай гранатомету слишком уж подпрыгивать, и… и улыбался.

Из темноты, прямо из разрывов ВОГ-ов, навстречу рвану-ли росчерки коротких очередей.

***

Я что-то проорал в рацию на общем канале и кинулся к разгрузке. Набросил на себя броник, выдрал из-под него ка-пюшон и начал путаться в липучках. Мастер, уже каким-то невероятным образом и одетый в разгрузку, и с автоматом в руках, вскочил прямо в берцах на лавку и сдернул с высокой, под потолком, полки второй «Пульсар».

— Ночник возьми! — крикнул я ему и рванул к кунгу. Еще два ВОГ-а упали, и тут же гранатомет застучал без

остановки. Значит, наши еще воюют… в частые хлопки АГС-а вплелись короткие очереди автоматов… Не ошиблись пацаны, видно, и правда тут херня какая-то…

Спину будто облило холодным — АГС замолк. Или ленту меняют, или… И автомата с нашей стороны не слышно, зато от края поля стучало короткими минимум два ствола. «Пять-сорок-пять», — почему-то подумалось мне, АКМ-ы басовитей и тише стреляют.

— Где? — мне навстречу вылетел Вася, в броне, но без ав-томата.

— На въезде! — крикнул я и ломанулся мимо него в кунг. Пошарил рукой по дверке с внутренней стороны, нащупал ремешки и потянул на себя. Две двадцать вторых «мухи», черт, дальность сильно больше… но не помешает. Мозг автомати-чески отсчитывал секунды, так, а «дашка» нам не поможет, от нее не видно въезда… Бля, хотел же пост перенести, да все руки не доходили… дебил… расслабился, бля, наградные пи-сать научился  — и решил, шо теперь стал настоящим воен-ным? Долбоеб…

Перекинул «мухи» через голову и, оскальзываясь на наледи, бросился к поленнице, за которой можно было выйти на поле.

По всему опорнику раздавались голоса, крики «наши не отвечают!», маты, люди вылетали, путаясь в броне и автома-тах, из КСП вывернулся Вася с нашим «дежурным» ПКМ-ом, о, так вот чего он автомат не взял… я заменил магазин  — со сливового бакелитового на рыжий, с трассерами… и вдруг почувствовал это. Опять.

Как будто мой слух… да нет, не слух — мое «я» мгновенно, с шелестом развернулось на весь опорник, и я увидел-почув-ствовал этих пацанов, сейчас спешно, поскальзываясь и падая, летевших к своим позициям, я… не знаю, как это сказать, тут слов не хватит, по крайней мере, у меня,  — я увидел Армию. Дурацкую, иногда смешную, иногда доставшую, но сейчас  — сейчас все было по-другому. Сейчас и здесь, на маленьком куске холодного поля, восемнадцать человек стали злобной, мерзкой и жестокой сволочью, каким-то тупым и общим разумом, и этот разум замер, выдохнул — и ударил из всех стволов.

Били автоматы, заливая посадку тусклыми росчерками, бил ПКМ от нас, это Танцор, мабуть, бил еще один ПКМ от-куда-то слева, это Ломтик, значит… и, слава Богу, снова заухал АГС. Я дернулся, поняв, что все это время простоял в про-страции между кунгом и КСП, и побежал туда, где от сгор-бившейся темной фигурки, неожиданно, кадрами появляв-шейся передо мной, вылетали яркими вспышками капли горячего металла и уносились в ночь.

— Мы справа обойдем, будь на рации, — спокойно сказа-ли мне сзади, и Стелс в своей неизменной шапочке протопал за спиной, за ним Мара, с улыбкой до ушей, и двое его ребят. Дима, последний из разведосов, хромая, выскочил из блинда-

жа и полез на него, без броника и с боковыми карманами шта-нов, оттопырившимися магазинами к АКМ-у.

Я кивнул и побежал дальше, пытаясь вспомнить, куда дел рацию.

Ночь стала светлой, жестокой и… живой? Два хлопка прозвучали неожиданно, и первой мыслью Ру-

стама было «Бля, шо это?». Через несколько секунда два раз-рыва за спиной намекнули, что это укропский АГС, а значит… а значит — не повезло, и группу обнаружили.

Еще два хлопка. Рустам пополз назад, молясь про себя, чтобы никто не открыл стрельбу в ответ, это не имело никого смысла на такой дальности. Сам АГС было не видно, только примерное место, вспыхивавшее рассеянным светом. Еще метр, еще… Смысла говорить что-то в рацию не было — и так понятно, что теперь надо отходить, стараясь не палиться, спо-койно отползать к маленькому отвалу, где провели полночи. Сейчас, ночью, да на такой местности — хер они нас найдут…

Застучал АГС, теперь длинной очередью, и через несколь-ко секунд сверху посыпались ВОГ-и, раздергиваясь на сотни мелких осколков, поющих тихую шипящую песню за милли-секунды их жизни. Рустам замер, чувствуя на себе тяжесть броника и по-прежнему висящего за спиной автомата… и та-кую теплую беззащитность ног, рук и головы.

— Сукаааа! — раздалось сзади, и тут же застучал автомат. Рустам скрипнул зубами, бля, нельзя было этого делать, нель-зя… ну да чего уж тут думать теперь. Все, молчит гранатомет, значит «улитку» меняют, пора сваливать.

— Малоооооой! — заорал, надсаживаясь, группёр, и встал на четвереньки. — Ваааааалим!

— Лёню зацепило! — откликнулся Малой. — Херово! — Иду! — Рустам метнулся назад, как был — на карачках,

автомат съехал со спины и потянулся по снегу. Крови было немного, по крайней мере, по ощущениям.

Маленький сапер лежал на боку и мычал, по прежнему нажи-мая на спусковой крючок автомата, ВОГ, видно, упал слева, засыпав эту самую левую сторону кусочками насеченной про-волоки, и Рустам не стал долго разбираться. Пересунул опять автомат на спину, тоже улегся набок и пододвинулся к Лёне.

— Паси пока, я сам, — кинул он Малому и огляделся. — Где Динамо?

— Не знаю, — Малой заменил магазин и ужом пополз впе-ред. — Не слышал его. Динамо! Динамоооо!

— Лёня, Лёня! — легонько встряхнул Рустам сапера и по-тянул из его рук автомат. — Идти можешь?

— Сукааааа…  — Лёня дернулся, попытался подняться и рухнул в снег. — Щас, щас… — Снова попытка, и снова — нет.

— Ладно. Лежи. Лежи, понял? Я сам. Щас съебемся отсюда, все нормально будет…

Рустам стал на колени и зашарил руками по бронику. Так, один фастекс, второй… теперь потянуть вверх, освобождая тело от лишних двенадцати килограмм бронеплит, гранат и магазинов… Стал на колено, поднял Лёнину руку, уперся, хэкнул — и одним сильным движением взвалил на плечи из-рядно полегчавшего сапера. Постоял секунду, ловя равнове-сие, поднялся на ноги, шатаясь, и двинулся вперед — быстрее, как можно быстрее уйти с места, на которое через несколько секунд опять упадут гранаты.

Вместо гранат ночь расчертили вспышки выстрелов. Узкая лента трассера била откуда-то с поля, проносясь метрах в пяти от Рустама, прямо поперек его курса, и еще стволов двадцать гвоздило примерно туда же, ориентируясь по целеуказанию. Рустам отвернул в сторону и потопал в сторону КПВВ, наде-ясь, что оттуда никто пока не высунется  — укропы, увлек-шись, вели огонь как раз в том направлении, и погранцы, скорее всего, сейчас валяются на полах своих домиков и пы-таются понять, что происходит.

Так, камни, камни… узкая грунтовка, по которой подбира-лись… все, теперь направо, и под прикрытием камней  — на отвал. Хер вам, хохлы, уйдем, уйдееееем… Сзади, невзирая на выстрелы, был слышен топот Малого. Две МОН-ки, уже уста-

новленные, остались стоять с двух сторон колеи, и номера те-лефонов, примотанных изолентой к зеленым изогнутым кор-пусам, были забиты и в Лёнин мобильник, и в телефон Рустама.

Группёр прибавил шаг, до отвала оставалось не больше ста пятидесяти метров — не так и много, даже с таким грузом на плечах. Стрельба начала стихать, но Рустама это не обнаде-

жило  — сейчас перезарядятся и снова откроют огонь. Снова хлопки АГС-а…

Три человека, которых в телесводках обычно называли аб-бревиатурой «ДРГ», уходили на юго-восток, именно в том на-правлении, откуда должна была выйти группа Стелса.

Лежавший все это время вжимаясь в снег Динамо нако-нец-то поднял голову, услышал шелест приближающихся гра-нат и снова скорчился под маленькой акацией.

***

Ярик наклонился, повис на балке, шипя от боли, и спрыгнул вниз. Нога поехала, он упал на задницу и тут же начал дуть на ободранные о металл пальцы. Сзади кто-то подлетел, хлопнул по плечам, бокам и потом, что особенно странно, по голове.

— Яричка, ты как, живой?  — гаркнул Мастер, бухаясь в снег рядом. — А решили, шо тебе пизда.

— Нє дочекаєтесь, — буркнул Ярик и сунул руки в снег. — Дочекаємось, если будешь по опорам лазить, — хохотнул

Мастер. — Ну, рассказуй все как на духу. — Та чекай, зара командіру доповім, шоб усім сразу…  —

Ярик поднялся и покривился от боли в щиколотке. — Двоє чи троє там їх було.

— Ярик, як живой! — показался из темноты Вася, остано-вился, уронил прикладом вниз «покемон», оперся на него и сказал куда-то в сторону: — Нет, на позициях пока быть, смот-рите внимательно. Чуть шо покажется неправильным  — ху-ярьте… Санчо! Да брось ты эти магазины и Димочку прогони от «сапога», нехер ему там делать…

— Не дочекаєтесь,  — опять сказал Ярик.  — Корочє, ми з Пєтровічем вийшли, то я заліз на опору, шоб в’їзда побачить, най там якісь підори лазять. Ну ми не докладували, сразу в’їбали…

— Правильно,  — сказал Танцор.  — Мастер, стопэ, нихто никуда не идет. Стелс уже справа пошел, еще перехуярите друг друга по ночи. Стоим тут, нервничаем, ждем.

— Так Вася… А если там еще хто есть? — Мастер притан-цовывал, ему очень хотелось сходить и посмотреть, адреналин

ведрами лился в кровь, заставляя дергаться, куда-то бежать и куда-то стрелять.

— Мины там есть,  — сказал Танцор.  — Мартин! Мартии-ииин!

— Он возле КСП, они там с Федей вдвоем. Нахуя только — непонятно, у них ни теплака, ни ночника нема…

— Ладно. Чего они лазили? Может, минировали. А может, уже и заминировали. Нехер туда лезть сейчас. Выйди на Стел-са, скажи ему, шоб близко туда не подходили.

— Рация на столе осталась, — буркнул Мастер и, сгорбив-шись, ушел в ночь.

— Ото же ж неугомонный…  — пробормотал Танцор и обернулся снова к Ярику. — Шо с ногой?

— Подвернув.

— Иди на КСП, Мартина позови сюда, он тебя сменит. Ломтик! Лооом!

— Тута я, — раздалось из темноты.

— Бери свою грохоталку и залазь до капонира к «Уралу-зе-нитке», возле него, на бруствер. Теплак второй возьми с собой и Талисмана. Пасите тот сектор, но без команды не стрелять, там Стелс ща будет шариться.

— Принял… — так же раздалось из темноты. — Дима! Та брось ты свой «сапог» и пошли со мной, тока теплак возьми!

Зажужжал поставленный на «вибро» телефон, Вася поднял аппарат к глазам, чертыхнулся и снял трубку.

— Да… Я. Нет. Сепары лазили. А… так а как мне, бля, стре-лять, шо, попросить их в сторону отойти, чи как? Може, еще потанцевать с ними? Слушай, братан, я все понимаю, домики ваши навылет пальцем пробить можно, но и ты меня пойми — лезла группа, мы ее спалили и отработали… — тут Вася слегка прихвастнул, подымая рейтинг пехоты в глазах звонившего погранца. — Може, и к вам. А може, и к нам. А може, и вообще хуй зна куда. Не, пока не надо идти, я вас знаю, вы парни рез-кие, но у меня сейчас там люди подойдут, посмотрят. Не пере-хуярьте их. Я потом наберу. Все, давай. Та ничо, ничо, все на нервах, всё, завтра заеду, кофе попьем, перепиздим…

Как всегда после стрельбы, тишина казалось оглушающей. Я оказался в месте, где ничего не происходило, Федя сидел, привалившись к колесу «лендика» и держа на коленях АКМС, и его ствол да и подствольник с воткнутой, я уверен, гранатой смотрели мне прямо в живот. Мне было все равно — накати-ла какая-то странная апатия, захотелось спать, заползти в кунг, накрыться спальником и отъехать часов на шесть, и чтоб никакие сепары нигде не лазили и не пугали…

— Скорпи, есть курить?  — Я помотал головой, разгоняя сонливость, и потянулся за сигаретой.  — Приколи, как меня проглючило.

— Как? — Федя тоже закурил, и красные точки зашипели, разгораясь, на самом краю снежного поля.

— Показалось, будто я все это…

— Уже где-то видел? Тю. Так бывает.

— Та не. Как будто я почувствовал, как всех подрывает, как люди выбегают… Как будто был частью каждого человека. Эмоции там… ну и все такое.

— Не жри больше мивину на ночь, — хохотнул Федя. — А то в психушку заберут. Длинная рубашка, запльована підлога, лікарі, від шприця гєматома і могила… На ній — брудна Офелія…

— Оооо, наблюдаются глубокие знания Митця.  — Я пое-жился. — Билет взял?

— Взял. Последний. Уверен, шо после всего этого…  — Федя кивнул на поле, — ...отпустят?

— Уверен, хули тут с тебя толку, тока и знаешь, шо за ноут-буком нычиться и людей пугать…

— Мартииииин!  — из-за поленницы вынырнул Мастер и пошел на огоньки сигарет.  — Иди в наряд, Ярика смени, он отдыхать пойдет, ему ногу оторвало.

— Тьху на тебя. Ну шо там?

— Лазили на въезде, може, минировали. Ну наши и ввали-ли. А они, вместо того чтобы сваливать, ответили.

— Може, попали в кого. Танцор идти собирается? — Не. Стремно. Стелсики со стороны посмотрят, а мы вже

поутрене слазим.

— А чего Ярик не доложил сразу?

— А нахера? — Мастер подумал-подумал, потом сел с нами рядом и потащил у меня из пачки командирскую сигарету. — Ты ж начнешь мозги ебать. «А вы уверены… а сколько там их… А може, это кабаны… А я щас приду посмотрю…»

— Ты ж знаешь, как я не люблю эти «прострелы посадок». Да, моя нелюбовь к излишней трате «бэ-ка» была обще-

известна.

— Ну да. Так шо пацаны решили ввалить сразу, а потом, как ты говоришь, Бог различит своих.

— Это вообще-то не я говорю, это до меня, в четвертом крестовом походе…

— Да похеру. Пацанам понравилось.

— Пацанам понравилось… — протянул я. Что-то зацепи-лось во мне за эту фразу.  — Пацанам понравилось то, что упростило им принятие решения. Пацанам понравилось стре-лять. Мастер… я хуй його зна, но получается — пацанам нра-вится стрелять, а значит — убивать. То есть, на полном серье-зе Петрович, которому уже хорошо за пятьдесят, и который в своей жизни мухи не обидел, сыновей воспитал… он, абсо-лютно не меняясь в лице и не видя в этом проблемы, наводит гранатомет и, возможно, разваливает пару человек. А после этого идет варить борщ…

— Насчет борща  — это точные разведданные?  — вставил Мастер.

— … и потом… погоди, не перебивай. Если про Ярика еще так-сяк, ця селянська дитина, дай ему волю  — всех перехуя-рит… то… смотри. Двадцать разных, абсолютно разных чело-век, и у всех одна мысль  — прицелиться и попасть. Реально.

И никто не рефлексирует, не парится, даже хвастается… Это же пиздец, отец, это же просто…

— Это о-ху-ен-но, — улыбнулся Мастер. — Я же говорил. Федя хмыкнул.

Серега Динамо почти подобрался к трассе, ровно в том месте, где несколько часов назад вся группа перебегала доро-гу. Абсолютно скрытое от всех место, если машина не проедет. Он попытался посидеть и понаблюдать, но остатки адренали-на и накатывающее чувство вины гнали его вперед. Точнее — назад, в Докучаевск.

«Рустам виноват, бросил меня…» — плавала мысль на по-верхности, и Сергей уцепился за нее, как за последнее оправ-дание приговоренного, все больше и больше убеждая себя, что так оно и было.

Но так не было. Вжимаясь в снег, начиная с первых вы-стрелов, Серега тем не менее прекрасно слышал, как его звали, как Рустам разговоривал с Лёней и Малым, как тащил в оди-ночку раненого, чертыхаясь. Он все прекрасно слышал — но не встал и не пошел помогать группе.

Что-то помешало, что-то схватило его за плечи и при-гибало к земле, и что-то уже после перестрелки заставило идти не следом за своими, а рвануть сюда, как можно бы-стрее, не думая о том, что сейчас его могут обнаружить и накрыть, то же самое чувство, которое задержало его тогда, оно гнало его сейчас, мешая остановиться и подумать, при-нять какое-то взвешенное решение, да хотя бы просто от-дышаться.

Динамо глубоко вдохнул и бросился через дорогу. До дома оставалось еще несколько километров, но они уже были в «серой» зоне, где нет укропов, где просто нужно будет пройти по их… по своим следам, и тогда он выйдет, вырвется, он вы-живет и как-то сможет все объяснить. Ведь это Рустам его бросил, он же старший группы, он должен был подумать, пре-дугадать, потащить, решить, приказать, в конце концов, да? Так же, правильно? Я же… я же прав?

Перевалившись через холмик, Сергей, не выпуская из рук автомата, побрел в сторону оконечности большого террикона. Всего несколько километров, которые все-таки безопаснее пройти по оврагу с «железкой».

Серега сплюнул, на ходу швырнул в рот пригорошню сне-га и пошел дальше. Он боялся даже остановиться попить воды. Серегу гнал вперед именно страх, хотя он никогда бы себе в этом не признался.

***

Все было быстро и просто, и, наверное, впервые в жизни… или впервые за все время своей службы Стелс принял решение не стрелять. Он молча кивнул Маре, и здоровый пулеметчик присел за камень, аккуратно снимая «покемон». Двое других без лишних вопросов исчезли на другой стороне дороги.

Шаги слышались все ближе, и Стелс задумался, не стоит ли поменять пистолет на нож… но, бля, это тока в кино крутой спезназер выкидывает ствол и вынимает из карма-на крутой блестящий кинжал, а Стелс все-таки был сторон-ником фразы «чем дзюдо и каратэ — лучше старенький ТТ». ТТ, правда, не было, зато был «пэ-эм» в подмышечной кобу-ре, точнее, уже в руках. Предохранитель Стелс тихонько опустил вниз, но взводить курок не стал — и так нормаль-но.

Тяжело идет, и может… не один? Точно. Более легкие шаги слышались чуть дальше, на другой стороне дороги, и Серега подумал, что пацаны с той стороны точно все поймут пра-вильно. Ну а не поймут… сепаров скорее всего двое, нас  — четверо… попробуем, а?

Стелс улыбнулся. Он вообще часто улыбался, особенно когда руки и ноги начинали подрагивать, предчувствуя ка-кой-то скорый движ. Повел плечами, уже не чувствуя на себе тяжелого броника, и приготовился. Это будет весело, весело, веселооо…

***

Рустам пригибался все ниже, пот заливал глаза, руки за-текли, удерживая на себе тело редко и слабо дышавшего Лёни. Поэтому он и не услышал нескольких легких шагов, зато ус-лышал шорохи и тут же  — надсадное хрипение сзади. Даже

развернуться в ту сторону было проблемой, но он все же раз-вернулся, и по спине уже продрало холодным, и все стало понятным еще до того, как группёр завершил разворот и всмо-трелся в ночь.

Малой лежал на спине, а под ним, зажав его шею руками, шевелился кто-то еще… и вторая фигура метнулась сбоку и чем-то, зажатым в руке, саданула Малого по голове. Еще раз. Витя обмяк и перестал дергаться.

Сзади послышался тихий звук-шорох, и тело Рустама, без участия его мозга, а, скорее всего, выполняя его тайное жела-ние, начало действовать само. Он качнулся назад и разжал руки — Лёня соскользнул вниз, прямо на подбегающего чело-века, и головой-то Рустам понимал, что этот бросок скорее всего убьет члена его группы, что упасть с высоты почти двух метров на лед — это, в принципе, конец для маленького сапе-ра, но Рустаму было наплевать.

Он скакнул вперед, хватая АКС, висящий на шее, но не развернулся с очередью, пытаясь завалить как можно больше укропов, он все сделал не так, как рассказывали в героических сводках героической «дэ-эн-эрии» про доблестных разведчи-ков Новороссии  — он помчался огромными прыжками, не обращая больше внимания на звуки, умудряясь не поскольз-нуться и вжимая голову в плечи.

Просто Рустаму очень захотелось жить. Может, недолго и плохо, но он всегда знал, что ему плевать и на эту самую Но-вороссию, и на друзей-сослуживцев, и на суку-Макса, поехав-шего в отпуск, и на этот Донбасс, и вообще на…

Первый удар был под лопатку и выбил из него дух, но Рус-там каким-то чудом не упал, только еще сильнее наклонил голову и еще быстрее побежал. Второй удар, неожиданно сильный, больной, горячий  — под колено. Группёр рухнул и покатился вперед, налетев зубами на магазин автомата, удар о землю выбил воздух из легких, не оставив в голове ни одной мысли. Руки дергались, сжимали расползающийся снег, голо-ва моталась, окровавленный рот открывался, силясь сделать хоть один вдох. Под ним лежал АКС, из которого командир

разведгруппы восьмого отдельного мотострелкового батальо-на Первого армейского корпуса ДНР не сделал ни одного вы-стрела.

***

— Выстрелы! Один… нет, два! Слабые!  — Мастер выско-чил из траншеи и тут же забубнил в рацию.

— Мартин, Федя, за мной! Ломтик, вы прикрываете!  — Вася сорвался с ног, не посмотрев, услышали ли мы приказ, и побежал вперед, на ходу перехватывая ПКМ. Стал забирать вправо, на поле, чтобы не идти по колее.

— Стой! Стой, коммандер!  — крикнул Толик, подняв го-лову от рации. — Стопэ! Все норм! Сто-тридцать-первый тро-их взял!

— Охренеть, — притормозил Танцор и обернулся. — Хер-расе. Помощь тре?

— Не такая. Двое раненых, один тяжелый. Да не у нас!  — поспешно крикнул Мастер, глядя на Васино лицо.  — У сепа-ров. Взяли чисто, наши без втрат. Медицина тре.

— Я пошел за рюкзаком,  — тут же отозвался я и развер-нулся. — Без меня не уходите. Вам все равно, а я хочу живого сепара посмотреть…

— Давай мухой,  — принялся приплясывать командир.  — Хватай свою операционную  — и погнали. Сам посмотреть хочу, цикаво ж, шо они там вполювали… Я пока комбату по-звоню.

***

К нам решили не тащить  — а зачем? Лучше пусть сюда едут, тут и подъезд лучше.

Две МОН-ки нашел опять-таки Стелс, пользуясь подсказ-ками толстого, того, что единственный не был «трехсотым». Маленький, который вроде как сапер (плоскогубцы в разгруз-ке, ясное дело, шо сапер) был ничего так, левая сторона тела сильно кровоточила, но я забинтовал как умел, разложив мед-рюкзак на их же каремате. Инфузия, мммать его, попробуй

поймать еще эту вену, да без должной сноровки… ну да, мож-но и не с первого раза, пациент жаловаться не будет. Четыре-ста миллилитров физраствора из белой пластиковой банки — я попросил кого-то из разведосов подержать флакон, все-таки попал в вену, вытащил иголку, оставив катетер, и приклеил его куском старого замызганного лейкопластыря.

С высоким было хуже. Не знаю, точно или нет, но пуля Стелса попала ему сзади под коленку и натворила там дел. Я затянул ему турникет повыше, пожалел, шо на такое прихо-дится тратить новый, еще даже в пакетике, хороший «СИЧ», а сам сустав решил не трогать. Ну его нафиг — там пропитан-ное кровью месиво с какими-то белыми кусочками… не, я с этим не справлюсь, точно.

Знаешь, кино сделало нас людьми, абсолютно не понимаю-щими, что делает с человеком огнестрельное оружие. В кино все было просто — летела пулька, летела, попала в плечо там или в ногу, негодяй сразу умер, желательно в муках, а герой намотал полотенце и поскакал дальше совершать подвиги. Ну подумаешь — в ногу… до хэппи-энда дотянет. Как будто кин-жалом ткнули, да? Но эра холодного оружия закончилась в тот момент, когда французский крестьянин, не знающий гра-моты, в одной холщовой рубахе, сумел поджечь фитиль арке-бузы, и рыцарь Анри Де-Хто-то-там, аристократ с длинным хвостом именитых предков, победитель двадцати с хером турниров, обладатель золоченых доспехов, человек, учив-шийся обращаться с оружием с шести лет, рухнул на не-убранное поле, потому что кусок свинца, вылетевший из кривого отверстия со скоростью двести пятьдесят метров в секунду, пробил нахрен его вместе с доспехами и равнодуш-но унесся дальше.

Никто в кино не снимет, что металлическая капля диамет-ром девять миллиметров и массой всего лишь в шесть грамм, выпущенная с восьми метров, превращает колено в месиво. Тупой конец пули (да, она тупая со всех концов), вертясь, ка-сается кожи и начинает вдавливать ее, оставляя отверстие ровно в девять миллиметров, вся пуля упирается в мышцы

или сухожилия, легко прорывая их и, наконец, касается кости. В этот момент ее скорость резко падает — но ведь кинетиче-ская энергия, не растраченная во время полета, никуда не де-вается и, сообразно закону о сохранении этой самой энергии,

передается в организм. Сосуды, кости, мышцы, которых пуля даже не коснулась, рвутся, гидроудар по артериям и крупным венам разносится по телу, кость распадается на несколько осколков, каждый из которых начинает свое собственное дви-жение. Нет никакого «перемотал полотенцем», и тебе дико повезло, если пуля пройдет только через мышцу, сохранив кости и оставляя тебе шанс в будущем хотя бы ходить.

Рустаму не повезло.

— Ну шо, сильно я его? — наклонился Стелс. — Не знаю. Я ж не врач. Похоже, шо да. И в сознание он

не приходит чего-то.

— Так, може, его товой… нашатыря дать понюхать чи еще шо…  — Стелс помахал рукой над лицом высокого мужика, лежавшего на спине прямо на снегу.

— Ну так дай,  — огрызнулся я.  — У меня нема, де я тебе нашатырь возьму? Следующий раз стреляй сразу в бо ́ш к у. Хороший турникет на него потратил, бля.

— Ну накручуй себе.  — Серега лучился довольством, и я не смог его поколебать. — Курить будешь?

— Давай. — Я покидал остатки тампонады в рюкзак, с тру-дом застегнул его и отошел. — Своим позвонил?

— А то как же.

— Дело пахнет орденом?

— Дело пахнет пиздюлями,  — пригорюнился Серега.  — Проебали сепаров, впустили почти на позицию, еще и вон… — он кивнул на две МОН-90, стоявший в снегу с вывернутыми взрывателями… — Точно влетит. Казнить не казнят, но мозги выебут знатно.

— Уверен, шо тока две было?

— Уверен. Этот… толстый сказал,  — Стелс кивнул на си-дящего, привалившегося к дереву сепара, повесившего голо-ву. — И два рюкзака только было, эта байда двенадцать кило

весит, по две не потаскаешь. Но они наглые, на телефон ста-вили.

— Типа позвонить — и пиздык?

— Ага. Значит, сидеть собирались и ждать, когда машина выйдет. А потом, как все сбегутся, вторую рвать. Охуели, тва-ри. Да и… ну ты ж видишь, шо за люди. Тьху, а не люди.

— В смысле?  — мне действительно стало интересно, при мне Стелс первый раз давал кому-то оценку.

— В прямом. Командир ихний, как побачил, шо того па-куют, «трехсотого» тупо скинул и бежать. Приколи, у чувака куча осколков, крове… кровопотеря, а тот его с плечей на землю — ннна!

— А чего ж не крякнул?

— Так тот на меня упал, я его как-то рефлекторно словил. Здоровый… Эй! Эй, как тебя там… Витя!

— Шо? — поднял голову пленный.

— Ишь ты — «шо»… как мы заговорили сразу… «шокать» начали… чуеш, новоросс, как командира зовут?

— Рустам, — сказал тот и снова уронил голову. — Имя какое-то нерусское… новоросское, что ли, гииии…

Так вот, Рустам этот как помаслал, я с дурного ему в спину, а тот даже не мявкнул. Пришлось повыцеливать.

— А чего в ногу-то?

— Не знаю, я в голову целился!

— Бгггггг, насмешил, сцуко.

— Просто настроение хорошее.

Два джипа свернули с трассы, Вася пошел к ним, махая рукой, я сплюнул и поднял медрюкзак. Общаться с командар-мами не было никакого желания, хотелось спать… Нет. Глот-нуть чего-то крепкого, а потом  — спать. Первым вылез зам-комбата, потом — наш СБУ-шник и кто-то еще, кого я не знал. Через КПВВ медленно проползала волновахская «скорая».

Скоро должно было светать.

Почти совсем рассвело, но мерзкие сумерки, каким-то чу-дом оставшиеся в проймах и низинах, мешали толком рассмот-реть надоевшую уже местность. Уже все равно, теплак отпра-вился в чехол, толку с него сейчас  — ноль, пора переходить на бинокль.

— А шо за война була ноччю? — Леший не оборачивался, пытаясь протереть линзы бинокля так, чтобы не оставить ца-рапин. Не оставить дополнительно к тем, что уже были.

— Да я краем уха услышал, как из Ольгинки выезжал,  — сказал Скат, облокотившись о камень. — Вроде как «дэ-эр-гэ» кому-то привиделось… ну ты понял.

— А… ну то буває. Нас снімают?

— Да, на сегодня. Помоетесь-поспите, хавку Иваныч вы-даст, вечером завезу обратно.

— Якось странно,  — заворчал Саня и завозился на каре-мате. Низкое солнце выглядывало мутным пятном из-за го-ризонта, не прибавляя настроения. — Ми тут, получаєцца, два с лішнім дня просиділи, а пацани тока на дєнь заходят?

— Нет. Все тут останемся.

— Так шо, занімаємо?  — оживился Леший и отложил би-нокль. — Всьо, з концамі?

— С ними,  — усмехнулся командир разведроты.  — Еще АГС потянете вечером и там по мелочи.

— Знаємо ми це «по мєлочі»… Потім грузіть, потім раз-гружать, потім нести…  — забурчал Саня. Бурчание, ворча-ние, постоянное высказывание недовольства про войну во-обще и про текущий момент в частности являлись фишкой Збройних Сил України, особенно часто наблюдаемой у раз-ведки.

— Комендачи с вами поедут, это ихнее, вы поможете про-сто, — сказал Скат и наклонился к Сане. — Или ты заебался? То так и скажи, сразу…

— Нє-нє-нє, — тут же открестился Саня и на всякий слу-чай приобнял винтовку, опасаясь, что ее отберут и отдадут кому-то другому, а Саню переведут охранять Розовку. Леший

усмехнулся и снова поднял бинокль.  — То я так… профілак-тічєскі…

— Профилактик, мля…

— Хоп! Єсть двіж в балкє! — вдруг сказал Леший и выдви-нулся дальше, прижимая резинки бинокля к лицу.  — Одін, два… Нє, точно одін. Бля буду, одін йде, втупую.

— А ну дай…  — Скат перекатился на живот и начал сам рассматривать проходящую совсем рядом глубокую балку.

Темная фигурка не шла  — брела, пытаясь высоко подни-мать ноги, периодически взмахивая рукой. Видно, шлось тя-жело, неудобно, бо в руках человек зачем-то держал автомат. Ни рюкзака на нем, ни других людей рядом не было, и это было абсолютно неправильным.

— Наблюдайте пока,  — сказал Скат и отдал бинокль.  — Скажешь мне, как до конца балки дойдет. Саня, а ну возьми его и поспровождай.

— Прийняв. — Саша отодвинулся на пару метров и осто-рожно, плавным и медленным движением вдоль себя выста-вил винтовку вперед. Умостился, раскинув ноги, уперся по-добнее локтями и приник к ПСО-1.  — Держу. Метрів як триста, але він уходить.

— Сколько до того края?  — Скат уже набирал номер на своей «Сигме».

— Майже шістьсот. Могу зараз.

— Жди, — Скат отвернулся. — Бажаю здоров’я, тарщ пол-ковник. Мы тут с бойцами в Бугасе подзадержались, все нор-мально, только один момент есть нештатный, тут по канцто-варам непоятно, карандаш… Да. Да. Нет, один. Так вам брать? Тока если ничего другого нет? Хорошо. Я потом отзвонюсь. Все. Принял. Плюс...

— Точно нікого більше. Брєд какой-то, чесно,  — пробор-мотал Леший.

— Значит так. Возможно, это с недобитков ночных домой доця повзе. Леший. Внимательно, бля, шоб я не переспрашу-вав, осмотрел все и точно мне сказал, одно это уёбище или

— Зара. — Леша замер на минуту, поводя биноклем, потом сполз пониже, перебрался левее и снова замер. — Одін, точно. Нікого більше. Йде тяжко, устав. Взять не зможу, не вспіємо спуститись, так й догнати… ще й білий день…

— Ладно. Може, он и не увидел тут ничего… а може, и увидел. Саня!

— А?

— Не «акай», бля. Точно автомат?

— Точно, даже я бачу.

— Работай.

— Работаю.

Выстрел прозвучал не так хлестко, как бьет обычно СВД — чуть глуховато, раздробившийся на несколько звуковых всплесков в каморах саундмодератора, выплюнув совсем ма-ленький язычок пламени, невидимый даже в таких тусклых лучах солнца. Пуля пролетела триста пятьдесят метров и уда-рила в шею, хотя Саня самонадеянно целился в голову. Витя «Динамо» рухнул и замер.

Саня, не отодвигая винтовки, подвел «уголок» прицела к лежащей фигурке и застыл, ожидая движения.

— Наче все.

— Сидим, ждем. Леший, во все глаза, понял? Ночью сходим уже, посмотрим, кого нам тут принесло…

Скат откинулся на спину, поправил рацию и вытащил си-гарету. Подумал и спрятал обратно, поежившись и поправив неудобную кобуру со «стечкиным». В окружающем мире ни черта не изменилось  — как бывает всегда после одиночного выстрела, не слышного толком никому. Может, птицы бы и взвились в воздух с низких кособоких деревьев, да где ж их было взять в декабре на этом одном из сотен терриконов Дон-

басса, который скоро назовут «Эверестом». Саня чихнул.

Щенки

Ты мой враг не случайно,

Ведь это твой выбор.

Не ищи состраданья,

Не жди благородства.

В твою глотку вгрызусь я до жуткого хруста!

До самой до кости!..

Наша схватка — лишь наша!

Двоим нам нести

Все осколки, ошмётки,

Оскала уродство,

Первобытную ярость

И в пене клыки...

Ты мой враг!

Сожаленья, сомненья

Оставим в норе!

Там слепые щенки

Силу черпают в жирной,

Пропитанной кровью и по ́том земле...

И пока их клыки не крепки,

И пока их рычанье лишь писк,

Будем вместе кружить

И друг друга крушить.

Будем рвать!

Будем жить...

Но щенки подрастут

И клыки отрастут,

Перед выбором станет малец:

Своей жизни хозяин

Или в стае шакалей

Затеряться — и делу конец...

И тогда он мой враг.

И тогда будет так:

Между нами двумя только месть.

И щенок сможет первым

Ко мне дотянуться

И на вкус разобрать, кто я есть...

Только в схватке кружа,

Когда лапы дрожат,

И звериный оскал обласкал.

Мы срываем покров,

Забываем любовь,

Оставляя лишь битвы запал...

Владимир Шевченко,

предприниматель,

один из основателей бренда

«VeteranoCofee».

СВАДЬБА

Ч то несомненно хорошо на передке всей этой бумажной волокиты. «Пояснення» мы дали за час, дальше уже более подробно пытали — это минимум Стелса с его пацанами, а мы… мы, как ни странно, потопали красиво одеваться. Не все, правда… ну так не всем целая гра-мота светит, да еще и от городского совета такого крупного и важного города, как Волноваха.

— Боже, какой херней приходится заниматься,  — ворчал Вася, с треском выдирая из рюкзака слежавшийся китель в «пикселе».  — Тут война, беготня, Ярик аки мавпа по опорам прыгает, Стелс людям ноги портит… МОН-ки на въезде стоят, понимаешь, как так и надо… и тут бац — валите в Волновегас, вам грамоту дадут. За оборону…

— …Барселоны, — вставил я, вытягивая ноги. Мне, слава Богу, никуда ехать не нужно было.

— Де бамажки с этими биографиями? Хоть не я, надеюсь, их читать буду…

— Под ноутом глянь. Не, вроде не ты. Та успокойся, не накручуй себе. Час позора, шаурма, може, чебуречные в Буга-се открылись — то привези чебуреков же ж. Горячих.

— Стелс когда ротируется?  — Вася надел китель и попы-тался натянуть на него пиксельную куртку. Получалось хре-новенько, и я засмеялся.

— Завтра. Так шо сегодня еще успеете на «серый» схо-дить.

— Шо значит «успеете»? А ты? Съехать решил, товарищ военный? Предать, так сказать, Збройні Сили прям перед праздником?  — Вася таки натянул куртку, попробовал ее за-

стегнуть и махнул рукой.  — А, мля, все равно мне не высту-пать… ну, как я выгляжу?

— Ален Делон, — восхитился я.

— Хто?

— Тогда Джастин Тимберлейк. Не, этот… Орландо Блум, мобилизированный и опасный, как Леголас на дереве. Федю не забудьте.

— Он гражданку нашел? Шо по баблу? Когда вернется? — Отвечаю попунктно. Да, щас мою куртку растягивает.

Денег есть, на карте у него, если шо — наберет. По идее деся-того, плюс-минус день.

— Ты когда?

— Восьмого, — с удовольствием сказал я и взял в руки Ва-син «пэ-эм». — От почему тебе пестика положено, а мне — нет?

— Потому что я  — целый командир роты, а ты  — какой-то младший сержант, окопная крыса, поня ́л? — Вася покачал голо-вой и на всякий случай забрал у меня пистолет. — Билет взял?

— Да как-то не до того було, — сказал я. — От вы свалите сейчас  — и пойду листать Приват-двадцать-четыре. Може, я седьмого проебусь, а? Тогда и Механа с собой заберу, и Лун-грена с… с кем-то там еще.

— А и давай. Тока скажи им, шоб тоже по гражданке су-нули. Мастер, если шо, отвезет. И сегодня, хер с тобой, мо-жешь не ходить.

— Схуяли?  — удивился я.  — Че это ты меня так ущемля-ешь, как зампотыл  — начпрода? Я, может, всю жизнь на «се-рый» хотел сходить. Может, это такая у меня мечта была дет-ская. Может, я в военкомате это в виш-лист писал, когда меня в армию оформляли. Может, даже начальник генерального штаба…

— Ой, ну всё, всё, завёлся, блин…  — перебил Вася и вы-нырнул из кунга «на улицу». — Не знаю. Как в кино, знаешь? Типа чувак собирается домой, и тут, в последний момент…

— Та ну, херня,  — помотал я головой и тоже вылез нару-жу.  — Хуйовое у вас какое-то кино, товарищ генерал-лейте-нант. В жизни такого не бывает. Слушай, а тепло-то как.

— И тает, — проворчал ротный и постучал по корке гряз-ного хрупкого льда. — Завтра грязюка будеееет…

Снег чернел, обваливался с веток, впитывался в жирную землю талой водой, снег отчаянно держался, но сдавал по-зиции. Неожиданное потепление в декабре, нежданно-нега-данно, вместо техники, которая не заводится на морозе, по-лучите технику, которая заводится, но не выезжает по такой

грязи.

— Вась, а Вась, — протянул я. — Слушай, а так можно раз-ве? Ну шоб МОН-ку — и на телефон, типа как в кино. Позво-нил — и пиздык.

— А я знаю? Я шо, сапер? — Вася покрутился, осматривая себе со всех сторон, остался недоволен, но махнул рукой.  — Стелс говорит, шо можно. Длинного этого… Рустама ты обыс-кивал?

— Не,  — махнул я головой, прислушиваясь. На КСП пи-щали щенки и ругался Шматко.  — Мара вроде. Если и был короткий — разведосы сняли. Кобуры я не видел…

— Кстати о кобуре,  — задумчиво произнес коммандер и поправил набедренную ноу-неймовую универсальную кобу-ру. — В Милик зайдешь, кобуру мне купишь охуенную, ссыл-ку пришлю. Ок?

— Богатая жизнь — она другаааая… — протянул я. Универсальность  — бич нашего времени. Когда продукту

дают характеристику «универсальный», значит эта штуковина одинаково хреново справляется со всеми возложенными на нее функциями, то есть не отвечает ни одной задаче. Кобура на Васе была мало того что «универсальная», еще и откровен-но хреновая, болтавшаяся на ноге, как котенок в миске, да еще и расцветки «я у мамы мультикам»  — какие-то пятна, при-званные олицетворять собой камуфляж.

Я вообще часто поражался такому понятию, как «камуфли-рующие расцветки ткани», особенно в армии. Возможно, мне, с высоты моего минимального опыта, было не понять, но я, хоть ты тресни, не мог понять этих вечных войн касаемо пят-

нышек, полосочек и цветуёчков на наших куртках и штанах. Вот возьмем, например, пересічного військовослужбовця,

служащего в самом многочисленном и в самом неизвестном роде войск  — в пехоте. Значит так, в головах как многих вы-соких военачальников, так и нормальных гражданских лю-дей  — он одет в камуфляж, призванный его, собственно го-воря, закамуфлировать в условиях окружающей гибридной,

мать ее, войны. Поэтому мощные умы с пространственным мышлением раскрашивают ткань, на полном серьезе обсуж-дают расцветки, полутона и эти, как их… «паттерны», и в кон-це концов находят идеальный вариант, который потом напя-ливают на того самого вояку.

А теперь сверху на все это расчудесное чудо мы надеваем: броник «Корсар М3с-1-4» кольору «олива, тусклая, как воспо-минания об отпуске», с черными, как сердце замполита, ре-мешками на подсумках, да еще и с плечами, и с горжетом, который никто никогда не носит, и наяичником, то есть «фар-тухом захисним». Даем в руки не менее черный автомат, на голову нахлобучиваем опять черную бронешапку «темп-3000», бо каверов в пиксельной расцветке по-прежнему на складе нет, на ноги  — рыжие, как кот у погранцов на КПВВ, ботин-ки… и как бы вот. Много от пикселя осталось?

Ну да ладно. Теперь давайте отойдем от этого мобилизо-ванного недоліка подальше, пока он не свалился под весом всего этого майна, и посмотрим на него метров с двадцати. Виден камуфляж? Конечно. А теперь — с того расстояния, на котором и происходит большинство боестолкновений — ме-тров нуууу… нехай со ста пятидесяти. Ну как? Однотонная фигурка с никакими скрывающими свойствами вообще не-различимого камуфляжа.

Ладно, ладно, давайте плюнем на условности и на то, что обстоятельства бывают разные, и разрешим красивому пацан-чику снять все это с себя. Видите его благодарную улыбку? Это вам. Ок, теперь даем ему лопату… мы же в пехоте, да? Даем ему лопатку, да не ту маленькую, которую нам во всех отчаянно патриотичных роликах показывают, а нормальную такую лопату, с белым держаком, «американку», которую стар-

шина только-только купил на рынке в Волновахе и вручил нашему мощному военному с магическими словами «не про-еби, чудовище». И нехай он в ней покопает… ну, допустим, месяц. А теперь посмотрите, шо случилось с нашими до блеска вытертыми камуфлирующими свойствами.

За исключением двух месяцев — мая и июня — на Донбассе рулит цвет «нежный койот», в котором ушлые ребята шьют кучу снаряжения и формы. Не, я, конечно, всячески за камуфлирую-щую раскраску, но вечные споры про оттенок, количество задей-ствованных цветов или, прости Господи, этот самый «паттерн»… Все равно через пару месяцев, если боец служит реально на пе-редке, а не на курилке в штабе, любая форма имеет цвет грязно-го «бэтэра». Та ну их нафиг. Я лучше в «горке» похожу на боевых, а в тылу, ладно, таки одену пиксель. Надену. Одену. Аааа, блин, все никак не запомню, как правильно, да и хрен с ним.

Сейчас меня никто в тыл, собственно говоря, не пригла-шал, вот и славно.

— Кстати,  — вернувшись, сказал Вася.  — Есть идея, так шо ты едешь с нами.

Накаркал, бля. Ну шо за невезуха…

— Нахера? — вежливо спросил я. — Если шо — я в горсо-вет не пойду, у меня на такие места идиосинкразия.

— Откуда мобилизированный младший сержант может знать слово «идиосинкразия»? — задумался Танцор. — Може, съел шо-то? Эххх… Ладно. Во-первых, забросишь Скорпика на вокзал. Во-вторых, я у комбата подпишусь, и поедешь в Прохоровку, получишь четыре ящика ОГ-9. В-третьих, я со-всем забыл, Доки нашего ненаглядного заберешь со штаба, он с губы приехал. Ну и в-четвертых, напиши рапорт сейчас, по-пробую комбата уболтать.

— На шо? На отпуск уже ж подписан.

— На пистолет.

— Да ладноооо? — изумился я. — Ого. Думаешь, дадут? — Я б не дал, но комбат  — добрая душа… ТТХ подучи,

если комбат спросит, но думаю, даст, а чего? Ты ж за рулем постоянно.

— Вася, ты снова мой любимый ротный, — засуетился я и полез в рюкзак за листиками. — Ща нарисую. И патроны впи-шу… Так, «з метою…» З якою метою мне пестик треба?

— «Забезпечення збройного захисту територіальної ціліс-ності держави», — ответил коммандер и махнул рукой кому-то снаружи. — Пять минут! Прогревай пока!

— Тока я пикселя не надену, сразу говорю. Нема, — сказал я, дописывая бумажку и подмахивая снизу «… клопочу по суті рапорту, командир 2мпр 41омпб…». — Все, готово.

— Бляааа… — проворчал Вася. — Ну за меня мог бы и не подписываться, да?

— Иззините, товарищ генерал-лейтенант. Это я шоб сно-ровку не потерять. А нахера нам еще двадцать четыре выстре-ла на «сапог»?

— После обеда узнаешь. Всё, погнали.

Ваха встретила так, как встречала она той зимой всех во-енных, несущих службу в Волновахском и Тельмановском рай-онах Донецкой области  — раскисшими дорогами, унылой главной и почти единственной улицей, толпой на автовокзале и очередью к банкомату. Дурацкая погода «между осенью и зимой», мешанина снега и чёрной грязи… но все же это был полноценный город, с магазинами, людьми на улицах, желез-нодорожным вокзалом и даже с полицией, тащившейся на своей «пятерке» от поворота на «Новую Почту».

Мы ехали на двух машинах, и Федя сидел впереди, рядом с Санчиком, рулящим «лендом»... И я, знаешь, давно заметил, что у пацанов, уезжающих в отпуск, то ли посадка меняется, то ли взгляд, то ли… какое-то общее настроение, чи шо. Федя как будто торопился, хотя до поезда было еще хрен знает сколько времени, нетерпение даже в его внешне спокойной фигуре было настолько заметно, что я потянулся и похлопал его по плечу.

— Скорпи, не надо поезд подгонять, быстрее не будет. — Та неохота по городу шляться так долго. — В кафе посиди. Тока не там, где обычно, в «Трех толстя-

ках», там ВСП всегда шляется… лучше сходи… найди что-то, где не бывает военных. Кондитерскую там, чи шо.

— Подумаю, — буркнул Федя. Он по-прежнему чутка вор-чал  — я заставил его оставить на опорнике рыжие «Таланы» и переобуться в мои черные берцы, не такие палевные для па-трулей, и заменить удобный милтековский рюкзак на какую-то черную сумку, неизвесно чью, валявшуюся у нас в кунге.

Машины свернули с Юбилейной, объезжая автовокзал справа, возле шаурмичной, вся машина дружно сглотнула слюну, и бусик, а за ним и «лендровер» вывернули на Цен-тральную. «Жаба» начала притормаживать возле АТБ, и Сан-чо тоже притер машину к бугру грязного снега, служившему бордюром.

— Все, Федя, нефиг тебе с нами кататься, иди вже жди потяга. — Я вылез, подождал, пока Скорпион выдернет из-под ног ужасную сумку, и мы обнялись, похлопав друг друга по спине. — Если шо забыл — маякуй, я ж послезавтра тоже по-еду. Если тре бабло и так далее — звони тут же, не думай.

— Давай.

Федя обнялся с парнями, оправлявшими «пиксель», я уви-дел, что из бусика вылез Мастер и потопал в АТБ. По сигаре-ты, видать. Так, надо кофе намутить… вряд ли там в горсове-те буде т.

***

— Сиреневый тумааааан… нааад нам праааплываееее-ет… — пел я, стряхивая пепел в приоткрытое окно и аж под-прыгивая на сиденье от прекрасного настроения.  — Нааад тамбуром гарииииит…

— … паааааалночная звезда! — Санчо притормозил перед левым поворотом  — мы съезжали с трассы, сворачивали в Дмитровку, состоявшую из разновеликих домов за разнове-ликими заборами, с нечищеной (а где в Донецкой области была чищеная?) дорогой и разновеликими местными, шляю-щимися по обочине. — Чего поешь, да еще так некрасиво?

— Не гунди, военный, я в школе на хор ходил. — Я выки-нул в окно бычок, но поднимать стекло не стал. Теплый ветер врывался в салон, разгоняя клубы дыма, машина фырчала

вечным двух-с-половиной-литровым английским турбодизе-лем, привычно катясь по сектору «М». — Нихто не жаловался.

— Терпели, видать, — не смог не поддеть Санчик. — Куда сначала?

— Давай на штаб, Доки заберем, грузить поможет. И с Бан-киром перетереть треба, поддержать, так сказать, отношения. Заодно узнаю, где Вова-равист. Не дай Боже, он в пройобе… прольется чья-то кровь.

Перед высоким двухэтажным домом белого силикатного кир-пича, скрывающимся за зеленым забором из металлопрофиля, стояло несколько мужиков, сгрудившиеся машины перекрыли половину дороги, навстречу устало греб ПАЗик-маршрутка, и Саня притормозил, пропуская этот шедевр отечественного ав-

томобилестроения.

Человек шесть курили и болтали, я от нечего делать рас-сматривал их и отвлеченно думал, зачем они здесь. Несколько мужиков обернулись и проводили нас долгими, ничего не зна-чащими равнодушными взглядами, и один из них, высокий, сплюнул и отвернулся. Землячки, мля… нас эти мужики не-долюбливали гораздо больше, чем сепаров.

— Как думаешь, почему в глазах этих, — я мотнул головой назад, — мы — бэд гайз? Почему так не любят?

— Нуууу…  — Санчо поудобнее устроился, касаясь руля кончиками пальцев.  — Трудно прям вот так однозначно ска-зать. Но, во-первых, мы для них  — олицетворение ушедших денег.

— В смысле?

— В прямом. Война началась — куча всего позакрывалась, бабло ушло из региона. Видал, скока тех же шиномонтажей и СТО-шек на трассе закрытых? А сколько местных в тот же Донецк ездило на работу?

— Так не мы ж виноваты.

— Для них — мы. А еще, знаешь, они нас не понимают. Вот нахрена? Мы ж мобилизированные, то есть совсем не военные люди  — тогда почему мы пошли в армию? Они не пошли, совершенно точно понимая, почему, а мы зачем-то пошли.

Они не понимают наших мотивов, наших желаний и нас са-мих — и поэтому ненавидят, как принято ненавидеть все не-понятное.

— А вот ты, Саня, зачем в армию пошел? Тебя ж тока по зрению можно было списать прям на входе в военкомат, — я снова закурил, смотря на Саню, тридцатилетнего невысокого дядьку в очках, нашего «старшого водія роти».

— Ну… трудно вот так прям сказать,  — опять повторил Саня.  — Не знаю даже. Показалось, шо так надо. И вообще. Один раз на хорошую драку не пойдешь  — второй раз могут и не позвать.

— Хм. Не хотел пропускать такой движ? — Ну… если честно, то да. Будет что вспомнить. Може,

хто-то книжку про это напишет.

— Про нас? Вряд ли.  — Я откинулся на спинку, машина убаюкивала после практически бессонной ночи.  — Кому это интересно? У нас же не такой движ, как в четырнадцатом, шо мы тут? Сидим, курим, шмотки стираем, в наряд ходим, стре-ляем иногда.

— Ну как сказать… Ты прав — и не прав одновременно. — Мы переехали железнодорожный переезд на въезде в Донское, проскочили возле какого-то пруда и начали подниматься к девятиэтажкам.  — Гля, рыбу ловят на льду… У нас, конечно, странная и дурацкая служба… но мы ж ее не выбирали. Я, когда шел, как и все, не знал, куда попаду. Да и ты тоже. Зав-тра будет приказ  — и попиздуешь ты аж бегом на броне, и будешь с тоской вспоминать это втыкание на опорнике, да?

— Ну да… — я отвернулся к окну.

Санчо был невероятно прав, смотря ровно на три месяца в будущее.

***

Вова-равист, о чудо, был на месте, и буржуйка в палатке накочегарена была так, что меня мгновенно прошибло потом, дохнуло жарким, спертым воздухом, я аж покачнулся. Саня, заместитель Вовы, калатал какую-то бурду в железной круж-

ке, палатка УСТ-56 в основном состояла из коек, стоявших на палетах, и каких-то кривых стеллажей, на которых лежали горы бумаг вперемешку с какими-то шмотками.

— Вова, у меня такое чувство, шо у тебя не РАО, а строе-вая. Бумажек  — как грязи. Здоров.  — Я подошел к низкому раскладному столику, скинул рюкзак и расстегнул верхние пуговицы «горки».

— Здоров, Мартин. Кофе хочешь?

— Хочу, но потом. Дядя, мне от тебя тре две вещи, и за вторую нарисовуется «Шабо».  — Я положил на столик два рапорта и пододвинул к рависту. — Вот, короче. Дви биг-мак меню с колой, силь ву пле.

— Юморист,  — мрачно сказал Вова и поднял первый ра-порт. — Четыре ящика ОГ-9. Ты сам?

— Не, пацаны снаружи курят.

— Васюм с вами?

— Не т.

— Фуууух… Тогда РМТЗ предупреждать не буду, — выдох-нул Вова.  — Саня! Бросай свою чухню, выдай красивым па-цанчиками четыре ящика ОГ-9. Вторая палатка, справа. Тока проверяйте.

— Иду, — хрипло сказал здоровый Саня, вытащий чайную ложку, зажмурился и опрокинул в себя содержимое кружки. Несколько капель упал на зеленую куртку, которая служила подстежкой под парку. — Ууууу, бля! Фууууух…

— Шо це? Зелье приворотное?  — я покосился на Саню, мотающего головой и вытирающего слезы.  — Не, Саня, кра-сивше ты не стал. Не работает.

— Та не… Простудился чего-то, вот, травы настаивал себе. — На чем настаивал? На бензине?

— На «сэме». Фуууу, бля, аж в глазах потемнело… — Ну-ну, давай, самолечение вредно для печени, гиии. Там

снаружи «лендик» стоит, возле него Санчо и Доки, выдай им, плиз. — А шо второе? Миномет наконец-то у комбата выпроси-

ли? Нормального нема, сразу говорю.  — Вова проводил гла-зами широкую спину Сани и перевел взгляд на меня.

— Не, хуже. Пистолет имени Макарова, калибром девять мэ-мэ. Тока дай нормальный, а?

— Хуяссе. За шо это такие преференции? — Вова подозри-тельно на меня посмотрел. Ему пистолет не светил ни при каких обстоятельствах.

— Комбат сегодня у доброму гуморі,  — пожал я плеча-ми. — Да и войнушка ночью была, чуть опорник не потеряли. Танки, пехота, огонь артиллерии… короче, еще чуть-чуть — и пизда. Для укрепления боевой мощи треба срочно «пэ-эм».

— Расскажи, а?  — как-то даже жалобно попросил Вова и пошел куда-то в угол палатки.  — А то сидим тут как черти, нихера не видим, тока ебут каждый день…

Пока я в красках описывал события последних дней  — Вова кряхтел, копался, грохотал крышками двух железных ящиков, ругался и шелестел промасленной оберточной бума-гой. Я увлекся, аж пока в палатку не заглянул Санчо, раздви-нув ткань стволом АКС-а.

— Погрузились, можем ехать. Ты долго? — Не, пять минут. Шо там Доки?

— Страдает.

— Таки похмелье?

— Говорит, что нет, но пиздит. Мы в машине. — На!  — Вова развернул желтоватую бумагу, и на стол

выпал ПМ с двумя магазинами. — От сердца отрываю. — Ого… Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Херр-

расе, на одиннадцать лет старше меня… И шо оно, стреляет? — Аж бегом. Почти нульц. Та бери, хороший год был, уро-

жайный. Нормальный пистолет. Патронов сколько в рапорт вписывал?

— Двести. — Я взял пистолет, отвел рамку, спустил, пощел-кал предохранителем, потом спусковым крючком. «Пэ-эм» сыто лязгал. Вогнал магазин в рукоятку, снова взвел  — пистолет послушно встал на задержку. — Ты гля, и правда работает.

— Как вы заебали этими вашими цифрами… ну откуда я тебе двести патронов наколупаю? Короче, бери цинк, в на-кладную я впишу. Нормас?

— Не, не нормас, — я открыл рюкзак и вытащил бутылку «военного Шабо».  — Вот теперь нормас. Спасибо, дядь Вова, уважил.

— Накладные подпиши — и катитесь вже. — Вова быстро заполнил две пары бумажек непременной черной ручкой.  — На тебя или на Васю?

— На Васю пиши. — Я расписался Васиной подписью, бе-режно разложил накладные на столике и достал тетрадь «фор-мы-двадцать-шесть-по-РАО».  — Я тогда сразу их и впишу, лады?

— От красава. Сразу видно штабную культуру. А то эти, бля, заберут, потом потеряют, потом формы нихера не бьют-ся…  — похвалил меня Вова и с хрустом открыл коньяк.  — Я по пять капель, чисто номенклатурно. Пиши-пиши, не отвле-кайся.

Я вписал ПМ в форму, а двадцать четыре выстрела к «са-погу»  — в другую тетрадку, поменьше. Поставил число, еще раз проверил номер пистолета и достал военник. Открыл его, нашел страницу с «особистою зброєю», вписал и туда «пэ-эм» и снова расписался Васиной подписью. В привычку, однако, входит…

Встал, опрокинул в себя пятьдесят грамм той бурды, ко-торую мы называли коньяком, и пожал Вове руку. Равист скривился, потряс головой, подкурил сигарету и махнул мне «иди давай». Жаркий воздух окутывал нас, белый утеплитель палатки едва колыхался, нависая сероватыми волнами над печкой, узкими койками и кипами бумаг.

В углу завозилась кошка.

***

— Отут нормально будет. Занимайте позиции. Мартин, связь дай со Шматком.

Пацаны расползлись с тропинки, Стелс махнул Маре рукой и ушел вперед, скрывшись за холмом. Я привалился к этому же холму и вытащил «баофенг».

— Мурзик, прием.

— На связі. — Слышимость была нормальная, но по рации я только маяковал, что мы готовы, потом общаться будем по секретной военной связи «Леново», то есть по телефону. Циф-ровых «моторол» у нас не было, поэтому возблагодарим же компании сотовой связи за поддержку боевых действия ЗСУ «на лінії бойового зіткнення».  — Машину прогріли, можемо їхати, як скажеш.

— Плюс.  — Я перевернулся на живот и подполз к Танцору, лежащему с темно-зеленым биноклем в руках на вершине хол-мика, возле чахлой акации. — Пацаны на месте, можем начинать.

— Набирай его, и пусть на связи будет. Я скажу, когда. — Яволь, майн фюрер. Шо там, движ есть? — Нема. И буржуйка не горит. Бля, де они все? С северной стороны «серого» террикона прекрасно про-

сматривались и дачи Березового, и дорога, и «крест», на ко-торый мы ходили… тю, всего несколько дней прошло, а ка-жется — месяц. И СП-шка сепаров, которую мы прошлый раз видели снизу.

Может, дело в погоде? Тогда минус двадцать было, а сей-час  — плюс три. Еще пару дней такой температуры  — и снег окончательно сойдет, превратившись в дикую грязь.

Там, в березовой роще, в которую мы зашли по пути к этому холмику, была лежка. Два каремата за парой удачно упавших березовых стволов, пустая банка из-под российского сухпая, несколько патронов, оттаявшая уже бутылка с водой. Стелс сползал к северо-западному краю, ни черта там не на-шел, и уже позже, на тропинке, мы увидели следы крови… немного, и несколько капель на ветках голых деревьев. В ко-го-то мы тут таки попали, точнее не мы, а пацаны. Чи Ярик с Хьюстоном, чи с АГС-а нормально навалили. Тут, возможно, погиб человек, но пацаны посмотрели с легким любопыт-ством, потрогали посеченные ветки, пожали плечами и осто-рожно пошли дальше. Недалеко, несколько сотен метров — и вот прекрасная точка для корректировки. Итаааак… сейчас мы будем пытаться из нашего «сапога» изображать миномет. Мааленький такой минометик.

— Шматкоооо…  — я прижал телефон к уху.  — Как слы-шимость?

— Нормальна, давайте вже, а то шось я призадовбався. — Выстрелов много скрутили?

— П’ятнадцять.

— Ну так заряжай.

— Ну так заряджено вже. Приціл на вас, дальність два-з-по-ловиной.

— Жди, — я поднял голову. — Танцор, пацаны готовы. — Щас. — Вася сполз по пожухщей траве чуть ниже, без-

божно пачкая софтшел, и достал свой телефон. — Мастер, шо у вас? Две? Третья будет? Тогда ниже ставь, на тропинке, мы раньше спустимся. Да. С первым выстрелом, и встречаемся у «Газели». Ага. Давай.

— Работаем?

— Не подгоняй… Есть, есть движ. Там они, по крайней мере, один, тока шо вышел и зашел. Вогонь.

— Во-гонь, — повторил я в трубку.

***

Бах!... и свист. Непривычный, странный, чарующий… Уди-вительный. Граната ОГ-9, разогнанная по стволу СПГ-9 ста-рым советским пороховым зарядом, взмыла в небо и по по-логой траектории понеслась над терриконом. Она должна была пролететь почти над нами, но я не заметил этого, вжимая телефон в ухо и стараясь не выглядывать вниз. Тут есть кому смотреть, мое дело — связь держать.

— Перелет, — спокойно сказал Вася. — Угол посчитать не могу. Прицел на два-триста.

— Ставь два-триста, — буркнул я в трубку. Шматко не ответил — и через две секунды новый выстрел,

новая граната каплей пробивает небо.

— Перелет. Два-двести. Пни Стелса.

— Шматко, два-двести. — Я сменил телефон на рацию: — Стелс, шо за хуйня?

— Сам не знаю, — захрипела рация. — Разбираемся. Эти слова обозначали, что с восточной части террикона,

куда ушли Стелс с Марой, ничего и никого нет, все спокойно, можно работать дальше. Отлично, продолжаем. Мне начина-ло это все нравиться… все ж лучше, чем ходить по опорнику и изображать из себя военного со спектром задач «расставить наряды — расписать отпуска — проверить пайки».

— Дальность нормас, левее… ну, пусть четыре тысячных. — Вася, там Шматко, а не Крис Кайл.

— И как ему сказать?

— Шматко,  — я переложил трубку к другому уху.  — По-лоборота влево.

— Прийняв, — наконец-то отозвался старшина, и «сапог» снова ухнул, выпуская очередную гранату. Ах, как оно сви-стит… блиииин. Словами «класс!», «круто!» и «ахренеть!» ни черта не объяснить…

— Норма, так нехай и наваливает! — Вася не отрывал глаз от бинокля. — Таааак… Есть «бэтэр».

— Нахер он выехал, бля?  — удивился я. КПВТ «бэтэра», учитывая то, что мы находились выше на пару десятков ме-тров, был вообще не актуален.

— Ну они ж поняли, шо СПГ валит. Ближайший и един-ственный наверняка им известный гранатомет  — на четыр-надцатой… значит, решили пацанов наказать, сейчас подско-чат до перекрестка, вывернут и расчешут опорник.

Бах! Новая граната… эх, жаль что не вижу, как падают… Блин, граната долго летит, дольше гораздо, чем летела бы от перекрестка… могли ж сообразить… а хотя да, в запале я бы и сам не сообразил.

— Точно, «бэтэр»!  — Вася сполз ниже и опять приложил телефон к уху. — Саня? Все, он поехал, встречай, дорогой!

В нескольких сотнях метров от нас, прямо посреди дороги, стоял кусок акации, подпертый несколькими палками. Возле него была набросана груда тряпья. Если сильно не всматри-ваться, даже в прицел — «сапог» сапогом и хто-то из расчета рядом. Настоящий гранатомет был рядом с дорогой, букваль-но в нескольких метрах, врытый так, что над землей ствол

торчал буквально в десятке сантиметров, и возле него скор-чился высокий бородатый старшина, поглаживая верньеры наводки.

В казенник «сапога» был заряжен «куммулятив». Граната упала на дорогу, с недолетом метров пять до

СП-шки, и тяжелая машина рванула вперед по асфальту, про-скакивая в паузу между выстрелами, выходя из зоны пораже-ния. Я, само собой, не утерпел и высунулся, без очков было, конечно, хуже видно, но все же… На броне, само собой, ни-кого не было, черная черточка пулемета пошла направо, что-бы сразу выйти на нужный угол, когда машина выскочит на перекресток. Сто метров. Пятьдесят…

— Сейчас! — рявкнул Вася в трубку, когда до перекрестка остались считаные метры.

«Бэтэр» выкатился и резко тормознул. КПВТ тут же за-стучал короткой, чуть довернул и снова выпустил очередь… прямо в дрова, изображавшие гранатомет. Белая дымная по-лоса протянулась вдоль дороги… Бах! На носу «бэтэра» сверк нула яркая вспышка. Машина отпрыгнула назад и по-катилась задом, виляя по дороге, быстрее, быстрее… Бах! БТР почти въехал в очередной разрыв нашей ОГ-9, снова вильнул, уже сильнее, вломился задом в кусты, задрав нос, и забуксовал.

— Шматко, сколько еще? — я снова прижал к уху телефон и поежился.

— Дві…  — «Бах!» Шумоподавитель телефона отлично справился с выстрелом, я почти ничего не услышал.  — Вже одна.

— Давай последнюю туда же — и по норам. Мы валим. — Саня, ранил, но не убил,  — сказал Вася в телефон, вы-

слушал ответ и хохотнул. — Красава, они там кирпичей отло-жили. Давай. Потом обсудим… Мартин, набери Мастера… ааа, нет, он смску прислал. Все, они у Газели, ждут.

— Танцор, я Стелс, мы разобрались, тут херня какая-то… — прошамкал «баофенг». Это значило, что Серега увидел ка-кой-то сепар-движ, который его обеспокоил.

— Ладно, Стелс, забей, потом перетрем,  — ответил Вася, забрал бинокль и начал сползать вниз.  — Все, пацаны, ждем разведосов и валим…

Тропинка виляла, и я поневоле задумался, сколько ж сепа-ры тут ходили, если натоптали такую дорогу. Вася быстро шел впереди, я спешил за ним, иногда переходя на бег, цепляя пле-чами ветки и поскальзываясь на наледях. Сейчас все упира-лось в то, сообразят ли сепары, шо это было, а если сооб-разят — то как именно ответят. Ввалят по нашим опорникам минометкой?

— Как думаешь, минометкой ввалят?  — спросил я, зады-хаясь, у Васиной спины.

— Та мабуть. С «дэ-эр-гэ» у них явно не очень то получа-ется…  — ответил Вася, не оборачиваясь, и выскочил на от-крытое пространство. Свернул правее, начал спускаться по промоине, я обернулся назад.

Парни шагали почти след в след, одинаково пригибаясь от веток, осматривая дорогу, склоны и иногда оглядываясь. По-следним шел Мара, привычно улыбаясь. Стелс увидел меня и махнул рукой вбок, тоже улыбаясь до ушей. Я остановился.

На самой верхней точке, на гребне старого отвала, который мы по привычке называли «серым» терриконом, поднимался, хлопая в потеплевшем воздухе, на добрых три метра флаг Украины.

Внизу, у начала тропинки, точно так же, как и все мы, улы-бался Мастер.

***

— …не, я, конечно, не заржал, но комбат, мне показалось, сейчас вдавиться від сміху. — Вася помотал головой. — Сцуко, я ж просил… аааа, бля, кому я говорю…

— Лично мне бы понравилось. — Я включил левый поворот, съезжая с трассы в Дмитровку. Снова, как и вчера, только те-перь мы ехали на перегруженной «Лягушке» и за рулем был я.

— Ну само собой… — хохотнул ротный. — «У складі Іно-странного Легіону приймав участь у національно-визвольних

змаганнях…» Бльо… Я думал, Викторыча на куски порвет. А замполит меня, думаю, не расстрелял прям там, чтобы торже-ство не портить. Зато потом я выслушаааал…

Пацаны сзади переговаривались, шурша пакетиками на ногах — грязь таки развезло, и при выезде с опорника Дизель обмотал новенькие рыжие берцы, обутые им для награждения, в какие-то пакеты. Как это принято в войсках  — это тут же

приняло масштабы морового поветрия, в результате которого все, кто ехал сейчас в машине, исключая меня с Танцором, были в кулечках, обмотанных вокруг нижніх кінцівок.

Осень победила, темепратура была уже плюс пять, машин на трассе прибавилось, мы скатились в село и потащились по дороге. От дома, возле которого вчера кучковались машины, орала музыка, слышная даже в салоне, и толпа народа валила со двора, размахивая руками и растягиваясь по всей дороге.

— Свадьба,  — сказал Вася.  — Пела и плясала. Приторма-жуй, бачиш, по всей дороге идут…

Я начал притормаживать, и в какой-то момент машина оказалась окружена возбужденными и выпившими людьми, одетыми в стиле «все новое надену сразу», перевязанными какими-то полотенцами и выкрикивавшими что-то приличе-ствующее моменту. Ехать я дальше не мог.

— Шановные!  — Вася закрутил ручку, опуская стекло.  — Поздравляем, конечно, и все такое… проехать дайте!

— Ой, мальчики! За здоровье молодых  — чарку-чароч-ку! — В салон тут же сунулась какая-то женщина, покраснев-шая, возбужденная, дышащая свежим и густым перегаром.

Мою дверь кто-то распахнул, я воткнул первую передачу, но перед машиной стояла какая-то девка, как и все — веселая, пьяная, слегка агрессивная и при этом странно-симпатичная, пришлось снова выжать сцепление и держать ногу на тормозе.

— Свадьба у нас, у Максима и Натальи! — крикнул кто-то, и толпа опять заголосила-заволала. Меня потянули за «горку», со стороны Васи кто-то схватился за глушитель его АКС-а, сзади заволновались пацаны, не видящие, что происходит… Всё, как сказали бы в американском кино, «выходило из-под

контроля», и тут было не американское кино, тут был Донбасс конца пятнадцатого, и хер его знает, шо тре було делать — чи то стрелять, чи то чарку пить…

Я потянулся, чтобы захлопнуть дверь, и увидел высокого молодого мужика, который вчера плевал вслед нам. Он стоял возле машины, в темно-сером костюме, сидевшем на нем, як фрак на начпроде, и смотрел на меня абсолютно трезвыми глазами, спокойно, чуть прищурившись, словно через прицел,

смотрел прямо, не отводя взгляда. Я думаю, если бы он мог, он бы выстрелил в меня сейчас, с таким же спокойным лицом.

— Максим? — спросил я, и он кивнул. — От машины ото-шел бегом.

Он снова посмотрел на меня… в это время Вася выдрал глушитель из чьих-то липких пальцев и произнес «пацаны, хуйня какая-то». Сзади тут же защелкали затворы. Еще не понимая, что происходит, не видя угрозы и только слыша ка-кую-то возню вокруг машины, пацаны были готовы открыть огонь чуть ли не сквозь борта, и я на секунду представил себе это: зеленая машина, стоявшая посреди дороги, и десятка два людей, валяющихся в крови вокруг… Какое-то Тарантино, мммать его.

— Газуй! — толкнул меня Танцор.

— Девка…

— Газуй! — рявкнул Вася, и я послушно отпустил сцепле-ние, дернул дверь, машина покатилась, и пьяный веселый на-род почему-то расступился, мы выехали и прибавили газу. Мужик остался сзади, но его взгляд все не шел из головы, я аж помотал башкой, отгоняя дурные мысли. Фу, бля, приви-дится такое с недосыпу…

Позади Максим приобнял невесту… точнее, уже жену и посмотрел вслед машине. «Мы вас всех перехуярим!» — хоте-лось ему сказать, даже крикнуть, но с губ не сорвалось ни единого слова. Максим женился не так, как было принято по новой моде,  — не в Докуче, в парадной «горке» с аксельбан-тами, медалями и с георгиевками везде, где надо и где не надо, а тут, на укропской стороне, спокойно. Максим через несколь-

ко дней вернется обратно и узнает, что из его разведгруппы обратно не вернулся никто… и что эта случайная сцена на декабрьской расплывающейся дороге  — это вроде как знак свыше, намек от Бога, который уже задолбался им, сепарам, намекать.

— Фууу, я стреманулся  — капец,  — выдохнул Танцор и поднял стекло. Пацаны переговаривались, возбужденно гомо-ня. — Товарищи вояки! На предохранитель поставьте ружбай-ки, будьте так любезны!

— Та ми й не снімали…  — раздалось сзади. Потом щелк-нула пара предохранителей, Вася покачал головой, повернул-ся ко мне и посмотрел долгим взглядом. — Знервував?

— Та не особо.

Я со второго раза переключился на четвертую, и тяжелый бус покатился на выезд из села.

— Да? — поднял брови Танцор. — Тогда пистолет спрячь. Я опустил глаза. В правой руке, которой я так неуверенно

толкал рычаг передач, был зажат «пэ-эм». Я прокинувся серед ночі.

Як завжди — останні три роки.

Підвівся випити води,

Зробив перші непевні кроки.

Та побачив тінь у кутку,

На кухні, біля вікна.

Вона просто стояла без руху,

Дивилась на зорі — прозорі.

Я протер свої втомлені очі.

Що ж не привидиться проти ночі!

— Ти хто? Та що ти забув?

Тут, де я своє щастя взув.

— Ти не впізнав мене, брате?

Шкода...

Та я без образ.

Ми тут давно вже не бачимо дна.

Я все пам’ятаю, все бачив:

ти до труни підійшов, зубами скрипнув,

у небо гиркнув та...

Та далі пішов...

— Ні!!! Це неможливо...

Я ж бачив твої заплющині очі,

Бліде чоло та чув щоночі,

Як твоя мати, мов звір, реве!

Та якось дивно тебе на ім’я зве...

— Так. Я не завжди «Швидкий» був...

Мене колись батько “каченям” нарік.

А мати сміялась — казала, що через рік,

Я підросту, сил наберусь

Та на лелеку перетворюсь...

Я не один, нас багато:

Всі наші — хлопці, дівчата.

Ми пішли — нас нема...

Але Ви! Вам є, що втрачати!

Вам треба жити, творити,

Закохуватись навесні!

Та до нестями любити.

За мене, за нас:

Тих, що блукають де хмари.

А Ви! Ви втомились...

Там, де наші серця зупинились...

Ви дуже та сильно втомились!

Втомились читати новини, як міни вбивають,

Як матери тихо над дітьми ридають.

Ви втомились! Ми бачим, як вам

Все важче і важче припасти до ран.

Ви вже й домовлятися ладні!

З тими катами!

Та блазні

Вам обіцяють все «порішати»,

Всіх примирити та просто простити...

Я без образ... Ми прикриєм, як вмієм.

Не завжди встигаєм, та завжди радієм,

Коли відвертаєм від серця чи скроні

Ворожої волі сталеві долоні.

Ми не чекаєм від вас поклоніння,

Нам головне — не згубіть покоління!

Не згубить ви той шанс віковічний,

Він випадає не завжди довічний,

Він не спитає, чи ви вже готові!

Він просто кане в сторіччя у крові...

........................

Я схаменувся.

Тінь розчинилась.

Серце тихенько, повільно забилось.

Морок розвіявся, сонце вставало.

Доля за рогом байдуже чекала.

Володимир Шевченко,

учасник війни,

син, муж та батько.

ЭПИГРАФ,

чи как оно правильно называется.

(Правильно называется

ЭПИЛОГ, мой дорогой чёртов пехотинец! Твой редактор J )

Три месяца спустя

…и «бэхи» кивнули, как умеет «кивать» гусеничная техни-ка, резко притормаживая перед препятствием, какие-то лег-ковушки резко подались в стороны, буквально выпрыгивая из очереди машин перед КПВВ, взревел двигатель, клуб чер-ного дыма взметнулся из выхлопного отверстия  — и боевая машина весом в добрых тринадцать тонн пошла-полетела че-рез трассу «Донецк  — Мариуполь», порыкивая-позвякивая, возвышаясь над гражданскими тачками, рывками подруливая и пытаясь угадать между растущими на обочине тополями, голыми и унылыми.

Вторая машина втиснулась, четь не снеся зад мелкой «нек-сии», водитель выскочил из-за руля, и Серега Президент, улы-баясь во весь рот, показал сначала на него, потом на себя и на АКМС. Водитель проорал что-то, рот открывался, но ни чер-та слышно не было, и мы промчались мимо, оставляя только следы грязи с гусениц и тошнотворный запах горящей соляры, да еще, пожалуй, ореол ненависти, который висел над нами, над всеми Збройними Силами України, при встрече с людьми с «той стороны».

«Бэхи» соскользнули на поле и, став точно на следы «бэтэ-ра», прошедшего тут полчаса назад, плавно пошли вперед. На восток. Танцор отпустил какую-то железку, в которую при-шлось вцепиться при переходе трассы, скинул предохранитель АКС-а, дослал патрон в патронник и щелкнул скобой обратно. Пушка передней БМП-2 смотрел четко по ходу движения, башня второй машины чуть повернулась направо, удерживая на прицеле маленький террикон на юго-востоке, и кто-то чуть не слетел в грязь. Вася привстал и посмотрел более вни-мательно на вторую машину — там Мартин, сидевший пря-мо на башне, увидел его и поднял руку с поднятым большим пальцем.

Впереди показался идущий навстречу БТР-80 разведроты семьдесят второй бригады. Сверху на машине сидело несколь-ко разведосов, за башенкой с опущенным «по-боевому» пуле-метом зачем-то лежала груда масксети. Когда до встречи оста-валось метров пятьдесят, сидевший сверху на «бэтэре» здоровый мужик поднял руку, восьмиколесное чудо чуть вильнуло, и машины остановились друг возле друга. Водила второй «бэхи» чуть зевнул, и броня остановилась рывком, чуть не врезавшись в корму передней БМП. Двигатели трех машин фырчали на холостых.

Танцор перескочил прямо на «бэтэр», и Скат, командир разведроты семьдесятдвойки, вместо слов показал назад. За башней то, что казалось огромной смятой масксетью, оказа-лось рулоном, конечно же, этой самой сети, из которой тор-чали две пары черных ботинок. «Не наши вроде», — отметил про себя Танцор и поднял глаза выше. На рулоне сверху сидел высокий и здоровый молодой хлопец в «горке» и понтовых перчатках с обрезанными пальцами и улыбался. Ботинки ше-велились.

— Тятя, тятя, наши сети притащили двух уёбищ, — сказал Скат и ткнул ногой по ботинку. Тот заворочался.

— Це шо? — Танцор обернулся. С двух его БМП-2 шест-надцать человек с детским любопытством рассматривали

— Два кренделя из себя «секрет» изображали. Наши взяли, без втрат, тока одного поцарапали.  — Скат неожиданно посерьез нел. — Это я Славяна попросил, чтобы вас сдернули. Хотя первоначально мы, по идее, сами справились бы, шестая рота завтра заходить должна.

— А шо так?  — Танцор сунул в рот сигарету и с силой потер глаза. — Я ж тока за, тока вот Славян мне забыл сказать, шо тут происходит. «Бегом выдвигайся, выйди на Ската, он все скажет». Мысль ясна, ну вот давай теперь. Говори.

— Говорю.  — Скат тоже достал сигарету и стал разми-нать.  — Мы зашли ночью, ну ты, наверное, знаешь. Наших десять плюс комендачей десять, херня, короче. Там, кстати, возле дороги МОН-ка стоит, шо семьдесят третий центр по зиме ставил, смотри не трогай.

— Хуй там,  — тут же сказал Вася.  — Хто снимает, того и МОН-ка.

— Ну и хер с тобой, хоч подавись, — махнул рукой Скат. — Главное, не подорвись. Короче, зашли мы хорошо, но оказы-вается  — днем там «секрет» на отом,  — Скат снова махнул рукой, но теперь в сторону светлого террикона. — И вот наши их срисовали и взяли. Взяли нормально, но со стрельбой. Пока этих кололи, перехват сказал, шо сепары сообразили, в чем херня, и сейчас нас попробуют выбить.

— Понятно. — Вася попробовал почесать голову, но паль-цы заскребли по каске. Как ни странно — полегчало. — Наши действия?

— Основная твоя ценность  — это тяжеляк. Подкрепляй моих по факту, как сам решишь, мы от того белого  — и до края карьера стоим, до перекрестка, там увидишь. У нас один АГС и один ПТУР с двумя ракетами, у тебя шо?

— «Сапог», два АГС-а, «дашка», ПТУР и… — Вася кивнул назад. — Две штуки «два-а-сорок-два».

— «Бэ-ка» много?

— На «бэхи»  — по два комплекта, на остальное  — по од-ному, плюс еще мои подвезут «Уралами». Шесть ракет на «Фа-

— Заебись. Все, давай не гони сильно, наши тебя встретят. Пока все вроде тихо, ровно, хер его знает, надолго ли.

— Принял,  — сказал Вася, стукнул кулаком в печатке о такой же кулак Ската и перешагнул на свою «двести шестьде-сят вторую».

Машина рыкнула и, как обычно, с «кивком назад» трону-лась вперед, быстро набирая скорость. Тут же пошла вторая, Танцор осмотрел пацанов, сидящих на «бэхах», покачал голо-вой и сел. Слишком много улыбок, слишком много адренали-на, ожидания, жажды, слишком… слишком сильно в голову ударило «идем на восток»… Вася очень хорошо это понимал, потому что сам испытывал то же самое.

Был полдень четырнадцатого марта две тысячи шестнад-цатого года от рождества Христова. Збройні Сили України точечно, потихоньку, помаленьку отгрызали куски «серой зоны», подбираясь все ближе и ближе к давным-давно окку-

пированным городам.

Было весело, немного страшно и уж точно — не скучно. ***

… а перекресток был уже все ближе, а от разведки, само собой, никого не было, короче, «думай сам». Вася поднял руку, потом сообразил и пнул Козачка. Обе «бэхи» начали притор-маживать и в конце концов остановились. Мастер тут же спрыгнул со второй и поспешил вперед, за ним тяжело слез Мартин в почему-то черной каске и зашагал следом.

— Пацаны, смотрите, сейчас, наверное, пешком пройдем вперед и разберемся.  — Вася соскочил с машины и отошел к дереву. — Нас тут встретить должны были, но пока шо-то не осилили.

— Заебись, — сказал Мартин. — Все как обычно. А у меня подтяжки расстегнулись, штаны спадают.

— Очень важная инфа. Мастер, хай бэхи ставят под посад-ку, занимайте оборону, мы с Мартином вперед сходим, разбе-ремся, шо к чему.

— А проебать мы не могли? — проворчал Мастер. Ему не хотелось никуда отпускать ротного, да еще и в сопровождении такого суперматерого бойца, как Мартин. Може, Ярика с ними отправить…

— Хули тут блукать, по следам же шли. — Вася развернул-ся и махнул рукой. — С машин! Козачок. Козачок, мля!

Сидевший на броне Прапор стукнул Козачка, и маленький хлопец, который сегодня был за водилу, высунулся из люка. Мастер пошел руководить, и люди, спрыгнув с холодного ме-талла, разбегались по посадке, умащиваясь в только им казав-шихся удобными местах между акаций. Мимо промчался Ярик, умудряясь размахивать тяжеленным ПКМ-ом, за ним прошел Лом, который нес свой АК под мышкой, как палку колбасы. Ветер и Гала спокойно улеглись в ложбинку, Гала выщелкнул сошки своего РПК и по-хозяйски развалился на прошлогодней листве.

Мы остановились у края маленького террикона, как раз там, где начинался квадрат леса, точнее, посадки — вещи ред-чайшей на Донбассе, а потому особенно ценной. Вася рассмат-ривал склон, состоявший из кусков камня разного размера

(«породы»  — как сказал недавно Мартин, но так и не смог объяснить, почему это называется именно «породой»), при-кидывая его высоту и понимая, что подняться тут не полу-чится. Разве что налегке. А значит, путь все-таки остается

один, между терриконом и посадкой, по-другому — никак. — Все нормально, люди на местах, — подошел Мартин. —

Можно было бы и замаскироваться, конечно, но две «бэхи» нас как бы… ээээ… несколько выдают. Пошли?

— Пошли.

Танцор пошел вперед, перевесив на грудь АКС. Так, с ав-томатом, в броне, да еще зная, что позади  — две БМП и два десятка пацанов, было все-таки поспокойней, чем зимой под Докучем. Чисто морально. Мартин догнал и пошел рядом, глядя и вперед, и направо.

— Где разведка?

— Хер его знает. Пошли искать.

— Может, Ската набрать?

— А шо он скажет? Он еще и до Новотроицкого не доехал. Не, тре самим…

Дорога была грунтовой, посыпанной крупным щебнем, идти было не очень-то и удобно, хотя и недалеко. Перекресток приближался, и одновременно Танцор с Мартином расходи-лись на края дороги, приподнимая автоматы и пытаясь осмат-ривать и склон террикона, и густую посадку.

Почти дошли, когда за спиной стукнуло, хрустнуло, и ле-нивый голос протянул.

— Сто-ять.

— Ого, — сказал Мартин. — Понимаю, шо Бобик, а пере-стать срать не могу.

— Зброю положили и пошли вперед,  — сказал голос, и снова послышался какой-то хруст.

— Воин, ты в атаке-то не охуевай, а?  — сказал Танцор.  — Подловил ты нас нормально, молодец, теперь давай старшего сюда. Я Танцор, с сорок первого.

— Зброю положи, и вперед. Оба.

Это переставало быть забавным, хотя шанс, что это таки сепар, а не разведос изгаляется, был изничтожающе мал. Хотя…

— Чуеш, дядя. Нахуй ты не пошел бы, а? — Танцор спокой-но и плавно развернулся, стараясь не делать лишних движе-ний.  — Совсем не шаришь? Так ты тока намекни, мы и уехать обратно можем, ебитесь тут сами.

— Охуеть. — Он таки был один, ну или только один пока-зался. Невысокий хлопец в пиксельных штанах и непонятной расцветки куртке, в «темповском» бронике и с АКМС-ом, на-правленным сейчас прямо на нас. — Положили зброю, блять, я кому сказав!

— Ну стреляй, — сказал Мартин и почесал нос. — Всех не перестреляете. Слушай, времени нет, все, все, ты показал, ка-кой ты охуенный боец, и как талантливо ты умеешь сидеть в кустах. Иди теперь и поори на настоящего сепара, може, хоч он тебя испугается.

— Зброю, нахер…

— Рота закрив, блять!

Ярик метрах в десяти сзади, возле дерева, держа ПКМ на уровне живота, как Рембо во второй… да во всех частях. Ствол «покемона» смотрел точно в яйца хлопчика.

— Пиф-паф, тебе гаплык,  — промурлыкал Мартин.  — Стреляй, Ярик, спишем на сепаров. У дяди жінка шістьсот штук получить…

Из-за перекрестка показалось двое, и передний, высокий и худой, махнул рукой и поспешил к нам. Хлопец опустил автомат и теперь стоял молча, зыркая то на нас, то на Ярика. Ярику было пофигу, Ярик улыбался, у Ярика сегодня был от-личный день.

— Привет,  — поздоровался худой и потряс Васе руку.  — Танцор? Хорошо. Де твои?

— Вон, — махнул головой ротный. — Пошли покажешь? — Давай, — худой обернулся и посмотрел за разведоса. —

Ваня, чего ты тут стоишь? Займи позицию, тебя никто не сни-мал.

— Это он тут в Тарзана играл, — сказал Мартин и вытащил сигарету. — Поражал нас способностями маскировки.

— А. Ну ладно. Пошли? — махнул рукой худощавый и по-спешил ко второму, все это время молчавшему.

— Я з вами, — вставил Ярик и, проходя мимо хлопца, на-клонился.  — Чуєш, товой… Развєдка луччє ховається, ага. Зато пєхоти всєгда больше, гиии…

Впереди вдруг послышались несколько сухих выстрелов, еще несколько  — и тут же громкий «бах» прям на перекрестке. За-грохотал «покемон», худой склонился к своей «Хитере», послу-шал рацию несколько секунд и поднял голову. Вася остановился. — На перекрестке — направо, и там быстренько занимай-

те, лады? Шо-то мне это нихера не нравится. Пацаны говорят, там вроде какая-то техника работает, а наш КПВТ уехал. Да-вайте, пацаны, по-скоренькому.

— Принял. — Вася развернулся и поднял рацию. — Мастер, это Танцор. На машины и бегом сюда! Начинается.

… или, может, мы сильно разогнались… ну а как по-дру-гому? Мы были здесь первый раз… да и второпях не обрати-ли внимания на судорожно машущих руками разведосов.

Бэхи повернули направо, почти точно на юг, газанули — и мы, облепившие машины, неожиданно выскочили на пере-кресток на краю карьера. Танцор только разворачивался, что-бы что-то крикнуть, Мартин встал на броне и… замер.

Огромный карьер, десятки террас уходили в глубину, и… дымы. Справа, слева, на обеим сторонам этой невероятной лунки в земле. Вспышки, свист, шипение… красные полосы тянутся откуда-то издалека  — прямо к нам, сухие ветки взбрызгивают щепками, подскакивают и медленно падают, жужжжание мимо уха, высверк рикошета — все это мгновен-ной вспышкой впечаталось в память. Шипение, дурацкий, но такой знакомый звук…

— С брони! — заорал Танцор. — С брони, бля! Люди посыпались вниз, размахивая руками, стволами, пы-

таясь не оказаться спереди или сзади бэхи, и Мартин замеш-кался, по-прежнему не смея отвести глаз от открывшейся картины. Две «бэхи» абсолютно синхронно повернули пушки налево, 2А42 загрохотали, выплевывая тридцатимиллиметро-вые снаряды куда-то на край карьера. Задняя машина дерну-лась и, кажется, отпрыгнула на несколько метров назад, вдви-гаясь обратно на дорогу. Передняя вдруг засверкала рикошетами, но этого Мартин увидеть не успел — он пытал-ся превратить свое падение в прыжок, да еще и не рухнуть на камни при этом.

Не рухнуть, конечно же, не получилось. Машины дергались, рывками подаваясь назад и замирая,

когда наводчик давал очередь из пушки, высверки на броне брызгали нереальным странным светом, мир наполнялся ды-мом, криками, какой-то беготней, и самое дурацкое — Мартин абсолютно не видел, откуда стреляли, и куда, собственно, стрелять в ответ. Автомат повис на ремне стволом вниз, об-вешенный тактикульными приблудами, с раздвижным при-

кладом и легким, легчайшим коллиматором, он сейчас был абсолютно бесполезен, потому что расчетно-наводящая при-ставка к АКС-у растерялась и не понимала, что делать и куда бежать.

— Март! — дернул вдруг кто-то за рукав с такой силой, что Мартина аж развернуло. — Звоні комбату!

— Зачем? — как-то автоматически произнес Мартин и по-правил автомат.

Вместо ответа Ярик махнул рукой вперед, и только сейчас стал заметен столб дыма, медленно превращающийся в об-лако.

Блять.

Пристрелочная. Через несколько секунд, возможно, будет еще одна, а возможно, сепарская минометка ударит прямо сейчас. Арта . Нам нужна арта. БМП-2 окончательно отползли с перекрестка, вмялись в кусты и остановились, не глуша дви-гатели. Стрелять отсюда стало уже невозможно.

Блять два раза. Окопов не было, щелей не было, всех укры-тий  — посадка да камни, которые отлично превращаются в осколки, когда на них падает трехкиллограмовая чушка, на-битая тротилом, как баня призывниками. Ни АГС, ни СПГ, ничего из того, что у нас было сейчас, не могло помочь против миномета, стоящего где-то за домами в трех километрах.

Арта так и не появилась. Вместо нее на самую верхушку «Эвереста» вскарабкалась «бэха-копейка», за ней еще одна, и они открыли такой ураганный огонь из своих семидесятитрех-миллиметровых пушек, накидывая везде, где только можно, они засветились такой яркой, лакомой целью, что миномет, кинув нам две мины, перенес огонь на них, высылая в воз-дух… а нет, это не восемь-два, это сто двадцать миллиметров счастья, и если кто подумает, шо миномет это так, тьфу и рас-тереть, киньте в него тротиловой шашкой и больше не здоро-вайтесь.

Два ПТУР-а стали по краям позиции, на краю карьера, держа сектора наперекрест, так же, как и АГС-ы. У сепаров заработал еще и восьмедесятидвухмиллиметровый миномет,

все-таки пытаясь подавить нас, причем заработал внаглую, чуть ли не с того края карьера, но «двести-шестьдесят-вто-рая», выскочив вперед на десяток метров, отстреляла в его сторону почти сотню ОФЗ и таки, кажись, добилась попада-ния. Наводчик вывалился из башни и пополз блевать в кусты. Перестрелка стихала, я нес ящик с патронами к «дашке» и ду-мал, чего ж эта скотина такая тяжелая, как мне, системному администратору и начальнику группы хелп-деска киевского отделения южнокорейской компании, удалось вляпаться в эту херню, и самое главное — почему мне все это так нравится?

— Джентльмены…  — подошел сзади худой разведос из семьдесятдвойки. Вася недовольно обернулся, потом отступил от пулемета, я бухнул ящик на землю и склонился, открывая замки. Ярик сгорбился, аккуратно тронул стопора, чуть до-вернул пулемет и, не стопоря его, дал короткую очередь. Б-32 метнулись вдоль края карьера, Ярик удовлетворенно цокнул, резко повернул «дашку» на другой фланг и вдруг зачастил короткими, чуть доворачивая длинное тело «крупняка» по фронту. На головой свистнули трассера — кто-то давал целе-указание на нас, Хьюстон хлопнул Ярика по спине и что-то крикнул в ухо, тот снова дернул пулемет и начал вколачивать пятидесятиграммовые пули туда, откуда во вспышках выле-тали трассеры.

— Джентльмены!  — снова повторил разведчик, и Танцор перешагнул канаву, подходя к зарослям каких-то кустов.  — Поздравляю вас с возвратом очередного куска Украины об-ратно в лоно матери-церкви!

— Героям слава,  — буркнул Вася, потом подумал и таки улыбнулся. — Мартин, лезь наверх и звони Дизелю, пусть вы-езжают. Нам «бэ-ка» надо.

Слева, справа, позади, да и впереди тоже — из донбасской земли равнодушно поднимались старые и совсем новые, за-сыпанные комьями земли, камнями и осколками терриконы.

Завтра мы поставим наш флаг еще на одном. КОНЕЦ

Новотроицкое-Киев, 2015-2019 г.г.

Жене

Посиди со мной ещё немного.

Помолчим вдвоём о самом страшном.

Дай коснуться локона родного,

Даже если с сединой — не важно.

Без брони с тобой я — обнаженный.

Не играя, маски сбросим фальши.

Пепел смоем с душ наших сожжённых.

И сплетём гнездо из тел уставших.

Растворясь в друг друге без остатка

И замедлив времени теченье,

Мы сойдёмся в самой древней схватке,

А под утро упадем в забвенье.

И на миг для нас станет неважно

Все, что нашим жаром не согреешь.

Там, где двое, — там уже не страшно,

Если вместе помолчать умеешь...

Владимир Шевченко, солдат,

предприниматель, сын,

муж, отец и мой друг

ГЛОССАРИЙ

Так уж вышло, что, начиная с 2014 года, наша Армия резко ушла от при-вычной совковости  — в… я хотел сказать «в НАТО», но таки нет, мы выбрали какой-то свой путь. Опять. И за прошедшие годы возникла совершенно уни-кальная субкультура — мир АТО/ООС, со своим языком, специфическими шут-ками, фольклором и неизвестными остальному миру странностями, дико смотрящимися для мирных громадян — и совершенно естественными для нас. Не забывай об этом, уважаемый читатель. Хотя я более чем уверен, что ты знаешь об этом лучше меня.

2А28 «Гром»  — пушка на БМП-1, калибром 73 мм. Стреляет боеприпасом ОГ-15 (осколочный) и ПГ-15 (кумулятивный).

2А42  — пушка на БМП-2, калибром 30 мм. Боеприпас снаряжается в ленты, в отли-чие от 2А28.

АГС-17 «гусь»  — автоматический гранатомет, стреляющий осколочными ВОГ-ами калибром 30 мм. Логично, что если у АГС-17 и у 2А42 одинаковый калибр, то для выверки прицела гранатомета можно использовать ТХП (трубку холодной пристрелки), которая входит в комплект БМП-2.

ГП-25  — подствольный гранатомет калибром 40 мм, иногда устанавливаемый не на автомат, как требует НСД, а на отдельную конструкцию из металлических трубок. Доцільність этого шага все еще выясняется и, вероятно, будет рас-смотрена историками через много лет. Возможно, даже станет темой диссер-таций, как и установка 82-мм мин на пороховые заряды от ПГ-7 через переход-ники. Стреляет боеприпасом ВОГ-25.

АСТ  — артиллерийская стереотруба. Состоит из двух зрительных труб и деревянной треноги. Что делает артиллерийский прибор наблюдения в пехоте  — тайна, восходящая к временам, когда батальон формировался в соседних ППД с арт-бригадой.

КСП  — командно-спостережний пункт. Он есть в роте, в батальоне, в бригаде, и технически  — это место, куда сведены линии связи: «тапик», радиостанции, «закрытая» военная связь, видео. Поэтому там тусуется дежурный и иногда, если нам не повезло, кто-то из начальства. Командование боем должно вестись именно из КСП, хотя ведется обычно «откуда получится».

КПВВ  — контрольный пункт въезда-выезда. Технически это «микро-таможня» меж-ду оккупированной территорией и нашей, через которую происходит движе-ние людей и грузов в обе стороны. Такие же КПВВ есть и у сепаров, только называются по-другому.

РПГ-7  — ручной противотанковый гранатомет, стреляющий гранатами ПГ-7 разных видов. Снаряженный выстрел для гранатомета обычно называется «морковкой».

ПГО-7  — прицел для РПГ-7.

СПГ-9 «Копье»  — станковый противотанковый гранатомет калибром 73 мм, стре-ляющий гранатами ОГ-9 (осколочная) и ПГ-9 (кумулятивная). Обычно эту пре-красную зброю обзывают «сапогом».

СП «эспешка»  — спостережний пост, оборудованный окопом-траншеей-укрытием, средствами наблюдения, військовослужбовцем и «зошитом спостереження», который никто не ведет. По традиции на спостережник притягивается ПКМ, потом короба к нему, потом запас тушла, потом АГС-17 с «улитками», а потом это превращается в маленький ВОП.

ППД  — пункт постоянной дислокации подразделения. Казармы, плац, «бажаю здо-ровья», строем в столовую, четыре построения в день. Ужасное место, даже порадоваться нечему.

ДРГ  — диверсионно-разведывательная группа противника. У нас как: если сепа-ры — то «ДРГ», а если наши — то «разведосы, ай красавчики вообще».

РВП  — рота вогневої підтримки. По идее вообще не воюет именно ротой, обычно ее состав раздергивают на расчеты «тяжеляка» и раздают в линейные роты. По нашим штатам, слегка некомплектным, РВП отдает часть «тяжеляка» в линейные роты и сама занимает свой кусок Донбасса в зоне ответственности батальона.

РМТЗ  — рота матеріально-технічного забезпечення. Не воюет, а обеспечивает. Страх пехотинца  — быть переведенным в РМТЗ. Хотя и там есть отчаянные люди, развозящие БК, ПММ, воду, продукты на ВОП-ы и РОП-ы.

ВОП   — взводный опорный пункт. Состоит из блиндажей, зброи, СП-шек, путей подхода вида «траншея» и военных, эту траншею копающих.

РОП  — ротный опорный пункт. То же, что и ВОП, только… а нет, без «только». То же. ПТУР  — противотанковая управляемая ракета, входит в комплект ПТРК (противо-

танковый расчетный комплекс). У нас был ПТРК, стреляющий ракетами 9М111 и 9М113, запускаемыми с установки 9П135М. Ракеты 9М113 работали, як в антиукраинском кино «Брат-2», то есть «дают осечки, примерно пятьдесят на пятьдесят».

ПТОР  — пункт технічного обслуговування, ремонту. Место, где, по идее, нужно и можно чинить машины и броню. Сакральное место «загибликів» — автомоби-лей, которые никуда уже больше не поедут, а поэтому потихоньку разбирают-ся на запчасти.

ПММ (ГСМ)  — паливо-мастильні матеріали (горюче-смазочные материалы). БК  — боекомплект. Но чаще это слово применяется в смысле «боеприпас». Бо бое-

комплект — это положенное количество боеприпаса на вид зброи. «Корч»   — военная машина, привезенная волонтерами и находящаяся на этапе

жизненного пути между «щє походить» и «все, на ПТОР». «Дашка»  — пулемет ДШКМ калибром 12,7 мм.

«Тапик»  — прибор проводной военной связи. Самое неудобное и самое защищен-ное с точки зрения прослушки средство связи на войне.

КБМ  — командир боевой машины.

КР («ка-эр»)  — командир роты.

ЗКВ («зэ-ка-вэ»)  — замкомвзвода. Сейчас называется «головний сержант взводу». Стандарты НАТО, все такое.

Літературно-художнє видання

Мартін Брест

ПІхОТА-3

ТЕРИКОНИ

Російською мовою

Формат 60х90/16.

Ум. друк. арк. 20,64. Обл.-вид. арк. 9,58.

Видавництво «ДІПА»,

вул. Алма-Атинська, 8, оф. 107, Київ.

http://діпа.укр

Оптові продажи, тел.: +38 050 493 0088

Свідоцтво суб’єкта видавничої справи

ДК № 5210 від 15.09.2016

Мартин Брест.

Б87 Пехота-3: Терриконы / ДИПА — К., 2019. — 256 с. ISBN 978-617-7606-31-3

У вас в руках третья книга Мартина Бреста из цикла «Пехота». Книга, где вы увидите обе стороны этой войны, и поверьте — вы будете о-о-очень удивлены.

Он пишет легко и как будто просто. «Как будто» — потому что писать просто всегда очень сложно. Одной из главных особенно-стей его текстов является умение вызвать чувство сопереживания у читателя. Они затягивают, погружают, помогают влезть в шкуру автора и прочувствовать и его злость, и радость, и страх, и боль, и бесшабашность, и любовь, ну и самое главное — ощущение боя. Но никакая военная проза не может жить без юмора, и автор очень удачно передает широко распространенные на передовой шутки и взаимные приколы в многочисленных диалогах героев его книги.

УДК 821.161.1(477)’06-311.6


home | my bookshelf | | Пехота 3. Терриконы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу