Book: Мой чужой дом



Мой чужой дом

Люси Кларк

Мой чужой дом

Моим родителям Джейн и Тони

Пролог

Позвольте дать вам маленький, но крайне важный совет. Не каждому он пригодится, однако мне мое неведение дорого обошлось.

Суть его в следующем: если вы собрались впустить в дом чужого человека, не спешите. Подумайте хорошенько. Вручить ключи от собственного жилища незнакомцу! Представляете, чем это чревато?

Посторонний бродит по вашим комнатам, залезает в ваш комод, трогает одежду в вашем гардеробе; ваш шкафчик в ванной открыт, а его содержимое внимательно изучено.

Посторонний с любопытством рассматривает фотографии вашей семьи, развешанные на стенах, читает пометки в кухонном календаре, листает папку, спрятанную на дне сундука.

Посторонний валяется на вашей кровати, и матрас податливо принимает форму его теплого тела. На простынях остаются невидимые чешуйки кожи, на подушку оседает влага чужого дыхания.

Что расскажут вам о постороннем следы его пребывания?

Что сокровенного узнает посторонний о вас?

Глава 1

Эль

События первой главы романа должны, точно стрелка, указывать на происходящее в последней.

Писательница Эль Филдинг

Сбросив скорость, я аккуратно вписываюсь в поворот узкой, убегающей наверх дороги; машину подбрасывает на ухабах, из-под колес брызгами разлетается гравий.

На протяжении всего подъема я тяну шею, высматривая за зелеными кустами проблеск моря, пока наконец не различаю в гаснущем свете дня белоснежные барашки вспененных бризом волн. Меня чуть отпускает.

Я выключаю радио – голос ведущего разрушит волшебство мгновения, которого я так жду всю дорогу от Лондона до Корнуолла.

Еще поворот – и вот она, награда за долгий путь: дом на вершине скалы.

Я торможу на подъездной дорожке, выключаю зажигание, однако выходить не тороплюсь. Тихо постукивает мотор.

Неужели я здесь живу? До сих пор не верится…

На первой встрече с архитектором я даже не представляла, чего хочу, – назвала лишь количество комнат и попросила устроить кабинет, где можно писать. Спустя несколько месяцев из разрозненных идей начала складываться цельная картина – и получилось то, что получилось: серо-голубой трехэтажный дом с большими деревянными окнами, высящийся над бурливой, шумной бухтой. «Современный прибрежный стиль» – так определил его архитектор. Деревянная отделка потихоньку тускнеет, теряя глянцевую новизну, окна как будто подбелены солью, и мне это безумно нравится! Неплохо бы немного смягчить внешний облик. Например, глицинией. Ее ветви красиво оплетут крыльцо… если она, конечно, выживет под такими ветрами.

У меня никогда не было собственного дома или квартиры, мама растила нас с сестрой в съемном жилье. Выражения «своя недвижимость» и «взять ипотеку» в нашем словаре не водились.

Я выхожу из машины. Порыв морского бриза широко распахивает дверцу автомобиля, вздымает волной мою юбку и закручивает ее вокруг бедер.

Усыпанная хрустящим гравием дорожка ведет к каменному крыльцу. С немалым трудом я затаскиваю по ступеням чемодан и принимаюсь искать в недрах сумки ключ. Чего тут только нет! Кошелек, телефон, ручки, книга… И блокнот, мой неизменный спутник.

Я вставляю ключ в замочную скважину, но не спешу его поворачивать.

Неуютно все-таки возвращаться в дом, где обитали посторонние. За две недели пребывания во Франции я сто раз пожалела, что выставила его на сайте аренды жилья, и в приступе острого беспокойства дважды вскарабкивалась на террасу на крыше фермерского дома в поисках сигнала мобильной сети. Слава богу, ни от постояльцев, ни от сестры призывов о помощи не было.

Я нерешительно топчусь на крыльце. А вдруг семья арендаторов еще не съехала? Какой ужас. Стоит сейчас в моей кухне красивая женщина с дорогой укладкой на голове, как на фото в профиле, и бледными руками полощет под струей воды детскую бутылочку. За ее спиной на высоком стульчике ест клубнику малыш, заталкивая ягоды в рот пухлыми ладошками. У барной стойки отец – протягивает девочке лет трех-четырех мою керамическую тарелку с нарезанными соломкой тостами, и та аккуратно пересчитывает ломтики пальцем.

Играет музыка. Смех, разговоры. Родители то и дело обходят игрушечную машинку на полу. Весь дом наполнен веселым шумом, движением и энергетикой этой семьи…

На душе становится тоскливо: семья здесь должна быть моя.


Толчком открываю входную дверь. В нос ударяет непонятный чужой запах – запах сырости, земли и непроветренной после готовки кухни.

С жутким лязгом захлопывается за спиной дверная створка – ветер.

Воцаряется тишина.

Позвать некого. Встретить некому.

Бросаю сумку на резную дубовую скамью рядом со стопкой аккуратно сложенной корреспонденции. Глянув мельком на лежащие сверху счета, торопливо снимаю туфли и спешу босиком на кухню.

За окнами густо синеют небо и море. Изумительный цвет, даже в сумерках! Над пенящимися волнами беспечно кружат две чайки. Вот почему я влюбилась в этот дом – некогда ветхий рыбацкий коттедж, не знавший ремонта годов с шестидесятых.

Кто-то писал, что красота моря постоянно меняется, каждый день пейзаж великолепен по-новому. Утверждение, на первый взгляд, пафосное, но в нем истинная правда.

С трудом оторвавшись от вида воды, я осматриваю кухню. На длинной гранитной столешнице безупречная чистота и пустота. Из-под края керамического горшка с базиликом торчит записка. Почерк сестры.

Добро пожаловать домой! С арендой все прошло отлично. Когда придешь в себя, забегай на бокал вина. Фиона.

Как же я по ней скучала! И по Дрейку. Навещу их завтра. Погуляем по пляжу. Или пообедаем в баре с игровой площадкой – Дрейку на месте не сидится.

А пока поваляюсь с книгой в ванне, на большее меня не хватит.

Я достаю из глубины шкафчика бокал, однако сполоснуть под краном не успеваю: что-то щекочет мне пальцы. Паук! Бокал вдребезги разбивается о мойку. Быстро перебирая толстыми лапками, насекомое устремляется из-под осколков в слив и там замирает.

Фу, гадость! До чего же противно пауки дергают сочленениями ножек! Надо его выкинуть. С тяжелым вздохом покоряюсь неизбежному – ловлю насекомое в стакан и несу к выходу.

Каменные ступеньки леденят босые ноги. Ежась от холода, я иду по гравию к дальнему краю подъездной дорожки. Больше этот проказник ко мне не заползет! Я ставлю стакан на землю, легонько толкаю его ногой и отпрыгиваю. Сперва паук не двигается с места, а затем в панике удирает на черных лапках прочь.

Можно возвращаться. В тот же миг, прямо у меня на глазах, ветер с шумом захлопывает входную дверь.

– Только не это!

Я мчусь к дому, яростно дергаю ручку. Тщетно. В отчаянии хлопаю по двери ладонями. Зла на себя не хватает!

Сумка на диване, ключи и мобильный телефон в сумке, куртка на вешалке…

Дура!

Конечно, запасной ключ есть у Фионы, только до нее добрых полчаса ходьбы. А на улице ноябрь, без пальто и обуви далеко не уйдешь – околеешь по дороге.

Я с тоской поворачиваюсь к бунгало, ютящемуся за моим домом. Других домов на вершине скалы нет. Там уже лет тридцать живет чета пенсионеров, Фрэнк и Энид.

Помню, как впервые пришла к ним за руку с Флинном. Какое приятное возбуждение меня тогда переполняло. Мы – домовладельцы! Ходим в гости к соседям! Это так невероятно по-взрослому. Будто участвуешь в спектакле. Фрэнк встретил нас не очень дружелюбно, посматривал исподлобья, точно ожидая подвоха. А Энид переживала, крепок ли чай, да извинялась за немытую после завтрака посуду. К счастью, Флинн всегда умел найти к людям подход и расположить их, так что прощались мы уже на дружеской ноте.

Теперь мы друг друга не навещаем. Уже несколько месяцев. И если встречаемся на узкой дороге, Фрэнк не уступает – сдаю назад я, а когда, например, выношу мусор, демонстративно отворачивается.

Исполненная самых недобрых предчувствий, я плетусь к соседскому бунгало. Как же попросить их о помощи?

Я собираю рукой развевающиеся на ветру длинные волосы и тянусь к звонку, но позвонить не успеваю – дверь неожиданно распахивается. На порог выходит парень, натягивая на ходу черную кожаную куртку.

При виде меня он замирает и вопросительно смотрит в глаза.

– Ой… Здравствуйте… – растерянно говорю я. – Меня зовут Эль. Я ваша соседка.

Пристальный взгляд под густой темной челкой устремляется в сторону моего дома. Выражение лица становится суровым. Парень на несколько лет младше меня – наверное, ему около тридцати, – вокруг глаз с тяжелыми веками первые тонкие морщинки, на подбородке легкая небритость.

– Писательница? – роняет он таким тоном, будто это оскорбление.

– Верно. А вы, должно быть, сын Фрэнка и Энид?

– Марк.

Угадала. Когда мы еще дружили, Энид между делом обмолвилась, что их сын уехал из Корнуолла, потому что работает в другом регионе. Подробности я не помню.

– Марк, тут такое дело… Ко мне заполз паук… В общем, пока я его выбрасывала на улицу, поднялся ветер и дверь захлопнулась. А ключи с телефоном в доме. Дурацкая ситуация…

Скептический взгляд скользит сверху вниз по моему светло-голубому сарафану, загорелым коленям – и упирается в жмущиеся друг к другу босые ноги с перламутровыми ногтями. Я уже готова пуститься в оправдания: «Обычно я так в ноябре не одеваюсь, просто я только что из аэропорта…»

– Туфли… – вдруг произносит он.

Причем здесь туфли?

– Туфли тоже остались в доме?

– А! Да. В доме. – Я обхватываю себя руками. – Можно позвонить от вас сестре? У нее есть запасной ключ.

Марк неохотно отодвигается в сторону, придерживая открытую дверь. Я ныряю в узкий коридорчик.

Внутри сильно пахнет жареным луком и едким табаком. Сколько теплых воспоминаний связано с этим местом!

– А Энид и Фрэнк дома?

– Нет.

Марк с тяжелым буханьем закрывает дверь и, загородив ее спиной, продолжает стоять на пороге.

Мне становится не по себе. Как учили в университете, всегда запоминайте, где выход, чтобы быстро выбраться из комнаты или здания. Похоже, старые привычки неискоренимы. Замок цилиндровый. Ключа с внутренней стороны нет.

– Значит, вы в гости? Надолго? На несколько дней? Вы ведь в городе живете? – спрашиваю я, пытаясь дружелюбной интонацией придушить проклевывающийся росток страха. – Чем занимаетесь? Ваша мама, кажется, говорила что-то о компьютерах. Или я уже выдумываю…

– И зачем вы выдумываете?

Я ежусь под его пристальным взглядом. А мне ведь тридцать три года. И мне плевать, нравлюсь я ему или нет. Мне просто нужен стационарный телефон.

Вот он, на старомодном телефонном столике, под зеркалом в медной раме.

– Можно?

– Телефон не работает.

– А мобильник у вас есть?

Помедлив, Марк достает из кармана мобильный телефон, набирает пароль и протягивает мне. Когда я пытаюсь его взять, возникает странная заминка, как будто Марку не хочется отдавать свой гаджет.

Какой же у Фионы номер? Даже не поднимая глаз, я чувствую на себе внимательный взгляд.

– Не могу вспомнить номер. – К щекам приливает кровь. – Когда-то я знала все номера наизусть, а теперь мы их просто храним в смартфонах, да?

В ответ ни слова.

Я откашливаюсь. Набираю код зоны – и в памяти чудом всплывают остальные цифры. Какое счастье! Я подношу телефон к уху. Гудки. Только бы Фиона взяла трубку!

Посмотрев на часы, Марк тяжело опирается на дверь, так что слышен тихий скрип кожаной куртки.

– Алло, – шепчет сестра.

Видимо, рядом спит Дрейк.

– Слава богу, ответила! Я звоню с чужого телефона. Слушай, у меня захлопнулась дверь. У тебя же есть запасной ключ? Ты вообще дома?

– Дома. И ключ запасной есть.

– Можешь подъехать? Или ты уложила Дрейка? Тогда я сама подъеду, на такси.

– Все хорошо, я приеду – Билл подежурит. Как раз сбегу на время купания.

– Отлично! Отлично! – радуюсь я. – Спасибо огромное.

– А чей это номер?

– Позже объясню.

Представляю, с каким выражением лица Фиона сообщает Биллу, что ей надо срочно ехать спасать сестру. В очередной раз. Уж она никогда не прыгала бы под запертой дверью собственного дома. У нее наверняка все продумано: либо второй ключ тщательно запрятан снаружи, либо целая гроздь запасных ключей роздана соседям.

Я возвращаю телефон Марку.

– Сестра выехала. Будет минут через десять.

Снова повисает молчание.

– Я опаздываю, – наконец говорит он.

– Вы… хотите, чтобы я ждала на улице?

Вместо ответа он заглядывает в шкаф под лестницей и, порывшись внутри, разворачивается ко мне с бордовой женской толстовкой.

И открывает входную дверь. Стоит ли говорить, что обувь мне не предложили. Бетонное крыльцо холодное как лед, сумерки превратились в непроглядную ночь.

Я просовываю руки в рукава толстовки, в ноздри бьет несвежий лавандовый запах.

– Я верну ее, чуть позже.

Марк, равнодушно пожав плечами, выходит следом и запирает замок.

Заметив черный мотоцикл, припаркованный на самой границе участка, я чуть не прыскаю со смеху. Ну конечно, на чем же ему еще ездить, как не на мотоцикле! Марк натягивает шлем, седлает железного коня и поддает газу.


На пути к дому темноту внезапно рассеивает огонек сенсорного фонаря. Какое счастье! Я усаживаюсь на порог, холод камня пробирает до костей.

– Пожалуйста, поскорее… – бормочу я под нос.

Так и вижу, как прямая, точно гвоздь, Фиона крутит руль, неукоснительно соблюдая скоростные ограничения.

Втянув голову в плечи, я еще плотнее закутываю толстовку.

Надо мной нависает призрачная громада пустого дома. Может, он меня наказывает за то, что я его бросила? Как собака, которая не подходит к вернувшимся хозяевам потому, что они посадили ее на цепь.

Сенсорный фонарь гаснет. Дрожать мне теперь в полной темноте.

Ранее

К вершине скалы, прорезая заросли высокого кустарника, тянется однополосная дорога.

– Это в самом конце, – поясняет таксист.

Подъездная дорожка посыпана серо-белым гравием – разумеется, для того, чтобы подчеркнуть красоту цвета стен и обшивки из натурального дерева.

Дом величественно возвышается на самой верхней точке. Фасад со стороны моря, подпертый вбитыми в скалу металлическими стойками, будто парит в воздухе. Свежая теплая гамма постройки контрастирует с мрачными переливами щербатых камней у подножия – завораживающее сочетание. Истинный шедевр архитектурного искусства!

– Славное местечко! – замечает водитель, тормозя на хрустящем гравии.

– Славное, – подтверждаю я с невольной улыбкой.

При оплате такси я накидываю щедрые чаевые.

И вот мой портплед на каменных ступенях у входной двери. Когда такси, развернувшись, исчезает в зеленом туннеле кустов, я спешу в конец участка, где, как обещалось в электронном послании, за аккуратным заборчиком стоят передвижные мусорные контейнеры.

Я откатываю зеленый контейнер с клацающими внутри бутылками в сторону и осторожно поднимаю лежащий под ним серый булыжник. Так в детстве затаив дыхание переворачиваешь камень в надежде хоть мельком увидеть мокрицу или жучка.

Вот он, ключ от дома!

Я возвращаю мусорный контейнер на место и направляюсь через дорогу обратно к крыльцу. Тяжелая деревянная дверь выкрашена в серо-зеленый цвет – точь-в-точь цвет моря. Я трогаю гладкую поверхность кончиками пальцев, но открывать не спешу, смакуя значимость происходящего. От волнения сердце едва не выпрыгивает из груди.

Никто не подсматривает? Я оглядываюсь через плечо и, немного успокоившись, вставляю ключ в замок.



Глава 2

Эль

– Слава богу, ты была дома! – Я подливаю Фионе в бокал вина и откидываюсь на мягкую спинку дивана.

– А если бы не была?

– Еще один ключ есть у Флинна.

– До сих пор не вернул? – удивляется сестра.

Я пожимаю плечами.

– По-моему, как-то невежливо требовать у него ключ.

Фиона молчит. Ей обычно и не требуется ничего говорить – достаточно красноречиво изогнуть темные брови.

– Как Дрейк погостил у родителей Билла? – спрашиваю я. – Так скучала по нему! Может, он навестит меня на выходных? Я привезла ему подарочек.

– Пора вводить запрет на прием подарков. Родители Билла разрешали ему по два часа смотреть мультфильмы и каждый день кормили мороженым. – И со смехом добавляет: – Еще немного, и он попросил бы их его усыновить!

– Представляю, как ты по нему скучала!

– Шутишь? – фыркает сестра. – Во-первых, я всласть высыпалась. Во-вторых, даже не подходила к плите. Столько дел переделала, сколько за год не успевала! Я уже поинтересовалась у родителей Билла, нельзя ли сделать это ежегодной традицией.

– Правда? – Теперь я удивленно приподнимаю брови.

В свои два с небольшим Дрейк впервые ночевал в чужом доме. Несколько месяцев, пустив в ход всю дипломатию, Билл вел переговоры с родителями по поводу его недельного пребывания в Норфолке.

– Лучше расскажи о себе! – переводит тему Фиона. – Понравилось во Франции?

– О-очень!

Во Францию меня пригласили на литературный семинар гостевым лектором. Я долго сомневалась, ехать или нет: надо мной дамокловым мечом висел срок сдачи книги, – но гонорар оказался так высок, что отказываться было глупо.

– Нас поселили где-то в сельской местности, на ферме, в изумительном старом домике. Каждое утро у меня начиналось с заплыва в красивом бассейне.

– Ты и так худая, а приехала еще худее – значит, ела мало сыра.

– Я ела сыр на завтрак! – протестую я.

– Умница! – хвалит меня сестра, отпивая вино. – А как тебе другие участники семинара? Что за люди?

– Интересные… Умные… Обожают книги. Не обошлось, конечно, без парочки зануд. Помешаны на подсчете слов. И к десяти вечера спят беспробудным сном. – Я делаю паузу. – Тебе бы понравились.

Фиона громко, безудержно хохочет. Обожаю ее смех!

– Наверняка. А они редактируют тексты под душем?

Во время вступительных экзаменов сестра упаковывала конспекты в пластиковые файлы, чтобы не отрываться от учебы даже в ванной. Она всегда была такой – энергичной и сосредоточенной.

– Чего не видела, того не видела, – хмыкаю я.

– А как… – Фиона запинается, – …как движется твоя работа?

Я гляжу в окно, в темном стекле золотится отражение света лампы. От одной мысли о втором романе меня начинает подташнивать.

– Продолжаю бродить в дебрях… – расплывчато отвечаю я.

– К сроку сдачи успеешь?

Я дергаю плечами.

– Еще шесть недель.

Фиона пристально изучает мое лицо.

– А если не успеешь?

– Тогда я теряю контракт на книгу.

И дом, добавляю я мысленно. В грудной клетке сразу расправляет крылья паника. Нет уж, этого допустить нельзя!

Фиона знает, сколько души я вложила в свой дом, как долго согласовывала чертежи и планировки. Строители месяцами ползали по лесам, поднимали кранами огромные стеклопанели, грызли бурами камень, устанавливая неподдающиеся железные стойки. А мебель и оборудование для ванной? А половые настилы и каталоги красок? Сколько часов потрачено на их изучение!

Обычно подобная одержимость мне не свойственна: имущество, нажитое мною за последние десять лет, уместилось бы в рюкзак и чуть-чуть сверху. Но дом мне хотелось больше всего на свете! В Корнуолле жила Фиона, да и мать всегда мечтала о «домике на берегу моря». Он олицетворял стабильность, крепкие корни.

Стройка шла полным ходом, и однажды вечером, когда я вернулась в бристольскую съемную квартиру, Флинн, не отводя взгляда от танцующего в камине пламени, сказал:

– Ты не слишком усердствуешь с этим домом?

«С этим домом». Он никогда не называл его нашим.

К несчастью, тогда такие мелочи ускользали от моего внимания.

– Хочу, чтобы все было безупречно, – ответила я. – Чтобы мы прожили в нем всю жизнь.


– Спасибо, что присмотрела за домом на время моего отъезда, – поблагодарила я сестру. – Порядок идеальный!

– Не ожидала? – Фиона улыбается.

– Не ожидала.

– Да мне и делать ничего не пришлось. Гости ни пятнышка не оставили.

– Правда? Я во Франции чуть с ума не сошла от беспокойства. Странно осознавать, что в доме хозяйничаю не я, а кто-то другой.

– Я так и думала.

Сдать дом в аренду предложил Билл.

«Знаешь, когда с деньгами туго, – произнес он вдруг в разгар вечернего барбекю у моря, – можно рассмотреть варианты со сдачей дома в аренду. На лето. Почему бы не вывесить объявление на сайте недвижимости?»

«Помнишь мою университетскую подругу Кирсти? – спросила Фиона и по выражению моего лица поняла, что нет. – Учительницу английского? Которая занималась сексом с директором школы прямо в его кабинете, и их застукали родители ученика».

«Ах, э-эта Кирсти!»

«У нее дом с тремя спальнями. В Туикенеме. На время школьных каникул она куда-нибудь уезжает, а дом сдает в аренду. За неделю две тысячи».

«Две тысячи? – Я наклонилась к Дрейку, чтобы рассмотреть протянутую мне ракушку. – Спасибо, солнышко, очень красиво!»

Я чмокнула гладкий лобик, сжала подарок в кулаке, и малыш убежал искать новые сокровища.

«Все так делают, – продолжил Билл. – Неплохой источник дохода».

«Да, но ведь это Эль! – Сестра бросила на меня выразительный взгляд. – Она правильные ручки три дня к дверям примеряла».

«Я разберусь», – мои губы скривились в усмешке.

«Не дави, Билл. Сам ведь знаешь, кому придется за всем присматривать, когда она улетит на очередной книжный симпозиум, а киношники-арендаторы затеют в доме порносъемку…»

«О господи, только не это», – меня разобрал смех.

«Ерунда, вызовем службу по уборке помещений», – ответил Билл.

«Кирсти запирает все ценности на ключ в кабинете. Проще простого! – Фиона начала жевать листик мяты из бокала с фруктовым коктейлем. – Помнишь, где мы с Биллом останавливались во время поездки в Пембрукшир? Тоже сняли через Интернет на сайте аренды. Хозяева ничего не убирали. Шкафы просто ломились от женской одежды. Думаю, хозяйка была танцовщицей».

«Так ты мерила платья в стразах и пайетках? Признавайся!»

«Да у нее размер больше, чем у Билла!» – фыркнула сестра.

«А мне нравится балетное трико, – отозвался Билл, любовно похлопывая свой живот. – Нет, серьезно, на твоем доме можно озолотиться! Подумай хорошенько».

И я подумала. Особенно когда с ужасом таращилась на окончательный счет от строительной бригады и забивала дрожащими пальцами цифры в калькулятор. Чтобы расплатиться, пришлось перезаложить дом, о чем Фиона с Биллом не знали. И до сих не знают.

Так что первый опыт сдачи в аренду – просто разведка, пробный шар. Ведь пока у меня все лето хозяйничают посторонние, я должна убраться куда подальше. Две мои лучшие подруги разбросаны по миру: Надя преподает английский в Дубае, а Сэди живет с семьей мужа на ферме в Тасмании.

– Что за семья снимала дом? – повернувшись к Фионе, интересуюсь я.

– Да замечательная семья, – рассеянно отвечает сестра, пристраивая на журнальный столик бокал с вином.

– Они тебе понравились?

– Мы мало общались.

В ее голосе сквозит подозрительное напряжение.

– Все прошло нормально? – уточняю я.

– Нормальнее не бывает. В доме ничего не сломано. Депозит я разблокировала. Единственное, они забыли пару вещей – так, ерунда.

Фиона встает с дивана. Как она похудела! Мы всегда отличались хрупким телосложением, однако сейчас ее плечи кажутся угловатыми, а в открытом вырезе рубашки видны острые ключицы.

Сестра вынимает из недр буфета баночку с кремом от потницы и изрядно пожеванного пластикового жирафа.

– Все, что я нашла после их отъезда, – говорит она, сжимая жирафа, пока тот не издает жалобный писк.

На меня вдруг накатывает грусть.

– Постельное белье выстирано! В горячей воде, – подмигнув, добавляет она. – А детский стульчик Дрейка я забрала домой.

– Ой, точно! Спасибо, что одолжила.

– Я завезла его вечером, накануне их приезда. Кстати, чуть инфаркт не заработала, когда загудела сигнализация. Ты меня предупреждала, а я забыла.

– Получилось отключить?

– С шестой попытки. Чуть не оглохла от воя. Ну ладно… – Фиона идет к выходу. – Мне пора. Я обещала Биллу вернуться через полчаса.

– Извини, что пришлось тебя похитить.

– Ничего страшного, они там вдвоем с телевизором. Сама знаешь, третий лишний.

Я встаю и целую сестру на прощание в щеку.


Дверь за Фионой заперта. Я иду на кухню, включая по пути все светильники и радио.

Где моя сумка? Выкладываю из нее блокнот, рядом пристраиваю карандаш, отступаю на шаг назад и щелкаю композицию на телефон. Снимок улетает в «Фейсбук». И подпись:


Снова дома! Две недели лекций на интереснейшем литературном семинаре позади. БЕЗУМНО рада окунуться в свой роман! Финал близок! #творю #жизньписателя


Я убираю реквизит и заглядываю в холодильник. Что тут у нас? Может, Фиона припасла для меня пинту молока и немного хлеба? Увы, пусто.

Поездку на машине в магазин я даже не рассматриваю – слишком устала. А если поискать в кладовой? Там обнаруживается киноа. Вместе с кунжутной пастой и лимонным соком неплохой ужин! Ем стоя, параллельно проверяя почту.

Счета, счета… Взгляд трусливо обходит большую печать, пересекающую квитанцию по электричеству: «ПОСЛЕДНЕЕ НАПОМИНАНИЕ». Под счетами две посылки от агента с сигнальными экземплярами книг других авторов. Дальше просьбы о благотворительном пожертвовании, два переправленных издательством письма от поклонников моего творчества, приглашение на день рождения к другу. Почти в самом низу стопки натыкаюсь на толстый кремовый конверт, украшенный золотой эмблемой. От адвоката Флинна.

Флинн… Во Франции мне часто вспоминалось наше первое совместное путешествие. Когда нам было лет по двадцать пять, мы отплыли на пароме в Бильбао, а оттуда поехали на север, в Сорт-Осгор, на видавшем виды «Сеате» Флинна. На крыше автомобиля лежала привязанная ремнями доска для серфинга, в багажнике – палатка. В маленьком уютном лагере на двоих под тенью густых сосен мы ели лапшу, теплые французские багеты, пили дешевое пиво из пузатых бутылочек и вино из пакетов. Вечерами играли в карты или же просто валялись, держась за руки, в распахнутой палатке, блестящие от соли и солнцезащитного крема.

Тогда Флинн рассказывал, куда ему хотелось бы съездить, а я согласно кивала, мечтая убежать куда угодно, лишь бы не сидеть дома. С Флинном мне казалось, что жизнь только начинается, что прежние события происходили с кем-то другим и этот неведомый человек благополучно остался в университетском кампусе, в городке, куда я никогда не вернусь.

Я выскребаю недоеденное киноа в мусорное ведро, подхватываю чемодан, поднимаюсь в спальню, включаю свет и с порога внимательно изучаю кровать.

Конечно, Фиона ее застелила… но это только полдела. Подушки не взбиты. Мягкое оливковое покрывало натянуто по всей поверхности, а не сложено как надо, в ногах. Мелочи, свидетельствующие о том, что последним здесь спал посторонний. Посторонняя женщина и ее муж. Не я.

Я ставлю чемодан на пол и обхожу комнату, придирчиво рассматривая безупречно чистые поверхности. Откатываю в сторону дверцу гардероба: одежда висит где положено, в одной секции; секция, оставленная для гостей, пуста. Выдвижной ящик прикроватной тумбы тоже пуст. Нет, ошибочка! У задней стенки стоит маленький флакон с воском для укладки мужских волос. Откручиваю крышку – воска осталось на донышке. Флакон летит в мусорную корзину.

Наконец можно заняться косметичкой. Я направляюсь к большому напольному зеркалу в изножье кровати и, смочив ватный диск очищающим лосьоном, легким движением протираю лицо. Во Франции я немного загорела, осветленные солнцем волосы отливают теплой карамелью.

Я наклоняюсь ближе к своему отражению и вдруг замечаю… отпечатки пальцев. Не мои. Крупнее. А если еще ближе? Да, к зеркалу прижали целую ладонь, на стекле осталась грязь.

От вида отражающейся позади пустой комнаты по спине бегут мурашки. В спальне обитал кто-то, помимо меня. Жил в моем доме. Здесь стояла женщина-арендатор по имени Джоанна, а зеркало запечатлевало ее образ. Ощущение, будто взгляд постороннего так тут и остался – наблюдать за мной.

Делаю шаг назад, и мою пятку пронзает жгучая боль.

Я испуганно хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и, подняв ногу, разворачиваю ступню. В центре пятки глубокий прокол, из которого появляется бусинка крови. Черт, на что же я наступила? Я опускаюсь на колени и шарю ладонями по ковру, пока не царапаюсь о колючий шип.

Это острый, как нож, осколок стекла. Я осторожно вытягиваю его пальцами из глубокого ворса ковра. Голубая льдинка красиво мерцает в свете люстры, и в ее переливах мне мерещится что-то смутно знакомое.

Неужели разбили какую-то из моих вещей? На ум ничего не приходит, ничего похожего в спальне нет. На прикроватной тумбочке всегда пусто. Есть трехногий торшер с абажуром, кувшин для полива цветов, три книги в переплете… Флакончики духов вместе с другими бьющимися предметами и ценными вещами я закрыла на ключ в кабинете. Откуда же взялся смертоносный стеклянный кинжал? Неразрешимость загадки выбивает меня из колеи.

Я заворачиваю осколок в салфетку и выбрасываю в мусорную корзину. Боже, мой ковер! На кремовом ворсе багровеют пятна крови.

Ранее

Аромат дуба, жасмина и чего-то цитрусового… Это первое, что я ощущаю, переступая порог. Воздух чистый, свежий, сухой, в нем нет запахов кухни или затхлой влаги, какая бывает от сохнущих на радиаторах вещей. Словом, не такой, как в моем доме.

– Привет! – не удержавшись от искушения, громко восклицаю я.

Ответа, разумеется, нет. Губы расползаются в улыбке. Тишина, смягченная отдаленным рокотом моря, поистине прекрасна.

Мой черный портплед плохо сочетается с массивными дубовыми досками пола. Я небрежно сбрасываю туфли и оставляю их как есть. В отличие от моих твои аккуратно стоят под дубовой резной скамьей.

Из прихожей я направляюсь прямиком в роскошную огромную кухню. Стены, выкрашенные в теплый оттенок белого, будто наполняют комнату воздухом – краска, похоже, со светорассеивающими частицами. Разбавляют белизну акценты пастельных тонов: крашеные деревянные шкафчики, со вкусом подобранная картина и аккуратно расставленные керамические горшочки.

Тщательно выверенный, умиротворяющий стиль. Словно взяли за основу палитры выбеленную морскими волнами пляжную гальку. Красивый стол в деревенском стиле, с потертостями и древесными кольцами, составляет прекрасную партию современным глянцевым шкафам без ручек и гранитной столешнице. У стены длинная скамья с россыпью подушек из мешковины. Столовая просто создана для большой семьи и званых ужинов. Не для одного человека.

Я улыбаюсь при виде детского стульчика, установленного по заказу в конце стола, – хотя он, разумеется, не пригодится. Кухонный стол украшает старый горшочек для меда с букетиком полевых цветов, перевязанных коричневой бечевкой. К нему приставлена подписанная от руки карточка: «Джоанне и ее семье».

Хорошо продуманный элемент оформления.

Я беру карточку, провожу пальцем по изящно выведенной надписи и, не открывая, ставлю на место.

В старинном буфете зеленовато-голубого цвета на аккуратных железных крючках висят фаянсовые кружки. Горшочки в зеленую крапинку искусно разбавлены стеклянными банками с орешками, бобами, симпатичными спиральками и лентами макарон. Я медленно выдвигаю ящик. Странное ощущение – мне вдруг кажется, что его сейчас по-хозяйски захлопнет чья-то рука, прищемив мои пальцы. Как излишне любопытному ребенку.

Чувствую себя взломщиком, пробравшимся в чужой дом. Однако карман на бедре оттягивает маленький тяжелый ключ от входной двери.

Нет, я не взломщик – меня впустила ты.

Глава 3

Эль

Если задумываешь подбросить в сюжет бомбу замедленного действия, подожги фитиль в самом начале – пусть читатель слышит ее тиканье.

Писательница Эль Филдинг

Угольно-черная темнота. Три часа ночи. Я лежу с открытыми глазами, на пятке ноет – даже пульсирует – порез.

За долгие годы я испытала на себе уйму советов и уловок, чтобы ослабить безжалостную хватку бессонницы: принимала лавандовую ванну, слушала аудиокниги, вешала светоизолирующие шторы, пила перед сном кружку теплого молока, не сидела по вечерам за компьютером, не употребляла сахар после ужина, принимала снотворное и гомеопатические средства, ходила на акупунктуру. Чертово приложение по медитации, которому я сперва так обрадовалась, в конце концов тоже перестало помогать. Я перепробовала абсолютно все!

Люди не понимают: проблема не в засыпании – проблема в том, чтобы не просыпаться всю ночь.

Если бы в голове стоял тумблер, который можно отключить или хотя бы уменьшить громкость! Нет же: чем глубже ночь, тем больше пробуждается беспокойных мыслей – крутятся, роятся без устали… Даже самые невинные, безобидные события вдруг предстают в новом свете, и тени их все гуще и длиннее.



Когда я работала официанткой в баре, наш повар называл их «тревожными мурашками».

– Не доверяй своим мыслям с двух до пяти утра. Это все равно что слушать свое пьяное «я».

Нынешней ночью его совет меня не успокаивает. Я концентрируюсь на дыхании: медленно вдыхаю и выдыхаю.

Однако ощущение того, как острый кончик стекла протыкает кожу, так и не проходит.


Я прислоняюсь к кухонной столешнице. В кофемашине с глухим урчанием закипает вода. Что бы я делала без кофе? Около пяти утра меня все-таки сморил сон, глубокий, без сновидений. Теперь в голове – тяжесть, в теле – разбитость.

Небо за окном закутано в одеяло мягких белых облаков, в прорехах которого проглядывают голубые лоскуты. В бухте скользит по волнам байдарочник, радуя глаз плавными взмахами весла.

На берегу, задрав до ушей воротник, стоит одинокий орнитолог-любитель: голова запрокинута, бинокль нацелен на скалу. Восхищает безмятежная неподвижность его позы. До чего мило, когда птичья жизнь кажется столь увлекательной, что хочется посвятить простому наблюдению несколько часов в день!

Интересно, где угнездились птицы? Куда смотрит орнитолог?

Я вычисляю точку, в которую направлен бинокль, – и по спине бежит холодок. Бинокль наведен не на скалу, а выше. На мой дом.

В голове яркой картинкой проносится воспоминание: медленно расплывающиеся в улыбке губы, темные, неотрывно следящие за мной глаза хищной птицы, голос, с удовольствием произносящий мое имя.

Я моргаю, наваждение рассеивается, остается лишь легкая дрожь.

Разумеется, никто за домом не наблюдает, говорю я себе, бинокль направлен на птиц. Поблизости гнездятся стрижи, а иногда можно наткнуться на парочку сапсанов.

Волосы незнакомца скрыты под плотно натянутой шапкой, однако поза, прямая осанка и узкие плечи наводят на мысль: не женщина ли это?

Похоже, наблюдатель замечает в окне меня. Он опускает бинокль, наши взгляды на миг встречаются – и незнакомец, развернувшись, идет дальше.


Я придвигаю к себе мобильник. На экране вспыхивает имя редактора.

Изобразив на лице улыбку, я радостно восклицаю:

– Привет, Джейн!

Мы в подробностях рассказываем друг другу о наших поездках: я – о литературном семинаре во Франции, Джейн – о книжной ярмарке во Франкфурте. Наконец повисает пауза – признак неизбежного перехода от светской беседы к делу.

– Я, в общем-то, хотела поговорить о книге… – начинает Джейн. – Удостовериться, что все идет по плану, без срыва сроков в следующем месяце.

Мои плечи деревенеют. Роман запаздывает на несколько месяцев. Я уже ссылалась на проблемы с ремонтом, со свадебной церемонией, и Джейн – не могу не отдать ей должное – относилась к моим обстоятельствам с пониманием, дважды отодвигая срок сдачи. Однако терпение редактора начинает истощаться. Грех ее в том винить. Последней датой стоит десятое декабря, не отправить к этому числу новую книгу – значит нарушить контракт.

На литературном семинаре я выкроила время поразмыслить о романе, который пишу. Точнее, не пишу. Долгие месяцы я металась от одной идеи к другой, несколько раз начинала и бросала работу – все было не то. В результате пропала уверенность в себе, ушло чутье. Слишком мелкие, неинтересные сюжеты. Только мучить читателя. Если история не вдохновляет и не увлекает меня, с чего вдруг она понравится другим?

«Синдром второго романа». Так назвал это Дэвид, один из кураторов творческого литературного семинара.

«Если вам крупно повезло и вы прославились, – сказал он, размазывая по крекеру подтаявший на солнце сыр бри, – считайте, что щедрые похвалы критиков и восторги читателей сложены перед вами в огромную гору. Первая книга – и сразу международный бестселлер! Чертова туча премий-наград ваша! Читатели подпрыгивают от нетерпения в предвкушении следующего романа! Так чему удивляться? Едва вы беретесь за перо, как над страницей мрачно нависают ожидания публики. Вы пишете в тени первой книги».

«Тень первой книги, тень первой книги…» – мысленно повторяла я потом, отдыхая в прохладе своей комнаты. Голова кружилась от красного вина, в окно с распахнутыми ставнями лились птичьи трели…

– Работа продвигается, все хорошо, – небрежно роняю я.

Одеревенение между лопатками сползает вниз по позвоночнику.

– Нам уже не терпится почитать! – радостно восклицает Джейн. – Может, пришлешь готовую часть? Я бы начала проникаться духом… Так хочется собрать художников для разработки обложки.

В воображении всплывает простой черный блокнот, сбитые в абзацы наборы слов, каракули предложений, перечеркнутые карандашом страницы.

– На самом деле я сейчас пересматриваю линию повествования, – уклончиво отвечаю я. – Давай подождем до десятого декабря, если не возражаешь.

Джейн соглашается. А куда ей деваться? Мы немного обсуждаем предстоящее мне интервью с журналом «Ред», дату проведения которого издатель как раз пытается согласовать. На прощание Джейн говорит:

– Жду не дождусь твой видеоэфир в «Фейсбуке». Уже скоро!

Я проверяю время. У меня около часа.

Перед отъездом во Францию Джейн уговорила меня сделать серию видеообращений – вроде бы это отличный способ связи с читателями и создания ажиотажа вокруг книги еще до ее выхода.

Я сказала, что не представляю, о чем говорить, что не на шутку ее удивило.

«Эль, ты уверенная в себе молодая женщина с ораторским талантом. Ты прекрасно справишься! Читатели просто хотят знать о тебе чуть больше: где ты черпаешь вдохновение, как пишешь и все в таком духе. Поддерживай непринужденную дружескую беседу. Можно по понедельникам вывешивать совет от писателя – этакая рубрика «Что я узнала, когда начала писать». А потом отвечай на вопросы».

Для отказа у меня не нашлось веской причины.

Вот и теперь она повторяет:

– Мы уже анонсировали твое выступление по нашим каналам в соцсетях. Надеюсь, к трансляции подключатся несколько тысяч человек! А мы из офиса будем тебя подбадривать.

Представляете? Тысячи людей смотрят на меня. Задают вопросы. Прямой эфир. Ни шанса на ошибку. Ничего не отредактировать. Не спрятаться. Только я, писательница Эль Филдинг, и мой кабинет.

Я вешаю трубку, утирая со лба пот. Как тут жарко…


По пути на верхний этаж я немного остываю.

На время пребывания арендаторов кабинет оставался под замком. Во-первых, надо было спрятать ценные вещи, а во-вторых, меня передергивало от мысли, что за мой стол сядет посторонний человек. Звучит дико, знаю.

Я достаю из кармана ключ и начинаю борьбу с замком, верчу его вправо-влево, пока не раздается щелчок. Дверь распахивается.

Вся комната озарена светом, в стеклянный фасад льется мерцающая зыбь моря, растекаясь по деревянным половицам и волнуясь на белых стенах. При проектировании кабинета я задумывала пространство, откуда воображение могло бы выпорхнуть – за пределы стола, компьютерного монитора, дома – и на всех парусах унестись к бескрайнему, так много сулящему горизонту.

Минимум мебели, никаких украшательств. Старинный дубовый письменный стол, простой книжный шкаф из обработанных строительных досок, на полках – коллекция любимых романов и керамическая масляная лампа. В дальнем углу классическое английское кресло, развернутое к роскошному виду за окном, рядом сундук для хранения блокнотов, фотографий и дневников.

Я прохожу через комнату. Интересно, откуда здесь свежий морской запах соли? Разве после двух недель взаперти воздух не становится затхлым?

Вот в чем дело! Форточка у края стеклянной стены отворена. Странно! Я всегда дважды проверяю окна и двери. Наверное, просмотрела. При арендаторах сюда точно никто не мог зайти: дверь я закрыла на замок и увезла единственный ключ с собой.

Когда я усаживаюсь за письменный стол, загадка открытой форточки вылетает у меня из головы. Обожаю свой стол! Он попался мне на кэмптонском рынке четыре года назад, когда мы с Флинном жили на съемной бристольской квартире. Я только-только приступила к работе над дебютным романом, выкраивая время для сочинительства в обеденный перерыв или после завершения смены, но никому, кроме Флинна, не рассказывала о своем амбициозном начинании. Меня будоражила моя новая мечта, такая хрупкая, что, казалось, обмолвись о ней – и она погибнет. После похода на кэмптонский рынок я заявила Флинну: «Если удастся продать книгу, первым делом куплю письменный стол!»

Однако Флинн без моего ведома связался с продавцом и отвез стол в гараж матери. Навещая мать по выходным, он часами занимался его реставрацией: выводил жучков, шлифовал поверхности песком, чистил богатые орнаменты резных ножек, снимал бесчисленные слои лака, поменял ручки, отполировал воском направляющие, заклеил трещины.

Лишь спустя год, когда я распечатала завершенный роман в шести экземплярах, чтобы отправить потенциальным литературным агентам, Флинн открыл свою тайну.

«Я собирался подождать, пока ты получишь контракт от издательства, – сказал он, заводя меня в гараж, пропитанный резким запахом смолы, – но по-моему, сегодняшний день важнее. Эль, ты закончила первую книгу! Все равно, будет она опубликована или нет. Не эта, так вторая или третья. В любом случае, ты уже писательница».


На мобильнике пищит таймер.

Начало через минуту.

Противно сосет под ложечкой. К трансляции подключаются тысячи человек…

Я усаживаюсь: спина прямая, плечи назад. Я знаю, что делать. Чего от меня ждут.

Глаза фокусируются на открытом ноутбуке. Камера включена, с монитора на меня глядит собственное лицо. В какой-то миг я себя даже не узнаю – то ли из-за наклона экрана, то ли неудачно падает свет.

Тянусь к мышке, навожу ее на кнопку «Выйти в эфир».

Щелкаю.

На лице расплывается улыбка. И в голосе звучит улыбка.

– Привет! Я писательница Эль Филдинг. Веду прямой эфир из Корнуолла, а точнее, из своего кабинета. Спасибо, что присоединились! Для тех, кто меня не знает: я – автор романа «Безумный страх». Это психологический триллер, опубликован в прошлом году. На протяжении следующих недель я расскажу о своем творческом пути, о том, чему научилась, поделюсь полезными советами и отвечу на ваши вопросы. Итак, с литературного совета, пожалуй, и начну. С самого простого и доступного. Заведите блокнот. И всегда носите его с собой. Наша краткосрочная память хранит информацию три минуты, так что если сразу не записать осенившую вас мысль, то, скорее всего, вы о ней и не вспомните. Вот мой, – говорю я, демонстрируя черный блокнот. – Всегда под рукой: в сумке, на прикроватном столике – везде, где бы я ни находилась, чем бы ни занималась. Он постоянно напоминает мне, что я писатель.

Внимательно слежу, чтобы блокнот не открылся – не дай бог увидят содержимое.

Делаю короткую паузу.

– Что ж, теперь ваша очередь, можно задавать вопросы. – Мой взгляд прикован к левой стороне монитора, где зрители в режиме реального времени набивают текст. – Я постараюсь ответить на максимальное число вопросов. Ага! Первый от Шерил Даун. Шерил спрашивает: «Ваш дебютный роман стал международным бестселлером. Давит ли на вас этот факт при работе над вторым романом?»

За мной сейчас наблюдает Джейн и ее команда.

– Да, есть немного. К счастью, я начала писать второй роман еще до публикации «Безумного страха». В тот момент ничто не предвещало столь грандиозного успеха. Должна признаться, я чуть отстаю по срокам – переезд в новый дом и большой тур с книгой отняли много времени. Но теперь все утряслось, я вновь с головой в работе.

Щелк.

– Следующий. Адам Грант интересуется: «Чем вы занимались, прежде чем стали писательницей?» – Я улыбаюсь. – Легче сказать, чем я не занималась! Обслуживала посетителей в баре, разносила кофе, стояла за стойкой приемной, подавала пальто в гардеробной ночного клуба, убирала офисы. Путешествовала, как только выпадала возможность. Немного пожила в Новой Зеландии, потом в Канаде. С двадцати лет я немало попрыгала с места на место, пробуя то одно, то другое, чтобы понять, что же мне на самом деле нравится.

И кем бы я хотела быть…

– В конце концов, я нашла дело по душе – писательство. Просто щелкнуло. И почему у меня не хватило ума осознать это раньше? Я по уши влюбилась в свое занятие, едва сочинила первый абзац. Даже не задумывалась, есть у меня талант или нет, получится зарабатывать творчеством или не получится. В голове крутилось одно: я обожаю писать!

И в моих словах нет ни тени лукавства.

Ответив еще на полдюжины вопросов, я отпиваю глоток воды и украдкой гляжу на часы.

– Осталось немного времени еще на пару вопросов. Эми Уэрден спрашивает: «Есть ли у вас ритуалы, связанные с написанием текста? Постскриптум. Ваша жизнь идеальна!» Моя жизнь идеальна? – весело удивляюсь я. – У меня явный перебор с фильтрами! Что касается писательских ритуалов… Мне, например, важно записывать свежие идеи от руки на бумагу. Зарождение идеи – своего рода волшебство. Она слишком ценна, слишком хрупка, чтобы просто набить ее на компьютере и запереть в файле. Меня завораживают извивы слов на страницах, их разнородность, скрип карандаша по кремовому листку. На бумаге идеи порхают и обретают гармонию.

Фиона закатила бы глаза, слушай она мое выступление.

– И последний вопрос от Книгочея101.

Я сразу узнаю давнюю подписчицу: и ник, и аватарку – велосипед с набитой книгами плетеной корзинкой. Она комментирует почти каждую запись, оставляет мне сообщения в «Твиттере», строчит напрямую в личку и передает через издательство подписанные от руки открытки.

– «Как ваша поклонница номер один, – начинаю зачитывать я, – хотела бы спросить: для того чтобы писать о предательстве, должен ли иметь склонность к предательству автор?»

Надо было пропустить ее вопрос, выбрать следующий.

На моем лице застывает улыбка.

– То, что вам необходимо, – медленно говорю я, стараясь обдумать ответ и правильно сформулировать мысль, – это склонность к исследованию. Надо уметь взглянуть на ситуацию со всех сторон и увидеть, где возможна червоточинка. Всегда спрашивайте: а если?..

На том речь и завершаю. Еще раз благодарю всех подключившихся к эфиру и напоминаю, что следующий будет через неделю.

Мое изображение исчезает с экрана.


Я продолжаю сидеть, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. Думаю, эфир прошел как по нотам. Почти. Джейн будет довольна.

Наконец я выбираюсь из-за стола, прохожу к окну и распахиваю створку шире. Оттянув пальцем ворот топа, я трясу ткань, чтобы прохладный воздух остудил пылающую кожу.

Как колотится сердце! Ничего, созерцание волнующегося моря должно унять его бешеный стук.

2003 год

Эль сидела на пассажирском сиденье материнского «Рено», вертя на кончике уха серебряную сережку-звездочку: туда-сюда, туда-сюда – словно бусины четок. В голове роились беспокойные мысли: понравятся ли ей новые соседи по общежитию? Не затоскует ли она по дому? Нормальная ли на ней одежда?

На Севернском мосту она опустила стекло и подставила лицо соленому, вязкому бризу, еще не догадываясь, насколько пустяковы ее тревоги.

Судьбоносное событие должно было произойти намного позже – в тот самый миг, когда жизнь кажется налаженной, душа поет и все дороги открыты.

Беда придет, как всегда, нежданно.

Эль приехала первой. Автомобиль припарковали на тротуаре и, включив аварийку, начали переносить вещи в комнату: пуховое одеяло в лопнувшем мусорном мешке, тяжелую картонную коробку с едой из домашних запасов, завернутую в полотенце лавовую лампу, спортивную сумку с одеждой, два рулончика плакатов, немного примявшихся в машине.

Неприглядный вид общежития, расположенного рядом с железнодорожной магистралью, Эль ни капельки не смущал, не смущала ее и отсыревшая стена за кроватью. Она смотрела на унылое оштукатуренное здание, а видела свободу.

Мать помогла ей развесить плакаты с Бобом Марли и Ленни Кравицем, а также открытки от Фионы, которые та прислала из Сантьяго, где стажировалась в отделе новостей.

– Тебе здесь понравится, – сказала мать, ласково обхватывая ладонями лицо дочери. – Я так тобой горжусь! Надеюсь, ты слышишь это от меня достаточно часто.

Мать явно переполняли эмоции. Впервые за двадцать лет ей предстояло возвращаться в одиночестве в пустую квартиру.

– Знаешь, мам, ты ведь тоже можешь поступить в университет. Можешь учиться. Выделять больше времени на творчество. Просто надо взять студенческий кредит на обучение…

Мать только отмахнулась.

– Это твое время. Насладись каждым мгновением!

Эль и наслаждалась на полную.

Пока не встретила его.

Глава 4

Эль

Темнота разбавлена тусклым лунным светом. Час ночи. Натянув одеяло до подбородка, я переворачиваюсь на бок.

В детстве, когда не получалось заснуть, я прокрадывалась в кровать к матери и просила ее рассказать сказку. Каких сочных персонажей срывала она с ветвей своего воображения! На потолке перед моими широко распахнутыми глазами кружили стаи снежных барсов, вальсирующие цветочные феи…

Со дня ее смерти минуло уже четыре года, но иногда в часы ночных бодрствований этот факт по-прежнему не укладывается у меня в голове.

Мы с Фионой тогда долго не могли прийти в себя. В первые, самые ужасные недели после похорон я лихорадочно читала о сепсисе все, что подворачивалось под руку, а потом, исполненная негодования, кричала сестре в телефонную трубку: «Ты знала, что от сепсиса ежегодно умирают восемь миллионов человек в мире?! Почему же мы никогда об этом не слышали? Почему простая инфекция мочевыводящих путей переросла в такую дрянь? Почему мама не смогла ее пережить?»

Слишком взвинченная, чтобы уснуть, я включаю светильник, беру из ящика тумбочки свой экземпляр «Безумного страха» и открываю обложку.

Там надпись: «Посвящается моей матери».

Я провожу по буквам кончиком пальца.

«Ваша мать могла бы вами гордиться!» – сказал мне как-то читатель, которому я подписывала книгу.

Увы, он ошибался.


Через заднюю дверь дома я выныриваю в морозные объятия утра. Дующий вдоль стены ветер пробирает меня до костей, брусчатка, словно лед, обжигает босые ступни. Затягивая пояс потуже, я ощущаю легкое соприкосновение купального халата с шелковистым купальником.

В конце дорожки спускаются вниз высеченные в камне ступени. Лестница принадлежит мне и Фрэнку с Энид. Спускаться надо осторожно, не наступая в лужицы морской воды, собравшиеся в желобках и выбоинах, и на пышную кайму водорослей по краю темных скал.

Прошлой ночью мне удалось поспать от силы час или два. Настоящее мучение. Словно из-под ровно выстроенных в сознании мыслей выдернули опору и они тихонько покатились в одном направлении. Как ни старалась я увлечь их в другую сторону, они, описав круг, приводили меня в исходную точку.

К счастью, пронизывающий ветер и жгучий соленый воздух выметают из головы лишнее. Вот и пляж. Плотно спрессованный песок леденит ноги, под грозными тучами пенятся и оседают белые барашки волн.

– Ненормальная! – восклицает Фиона каждый раз, стоит упомянуть мое увлечение зимним плаванием. – Никто даже не догадывается, что ты в море! Да еще без гидрокостюма. Вдруг с тобой что-нибудь случится?

– Не случится, – коротко отвечаю я.

Главное – трезво оценивать собственные силы и погодные условия, а в своем здравомыслии я уверена. Я вообще люблю плавать, но заплывы в разгар зимы особенно пьянят и будоражат. После переезда в дом я пообещала себе, что круглый год раз в неделю буду купаться в море.

В детстве мы часто ездили в Корнуолл на каникулы, арендуя на задворках пляжа жилой автофургон. Однажды апрель выдался не по-весеннему холодным, и бесконечно долгое заточение в четырех стенах среди россыпи книг и одеял уже бесило. Я оторвала тоскливый взгляд от страницы и увидела у кромки воды компанию пожилых людей в плавательных костюмах. Никто не взвизгивал, не приплясывал на цыпочках, не суетился. Они просто зашли в море и поплыли.

– Вот до чего доводит деменция! – громко объявила Фиона, взбираясь ко мне на диван для лучшего обзора.

– А по-моему, настоящие смельчаки… – уперевшись подбородком в сплетенные руки, возразила я.

– Да им сто лет в обед! – фыркнула сестра. – Только воспаление легких подхватят.

Мать что-то писала в блокнот с золотым обрезом – подарок от меня и Фионы на Рождество, – но наше препирательство ее отвлекло.

– Холодная вода стимулирует производство лейкоцитов в крови, организм вынужден реагировать на изменяющуюся внешнюю среду. Это крайне полезно для здоровья. – Почти в любой разговор она умела вставить соответствующий теме интересный факт.

Фиона с хитрым блеском в глазах обернулась ко мне.

– Спорим, ты не сможешь, как они!

Нас разделяло четыре года, и заслужить одобрение старшей сестры было нелегко. Как же там, наверное, жгуче холодно… ледяные волны бросают тебя вверх-вниз, вверх-вниз… От одних мыслей о заходе в море по коже забегали мурашки. Я положила в роман закладку.

– Спорим.

Меня хватило на полторы минуты. Холод сковывал ребра, не давая вдохнуть, но пританцовывающая на берегу Фиона хлопала в ладоши и издавала одобрительные возгласы – словом, я чувствовала себя героем. После триумфального возвращения мать отпаивала меня горячим шоколадом. Скрестив ноги, с чашкой в ладонях я сидела перед электрокамином, наблюдая за красными извивами искусственного пламени, а по телу растекались эндорфиновые волны.

Я сбрасываю купальный халат, живописно складываю его на мокром песке и делаю снимок. Кожу пощипывает морозец. Фотография отправляется в Сеть. Подписываю:

Лучшая зарядка для мозга. #сумасбродныйзаплыв

Все. Телефон в сторону. Только я и море.


Как показал опыт, главное – не кидаться к воде очертя голову, а ступать твердо и уверенно. Ни на что не отвлекаясь, я захожу в море. Вокруг голеней будто смыкаются ледяные кольца, но я сосредоточиваюсь на равномерном дыхании и продолжаю идти, пока вода не поднимается до пояса.

Толчок ногами – и я плыву прочь от берега. Суровое море заключает меня в объятия, изгоняя из головы все мысли. Единственное, о чем не забываю, – это о дыхании.

Я осторожна, стараюсь далеко не заплывать: не стоит испытывать судьбу и шутить с мощными течениями, которые тянут, засасывают тебя к горизонту. Соль на губах, соль на теле, кожу приятно пощипывает.

Где там мой дом? Оборачиваюсь. Неужели я забыла выключить в кабинете свет? Обстановка в озаренной лампой комнате как на ладони.

На меня глядит пустой письменный стол, а за ним… неожиданно мелькает тень.

Барахтаясь в волнах, я кое-как смаргиваю соленую воду и всматриваюсь в недра дома. Конечно же, это игра света! Необычный блик. Потому что теперь странной тени не видно.


Дом на вершине скалы я впервые увидела с Флинном, когда мы приехали в Корнуолл представиться десятидневному Дрейку. Фиона тогда пребывала в полном шоке: ей, похоже, не верилось, что пронзительно орущее крошечное розовое создание с крепко сжатыми кулачками – ее дитя. Она будто в трансе бродила вокруг дома в рубашке с засохшими пятнами от просочившегося молока, с пеленкой через плечо.

Однажды вечером я заглянула в детскую: сестра устало трясла ребенка.

– Возьми его, – жалобно взмолилась она при виде меня.

Прижав малыша к груди, я аккуратно обхватила ладонью изгиб крошечной спины и низким шепотом принялась напевать вспомнившуюся песню, которой нас давным-давно учила мать. Плавная мелодия успокоила ребенка. Я прижалась губами к мягкому пушку на его макушке, глубоко вдохнула запах, и меня, точно жар, охватил прилив тоски.

Фиона наблюдала за мной, неподвижно замерев в дверях детской, в ее глазах блестели непролившиеся слезы.

– Я даже не могу унять его плач!

– Ты отлично справляешься, просто измучена. Иди, вздремни. Я тебя разбужу, когда он проголодается.

Однако сестра невидяще смотрела в пустую кроватку, словно меня и не слышала.

– Сколько же вопросов хочется задать маме… Она ведь сама справлялась. С нами двумя. – Фиона покачала головой. – Отец ушел через полтора месяца после твоего рождения. Даже не представляю… Мама – настоящая героиня, а я никогда… никогда не говорила, какая она… потрясающая… только сейчас… – Она растянула губы в подобии улыбки. – Я безумно по ней скучаю!

– Знаю… – прошептала я.

Появление Дрейка напомнило, что жизнь и смерть всегда идут рука об руку, обострив боль от утраты матери. Как бы она любила этого малыша! Укачивала бы, восторгалась бы крохотными розовыми пальчиками, одевала, раздевала, купала. Как бы она о нем заботилась! Стирала одеяльца, испачканные ползунки, пеленки. Готовила бы еду, забивала бы продуктами холодильник, выбрасывала мусор, складывала постиранные вещи… Она восхищалась бы ловкостью Билла в обращении с памперсами и стерилизатором. Она сразу поняла бы по виду Фионы, что та валится с ног от недосыпа и что ее послеродовая депрессия принимает серьезный оборот.

Она знала, каково быть матерью, поэтому выкладывалась бы по полной.

Я старалась, как могла, заменить ее Фионе, но каждый раз, когда брала Дрейка на руки, ощущала новый приступ тоски. Мне явно требовался перерыв. Однажды я складывала выстиранную детскую одежду, а Флинн вдруг забрал у меня гору белых шапочек, тонких кофточек и распашонок, сжал мои пальцы и сказал:

– Давай прогуляемся.

По извилистому тротуару мы направились в сторону пляжа и случайно вышли на крутую тропу, ведущую к небольшой скалистой бухте.

Место казалось знакомым. Перед глазами всплыла смутная картинка из далекого прошлого: пикник; красные кисточки расстеленного на песке покрывала; на покрывале сидит мать и, прикрыв лицо от солнца ладонью, любуется окружающими красотами. Мне даже вспомнились мокрые черные камни, открывшиеся после отлива.

По пути вниз Флинн сказал:

– Скоро и наша очередь наступит.

Просунув руку в задний карман его джинсов, я прижалась к его плечу.

– Уже год прошел…

– Наверное, пора заглянуть к доктору?

От подобного предложения я напряглась и слегка отстранилась. Впрочем, меня посещала та же мысль.

Достигнув дальнего края бухты, мы заметили на вершине скалы приземистый рыбацкий домик.

– Какой вид!

– Смотри, там вывеска! «Продается», – оживился Флинн, указывая на торчащий красный знак.

Хозяйка дома, пожилая медсестра, не возражала против визита молодой пары, внезапно постучавшейся в дверь, и пригласила нас зайти. Коттедж дышал на ладан: крыша провисла, обои закручивались по краям, – и, тем не менее, было в нем какое-то очарование.

Уже на улице, когда мы остались наедине, Флинн заговорщически произнес:

– Только представь, как здорово тут жить… – Он развернул меня лицом к морю, обнял за талию и положил подбородок на мое плечо. – А мы могли бы тут жить, правда?

Аванс за книгу уже лежал на банковском счету, и у Флинна имелись сбережения из семейного наследства.

– Да, могли бы. Но ведь это Корнуолл. Как же твоя работа?

– Арбористом можно устроиться где угодно, – ответил он. – Тебе явно хочется здесь поселиться. Поближе к сестре и Дрейку. Верно?

В уме пронеслась череда хаотичных мыслей: утомленная Фиона, баюкающая новорожденного сына, мечты матери о домике на морском берегу, случайно обнаруженный рыбацкий коттедж, случайно оказавшаяся дома хозяйка… Сказочные совпадения!

– Верно, – согласилась я с Флинном. – Ужасно хочется!

Спустя двенадцать недель мы получили ключ и въехали в дом. Спали тогда на расстеленном на полу матрасе, а между делом строили планы на будущее. Что нам понадобится? Немного краски. Дровяная печь. Новые шторы. Новый ковер. Вот, собственно, и все.

Я плыву, глядя на возвышающийся на скале дом. Интересно, удалось бы спасти наш брак, если бы мы придерживались изначальной задумки и я не помешалась на ремонте?

Теперь я абсолютно одна в прекраснейшем доме, который больше не могу содержать, да и карьера моя, похоже, балансирует на краю скалистого обрыва.


Трясясь от холода под купальным халатом, я взбираюсь по вырубленным в камне темным ступеням. На их фоне ноги выглядят бледными и бескровными. Влажные волосы липнут к шее. Скорей бы под теплый душ.

На узкой тропинке у дома мою обнаженную щиколотку цепляет гонимый ветром пластиковый пакет. Ухватить пакет не получается: порыв ветра надувает его, словно парашют, и несет прочь. Я бегу следом в конец участка – и останавливаюсь как вкопанная.

Подъездная дорожка засыпана мусором: грязные бумажные полотенца, пустые жестянки, пластиковые коробки, картонные упаковки – все на гравии. Несколько газетных страниц висят на заборе, остальные пританцовывают в воздухе; мимо пролетает мятый блокнотный листок. У края дорожки лежит перевернутый контейнер для мусора, крышка валяется рядом. Ветер, конечно, сильный, но не до такой степени, чтобы опрокинуть контейнер.

Я торопливо иду по острым камням к источнику беспорядка; не без усилий, но мне удается поставить контейнер на место. Завязав распустившийся на купальном халате пояс, я начинаю собирать мусор. Мокрые волосы бьют по лицу, оставляя на коже свежую соль, и я нервно заглаживаю их назад. Чем дальше, там сильнее ощущение, что за мной наблюдают.

На другой стороне дороги, на крыльце родительского дома с сигаретой в руке стоит Марк.

– Это лисы! – громко говорит он, тушит сигарету о стену и, развернувшись, исчезает внутри.

От изумления у меня открывается рот. Мне не снится? Взрослый человек взял и спокойно рассыпал мусор?

Я так ошарашена, что меня разбирает смех. Неужели это из-за сноса рыбацкого коттеджа – месть за испорченный вид из окон фамильного дома? Я вспоминаю, как через полгода после покупки мы зашли в гости к Фрэнку и Энид. Это было ужасно! Когда я развернула чертежи на кухонном столе, Фрэнк, побагровев, закричал страшным голосом:

– Вы говорили, что реставрируете дом, а не перестраиваете!

Реакция соседей меня встревожила, однако друзья наперебой возмущенно твердили, что вид из окна никому не принадлежит и любой другой покупатель сделал бы то же самое. Конечно, говорили они правильно, но жар вины то и дело приливал к моим щекам.

Энид, теребя край кардигана, отошла к окну и устремила взгляд на море, будто спеша налюбоваться им, пока есть время. В тот миг я едва не отказалась от своей затеи.

Я заканчиваю собирать мусор и тащу контейнер в конец дорожки на место. Будь на моем месте Фиона, она отправилась бы прямиком к соседям и потребовала от Марка извинений, у меня же на борьбу нет сил.

Главное – мой роман. Вот на чем надо сосредоточиться.


С влажно-солеными волосами я усаживаюсь за стол, под рукой дымится чашечка кофе. Я готова. Где мой карандаш? Не глядя, шарю в ящике, но не могу нащупать ни одного. Я вытягиваю ящик целиком и перебираю все, что в нем лежит: ручки, маркеры, стикеры, клеящие карандаши. Вот дырокол, вот калькулятор, баночка с канцелярскими кнопками, зажигалка для масляной лампы – и ни единого карандаша, черт бы его побрал!

Ерунда, конечно, но мне становится не по себе – я ведь всегда держу запас!

Я неохотно бреду вниз, выуживаю из сумки карандаш и возвращаюсь в кабинет уже на взводе. Открываю окно, устраиваюсь за столом второй раз. Рядом лежит видавший виды словарь, ветер поднимает его обложку, раздувает веером страницы…

И все же что-то не так. Я стараюсь не поддаваться странному ощущению – не дай бог стать одной из тех писателей, которым требуется для творчества особая атмосфера, – однако отогнать тревожные мысли не могу.

Вот оно – словарь! Обычно он придавлен пресс-папье – чудесным стеклянным шаром, который мать привезла из туристической поездки на Мальту за три года до смерти.

«В нем как будто плещется море», – сказала она, мечтательно глядя на сувенир.

Шар всегда лежит на словаре, а теперь по неизвестной причине очутился сбоку.

Я беру пресс-папье в руки, задумчиво катаю шар в ладонях. Какой он тяжелый, прохладный… В серебристых крупинках играет солнечный свет, вся поверхность мерцает, точно морская зыбь. Я продолжаю крутить шар, пока не цепляю пальцем зазубрину.

Скол! Я подношу пресс-папье ближе к глазам. Тонкая выщербина не длиннее ногтя.

Странно, он никогда у меня не падал.

В душе вновь шевелится неприятное ощущение: что-то не так. Я брожу по кабинету, пытаясь разобраться, в чем дело.

Господи… Стеклянный осколок, вонзившийся мне в пятку… Крошечная, смертоносная сосулька такого же цвета!

Сжимая в руке пресс-папье, я выбегаю из кабинета, торопливо спускаюсь по лестнице, распахиваю дверь в спальню и иду прямиком к мусорной корзине у зеркала. Найти в ней свернутую салфетку не составляет труда.

Осторожно разворачиваю. Вот он, стеклянный кинжал, таившийся в ковре.

Я прикладываю осколок к шару.

Словно ключ скользнул в замок – точное попадание.

Ранее

Надо быть крайне нелюбопытным человеком, чтобы, очутившись в чужом доме, не поинтересоваться личностью хозяина. Подсказки на каждом шагу: тщательно отобранные фотографии на стенах, развешанная в огромных гардеробах одежда, запасы лекарств в шкафчике ванной, коробка документов в комоде, корреспонденция с надписанными от руки адресами…

Времени полно, и я смакую свои маленькие открытия, потому что сейчас твой дом – мой.

Я неторопливо иду из кухни в холл, восторгаясь целостностью интерьера и плавностью переходов между комнатами. Изумительный вкус. Кремовый диван с низкой спинкой обрамляют два округлых мягких кресла; оба развернуты под таким углом, чтобы с них открывался вид на воду. Нейтральные цвета, строгие линии, ровные поверхности – ничто не отвлекает взгляд от морского пейзажа. Даже в такой хмурый день, как сегодня, водная гладь буквально гипнотизирует. А в теплую погоду, если распахнуть двустворчатые двери, наверное, возникает чувство, что между домом и морем расстояние в один выдох.

Дом по-настоящему красив. Разумеется, некоторые не преминут заметить: «Еще бы, при такой-то куче денег».

А я не согласна. Помимо денег, надо иметь художественное видение.

Мне, например, создать подобный шедевр не под силу.

Мой взгляд приковывает легкая вмятина на диване, едва заметно продавленная ткань. Вот где ты сидела. Взгляд переходит на стоящий рядом кофейный столик. На краю столешницы небольшая потертость: видимо, сюда ты кладешь ноги.

Я наклоняюсь к тому месту, что хорошо тебе знакомо. Рука скользит вниз по краю дивана. Чем укромнее уголок, тем красноречивее он рассказывает о домовладельце. Под ногти набивается не то песок, не то крошки – по ощущениям как наждак. Пальцы нащупывают что-то тонкое и твердое. Карандаш. Конец расщеплен, из деревянной оболочки торчит графитовый стержень – сломан пополам.

Случайность?

Я встаю, оборачиваюсь. За диваном книжный шкаф. Тщательно отобранные керамические вазы разбивают книжные ряды с грациозностью правильно расставленных запятых. Я восхищенно рассматриваю коллекцию томов: много классики – Хемингуэй, Шекспир, Бронте, Остен… Немного предсказуемо, но все равно со вкусом.

Подхожу ближе, веду кончиком пальца по истертым корешкам: психологические триллеры, любовные романы, литературоведческие книги – но его… нет. Снова изучаю содержимое полок. Точно нет.

Не заметить в шкафу отсутствие твоего романа невозможно.

Глава 5

Эль

Закинув в рот последний кусочек индийской лепешки, я собираю емкости из-под заказанной на дом еды и следую на кухню за Фионой.

– Не смотри! – говорит сестра, бросая взгляд на мойку с горой грязной посуды. – Опять такая неделя выдалась…

– Я помою. Дел на минуту.

– Не надо! – Она закрывает путь к мойке. – Лучше налей нам еще вина.

Даже ностальгия накатывает от ее неумолимого, властного тона. Я привыкла, что меня постоянно направляют, будто поток воды, чье предназначение – окружать Фиону.

– Я хотела кое о чем спросить… – неуверенно начинаю я. Сестра быстро споласкивает пластиковую посуду, а потом заталкивает ее в мусорное ведро, приминая коробкой из-под овсянки. – После отъезда постояльцев, во время уборки дома, ты случайно не заходила в мой кабинет?

– Господи, там тоже надо было убирать? – Она с усилием захлопывает крышку мусорного ведра. – На меня тогда столько всего навалилось, вертелась как белка в колесе. Еле час выкроила. Кстати, больше я на такое не подпишусь. Вызывай в следующий раз специальную службу.

– Да я не о том… просто, когда я зашла в кабинет, окно было открыто. И в целом что-то изменилось.

– Изменилось?

– Да. Словно вещи кто-то переставлял, – поясняю я.

Фиона недоуменно оборачивается.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, у меня на столе лежит пресс-папье – голубой шар, помнишь? Мама привезла его из поездки на Мальту.

– С чернильными спиралями? Помню.

– У него отколот кусочек. И осколок я нашла в спальне, в ворсе ковра.

– Та-ак? – тянет она.

– Мне кажется, его разбили в мое отсутствие.

– Я думала, ты закрыла кабинет на ключ.

– Я и закрыла.

– Значит, ты считаешь, – приподнимая бровь, говорит Фиона, – что арендаторы взломали дверь в кабинет, разбили пресс-папье, а осколок подбросили в спальню?

Именно такую – спокойно-насмешливую – реакцию я и ожидала. Поэтому и рассказала сестре.

– Возможно, осколок прилип к подошве, – продолжает она, – потом ты ходила по дому, и, в конце концов, он отвалился в спальне. – Она вставляет таблетку в посудомоечную машину и с силой захлопывает дверцу. – Так и знала, что после сдачи дома в аренду у тебя начнется паранойя. Надо бы тебе завести собаку.

– Не нужна мне собака.

Я беру из холодильника бутылку вина и наполняю бокалы. На дверце развешаны фотографии, записки и первые каракули Дрейка, нацарапанные карандашом. Мой взгляд упирается в снимок, где на фоне автодома запечатлены мы с Флинном и Билл с глубоко беременной Фионой.

Как же я скучаю по тому фургону! Флинн несколько месяцев переделывал «Мерседес-спринтер» в жилое помещение. Мы катались по уединенным пляжам, готовили ужины на маленькой кухоньке…

Я снимаю фотографию с холодильника, пристально всматриваюсь в изображение. Первая встреча с Флинном… Как сейчас помню его появление на пороге кафе: скейтборд под мышкой, загорелое лицо, длинные рыжеватые волосы, беззаботная улыбка – и я пропала. К заказанному кофе я добавила на блюдце лишнее печенье, от желания подкашивались ноги. Флинн приходил каждый день и лишь спустя неделю набрался храбрости спросить:

– Может, погуляем, когда закончишь смену?

Мне шел двадцать пятый год, а я словно заблудилась в этом мире. Трудилась посменно в кафе и барах, спала когда придется, из съемной квартиры выходила разве что на работу. Будто из морской глубины, я наблюдала за жизнью других людей – в моей ничего не происходило. Я потеряла связь со школьными друзьями, отдалилась от матери и Фионы. Я не знала, кто я и чего хочу, пока весенним утром, во вторник, в наше кафе не заглянул Флинн Филдинг со скейтбордом в руках. И я вынырнула на поверхность. Воздух! Я могу дышать!

Фиона прислоняется к моему плечу.

– Так почему вы все-таки разводитесь? Напомни-ка.

Я бросаю на нее убийственный взгляд: не начинай.

– Знаешь, о чем я думаю? – продолжает она, пока я прикрепляю фото на место.

– Опять двадцать пять.

– Пора бы тебе заняться личной жизнью, сходить на свидание…

– Я думала, мне надо завести собаку, – саркастично замечаю я.

– Сходи на свидание с владельцем собаки.

– Я сама разберусь, что мне делать.

С вином в руках мы идем в гостиную и располагаемся на диванах. В комнате так тепло, что я внезапно зеваю, веки тяжелеют, хотя еще и десяти нет.

– Расскажи лучше об арендаторах. Какие они люди?

– Что?

– Ну, Джоанна и ее семья, – поясняю я. – Которые арендовали мой дом. Ты же передавала им ключи? Как они тебе показались? Не похожи на маньяков – колотильщиков пресс-папье?

По лицу Фионы пробегает тень. Она сосредоточенно изучает ножку бокала.

– Да вроде нормальные.

Однако я хорошо знаю свою сестру.

– Что ты скрываешь?

– Ничего.

– Фиона…

Спустя три-четыре секунды она наконец поднимает на меня взгляд.

– Слушай… прости… Я их не видела.

– Что?!

– Как мы и договаривались, я пришла к ним утром в день приезда, но их не оказалось дома… – неохотно рассказывает Фиона. – Я оставила им записку с моим номером телефона. Собиралась заглянуть на неделе, но дела, как-то закрутилась, и…

– Ты же говорила, вы встречались! Ты говорила, ты их видела! – Моя рука непроизвольно, с силой, хлопает по подлокотнику дивана – неожиданно даже для меня.


Не очень-то сестра дотошна в делах, которые не сулят выгоду непосредственно ей.

В ванной Фионы, в ярком свете потолочных ламп я смотрю на свое отражение. Вид у меня замученный. Мешки под глазами превратились в темные синяки. Впрочем, я уже усвоила: жаловаться на усталость матери малыша, которая провела с ним неделю один на один, строго запрещено.

Я мою руки. Совсем забыла, что кран с холодной водой брызгает в стороны – весь топ в пятнах. Я быстро закрываю воду и, не найдя полотенца, вытираюсь о висящий на дверях купальный халат.

В те времена, когда мне казалось, что аванс за книгу никогда не закончится, я предложила Фионе оплатить ремонт в ванной, но она одарила меня одним из своих надменных, убийственных взглядов, отбив охоту выступать с подобными идеями впредь. В целом мне здесь даже нравится. Шампуни-кондиционеры на краю ванны и пластиковые утята с игрушечными корабликами, торчащие из закрепленной на кафеле сетки, наполняют помещение уютом. В отколотую кружку втиснуты зубные щетки, в тазу – холмик прихваченных из гостиниц миниатюрных гелей для душа. Никаких встроенных шкафов для банных и туалетных принадлежностей, никаких плетеных корзин с аккуратно сложенными полотенцами. Сразу видно: здесь живут – и в этом своя притягательность.

Мне часто приходит мысль, что коллеги Фионы, привыкшие к ее прямоте и высокой эффективности, сильно удивились бы, зайди они к ней в гости. Дома у нее будто открывается вентиль, чтобы сбросить давление рабочей жесткости и въедливости, – такой здесь царит хаос.

В этом мы с ней противоположности. Мой дом – святилище, храм порядка и лаконичности. Каждая вещь на своем месте, что создает ощущение безопасности и покоя.

А вот в остальном у меня полный хаос…


На лестничной площадке я задерживаюсь у приоткрытой двери в комнату Дрейка. Наверное, лежит себе в теплой пижаме, тихонько посапывает, от шейки вкусно пахнет печеньем… На душе становится радостно. Так и тянет прокрасться в спальню, поправить одеяльце и проверить, на месте ли соска. Пожалуй, не стоит – вдруг разбужу. Фиона целый час его укладывала. Не дай бог снова поднять ее на ноги: в гневе она страшна.

Комната напротив озарена светом настольной лампы: кабинет сестры, бывшая кладовка и будущая детская – если Фиона когда-нибудь решит обзавестись вторым ребенком (точнее, никогда). На письменном столе, будто смытый волнами груз, громоздятся кипы бумаг, статьи, блокноты, а над всем этим хламом парит монитор компьютера.

Фиона много лет работала в Лондоне журналистом, специализируясь на смелых разоблачениях специалистов-отраслевиков. Словно гончая, она брала след и шла по пятам тех, кто незаконно переводил со счетов деньги, уклонялся от налоговых выплат или выказывал малейшую пристрастность к подчиненным. Ею двигало обостренное чувство справедливости, так что, несмотря на напряженный, ненормированный график и мощную нагрузку, сестра на этом поприще процветала.

Переезд в Корнуолл и рождение ребенка стали для Фионы не осознанной сменой направления, а скорее принудительным разворотом на сто восемьдесят градусов, с визгом тормозов и сожженными об асфальт шинами. Усидеть на двух стульях было невозможно. Контакты, интервью, источники информации, которые задавали ей топливо, остались далеко в Лондоне.

Работа всегда стояла для Фионы на первом месте, поэтому мы с Биллом очень обрадовались, когда на первый день рождения Дрейка, убирая после праздника со стола тарелки, сестра вдруг объявила, что планирует работать из дома копирайтером.

Теперь ее часы посвящены поиску идеального слова или красноречивого оборота, которые произведут впечатление на потребителей продукта и привлекут внимание к бренду. Над письменным столом висит доска с приколотыми булавками указаниями, картинками и краткими пожеланиями клиента относительно выбора слов. В самом центре открытка. Узнаю свой почерк: «Ты бесстрашная и талантливая! У тебя все получится! Желаю острого пера и быстрой мысли!»

Я улыбаюсь. Так трогательно, что сестра повесила мою открытку над рабочим местом.

Позади скрипит половица.

– Не очень похоже на морской пейзаж, да? – В дверном проеме стоит Фиона.

– Мне приятно, что она именно здесь.

– Кто? Куда ты смотришь?

– Ты сохранила мою открытку…

– Правда? Я и забыла, что повесила ее на доску.

Из-за спины Фионы раздается громкий плач:

– Мама!


Входная дверь распахивается, в дом заваливается Билл, а за ним облако холодного воздуха.

Он бросает на пол сумку, на сумку – пиджак. Пуговица на воротнике рубашки расстегнута, галстука нет.

– Эй, это случайно не вы та самая известная писательница? – Этой шутке уже сто лет, но Билл довольно улыбается. – Я заметил твою машину.

Он широко раскрывает мне объятия, так что на груди трещит рубашка; мы обнимаемся. От Билла пахнет автомобильным освежителем воздуха, мятой и – едва уловимо – сигаретным дымом. Сестра бросила курить шесть лет назад и Биллу запретила, но нам известно, что он иногда втайне ото всех позволяет себе сигаретку-другую. Впрочем, как и Фиона.

«Курить намного приятнее, когда делаешь это украдкой, – призналась как-то она. – Ощущение, будто ходишь по острию ножа».

– А где твоя прекрасная сестра? – весело интересуется Билл.

– Наверху. Дрейк проснулся.

– Ясно. – Его взгляд упирается в меню еды на вынос. – Фиона опять наготовила тебе роскошных яств?

– Ага, чудесные индийские блюда. Прости, мы не думали, что ты вернешься так рано, ничего тебе не оставили.

Билл направляется на кухню, я следом.

– Мне достаточно… только этого! – Достав из холодильника бутылку пива, он легко откручивает крышку и стукается горлышком о край моего бокала с вином. – За конец недели!

– За конец недели! – поддерживаю я тост, хотя не разделяю его эйфории.

Завтра у меня лекция в местной библиотеке, и пока дело не сделано, расслабиться не выходит.

Билл насыпает в тарелку фисташек, угощает меня, а оставшиеся, запивая пивом, горстями закидывает в рот.

– Отдых во Франции удался?

– Удался. Мне понравилось. Хотя и домой тоже хотелось.

– Дом на месте? – со смехом спрашивает он.

– Слава богу, на месте.

– Фиона сказала, что с арендаторами никаких проблем не возникло.

– Вроде бы.

– Если надумаешь еще раз его сдавать, хоть подмигни. Я бы не отказался сбежать на пару дней из нашего сумасшедшего дома. – Билл довольно хохочет, в глазах пляшут веселые искорки.

Первый раз я встретила Билла в Лондоне, когда заглянула к Фионе в гости: он стоял у мойки и мощными руками оттирал в мыльной воде кастрюлю, в изгибе блестящей лысины отражалась кухня. Сначала я решила, что это отец одного из ее соседей по квартире.

Он разительно отличался от бледнолицых ботаников, с которыми обычно встречалась Фиона, поэтому я сильно сомневалась в успешности их романа: сестре быстро надоедали ее ухажеры. Билл стал бы очередным разочарованием.

«У него очень приличная работа, – сообщила она, когда мы остались наедине. – В сфере продаж. Есть рабочий автомобиль – ужасная серебристая громадина с тонированными стеклами. – Об их отношениях она рассказывала с ноткой веселого недоумения, будто сама до конца не верила, что запала на подобного типа. – За два года Билл не прочитал ни одной книги! Он смотрит турниры по снукеру, представляешь? Хорошо провести вечер для него – это выпить несколько пинт в клубе, где выступают юмористы. Он старше меня на двенадцать лет. Он носит украшения! И я имею в виду не пирсинг, а самые настоящие украшения! Золотую цепочку на шее… и перстень-печатку».

Я пристально взглянула на сестру: «Но ведь он тебе очень нравится?» Фиона, точно девочка, смущенно улыбнулась и опустила взгляд, что случалось на моей памяти крайне редко. «Да. Думаю, да».

И вот теперь Билл спрашивает:

– С тобой все в порядке? Уж больно усталый у тебя вид, дорогая. Правда все хорошо?

Он всегда чувствует, когда со мной неладно, – за то его и люблю.

– Сплю ужасно. Точнее, не сплю. Вот и все.

– Ах гадина-бессонница! Слишком много на тебя навалилось. Флинн. Сдача книги. А может, до сих пор привыкаешь к новому дому.

Я киваю. Интуиция у Билла отменная.

– Но мы ведь рядом, не забывай. Если что-то понадобится… – говорит он и ободряюще сжимает большой рукой мое плечо.

Ох, крепковатая у него хватка!


– Мне показалось, что хлопнула дверь, – раздается голос Фионы. Она идет через кухню к Биллу и целует его в губы. – Обошлось без пробок?

– У меня было совещание в Бристоле. Закончили вовремя, и я прямиком домой. Как Дрейк?

– Лучше не бывает. На выходные он весь твой.

– Только если и ты на выходные вся моя, – ласково произносит он, притягивая к себе Фиону, и зарывается лицом ей в шею.

Я иду к стулу, на котором лежат мои пальто и сумочка.

– Всем пока! Я исчезаю.

– Не глупи! Останься! – протестует Билл, выпуская из объятий Фиону.

– У меня завтра утром лекция в библиотеке.

– Я видела объявления, – говорит сестра. – Постараемся заскочить.

– Правда? – удивляется Билл.

– Только попробуйте! – негодующе восклицаю я.

Но Фиона не обращает внимания на мой протест.

– Начало в одиннадцать? – уточняет она.

– Пожалуйста, не надо! У вас на выходных, я уверена, найдутся дела поинтереснее.

– Эль, мы безумно скучные люди.

– Нам, между прочим, – встревает Билл, – ужасно хочется похвастаться перед публикой, что мы родственники знаменитой писательницы.

– Только не задавайте мне вопросы, от которых я впаду в ступор. Договорились?

Он берет Фиону под руку и, поигрывая бровями, невинно спрашивает:

– Кто? Мы?


Я выхожу из теплого дома в холодную ночь и направляюсь через дорогу к автомобилю. Билл и Фиона стоят на пороге, наблюдая, как я иду к машине, – беспокоятся: мало ли что.

Зажигание. Обогреватель. Радио. Все включено. Я трогаюсь с места, машу провожающим рукой, но они уже отворачиваются.

Билл захлопывает дверь и запирает семью в их крепости.

2003 год

Отдохнувшая и загоревшая за время летних каникул, Эль спешила на первые лекции. Найти нужный корпус в сплетении улиц обширного студенческого городка удалось не сразу. Немного поплутав, запыхавшаяся, она как можно незаметнее проскользнула в аудиторию за последние ряды. Занятия уже начались.

Ее взгляд растерянно блуждал в поисках свободного места. Свободное место оказалось только в первом ряду. Когда она начала спускаться на цыпочках по центральной лестнице, мечтая превратиться в невидимку, преподаватель умолк на полуслове.

Он сидел на краю стола – молодой, темноволосый, модно подстриженный, в хорошо скроенном вельветовом пиджаке и темных джинсах, – а позади на большом экране светились два слова: «Трагедии Шекспира».

– Должен предупредить, – сказал преподаватель, – что опоздавших ждет печальная участь: в конце занятия придется помогать мне с раздачей конспектов. Итак… – Он пристально посмотрел Эль в глаза. – …сегодня роль ассистента выпала вам.

Его лицо озарила мальчишеская улыбка, а вокруг глаз солнечными лучиками залегли морщинки.

Эль оказалась в центре внимания аудитории, на нее уставились сотни глаз. То ли юные девятнадцать лет, то ли дурман горячительных напитков, употребляемых накануне в баре до четырех утра, – словом, что-то побудило ее вдруг, перед всеми студентами курса по английской литературе, присесть с усмешкой в реверансе, обронив:

– К вашим услугам.

Его звали Люк Линден, «но зовите меня просто Люк». Как выяснилось позже, он принадлежал к той категории преподавателей, которые предпочитают не стоять на кафедре, а разгуливать по учебному классу из угла в угол, меряя его широкими шагами. Он умело использовал в лекциях паузы, так, что подскакивали даже задремавшие студенты, словно тишина окликнула их по имени. Страстно говорил о семантике, о понятиях романтической любви в яковианской Англии – да и выглядел как выходец из той эпохи.

Но только выглядел…

Тут-то Эль и совершила первую ошибку.

Глава 6

Эль

Рассказа достойна одна история – та, что переполняет вас и требует, чтобы ее выслушали. Она и есть лучшая.

Писательница Эль Филдинг

Распахнув автомобильную дверцу, я выхожу в молчаливую темноту – слышен лишь торопливый стук моих шагов по обледенелой подъездной дорожке.

Стоя на крыльце, я нащупываю в сумочке ключ.

Пожалуй, не следовало возвращаться в пустой дом. Лучше бы выпила еще бокал вина у Фионы с Биллом и отрубилась на их диване.

Я вставляю ключ в замок, захожу внутрь, запираю за собой дверь.

Вокруг мертвая тишина. Душит меня. Бьет по ушам безмолвием.

Ненавижу приходить в пустой дом, особенно после заката. Господи, возможно, Фиона права: мне нужна собака.

То и дело ловлю себя на мысли, что я скучаю по прежней жизни в Бристоле – с толпами людей, неумолчным грохотом проезжающих машин, круглосуточными магазинами, шумными соседями за стенами квартиры с их болтовней, смехом, громкими телевизорами, журчанием сливных бачков, звоном тарелок…

Я заставляю себя быстро обойти дом, зажечь везде свет, включить радио и телевизор.

Впереди первая зима в Корнуолле. Надеюсь, не замерзну. Полы с подогревом не дают столько тепла, как камин. Надо бы растопить каминную печь. Эта мысль каждый раз напоминает мне, что Флинна больше нет – дровами всегда занимался он.

На нашей последней съемной квартире тоже был камин. По вечерам, тщательно выбирая поленья, запасенные за предыдущий год работы, Флинн объяснял мне, где яблоня, где береза, а где слива, сколько каждое будет гореть, какой дает аромат, как долго их высушивали.

Разубедить я себя не успеваю: рука сама вынимает мобильник и набирает номер. Мне безумно хочется услышать его голос. Хочется сказать ему: «Помнишь каминную печь, которую ты выбрал? Я собираюсь ее растопить». Хочется сказать: «Я по тебе так скучаю!» И услышать в ответ: «Я тебя простил».

Флинн берет трубку, фоном тихо играет джаз. Один из его любимых блюзменов. Музыку он крутит на старом граммофоне отца – ему нравится сам процесс: установка иглы, шершавый скрежет поворачивающейся пластинки…

– Эль?

– Я… просто… Я подумала… хотела поздороваться. – Смотрю на часы.

Полночь пятницы. Черт!

– Ясно. Ну, здравствуй, – недоуменно говорит Флинн.

Прижав телефон плечом к уху, я иду на кухню проверить, заперт ли черный ход. Нажимаю на ручку, дергаю засов. Обхожу комнату по периметру – окна тоже закрыты. И винный погреб.

По ходу рассказа о вечере у Фионы с Биллом я перемещаюсь в гостиную, заглядываю за диван, пробегаюсь ладонью по складкам штор, пока пальцы не упираются в стену. Надо проверить каждую комнату, каждую форточку – лишь тогда в моей душе воцаряются мир и покой.

Удостоверившись, что дом – действительно крепость, я иду в спальню и расслабленно падаю спиной на кровать, голова с мягким глухим стуком приминает подушку.

В прижатом к уху телефоне слышно мерное дыхание Флинна. Наверное, сидит в полумраке на диване у пылающего камина, с пустой бутылкой из-под эля на приставном столике.

Блюзмен доигрывает свою мелодию, и наша беседа естественным образом тоже затухает. Я закрываю глаза. В нашей прежней жизни – той, что якобы идет у нас параллельно нынешней, – я бы вытянулась на диване, закинула ноги на колени Флинну, согреваясь теплом огня в камине. Мы бы строили планы, чем заняться в выходные: прогуляться по лесу и пообедать в пабе или съездить в гости к друзьям на побережье…

На том конце провода хлопает дверь, шелестят быстрые, легкие шаги. Низкий, плачущий женский голос что-то приглушенно говорит Флинну.

– Ой… – От неожиданности я сажусь на кровати, прижав руку к груди. – Ты не один?

– Послушай, Эль… – Голос звучит отчетливее, как будто Флинн прижимает телефон к губам. – …я не знал, что ты…

Главное – красиво выйти из сложившейся ситуации. Я подыскиваю слова, но так и не придумываю, что сказать – что делать с обрушившейся на меня реальностью.

На ум приходит только одно: повесить трубку.


Я брожу по комнате из угла в угол, снова и снова прокручивая в голове телефонный разговор.

Флинн.

Флинн и другая женщина.

Настоящий удар под дых.

В отчаянии швыряю мобильник на постель. Он отскакивает от матраса в кремовую прикроватную тумбочку и приземляется на ковер.

Ванна с эфирными маслами – вот что мне нужно. Вода принимает мое тело в свои объятия, омывая, будто остров, овал лица. Сосредоточиваюсь на дыхании. Вдох-выдох… Пытаюсь расслабиться.

Ничего не выходит! Разбрызгивая воду, я решительно вылезаю из ванны и закутываюсь в купальный халат. Взгляд упирается в кровать. Тут и думать нечего, мне явно не до сна – слишком я взвинчена и расстроена.

Значит, буду писать.

Светильник озаряет письменный стол лучом белого света, все, что за спиной, погружено во мрак.

Переведя дух, я навожу мышку на вордовский документ под названием «КНИГА 2».

«Работа продвигается, все хорошо», – сказала я Джейн.

До сдачи романа пять с половиной недель.

А внизу, на бюро, горка неоткрытых счетов и непереведенный за месяц ипотечный платеж. Все завязано на эту книгу, все мое обслуживание. Книгочей101 запостила на моей странице гифку: женщина с невозмутимым лицом сидит за печатной машинкой, а вверх-вниз прыгают ключи. «Надеюсь, вы трудитесь не покладая рук. Я уже в нетерпении. Не забывайте о вашей поклоннице № 1! ☺»

Щелкаю мышкой.

Документ открывается на титульном листе.

КНИГА 2

Эль Филдинг

И все.

Белый лист.

Пустота мозолит глаза, требуя ее заполнить. Будто в черную дыру смотришь, только дыра белая – того и гляди засосет, растворит в безграничном голом пространстве.

Ноги под столом отплясывают джигу.

Где же вдохновение и энтузиазм, которые переполняли меня до выхода первой книги? Тогда я просто писала для своего удовольствия, читатели ничего не ждали, издатель не торопил. Благословенная свобода! А мне до смерти хотелось, чтобы роман опубликовали. Не понимала я, как чудесно писать по велению души, а не по суровым условиям контракта.

Теперь в ожидании новой книги томятся тысячи читателей, подпрыгивает от нетерпения издательство. Даже судьба дома зависит от этого романа! Я расстроенно чешу ключицу, на сердце становится еще тяжелее.

Не так я себе представляла творческий процесс.

Не так должна была сложиться моя карьера.

«Все будет хорошо! – громко говорю я наигранно веселым голосом. – Ты справишься! Надо лишь сосредоточиться. Прочь сомнения! Хватит сидеть и раздумывать. Просто пиши, Эль».

Минутка командной поддержки.

Боже мой, чертова тишина… Кто угодно сам с собой заговорит. Я включаю музыку, прибавляю звук, зажигаю большую потолочную люстру. Уже намного лучше!

Я расхаживаю по кабинету. Сейчас комната отлично просматривается из бухты, если там, конечно, кто-нибудь есть. И меня видно, одну-одинешеньку.

Рука тянется к пресс-папье, и выбитая щербинка попадает прямо под большой палец. Мне так живо вспоминается укол острого осколка, будто он до сих пор торчит в пятке.

И животный страх… Мерзкое ощущение.

Я опускаюсь в кресло и кладу пресс-папье на стол. На округлой стеклянной поверхности в мерцающих бликах света плавает искривленное отражение моего лица.

Я знаю, какую историю хочу рассказать, причем знаю давно.

Она внутри меня. Теперь я ясно вижу. Главные герои обрели плоть и кровь, они живые. Надо просто их выпустить и закрепить на страницах.

В сознании парят образы, в ушах звенят голоса. Добро пожаловать, друзья!

И пальцы начинают стучать по клавиатуре.

2003 год

Вторую ошибку Эль совершила позже.

Мельком взглянув на библиотекаря, которая сосредоточенно разбирала тележку с книгами, она занялась препарированием шоколадного батончика – в первую очередь обгрызла шоколад, а потом начала сосать медовые соты, пока те не превратились во рту в мягкую вязкую массу.

Сидящая напротив соседка по общежитию, Луиза, шепотом поверяла ей свои планы сразить всех на космической вечеринке необычным платьем из воздушно-пупырчатой пленки, выкрашенной краской из баллончика. Неожиданно умолкнув на полуслове, она устремила взгляд поверх плеча Эль.

– А вот и он.

Эль выпустила изо рта батончик и повернулась на стуле.

Через библиотечный зал легким широким шагом с газетой под мышкой шел Люк Линден. Его появление не осталось незамеченным. Несколько студентов за столом слева приветственно помахали ему и о чем-то спросили. Люк остановился на полдороге, понимающе кивнул, негромко, в полной тишине, ответил на вопрос и продолжил путь.

Когда он поравнялся со столом Эль, она подняла голову – их взгляды встретились. Он криво улыбнулся на ходу и исчез в глубине библиотеки.

Уперевшись локтями в стол, Луиза прошептала:

– Думаю, придется поступать в магистратуру только ради того, чтобы еще годик на него полюбоваться.

– Сфотографируй его и все. Меньше мороки.

– Ой, не притворяйся, что ровно к нему дышишь, – хмыкнула Луиза.

– Я и правда равнодушна.

– Ага… Переспала бы с ним на раз-два. Да-а-а?

Эль пожала плечами.

– Да переспала бы… – Луиза закатила глаза. – …как пить дать!

Спустя время Эль с удивлением обдумывала свой ответ и последствия такого легкомыслия. Неужели она говорила всерьез? Если бы вернуться в прошлое, отредактировать воспоминания, переписать тот крошечный эпизод… Одно несчастное предложение определило ее судьбу, подвесило на крючок.

Однако тогда она была несовершеннолетней девчонкой с длинными распущенными волосами, свежим личиком и радужными мечтами о грядущей прекрасной жизни.

Под пристальным взглядом Луизы Эль наконец сказала:

– Конечно. – И, многозначительно усмехнувшись, добавила: – Собственно, может, так и сделаю.

Глава 7

Эль

Черная бархатная темнота. Четыре часа утра. Я переворачиваюсь на бок. Простыни горячим клубком сбились вокруг талии. Гадина в мозгу вертится, шевелится, сна ни в одном глазу.

Я прислушиваюсь к тишине дома. Мне нужны хоть какие-то звуки – намек на присутствие других людей: свистящее сопение малыша в детской, скрип чугунной дверцы камина, треск горящих поленьев.

Но здесь только я, мое дыхание и частый стук моего же сердца.

Ах, еще мои мысли! Буйные, громкие, точно пьяная компания, они-то не безмолвствуют. Их злоба и ехидство, кажется, прочно обосновались в моей голове, а в сознании звенит эхо воплей.

Приглашаешь к себе интересный сюжет и героев – и тут такие гости. Вдруг они не уйдут?

Сажусь в кровати и всматриваюсь в густой сумрак.


Просыпаюсь разбитой и опустошенной. Похожее странное истощение обычно бывает после долгих рыданий. За минувшую ночь я написала пять тысяч слов. Не могла оторваться. И до сих пор не могу. Меньше всего на свете мне сейчас хочется читать лекцию в библиотеке. Я мечтаю остаться дома и сосредоточиться на книге.

Натягивая зимнее пальто, я останавливаюсь в прихожей перед зеркалом. Боже, ну и видок! Краше в гроб кладут. По лицу пятна, под глазами синяки.

Сверяю время. Через час я буду стоять в библиотеке и рассказывать собравшимся о своей великолепной жизни – жизни знаменитой писательницы.

О чем я думала, когда соглашалась?

Впрочем, знаю о чем. О том, что надо входить в местный мирок, пускать корни. Снос рыбацкого коттеджа не добавил мне очков в глазах окрестных жителей, для них я очередная пришлая. А мне хотелось бы завести в Корнуолле друзей и наконец почувствовать себя дома.

Так этого не хватает!

Я щелкаю застежкой сумки, еще раз проверяю, вложены ли в роман заметки к лекции.

На улице, наверное, ужасно холодно. Я тяну ворот пальто плотнее к горлу. Что-то не так… У воротника должна быть приколота брошь – серебряный стриж с расправленными крыльями, – но пальцы ее не нащупывают. Брошь принадлежала матери, я никогда ее не снимала. Когда же я в последний раз носила пальто? В день отъезда, перед вылетом во Францию. С тех пор оно висело в прихожей. Присев на корточки, я начинаю обшаривать обувь, выставленную в ряд под вешалкой, трясу каждую пару – пусто.

Времени поискать как следует уже нет, хотя уходить из дома без броши весьма неприятно. Словно дурной знак. На душе становится тревожно.

Я выпрямляюсь. Перед глазами образ Джоанны: бледная рука водит по воротнику моего пальто, длинные пальцы натыкаются на крыло серебряной птички, легким движением брошь откалывается, и прохладный металл исчезает в чужой ладони.


Вытащив с заднего сиденья коробку с книгами, толчком бедра захлопываю автомобильную дверцу и с трудом запихиваю ключ в чехол.

Библиотека возвышается в глубине просторной лужайки, к главному входу ведет каменная тропа. При свете утреннего солнца отделанное декоративной штукатуркой здание кажется бесцветным и каким-то усталым. По стене змеятся побеги глицинии с давно увядшими цветами, бетонный фундамент испещрен кляксами птичьего помета.

Я наваливаюсь на дверь плечом – и меня окутывает теплый бумажный запах книг.

Молодая сотрудница библиотеки в клетчатой рубашке, туго обтягивающей грудь и живот, бросает тележку с книгами и бежит навстречу.

– Добро пожаловать! Давайте-ка свою коробку! – восклицает она, забирая ношу. – Меня зовут Лора. Знаете, я просто влюбилась в «Безумный страх»! В прямом смысле слова влюбилась! Я всем, буквально каждому рекомендую прочитать ваш роман!

– Очень мило с вашей стороны. Спасибо, Лора. – Я улыбаюсь.

Лора ведет меня к небольшому столу, перед которым полукругом выставлены стулья.

– Как вам? – спрашивает она с легким корнуоллским акцентом. На ее щеках играет яркий румянец, на шею спускаются тонкие пряди волос, выбившиеся из стянутого резинкой хвоста. – Я поставила вам на стол графин с водой. Микрофон, если надо, тоже наготове. Некоторые не любят им пользоваться. Мейв еще сказала, что на складе есть кафедра. Нужна?

– Нет, все отлично, мне нравится. Спасибо!

За окном вдалеке маняще мерцает море, и мои помыслы устремляются туда. Вот бы сейчас на пляж, в воду, в соленые брызги…

– Ой, к сожалению, окна не открываются. Но если вы думаете, что будет душно, я могу оставить нараспашку дверь эвакуационного выхода. Как по-вашему? Открыть дверь?

– По-моему, температура в самый раз. Кстати, красивая афиша, – говорю я, заметив доску объявлений.

– Я лишь распечатала ее на принтере, – прижимая руки к груди, с довольной улыбкой отвечает Лора.

Я вешаю пальто на спинку стула, выкладываю на стол роман и проверяю под обложкой конспекты.

– Смотрите! Вот и Мейв, наша заведующая. Думаю, вы не встречались.

К нам приближается миниатюрная женщина средних лет, с бордовыми волосами, в классическом платье-сарафане и головном шарфе с синими птицами. Взгляд ее светло- зеленых глаз прикован ко мне.

– Здравствуйте! – Она приветливо улыбается.

– Приятно познакомиться, – отвечаю я, протягивая руку и пожимая мягкую прохладную ладонь.

Лицо заведующей кажется смутно знакомым.

– Взаимно.

– Благодарю вас за организацию мероприятия!

– Это Лора всем занималась.

Лора светится от удовольствия.

– Всегда рада помочь! Нечасто в наш городок переселяются известные писатели. Люди так взбудоражились, когда узнали о лекции. У нас аншлаг! – восклицает она, оглядываясь на ряды стульев.

Слушатели прибывают и прибывают.

Дверь библиотеки распахивается, в зал широким шагом входит Фиона, расстегивая на ходу пальто с высоким воротником. Она одета в черное, из макияжа – только яркое пятно накрашенных красной помадой губ, через плечо висит большая сумка на ремешке. Ее практичный современный образ резко контрастирует со старомодной обстановкой библиотеки. Сестра ищет меня взглядом среди собравшихся, наконец замечает, машет мне и пробирается через зал к нашему кружку. Мы целуемся, от нее пахнет кофе и круассанами.

– Знакомьтесь, Фиона, моя сестра, – представляю я ее Лоре и Мейв.

– Мы знакомы, – с улыбкой отвечает Мейв. – По книжному клубу.

– В этом месяце у тебя собираемся? – спрашивает Фиону Лора.

– Господи, точно! – охает она. – У меня. Но предупреждаю – шоколадных кексов с соленой карамелью в меню не будет. А вот вино рекой гарантирую.

– И в нее с удовольствием сойдет люд, – произносит Мейв.

Лора поворачивается ко мне.

– Эль, а вы состоите в книжном клубе?

– Нет.

Сестра как-то упоминала о клубе, однако присоединиться не предложила, а я и не обиделась – вне семьи мы всегда развлекались по отдельности.

– Вам обязательно надо вступить в клуб! – живо восклицает Лора, легонько подпрыгивая на пятках. – Настоящая писательница среди нас! Так здорово! В этом месяце мы обсуждаем «Тайную историю» Донны Тартт. Кажется, роман читали все, кроме меня. Обязательно приходите! Буду очень рада! Все будут рады!

– Конечно, приходи, – поддерживает ее Фиона – непонятно только, искренне или нет.

– Ну, хорошо, – соглашаюсь я.

Я смотрю через плечо: зал полон. Люди, толкаясь, ищут свободное местечко, развешивают на спинках стульев зимние пальто, устраивают на коленях сумки. У авансцены с блокнотами в руках сидят две молодые женщины и, склонив головы, тихо переговариваются. А ведь я буквально вчера сидела на их месте и, слушая выступления писателей, молила судьбу: «Прошу, пусть и в моей жизни настанет такой день – день встречи со своими читателями».

Мейв и Лора уходят раздать заявки на получение членства, мы с сестрой остаемся наедине.

– Билл приносит извинения, – говорит она. – Дрейк расхныкался, что хочет на пляж.

– Ничего страшного. – Фиона могла бы провести утро с семьей, а вместо этого приехала поддержать меня. Я благодарно сжимаю ее пальцы. – Спасибо, что зашла.

Она смотрит вниз.

– Ладони потеют?

– Нервы шалят.

Я для нее открытая книга. Своим долгим, пронизывающим взглядом она будто счищает с меня шелуху, проникая в недоступную другим глубину, в самую суть.

– Джульетта. Сэнди. Дева Мария. Почти во всех школьных спектаклях ты играла главные роли. Сцена тебя любит.

– Это было давно и неправда, – усмехаюсь я. – Тем более я перевоплощалась в другого человека – персонажа. И повторяла заученный текст сценария.

– Вот и сейчас перевоплотись. Ты – известная всему миру писательница, автор бестселлера. У тебя самый крутой дом в Корнуолле. Ты молода, красива и успешна. А главное – у тебя есть невероятная, офигительная сестра.


Я стою перед зеркалом в туалете библиотеки. Пытаюсь собраться, пока есть время. Шея горит, трясущимися пальцами я расстегиваю на рубашке еще одну пуговицу.

У меня все получится. Много раз я исполняла эту роль, выступая перед читателями в книжных турах, на литературных фестивалях, раздавая интервью…

Я быстро повторяю про себя начало речи. Расскажу вкратце о детских поездках в Корнуолл на каникулы. Странное темное облако, окутывающее мои двадцать с небольшим, тактично обойдем – перейду сразу к годам тридцати. Объясню, что внутри меня томилось смутное неудовлетворение, что я пробовала работать бариста, официанткой, секретарем, но ни одна из профессий не стала тем клапаном, через который можно выпустить бурлящий пар. Затем расскажу о путешествии с Флинном… Хм, стоит ли упоминать его имя? Пожалуй, нет. Не хватало еще раскиснуть на глазах у всех! Расскажу, как мы вернулись домой, сняли квартирку в самом сердце Бристоля – и тогда-то мою голову посетили мысли о писательстве.

«Знаешь, есть вечерний курс, – заговорил Флинн однажды в разгар ужина, когда мы с аппетитом, прямо из коробки, поедали заказанную пиццу. – Курс «Писательское мастерство». Начался на прошлой неделе. Ты пропустила только одно занятие. Мне попался на глаза флаер. Вот». Он сунул в руку листок с абстрактной картинкой: расправленное крыло на фоне голубого неба. Изображение венчала надпись, набранная изящным серым шрифтом: «Позволь воображению парить!» «Я подумал, – неуверенно сказал Флинн, – что мог бы подарить тебе этот курс на день рождения. Если интересно». Он недавно устроился на свою первую оплачиваемую работу арбористом и теперь каждый вечер возвращался домой в стружках на шерстяном свитере и перепачканных о древесную кору джинсах. «Ведет его женщина, – продолжил Флинн, – которая сама написала пару книг. Можешь поискать о ней информацию».

После ужина я наполнила ванну, зажгла свечи и улеглась в теплую воду, покрытую тонкой пленкой эфирных масел. Во время нашего путешествия я выплескивала впечатления о поездке и интересных местах в дневник, с энтузиазмом исписывая страницу за страницей. Обычно это происходило на пляже или в глубине автофургона – сидя по-турецки, исполненная глубокого умиротворения, я скрипела карандашом по гладкой бумаге. Однако мне и в голову не приходило, что подобное увлечение перерастет в нечто большее.

Мир литературы принадлежал матери. Она работала помощником учителя, так как часы работы совпадали с графиком наших уроков в школе, но всегда заводила будильник пораньше, чтобы «выжать из мозга все самое лучшее» прежде, чем начнется рабочий день.

Несколько маминых коротких рассказов напечатали в журналах, правда, в ответ на вопрос Фионы, не хотелось ли ей стать писательницей, она сказала: «Я пишу не для печати. Я пишу, потому что не могу не писать».

«Согласна! – объявила я Флинну, выйдя из ванной прямо в полотенце и прошлепав мокрыми ногами по линолеуму. – Хочу прослушать писательский курс».

С того момента я жила от среды до среды. Мне безумно понравилась лектор – коротко стриженная рыжеволосая женщина лет пятидесяти, владелица обширной коллекции шейных платков с анималистическими принтами. Ее отличало сардоническое чувство юмора и умение заражать аудиторию страстью к словам. На занятия ходили студенты разных возрастов: двое недавно разведенных мужчин, пробующих себя на ниве приключенческих рассказов; выпускница отделения английского языка и литературы, похоронившая сестру-близнеца; трое друзей-пенсионеров, пахнущие тайскими специями и вином, так как перед каждым занятием они ужинали в соседнем кафе. И все мы каждую среду спешили вечером на лекцию, словно корабли на свет маяка.

Именно на этих курсах у меня зародилась идея первого романа. Не внезапно снизошедшее вдохновение – скорее просто картинка: пляж, две женщины у кромки моря; щурясь, они смотрят вдаль, их руки крепко сжаты. Стало интересно, что привлекло их внимание, поэтому я увеличила воображенную картинку. Всплыли новые детали: два мальчика в море, оранжевая спасательная лодка, один доставлен на берег живой и невредимый, второй утонул.

Когда замысел, наконец, сформировался, я лихорадочно начала писать. Сюжетные линии и характеристики персонажей я заносила прямо в блокнот у служебного телефона на стойке приемной, где тогда работала секретарем. В обеденные перерывы я уходила писать на заднее сиденье автомобиля, опасаясь, что в комнате для персонала мне не дадут спокойно заниматься своим делом. По примеру матери я заводила утренний будильник на раннее время, чтобы посвятить его книге. В тот тихий рассветный час я парила за пределами нашей квартирки, давая волю воображению.

Постепенно, шаг за шагом, роман обретал форму. Он был рыхлый, сырой и, тем не менее, захватывающий – я чувствовала.

Писатели часто рассказывают о подписании договора на первую книгу. Это действительно волшебный миг, я тоже помню его в подробностях. На встречу с издателем, заинтересовавшимся романом, мы отправились вместе с литературным агентом. Томясь в ожидании в просторном холле приемной, я глазела на свисающую с потолка металлическую сферу – этакий диско-шар, не хватало только музыки и танцующих. На выбор достойного наряда я убила целое утро, но теперь желтая вельветовая юбка с вышивкой и зеленый шелковый топ казались мне ужасно провинциальными.

Стекающихся в холл посетителей досматривала на входе охрана. Ленты с гостевыми бейджами на шеях, сумки и портфели, проходящие через рентгеновский аппарат, – обстановка не имела ничего общего ни с книгами, ни с творчеством. Туда ли я попала? Я извлекла из кармана мамину перьевую авторучку, повертела ее, погладила пальцем истертый от долгого использования металлический кончик пера. В памяти всплыл образ матери: как она пишет этой ручкой, как наклоняет кисть, как скользит локтем по краю стола… В детстве меня завораживали пустые чернильные картриджи, мне нравилось смотреть на катающуюся внутри стеклянную бусинку, похожую на крошечный мышиный глаз.

И вот я сижу с ее ручкой в издательстве. Мама бы мной гордилась. Эль Филдинг, бывшая бариста, официантка, путешествующая бездельница, – и так далеко пошла! Написала роман, который заинтересовал издательство.

Наконец за нами спустилась ассистентка. Мы поднялись на лифте на двенадцатый этаж, и нас проводили через стеклянные двери в зал совещаний, откуда открывался вид на просторный офис без единой перегородки. Никогда в жизни я не видела, чтобы в одном месте работала такая толпа людей!

Спустя несколько минут в зал совещаний вошла женщина в простом синем платье и ботильонах с пачкой бумаг в руке.

– Эль, меня зовут Джейн, я одна из директоров издательства. Рада знакомству! – сказала она с приветственным поцелуем в щеку.

Джейн мгновенно меня к себе расположила. Такая искренняя, умная, обожает книги!

– Скажу сразу – в ваш роман я просто влюбилась! Персонажи как живые! Героиням даже захотелось позвонить, рука так и тянулась к телефону. Вы необычайно наблюдательны, у вас талант!

От похвалы я расцвела, расслабилась и сумела непринужденно рассказать о том, как придумала сюжет и почему финал романа именно такой, какой есть. Литературный агент ободряюще мне улыбалась: все идет отлично!

Джейн вкратце объяснила дальнейшие процессы, сообщив, что на этой неделе моя книга будет обсуждаться на совещании по приобретению прав.

– И мне зададут много вопросов, – сказала Джейн, – в том числе: какие еще задумки у вас есть.

На самом деле я выложилась целиком – в романе, в героях. Душой я до сих пор была с ними, опасаясь, что, стоит мне отвлечься на другое, как они захлопнут дверь.

– Поделитесь со мной перед совещанием хоть чем-то, – продолжала она. – Даже если идеи совсем сырые! Это очень помогло бы. Хватит одной-двух… Мы всегда смотрим вперед – надо представлять, как преподнести на книжном рынке ваш бренд.

Книжный рынок, приобретение прав, бренд… От волнения голова пошла кругом. Именно тогда в душе проклюнулся росток надежды: может, это начало взлета?


И вот я стою в туалете библиотеки, вытирая о джинсы взмокшие ладони. Глубоко вдыхаю, расправляю плечи.

– Здравствуйте, я Эль Филдинг, – с улыбкой говорю я зеркалу, разглядывая отражение.

Какого автора ожидает увидеть аудитория? Успешную женщину чуть за тридцать. С блестящей карьерой. Уверенную. Собранную. Счастливую.

Похожа я на такую? Интересно… Наклоняюсь ближе, всматриваюсь в зрачки, обрамленные темной радужкой, от которой расходится паутинка красных сосудов.

Я моргаю. Исчезни!

– Здравствуйте, я Эль Филдинг, – повторяю уже громче и жизнерадостнее. – Очень приятно, что меня пригласили… – И умолкаю на полуслове.

Позади слышится шум сливающейся из бачка воды. Щелкает задвижка, из кабинки выходит Мейв.

Ее глаза встречаются с моими в зеркале.

Я застигнута врасплох.

– Разогреваюсь перед выступлением, – оправдывающимся тоном бормочу я.

Мейв направляется к раковине, подставляет бледные руки под струю холодной воды, закрывает кран запястьем и промокает ладони бумажными полотенцами.

– Повторение – мать учения.

Ранее

Пусть ты не дома, я все равно ощущаю твое присутствие.

Следы повсюду. Недавно к рукаву моей рубашки прицепился твой волос. Карамельного оттенка. Когда рассматривала его на свету, оказалось, что у корня серебрится седина – неожиданно!

Или вот смятый листок-стикер в мусорной корзине с выведенной ручкой надписью: «Сосредоточься! Никакого Интернета!» Мои губы невольно расплываются в улыбке: верно, творческая работа требует строгой самодисциплины. Какой же это стресс – писать к сроку вторую книгу, книгу-шедевр…

А мы ее с нетерпением ждем.

Я хорошо помню знакомство с твоим дебютным романом. Он сразил меня наповал. Восхищало все: красота, искусность повествования, живой темп. Чистый восторг. Читаешь – не оторвешься.

На форзаце моего экземпляра ты оставила аккуратный петлеобразный автограф и поцелуй.

Мне посчастливилось побывать на одной из презентаций: к столу змеилась длинная очередь, ты склоняла голову над каждой книгой, и волосы спадали через плечо. Ты улыбалась, болтала с читателями, спрашивала, как их зовут, кому адресовать посвящение…

И лишь вблизи мне стало заметно, как трясутся под столом твои ноги.

Глава 8

Эль

Главное в романе – правда: необходимо видеть правду и писать правду.

Писательница Эль Филдинг

– Рада представить вам, – начинает Лора, обращаясь к аудитории, – нашу местную писательницу Эль Филдинг. Ее дебютный роман разошелся тиражом более полумиллиона экземпляров и был переведен на двенадцать языков.

Мой взгляд блуждает по набитому слушателями залу. Заняты все места, вдобавок у двери столпились опоздавшие, перекрывая выход.

Спокойно. Дышим ровно и улыбаемся.

Я пробегаю глазами лица в толпе… и сердце уходит в пятки: в первом ряду сидит Марк собственной персоной! Нога закинута на ногу, рука переброшена через спинку стула.

Какого черта он здесь делает?!

Я быстро отвожу взгляд.

– Однако Эль не только автор бестселлера! – продолжает речь Лора. – Если вы подпишетесь на ее страничку в «Фейсбуке», то узнаете, что она заядлый пловец и великолепный дизайнер интерьеров. Предупреждаю: рассматривание фотографий чревато воспалением зависти.

По залу пробегает смешок. На Марка и смотреть не надо – представляю его ухмылку.

– Если среди вас есть начинающие писатели… вроде меня, – хихикнув, добавляет Лора, – советую не пропускать видеотрансляции в «Фейсбуке» – раз в неделю Эль делится полезными литературными советами. – Она переводит дух. – Итак, не стану затягивать свою восторженную речь. Аплодисменты чудесной, невероятно талантливой Эль Филдинг!

Я выхожу и, поблагодарив Лору кивком, усаживаюсь за столик: передо мной мой роман и графин с водой. Аплодисменты стихают, пора доставать конспекты…

Конспектов нет.

Жаркой волной меня захлестывает паника.

Натянуто улыбаясь, я лихорадочно пролистываю страницы книги. Заметки лежали под обложкой, я проверяла сразу после прихода в библиотеку.

Кажется, что сердце стучит прямо о ребра. Без конспектов мне не справиться…

– Секундочку, – говорю я и, наклонившись, заглядываю под стол: вдруг листки выскользнули из книги на пол? Пусто.

Проверяю сумку. В сумке тоже ничего.

Я почти физически чувствую, как все таращатся мне в спину.

Когда я клала роман на стол, конспекты были на месте – это точно. Значит, их кто-то взял.

Я встаю из-за стола и смотрю в зал.

Неужели мои записи вытащили?

– Похоже, мои конспекты исчезли.

Марк с улыбкой глядит мне в глаза.

– Это вы их взяли? – Слова вырываются прежде, чем я успеваю прикусить язык.

Все внимание переключается на Марка.

Он недоуменно разводит руками.

– Конечно, нет.

Кто-то громко откашливается. Я оборачиваюсь на звук. Лора. Она вертит в руках подвеску ожерелья и слегка мне кивает, будто говоря: «Продолжай».

– Ладно, кому нужны эти записи? – роняю я как можно небрежнее, но, судя по выражениям лиц слушателей, выходит не очень.

Спокойно. Улыбаемся. Говорим размеренно.

Надо взять себя в руки. Выиграть хоть минутку на обдумывание.

– Откуда черпать вдохновение? – адресую я вопрос в зал.

На меня озадаченно смотрит пара сотен глаз. Наверное, не хватает контекста. Меня бросает в пот.

– Я… мне хотелось бы обсудить, откуда берутся сюжетные линии… и как их превращают в роман. Так откуда, по-вашему, авторы… или художники… или музыканты… или другие творческие люди черпают идеи?

По залу пробегает шепоток, будто слушатели обдумывают ответ. В первых рядах мгновенно взмывает рука. Тут и гадать не надо – Марк. Я медлю, ожидая, что руку поднимет кто-нибудь еще, но в конце концов вынуждена сказать:

– Слушаю вас.

– Из морского пейзажа за окном. – Толпа в предвкушении оживляется, а Марк неторопливо холодным тоном продолжает: – Я читал, что морские пейзажи развивают творческое мышление. И вообще вид моря положительно влияет на здоровье.

Я бормочу в ответ что-то невнятное. Сама даже не знаю что. Мне не хватает воздуха. Где же дверь? К несчастью, выход перекрыт группой слушателей в конце зала. Удушье усиливается, горло сводит спазм. Я задыхаюсь.

Все смотрят на меня, ждут каких-то слов – ведь перед ними Эль Филдинг, автор бестселлера. Однако я онемела. Успешная женщина испарилась.

– Возможно, – раздается голос из зала, – вдохновляют окружающие нас люди.

Фиона.

– Например, обрывок случайно услышанного разговора, – предполагает она, пытаясь меня спасти, – или занятная история, которую рассказал знакомый.

– Точно. – Я хватаюсь за мысль, как утопающий за соломинку, и снова нащупываю почву под ногами. – Вы абсолютно правы. Это похоже на искру. Сегодня я расскажу, что вдохновило меня на написание дебютного романа, а для начала зачитаю отрывок из книги.

Знакомый ритм слов возвращает голосу уверенность, меня больше не трясет. Я стараюсь говорить размеренно, контролируя дыхание. У меня все получится. Я выступала десятки раз в гораздо большей аудитории.

И я справляюсь: колени не дрожат, речь внятная, спина прямая. Слава богу, выступление наладилось. Внезапно взгляд упирается в пометку – слово на странице обведено красной ручкой.

Когда я это сделала? Зачем? Не помню. Я вообще никогда не пишу в книгах – печатные страницы для меня священны.

Я торопливо дочитываю последние строки, а мысли крутятся вокруг непонятно зачем обведенного слова.

«Ты».


Беседа продолжается. То плавно, то резко я перехожу от одной темы к другой, делая паузы, только чтобы набрать в грудь воздуха. Адреналин гонит меня вперед, плечи напряжены, шея окостенела.

Венчает лекцию короткий раунд вопросов и ответов. Вопросов мало – похоже, аудитория чувствует, до чего мне хочется отсюда сбежать. По завершении встречи к столику выстраивается небольшая очередь желающих получить автограф, затем следует обмен любезностями с персоналом библиотеки, благодарности, прощания и наконец – наконец-то! – свобода.

Свежий осенний воздух обжигает кожу, спину холодит липкая, влажная рубашка. Автомобиль припаркован у обочины, под тополями, рядком окаймляющими дорогу. Когда я достаю из сумки ключи, передо мной возникает Фиона с сигаретой в руке.

– Затянешься?

Я молча киваю и, прислонившись к машине, глубоким вдохом наполняю легкие дымом. Сто лет не курила одну сигарету на двоих. Никотин бьет в голову.

– У кого стрельнула?

Сестра с загадочным видом прижимает к губам указательный палец: не скажу.

Я затягиваюсь еще раз и возвращаю сигарету.

– Не хочешь как-нибудь тактично прокомментировать мое выступление? Например, «не могу не отметить ряд удачных находок в твоей речи – главное было нащупать почву под ногами».

– А надо?

Я тяжело вздыхаю.

– Что мне надо, так это выпить…

– Не переживай, все не настолько плохо, как тебе кажется.

– Слава богу, ты пришла на выручку. Спасибо!

– А что стряслось с твоими конспектами?

– Я сложила бумаги под обложку романа и оставила на столе. А их кто-то вытащил.

Фиона приподнимает бровь.

– Кто-то вроде того мужчины в первом ряду? На которого ты напустилась с обвинениями.

– Я не напускалась с обвинениями! Просто спросила. Это Марк, сын Фрэнка и Энид.

– А! Опрокидыватель мусорных баков…

Она будто меня поддразнивает, но я пока не пойму, ободряет это или, наоборот, раздражает.

– Я глазам не поверила! Уселся в первом ряду. Невероятная наглость! Вот уж он вдоволь порадовался, когда я стояла на сцене ни жива ни мертва.

– Возможно, ему искренне было интересно тебя послушать.

– Нет в нем ничего искреннего! – фыркаю я.

– Легок на помине… – говорит Фиона, кивая в сторону.

К нам приближается Марк, его взгляд прикован ко мне.

Сестра приглаживает растрепанные ветром волосы.

– Увлекательное было выступление в библиотеке, – произносит он без тени улыбки.

– Не знала, что вы следите за моим творчеством, – холодным тоном светски отвечаю я.

– Но ведь надо участвовать в жизни местного сообщества, поддерживать своих, правда?

– Вы, кажется, живете в Лондоне?

– Мой дом здесь. – Повисает пауза. Марк поворачивается к сестре, протягивает ей руку. – Меня зовут Марк, живу по соседству с Эль.

Она зажимает сигарету губами и отвечает на приветствие, касаясь его ладони.

– Фиона.

Уголки его рта едва заметно изгибаются в улыбке.

– Не нашли свои записи? – Он снова обращается ко мне.

– Это ведь вы их взяли? – прямо говорю я.

Он хохочет, слегка перекатываясь на пятки.

– К сожалению, не додумался. Пришлось попотеть, да?

Марк, прощаясь, машет рукой и неторопливо уходит.

– Козел, – тихо бормочу я.

– Хотя и не лишен некоторой привлекательности, – замечает Фиона, бросая сигарету на тротуар и растирая ее каблуком ботинка. – Ладно, пойду-ка я, наверное, к моим мальчикам.

Сестра возвращается к семье… Я ощущаю укол зависти, как ни стараюсь подавить это чувство.

– Хороших выходных! – желаю я Фионе и, искупая вину за недостойные мысли, целую ее с особой нежностью.

Едва я усаживаюсь на водительское сиденье, как слышу хруст – хруст бумаги в заднем кармане джинсов.

Мои конспекты.

Я выкладываю теплые смятые листы на колено. К лицу приливает кровь: наверное, я взяла их с собой в туалет, чтобы просмотреть перед выступлением.

В отчаянии упираюсь лбом в холодный руль, и клаксон, словно длинный восклицательный знак, издает пронзительный гудок.


Я открываю входную дверь и замираю на пороге. Чутье подсказывает – что-то не то. В доме явно стало холоднее. Меня обдает тянущийся из глубины комнат сквозняк.

Не снимая пальто, я иду по коридору, противно сосет под ложечкой. Сейчас обед, около двух часов, но дневной свет поглотили затянувшие небо тучи.

Я останавливаюсь перед гостиной, осторожно прислушиваюсь. Изнутри доносится глухой шорох, щиколотки овевает сочащийся из-под двери ветер. Превозмогая естественное желание убежать, я распахиваю дверь. Мои движения скорее судорожные, чем решительные – я почти готова к нападению взломщика.

В гостиной ледяной холод. Кружит ветер; цепляясь за подоконник, трепещут шторы; стоявшие на каминной полке открытки разметало по полу. С порога сразу видно, что распахнута форточка.

Перед уходом я всегда педантично проверяю, все ли заперто, однако сегодняшним утром из-за бессонной ночи почти ничего не соображала. Наверное, задвижка была плохо пригнана и ветер с моря распахнул створку.

Нехотя подхожу к окну и закрываю форточку как следует. Еще с минуту я продолжаю прислушиваться к звукам в доме. Слышен только гулкий стук моего сердца. И тишина.

Впрочем, довольно стоять, надо действовать. Я тщательно осматриваю этаж: окна, двери – все перепроверено. Наконец, успокоившись, я снимаю пальто.

На кухне первым делом достаю из холодильника бутылку вина, наливаю себе большой бокал и тут же, не отходя, выпиваю половину. Напряжение между лопатками начинает спадать.

Фиона права, мне действительно нужна собака. В доме станет намного уютнее: собака встретит меня радостными прыжками в прихожей, свернется рядом на диване, ляжет у ног в кабинете, пока я пишу… Пару лет назад Флинн предлагал завести пса, но затея мне категорически не понравилась: это означало признать, что щенок у нас вместо ребенка.

Я осушаю бокал и наполняю его повторно. Надо успокоить нервы. Проклятая встреча в библиотеке… Господи, какое унижение. Так перед всеми мямлить! Еще немного, и начался бы приступ панической атаки. Не только потерянные конспекты выбили меня из колеи, но и обведенное неизвестно почему слово «Ты» в моем романе.

Я вытаскиваю из сумки «Безумный страх» и открываю на первой странице. Вот оно, черным по белому, безобидное слово из двух букв в красном кружке.

«Ты».

С чего вдруг? Зачем я это сделала? Мелочь, конечно, но до того странная, что трудно не заметить.

Я пролистываю следующие страницы, внимательно высматривая, нет ли еще где-то следов красной ручки, обведенного или подчеркнутого слова, но не нахожу больше ни одной отметки. Возможно, я автоматически обвела «ты», когда готовилась к выступлению, – просто обозначить место, до которого собираюсь читать. О боже, а вдруг это очередной побочный эффект бессонницы? То теряю конспекты, то не закрываю окна, то брожу в разгар дня сомнамбулой…

Я продолжаю изучать книгу и лишь в самом конце замечаю промелькнувший красный цвет. На последней странице финальной главы красными чернилами обведено еще одно слово.

На меня находит ступор.

Крепко зажмуриваю глаза, открываю. Нет, не показалось.

«Лгала».

Снова пролистываю книгу с начала до конца. От лица отливает кровь: перед внутренним взором два обведенных слова встают рядом.

«Ты лгала».


Глубокая зимняя темнота. Четыре часа утра. Пуховое одеяло валяется в стороне, в ложбинку груди стекают бисерины пота. Я сижу, откинув волосы с лица, и дышу так часто, словно пробежала марафон.

«Ты лгала».

Обведенные красным слова не идут из головы. Они крадутся по пятам, преследуя меня даже во сне, подбираются ближе и ближе, пока не нависают черной тенью прямо надо мной.

Я различаю бледную руку – ту самую, что отколола брошь, – но теперь она держит красную ручку. Замирает на миг над страницей, а потом решительно очерчивает слова в красное кольцо.

Оставляет мне послание.

Я срываюсь с кровати, пересекаю комнату, открываю балконные двери и выхожу наружу. На балконе сыро и неожиданно очень холодно. Я крепко хватаюсь за перила. Вдох-выдох.

В темноте бурлят неустанные волны. Бухту поглощает, захлестывая камни, высокий прилив.

Я встаю на цыпочки и наклоняюсь вперед, разглядывая черные скалы и вздымающееся под ними море.

У меня странное чувство, будто я повторяю действия человека, который стоял здесь до меня. Джоанна? Ее муж? И снова бледная рука – держится за перила. Сколько же метров от точки, где находятся мои ноги, до суровых камней под ними?

Ранее

Зеркало, небрежно приставленное к стене твоей спальни, больше, чем моя входная дверь, – изысканно украшенное, в потемневшей по краям серебряной раме.

День сегодня пасмурный, но зеркало вбирает этот особенный, свойственный лишь побережью свет и игриво рассеивает его по комнате, по огромной кровати с дорогими кремовыми простынями и россыпью пышных подушек.

В один шаг я оказываюсь прямо перед зеркалом. Пальцы ног утопают в густом, мягком ковровом ворсе. Я стою в том самом месте, где стоишь ты, когда наносишь макияж, – об этом нетрудно догадаться: ты наклоняешься так близко, что на стекле остаются крупицы туши.

Интересно, тебе нравится твое отражение?

Всему миру, несомненно, нравится – стоит только просмотреть твои вчерашние материалы на страничке в «Фейсбуке» и комментарии читателей.

«Эль, ты удивительная. Продолжай свое дело, не останавливайся!»

«Я ТРИЖДЫ перечитывала твой роман. Теперь ты мой любимый писатель».

«У тебя восхитительная улыбка »

Я отодвигаю в сторону дверь гардероба и вижу пустую перекладину для моих вещей. Мои вещи? Здесь? На плечиках? Такое сложно даже представить. Мне больше по душе выдвижные ящики.

Взгляд цепляет нежно-розовое платье длиной до середины голени. Наверное, шелковое. Я поглаживаю пальцами ткань у горловины. Мода не по моей части, но и так понятно, что платье выгодно подчеркнет твою тонкую гибкую фигуру и красиво оттенит карамельные переливы волос. Все просто шеи свернут, когда ты войдешь в нем в комнату.

Это не пустые догадки, я знаю точно: мне доводилось видеть тебя в этом наряде.

Глава 9

Эль

Прилив схлынул. В бледном утреннем свете мерцает тяжелый влажный песок. Дрейк припускает вперед за взбитой бризом морской пеной и, заметив дрожащий на берегу пузырящийся сгусток, немедленно прыгает на него красными резиновыми сапожками. Пена брызгает в стороны.

Нас обходят два серфингиста с досками под мышкой. Их внимание сосредоточено на волнах: изучают обстановку, прикидывают, как и куда грести.

Засунув руки в карманы пальто, я расправляю плечи и глубоко вдыхаю свежий соленый воздух. Здесь мне становится намного лучше, в голове проясняется. Промучившись ночью без сна несколько часов, я в конце концов выбралась из кровати и ушла смотреть телевизор в надежде прогнать навязчивый шум неприятных мыслей. Перед телевизором и проснулась: шея хрустит, руки бледные, замерзшие.

После двух чашек кофе я загнала себя за письменный стол – без толку. Я совсем пала духом, засомневалась, умею ли я вообще писать. Словом, сил взяться за роман не было, и я позвала Фиону на прогулку.

– Эль…

Я оборачиваюсь. Сестра вопросительно на меня глядит.

– Прости, задумалась.

– Я спросила о Флинне. Не знаешь, как у него дела?

– Знаю. Помнишь, мы ужинали в пятницу? Вот вечером, по возвращении от вас, я ему позвонила. И поняла, что в квартире женщина.

– О-о-о… – тянет она.

– Флинн что-нибудь говорил об этом Биллу?

Фиона отводит взгляд.

– Значит, говорил, – заключаю я.

– Если хочешь, я расскажу. Но… Эль… – Она разводит руками. – …ты правда желаешь знать?

– Правда.

Сестра вздыхает.

– По словам Билла при последней встрече Флинн обмолвился, что пытается развлечься. Ходит на тусовки, знакомится…

Знакомится с женщинами. Мое сердце болезненно екает.

– Флинн был так подавлен, – продолжает она. – Думаю, совет пошел ему на пользу.

– Совет?! – Я вне себя. – То есть Билл посоветовал Флинну развлекаться? Трахаться налево и направо?

– Они ведь друзья. Билл старается его поддерживать.

– А меня не надо поддерживать?! – Внутри все кипит.

Фиона отвлекается на Дрейка: набрав в ладони морской пены, малыш пытается соорудить на лице бороду из трясущихся пузырьков.

– Не вздумай облизывать! – строго кричит она.

Он мотает головой, пена разлетается белыми брызгами. Я смотрю на озаренную солнцем маленькую фигурку и не могу удержаться от улыбки: какой он хорошенький, сколько в нем энергии! Возможность находиться рядом с Дрейком – вот то, что полностью оправдывает мое решение переехать в Корнуолл, если когда и возникают сомнения в его мудрости. Мне хочется быть частью жизни племянника, наблюдать за его развитием, первыми успехами, стать близким человеком, к которому, повзрослев, он может обратиться.

Я достаю из кармана мобильник, навожу камеру на малыша и щелкаю.

– Не вздумай выкладывать его фото в «Фейсбуке»! – резко говорит сестра.

– И не собиралась, – уязвленная, отвечаю я.

– Тем лучше. Неизвестно, кто рассматривает снимки, которые ты постишь, и к чему это приведет. Ладно, – продолжает Фиона, – зачем ты звонила Флинну в полночь?

Снова Флинн.

– Просто хотелось услышать его голос.

– Если тебе одиноко…

– Я не жаловалась на одиночество, – обрываю ее.

Сестра приподнимает бровь.

– Хорошо, попробую другими словами. Если тебе понадобится компания, наш диван-кровать всегда в твоем распоряжении. Оставайся на ночь, когда захочешь. Только твоей голове придется исполнять роль подушки для Дрейка почти до шести утра, а потом завопят мультики.

– Звучит заманчиво!

– Такова моя жизнь, моя реальность…

Сегодня в сестре чувствуется напряженность – даже чересчур.

– Билл уехал на неделю?

Она кивает.

– Я опять мать-одиночка.

– Если хочешь вечером развеяться, я с радостью посижу с Дрейком.

– Когда Дрейк ложится спать, я сама падаю замертво. А потом начинаются мысленные уговоры: «Это же единственное время, которое можно посвятить себе». И мне кажется, что надо хоть чем-то заняться, даже просто выпить бокал вина в ванной. Представляешь?

Я киваю. Однако на самом деле не представляю даже отдаленно. У меня на себя всегда полно времени. Слишком много времени. Как же по-разному мы с ней сейчас живем…

– Как твой копирайтинг? – меняю тему.

– Стимулирует мозг. Увлекает. Вдохновляет.

– Правда?

– Сейчас я составляю брошюру для круизного лайнера. Использую слова вроде «привлекательный» и «оснащенный всем необходимым». Как тебе?

– Я думала, ты рада новому заказу, – удивляюсь я.

– Рада, – усмехается она. – Только из-за денег. Едва ли можно назвать эту работу интеллектуальной. Ничего, через пару дней закончу.

– А если работать журналистом внештатно? Заниматься примерно тем же, чем занималась раньше?

– Корнуолл – другая планета. Да и материнство не особенно украсило мое резюме. Не всегда получается жить, как мечталось.

Последнюю фразу сестра произносит серьезно, в интонациях сквозит печаль, взгляд устремлен к горизонту. Я умолкаю. Что значат для нее эти слова…

– Фиона, – начинаю я.

Но та уже быстро шагает к Дрейку, который, приплясывая, повторяет:

– Хочу пи-пи, хочу пи-пи!

Фиона начинает снимать с сына многочисленные слои одежды, а я смотрю и диву даюсь: до сих пор не верится, что моя сестра стала матерью. Она всегда твердила, что ни брак, ни дети ей не нужны – и тем не менее вот она, примерная жена и мать.

Я медленно отворачиваюсь, охваченная воспоминаниями. В детстве нам безумно нравился шторм; во время корнуоллских каникул в ненастные, ветреные дни мы сидели в автофургоне и слушали грозный рокот огромных валов, наскакивающих на берег. Когда волнение утихало, мы с Фионой выходили на охоту за сокровищами: занятными корягами и прочим разномастным добром, вычерпнутым с морского дна. Однажды осенью сестре попалась закрытая жестяная банка с японской этикеткой. Она с благоговением принесла ее в фургон и водрузила, точно вазу, на стол. Несколько часов мы гадали о ее возможном содержимом. Нас будоражила экзотичность находки – наглядное свидетельство того, что океан объединяет континенты.

Без лишних церемоний, с сосредоточенно сведенными бровями, Фиона вскрыла загадочную банку, заглянула внутрь и, зажав рот ладонью, отпрыгнула назад.

– Фу, гадость! – воскликнула она сквозь пальцы.

Следом заглянула я: там поблескивало нечто студенистое, моллюскообразное, слизкое, покрытое солью. Я вывалила странную массу в миску, чтобы рассмотреть получше, даже подцепила кусочек зубочисткой и вынесла на свет. Сестра тем временем твердила, что надо немедленно это выбросить, а когда я понесла непонятные останки к двери, наигранно затряслась от омерзения. На выходе случился казус. То ли ветер качнул дверь, то ли я не рассчитала расстояние – помню лишь одно: толчок, миска качается, и воняющая рыбой жижа выплескивается Фионе на ноги, стекая прямо под язычок ее новеньких вишневых «мартинсов».

Ну и вой тогда поднялся! Настоящая шекспировская трагедия со сбрасыванием ботинок, обвинениями и криками, что я нарочно. Ни тысячи извинений, ни мытье обуви не помогло – Фиона ходила мрачнее тучи. Ровно до того момента, пока я не надела свои резиновые сапожки, набитые, как оказалось, консервированным тунцом. Пока мать отчитывала сестру, та одарила меня самодовольной улыбкой, будто говоря: «Вот тебе!»

Воспоминания прерывает телефонный звонок. Редактор. Искушение дождаться переадресации на голосовую почту велико, но я пересиливаю себя и в последний момент беру трубку.

– Эль, – отрывистым голосом говорит Джейн, – у тебя все в порядке? Мне только что звонил редактор журнала «Ред». Ты не пришла на интервью.

Какое интервью? Меня бросает в жар. То, что должно быть назначено интервью, я помню, но то, что оно назначено на сегодня…

– Я думала, ты предупредишь меня по почте.

– Я предупредила. На прошлой неделе.

Не помню, чтобы видела письмо от Джейн.

– Прости, я ничего не получила.

Повисает пауза.

– Эль, ты даже ответила. Сказала, ждешь не дождешься.

Правда? Перед глазами всплывает лента писем, забивших мой ящик за последние недели, многие из которых требовали ответов. Действительно, как-то в разгар бессонной ночи я энергично принялась их просматривать. Наверное, ответила на автопилоте, а в ежедневник не внесла.

– Прости, Джейн. Я все напутала. Это из-за рукописи, только о ней и думаю. Я свяжусь с редакцией журнала и принесу извинения.

– Да уж, пожалуйста…

Разговор окончен. Мысленно проклинаю себя на чем свет стоит. Я просто в шоке.

Ко мне возвращается Фиона, оставив Дрейка резвиться у воды.

– Кто звонил?

– Мне полагалось быть в Лондоне. Прямо сейчас. Я пропустила интервью с журналом «Ред», – говорю я, не поднимая взгляда от телефона и прокручивая письма.

Где же доказательство? Где мой ответ?

Так. Вот он. Отправлен несколько дней назад.

Кому: Джейн Райли

Дата: Пятница, 5 ноября

Тема: Re: Интервью журналу «Ред»

Джейн, спасибо! Все отлично.

Жду с нетерпением.

Всего доброго!

Эль.

С мучительным стоном я запрокидываю голову. Я знаю, сколько труда стоит моему издателю организовывать такие мероприятия. Шансы, что интервью перенесут, ничтожны.

– С тобой все в порядке?

Я устало провожу ладонью по лицу.

– Забыла… Поверить не могу. Судя по голосу, Джейн рвет и мечет.

– Все мы что-то забываем, – произносит Фиона.

– Ты-то никогда в жизни не пропускала важные встречи! – Слова звучат неожиданно резко. – Не обижайся. Просто я выжата как лимон. Ненавижу это состояние – в голове туман, промахи на каждом шагу… Проклятая бессонница.

– Не волнуйся, пройдет, – ободряюще говорит сестра. – Просто на тебя давит срок сдачи книги.

– Наверное, – рассеянно отвечаю я, отводя взгляд.

Мы карабкаемся на песчаный холм к машине Фионы. На душе неспокойно из-за ситуации с интервью, я стараюсь отогнать тревогу – переключаю внимание на Дрейка. Придерживая пухлую ладошку, я помогаю малышу на самых крутых участках тропы.

Фиона как ни в чем не бывало продолжает беседу, пытаясь меня развеселить.

– Придешь во вторник на посиделки книжного клуба?

Неожиданно. После приглашения Лоры и Мейв на моем выступлении в библиотеке она ни разу не заговаривала о клубе.

– Конечно. Но только если ты не возражаешь… – неуверенно говорю я.

– А почему я должна возражать?

– У тебя здесь своя жизнь. Не хочу, чтобы это выглядело как вторжение с моей стороны.

– Не глупи! Я думала, наши собрания покажутся тебе несколько… провинциальными. Ты ведь теперь мировая знаменитость, признанный талант.

– А канапе будут?

– Надо сообразить что-нибудь подходящее к шампанскому.

Дрейк вырывает руку и мчится вверх по песчаному склону, только помпон на шапочке подпрыгивает.

Когда тропинка становится шире, сестра нагоняет меня, и мы идем рядом. Спустя несколько минут каждая сядет в свою машину, Фиона с Дрейком поедут к себе домой, я – к себе.

А за дверью меня ждет тишина, отражающаяся эхом от белых крашеных стен. Не хочу туда! Я ищу любой повод, чтобы задержаться за пределами дома.

Сама не понимаю, что со мной творится. Дом на вершине скалы всегда был для меня святилищем, однако после возвращения из Франции все стало по-другому. Будто дом мне больше не принадлежит.

Я оборачиваюсь к сестре.

– Забыла сказать – мамина брошь пропала.

– Серебряный стриж?

Я киваю.

– По-моему, ее прихватили арендаторы.

– Как? – потрясенно спрашивает она. – Где ты ее оставила? В шкатулке с драгоценностями?

– Нет, брошь была приколота здесь, к пальто. – Я показываю место. – Оно висело в прихожей во время моего отъезда.

Озабоченность на лице Фионы сменяется изумлением.

– Тогда она, скорее всего, просто отстегнулась и упала.

– Возможно. Но у меня такое чувство…

– Чувство? – усмехается сестра.

Чувства не по ее части – она работает только с фактами. Фиона никогда бы не произнесла фразу «У меня такое чувство…».

– Сложно объяснить. Просто я чувствую, что ее взяли. Дело не в одной броши. Еще разбито пресс-папье. И… – Я уже готова рассказать об обведенных в романе словах «Ты лгала», однако в последний момент передумываю.

Возникнет слишком много вопросов.

– Пожалуй, я свяжусь с Джоанной, – говорю я вместо этого.

– И что ты ей скажешь?

– Не знаю. Просто… Хочу понять, что она за человек. Убедиться, что она вообще существует.

– Существует? Эль, сама себя послушай! – восклицает Фиона. – Джоанна и ее семья въехали в твой дом, плату перечислили, при отъезде все оставили в лучшем виде. И теперь ты решила навести о ней справки!

– Не собираюсь я наводить справки. Просто хочу с ней связаться. Чтобы успокоиться.

– Я понимаю, жить одной в большом доме тяжело. Естественно, что ты вздрагиваешь от малейшего шороха. Просто не надо жить в своем воображении. Договорились?

– Ты о чем?

– Послушай, я не намерена тебя поучать, говорить, что ты раздуваешь из любой мухи слона, но и поощрять твои страхи не собираюсь. А это и есть страхи. Ты писатель, Эль. Воображение – твой инструмент.


«Меньше думаешь, крепче спишь», – мысленно твержу я по возвращении домой. Включаю ноутбук, захожу в свой аккаунт на сайте аренды жилья и открываю переписку с Джоанной. Вот завершение оформления аренды, вот я отправляю телефонный номер Фионы на случай проблем в мое отсутствие. Джоанна меня благодарит, пишет, как рада ее семья предстоящей поездке.

Я отвечаю на последнее сообщение.

Джоанна, добрый день!

Решила черкнуть пару строк, узнать, как вы с семьей отдохнули. Надеюсь, с погодой повезло. Если будет время, пожалуйста, оставьте отзыв о пребывании.

Кстати, вы забыли в доме крем от потницы и игрушечного жирафа. Простите, что сразу не написала. Если пришлете адрес, я отправлю вещи почтой.

С наилучшими пожеланиями,

Эль.

Я просто хочу установить контакт, вот и все.

Едва я касаюсь крышки ноутбука, как в почтовом ящике появляется автоматический ответ. Всего одна фраза: «Этот пользователь больше не является членом сообщества».

Аккаунт Джоанны закрыт. Ее данные исчезли.

Пальцы выстукивают по столу барабанную дробь. Не нравится мне это…

Можно ли еще как-то с ней связаться? Мы общались только на сайте аренды жилья, ни словом по телефону не перекинулись. Да и не требовался мне тогда адрес Джоанны.

Забиваю в «Гугл» «Джоанна Элмер, Уинчестер». Поиск выдает несколько женщин с заданными параметрами: нянечку из психиатрической больницы, специалистку по разведению мопсов лет семидесяти и профиль в «Фейсбуке», где изображена семнадцатилетняя красотка с блестящими, сложенными уточкой вишневыми губами. Ни одного снимка, похожего на фото Джоанны с сайта аренды.

Тогда я открываю свой кабинет в онлайн-банке и проверяю информацию об оплате. Вот нужные даты: два денежных перевода, согласно условиям и положениям, в оговоренные сроки. Одна только маленькая деталь: деньги перевела не госпожа Джоанна Элмер, а С. Элмер. Разумеется, платеж мог уйти со счета ее мужа, тут без странностей.

Ничего внятного выяснить не удалось. Я задумчиво вожу костяшкой пальца по губам. Что еще можно сделать? Если Джоанна удалила аккаунт, писать на сайт аренды жилья бесполезно – они не станут ее разыскивать, жалоб у меня нет.

Я закрываю крышку ноутбука. Глупо заниматься домыслами, когда надо писать роман. Все, выбрасываю постояльцев из головы, сосредоточиваюсь на работе.

Однако тревога в душе нарастает: Джоанна деактивировала свой аккаунт. В Сети ни малейших следов. Будто испарилась.

2003 год

По окончании смены, в три утра, Эль вышла из ночного клуба на блестящие, омытые дождем улицы; в ушах звенело. Она укрылась от мороси капюшоном куртки и спрятала руки поглубже в карманы.

Шесть часов она просидела на пластиковом стуле в комнатушке размером с большой шкаф, выдавая номерки – розовые бумажные прямоугольники – посетителям клуба, которые те спустя несколько часов принимались разыскивать в кошельках, в укромных кармашках сумочек или среди бренчащих в карманах монеток. Найденный номерок протягивали Эль, с вежливой просьбой или даже так: «Подайте мое пальто. Вон то. Там. Красное. С меховой отделкой. Со значком на воротнике. Да, сдавала, я уверена. Нет? Наверное, я все-таки пришла в парке. Можно я сама пройдусь посмотрю?»

Мимо, подняв фонтан брызг из-под колес, проехало такси. До чего заманчиво сиял значок «Свободно»! К несчастью, по тарифу поездка до дома обошлась бы в половину зарплаты. Тут и думать не стоило.

По дороге Эль вспоминала мать: как она, не одиноко ли ей в опустевших комнатах съемной квартиры? Эль собиралась позвонить завтра – узнать, не навестит ли та ее на выходных. Можно было бы устроить пикник в Бьют-парке, а если мать приедет на автомобиле – отправиться на прогулку по пляжам полуострова Гауэр.

Рядом неожиданно притормозила машина, шурша дворниками по лобовому стеклу. В черной луже отразился яркий свет фар. «Очередное такси», – решила Эль. Однако это оказалось не такси, а неизвестный темный автомобиль.

Боковое стекло с электрическим подъемником, жужжа, поползло вниз.

Эль стало не по себе. Знакомых автовладельцев у нее в Кардиффе не водилось. И на улице не было ни души.

– Эль?

Тембр голоса она узнала мгновенно – сколько раз слышала его на лекциях.

Эль поправила спадавший на глаза капюшон. Из открытого окна машины выглядывал Люк Линден.

– Все-таки угадал. – Он улыбнулся. – Подбросить?

Она замешкалась. По лбу и щекам стекали дождевые капли, впереди расстилалась ночь, а улыбающийся Люк Линден приглашал ее в сухой теплый салон автомобиля.

Вроде бы ничего не значащий вопрос. Простой ответ: «да» или «нет». Спустя несколько месяцев, по возвращении в Бристоль, пытаясь выкинуть Люка Линдена из головы, Эль не раз вспоминала этот миг… Как бы сложилась ее жизнь, если бы она предпочла пройтись пешком, а не сказала с улыбкой: «Да, было бы здорово»?

Обойдя автомобиль сзади, Эль запрыгнула на переднее сиденье.

От дыма ментоловых сигарет в салоне щипало глаза. По радио крутили «Перл Джем». Линден убавил звук. Из воздуховодов обогревателя шло приятное тепло. Эль защелкнула ремень безопасности и со вздохом откинулась на подголовник.

– Напряженная смена?

Она удивленно на него взглянула.

– Вы ведь работаете в клубе? – сказал он, указывая на перекинутую через шею ленту.

– Да, по восемь часов, – ответила Эль. – В гардеробе. А потом пешком иду домой. Под дождем.

– Хорошо, что я вас заметил.

Она не стала интересоваться, что он делал в три часа ночи около клуба и почему притормозил возле нее.

Линден тронулся с места, на его руке, сжимающей рычаг переключения передач, в свете уличного фонаря золотисто сверкнуло обручальное кольцо.

До сих пор они виделись с Люком Линденом только в аудитории, библиотеке или университетских коридорах – словом, в официальной обстановке, напоминающей об их социальных ролях: он преподаватель, она студентка.

Сейчас же, когда она, мокрая от дождя, сидела в его машине, а за окном синела глубокая ночь, все было иначе.

Он взглянул на нее лишь однажды. Не спросил об учебе, как дается второй семестр, нравится ли курс лекций… Он молчал, она молчала – так и ехали в тишине всю дорогу. Однако это безмолвие таило что-то будоражащее и многообещающее.

– Значит, – произнес Линден, останавливаясь у студенческого общежития, – ты живешь здесь.

Глава 10

Эль

Когда обдумываете отрицательного персонажа, вспомните старую истину: «Ищи среди близких». Задача автора – сыграть на том, насколько действительно хорошо знал его ваш протагонист.

Писательница Эль Филдинг

Я иду через гостиную с вином и деревянной чашей, полной блестящих, посыпанных перцем чили оливок, предлагая угощение гостям. На моем диване, развернувшись друг к другу коленями, хохочут две женщины. Еще одна, в элегантной юбке с поясом, ставит бокал с вином на книжный шкаф и продолжает оживленно болтать с художницей-абстракционисткой. По этажу разносятся музыка и перекрывающий ее гул голосов, разбавленный смехом.

Я наблюдаю за происходящим будто из-под воды, так что все воспринимается немного искаженно. Не ожидала, что книжный клуб соберется у меня. Толпа посторонних – и вдруг в моем доме…

– Послушай, – торопливо сказала Фиона, позвонив накануне, – у нас полетело отопление. Теперь хоть пингвинов разводи! Вдобавок у Дрейка в садике разбушевался желудочный грипп, боюсь, не притащил ли он эту заразу в дом. Не могу же я разом уморить весь книжный клуб. Даже если грипп не сведет их в могилу, то обморожение они точно заработают за вечер в нашем холодильнике. Надо собраться у тебя. – Мои протесты она сразу пресекла: – От тебя ничего не требуется! Даже пальцем шевелить не надо. У меня все готово: вино, сыр и шоколадные батончики, от которых женщины так пищат. Тебе просто нужно открыть дверь и проводить людей в гостиную, к прекрасным диванам без сюрпризов в виде кубиков лего. Ну, соглашайся!

Сестре вообще не нравится принимать гостей. Прошлым летом, когда приезжали родители Билла, она заказала им номер в гостинице неподалеку. «Я оберегаю наше личное пространство. Что в этом плохого?» – заявила Фиона на попытки Билла возразить.

Не удивлюсь, если на самом деле с отоплением все в порядке.

У очага разговаривают Мейв и Лора.

– Кому-нибудь подлить? – приближаясь к ним, спрашиваю я.

– Я за рулем, – говорит Мейв.

– Даже не пытайтесь сбить с пути истинного жену полицейского! – смеется Лора, протягивая бокал.

Лоре, наверное, чуть за двадцать. Неужели на вечер у нее нет занятий поинтереснее? Я наполняю бокал и распахиваю окно, впуская в комнату свежий морской воздух.

– Дом на вершине скалы… Вам повезло! – восклицает Мейв. – Представляю, какой потрясающий вид открывается отсюда днем.

– Впервые живу на побережье. Я просто влюбилась в это место, – признаюсь я.

– Дом изумительный! – подхватывает Лора. – Конечно, я видела снимки в «Фейсбуке», но в жизни он еще прекраснее.

К нам присоединяется четвертая собеседница, хозяйка кофейни, Ана – блондинка с дерзким ежиком волос на голове и фарфоровой кожей. Когда она стукается своим бокалом о мой, на ее запястьях мелодично звенят серебряные браслеты-обручи.

– За нового члена нашего клуба! – провозглашает Ана и, подмигивая Лоре и Мейв, добавляет: – А вы отлично подбираете кадры.

– Так приятно наконец принимать гостей! – с чувством говорю я.

Мне безумно нравится многолюдье, шум, разговоры, смех, разносящийся по дому… Когда я переехала в Корнуолл, оказалось, что друзей завести непросто. У меня нет ни коллег, ни молодого человека, который ввел бы в круг своих приятелей, ни ребенка, чтобы подружиться с мамочками. Может, позаимствовать у Фионы Дрейка и заглянуть с ним на детскую игровую площадку? Тем более сестра наотрез отказывается туда ходить, опасаясь за свое душевное равновесие.

У меня вырывается легкий смешок. Боже, неужели я пьяна? Вполне возможно – я ведь еще до прихода книжного клуба выпила пару бокалов для храбрости.

Ана опускает руку в карман широких шаровар цвета индиго, раздувающихся вокруг ее изящной фигурки.

– Стоит нас впустить, потом не выгонишь, – с улыбкой произносит она, а затем обращается к Мейв: – Кстати, кажется, мы не виделись еще после твоего ретрита. Как все прошло?

– Чудесно! Целая неделя без готовки, уборки и поездок с ребенком по кружкам.

– А что за ретрит? – спрашиваю я.

– У Аны есть подруга – управляющая оздоровительным центром в девонском заповеднике. Каждый год в последнюю неделю октября она проводит ретриты. Для меня это прекрасная возможность сбежать в лес, якобы для занятий йогой и медитаций. Там и правда отдыхаешь от реальности.

– Всем нам не помешало бы отдохнуть… – вторит Лора.

Я выражаю согласие с ее словами, хотя меня настораживает их печальный, меланхоличный тон. Интересно, в чем дело?

Дальше беседа течет без моего участия. Я наблюдаю, как изгибает в улыбке губы Ана, как, искоса посматривая, слушает собеседников Мейв. В памяти отпечатывается каждая мелочь, а в голове проносится мысль: «Когда-нибудь я об этом напишу».

Раздается звонок в дверь, я выскальзываю в прихожую.

– Опаздываешь!

Сбрасывая на ходу пальто, переступает порог Фиона.

– Прости, прости. Не волнуйся, я на месте, – произносит она, выставляя большой пакет с теплым белым вином и несколькими пачками чипсов. В глаза бросается ее ярко-красная помада. – Все в порядке?

– В полном. Проходи, а я пока налью тебе выпить.

На кухне я открываю вино, которое принесла Фиона, и наливаю его в бокал на длинной ножке, затем высыпаю в миску раскрошившиеся перченые чипсы, закинув парочку себе в рот. Меня слегка шатает, и, как ни странно, это довольно приятно.

Достаю телефон, фотографирую вино, миску с чипсами и размещаю с сообщением в «Фейсбуке»:

Вино идет хорошо, до обсуждения книги пока не дошли. #книжныйклуб #винныйклуб

Убираю телефон и, покачиваясь, иду в гостиную. По пути я почему-то озираюсь по сторонам, словно вижу собственный дом впервые. Иногда меня обескураживает его масштабность. Размеры внушительны до головокружения, красота ошеломляет и подавляет… Правда, чересчур.

Я его не заслуживаю.

В прихожей меня охватывает чувство, что за мной наблюдают. Я останавливаюсь. По лестнице, скользя рукой по перелам, спускается Мейв. Ее волосы подобраны наверх и обмотаны головным платком, подчеркивающим мелкие черты ее лица.

– Туалет внизу был занят, – поясняет она.

Я улыбаюсь.

– Да, конечно.

– Спасибо, что приютили нас в последнюю минуту. Знаете, мы бы не отказались проводить собрания книжного клуба здесь каждый месяц.

Я, смеясь, следую за Мейв в гостиную, в дверях мы сталкиваемся с Лорой.

– Я на минутку, только пописать! Без меня не начинайте!

Фиона заняла место у камина, ее расправленные плечи кажутся напряженными, подбородок поднят вверх.

– Спасибо. – Она берет вино и, наклонившись к уху, шепчет: – Надеюсь, ты налила мне то дерьмо, которое я купила?

– Его, его, – усмехаюсь я.

– Соседи вызвали полицию, – продолжает рассказ Ана. – Маникюрше пришлось прервать отпуск и немедленно лететь домой. Когда она открыла дверь, то просто зарыдала! Никто даже не пытался навести порядок. В мойке валялись битые бокалы, ковер усеивали втоптанные окурки, обеденный стол был исцарапан каблуками-шпильками, потому что на нем танцевали. А что творилось в спальне, даже описывать не хочется…

– Утаиваешь подробности? Это на тебя не похоже, – криво улыбнувшись, замечает Фиона.

Ана ухмыляется.

– То и дело слышишь всякие ужасы о постояльцах с сайта аренды жилья! – вступает в разговор женщина в юбке с поясом.

Это Кэтрин, заместитель директора местной школы. Легко вообразить, как она ходит, прямая точно палка, по школьному двору, наводя порядок и дисциплину одним своим видом.

– Я читала статью о женщине-арендодателе, – продолжает Кэтрин. – Когда она вернулась домой, то обнаружила, что в ее гостиной устроили порностудию.

– Да уж, зато не соскучишься! – усмехается Ана.

– Не пугайте Эль! – просит Фиона. – Она только-только начинает приходить в себя после сдачи дома в аренду.

– Этого дома?! – ахает Ана. – Поверить не могу! И как оно?

– Дом оставили в безупречном состоянии, – отвечаю я.

– Мне даже подумать страшно, что у меня могут жить чужие люди, – говорит Кэтрин. – А вы смелая!

– Это был эксперимент. Сдала всего на две недели.

– Расскажи о пресс-папье, – напоминает Фиона.

Я бросаю на нее сердитый взгляд: не хватало еще преподносить мои страхи как что-то забавное! Увы, поздно – внимание присутствующих сосредоточено на мне.

– На самом деле ничего особенного, – небрежно говорю я. – Просто у меня на столе стоит красивое пресс-папье, а по возвращении домой я обнаружила на нем скол. Вот и все. Наверное, подобное всегда случается, когда сдаешь жилье в аренду.

– Но ведь проблема не в сколе, насколько я понимаю? – замечает сестра. – Дело в том, что пресс-папье стояло у Эль на столе в кабинете, а кабинет она перед отъездом закрыла на ключ.

– Неужели постояльцы вскрыли замок? – ужасается Ана.

– Даже не знаю. Возможно, пресс-папье разбилось раньше. Когда мы говорили с Фионой, я просто строила предположения, фантазия разгулялась. А воображение, как ты заметила… – Я киваю в сторону сестры. – …мой рабочий инструмент.

Все хохочут.

– До сих пор в голове не укладывается, – говорит Ана, обращаясь к Фионе. – Мы собираемся клубом уже столько времени, а ты ни разу не упомянула, что твоя сестра – писательница!

Вот так сюрприз!

– Я и сама не знала, – отвечает Фиона. – Она творила в обстановке строжайшей секретности. Правда, Эль?

– Когда создаешь первый роман, то не очень-то верится, что его опубликуют. Поэтому кричать направо и налево: «Эй, люди, я пишу книгу!» – хотелось меньше всего.

– Ну я-то не «люди».

Сестра явно расположена меня задирать. Думаю, они с Биллом накануне поскандалили, и колкости вылетают у нее по инерции.

– А правда, – спрашивает Мейв, – что лучше писать о том, с чем знакома не понаслышке?

Повисает пауза. Мне требуется время, чтобы обдумать ответ.

– Если у тебя есть подходящий опыт, то история выходит более правдоподобной, живой и эмоциональной. Но вряд ли авторам стоит ограничиваться своим опытом.

– Я читала потрясающую статью, – говорит Кэтрин, – о методе Станиславского, о том, как актеры входят в роль. Вы смотрели «Крах»?

Я отрицательно мотаю головой.

– Обязательно посмотрите! Жуткая история о серийном убийце. Так вот актер… кажется, Джейми Дорнан… решил попробовать, каково это – преследовать человека, и однажды вечером вышел вслед за женщиной из вагона метро. Конечно, он держался на расстоянии, она не догадывалась, что за ней следят. Так они прошли несколько улиц, а он анализировал ощущения преследователя.

– Ой как гадко! – содрогаясь, восклицает Лора.

Не могу не согласиться, хотя мне понятен его поступок – он пережил эмоциональный опыт, который пригодится при исполнении роли.

– Вы всегда мечтали стать писательницей? – интересуется Ана.

– Нет. Долгое время я вообще не знала, чего хочу.

– Ну что ты! – протестует Фиона. – У тебя всегда была склонность к сочинительству. Взять хотя бы твои дневники.

– Мои дневники?

– Помнишь, одно время ты вела дневник?

– Я подозревала, что его потихоньку читает мама, – объясняю я гостям, – и чтобы ее в этом уличить, начала добавлять выдуманные истории.

– Эль сочиняла прелестные рассказы о старшекласснике, который якобы был от нее без ума, – рассказывает женщинам Фиона. – Ты еще зашифровала его имя – видимо, чтобы никто даже смутно не догадался, о ком речь.

В памяти всплывают отрывки записей… К щекам приливает кровь. Все начиналось как безобидные девчачьи выдумки: то описания комплиментов, которые он шептал мне на ушко, то рассказ о случайной встрече в коридоре, где он украдкой коснулся моей руки. Постепенно записи превратились в целый роман с тайными поцелуями и объяснениями в любви.

Ловушка сработала. Однажды в обед мать позвала меня на кухню. На столе стояли две чашки чая и тарелка с куском глазированного лимонного пирога, от одного вида которого у меня всегда текли слюнки. «Мне тут птичка на хвосте принесла…» – начала мать. Услышав эту фразу, я чуть не прыснула от смеха, однако решила пока молчать. Мать делилась своими тревогами, ее беспокоил интерес старшеклассника, серьезен ли он или так…

А я выжидала подходящий момент, чтобы завопить: «Попалась! Ты читаешь мой дневник!» Правда, вскоре до меня дошло, что от моего объяснения, почему история выдумка и зачем я это подстроила, мне же будет хуже. В любом случае, рассказ вышел симпатичный. Мне понравилось переживать описанные эмоции. Поэтому я ответила: «Конечно, мама, я понимаю». Она как будто удивилась, но потом расслабилась. Мы обнялись и съели пополам второй кусок лимонного пирога.

В течение следующих дней я начала сочинять историю охлаждения наших чувств с Р. Подробно описала прощальные слезы, объятия и длинное письмо, которое он подбросил мне в шкафчик в раздевалке. Мать кидала на меня все менее настороженные взгляды, явно внимательно следя за каждой записью.

Теперь я обращаюсь к Фионе:

– Ты раньше не говорила, что читала мой дневник.

– На правах старшей сестры, – подмигивая, отвечает она. – Мне все равно нравились твои рассказики. Кто бы мог подумать, что однажды ты начнешь зарабатывать этим на жизнь?

На моих губах играет улыбка, хотя в душе я чувствую себя униженной: не только потому что Фиона читала мой дневник, а потому что меня выставили лгуньей.


– По-моему, бесчисленные отсылки к Платону и Гомеру немного утомляют, – говорит Лора, когда мы наконец начинаем обсуждать книгу.

Тема сегодняшнего вечера: «Тайная история» Донны Тартт.

– А мне это в книге больше всего понравилось, – возражает Ана.

– Ничего другого от тебя и не ждала, – заявляет Мейв. – У тебя ведь степень не то по древнегреческой литературе, не то по теологии?

– По философии, – поправляет Ана. – Работа в кофейне – так, прикрытие. В душе я философ. – Она усмехается.

Кажется, мне нравится Ана. Надеюсь, мы подружимся.

– А вы изучали английскую литературу? – обернувшись ко мне, спрашивает Лора.

Тут главное – правильно сформулировать ответ.

– Я начинала изучать английскую литературу в Кардиффском университете, но любви не случилось, и после первого курса я ушла, – говорю я как можно беззаботнее, с улыбкой в голосе.

По моему опыту, стоит лишь замяться, показать неуверенность, так люди сразу прицепятся, кинутся выспрашивать, расследовать…

Я отхожу к окну и, открывая створку пошире, задеваю край шторы. Краем глаза замечаю в ткани какое-то движение, трепет – и вдруг чувствую на щеке легкое скольжение крыла.

Естественная реакция не заставляет себя ждать: с визгом, размахивая руками, я пячусь назад. Ни воцарившееся в комнате молчание, ни ошарашенные взгляды гостей, перепуганных моей лихорадочной жестикуляцией, – ничто меня сейчас не волнует, кроме застилающего глаза животного страха.

Я вжимаюсь в стену.

С другого конца гостиной раздается мягкий, успокаивающий голос Фионы:

– Эль, все в порядке. С тобой все в порядке. Я ее выпущу. – Сестра направляется к окну. – Завели себе бабочкофобию, мотылька боятся, – беспечным тоном говорит она женщинам, пытаясь сгладить впечатление от выходки.

В ушах стучит кровь. Мысленно я повторяю себе, что опасности нет, бояться нечего. Я часто дышу и часто моргаю, а тело застыло, словно каменное.

Взгляд прикован к Фионе. Она ловит мотылька в ладони, как в клетку, выпускает его на волю, быстро захлопывает створки и поворачивает ручку вниз.

Несколько секунд мотылек бьется в стекло, а затем исчезает в ночи.

Какое-то время я смотрю на черноту за окном и, наконец, медленно выдыхаю.

Все взгляды устремлены на меня.

Что за унижение! Заливаясь краской, дрожащим голосом я извиняюсь перед гостями.

– Бабочкофобия… – произносит Лора. – Надо же! Никогда о такой не слышала.

– Моттефобия, – поправляет Ана и ласково обращается ко мне: – Это у вас давно?

– Да, – отвечаю я, не глядя Ане в лицо.

– Ну нет, в детстве за тобой такого не водилось, – как настоящий педант возражает сестра. – Ты была грозой насекомых, ловила всех, кто помещался в твою коробочку с увеличительным стеклом, – муравьев, пауков, мотыльков, божьих коровок…

– Правда? – мямлю я. – Значит, отклонения появились позже.

Фиона подливает в бокал вино и протягивает мне.

– Выпей.

– Просто не верится, что вы боитесь мотыльков, – говорит Лора без тени недоброжелательства, хотя в интонации неподдельное изумление. – Они же безобидные!

Я заставляю себя изобразить улыбку.

– Я знаю.


Начинается обычная суета перед уходом гостей: последние глотки вина, поиск сумочек, застегивание пальто, слова благодарности, проводы до дверей.

Еще не оправившись от шока после неожиданной встречи с мотыльком, я придерживаюсь рукой за косяк. Дом пустеет на глазах. Ужасно хочется позвать гостей обратно, попросить задержаться подольше, не бросать меня здесь одну…

Последней уходит Лора. Уже шагая через порог, она вдруг останавливается и оборачивается ко мне.

– Ой, чуть не забыла! Я же кое-что принесла! Называйте это как хотите. Хоть подарком на новоселье, хоть приветственным корнуоллским подарком…

Порывшись в сумочке, Лора достает красиво упакованную коробочку.

– Лора… – смущенно начинаю я, но она отмахивается.

– Как только я это увидела, то сразу поняла, что вам понравится.

Я осторожно разворачиваю обертку. Как неловко! Зарплата у Лоры скромная, библиотекарская, – а она тратит ее на подарок!

– Вот! – восклицает она, когда я извлекаю из коробочки кружку. – Просто создана для вас!

На кремовой поверхности надпись черным печатным шрифтом: «Осторожнее, а то станешь героем следующего романа!»

– Спасибо, – с чувством благодарю я.

Ее лицо становится серьезным.

– Не могу не спросить… В чем ваш секрет?

Я растерянно моргаю, обдумывая вопрос.

Глаза Лоры искрятся от выпитого вина.

– Вы что-то от нас скрываете! – заявляет она. – И мне интересно: что именно?

Я мотаю головой.

– У меня…

– Смотрите, вам едва за тридцать, а вас уже особняк и мировая слава. С чего вдруг на вас это свалилось? Кого вы убили?

С улицы доносится мерный рокот волн, на другом конце подъездной дорожки хлопает дверца автомобиля. Губы Лоры неожиданно расплываются в широкой улыбке.

Она шутит, разумеется, шутит!

Я тоже начинаю улыбаться.

– Все мои убийства строго на бумаге.

– Я же ваша поклонница номер один! Все проверить – моя задача! – Лора весело машет рукой, разворачивается и, перейдя дорогу, запрыгивает в машину к Мейв.

Урчит мотор, вспыхивают фары, все возвращаются домой к мужьям и детям. Морозный воздух щиплет щеки. Я стою на пороге до тех пор, пока в конце гравиевой дорожки не исчезает последний автомобиль. Теперь можно закрывать дверь.

По шее внезапно бегут мурашки, меня охватывает неприятное ощущение. Похоже, за мной наблюдают. Я оборачиваюсь.

Сенсорные фонари погасли, подъездная дорожка окутана темнотой. Потягивающий от обрыва ветер сочится мимо меня в открытый проем. Озаренная светом прихожей, я продолжаю стоять на верхней ступеньке.

Никого здесь нет. Просто нервы шалят.

И все-таки край глаза замечает признак жизни – слабое оранжевое сияние, крохотный огонек. Прищурившись, я вглядываюсь в черноту.

Неожиданно вспыхивает соседский фонарь, подсвечивая фасад дома. На пороге с сигаретой в зубах, привалившись к двери, стоит Марк и смотрит прямо на меня. Ни улыбки, ни приветственного взмаха рукой – просто буравит издалека сумрачным взглядом.

Какое-то время мы молча глядим друг на друга. Наконец Марк медленно поднимает правую руку и, будто дуло пистолета, направляет на мою голову два пальца – так сперва кажется.

У меня перехватывает дыхание. Я растерянно моргаю, наваждение исчезает – это ладонь, мне машут открытой ладонью.

Глава 11

Эль

Глубокая, словно океан, темнота. Четыре часа утра. Медленно, но верно меня засасывает безмолвие.

Всего несколько часов назад в доме кипела жизнь, звенели разговоры книжного клуба. А теперь никого. Тишина все гуще, все осязаемее.

Сидя на кровати, точно на необитаемом острове, я думаю о Флинне.

Как бы хотелось, чтобы он был со мной!

Когда мы познакомились, Флинн жил с тремя друзьями в съемном доме. Его комната представляла собой чулан, где помещалась только вешалка-перекладина для двух пар джинсов и горстки свитеров да узкая кровать, на которой мы проспали в обнимку целых четыре месяца. Прижавшись к спине Флинна, я упиралась коленями в теплый изгиб его согнутых ног и слушала медленный, успокаивающий ритм дыхания.

В то время я прекрасно спала.

А на этой кровати… Она слишком огромна. Другая сторона матраса всегда холодна как лед.

«Да пошел ты!..» – говорю я в пустоту, откидывая пуховое одеяло.

Я сижу на краю, свесив ноги, и с силой прижимаю к глазам ладони. Бессонные ночи все больше истощают мои силы. Это значит еще один день на кофеине, еще один день в состоянии сомнамбулы.

Чем бы заняться? Можно посмотреть фильм или послушать радио. Кстати, у меня же в кабинете сигнальный экземпляр последнего романа Клэр Макинтош! Уйду с головой в чтение, затеряюсь в чужих словах…

В доме прохладно. Закутавшись в пушистый халат, плетусь наверх.

В кабинете я включаю настольную лампу, на стеклянной стене проступает мое отражение. Днем бескрайность пространства умиротворяет, словно ты в святилище, а в ночной темноте кажется зловещей. Здесь ты как на ладони, беззащитная – ни шторы не задернуть, ни в уютный закуток не спрятаться. Море ревет и грохочет так громко, будто волны бьют прямо в стекло.

Рука сама собой тянется к лежащему на столе пресс-папье, кончик пальца скользит по щербинке в центре шара. Я беру его в ладонь. Тяжелый, прохладный… Удивительно, что осколок оказался в спальне на ковре перед зеркалом.

Словно кто-то знал, где я буду стоять, и специально воткнул его в это место.

Меня передергивает, я откладываю пресс-папье и осматриваю письменный стол. Итак, если сюда поднимался посторонний, что бы он увидел? Куда бы заглянул?

Снизу доносится приглушенное постукивание. Настороженно повернув голову на звук, замираю.

Это на первом этаже?

Во входную дверь стучат не так – стук чересчур тихий. Я жду, прислушиваюсь. Сердце едва не выскакивает из груди.

Опять стук. Два или три раза. Будто легкий хлопок костяшками по окну.

Начинает посасывать под ложечкой.

Я вспоминаю стоящего на крыльце Марка, его пристальный взгляд и странный взмах рукой.

Интересно, когда я повернулась и зашла в дом в полном одиночестве, он продолжал смотреть в мою сторону?

И вновь стук, теперь более отчетливый, а затем скрежет. Я пристально оглядываю балкон, опоясывающий спальню этажом ниже: видно лишь качающееся от ветра декоративное лавровое дерево в горшке – это же царапают дверное стекло его ветви! Вот кто меня напугал!

Я громко хохочу, пытаясь сбросить напряжение, однако в огромном пространстве смех звучит нервно и неубедительно.


Я иду к дубовому сундуку, опускаюсь на колени и поднимаю тяжелую крышку.

Сундук набит доверху: старые фотоальбомы, стопка дневников, ворох выцветших блокнотов с разрисованными полями. Первой попадается под руку стянутая резинкой пачка открыток – и перекочевывает ко мне на колени.

Здесь все открытки, которые дарил Флинн. Я снимаю резинку. Думаю, затем я и поднялась в кабинет – пересмотреть свои сокровища.

На верхней открытке изображены розы с серебряной переплетающейся надписью: «С днем рождения». Флинн не отличался особым мастерством в выборе открыток.

Дорогая Эль, с днем рождения! Не забудь, у меня есть чеки. Вот они, преимущества возмездного шопинга (в этом году). Целую. Флинн.

Не могу сдержать улыбку, меня трогает простота его слов. Следующую открытку из зеленой папиросной бумаги он сделал сам. В центре наша фотография: Флинн сидит на скамье, я у него на коленях, оба сосредоточенно смотрим в землю; половину моего лица скрывают, точно занавесь, длинные волосы, загорелые руки Флинна обнимают меня за талию. На заднем фоне могучие стволы секвой и зеленый купол палатки. Под фотографией подпись: «Сегодня 3 года!»

1 континент, 2 страны, 4 провинции, 8 регионов, 8500 миль, 10000 комариных укусов и, наконец, 1 скверно состряпанная открытка. Но мы по-прежнему безумно друг друга любим. Солнышко, с годовщиной!

Я улыбаюсь, а на глазах проступают слезы.

Вот, вот оно, настоящее…

Среди открыток я нахожу еще один снимок. Какая у Флинна красивая широкая улыбка… Как он смотрит на меня сияющими глазами… Фотография сделана в тот вечер, когда я подписала контракт с издательством. Флинн встретил меня после работы, и мы отправились с друзьями в бар в центре Бристоля. Он постоянно меня целовал, повторяя, как мной гордится и до чего же я потрясающая. «У тебя получилось!»

Вспомнился и другой эпизод того вечера, хотя он занял от силы несколько минут. Я выскользнула из бара в темноту. Молча исчезла, словно глава романа, который никто не прочитает. Было уже за полночь, от беспрестанной улыбки до ушей у меня разболелась челюсть. На выходе я показала вышибале чернильный штамп на внутренней стороне запястья, он молча кивнул. Цокая каблуками, в развевающейся вокруг бедер юбке, я перешла дорогу. Моросил дождь, мелкие капли, точно жидкие бусины, прозрачной короной оседали на волосах.

Я направлялась к банкомату, но в последнюю минуту передумала и, нырнув за угол здания в неосвещенный узкий проулок, прижалась лопатками к влажной кирпичной стене. Мне не хватало воздуха, сердце колотилось в груди. Мелко, часто дыша, я уткнулась носом в сложенные ладони: выдохнула – и втянула этот воздух обратно в легкие.

Сердцебиение потихоньку унялось. Запрокинув голову, я смотрела на сверкающие под уличными фонарями капли дождя, мокрые бисеринки сыпались мне на лицо. Я знала, что вернусь к друзьям, Флинну и продолжу развлекаться как ни в чем не бывало.

Таково мое решение – остается только смириться.


Я откладываю фотографии с открытками и нащупываю в сундуке кожаную папку. Сердце начинает учащенно биться. Мне хорошо известно ее содержимое. Не стану открывать, не буду смотреть.

Даже держать ее опасно, но деваться некуда. Я заталкиваю папку глубже, на самое дно, и закрываю крышку.

Нет, не за книгой я сюда поднялась и даже не за открытками Флинна – я пришла из-за папки. Хотелось ее увидеть. Убедиться, что она на месте.


Теперь можно возвращаться в кровать. Я беру роман и тянусь через стол, чтобы выключить лампу, и, не рассчитав расстояние, сбиваю ее локтем на пол.

Слава богу, не разбилась! Я наклоняюсь за лампой, луч света бьет в ножку стола, высвечивая на ней непонятные черточки. Странная резьба… Прежде такой не было. Когда глаза привыкают к яркому освещению, я различаю на светлом дубе вырезанные буквы. Так в школе ученики высекают на партах свои имена и объяснения в любви со стрелами и сердечками.

Склонив голову, я пытаюсь разобрать надпись – и волосы встают на голове дыбом. Я несколько раз моргаю, но это не наваждение, буквы не исчезают. Все заглавные.

Разумеется, стол старинный, однако Флинн немало поработал, чтобы его отреставрировать, часами полируя ножки и с трудом вычищая старый лак из резных завитушек. А буквы на вид свежие, светлее, чем остальная древесина.

Я пробегаюсь пальцами по другим ножкам, изучая желобки и трещины, осматриваю с лампой нижнюю поверхность стола. Ничего. Ни отметки, ни насечки. Лишь одно слово жжет мозг.

ЛГУНЬЯ.

2004 год

Весенний семестр выдался веселым: первая половина дня с поздними подъемами и лекциями пролетала как в тумане; послеобеденное время занимали прогулки в парке и метание дисков. Лишь по ночам, если не было ни работы, ни вечеринок, Эль наконец открывала учебники. «Ну хорошо. Сначала рефераты».

Задумчиво пощипывая бровь, она пыталась сосредоточиться на домашнем задании, но едва бралась за реферат о постмодернизме, ее непременно что-то отвлекало, и вся сосредоточенность сходила на нет. Отчаявшись, Эль решила ненадолго заглянуть в студенческий союз – пропустить по стаканчику с соседями по общежитию.

После непродолжительного осмотра нарядов она остановила выбор на новом темно-голубом платье в спортивном стиле, отлично сочетавшемся с конверсами.

Когда Эль, извиваясь, натягивала платье, то внезапно поняла: за ней наблюдают. Похолодев от страха, она повернулась к окну, за которым открывался вид на железную дорогу с зарослями усеянных мусором кустов.

Глаза быстро привыкли к темноте, ей удалось рассмотреть движущийся по обочине черный силуэт. Спустя мгновение человек нырнул в гущу ветвей и растворился в ночном сумраке.

Кто это? Пьяный студент, бредущий на очередную вечеринку? Или кто-то, торопясь домой, решил срезать путь? Даже если посторонний увидел, как она переодевалась, что с того? Пусть себе смотрит! Ей недавно исполнилось девятнадцать, она была свежа и прекрасна. Расцвела Эль поздно. Брекеты, прыщи, дурацкая челка… Мальчики долго ее не замечали. Однако в последние полтора года произошло поистине волшебное преображение: под металлическими скобами оказались ровные белоснежные зубы, страдающая от гормональных скачков кожа стала чистой и сияющей, челка отросла, светлые карамельные волосы волнами спускались по плечам.

Одевшись, Эль вернулась к столу проверить срок сдачи реферата, незнакомец за окном вылетел у нее из головы. На реферат оставалось еще два дня. Значит, сегодня можно повеселиться, а дописать работу завтра. И вообще, можно подготовить реферат за ночь – когда времени в обрез, сосредоточиться проще. План просто отличный!

Как выяснится позже, количество баллов за реферат не сыграют для нее никакой роли. Собственно, все утратит смысл – и оценки за рефераты, и оценки за экзамены.

Тогда она этого не знала.

Довольная своим отражением, положив руку на бедро, Эль вертелась перед зеркалом. Она даже не догадывалась, что наденет новое платье всего два раза, а потом сбросит его, точно ящерица шкуру, и затолкает комом в мусорный мешок. Что единственным ее желанием станет – забыть ту девчонку в темно-голубом наряде.

Глава 12

Эль

Приоткрывая завесу одной тайны, создавайте новую. Интрига – вот что держит внимание читателя.

Писательница Эль Филдинг

Комната окутана темнотой, точно плащом. Час ночи. Я лежу с открытыми глазами, вспоминая девочку, которой я была в двадцать лет. Которая переехала из Кардиффа в Бристоль и сняла комнату в просторном доме-общежитии. Которая носила стрижку каре и обводила глаза черным карандашом. Которая не вешала шторы на окно, потому что время суток не имело значения, так как спала эта девочка редко.

Отмотай назад десять-двенадцать лет – и вот она, лежит в полночь на узкой кровати с впивающимися в спину пружинами и смотрит, как я сейчас, в черноту. Бессонница только-только пускает корни, заползает под веки, вьет в голове гнездо.

Как бы я утешила ту девочку, если бы могла докричаться? Я показала бы ей восхитительный дом, где она однажды поселится, королевских размеров кровать и пуховые подушки. Рассказала бы, чего она достигнет, продемонстрировала бы награды, на которых вытиснено ее имя. Подвела бы ее к окну с видом на сверкающее море и воскликнула: «Смотри! Видишь, чего я достигла? Все будет хорошо!» А она, посмотрев сквозь меня, спросила бы: «Тогда почему у тебя до сих пор бессонница?»


Постепенно в свои права вступает утро. С трудом поднимаюсь с кровати, чувствуя себя разбитой. Одни органы восприятия реагируют на внешние раздражители обостренно, другие почти ничего не чувствуют. Дневной свет режет глаза, струйки воды в душе впиваются в кожу как иголки.

Спускаюсь на кухню, на столе стоит кофе. Даже не помню, как его заварила. Не дожидаясь, пока остынет, подношу чашку к губам. Обжигаю язык.

Часом позже сижу в кабинете без окон и разговариваю со своим банковским управляющим. Его блеклые глаза быстро скользят по разложенным на столе бумагам – от одного этого зрелища у меня потеет спина.

Он качает головой, мое сердце уходит в пятки.

– Здесь четко и понятно написано, что в октябре прошлого года мы уже корректировали платежи по ипотеке. Вам дали возможность выплачивать только проценты в течение оговоренного периода, то есть в течение двенадцати месяцев. И два последних платежа вы пропустили…

– Пришел итоговый счет от строителей, – перебиваю его я. К сожалению, выдержать нейтральный тон не удается. Банки, офисы, счета – не мой конек. – Я не ожидала, что они потребуют всю сумму разом! Но со следующего месяца я опять начну платить.

Мои губы через силу растягиваются в улыбке.

– Должен предупредить вас, миссис Филдинг, при задержках с оплатой ипотеки банк по закону имеет право забрать дом.

Я медленно перевариваю чудовищность заявления. Мне это известно – то же самое написано в письмах, трусливо запрятанных в недра кухонного ящика. Но сейчас я в банке, лицом к лицу с управляющим, который одолжил мне заоблачную сумму.

В юности, зарабатывая чуть больше минимальной зарплаты, мы с Флинном умудрялись жить по средствам – и этим гордились. Почему же, когда дело коснулось дома на вершине скалы, желание создать идеальную писательскую обитель затмило доводы разума? Чтобы доказать себе реальность происходящего? Что жертвы принесены не зря?

Как чертик из табакерки, выскакивает убийственная мысль: а может быть, в глубине души мне хочется все разрушить? Будто стоишь в опасной близости от края железнодорожного пути в ожидании, когда у тебя перед носом промчится поезд, чтобы ощутить кожей мощный воздушный поток.

Как бы справилась с ситуацией Фиона? Она не позволила бы банковскому управляющему разбрасываться угрозами в отношении того, что ей дорого и нужно. Я выпрямляюсь.

– Среди бумаг есть договор на книгу. В следующем месяце придет вторая половина аванса. Если вы смогли бы потерпеть…

Поправив очки на узкой переносице, управляющий просматривает документы.

– Да, я вижу. Но меня беспокоит пункт, где говорится, что если вы не предоставите рукопись к определенной дате, то обязаны вернуть первую часть аванса… – Он поднимает взгляд на меня. – …а это внушительная сумма.

Спокойно. Вдох-выдох.

– Могу я узнать, миссис Филдинг, вы действительно сдадите книгу вовремя? По моим расчетам, срок наступает через двадцать один день. Вы укладываетесь в график?

Я думаю о рукописи, о сюжете, который преследует меня точно призрак, не дает спать и тянет туда, куда не хочется возвращаться, но куда необходимо вернуться. Пора с этим заканчивать.

Я изображаю улыбку.

– Конечно, не отступаю от графика ни на шаг.


Я выхожу из банка в холод послеполуденных улиц. Всего два часа дня, а вокруг уже мерцают фонари, разбавляя тусклым оранжевым сиянием густеющую синеву небосвода.

Надо сразу идти домой, прямиком к письменному столу. И писать-писать-писать. К несчастью, разговор с банковским управляющим выбил меня из колеи: на душе тревожно, мысли разбегаются.

Я бреду в противоположную от машины сторону мимо мастерской по изготовлению ключей. Обойдя хозяина, затаскивающего внутрь деревянный стенд, я останавливаюсь перед следующим, цветочным, магазином. Меня завораживают выставленные на тротуаре деревянные ящики с лилово-розовым вереском – есть что-то успокаивающее, умиротворяющее в нежности цветов.

Я толкаю бледно-желтую дверь, звякает колокольчик. Внутри чудесно пахнет цветами и осыпавшейся пыльцой. Пока я медленно иду среди витрин, воспоминания о холодном официальном приеме в банке улетучиваются: красота изящных лепестков, хрупкие розовые тычинки, сладкие ароматы поднимают мне настроение.

– Сейчас подойду, милочка, – приветливо говорит флористка, заворачивая букет стоящему перед ней покупателю.

Покупатель оборачивается. Это Марк. Равнодушно скользнув по мне взглядом, будто мы не знакомы, он продолжает разговор с флористкой.

– Думаю, цветы украсят ее комнату.

– Еще как! Тебе отдам за десятку.

– Очень любезно с вашей стороны, Мардж. Спасибо!

Я ухожу в дальний угол магазина, где выставлены ведерки с цветами: классическими розовыми розами, фрезиями в пурпурную крапинку, длинными веточками маргариток. Слышны шелест бумаги и звук вытягиваемой ленты.

– Как мама?

– Почти без изменений. До сих пор не чувствует правую руку. Никаких прогнозов. Возможно, никогда не почувствует.

– Проклятый инсульт. С каждым ведь может приключиться…

У Энид был инсульт? Господи, бедняжка! Вот почему Марк внезапно вернулся в Корнуолл. Вот почему я после приезда не видела ни Фрэнка, ни Энид. Надо отправить открытку. Будет ли это уместно? Энид мне нравится, несмотря на наши разногласия из-за перестройки дома. Разумеется, я пошлю ей открытку – в конце концов, мы соседи.

– Главная причина инсультов – стресс, – громко и отчетливо звучит голос Марка.

– Точно-точно, я слышала. У твоих родителей с домом на скале неприятное дело вышло, да?

Я ступаю как можно тише.

– Его приезжая купила.

– Так и думала. Видела, во что его превратили. Безразмерная громадина!

– Да, все загородила, даже свет в окна не попадает.

Флористка сочувственно цокает языком.

– Маме от меня большой привет. Когда ее выпишут, принесу ей морковный пирог.

Звенит касса; шелестит чек, укладываемый в кошелек; шуршит обертка букета, передаваемого из рук в руки. Делая вид, что поглощена выбором, достаю из ведерка несколько роз.

Судя по звуку шагов, Марк идет прямо к двери. Нет. Шаги в мою сторону. Марк неожиданно склоняется над плечом.

– Красивые, – говорит он, оглядывая розы. – Подарок особенному человеку?

– Нет. Просто для себя.

– А вы не считаете себя особенной? – Он снова буравит меня сумрачным взглядом. – По вам этого не скажешь.

Меня бросает в жар, к щекам приливает кровь.

– Розы. Классический выбор. Отлично будут смотреться на прикроватной тумбе. Рядом с кремовой лампой.

От удивления у меня открывается рот, но Марк уходит из магазина прежде, чем я успеваю что-то спросить.

В кафе «Мистер Жаб и дядюшка Выдра» пахнет застарелым, намертво въевшимся в истертый ковер табаком. Я заказываю полный бокал белого вина и сажусь у барной стойки. От наплыва мыслей гудит в голове, пальцы механически отгибают края бумажной подставки под напитки.

«Отлично будут смотреться на прикроватной тумбе. Рядом с кремовой лампой».

Явный намек на то, что он наведывался в мой дом – в том числе в спальню. Но как и когда? После завершения стройки Энид с Фрэнком нас не навещали, значит, описать обстановку не могли. Окна спальни выходят на море, внутреннее убранство со двора соседей не увидишь. Может быть, это Марк стоял тогда на пляже?

– За что вы так беднягу?

Я растерянно поднимаю взгляд. Криво улыбаясь, бармен кивает на разорванную в клочья подставку под напитки.

– Простите, – бормочу я, сгребая обрывки, и прячу их в карман пальто.

Я неторопливо иду мимо мигающих игровых автоматов к пустому столику, сжимая пальцами бокал – руки у меня трясутся. Сажусь, откидываюсь на спинку стула, пытаюсь расслабиться, но тело не слушается, будто одеревенело. Одним глотком я выпиваю половину бокала.

Если Марк знал, что дом выставлен на сайте аренды жилья, то мог из любопытства изучить выложенные фотографии. Я тщательно выбирала кадры, угол съемки, чтобы подчеркнуть просторность комнат и обилие света.

Я достаю из сумки телефон и начинаю просматривать снимки, подготовленные для сайта. Вот спальня: красиво заправленная кровать со свежими кремовыми простынями и взбитыми подушками. Тумбочка с лампой в кадр не попали. В социальные сети свою комнату я никогда не выкладывала. Может, Марк ляпнул наугад.

Хотя – у меня новое озарение – вдруг он заходил в дом, когда там гостили постояльцы? Мне вспоминается вырезанное на ножке стола слово «ЛГУНЬЯ». Неужели его работа? Что если он знаком с Джоанной и ее семейством? Возможно, он и предложил им снять мой дом? Нет… Слишком фантастично.

Я сжимаю пальцами виски. Вероятно, Марк познакомился с семьей Джоанны, представился слесарем и попросился внутрь под благовидным предлогом: проверить бак для воды или еще какую-нибудь мелочь. Вполне правдоподобно.

Но даже если ему удалось проникнуть в мой дом, мою спальню и мой кабинет, мне все равно не дает покоя вопрос: зачем?


Напрасно я заказала второй бокал. Или третий. За руль уже не сядешь. Приходится возвращаться домой через пляж пешком. Бессонница и алкоголь – убийственная смесь, пора бы мне усвоить, слишком сильно искажается реальность.

Моя одежда явно не предназначена для прогулок по темному пляжу: кожаные лодочки проваливаются в сырой песок, постепенно разбухая от влаги; тонкая куртка не греет, я вся в мурашках.

На берег с журчанием набегают и откатываются волны, оставляя на песке тонкие ручейки. Интересно, это прилив или отлив? Надо приучить себя проверять график. Вода пока в отдалении, насколько можно судить по тусклом блеску моря при неверном свете луны. Ничего, главное, не сбавлять шаг. До дома уже рукой подать.

Когда мы с Флинном купили дом на вершине скалы, то мечтали, как будем ужинать в городе в каком-нибудь баре, а потом возвращаться домой через бухту – идти, взявшись за руки, под шелест волн. И ветер в спину. Так романтично!

А сейчас мне страшно. Я спешу изо всех сил, ноги промокли и замерзли в сырых туфлях.

Быстро добравшись через пляж до каменных ступеней, я включаю на телефоне фонарик. До чего же близко подступило море! Еще минут двадцать – и путь к дому был бы отрезан. Подошва скользит по влажной поверхности, я теряю равновесие, покачиваюсь вперед и, едва успев выставить перед собой руки, ударяюсь коленями о камни.

Над бухтой разносится мой вопль, правая нога адски горит от боли. Я кое-как поднимаюсь, подбираю телефон и, прихрамывая, одолеваю последние ступени. Мне не хватает воздуха. Каменная дорожка ведет от лестницы к черному ходу. Где же ключ? Наконец я оказываюсь в темной кухне. Сердце чуть не выпрыгивает из груди, колени разбиты в кровь. Зачем меня понесло ночью на чертов пляж? Глупая, опасная прогулка! Повезло еще, что уронила на ступени телефон, а не голову.

Ошибка за ошибкой…

Я нащупываю на стене выключатель. Щелчок – и кухня озарена ярким светом ламп. Теперь доковылять бы до холодильника. Я наливаю большой бокал вина.

Разодранная камнями кожа пылает, по ноге течет теплая струйка крови. Неприятные ощущения, хочется все смыть и забыть. Я беру телефон, прокручиваю страничку в «Фейсбуке». Новые сообщения от читателей! Надо ответить.

Снова Книгочей101.

Очень тревожусь – вы, кажется, похудели. Эта книга вас уморит! Берегите себя.

Тон комментария, его бесцеремонность, подразумевающая между нами особую близость, вгоняют меня в ступор.

Я прокручиваю несколько последних опубликованных снимков: цепочка моих следов на мокром песке вдоль изгибающейся линии прибоя, озаренное солнечным лучом кресло в кабинете, мое смеющееся лицо в профиль…

Не выгляжу я ни похудевшей, ни изнуренной стрессом, уж это точно.

Моя жизнь кажется счастливой и беззаботной.

Быстро фотографирую бокал вина, загружаю в «Фейсбук». И подпись: Отмечаю плодотворный творческий день бокалом вина. До сдачи романа три недели с хвостиком! #книга2 #почтиуцели

А комментарий Книгочея101 надо удалить. Готово. Телефон отправляется в карман.


Я иду из кухни по коридору, щелкая выключателями – пусть везде горит свет! У окна на лестничной площадке я притормаживаю. Дом Фрэнка и Энид как на ладони, видно все, что происходит внутри. Интересно, надолго ли Энид в больнице. И где Фрэнк? С ней, наверное? Значит, Марк там совсем один, бродит по безмолвным комнатам, курит сигарету в темноте у кухонного окна… Наблюдает…

Если это и правда так, то сейчас он видит мой силуэт в обрамлении света. Я быстро делаю шаг назад, но в последний момент замечаю на стекле отпечаток пальца. А если приглядеться? На тонком слое конденсата выведено слово «дома».

Странно. Что за надпись? И тут по спине бегут мурашки, я холодею, словно за шиворот мне высыпали кубики льда, – слово не единственное. Над ним выписаны еще три.

Я

у

тебя

дома

Меня оглушает тишина, рот наполняется слюной, через силу сглатываю. Вдох-выдох.

Растерянно таращусь на надпись. Голова кружится, земля уходит из-под ног.

Подавшись вперед, я тру стекло рукавом куртки.

Готово. Надписи нет. Чистое окно. Как будто примерещилось.

Возможно, сообщение написано несколько дней назад. Кто-то из гостей пошутил – например, участница книжного клуба. Только зачем писать втайне, да еще столь пугающие вещи?

Сквозь гул крови, пульсирующей в висках, слышу шум – будто дерево скрежещет о дерево.

Показалось?

Сердце почти выпрыгивает из груди.

Вот, опять. Скрежет доносится сверху. Из кабинета. Словно закрывают ящик стола.

«Дом всегда издает звуки», – твердо говорю я себе. Никого здесь нет. Просто разыгралось воображение. С обостренным до предела восприятием, как у меня сейчас, немудрено раздуть из мухи слона.

Наверху воцаряется тишина.

Я облегченно выдыхаю и отворачиваюсь от окна. В тот же миг слышится скрип половицы, а ноги обдает ледяной сквозняк, хлынувший в открытую дверь.

В доме незваный гость.

Ранее

А мне у тебя нравится!

Я брожу по кухне, заглядывая в каждый шкафчик, рассматриваю изящные бокалы для вина на длинных ножках, классический веджвудский фарфор, набор дорогих французских сковородок. Кран над огромной мойкой один из лучших, с аэратором. Я поворачиваю ручку и смотрю на льющуюся воду – сток отличный. На столешницах ни одного пятна от горячего.

Какое окно! Я останавливаюсь и прижимаю к стеклу пальцы – пусть останутся, словно клеймо, завитки и желобки моих отпечатков на всем, к чему прикасаюсь.

А этот вид! Ты будто паришь в воздухе. Сами собой распрямляются плечи, и ты ощущаешь себя чуть выше, чуть невесомее.

Пора, наверное, перекусить. Интересно, осталось что-то в холодильнике или придется идти в магазин? Я распахиваю необъятную дверь: свою еду ты сложила на двух верхних полках, нижние оставила для моих продуктов. Вкусы у тебя поистине гурманские! Апельсиновое печенье в толстой шоколадной глазури; фаршированные чесноком оливки; внушительная – нераспечатанная – упаковка копченого сыра бри; два стаканчика органического кокосового йогурта.

В морозилке полдюжины коробок с полуфабрикатами. Ты любишь сыр фета, шпинат, пирог с кедровыми орешками и куриные грудки с соусом песто и моцареллой. При виде содержимого нижнего ящика меня разбирает смех: там лежат три лобстера! У большинства смертных в морозилке рыбные палочки и пакет гороха, а у тебя – лобстеры! Впрочем, есть еще рыба – целый лещ, а может, сибас, и пакет с миксом из свежевыловленных морепродуктов.

Думаю, с замороженными морепродуктами надо быть крайне осторожным! И я протягиваю руку за морозилку к розетке.

Глава 13

Эль

Мне страшно пошевелиться, даже дышать. Я чувствую каждый сантиметр своей кожи, натяжение над ключицей, бегущие по рукам мурашки, впившиеся в ладони ногти…

Я вся обратилась в слух.

Снова тяжелые шаги, где-то надо мной.

В ушах гулко стучит кровь. Известно ли взломщику, что я вернулась?

Надо поскорее выбираться из дома. Машина в городе, придется удирать на своих двоих. На пляж идти опасно – вода уже поднимается, прилив. Остается проулок, окаймленный зеленой изгородью, полмили длиной. Спрятаться негде.

Медленно-медленно, придерживаясь за перила, я начинаю спускаться по лестнице. Каждый нерв как оголенный провод. Взмокшая ладонь скользит по дереву, на шее пульсирует артерия… Хочется просто заорать и припустить со всех ног, усилием воли я заставляю себя двигаться осторожнее.

На последней ступеньке я замираю и прислушиваюсь к звукам наверху.

По лестничной площадке перед кабинетом стучат шаги. Кровь стынет в жилах. Разыгравшееся воображение ни при чем, там и правда кто-то есть!

Шаги затихают.

Наверное, мой непрошеный гость тоже прислушивается.

Неужели услышал, как я спускаюсь?

И снова скрип половиц – незнакомец идет по лестнице, все ниже и ниже, прямо ко мне.

Резко развернувшись, я бросаюсь на кухню, поскальзываюсь, подлетаю к черному ходу и дергаю ручку.

Черт! Я же заперла дверь, когда вернулась! Ключи! Куда подевались проклятые ключи?

Я обшариваю кухню, сердце ухает как молот. Ключей нет.

Ладно. Может, еще успею выскочить через парадную дверь?

Судя по звуку шагов, взломщик внизу. Путь отрезан.

Я инстинктивно выхватываю из подставки нож – холодная металлическая ручка жжет ладонь.

Выбор драться или бежать отпадает.

Поступь все громче и громче, все ближе и ближе к кухне.

Ко мне.

Страх перерастает в ярость, придает силы, разгоняет по венам кровь.

Я крепкий орешек! Я все смогу!

Прижимаю нож к боку, напрягаю мышцы. Я готова.

Шаги уже у двери.


С ножом наперевес я бросаюсь на возникшую в дверном проеме фигуру.

– Проваливай, ублюдок!

Вскинув руки, взломщик пятится назад.

– Эль, это же я! Я!

Мое имя звучит так странно, так незнакомо, что я лишь через несколько секунд понимаю – передо мной Флинн.

– Что ты здесь делаешь?! – направив на него нож, задыхаясь, говорю я.

– Прости, что напугал. Так вышло. Я пытался звонить, – растерянно оправдывается Флинн. – Час прождал в машине. Но у меня же есть ключи, вот я и… – Он опускает руки. – Прости. Я не хотел. Не подумал. Автомобиль ведь перед домом. Кроме того, мои туфли, пальто – все в прихожей.

– Я зашла через черный ход.

– Прости меня, – извиняется Флинн в очередной раз. – Я не слышал, как ты подъехала.

– Машина осталась в городе. – Я пристально смотрю на него, меня еще трясет.

– Эль, ты дрожишь.

– Ты заходил в мой кабинет.

– Я искал наши фото.

– Зачем? – наконец опустив нож, удивленно спрашиваю я.

У Флинна красные веки и пятнышки в уголках губ. Прищурив глаза, он устало трет переносицу.

Я откладываю нож, подхожу к Флинну и беру его за руки. От него пахнет стружкой и чем-то мускусным.

– Что случилось?

Я сижу на полу, обхватив колени руками. Флинн тем временем выбирает в корзине очередное полено, вертит его в мощных руках, а затем кладет в каминную печь. Языки пламени, потрескивая, тянутся вверх, на лице Флинна пляшут золотистые блики.

– Ужасно рада, что ты пришел, – говорю я, когда он усаживается рядом и мы откидываемся на спинку дивана.

– Я так и подумал, когда ты прыгнула на меня с ножом.

Мы смотрим на извивы огня, мерцание углей, слушаем треск поленьев.

Не отрывая взгляда от пламени, тихим голосом Флинн говорит:

– Сердечная аневризма. Раньше даже не слышал о таком. Когда мне позвонили, я работал. Пила шумела – ни слова почти не разобрал. Все спрашивал: «Что? Что?» Сообщили не из больницы. Джеймс Феллз позвонил. Помнишь его? Мясник.

Я киваю.

– У него в лавке это и случилось. Мама вдруг рухнула на прилавок… Он решил, что у нее обморок, вызвал «скорую». Говорит, врачи приехали буквально через несколько минут, но… было поздно.

Перед глазами как наяву встает картина: холодильник со льдом, на льду поблескивают куски розового мяса; Элисон скользит по изогнутому стеклу прилавка; Джеймс в окровавленном фартуке в панике жмет телефонные кнопки; сквозь звенящую металлическую штору в лавку забегают парамедики…

По щекам Флинна текут слезы, исчезая в темной густой щетине.

– Надо организовывать похороны, – произносит он, все так же глядя на огонь.

– Мама когда-нибудь выражала пожелания на этот счет?

– Только чтобы ее похоронили рядом с папой.

– Да, конечно… – бормочу я.

– Я подожду Рею. Займемся приготовлениями, когда она прилетит.

Со старшей сестрой Реей у Флинна семь лет разницы, они не особо близки. Рея изучала археологию в Калифорнии, там же вышла замуж и уехала на родину мужа, в Миннесоту. Она мне всегда нравилась – вроде бы серьезная, прямолинейная, но тяга к приключениям у нее, как у Флинна.

– И когда она приезжает?

– Завтра.

– Ты уже всех оповестил? – спрашиваю я.

Флинн отрицательно мотает головой.

– Нет. До сих пор не могу поверить.

– Жаль, что в последнее время не созванивалась с твоей мамой, – с искренним огорчением говорю я.

– Не волнуйся, она знала, как ты к ней относишься.

Чудесная интеллигентная женщина, Элисон обожала Флинна, прекрасно осознавая, что жить с ним непросто. В наши отношения она не вмешивалась и никогда не высказывала мнения до тех пор, пока ее не спрашивали, однако я постоянно ощущала ее молчаливую поддержку. Не реже раза в месяц мы навещали ее в Труро. По такому случаю Элисон наготавливала гору еды по журнальным рецептам, уверяя, что ничуть не утомилась. После обеда Флинн мыл посуду, а мы с Элисон, усевшись в плетеные кресла в оранжерее, беседовали о книгах. Все зарубежные издания моего романа хранились в ее гостиной на видном месте.

В печи, выпуская сноп крохотных искр, раскалывается полено.

– Конечно, между нами… все теперь иначе, – говорю я. – Просто знай, я хочу прийти, ради тебя. Хорошо? Да, брак наш не удался, но ты по-прежнему мой лучший друг. Тут ничего не изменилось.

Флинн смотрит на огонь. Я ощущаю, как дрожат его плечи, и сжимаю в руках его ладони.

Как я по ним скучала! Большой палец пересечен шрамом – напоминание о соскочившей пиле при обрезке дерева в саду Элисон. На костяшках еще одна полоса – последствие удара кулаком в стену клубного туалета в разгар одного из наших жарких споров лет двенадцать назад. Кружок на кончике пальца – след от укола спицей во время ремонта моего старого велосипеда, который я отказывалась выбрасывать.

Как часто сплетались эти руки с моими! Когда-то я представляла их на своем округлившемся животе с толкающимся внутри малышом. Воображала, как они держат под локоть нашу дочь на пути к алтарю. Как обнимают сына. Как, скрюченные и морщинистые, неизменно сжимают мои ладони.

Я провожу пальцем по тому месту, где когда-то блестело обручальное кольцо.

– Где ты его хранишь?

Он криво улыбается.

– В бардачке машины.

Я удивленно приподнимаю бровь и заливаюсь смехом.

– Надежное место! – заверяет Флинн.

– Среди парковочных талонов, монет, компакт-дисков, которые ты не слушаешь, и дорожных карт, которые ты, непонятно зачем, так бережешь.

– Верно. – Теперь он поднимает мою руку, изучая безымянный палец. – А твое где?

– В шкатулке с драгоценностями.

– Надеваешь?

Я отрицательно мотаю головой.

– А ты?

– Иногда.

Мой палец скользит по пальцу Флинна – грустный, трогательный жест. Я непроизвольно поднимаю его ладонь к губам и целую пустой безымянный палец, на который недавно надевала обручальное кольцо.

Взгляд Флинна обжигает кожу. Воздух почти искрится от напряжения. Наши тела, словно два магнита, не сопротивляясь, притягиваются, наши губы жадно ищут друг друга.

Острое, забытое чувство! Горячий поцелуй с соленым привкусом слез, царапающаяся, колючая щетина, широкие ладони на моем затылке, на шее…

Мы тонем друг в друге, уносимся в параллельный мир, столь прекрасный и знакомый, что даже непонятно, почему мы оттуда ушли.

Просыпаюсь я в кровати одна. Час довольно ранний. Впервые за последние несколько недель спала как убитая.

Флинн, похоже, внизу – на кухне скрипят дверцы буфета, звенят чашки, течет вода.

Я неподвижно лежу, прислушиваясь к разносящимся по этажам звукам. На переделку и обустройство дома ушли долгие месяцы, но Флинн не прожил здесь ни дня. Как же так вышло? На стадии планирования – когда еще не звучали слова «отдельно», «развод», «непримиримые разногласия», явно предназначенные не для нас, а для других пар, которые давно не занимаются любовью, ссорятся и копят недовольство, – я пыталась представить, как мы с Флинном будем тут жить. На рассвете – прогулки босиком по каменным, влажным от росы ступеням на пляж, чтобы поплавать в бухте. У входной двери – крохотные сапожки, а на половицах – цепочка песчаных следов. И яркие коврики в детской. И большой шкаф под лестницей – в самый раз для коляски. А летом пикники на лужайке и жареное мясо на ужин в зимние вечера. Друзья, семья, смех, веселье – все в нашем доме! И мой кабинет под крышей – тихий уголок для созерцания и размышлений.

Сбросив одеяло, я вылезаю из кровати, накидываю халат, спускаюсь вниз – и замираю на пороге в кухню.

Флинн стоит ко мне спиной, поддерживая одной рукой тяжелую дверцу шкафчика, а другой прикручивая разболтавшуюся петлю. Вены на предплечьях вздуты от напряжения.

– Отрегулировал дверцу, – говорит он, не поворачивая головы.

На самом деле я собиралась закрепить петлю сама по обучающему видео на ютьюбе – Фиона с Биллом подарили мне на день рождения целый чемодан инструментов. Однако приятно, что с этой мелочью разобрался Флинн.

Я подхожу сбоку.

– Как ты?

Он набирает в грудь воздуха, будто намереваясь ответить, однако не произносит ни слова. Пожалуй, вопрос и правда… слишком общий.

Флинн проверяет дверцу, мягко открывает ее, закрывает и оборачивается ко мне.

Я непроизвольно обвиваю его руками.

– Эль, – тихо говорит он в волосы. – Мы напрасно поддались ночью порыву…

Слова бьют наотмашь. Отстранившись, я делаю вид, что изучаю прикрученную петлю.

– Как скажешь.

– У меня каша в голове. Нельзя все усложнять еще больше…

– Разумеется.

Какое-то время мы молчим. Я завариваю свежий кофе и разогреваю в духовке замороженные рулетики.

Усевшись за барную стойку перед окном с изумительными видами, мы задумчиво пьем кофе.

– Отличный дом, – неожиданно говорит Флинн. – Ты проделала адскую работу.

– Не только… – пытаюсь я возразить, но он меня перебивает:

– Именно ты. Ты была моторчиком предприятия. У тебя сразу сложился замысел. Я бы до такого не додумался. Даже сомневался, нужен ли мне этот дом…

Скорее, нужна ли я.

– В общем, я просто хотел сказать – ты молодец!

– Спасибо. – Я задумываюсь. – Смешно… Вот так мечтаешь о чем-то, воплощаешь мечту – а все не так, как ты себе представлял…

Флинн бросает на меня вопросительный взгляд.

– Я до сих пор не дописала второй роман. А мне его надо сдать до конца месяца.

– Не укладываешься в сроки? – уточняет он.

Я в отчаянии мотаю головой.

– Наверное, моей музой был ты.

Он не смеется шутке.

– Эль…

– Нет, со мной все в порядке, правда. Все будет хорошо. У тебя сейчас более серьезные заботы.

Флинн глубоко вздыхает.

– Думаю, мне пора. Надо заняться организацией похорон. Ты ведь придешь?


Мы вместе выходим в прихожую. Флинн надевает пальто, которое я подарила ему на Рождество два года назад. На рукаве есть прореха – зацепил сломанную доску, когда чинил матери забор. Вспомнит ли он об этом, если посмотрит на рукав? Пробудит ли вид латки, как и тысячи других мелочей, тоску об ушедшей матери?

Флинн оборачивается ко мне.

– Спасибо за поддержку.

Мы обнимаемся, под пальцами скользит плотная ткань пальто. Флинн подается назад, а мне до боли в сердце не хочется размыкать руки.

– Не за что.

– Только не кидайся на меня с ножом в следующий раз.

Я начинаю смеяться. Шутка немного разряжает обстановку, обоим становится легче.

– Флинн, у меня вопросик… Только не удивляйся… – смущенно говорю я, решив кое-что проверить напоследок. – Ты ничего не писал на окне на лестничной площадке?

– В смысле – писал?

– На запотевшем стекле, на конденсате.

– А зачем на окне что-то писать? – недоумевает он.

– Там была надпись. Увидела ночью на свету. Возможно, ей уже сто лет.

– И что пишут?

Я неуверенно мнусь, представляя, как глупо это звучит.

– Я у тебя дома.

Флинн настороженно прищуривается.

– На каком окне, говоришь? Покажи!

– Я уже стерла.

– Наверное, гости пошутили, – предполагает он.

Я молча киваю, хотя, кроме книжного клуба, ко мне за последний месяц никто не заглядывал. Если только надпись не со времени пребывания здесь арендаторов.

За спиной раздается металлическое звяканье – в почтовый ящик заталкивают корреспонденцию. Флинн подбирает с пола пачку писем, отдает мне и выходит на улицу.

Солнце уже поднялось: видимо, денек предстоит погожий. Вот и прекрасно. Хоть с погодой повезет на обратном пути. Я рассматриваю ярко озаренное лицо Флинна: в глубоких бороздах на лбу и в солнечных лучиках морщин вокруг глаз печать времени…

Его взгляд упирается в пачку писем в моих руках. Что там не так? На верхнем коричневом конверте красуется большой красный штамп с заглавными буквами: «Последнее напоминание».

– Какие-то проблемы? – интересуется Флинн.

Я прячу корреспонденцию под мышку.

– Никаких. Все отлично.

Он пристально смотрит мне в глаза, будто говоря: «Я вижу тебя насквозь, Эль Филдинг».

– Кстати, давно хотел тебе сказать… – Он умолкает, смущенно уставившись на мыски ботинок.

Сердце начинает биться чаще, в душе просыпается надежда…

Флинн снова поднимает на меня взгляд.

Ну же!

– Ты достаточно осторожна в социальных сетях?

Я растерянно моргаю.

– В социальных сетях?

– Я просматривал твою страничку. Ты очень подробно рассказываешь о своих занятиях. Фотографируешь каждый уголок дома. Отмечаешь, куда ходишь, где и когда гуляешь. Ты приглашаешь в свою жизнь посторонних. Словно они тебе очень… очень близки.

Мне вспоминается последнее сообщение от Книгочея101 и становится не по себе.

– Соцсети для того и созданы, – пытаюсь защититься я. – Людям хочется заглянуть в чужую жизнь.

– А если им захочется большего? Ты оповещаешь всех, что ушла на пробежку к морю и выкладываешь снимок с пляжа. Если человек знает это место, то легко вычислит местонахождение. Увидит, что ты одна. И в доме никого нет.

– Никто не знает, где я живу.

– Правда? Ты выложила тучу фотографий с видами из окна. Рано или поздно кто-нибудь узнает бухту и поймет, что дом находится на вершине скалы.

– И что с того? Ты пытаешься меня запугать?

Флинн страдальчески кривится.

– Нет, конечно! Просто тревожусь за твою безопасность. Все, что ты пишешь, чем делишься, навсегда останется в Интернете. Это же следы!

– Спасибо за инструктаж по безопасности, господин полицейский. – Я улыбаюсь, чтобы придать беседе немного беззаботности. – А ты с какой радости шерстишь «Фейсбук»? Я думала, ты ненавидишь соцсети.

– Что ты хочешь от меня услышать? – устало говорит он. – Что иногда я заглядываю на твою страничку – узнать, как у тебя дела?

Вот так – теперь доступ к моей жизни у Флинна только через экран компьютера. На душе становится грустно.

Он на минуту задумывается, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

– Когда друзьям известно о твоей жизни больше, чем мне… это тяжело. Все новости я узнавал от Хизер и Ника. Они держали меня в курсе дел. Что ты ездила во Францию, что вступила в книжный клуб. Что выпускаешь прямые эфиры или что-то в этом духе. Они уверяли, вид у тебя счастливый…

– Пойми, это лишь часть моей реальности, обертка! – запальчиво восклицаю я. – Я показываю людям то, что они желают видеть! Думаешь, у меня осталась хотя бы половина подписчиков, если бы я делилась скучной бытовой ерундой? Если бы писала правду?

По лицу Флинна пробегает тень.

Правда… Неудачное слово. Оно и раскололо наш брак.

– Я имею в виду, что никому не интересно смотреть на измученное бессонницей лицо. Или на пустые кофейные чашки рядом с крутящимся счетчиком слов. Да, пропущенная через фильтры идеальная жизнь – бред, полная ерунда, но это часть моей работы, и я должна ее выполнять!

– Неужели?

Флинн всегда так переспрашивает – чтобы я остановилась и подумала, спросила саму себя. Вопрос меня злит. Не буду отвечать.

– А если бы издатели не требовали от тебя вести страничку, ты удалилась бы из соцсетей прямо завтра? – гнет он свое.

– Какая разница? – огрызаюсь я.

– Я не осуждаю твой выбор, – успокаивающе говорит Флинн. – Просто спрашиваю, действительно ли это хорошо – для тебя, для любого из нас. Нам правда это необходимо?

– Через соцсети легче поддерживать связи.

– Так нас со всех сторон и убеждают – больше общайтесь, поддерживайте связи. Не знаю, Эль, – качая головой, вздыхает он. – По-моему, наоборот, люди стали разобщены. Когда заходишь в бар или ресторан, сидящие за одним столиком только и таращатся в свои телефоны. А на улице? Все идут, понурив голову, – смотрят в экранчики. И речь не о подростках, о взрослых людях! Разве это здо́рово?

Я молчу, да он, похоже, и не ждет ответа.

– Когда в жизни происходит страшное… например, умирает мама… все кажется… хрупким. Недолговечным. Бессмысленным. – Глаза его блестят. – Жизнь не должна сводиться к отретушированным фотографиям и хештегам, разве нет? Смысл в рождении и смерти. И прекрасном, но суровом отрезке времени между ними.

Ранее

Сейчас, когда я вижу все воочию, мне стало интересно пересмотреть снимки дома, выложенные на твоих страничках. Ты явно поклонница крупных планов: большой рапан, живописно венчающий стопку книг, стеклянный кувшин со стаканом у края письменного стола, книжная полка, украшенная вазой с цветами и масляной лампой. Некоторые фотографии тщательно обрезаны – убраны неэстетичный радиатор, розетка или дверной откос.

Что еще ты вырезала из своей жизни?

Однажды мне на глаза попалась статья о воздействии социальных сетей: согласно исследованиям, социальные сети делают большинство людей несчастными. По утверждениям ученых, каждый третий, заглянув в «Фейсбук», испытывает разочарование от своей жизни. Соцсети поощряют поисковое поведение, повышая за считаные минуты после открытия странички уровень дофамина и воздействуя на нейронные мозговые связи. Только вообразите, какую штуку создал Марк Цукерберг! Она настолько могущественна, что способна изменять химию мозга.

Меня это тревожит, ведь теперь самооценка человека зависит преимущественно от числа подписчиков, лайков и высвечивающихся на мониторе сердечек. Кроме того, снижается устойчивость внимания. Стремясь напичкать нас большим объемом информации, рекламщики используют принцип количества «потрясений в минуту».

Думаю, рано или поздно настанет время обратной реакции, когда люди начнут удалять из Сети подробности своей личной жизни, которыми так щедро делились. Неужели непонятно, что это навсегда останется в цифровой реальности? Так и вижу пауков, ползающих по Всемирной паутине в поисках информационной шелухи, висящей то там, то тут, словно запутавшиеся хрустящие мухи.

До сих пор поражаюсь, чем люди делятся с публикой! Сколько подробностей о себе вываливают! Например, ты, Эль. Зачем? Наверное, чувство собственной важности берет верх над здравым смыслом. Разве нам интересны твои привычки и ежедневные ритуалы? Скорее всего, да – иначе почему мы с любопытством следим за обновлениями странички?

Если кому-то вздумается пересмотреть твои посты от начала до конца, он найдет все, о чем ты рассказывала. Мы знаем, какую ты водишь машину. Что выпиваешь ежедневно две чашки кофе, сваренного на кухне в кофемашине «Неспрессо». Что буфет, где развешаны чашки, ты расписала сама. Что кабинет – твое убежище, пристанище муз.

Хочется ободрить подписчиков – пусть не сетуют зря на неудавшуюся жизнь: выложенная красота – обычные постановки, творение твоих рук.

Они не имеют ничего общего с тобой настоящей, правда, Эль?

На самом деле эта идеальная жизнь – самая грандиозная твоя выдумка.

Глава 14

Эль

Поворот. Скрипят, притормаживая, по асфальту шины, за окнами проносятся густые зеленые стены кустов. На подъезде к дому Фионы я быстро прокручиваю в голове ее недельное расписание. Так, Билла сегодня нет, Дрейк в детском саду – значит, сестра у себя, работает. Я ненадолго, не стану ее сильно отвлекать. Просто хочется уйти из дома. Поговорить с ней – о Флинне, о его матери…

Я сворачиваю на улицу, где живет Фиона. Сейчас поставим чайник, усядемся на старый, продавленный уютный диван… Я паркуюсь на обочине дороги перед домом, выхожу из автомобиля и едва приближаюсь к крыльцу, как дверь распахивается – на порог, натягивая темную куртку, выходит мужчина. Лица не видно, однако, судя по более худощавой комплекции, не Билл.

Фиона, босоногая, раскрасневшаяся, что-то говорит ему с порога.

Когда мужчина поворачивается, у меня от удивления открывается рот. Марк!

Марк вальяжно улыбается и, слегка кивнув головой, роняет:

– Доброе утро.

Он натягивает шлем, заводит мотоцикл, срывается с места и с шумом исчезает в конце улицы.

Фиона стоит со скрещенными на груди руками, подбородок надменно вздернут.

– Марк просто оказал мне кое-какую помощь.

– Какую?

– Посудомоечная машина сломалась.

Я пристально смотрю ей в глаза. Знакомый стальной, исполненный решимости взгляд, но веки слегка подрагивают.

– Чушь! – Я прохожу мимо сестры прямиком на кухню.

Она идет следом.

– Я так понимаю, Билла нет?

– Нет, – коротко отвечает Фиона.

– А Дрейк в детском саду?

– Да.

– Все идеально распланировано.

Я, конечно, догадывалась, что после брака у нее были другие мужчины, но доказательств этому не имела, да и не хотела иметь.

– Сразу поясню, пока ты не оседлала любимого конька: это просто секс!

– А если бы Билл тебе так сказал?

Фиона небрежно отмахивается, будто я сморозила несусветную глупость.

– Я знаю, Марк тебе не нравится. Но я понятия не имела, что он сын твоих соседей, если тебе станет легче.

– И давно это началось? – холодно интересуюсь я.

– Ничего не началось! Так, приключение, встретились несколько раз.

– Сколько раз?

– Три. Или четыре. Не помню. Было и прошло. Ничего особенного.

– Но как вы познакомились?

– На дне рождения Ивонн.

Сестра и меня звала на ту вечеринку, но я улетала во Францию на писательский семинар.

– Он ведь, кажется, лет на десять тебя младше!

– Спасибо, что напомнила. На семь, если точнее.

Мрачно сложив на груди руки, я перевожу взгляд с Фионы на коллаж фотографий, прикрепленных к холодильнику, с радостно улыбающимся Дрейком в золотистом колпачке.

– И не надо строить такое лицо, – говорит сестра.

– Какое?

– Вот такое, как ты сейчас состроила. Губы брезгливо поджаты, плечи подергиваются в праведном гневе. Думаешь о Дрейке, о Билле, осуждаешь мое поведение.

– Я лишь думаю, что ты сильно рискуешь. Чего тебе не хватает?

Фиона разражается смехом.

– Боже мой, Эль! Ты всегда излишне романтизировала материнство. Разумеется, Дрейк – самое дорогое, что у меня есть. Без него все померкнет. Только одного материнства для полноты жизни не хватает. Да, в первую очередь я мать, это большая часть моего «я», но надо иметь что-то и для другой части, непосредственно для себя. Вот здесь-то самое сложное. Билл в разъездах чаще, чем дома. Пришлось приспосабливаться, решать, кем я могу быть в тот отрезок времени, когда Дрейк спит или, как сегодня, в детском саду. Мысль, что этого может «хватать», уже сильно ограничивает, Эль. Человек многое теряет. Люди хотят работать, заниматься собой, ходить в рестораны, развлекаться с друзьями… Мне хочется чувствовать свою цельность. Что я – это я.

– И для ощущения своего «я» надо трахаться с Марком?

Повисает пауза.

– Я совершила ошибку, – признает наконец Фиона. – Но с Марком покончено. Я уже ему сказала. – Она с сожалением качает головой. – Ты же знаешь, я люблю Билла.

Атмосфера в кухне потихоньку разряжается. Я иду к мойке и, взяв с сушилки стакан, наливаю себе воды. В голове тем временем вертится беспокойная мысль, меня смущают сроки… Где Фиона впервые переспала с Марком? Он живет с родителями, у нее Билл и Дрейк… Так где же? На вечеринке?

Пазл внезапно складывается: у Фионы был ключ от моего дома! Арендаторы въехали только на следующий день.

Я вихрем оборачиваюсь к сестре.

– Ты приводила Марка ко мне в дом?!

Фиона растерянно хлопает глазами, на ее лице паника. Она открывает рот, но так ничего и не произносит, только на щеках вспыхивает румянец. Вот это да! Неожиданно.

– Я отдавала тебе ключи. Ты накануне относила туда детский стульчик. Ты сама сказала, что закинешь его вечером, перед заездом арендаторов.

Сестра выдерживает мой взгляд, а затем, медленно склонив голову, виновато кивает.

– Ты привела Марка ко мне?! Без спросу пустила в мой дом какого-то незнакомца и…

– Эль…

– Господи! Вот откуда он знает, как выглядит моя спальня! Просто ты впустила Марка в дом, поэтому он в курсе, что на тумбочке у меня кремовая лампа!

– Нет, нет! – испуганно перебивает меня Фиона. – Наверх он даже не поднимался. Мы были в гостиной. Это вышло… В общем, я не собиралась… Я привезла в машине детский стульчик. Попросила Марка помочь достать его из багажника. Он зашел вслед за мной. Сказал, что дом очень красивый. Я решила показать ему вид из окна – вид на бухту. А закончилось все… – Она опускает взгляд.

– Где?

Фиона плотно сжимает губы.

– Где вы занимались сексом?! – в ярости спрашиваю я.

– Ты и правда хочешь это знать?

– Да.

Она глубоко вздыхает.

– В гостиной.

– Вы поднимались в спальню?

– Нет!

– Он оставался в доме один, хоть на минуту?

– Нет. Мы зашли и сразу вышли. – Она кривится, раздраженная неудачным подбором слов. – Я имею в виду, я… Я ополоснулась в душе. Но очень быстро…

– Значит, это Марк. Теперь я точно знаю.

Руки сами сжимаются в кулаки, челюсть напряжена. Так и вижу, как Марк рыскает по моим комнатам, вприпрыжку взбегает по лестнице, остановившись только, чтобы нацарапать на окне послание. «Я у тебя дома».

Пока Фиона принимала душ, он мог запросто зайти в спальню. Погладить покрывало на краю кровати… Интересно, взглянул ли он на свое отражение в зеркале? Почувствовал ли себя взломщиком? Или испытал радость при мысли, что забрался в мою спальню? Представлял ли он меня на кровати?

А может, он давно вынашивал подобный план? Решил соблазнить Фиону, чтобы через нее попасть в дом? Обвинил меня в инфаркте матери – вполне возможно, это часть его игры в запугивание. Марк спит и видит, чтобы я убралась отсюда – вот его конечная цель.

– Он заходил в мой кабинет…

– Ой, не нагнетай! – раздраженно перебивает сестра. – Я была в душе считаные минуты. Ты правда считаешь, что Марк успел бы обшарить твой дом, добраться до запертой комнаты и вскрыть ее? Для чего? Чтобы потихоньку, втайне от меня, разбить пресс-папье?

Голова идет кругом.

– Да, я виновата, что привела его в твой дом, прости, Эль! Но все остальное – лишь твое воображение.

«Это лишь твое воображение» – словно эхо прошлого донеслось. Я отгоняю воспоминание – оно слишком опасно.

– Верни мой ключ, – говорю я, решительно вздернув подбородок.

– Что?

– Запасной ключ от дома. Который я тебе давала.

Фиона презрительно усмехается.

– Не доверяешь мне? Что я, по-твоему, могу натворить? Затею в доме групповушку, пока тебя нет?

– Вполне вероятно.

Она скрещивает руки.

– Значит, ты и у Флинна ключ забрала?

Я молчу.

– Может, стоит этому человеку устроить допрос с пристрастием? Как-никак он – обиженная сторона. Он был так зол, что подал на развод. И теперь снимает комнатушку, пока ты разгуливаешь по особняку на берегу моря. Да, тот самый человек.

Она права. Флинн сам зашел в дом. Ходил по комнатам. Поднялся в кабинет якобы «поискать фотографии».

– И заберу.

– В любом случае, меня можно вычеркнуть из черного списка – у меня нет ключа. Я оставила его на бюро, в блюде, когда у тебя захлопнулась дверь. Я говорила.

Мне становится стыдно. Фиона снова права, она и правда говорила.

Совсем из головы вылетело.

– Спасибо за оказанное доверие.


Я сворачиваю на подъездную дорожку к дому, из-под колес разлетается гравий. Кипя от злости, яростно дергаю ручник. Не хватало еще рассориться с сестрой.

Черт бы побрал этого Марка! Внутри меня бушует буря. Уж он-то знал, кто хозяин дома, когда Фиона пригласила его зайти. О, с каким удовольствием он обшарил тут каждый уголок, рылся в моих вещах, а потом, выждав благоприятный момент, намекнул, что бывал внутри.

Хлопнув дверцей автомобиля, я широким шагом иду через дорогу к дому Фрэнка и Энид и начинаю громко стучать.

Открывает Марк, на его губах играет слегка недоуменная улыбка.

– Всегда рад встрече…

– На два слова.

– Тогда сюда.

Я прохожу через гостиную. На экране компьютера дрожит поставленная на паузу игра-стрелялка: бугристые от мускулов, коротко стриженные парни с пушками в руках.

– Можем сыграть вдвоем, – вкрадчиво говорит Марк почти в ухо.

Ничего не ответив, я прохожу в чистенькую, опрятную кухню. На столе стоят кувшин-фильтр с водой и тарелка печенья, в воздухе витает слабый аромат выпечки. Атмосфера такая уютная, такая располагающая, что меня охватывают сомнения.

Я оборачиваюсь к Марку, и от его испытующего взгляда во мне снова закипает гнев.

– Я знаю, что вы заходили в мой дом. Фиона все рассказала.

Молчание.

– Но у вас ничего не выйдет!

– Что не выйдет?

– Не выйдет запугать меня, как бы вы ни пытались. Заявиться на мое выступление в библиотеке…

– Это теперь называется запугиванием?

– Вы перевернули мой мусорный бак, а потом издалека наблюдали. Это чертовски гадко. Да и просто нелепо.

– Как скажете…

Похоже, Марк едва сдерживается, хотя и изображает насмешливую беззаботность.

– А послание на стекле? Какого черта?

– Послание? – удивляется он. – Теперь я вообще ничего не понимаю.

– Вы написали: «Я у тебя дома»!

Недоуменно округлив глаза, Марк разражается хохотом.

Мои пальцы сжимаются в кулаки, на ладонях остаются красные полукруглые отпечатки ногтей.

– Я знаю, что это вы, – твердо говорю я.

– Ничего вы не знаете.

– Хватит врать! – Я срываюсь на крик.

Марк вскидывает руки, будто пытаясь меня успокоить.

– Тише, тише. Расслабьтесь. У вас, кажется, крыша слегка… того… едет.

– Как вы смеете?..

– Допустим, я мог перевернуть ваш мусор, верно? Я был вне себя и хотел, чтобы вы об этом знали. Я пришел в библиотеку, пытаясь разобраться, что вы за человек, что вами движет. Провальное получилось выступление, кстати.

У меня начинает дергаться глаз.

– Да, я не из ваших фанатов, писательница. А вы из тех людей, кто хочет всем нравиться. Сколько негодования, если вы, не дай бог, кому-то не по вкусу! Смиритесь уже! Вы – заносчивая дрянь! Прикатила из города с мешком денег, урвала коттедж на скале… А ведь мама хвалилась мне по телефону новыми соседями. Радовалась, какая милая молодая пара рядом поселилась. Рассказывала о ваших планах отремонтировать дом и жить в нем долго и счастливо. Вы даже говорили, что собираетесь сохранить часть оригинальной архитектуры… Она была такая довольная! И что потом? Сюрприз-сюрпри-и-из! Вы снесли дом под чистую, да еще пытались одурачить родителей чертежами, уверяя, что все будет гармонично. С чем гармонично?

Я стою на месте, не шевелясь.

– Вот такие, как вы, понаехавшие из городов, и разрушают Корнуолл! Скупают недвижимость. Отстраивают себе вторые дома в три этажа и уезжают на полгода, а местные лавки тем временем на ладан дышат. Еще один город катится в тартарары.

– У меня нет второго дома, – подаю я наконец голос.

– Это пока. Посмотрю, как вы запоете, когда проведете в Корнуолле всю зиму. – Он качает головой. – Люди, которые здесь родились и выросли, вынуждены уезжать. Из-за вас цены растут как на дрожжах, поэтому мы не можем себе позволить жить рядом с родителями, заботиться о них… Теперь заболела мама, и мне пришлось взять все дни отпуска за год, чтобы за ней присматривать. А если ей снова потребуется помощь? А если папа сляжет? – От напряжения у Марка побелел лоб, каждое слово он буквально выплевывает. Раньше его хватало на одно-два предложения, а теперь как прорвало. – В некотором смысле вы правы, я был бы рад вышвырнуть вас отсюда. Не хочу, чтобы подобные люди жили рядом с моими родителями.

– Вы ничего обо мне не знаете!

– Неужели? Моя мама свалилась с инсультом, а вы даже не заглянули справиться о ее самочувствии. Не предложили приготовить еды для папы. Не поинтересовались, не нужно ли им чего. А именно так ведут себя здесь настоящие соседи. Она чуть не умерла! – яростно кричит он, так что изо рта летит слюна. – Я чуть не потерял мать!

– Вы ее все-таки не потеряли.

Я перевожу взгляд на дверь – там в белой ночной рубашке, держась бледной рукой за косяк, стоит Энид, редкие седые волосы обрамляют лицо, словно паутинка. Она кажется такой маленькой, такой хрупкой…

– Простите… Не знала, что вы здесь, – смущенно извиняюсь я. – Мы слишком громко разговаривали…

– Ссоры всегда громкие, – медленно говорит она, глотая окончания слов.

В присутствии матери Марк немного расслабляется.

– Прости, мам, – говорит он, целуя ее в макушку. – Мы тебя потревожили.

Внезапно в нем проступает маленький мальчик. Словно наяву я вижу, как он бежит по пляжу с зажатой в кулаке ракушкой и дарит ее матери; как сияет улыбкой его лицо, когда мать говорит, что сохранит подарок…

– Мне очень жаль, что у вас случился инсульт, – говорю я Энид. – Марк прав… Я должна была вас проведать. И предложить помощь. Как вы сейчас себя чувствуете?

– Рада, что наконец-то дома. – Она поворачивается к Марку. – Мне просто пить захотелось, вот я и пришла. Нальешь?

– Конечно! Воды? Чаю? Даже шерри могу предложить, пока сиделок нет.

Энид ласково смеется.

– Пока воды достаточно.

Марк помогает матери устроиться в кресле, наполняет водой большой стакан, помещает в него трубочку и ставит перед ней на стол.

Энид осторожно тянет жидкость и, осушив стакан до дна, говорит мне:

– Садитесь.

Я выдвигаю кухонный стул, на котором для мягкости лежит подушка с цветочным орнаментом, и послушно усаживаюсь. Взгляд невольно устремляется к окну: прекрасный пейзаж частично заслонен верхним этажом моего дома. Должна признать, я и правда виновата.

– Простите, что подслушала ваш разговор. Эль, я сожалею, что сын опрокинул ваш мусорный бак. Наверняка он собирается извиниться.

Марк смотрит мне в глаза.

– Извините.

– А что касается остального… Марк, ты тоже к этому причастен?

– Нет.

Обдумав его ответ, она удовлетворенно кивает.

– Наверное, Эль, это дел рук вашего гостя.

– Какого гостя?

– Ну, тот человек, который присматривал за домом, пока вы были в отъезде.

– Точно… Я сдавала дом в аренду на две недели. – Вспомнив замечание Марка о вторых домах, я торопливо добавляю: – Но я не собираюсь его сдавать на постоянной основе. Одного раза мне хватило. Думаю, семья была славная. Надеюсь, они не доставили вам хлопот.

– Семья? – удивляется Энид. – Как странно!

Я озадаченно нахмуриваюсь.

– Почему?

– Дом казался заброшенным. На пляж никто не ходил. Даже машины на дорожке не было. Ума не приложу, как они обходились в таком месте без машины.

Что за ерунда? Джоанна черным по белому написала, что они едут из Винчестера на машине, потому и попросила оставить ключ снаружи.

– Но вообще вы их видели?

– Только одного человека. Мы тогда с Марком были на пляже, да, Марк? Как раз за день до того… как у меня случился инсульт. Вы упоминали, что уезжаете, поэтому, когда мы увидели у окна человека, то сильно удивились.

Я холодею от ужаса.

– У какого окна?

– Которое на самом верху. В стеклянной комнате. Кто-то стоял, прижав руки к окну, и смотрел вдаль.

В висках пульсирует кровь, в горле ком – кто-то был в моем кабинете!

Ранее

Я осторожно шагаю босыми ногами по деревянным ступеням лестницы. Аккуратнее, аккуратнее… Не хотелось бы упасть, а тем более свернуть шею. Ни одна живая душа не знает, что я здесь. Кто меня найдет, если грохнусь с лестницы?

Ты?

Только этого не хватало!

На втором этаже я не задерживаюсь – комнаты тут уже изучены, поэтому иду дальше, на самый верх. На площадке только две двери.

Я открываю первую. Здесь ванная. Под круглым зеркалом-иллюминатором в медной раме парит чаша-раковина. По обе стороны от зеркала два светильника в форме поплавков. На выкрашенной в белый цвет лестнице-стремянке висят идеально сложенные полотенца гармонирующих оттенков. Средства для ухода собраны в плетеную корзинку, стоящую на верхней полке. В воздухе витает легкий аромат ванили.

Впрочем, ванная комната меня не интересует. Я переключаю внимание на следующую дверь: именно за ней открывается вид, ради которого создавался этот изумительный дом. Столько раз ты выкладывала его на страничке в «Фейсбуке», искушая нас заглянуть в твой мир хоть одним глазком!

Вторая дверь ведет в кабинет.

Сгорая от нетерпения, я смыкаю пальцы на ручке, нажимаю… Не поддается.

Пробую еще раз.

Заперто.

Я раздраженно стискиваю зубы и упираюсь ладонями в твердую дубовую поверхность, ощущая сопротивление дерева.

А вот это меня зацепило! Теперь мне особенно любопытно: что же ты скрываешь от посторонних глаз под замком?

Глава 15

Эль

Писательством от реальности не сбежишь. Ты смотришь не на пустую страницу – ты смотришь себе в глаза.

Писательница Эль Филдинг

Я стою в своем кабинете, прижав ладони к прохладному стеклу, и смотрю на бухту. Отлив обнажил ребристое песчаное дно моря, усеянное островками черных зубчатых камней.

«– …Когда мы увидели у окна человека, то сильно удивились.

– У какого окна?

– Которое на самом верху. В стеклянной комнате. Кто-то стоял, прижав руки к окну, и смотрел вдаль».

Пока я была во Франции, кто-то стоял на этом же самом месте…

Артерия на шее пульсирует так часто, будто сердце сбилось с ритма.

Как посторонний проник в кабинет? Я оставила арендаторам только ключ от входной двери, единственный ключ от кабинета отправился со мной во Францию.

Конечно, утро в день отъезда выдалось суматошное. Перестелить кровати, освободить в гардеробе полки, проверить, не остались ли в открытом доступе ценные и хрупкие вещи – все это заняло намного больше времени, чем я предполагала. А потом я вспомнила, что не написала инструкции по использованию оборудования. Пришлось быстро-быстро нацарапать записку, как обращаться с посудомоечной машиной, духовкой и отоплением. Я опаздывала на добрых полчаса к тому моменту, когда галопом взбежала наверх, чтобы запереть кабинет. А вдруг в спешке я только подумала, что закрыла его на ключ?..

Немного поразмыслив, отметаю нелепую мысль. Я точно закрыла дверь на замок. Сто процентов. Прямо слышу, как клацает, защелкиваясь, металлический язычок, чувствую, как давлю ладонью на толстую оловянную ручку, проверяя надежность запора.

Остается одно: Джоанна или кто-то из ее спутников дверь попросту взломали.

За день до прибытия она написала, что их планы изменились и они приедут поздно ночью, «не могли бы вы оставить ключ где-нибудь в надежном месте?» Безобидная просьба, ничего настораживающего, как мне тогда показалось.

Однако за ней мог крыться умысел…

На следующий день после приезда Джоанны Фиона отправилась к ним в гости знакомиться, да только дома никого не оказалось.

Или внутри все же кто-то был? Что если Джоанна наблюдала за Фионой из окна, ожидая, пока та уйдет? Возможно, она скрывалась ото всех намеренно?

Я вспоминаю снимок Джоанны на аватарке: симпатичная блондинка средних лет с пышной, красиво уложенной стрижкой – явно постарался дорогой мастер. Фотографию выбрали неспроста: глядя на нее, сразу веришь – дому ничего не грозит, он в надежных руках.

Сейчас же мне представляется темный, сгорбленный силуэт незнакомца перед компьютером, регистрирующего на сайте аренды недвижимости фейковый профиль. Достаточно вбить выдуманное имя да поставить на аватарку найденную в «Гугле» фотографию какой-нибудь женщины. А зачем он добавил в анкету мужа и парочку ребятишек? Наверное, для пущей убедительности – дома ведь обычно арендуют семьями. Еще он учел, что школьных каникул в это время года не бывает, поэтому один ребенок отмечен как младенец, а второй пойдет в школу на следующий год. Представляю, до чего он радовался своей предусмотрительности!

А затем чертов тип дошел до последнего пункта анкеты, где спрашивается, есть ли у потенциальных арендаторов вопросы к владельцу недвижимости. При мысли об этом мое сердце заколотилось как у пойманной птицы. Вероятно, он страшно веселился, стуча пальцами по клавиатуре. Что же может спросить Джоанна? Простейший вопрос, ответить на который легче легкого: «У вас есть детский стульчик или нам привезти свой?»

Я гляжу сквозь прозрачную стену на море. Под мерцающей серебряной оболочкой кипят, пульсируют волны, катятся рокочущими рядами к берегу – пенящиеся, бурливые…

Неусыпным серым оком море пристально смотрит на меня в ответ.

Что ты видело, море?

Именно здесь я осознаю, что Джоанны, скорее всего, не существует в природе – в доме останавливался кто-то другой.

Мне вспоминаются слова Флинна, созвучные моим мыслям, – как он уговаривал меня быть осторожнее с социальными сетями. «Это следы», – сказал он. Фотографии в «Фейсбуке», сопроводительные подписи и правда будто след хлебных крошек из сказки. Может, я, сама того не ведая, проложила тропинку к своим дверям?

Я достаю телефон, открываю «Фейсбук» и, прокрутив десятки последних постов, нахожу искомое – снимок рекламной брошюрки с информацией о писательском семинаре во Франции.

Вино, сыр, курсы писательского мастерства – и так две недели. Да-да, писательское мастерство тоже будет! Никто не хочет присоединиться?

В брошюре указаны даты и место проведения семинара. Значит, вся страна в курсе, когда я уехала. У меня пересыхает во рту.

Я продолжаю изучать посты: бог знает, что тут еще есть!

Ага! Вот оно. Я дважды перечитываю слова, которые бездумно набирала в телефоне.

Все утро фотографировала дом для сайта аренды жилья. Надо вознаградить себя бокалом вина.

Я зажмуриваюсь. Идиотка! Все подписчики знали, в каких числах проводился писательский семинар! Знали, что дом был выставлен на сайте аренды жилья! Любой мог вычислить место моего проживания! Подписчиков больше пятидесяти тысяч – а нужен всего лишь один.

Если я права, если профиль на сайте – фальшивка и Джоанны с ее семейством не существует, остается вопрос: кто жил в моем доме?

В стеклянной стене видно отражение комнаты за спиной: письменный стол, классическое кресло, книжный шкаф, дубовый сундук… Так… Взгляд упирается в сундук.

Тело цепенеет. Что еще известно незнакомцу?


Я быстро шагаю к столу и открываю ноутбук. Мозг кипит. Надо что-то делать. Я загружаю страницу сайта аренды жилья. Где здесь контакты? Номера телефона, разумеется, нет. Меня перенаправляют в центр помощи. В выпадающих окошках меню среди предложенных описаний проблем ничего не подходит.

Пальцы быстро стучат по клавишам, набивая в пустой прямоугольник вопрос: «Как связаться с арендатором, который снимал у тебя жилье, а потом удалил аккаунт?»

Нажимаю «Отправить» и, отодвинув стул, встаю из-за стола. Конечно, никто мне не ответит. Хочется визжать из-за невозможности поговорить лично. Почему нельзя позвонить по телефону и попросить о помощи? Неужели желание пообщаться с человеком – это слишком?

«Люди стали разобщены». Флинн подобрал верное слово. Весь наш чертов мир разобщен!

Администрация сайта вряд ли поможет отследить человека, арендовавшего мой дом. Надо брать дело в свои руки и самой устанавливать подлинную личность фальшивой Джоанны.

«Кто ты?» – говорю я в пустоту, быстро крутнувшись вокруг себя, как будто в надежде хоть мельком увидеть таинственного арендатора.

«Зачем? Зачем ты сюда заселился?» – бормочу я под нос, меряя комнату шагами.

Разворачиваюсь – и упираюсь взглядом в небрежно нацарапанное слово на деревянной ножке стола. ЛГУНЬЯ.

На меня лавиной обрушиваются воспоминания. Сколько ни пытаюсь я затолкать их вглубь, замуровать, запечатать в недрах памяти, они рано или поздно вырываются на поверхность.

Стопка корреспонденции на коврике перед дверью комнаты в общежитии… Глянцевая кремовая карточка… Размашистая надпись красной помадой: «ЛГУНЬЯ»…

Довольно! Воспоминания под замо́к. Я роюсь в ящике письменного стола, пока среди россыпи ручек, клея и листочков для записей не нахожу ножницы.

Присаживаюсь на корточки и начинаю яростно скрести, царапать деревянную ножку острыми лезвиями, стесывая проклятые буквы. Стружка крошечными завитками сыплется на пол. Стиснув зубы, я вгоняю ножницы глубже и глубже, так неистово пилю дерево металлом, что сбивается дыхание, а на запястье вздуваются вены. В нос бьет острый запах свежих опилок.

Лгунья. Неужели я действительно такая?

Лгуньей назвали меня люди.

Лгуньей я и стала.

Я работаю еще усерднее. Поскорее бы убрать надпись.

Уничтожить.

Наконец-то. Готово.

Тяжело дыша, я отбрасываю ножницы в сторону, и они с глухим стуком падают на пол. На ножке стола, точно рана, белеет пятно. Казалось бы, это зрелище должно доставить мне удовлетворение, но сколько я ни смотрю на пятно, в душе ничего не шевелится.

Не важно, что слова больше нет на столе – оно по-прежнему в моем сознании.

Резко поднимаюсь на ноги. Надо писать. Надо разгрузить мысли, вытряхнуть их на страницу, пока они не уползли еще глубже, подпитываясь всякой падалью.

Вытянувшись в кресле, я открываю рукопись.

Надо вернуться в прошлое.

2003 год

Когда день для обсуждения реферата – которое Эль сама и инициировала, – был назначен, ее охватила легкая эйфория.

Дверь в кабинет Люка Линдена оказалась открыта, но Эль все равно вежливо постучалась.

– Войдите.

– Дверь закрыть или так оставить? – спросила она.

– Как хотите.

Эль пожала плечами и, захлопнув дверь, села на стул.

К аромату ее духов примешивался слабый сладковатый запах солнцезащитного лосьона – после обеда она гуляла с соседками в парке, обсуждая исключение Луизы из студенческого союза за пьянство. Все смеялись по этому поводу: как же надо было стараться, чтобы добиться исключения!

Эль встретилась взглядом с Линденом.

– А вы загорели!

Она оглядела свои обнаженные руки.

– Лицо загорело, – пояснил он.

Эль коснулась пальцами щек.

– Ой…

Она откинулась на спинку стула, перебросив через плечо распущенные волосы, и медленно положила одну ногу на другую, демонстрируя гладкие бронзовые колени.

Началось обсуждение ее реферата «Роль женщин в трагедиях Шекспира». Линден похвалил черновик, отметив, что требуется более четко обозначить свою позицию по теме, обосновать ее и для убедительности подкрепить теорией.

Эль завороженно слушала преподавателя, восхищаясь его уверенностью, сквозившей даже в длинных паузах. Он говорил красиво, без театральщины, каждое слово казалось продуманным.

«Бледненький, – решила она. – Да и плечи узковаты». Словом, ничего общего со спортсменами из их тусовочной компании. Однако ей нравился его взгляд – всегда в глаза.

Линден протянул Эль стопку листов.

– Давайте встретимся еще раз. Посмотрим, как вы доработаете черновик. Допустим, через три недели? У меня есть окошко в пятницу, в девять утра.

– Отлично.

Он не занес эту встречу в ежедневник. Документального подтверждения о том, что она состоялась, не было.

Но встреча произошла, разделив жизнь Эль на «до» и «после».

Глава 16

Эль

Неподвижная темнота. Три часа ночи. В мой сон просачивается непонятный скрежет. Я торопливо шагаю по бетонному настилу. Еще раннее утро, но почему-то уже солнечно и светло. Вокруг бедер колышется подол темно-синего платья. Ноги постепенно тяжелеют, и вскоре я их еле волоку, шаркая подошвами по земле. Я в парке. Мне он знаком.

Во сне я оглядываюсь назад и вижу садовника, орудующего садовой лопаткой; темная выкопанная земля летит в сторону, конец лопатки со скрежетом царапает камень…

Я подскакиваю на кровати, жадно глотая воздух.

Это сон, просто дурной сон. Я дома, в своей постели. Я в безопасности.

Пижама прилипла к телу, в сгибах под коленями мокро от пота.

Пытаясь остудиться, сбрасываю одеяло.

Сколько времени?

Будильник показывает три. Глухая ночь. Несколько часов до рассвета.

Опять приглушенный скрежет. Не во сне. В доме.

Я напрягаюсь, замираю, прислушиваюсь… Слышно лишь мое дыхание да отдаленный рокот моря у подножия скалы. Повторится ли звук?

В густом сумраке я совершенно одна. Страх все туже затягивает вокруг меня свою петлю, загоняет мысли в самые темные уголки сознания.

Вот оно! Скрежет! Словно ногти царапают деревянную поверхность.

В мгновение ока я спрыгиваю с кровати, хватаю мобильник и, осторожно ступая по мягкому ковру, крадусь к дверям спальни. Почему-то мне кажется, что в пятку в любой момент может вонзиться острый стеклянный осколок, и я готовлюсь к жгучей боли. Нервы натянуты как струны.

Приложив руку к деревянной двери, затаив дыхание, я прислушиваюсь к звукам в коридоре.

Перед сном я, как обычно, проверила, все ли закрыто. Входные двери на замке, окна надежно заперты. Я заглянула за диваны, ощупала шторы, осмотрела недра кладовой, гардеробные шкафы.

Я проверила и перепроверила. В доме, кроме меня, никого нет.

Просто в мой бодрствующий разум пытается впиться обломок ночного кошмара.

Опять скрежет. Или шарканье. Где-то внизу, у основания дома: то ли под ним, то ли внутри.

Винный погреб! Шум наверняка оттуда.

Но я проверяла – дверь закрыта на ключ. Впрочем, в погребе я не была несколько недель – предпочитаю хранить вино на кухне в буфете. Неприятно спускаться под землю в помещение без окон: там холодно и вообще замкнутое пространство. Только мотыльки могут обитать и размножаться в этой сырой тьме. Зря я на него согласилась. Архитектор уверял, что в новых постройках такого масштаба без винного погреба не обойтись, иначе дом потеряет в цене.

Придется проверить, чтобы спать спокойно. Просто открою чертову дверь и загляну внутрь.

Собравшись с силами, я осторожно поворачиваю ручку. Мысленно повторяю, что ничего страшного нет, никто сюда не забрался, но помогает не очень: сердце так испуганно колотится, будто вот-вот выскочит из груди.

Я миную лестничную площадку и начинаю медленно спускаться. Не дай бог поскользнуться – пересчитаешь затылком деревянные ступени… Бр-р-р… От возникшей в голове картинки накатывает приступ головокружения, и я, схватившись за перила, останавливаюсь перевести дух.

Наконец я внизу, цела и невредима. Свет не включаю, чтобы себя не выдать.

На цыпочках иду на кухню. Тишина. Ничего подозрительного. Из подвала ни света, ни звука.

Я нерешительно мнусь у входа в подвал, затем набираю на мобильнике номер экстренной службы, но кнопку вызова не нажимаю. Осторожно трогаю ручку, а все мысли – о замурованных в сумраке мотыльках, о тельцах с крылышками в пыльце.

Неохотно повернув замок, я рывком распахиваю дверь.

Створка громко клацает. Вспыхивают сенсорные светильники, ослепляя меня ярким светом. Спустя несколько секунд глаза начинают различать бетонные ступени, ведущие в мрачную узкую комнатку. Из глубины веет холодом.

Надо проверить нишу, чтобы уже наверняка…

Едва ноги ступают на холодный бетон, сердце опять начинает лихорадочно колотиться. Пальцы крепко сжимают телефон. Я решаюсь только на три шага и, вытянув шею, заглядываю в нишу.

Чисто.

Лишь в углу рваная газета и помет, не то мышиный, не то крысиный. Может, грызуны ползали по трубам и балкам в стенах, пугая меня шорохом лапок?

Никого здесь нет. Темнота да сырой земляной запах. Меня разбирает смех. Так и хочется торжествующе воскликнуть: «Видишь, Эль? Пусто!» Однако тревога не отступает, мне по-прежнему страшно.

Когда, развернувшись, я иду вверх по лестнице, то замечаю на бетонной ступеньке невыкуренную ментоловую сигарету. Его любимой марки. Такие теперь редко встретишь в продаже.

Нос наполняет ментолово-никотиновый аромат…

Я закрываю глаза, в висках шумит пульсирующая кровь. Меня накрывает паника, я тону, захлебываюсь ужасом.

Я знаю – ЗНАЮ – это не он. Точно не в моем доме. Исключено.

Спокойно. Вдох-выдох.

Сигарета, наверное, сто лет провалялась в подвале – рабочий уронил. Все это ясно и понятно. Правда. Однако мне мерещится угроза…

Даже поднять ее и выбросить выше моих сил.

Мне противно прикасаться к треклятой сигарете, черт бы ее побрал!

Из-за него.

Бежать, бежать… Подальше от дома… Подальше от гребаных мыслей!

Я захлопываю дверь и защелкиваю замок.

Ключи, пальто, сумка. Сгребаю вещи в охапку, выскакиваю на порог и бегу к окутанному тьмой автомобилю.

Захлопываю дверцу, нажимаю на кнопку центрального замка, завожу двигатель. Лучи фар озаряют дом, словно прожектора. С сильно бьющимся сердцем я выворачиваю с подъездной дорожки. Куда еду? Сама не знаю.


Хвала небесам за круглосуточные супермаркеты!

Я бреду между рядами, складывая в металлическую тележку ненужные мне вещи. Есть что-то успокаивающее в ярко сияющих лампах, в аккуратно разложенных товарах на полках. Глянцевые упаковки навевают мысли о приветливых поварах и улыбчивых девушках.

Застегнутое под горло пальто прикрывает пижамные брюки лишь до колен, так что между шерстяным подолом и жесткими кожаными ботинками трепещет мягкий розовый хлопок.

Мимо, поскрипывая резиновой подошвой, проходит женщина в белых парусиновых туфлях и голубой униформе. Видимо, сиделка. Она смущенно, немного заговорщически мне улыбается – странно ведь, что мы обе торчим в супермаркете среди ночи.

Когда все ряды пройдены и набирать в тележку уже нечего, я разворачиваюсь к кассе.

– Заработались допоздна или только собираетесь на работу? – весело спрашивает девушка-кассир, сканируя покупки.

Пижаму она, к счастью, не заметила. Приняла меня за тех добропорядочных ночных покупателей, что трудятся в неурочное время. Слава богу, не отнесли к категории, которая обычно ищет спасения в теплом магазине среди красиво освещенных витрин – или любом другом убежище.

– Заработалась, – с улыбкой отвечаю я.

– Тогда желаю хорошо отоспаться.

Я выгружаю покупки на пассажирское сиденье, сажусь за руль и блокирую дверцы.

Страх рассеялся, на смену ему пришла разбитость, нахлынув, словно тяжелая волна. Из пакета торчит французский багет, я отламываю хрустящую горбушку и начинаю жевать. Сухомятка, неплохо бы размочить хлеб. Я открываю молоко и отпиваю большой глоток прямо из упаковки.

Как же уютно в объятиях теплого пальто… Я запрокидываю голову и закрываю глаза.

Под веками пульсирует усталость, постепенно меня окутывает дремота. И вот на залитой светом парковке супермаркета, в запертой машине я, наконец, забываюсь глубоким сном.


У окна автомобиля, в считаных дюймах от меня, маячит мужское лицо. Гремит ручка, он хочет открыть дверь.

От неожиданности я испуганно вскрикиваю, пытаюсь отпрянуть – но с водительского сиденья далеко не убежишь, особенно если пристегнут ремнем безопасности.

Спустя несколько секунд я осознаю, что сижу в собственной машине. День уже в разгаре.

Мужчина приветливо машет, что-то говорит.

Я жмурюсь, тру глаза. До меня наконец доходит: через стекло со мной разговаривает Билл!

Непослушными пальцами я жму кнопку центрального замка, отстегиваю ремень и, открыв дверь, выхожу из автомобиля под солнечные лучи. Я пытаюсь изобразить улыбку и придать лицу более-менее нормальное выражение.

– Вот, увидел твою машину по пути на работу, – говорит Билл – свежий, гладко выбритый, в отличном темно-синем костюме. – С тобой все хорошо? Ты… спала?

– Да так… – мямлю я. – Отдыхала.

Щеки мои горят, пальто усеяно хлебными крошками. Я отряхиваюсь.

Билл окидывает меня растерянным взглядом.

– Ты… в пижаме? – с недоуменной полуулыбкой произносит он.

– Да, решила сразу в магазин. Лень было переодеваться.

– Надеюсь, за тобой не охотятся папарацци. А то насочиняют историй о твоих писательских привычках…

Я выдавливаю улыбку.

Судя по тому, как внимательно Билл меня рассматривает, ответы звучат неубедительно.

– Эль, у тебя правда все нормально?

Я энергично киваю.

– Лучше не бывает.

– Ну, хорошо… – говорит он с сомнением, затем желает отличного дня и крепко обнимает меня могучими руками, выжав из легких весь воздух.


Добравшись до дома, я ставлю пакеты с покупками на кухонную стойку и открываю дверь в винный погреб. Сердце даже не екает. Иду вниз, в холод. Вовсе здесь не страшно, ничего общего с гробницей. Обычный винный погреб.

Для пущей убедительности поднимаю сигарету, разламываю ее пополам и спокойно выбрасываю в урну. Все. Сигарета – это всего лишь сигарета.

При свете дня мои ночные приключения кажутся нелепыми. Раздула из мухи слона!

Однако ночью дом какой-то другой.

Да и я другая…

На телефоне пищит напоминалка – через пятнадцать минут у меня очередной литературный эфир в «Фейсбуке».

Глотая черный кофе, быстро наношу толстый слой макияжа, скорее напоминающего маску.

В назначенный час я сижу перед включенной камерой и с улыбкой приветствую слушателей:

– Я писательница Эль Филдинг, веду эфир из своего кабинета. Сегодня поговорим о неожиданных поворотах в сюжете.

Во время монолога я наблюдаю за своим лицом, отображающимся на экране, за движением губ. Глаза блестят, взгляд оживленный. Нас как будто две: расслабленная, уверенная в себе писательница и я – странная особа, которая бодрствует по ночам, спит на парковке супермаркета и носит полдня пижамные штаны, благо они не видны под столом.

И эта вторая я медленно сходит с ума…

Ранее

«Как вскрыть замок?» Поисковик выдает сто девять миллионов ссылок за ноль целых пятьдесят девять сотых секунды. Потрясающая оперативность! Просто щелкаешь на первую ссылку – и ты на сайте, где подробно описано, как вскрыть замок и какие инструменты понадобятся.

Итак, я в твоем кабинете.

Всюду свет, океан, небо – комната наполнена их дыханием. Стоишь на деревянном полу – и, кажется, что взлетишь. Это пространство создано для творчества. Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? Хоть смутно догадываешься?

Я направляюсь к письменному столу. Так вот где все происходит… Я сажусь на стул с изящными патинированными ножками и подлокотниками, вытягиваю под столом ноги и смотрю на море.

Какой вид!

Пальцы скользят по гладкому краю столешницы. Ноутбук ты забрала с собой, но на поверхности осталась легкая потертость в том месте, где он обычно стоит, куда ты его сдвигаешь.

Под столом лежит старый тезаурус в переплете – наверное, служит подставкой для ног. Красивый кувшин для воды густого кремового цвета оплетен сетью трещин, имитирующих старину, и украшен простым узором в виде черной папоротниковой ветви. Я начинаю лучше понимать твой вкус, принцип подбора вещей. Тебе нравятся как состаренные натуральные материалы, так и современные элементы минимализма в сочетании со сдержанной пастелью. Все это радует глаз, успокаивает.

Поразительно – раньше у тебя почти ничего не было, а теперь такая роскошь!

Я кладу руки на стол. Посижу здесь немного, попробую вообразить, каково это – быть тобой.

Глава 17

Эль

Пишите. Даже если кажется, что исчерпали себя до дна. Не останавливайтесь. Доведите себя и свою историю до предела возможностей. Лишь тогда повествование оживет и заиграет красками.

Писательница Эль Филдинг

Время то тянется, то летит, неделя проходит как в тумане: то бессонница, то муки творчества. День неотличим от ночи – все слилось, все смешалось.

Пальцы выжидательно зависают над клавиатурой. Я зажмуриваюсь, чтобы ни монитор, ни серебряное мерцание моря меня не отвлекали. Нужные слова где-то рядом. Вот только что вертелись в голове, секунду назад.

Вспомнить бы, какие слова…

Слегка приоткрыв глаза, перечитываю на экране половину предложения в надежде, что мысль вернется. Увы! Растаяла как дым.

Со скрежетом отодвигаю стул и выбираюсь из-за стола.

Запрокинув голову, я издаю низкий разочарованный горловой рык. Весь день просидела за ноутбуком. Текст не ложится, не собирается воедино. Будто каждое слово, каждое предложение надо уговаривать, задабривать и умасливать, заманивая на страницу.

Пока у меня пятьдесят тысяч слов – половина романа. Приближение срока сдачи ощущается почти физически: точно стоишь по пояс в прибывающей воде, а она поднимается выше и выше, еще чуть-чуть – и дышать будет нечем.

Я подхожу к стеклянной стене и открываю форточку. В кабинет врывается холодный соленый ветер, по коже бегут мурашки, но даже свежий морской воздух не в силах разогнать туман в моей голове.

Проклятая бессонница! За время жутких ночных бдений я прочла уйму неутешительных статей о том, как разрушительно она влияет на умственные способности. Для консолидации памяти требуется хороший ночной сон, а без консолидации ничего не вспомнишь. Вот-вот у меня снизится скорость реакции, замедлятся движения, жизненные процессы, повысится тревожность – и здравствуй, депрессия. Да, мне все это известно, но что я могу сделать?

Я хочу спать, безумно хочу спать.

Чтобы писать, чтобы довести роман до конца, надо хорошо высыпаться.

А может, это очередное оправдание? Проблемы с ремонтом дома. Разъезды на презентацию книги. Развод. Бессонница.

Может, дело не в них, а во мне?

Работая над первой книгой, я умудрялась выкраивать время на бегу: писала в обеденный перерыв в машине, уложив блокнот на руль; в не очень загруженные смены сочиняла диалоги героев в уме; даже по ночам, когда уличный шум не давал уснуть, в голове роились тысячи идей. Не было ни контрактов с издательством, ни сроков сдачи, никто от меня ничего не ждал, в том числе повторения успеха. Я писала для себя, а потому чувствовала свободу.

Но с этой книгой все совершенно по-иному.


Кстати, что у меня с едой? Надо бы перекусить. Как любила повторять мама: «Заправленный желудок – заправленный мозг».

Порывшись в морозилке, я достаю пакет с морепродуктами, однако его вид не вызывает во мне ни малейшего энтузиазма. Теперь, когда требуется готовить только для себя, я халтурю. В результате щеки запали, ключицы торчат. Знаю, сама виновата.

Несмотря на отсутствие аппетита, я все-таки обжариваю лук-шалот, чеснок, перемешиваю их с морепродуктами, затем добавляю щедрую порцию вина и немного сливок. Как же мне нравилось готовить вместе с Флинном! Как весело мы топтались на крошечной кухне съемной квартиры! Вытяжки там не было, и окна быстро запотевали, поэтому Флинн при готовке раздевался до трусов.

Я невольно улыбаюсь воспоминаниям.

Руки сами тянутся к телефону. Набираю номер Флинна. После смерти его матери мы общались дважды, оба раза коротко – этакий неловкий обмен дежурными фразами. Разговоры по телефону всегда нам не очень давались: Флинн замкнут и немногословен, а я предпочитаю видеть выражение лица собеседника, чтобы улавливать тонкости и нюансы общения. Телефонные звонки не способны передать чувства собеседника в полной мере.

Меня сразу направляют на голосовую почту. Оставляю краткое сообщение – что думаю о нем и, если надо, приеду завтра на похороны пораньше. От перспективы провести очередной день вдали от письменного стола меня охватывает легкая паника, но я ее отгоняю.

Я еще раз перемешиваю морепродукты с вином и луком и, убавив огонь, устраиваюсь на высоком табурете.

Приходит сообщение от Фионы с вопросом о работе над книгой и приближающемся сроке сдачи. Интересно, Билл рассказал ей, что видел меня на прошлой неделе спящей в машине? Быстро отправив ответ, я прокручиваю отзывы к последней фотографии, загруженной на страницу в «Фейсбуке» сегодня утром: блокнот на песке и фоном – сверкающее в первых лучах солнца море. Больше двух тысяч лайков и шестьдесят три комментария.

СДжБернс81: Ух ты! Красивый пляж!

ДоннаГ: Жду не дождусь новую книгу.

Книгочей101: Любимый автор на любимом пляже.

Я зависаю. Перечитываю последний комментарий еще раз.

Любимый автор на любимом пляже.


Мне становится не по себе.

Вечерние сумерки за кухонным окном гасят последний проблеск света.

Выходит, Книгочею101 знаком этот пляж…

На моей страничке бесчисленное количество снимков из окон дома. Если Книгочей101 знает нашу бухту, тогда ей – или ему – известно, где я живу.

Я беспокойно тру губы костяшками пальцев. Надо же быть такой идиоткой!


Под новости по радио, донельзя расстроенная, я вяло ковыряю пасту с морепродуктами.

Меня хватает лишь на несколько кусочков, остальное отправляется в мусорное ведро. На выходе из кухни я задерживаюсь, заинтересовавшись ответами группы студентов, которых в радиопередаче расспрашивают о предполагаемом повышении оплаты за учебу и ценности университетского образования как инвестиции. Исполненные юношеского задора, голоса звучат весело, оживленно.

«Просто надо все взвесить. Определить, что для тебя важно. Я вот обожаю универ! Диплом – только один из бонусов».

Вспоминаю себя в этом возрасте: волосы до талии, пухлые губы, свежая гладкая кожа, жизнь еще ничем не омрачена и играет всеми красками… Что сказала бы я, будучи первокурсницей?

Вопрос крутится у меня в голове, пока я поднимаюсь по ступеням в кабинет.

На лестничной площадке краем глаза замечаю за окном движение вдалеке. Останавливаюсь. В чем дело? Я топчусь на месте, пытаясь разглядеть в ночной черноте хоть что-то. Лиса? Или чайка?

Уже собираюсь уйти, но внезапно вижу у обочины дороги темный силуэт. Как будто кто-то сидит на корточках.

Я боюсь шелохнуться, пульс чаще и чаще.

Там. Человек. Встает. Торопливо идет вдоль дорожки. Высокий, широкоплечий. Несомненно, мужчина.

В ушах гулко шумит кровь. Пару недель назад неизвестный с биноклем разглядывал с пляжа мой дом…

За мной следят?

«Любимый автор на любимом пляже».

Ноги будто вросли в пол, даже дышать забыла – все внимание на удаляющейся мужской фигуре. Неизвестный облачен в зимнюю куртку, голова скрыта капюшоном, на воротнике мерцает светоотражающая полоса.

Остановился.

Оглядывается на дом, всматриваясь в темноту, словно в окне видит меня, потом отворачивается и легкой рысцой бежит по дорожке прочь. Напоследок я успеваю рассмотреть профиль. Вот так сюрприз! Если не ошибаюсь, это Билл…

Меня бросает в жар, голова идет кругом. Зачем Биллу вертеться под окнами моего дома? Он просто постучал бы в дверь, верно?

Я морщу лоб, пытаясь упорядочить хаотичные мысли: слишком много ошибок я наделала за последнее время… Господи, Билл! Нет, не может быть. С какой стати ему здесь прятаться?

И все-таки меня гложет червячок сомнений: это ведь Билл предложил сдать дом в аренду.

И что из того?

А ничего.

«Если надумаешь еще раз его сдавать, хоть подмигни. Я бы не отказался сбежать на пару дней из нашего сумасшедшего дома…»

Ерунда, обычная шутка.

Но я уже взяла телефон и набираю номер Фионы. Дрейку как раз пора в постельку, так что Билл, скорее всего, дома – купает ребенка или рассказывает ему сказки. Быстренько позвоню и успокоюсь.

В трубке гудки, отвечать мне не торопятся.

– Не могу говорить! – наконец раздается запыхавшийся голос Фионы. – Тут дурдом! Дрейк покакал прямо в ванне! Пытаюсь сейчас все это выловить игрушечным корабликом.

Меня разбирает смех. Не сдержалась. Я и забыла, как чудесно смеяться от души!

– Рада, что повеселила тебя, – фыркает сестра. – А у меня, похоже, навсегда пропала охота валяться в ванне с пеной.

– И где сейчас монстрик-какуля? Слушает папины сказки? – Вопрос такой простой и непринужденный, словно я его и не задавала.

– Слушал бы, сиди папа дома! Но у Билла с обеда такое поганое настроение, что я отправила его за бутылочкой вина. А он как сквозь землю провалился. Видимо, поехал за виноградом во Францию. Единственный час за день, когда я могла бы…

С другого конца провода доносится приглушенный стук, а затем радостный визг.

– Надо идти, – со вздохом говорит Фиона.

Телефон гаснет, отключая шум и пульс чужого дома.

В полной тишине я смотрю на пустую темную аллею.


В кабинете за письменным столом мои мысли опять возвращаются к Биллу.

Неужели я видела его?

Все попытки сосредоточиться на рукописи и погрузиться в историю тщетны.

Я потягиваюсь, выгибая спину, чтобы немного расслабить мышцы. Противно ноет левое запястье – вот что значит легкомысленное отношение к травме повторяющихся нагрузок. Лицо горит, крутит желудок… Словом, мне нехорошо.

Отпиваю воду – и в тот же миг, обхватив себя руками, складываюсь пополам от волны спазмов в животе. Через пару минут меня отпускает, но внутри по-прежнему бурлит. Наверное, на нервной почве. Я делаю несколько долгих глубоких вдохов. Если не расслабиться, ничего не напишешь.

Надо включить подборку, которую я загрузила, чтобы лучше представить протагониста – осанку, тембр голоса. С закрытыми глазами, растворяясь в музыке, я мысленно рисую героиню – молодую женщину в свободном хлопковом платье.

Я принимаюсь расхаживать по комнате, как это делала бы она: прямая спина, плавная походка, чуть прищуренный взгляд. Надо ощутить ее всем телом, чтобы перенести образ на страницы.

Я склоняюсь над ноутбуком перечитать на мониторе текст.

– Ни за что не поверю! – громко произношу я, пробуя голос героини, а потом еще несколько раз повторяю фразу уже с закрытыми глазами.

Что героиня скажет дальше? Пока я шевелю губами, прислушиваясь к словам, желудок скручивает новая волна спазмов. Чтобы не упасть, хватаюсь за спинку стула и зажимаю рот ладонью. Меня тошнит!

Боже, кажется, я заболеваю… Срочно в ванную! Я бросаюсь к двери.

Меня качает, пальцы крепко, до побеления, цепляются за холодную керамическую раковину. Содержимое желудка подкатывает к горлу и выплескивается наружу…

Виновата, скорее всего, паста с морепродуктами. Черт знает, сколько она пролежала в морозилке. А может быть, недоразморожена…

Новый приступ выбивает из головы бесполезные размышления: есть только раковина, в которую упираются руки, согнутая спина и сокращения мышц живота.

Задыхающаяся, опустошенная, я из последних сил держусь за фаянс. Волосы растрепаны, прядь испачкана рвотой. В зеркало смотреть страшно: лицо бледное, глаза воспаленные, губы в пятнах, лоб блестит от пота.

Я открываю холодную воду и, наклонившись к ледяной струе, делаю маленький глоток. Живот скручивается в узел, меня снова тошнит, на шее напрягаются вены.

Приступы рвоты следуют один за другим, желудок спешит изгнать из себя все до последней капли. Надвигающийся срок сдачи книги и прочие заботы отошли на второй план. Главное для меня сейчас – дышать и не делать лишних движений, чтобы не усугубить и без того плачевное состояние узла, сокращающегося в сердцевине тела.

Я опускаюсь на холодный плиточный пол, подкладываю под голову коврик и, прижав к груди колени, поворачиваюсь на бок. Одна. Абсолютно одна…

Свет тускнеет. Я то проваливаюсь в сон, то просыпаюсь. Где сны, где мысли – не различить, перед глазами проплывает череда тревожных видений. Теплые руки матери касаются моих щек, я поднимаю взгляд и вижу красное пятно на нагрудном кармане ее блузки: ручка протекла, но кажется, будто кровоточит сердце. Следом в сон врывается Флинн в черном костюме с мертвыми невидящими глазами. Я кричу, зову его по имени, но он меня не слышит. У моих ног россыпь пустых страниц, вырванных из дневника, стопки разбросанной бумаги вздымаются вокруг словно волны. В окно, прильнув лицом к стеклу, заглядывает поклонник моего творчества, а в его сложенных ладонях, точно в клетке, трепещет крыльями мотылек.

Просыпаюсь я в густой темноте. Меня бьет озноб, дыхание мелкое, прерывистое. Где-то рядом вешалка для полотенец. Я тянусь вперед, пока кончики пальцев не касаются мягкой пушистой ткани, сдергиваю полотенце и набрасываю на себя.

Далеко внизу приглушенно хлопает дверь. Кажется, шуршат шаги. Или это ветер? Я пытаюсь разобраться в характере шума, источнике, его оттенках, но глаза сами собой смыкаются, и сон изгоняет из головы все мысли.

Ранее

Последние двое суток прошли у меня большей частью в твоем кабинете – он так и манит, есть в нем что-то завораживающее.

Иногда я просто стою у стеклянной стены и смотрю на залив – вот как сейчас. Уже могу составить график приливов-отливов. Выше всего море поднимается после обеда, перед закатом. А сколько птиц на побережье! Не знаю их названий, но живи я здесь, мне бы непременно захотелось это выяснить. Из знакомых только кулики-сороки, с длинными оранжевыми клювами, в изумительных черно-белых сюртуках.

Кабинет обошелся тебе в кругленькую сумму. Я хорошо помню стоявший здесь ранее рыбацкий коттедж с ветхой трубой, пыхтящей в небо облаками темного дыма. Ты обещала сохранить старую постройку, твердила, что ремонт не нарушит общий облик, однако получив документы на право собственности, тут же сровняла коттедж с землей ради нового нарядного дома.

Теперь вижу почему…

По пляжу гуляет под руку пара – мужчина и женщина. Когда они подходят ближе, по осанкам становится понятно, что мужчина значительно моложе спутницы – та сгорблена, ступает неуверенно, медленно. Женщина смотрит на дом. Интересно, видит ли она за стеклом меня? Надеюсь, что видит. Даже хочется постучать в окно и крикнуть: «Посмотрите на меня! Смотрите, где я!»

Я ухожу вглубь комнаты, к креслу, с которого открывается прекрасный вид на море. Судя по изгибу ножек и красивой сложной резьбе, это антиквариат, только обивка новая – чудесного голубоватого оттенка, цвета утиного яйца. Однако в кресло я не сажусь, а опускаюсь на колени рядом, перед деревянным сундуком.

Дерево кое-где потрескалось, петли крышки проржавели, из задней стенки торчит кривой гвоздь, тоже ржавый. Я откидываю крышку, меня обдает слабый запах пыли и старой бумаги.

Твоя сокровищница. Здесь есть все. Заглянуть в сундук – будто тебе в сердце. Что прячется под внешней шелухой? В картонной коробке десяток дневников и журналов. Связка открыток и писем, жестяная коробка с бусинами и пуговицами, мешочек засушенных цветочных лепестков с карточкой: «Со свадебного букета», груда дисков с перечнем песен, написанных детской рукой.

Собственно, крышку можно закрыть и идти по своим делам.

Однако любопытство гонит меня вперед.

Осторожно вынимаю вещи, одну за другой, стараясь точно запомнить их расположение, чтобы сложить в том же порядке – как пазл, только наоборот.

Почерк у тебя округлый, ровный, аккуратный, словно подстриженная газонная травка. Сразу становится понятно, что дневники ты вела с двенадцати до восемнадцати лет, а затем примерно с двадцати трех, после пятилетнего перерыва.

Ни слова о твоей жизни во время учебы в университете.

Занятно…

Я уже собираюсь опустить крышку сундука, как замечаю белый конверт.

На конверте твоей рукой написана дата, больше ничего. Интересно! Конверт не запечатан. Я отгибаю клапан – и в ладонь выскальзывает тоненький, дрожащий листок. Глянцевый снимок плода. Я рассматриваю очертания головы, крошечный изгиб носа, несформировавшиеся ножки, прижатые к груди. Внизу печатный текст: «16 недель, 3 дня».

Перепроверив надписанное число, я осторожно возвращаю фотографию в конверт, укладываю его в сундук и закрываю крышку.

Глава 18

Эль

Чего в писательской жизни не бывает, так это трудностей – только материал для сюжета.

Писательница Эль Филдинг

Я приоткрываю глаза. Пол ванной озарен солнечным светом. Во рту сухо, язык распух. Едва поднимаю голову, начинают пульсировать виски.

Вода. Мне нужна вода. Кое-как встаю. Ноги дрожат и подгибаются. Пью прямо из-под крана, очень маленькими глотками – осторожничаю: желудок сейчас нежный, пустой. К счастью, вода благополучно оседает внутри.

Ноги держат уже крепче. Взбодренная холодом, я споласкиваю лицо и насухо вытираюсь полотенцем. Сколько времени? Часы показывают три. Я в полной растерянности: как три?! Неужели я проспала полдня?

Для меня это… просто неслыханно!

Однако на сердце неспокойно. Я подбираю с пола полотенце, складываю его и вешаю на вешалку.

Похороны!

Сегодня хоронят мать Флинна! Служба началась в два.

Я опять гляжу на часы, хотя и так знаю время. Поздно. Я все пропустила.

В отчаянии впиваюсь пальцами в волосы. Как я могла такое проспать?!

Может быть, успею застать Флинна на поминках – до паба, где они проходят, сорок пять минут езды. Главное – выехать прямо сейчас.


На душ времени нет. Быстро чищу зубы, натягиваю черное платье и вылетаю из дома.

Подпрыгивая и дрожа, автомобиль мчит на полной скорости по узкому, испещренному рытвинами проезду; шасси жалобно стонет, когда колесо налетает на камни. На главной дороге я вжимаю ногу в пол. Виски гудят от боли, но я стараюсь не обращать на это внимания.

Спустя сорок минут машина на парковке паба. Какое-то время я продолжаю сидеть за рулем, пытаясь прийти в себя. Совершенно не помню вторую половину пути, гнала на автопилоте. Ужас!

В горле пересохло и дерет. Где моя бутылочка воды? Шарю под ногами – пусто. Заперев автомобиль, я иду в паб. Направляюсь прямиком в банкетный зал. О том, что здесь были поминки, догадываешься только по груде грязных тарелок и паре подносов с заветрившимися бутербродами.

Я пересекаю основной зал и сворачиваю в каменный коридор, украшенный гравюрами с изображениями гончих в кепках – все в золоченых рамах. Боль переместилась от висков в затылок, поэтому ступаю осторожно, чтобы каждый шаг не отдавал в голову.

За углом лестница, ведущая в укромный зальчик в задней части паба. А вот и Флинн!

На нем темно-серый костюм, знакомый мне с похорон моей матери. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук развязан. Флинна утешает пожилая женщина – ласково сжимает ладонями его щеки словно пытаясь передать что-то необычайно важное, затем целует в лоб и шаркающей походкой уходит прочь.

При виде меня лицо Флинна ничего не выражает.

Немного сгорбленный, с опущенными уголками губ, он медленно идет мне навстречу. В стельку пьяный.

– Флинн…

– Итак… – роняет он. – Все-таки пришла.

Рея, сестра Флинна, и ее муж Иэн торопливо встают из-за столика и тоже подходят ко мне. Мы обмениваемся приветственными поцелуями.

– Рада тебя видеть! – восклицает Рея, беря меня за руки.

В последний раз мы собирались вместе два года назад на новогодние праздники, в зените нашей с Флинном супружеской жизни. Мы тогда с Реей хорошо перебрали коктейлей «Белый русский».

– Мы идем покурить, – сообщает она. – Поговорим, когда вернусь?

– Конечно, – отвечаю я. – Обязательно поговорим.

Рея переводит взгляд на Флинна, поджимает губы, коротко кивает.

Когда мы остаемся одни, Флинн тяжело опускается на деревянный стул, бережно держа в руке стакан с виски. Я придвигаю второй стул и сажусь как можно ближе, наши колени почти соприкасаются. Приводят в ужас пустота его глаз и мертвенная бледность кожи – надеюсь, выражение лица меня не выдает.

У самой видок не лучше.

– Флинн, извини, что я пропустила службу. Я очень хотела прийти, но отравилась. Несколько часов проторчала в ванной.

– То есть в кабинете?

Я вздрагиваю. Стремительность удара застает меня врасплох.

– Ты несправедлив…

Флинн приканчивает виски и небрежно ставит стакан на стол. Он сильно пьян, а под действием алкоголя все хорошее в нем отходит на второй план.

– Фиона с Биллом передают привет. Билл сказал, что, когда в следующий раз заглянет в Бристоль, с него пинта.

Губы Флинна трогает подобие улыбки.

– И все остальное тоже, – хмыкает он. – Билл годами отдает долги за свои проигрыши в сквош.

Кажется, намечается просвет – вот он, старый добрый, знакомый мне Флинн.

– Как дела у Дрейка? – интересуется Флинн, взглянув на меня.

– Дела у Дрейка отлично. В детский сад пошел. До сих пор вспоминает, как ты прокатил его на волне на бодиборде.

– Хотелось бы с ним повидаться… с ними всеми…

– Знаю…

Он глубоко вздыхает.

– Мы начали разбирать мамины вещи. Лучше сейчас, пока Рея здесь.

Да уж, не позавидуешь… Когда мать умерла, у меня сердце разрывалось при виде ее вещей. С печальной задачей быстро и ловко управилась Фиона, прикрывая глубину горя кипучей деятельностью. Уйма картонных коробок, мешки для хранения, маркеры, ворох наклеек в пластиковой папке, грузовик для крупных вещей – все организовала сестра.

Смерть матери меня оглушила. Единственное, чего мне хотелось тогда, – это запомнить, впечатать в сознание каждую находящуюся в комнате мелочь, будто так я могла собрать частицы, оставшиеся от мамы. Ее вещи символизировали нашу семейную жизнь: ожерелье, горные ботинки, кружка с ручной росписью… Хотелось подержать их в руках, окунуться в прошлое, а Фионе не терпелось закончить с упаковкой. Мы поссорились. Я в сердцах назвала ее бесчувственной. Грубые, жестокие слова… Намного позже до меня дошло, что сестре было невыносимо находиться в пустой квартире, где совсем недавно жила мама.

Вывозя мамины вещи, я забила автомобиль коробками под завязку, а потом заняла ими единственный шкаф. Флинн ни слова не сказал.

– Вчера разбирали мамин кабинет, – говорит он. – Знаешь, сколько экземпляров твоего романа там оказалось? Одиннадцать.

Я улыбаюсь.

– Это для книжного клуба. Наверное, она купила по экземпляру каждому участнику. В книжных магазинах, – продолжает Флинн, – она всегда переставляла твой роман на витрине на видное место.

Моя улыбка становится еще шире.

– Она так тобой гордилась… – Он опускает взгляд, уголки его губ ползут вниз. – Поверить не могу, что ее нет…

Я тянусь к его руке, но Флинн, подавшись назад, берется за края стула.

– Как прошла служба?

– Гимны. Чтения. – Его голос становится жестким, отрывистым, а лицо – каменным. – Воскурение фимиама вокруг гроба. Потом ее вынесли. Опустили в могилу. Подали металлический ящичек с землей, чтобы бросать на крышку гроба.

– Все так любили твою маму… Наверное, целая толпа пришла ее проводить…

Выражение его лица меняется.

– Только внуков на проводах не было, да? – глядя на меня, говорит Флинн, глаза его лихорадочно блестят.

Я вздрагиваю как от пощечины.

– А она мечтала стать бабушкой…

– Довольно, – отрезаю я. – Прошу. Не здесь. Не сегодня.

Хотя когда, если не здесь и сейчас? Алкоголь, мрачная глубина скорби, жажда мести за мое опоздание на службу – горькие мысли смешались в голове Флинна в идеальный шторм.

– Знаешь… – подаваясь вперед, начинает он. В тоне – злые нотки, на скулах играют желваки, – …я так и не рассказал маме об этом.

После того как все выяснилось, я несколько месяцев пыталась вызвать Флинна на разговор, но он затолкал убийственный факт в глухой чулан сознания, запер дверь и никого туда не пускал. Сейчас дверь готова распахнуться, однако заходить в нее меня больше не тянет.

– Я не хотел, чтобы у нее испортилось о тебе мнение. Оставил привилегию для себя, – саркастично роняет он.

– Сегодня ужасный день, – как можно спокойнее говорю я. – Тебе хочется выплеснуть на кого-то гнев, понимаю… Но, пожалуйста, умоляю, Флинн, давай не будем обсуждать прошлое сейчас.

– Ты предпочла бы подождать еще семь лет? Например, пока мы не очутимся в кабинете врача, где он вытащит все на свет божий? Было же так прикольно, Эль, просто праздник какой-то!

От воспоминаний меня бросает в дрожь.

Тогда врач, поправив очки, просмотрел записи и объявил: «На матке обнаружено утолщение, рубцово-измененная ткань. Это затрудняет имплантацию. – Он обратился ко мне: – Вы когда-нибудь делали аборт?»

По скрипу стула я поняла, что Флинн, почувствовав мое замешательство, развернулся ко мне: «Эль?»

Я не смела поднять взгляд.

«Да, – глухо ответила я, рассматривая сложенные на коленях руки. – В двадцать четыре года».

«Это был твой ребенок, Флинн. Наш ребенок».

Флинн, неловко покачнувшись, встал со стула.

«Я… Мне нужно…» – Он принялся дергать дверную ручку – безрезультатно. Выругался.

«Толкните», – подсказал врач.

Флинн яростно распахнул дверь и вышел. Я будто приросла к стулу, слушая удаляющийся по больничному коридору грохот его шагов.

И вот теперь он буравит меня взглядом.

– Почему ты не рассказала о ребенке?

– Мы встречались всего полгода. Ты уехал, тебе хотелось посмотреть мир. Я даже не знала, вернешься ли ты ко мне!

– Но я вернулся! Через три месяца. Потому что любил тебя. Без тебя мне не хотелось кататься по миру. А ты и словом не обмолвилась! Хотя нет… не так… Ты клялась мне в церкви в верности и любви. Мы обсуждали будущее, детей… Сколько мы пытались завести ребенка! А ты все это время молчала! – Голос Флинна становится громче. – Мы следили по календарю за овуляцией, отказались от алкоголя, месяцами занимались сексом по расписанию, ты стояла в позе «березка»… Столько усилий, бесплодных попыток, а ты даже не заикнулась об аборте?

– Не хотела тебя расстраивать.

– Ты убила нашего ребенка! – Он переходит на крик. – На восемнадцатой неделе! Я, кстати, поинтересовался темой – я не говорил тебе? К этому возрасту малыш шевелится… знаешь, такие мелкие шевеления-пританцовывания в животе… Ты чувствовала, как он пинается?

– Пожалуйста…

– Я читал, что ребенок в восемнадцать недель размером с яблоко, – не унимается Флинн. – У него начинают формироваться черты лица – крохотные ушки, губки, глазки, даже брови! Представляешь? У нашего малыша уже были брови!

– Флинн…

– Я читал материал об аборте на позднем сроке, о ребенке на несколько недель старше нашего. Когда ребенка достали, мать услышала звук – малыш пытался вдохнуть воздух еще несформировавшимися легкими, он был жив! Лишь через целых полчаса…

– ХВАТИТ! – Зло оскалившись, я кидаюсь на Флинна. – Ни слова больше, мать твою! – Лацканы его пиджака зажаты у меня в кулаках, от сильного толчка стул кренится назад и покачивается на двух ножках. – Это был мой выбор! Мой! И мне, только мне с этим жить! Думаешь, я не жалею? Каково мне, по-твоему, было, когда я клала руку на круглый живот Фионы? Когда чувствовала под ладонью толчки Дрейка? А когда его укачивала? Тысячи женщин делают аборты без последствий, мало кто имеет потом проблемы, как я. Да, я оказалась в меньшинстве. И знаешь, что я считаю? Что я это заслужила! Заслужила наказание. Заслужила бесплодие. Потому что не сохранила своего первого ребенка. Единственного…

Я выпускаю Флинна и ухожу. По лицу текут горькие слезы.

Вот поэтому мы и развелись.

2004 год

– Легкой тебе смены! – крикнула из гостиной соседка Эль, когда та отворила дверь и вышла из дома в темную ночь.

В тоненьком пальто, под ритмичный стук кроссовок по мостовой, Эль шагала в сторону города.

По пути она спохватилась: книгу забыла – единственное ее развлечение в гардеробной в «мертвое» время. Между полуночью и часом ночи обычно никто не приходит, а уходят и того меньше, и пока не надо таскать туда-сюда пальто, под грохот вибрирующих в груди басов можно раствориться в выдуманнных мирах. Эль грустно вздохнула…

Невеселые мысли неожиданно прервал отдаленный шум шагов за спиной – медленных, уверенных.

Все-таки неприятно ходить в город пешком по этим разбитым, мало освещенным улицам с рядами пустых магазинов и дешевых забегаловок еды на вынос.

В конце дороги Эль свернула направо.

Шаги, точно эхо, последовали за ней.

Вокруг тянулись задворки университетских корпусов, где ночью, разумеется, никого не было. Эль оглядела темную улицу: ни души.

Шаги не отставали, даже немного приблизились. Походка тяжелая, мужская.

Эль сжала в кармане мобильный телефон, нащупала пальцами на увесистом прямоугольнике выпуклые кнопки.

Ей хотелось остановиться, обернуться, увидеть, кто ее преследует, но она побоялась: мало ли к чему это приведет? Лучше не провоцировать.

Эль ускорила шаг, идущий следом тоже. Сердце тревожно заколотилось, в ушах зашумела кровь. Из-за густой темноты воображение разыгралось не на шутку. Неужели ее целенаправленно преследуют? Может быть, ее подкарауливали возле дома?

Ничего, следующая улица шире и хорошо освещена, вокруг жилые дома – можно постучать в любую дверь и позвать на помощь.

Эль едва сдерживалась, чтобы не перейти на бег. Мысленно она уговаривала себя, что все хорошо, что она сильная и никакой угрозы нет.

За очередным поворотом Эль облегченно выдохнула: навстречу ей неторопливо шагала под ручку пара средних лет. Осмелев, она оглянулась через плечо на преследователя.

Мужчина находился в нескольких шагах от нее, но был полностью поглощен прижатым к уху телефоном и явно ею не интересовался. Она, прищурившись, попыталась рассмотреть в темноте его лицо: Люк Линден? Однако незнакомец резко свернул в узкий переулок между домами, и проверить догадку не удалось.

Глава 19

Эль

Персонажи – краеугольный камень хорошего романа. Читателю необязательно их любить или даже доверять – он должен за них переживать.

Писательница Эль Филдинг

На крыльце дома Фионы я бросаю взгляд на часы. Начало девятого. Дрейк уже в кроватке. Я тихонько стучу в дверь.

Открывает Билл. А я-то думала, он на работе!

– Прости… Не знала, что ты дома.

– Эль, – приподняв брови, озабоченно говорит он, – у тебя все в порядке?

– Конечно! Просто я… проезжала мимо.

Он испытующе на меня смотрит.

– Ну, дорогая, проходи. Сейчас налью тебе бокальчик вина.

Я захожу в дом, но мне не по себе – все вспоминаю силуэт, бродящий в темноте у моего дома.

– Где Фиона? – Вопрос звучит резко.

– Наверху, работает, – отвечает Билл.

– Я думала, она закончила свою брошюру.

Он пожимает плечами.

– Наверное, у нее новый проект.

Я расстегиваю пальто и вешаю его на стул. Билл продолжает меня с подозрением рассматривать. Надо расспросить его, пока мы наедине.

– Билл, ты не прогуливался этой ночью в моих краях?

– В твоих краях? – удивляется он. – Нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто… Видела похожего на тебя мужчину, вот и все.

– Он тоже был сногсшибательно красив и великолепно одет?

Я невольно расплываюсь в улыбке, меня начинает отпускать.

– Кстати, почему ты в черном платье?

– Ходила на похороны Элисон, – объясняю я.

– Точно! Я и забыл, что похороны сегодня! – Билл сжимает мои плечи в теплых ладонях. – Как ты? – Под ласковым взглядом его светло-карих глаз, обрамленных короткими лучиками ресниц, мне становится спокойно и уютно.

Ну как можно заподозрить Билла?! Видимо, даже собственным мыслям нельзя доверять. Я кидаюсь на Флинна, сомневаюсь в Билле, нервничаю из-за комментариев читателей… Из-за моего попустительства все выходит из-под контроля. Пока я пытаюсь подобрать слова, на глазах, как ни глупо, выступают слезы.

– Да, тяжелый день, – вздыхает Билл, избавляя меня от необходимости отвечать.

За спиной скрипит лестница – спускается Фиона: в пижаме, очках, темные волосы растрепаны и вьются, будто с них только что стянули заколку. До чего она похожа сейчас на мать! Я молча рассматриваю ее, изучая прямую линию носа, морщинки под глазами…

– Услышала твой голос. Думала, показалось…

– Извини, что заявилась без предупреждения.

Щелчком пальцев сестра решительно прерывает мои извинения.

– Ты же с похорон! Как все прошло? – Она целует меня в щеку.

– Саму службу я пропустила… – смущенно говорю я.

– Как?! – удивляется Фиона.

– Отравилась. Грешу на пасту с морепродуктами. В результате уснула прямо на полу в ванной.

– Боже, Эль! Почему нам не позвонила?!

– Не было сил даже спуститься к телефону.

– Ты голодна? Могу поджарить тосты, – предлагает Билл.

– Спасибо, не надо. Перекушу дома.

Он неодобрительно качает головой, однако не настаивает.

– Ладно, девочки, оставляю вас наедине, – объявляет Билл, взглянув на часы. – Пойду поглажу рубашки на неделю.

– Билл, не надо! Не позорь меня перед сестрой! – восклицает Фиона.

– По-моему, она в курсе, почему я на тебе женился – уж не ради твоих талантов по части домашнего хозяйства. – Он на прощание чмокает меня в щеку. – Пока!

Я слышу его глухие шаги по ступеням, скрип двери в спальне. Затем плюхаюсь в кресло, подобрав под себя ноги.

– Выглядишь ужасно – краше в гроб кладут, – взглянув на меня, произносит Фиона.

– Продолжай, не стесняйся! – усмехаюсь я.

– Билл рассказал, как ты блистала в передаче «Сонная закупка».

– Гнусная клевета. Я устала. Просто прикрыла глаза перед тем, как тронуться.

– А водить в таком изнуренном состоянии безопасно?

– Со мной полный порядок, – отрезала я.

Окинув меня недоверчивым взглядом, сестра садится на другой край дивана и меняет тему:

– Как Флинн?

– Я опоздала в паб на четыре стакана виски, – усмехаюсь я.

– Плохо.

– Он вдруг вспомнил об аборте.

– Господи! – восклицает Фиона. – Два года ты пыталась с ним это обсудить – и он дожидается похорон. Самое время!

– Знаю…

– Значит, он не поменял мнение? Не смягчился?

Я мотаю головой.

– Нет. И я его понимаю. Правда. Не то чтобы он против абортов в целом… просто он…

– Против вранья? – подсказывает она.

Я киваю.

– Выходит, если бы не аборт, вы бы не развелись?

Узнаю Фиону: бьет не в бровь, а в глаз. Разумеется, браки распадаются не из-за одного-единственного промаха, но иногда, наверное, и его достаточно – сразу замечаешь трещины, на которые раньше не обращал внимания.

– Выходит, так.

– Жалеешь?

Глаза у меня лезут на лоб.

– Ты спрашиваешь, жалею ли я об аборте?!

– Да.

– С тридцати лет я безуспешно пытаюсь забеременеть – расплата за ошибки десятилетней давности. Мой брак развалился. Живу одна – ни семьи, ни детей. Конечно, жалею! – Я сокрушенно мотаю головой. – А я-то надеялась, ты поднимешь мне настроение…

– Поднимать настроение – не мой конек.

– Что верно, то верно.

– Как я понимаю, ты не попросила у Флинна ключ от дома? – интересуется она.

– Момент не очень подходящий.

– Пожалуй…

Сестра, поднявшись, поправляет на камине свечу и приминает размягченный воск кончиком пальца. По взгляду, который она на меня искоса бросает, становится ясно – ей хочется продолжить разговор.

Я молча жду.

– Иногда я думаю о твоем аборте… Помнишь, ты спрашивала у меня совета?

Я киваю: еще бы! Я приехала к Фионе в Лондон и уселась на пороге ее дома, ожидая, когда она вернется с работы. Мимо текла река автомобилей, ползли автобусы, у дверей магазинов бурлил поток людей, забегающих за сигаретами или журналами. Прежде я лишь раз навещала сестру, еще в старой квартире на юго-востоке Лондона, которую она снимала с двумя коллегами-журналистами мужского пола. Квартира выглядела запущенной, беспорядком будто подчеркивалось, насколько кипящая здесь работа важнее домашнего уюта. Самой грязной была комната Фионы.

Наблюдая за женщиной, подметающей тротуар у магазина напротив, я думала о Флинне: путешествует где-то в южной части Тихого океана и даже не догадывается, что в теплом уголке моего тела растет, пульсирует комочек клеток с его ДНК.

Беременность настолько не входила в мои планы, что я не сразу сложила два плюс два – постоянную усталость, прибавку в весе и отсутствие менструации. Руки до теста на беременность дошли только накануне. Под вопли бегущей по лестнице соседки: «Куда запропастился чертов телефон?!» – я сжимала в руках полоску, в которой заключалось мое будущее. При виде проступившего голубого плюсика у меня закружилась голова, каким-то образом я очутилась на полу, на четвереньках, упираясь лбом во вздувшийся линолеум.

Кто бы мог подумать, что несколько лет спустя я буду валяться на полу уже другой ванной, сжимая в ладони пустой тест! И так двенадцать раз, тринадцать, четырнадцать…

Кто бы мог подумать, какая тоска меня одолеет, каким сильным станет желание иметь ребенка, ощущать внутри себя легкие, словно трепетание крыльев бабочки, толчки… В какой голод это превратится…

Кто бы мог подумать, что каждый день я буду получать удар-напоминание: в кафе при виде беременной женщины за соседним столиком, при виде матери, застегивающей пальтишко своего малыша, при поздравлении подруги с беременностью вторым, а потом и третьим ребенком…

Кто бы мог подумать, что человек, к которому я вот-вот обращусь за советом – противник детей и брака, – сам обзаведется семьей.

Наконец приехала Фиона, в черном застегнутом наглухо пальто в стиле милитари. Она быстро протащила меня через коридор в свою комнату, захламленную книгами и исписанными листами. Где бы сестра ни обитала, ее стол всегда тонул в море книг, бумаг и стикеров.

«Я не знаю, что делать», – обхватив голову руками, в отчаянии пробормотала я.

«У тебя нет мужа. Нет работы. Нет образования. – Густая челка до бровей, которую тогда носила Фиона, придавала ее лицу еще большую суровость. – Только представь, каково жить с ребенком в съемной комнате?»

Представить оказалось сложно. Дом был переполнен: три комнаты, одна ванная – и все это на пятерых человек. Большего на зарплату официантки я позволить не могла.

«А как поступила бы ты?»

«Я бы в такой ситуации, – ответила сестра, размыкая скрещенные руки», – прервала беременность».

«Прервать беременность». «Аборт». Жестокие, грубые слова. Слова, означающие «конец».

Я представила загорелого Флинна, плавающего с маской среди коралловых рифов, – недостижимо далекого, будто в другой вселенной. Мы обитали в разных мирах. Кому захотелось бы вернуться из тропического рая ко мне?

С двадцати лет, еще до Флинна, в груди у меня часто оживал сгусток тьмы, и ребра распирало тяжестью воспоминаний. Что я только не делала, чтобы ослабить боль! Ночи напролет заливала ее алкоголем; настраивала на полную громкость музыку в наушниках, заглушая гул мыслей; с истертыми в кровь ногами бродила по бристольским улицам, проветривая голову до полной пустоты. А потом встретила Флинна – открытого, доброго, честного. Была в нем какая-то неподдельная чистота. И ему удалось меня перенастроить. Я не могла его потерять! Я не хотела вновь окунуться в тот мрак, где пребывала раньше.

Прижав к уху мобильник размером с кирпич, спокойно и четко, в своей обычной манере, Фиона записала меня к врачу, а в конце добавила: – «Это моя сестра».

Когда мы ехали в метро, мой взгляд то и дело упирался в беременную женщину – та сидела с закрытыми глазами, сомкнув руки под круглым животом.

У автоматических раздвижных дверей больницы я замялась, стеклянные створки открылись и нетерпеливо захлопнулись под мое бормотание: – «Я не знаю… Правда, я не знаю…»

Но Фиона решительно провела меня внутрь. Именно благодаря ее практичности, деловитости и уверенности я дошла до конца.

– Ты винишь меня? – глядя в глаза, спрашивает сестра.

Я и сама часто задавалась этим вопросом. Как бы все сложилось, если бы мать не уехала за границу навестить тетю? Был бы результат иным, если бы я вернулась в родной дом, где меня усадили бы на диван и поили ароматным горячим шоколадом, обсуждая не варианты действий, а чувства?

– Ты повлияла на мой выбор, – честно говорю я. – Но я никого не виню. Я спросила твое мнение – ты его высказала.

Фиона серьезно кивает в ответ.

– Просто теперь у меня есть Дрейк, а у тебя нет…

– Никого. – Я отвожу взгляд. – Я знаю.

Сестра уходит на кухню за бокалами для вина. Я достаю из кармана телефон в надежде увидеть там сообщение от Флинна.

От него ни словечка, зато от Джейн целое послание. Обычно она звонит или пишет на электронную почту – в основном строго в рабочее время. Я открываю сообщение.

По поводу твоего последнего поста в «Фейсбуке»… Я подумала, неплохо бы создать вокруг новой книги чуть больший ажиотаж. Нам не надо, чтобы читатели занервничали! Пока. Джейн.

Я, конечно, в курсе, что Джейн следит за обновлениями в социальных сетях своих авторов, репостит их на главной странице издательства, рассылает членам команды – тут ей нет равных. Однако она никогда не критиковала содержимое постов. Странная фраза: «Но нам не надо, чтобы читатели занервничали!»

Я открываю страничку в «Фейсбуке». Что у меня там вывешено?

При виде последнего поста мои глаза лезут на лоб.

Имеешь ли ты право называться писателем, если ни черта не можешь написать?

Я ошарашенно смотрю на экран, меня захлестывает паника. Когда я такое запостила? Я не помню!

Читаю снова и снова. Слова кажутся знакомыми.

– Фиона! – зову я сестру.

Щеки у меня горят.

Нахмуренная Фиона входит в комнату.

– Что?

Я подскакиваю с дивана и поворачиваю к ней экран телефона.

– Я отправляла тебе такую эсэмэску?

Она поправляет на носу очки и читает сообщение.

– Нет. Правда, я давно не заглядывала в телефон, последний раз часа два назад.

– Не сегодня, – нетерпеливо говорю я. – Вчера. Ты прислала мне эсэмэс, я ответила.

– Что? Вчера вечером? Когда я спросила, как продвигается книга?

Я киваю.

– Но ты ничего не ответила.

– Ответила! Мне показалось, я ответила… Но… – Какое унижение! Что я натворила! От стыда хочется провалиться сквозь землю. Я писала всю вторую половину дня, жутко устала, нервничала. Писала второпях, постоянно отвлекаясь на эсэмэски и соцсети. – Наверное, я по ошибке отправила это на страницу в «Фейсбук».

– Просто удали, – предлагает сестра. – Люди быстро забудут, что ты писала.

– Только это прочитали уже несколько тысяч человек. – Я прокручиваю комментарии.


МэттХ: Неудачные дни бывают у всех, все получится!

КриссиЭдж: Я называю себя писателем, хотя издательства отвергли пять моих рукописей.

СьюРТерм: Мы в вас верим! Обожаю вашу первую книгу.

Книгочей101: Эль, вам не идет чертыхаться.


В горле клокочет ярость. Разумеется, у Книгочея101 на все есть мнение! И этот менторский тон – как родитель с неразумным ребенком. Книгочей101 ничего обо мне не знает! Как и все остальные. Мне хочется кричать прямо в экран, сообщить Книгочею101 и прочим подписчикам, что последний пост – единственный правдивый из написанных за эти недели!

Фиона внимательно на меня смотрит.

Я так сильно сжимаю телефон, что побелели кончики пальцев, поэтому я отодвигаю мобильник в сторону, пытаясь придать лицу расслабленное выражение.

– Прости… В голове не укладывается, что я натворила такое. Пост увидел мой редактор. Она недавно прислала мне сообщение с просьбой создать вокруг книги «больший ажиотаж».

– Эль, ты измотана. В твоем состоянии немудрено ошибиться. Первые три месяца после рождения Дрейка я даже имя свое не помнила. Не переживай! Проблема легко решаема: удали пост, извинись перед редактором и напиши о книге что-нибудь жизнерадостное.

Прекрасный, разумный совет. Глубоко вздохнув, я выполняю пункты, предложенные Фионой.

Когда я заканчиваю, сестра ставит передо мной бокал вина.

– Завтра ты посмеешься над этой историей.


Я бросаю на пол сумку и скидываю ботинки. Желудок еще не совсем в порядке после отравления, да и от усталости я буквально валюсь с ног. Надо было ехать с похорон прямиком домой! Из-за визита к Фионе я доберусь до письменного стола позже, чем могла бы.

Настало время традиционного ночного обхода. Я стараюсь не обращать внимания на участившийся пульс. Начинаю с кухни, проверяю черный ход, окна, закрываю плотно шторы. По пути к винному погребу включаю радио – болтовня ведущего меня успокаивает, – отпираю дверь и, не переступая порог, заглядываю внутрь. В нос ударяет холодный, пахнущий землей воздух. Я быстро запираю дверь и направляюсь в гостиную, включая по ходу следования светильники.

Чем тщательнее моя проверка, тем больше времени она занимает. Я заглядываю за диван, за кресла, за дверь, тяну шторы. Понимаю: пора остановиться. Мое поведение ненормально. Едва узнаю саму себя в этой перепуганной неврастеничке.

Вру. Неврастеничка мне хорошо знакома. С моих двадцати лет она взяла бразды правления в свои руки, уверяя, что я слаба, труслива и уязвима. Похоже, те странные, изломанные годы крадутся за мной, преследуют и вот-вот настигнут.

Осмотрев первый этаж, я иду наверх и на лестнице наступаю в мокрое – на деревянной ступеньке лужица воды. Откуда ей тут взяться? Я ничего не разливала.

Пока я раздумываю о происхождении лужи, что-то легкое падает мне на макушку. Трогаю волосы – капля.

Запрокидываю голову. С потолка сочатся бусины влаги.

В ужасе бегу наверх. Откуда же течет? Нога наступает в одну лужу, в другую, вода ручьем струится по деревянным лакированным ступеням.

В растерянности я упираюсь рукой в стену – она тоже влажная.

– Что за…

Сверху доносится шум льющейся воды. Я гоню себя вперед по опасно затопленной лестнице. На последнем этаже включаю свет, и моим глазам предстает следующая картина: дверь ванной распахнута, кран открыт на полную мощность – напор такой сильный, что вода, не успевая уходить в слив, выплескивается из раковины на пол.

По щиколотку в ледяной воде я бреду закрывать кран.

– Господи… – ахаю я, оглядываясь вокруг.

Вот это разрушения! Затоплена ванная, затоплена лестничная площадка. Прошлепав к кабинету, я со страхом открываю дверь: за дверью лужа в метр шириной, остальное, к счастью, не пострадало.

Не протекла ли вода сквозь потолок в другие комнаты этажом ниже? Я возвращаюсь на лестницу, осторожно спускаюсь на второй этаж, захожу в спальню, включаю свет – и холодею от ужаса: с потолка течет. Темные капли усеивают одеяло будто брызги крови. Внутри меня все сжимается, хочется повернуться и бежать куда подальше.

Но нельзя.

Глубоко вдохнув, я приказываю себе успокоиться. Надо включить разум и логику и попытаться минимизировать ущерб.

Действуем!

Вооружившись шваброй, ведром и грудой полотенец, я начинаю уборку с самого верха – с затопленной ванной, – затем обхожу по очереди остальные комнаты. Масштаб разрушений убийственен: ковры и мебель мокры насквозь, по стенам потеки, залиты розетки и выключатели.

Вскоре сухие полотенца заканчиваются, приходится выжимать использованные, что нелегко; мышцы рук горят от напряжения. Разместить такое количество влажных полотенец и промокшего постельного белья негде, я вынуждена развешивать их на перилах балкона в спальне.

В свете полной луны серебрятся гребни волн. Пока я перевожу дух, созерцая ночной пляж, у меня возникает неприятное ощущение, что на берегу кто-то есть – и этот кто-то смотрит на меня.

До кровати я добираюсь только к трем часам ночи. Постель в гостевой спальне накрахмаленная, жесткая; я ворочаюсь с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Противно пахнет мокрой древесиной.

Где-то в недрах дома продолжает капать вода. Мало-помалу назойливый звук поглощает даже мои мысли: все внимание сосредоточено на невидимом, мерном капанье.

Ну что я за тупица?! Такие ошибки мне не по карману. Мрачные думы о понесенном ущербе вгоняют меня в панику: ковры придется отпаривать, испорченную краску – перекрашивать, доски на полу вздуются…

Произошедшее не укладывается в голове. Я прекрасно помню, как, растерянная, оглушенная, проснулась в ванной на полу с ковриком под щекой; как поднялась на подкашивающихся ногах и уцепилась за раковину; как чистила зубы; как жгло лицо от ледяной воды… Неужели я не закрыла кран? Возможно. Я тогда плохо соображала, да еще спешила на похороны, бегала по комнатам как ошпаренная.

И все равно что-то не стыкуется. Если я чистила зубы, то почему в раковине пробка, которую я обычно почти не использую? Пытаюсь вспомнить миг, когда поворачивала кран. Неужели я сначала заткнула отверстие пробкой? Вряд ли.

Хотя с чего такая уверенность? Сколько у меня в последнее время было промахов, сколько ошибочных выводов!

Усевшись на кровати, я сжимаю пальцами лоб. Вдалеке за стенами дома шумят, плещут о темный берег волны.

Если я все-таки себе верю, если я твердо знаю, что не закрывала раковину пробкой и не оставляла кран открытым, напрашивается одно-единственное объяснение: это сделал кто-то другой.

Глава 20

Эль

На следующее утро я с удовольствием рассматриваю извлеченные из принтера теплые страницы своей рукописи. Чернила, тонер, запас бумаги – вот о чем следует думать. Сейчас не до запаха сырости, пропитавшего весь дом, не до последствий наводнения. Потом разберусь.

Мобильник стоит на беззвучном режиме, Интернет отключен – отвлекаться не на что. В кабинете только я и мой роман.

Я выравниваю стопку страниц, скрепляю уголок огромным зажимом и с чашечкой дымящегося кофе усаживаюсь в кресло для чтения.

На титульном листе заглавие: «Книга 2, Эль Филдинг». До срока сдачи две недели, но я до сих пор не представляю, как закончить роман. Работа писателя в том, чтобы сплести сюжетные нити воедино, натянуть их и довести читателя до кульминации – разгадки тайны.

Я набираю в грудь воздуха, внутри все дрожит.

Мне страшно читать собственную книгу.

Пальцы решительно сжимают пачку страниц. С места не встану, пока не дочитаю: надо управиться за один присест, оценить историю свежим взглядом – она сама подскажет, какую выбрать концовку.

А если концовка мне не понравится?

Понравится – не понравится, выбора нет. Не сдам роман – потеряю дом. Такова жизнь.

Иначе к чему были мои старания и жертвы?

Затуманенным взглядом я смотрю вдаль, туда, где море и небо сливаются в мерцающую серебристо-серую полосу горизонта.

Я так верила, что окончание истории сложится само, откроется, как открываются цветочные лепестки, демонстрируя миру блестящие, усеянные пыльцой тычинки. Но ничего подобного не произошло. Ни единого намека на следующие события. Как же привести это к логичной развязке?

«От тебя никакого толку!»

«Обманщица, самозванка!»

В сердцах я швыряю пустую кофейную чашку на пол. Тишину раскалывает звон фарфора, брызгают в стороны осколки.

Согнувшись пополам, я обхватываю голову руками и зажмуриваюсь. Неужели это все, что у меня есть в результате? Негусто…

Когда-то во время прямого эфира в «Фейсбуке» я сказала: «Пишите правду».

Могу ли я последовать собственному совету?

Хочу ли я ему следовать?

Я принимаюсь собирать острые фарфоровые осколки, а мыслями уношусь к главной героине: какая она молодая, какая гладкая, нежная кожа у нее на ладонях… Я неосторожно сжимаю кулак, и в руку впивается осколок чашки.

Фарфоровые обломки с грохотом падают в пластиковое мусорное ведро под письменным столом. Я рассматриваю свою ладонь, ее бледную сердцевину. В голове начинает зреть-наливаться идея. Я открываю ноутбук и печатаю: «Тишину раскалывает звон фарфора…»

От работы меня отвлекает громкий стук во входную дверь. Даже не заметила, как стемнело!

Проверяю часы. Семь вечера. Гостей на сегодня не намечалось.

Я начинаю нервничать.

С тоской смотрю на экран: текст течет рекой, жалко отвлекаться. Не стану открывать, кто бы там ни заявился, буду писать.

Пальцы вновь летают по клавиатуре, взгляд прикован к монитору. Я погружаюсь в роман, в мир, сотканный из слов.

Тук-тук!

Пальцы разочарованно сжимаются.

Разумеется, нежданный визитер в курсе, что я дома: на дорожке стоит автомобиль, в окнах горит свет…

Я неохотно отодвигаю стул и, выйдя на лестничную площадку, выглядываю в окно. Странно – на ярко освещенной дорожке припаркована только моя машина. Ко мне пришли пешком?

Вывернув голову, я пытаюсь рассмотреть, кто у двери, но крыльцо скрыто под навесом – гостя не видно.

Я настолько поглощена книгой, захвачена напряженностью сюжета, что мне вдруг кажется, будто один из героев сошел со страницы и стоит у меня на пороге. У него холодные глаза, тонкие, растянутые в улыбке губы и длинные резцы…

Опять громко, настойчиво барабанят. Испуганно отпрыгнув от окна, я крадучись иду вниз по сырой разбухшей лестнице. Нащупываю в кармане мобильный телефон, достаю – пусть будет наготове.

Дрожащими пальцами берусь за ручку входной двери.

Нет, не хочу быть человеком, который трясется от страха в собственном доме. Я уже не та перепуганная девочка.

Я не та.

Рывком открываю дверь.

– Марк?

Он стоит, засунув руки в карманы кожаной куртки, плечи высоко подняты, словно мерзнет.

– Я пришел за маминой толстовкой.

До меня не сразу доходит, о чем речь. Точно! В день приезда дверь дома захлопнулась, и Марк дал мне бордовую толстовку…

– Я ее давно вернула.

Правда вернула? По крайней мере, собиралась.

– Мама уже везде искала.

– Везде? Ну хорошо, я еще раз проверю, чтобы наверняка.

– Я могу подождать.

От прямого взгляда темных глаз мне становится не по себе. Марк ставит ногу на порог, еще шаг – и он окажется в доме.

Я натянута словно струна. Как бы от него избавиться? Мне хочется вернуться к рукописи – не дай бог потеряю нить мысли. Дом наполняется уличным холодом. На мне лишь джинсы да тонкий свитер, кожа покрывается мурашками.

– Я ужасно занята, дело в самом разгаре. Если для вашей мамы вопрос с толстовкой не очень критичен, я поищу ее позже.

Это явно финальный аккорд беседы. Однако Марк и не думает уходить – скрестив руки на груди, он оглядывает внутренность дома поверх моего плеча.

– Разгадали загадку про вашего таинственного гостя?

– Простите? – Ответ такой краткий и напряженный, будто я защищаюсь.

– Я говорю о семье, которая арендовала ваше гнездышко. Без детей, без машины… Сами знаете. Какой-то человек оставил вам на окне пару слов.

Я вспоминаю выдвинутое Марку обвинение.

– Глупости. Уже забыла.

Он едва сдерживает улыбку.

– Когда мы виделись в последний раз, мне так не показалось.

– Вы, наверное, скоро уедете обратно в Лондон? – осведомляюсь я.

– Пока нет, побуду немного здесь.

Я еще крепче сжимаю дверную ручку. Марк явно из тех типов, которые получают удовольствие, когда ставят других в неловкое положение.

– Мне надо работать.

– Разумеется. Плести истории. Сочинять жизни…

– Вроде того.

– Знаете, – говорит он, склоняясь ко мне и понижая голос, – вы совсем не похожи на свою сестру.

– Чем? Семейным статусом? Отсутствием ребенка?

Он хохочет.

– Эль, это было развлечение. Расслабьтесь… Я не увожу чужих жен. Все кончено. – На миг умолкнув, он пристально на меня смотрит. – Я имею в виду, что вы очень разные. Фиона прямолинейна, умна, энергична, открыта… А вы… – Его взгляд становится мечтательным. – …загадка.

Он что, флиртует? Или как это еще называется?

– Я все пытаюсь вас разгадать. Всемирно известная писательница, хозяйка великолепного особняка – и такой провал на скромном сборище в провинциальной библиотеке. Не обижайтесь, – добавляет Марк. – Вы закрылись от мира в своем замке на скале – и в то же время как будто ищете компанию. Вы делитесь подробностями жизни в соцсетях, но у меня ощущение, что голос не ваш и выложенная информация не имеет с вами ничего общего.

Мое дыхание учащается, тело под одеждой бросает в жар.

– Крайне занимательная поп-психология, – как можно беспечнее роняю я, – но, повторяю, мне надо работать. Спокойной ночи!

Едва я начинаю закрывать дверь, как тишину прорезает шелест колес по гравию. Вспыхивают лучи фар.

– Вы сегодня пользуетесь спросом, – усмехается Марк.

Свет фар слепит глаза, я щурюсь, пытаясь рассмотреть автомобиль. Мотор затихает, хлопает дверца, по дорожке, насколько удается разглядеть в темноте, идет Билл.

Разве мы договаривались о встрече? Господи, опять я что-то забыла? Нет, вряд ли…

– Добрый вечер, – здоровается он, приблизившись. – Фиона рассказала мне про потоп. Решил заехать, помочь.

– Привет, Билл!

Он разглядывает Марка, его кожаную куртку, небрежную позу, хищный прищур.

– Это Марк, мой сосед.

Билл кивает, но руки не протягивает – вообще не выказывает своего обычного дружелюбия.

– Пожалуй, я пойду, – говорит Марк, отводя взгляд, и удаляется в темноту быстрой упругой походкой.

Я провожаю его взглядом, пока он не доходит до крыльца своего дома.

Билл внимательно на меня смотрит.

– Все в порядке?

– В полном! – весело говорю я. – Заходи.


– Билл, как мило, что ты заехал!

– Фиона сказала, тебе надо сдвинуть кровать с мокрого ковра. Без крепких мужских бицепсов тут не справиться.

– Так кого ты привез?

Он смеется и идет за мной на второй этаж.

– Прости, тут пахнет мокрой псиной, – говорю я, распахивая дверь в спальню и наступая на влажный ковер.

Билл морщится.

– Скорее целой стаей мокрых псин, которые плескались в болоте, а теперь, свесив языки, пыхтят на заднем сиденье наглухо запертой машины.

– До такой степени кошмарно? – ужасаюсь я.

– Завтра по прогнозу солнечно. Вруби отопление, открой окна – и влага уйдет. Хорошо, с этим что делать? – Он кивает на кровать.

– Просто хочу сдвинуть ее на сухую часть ковра – пусть эта сторона немного проветрится.

Билл занимает позицию.

– На счет три?

Мы приподнимаем и тащим тяжелую дубовую кровать в дальний конец комнаты, что не лучшим образом сказывается на моей спине. Готово!

У плинтуса валяются кружевные трусики – наверное, соскользнули с постели. Я торопливо их подбираю и прячу в карман. Черт, Билл заметил. Сейчас сострит. Однако он, неожиданно покраснев, молча отводит взгляд.

Я приношу ворох полотенец, раскладываю их по ковру, а затем мы с Биллом начинаем по ним топтаться, выжимая пятками влагу.

– Надо почаще к тебе наведываться, – говорит он.

Я в ответ улыбаюсь.

Билл смотрит на прикроватный столик, где лежит роман нобелевского лауреата, который я дважды безуспешно принималась читать – и, кстати, твердо намерена добить.

– Думаешь, в третий раз повезет? – кивая на книгу, хмыкает он.

– А ты откуда знаешь? – удивляюсь я.

– Наверное, ты писала об этом в «Фейсбуке». Я уже путаюсь, о чем прочитал в Сети, а о чем узнал от тебя лично.

– Вот уж не думала, что ты интересуешься моей страничкой!

– Интересуюсь. Подсматриваю одним глазком в мир литературы. – Билл хитро улыбается.

Я ухмыляюсь.

– Ну что, по стаканчику на прощание? – весело говорит он. – Прогуляю время купания.

Мне не терпится вернуться к рукописи, но Билл столько помогал… Да и вообще, приятно оказаться в обществе людей после дня, проведенного в одиночестве, в пустом безмолвном доме.

– Конечно!


Билл стоит с бокалом виски у окна гостиной и смотрит на темную воду. Падают первые капли дождя.

Сегодня он сам на себя не похож – то ли напряженный, то ли рассеянный, непонятно. Может быть, поругались с Фионой?

– Потрясающий вид, даже ночью, – говорит Билл. – Наверное, из-за простора. Смотришь – и ничто не отвлекает внимание. – Он умолкает, по гостиной растекается убаюкивающее пение дождя и волн. – У моря чувствуешь себя песчинкой. Вот она, бескрайняя вода, рукой подать! Люди восхищаются красотой моря – а я не вижу красоты. Оно коварно… – Билл поворачивается ко мне. – Я не умею плавать. Ты знала?

– Нет, – удивленно отвечаю я.

– В детстве не научился, а когда подрос, уже не сложилось – постоянно жил в городе.

– Тогда почему вы поселились в Корнуолле?

Он недоуменно смотрит на меня, будто ответ очевиден.

– Твоей сестре захотелось.

Фиона всегда твердила, что жизнь в Корнуолле – его идея, что Билл устал от города и вообще Дрейка лучше растить на побережье.

С улицы доносится громкое рычание мотоцикла. Поджав губы, Билл с хмурым видом оборачивается на шум и одним глотком допивает виски.

– Можно еще?

– Конечно. – Я приношу бутылку.

Он щедро льет себе в стакан, стукая горлышком о край. Я в растерянности – ему ведь домой добираться, как он поведет машину? Билл никогда не приезжал в гости один, без Фионы и Дрейка, и мне почему-то кажется, что сестра не знает, где он сейчас.

– Выходит, – медленно начинает Билл, болтая виски в стакане, – он гоняет на мотоцикле.

– Что?

– Твой сосед. Марк. – Он смотрит мне в глаза. – Мужик, с которым трахается Фиона.

Я ошарашенно таращусь на Билла.

– Вижу, ты в курсе.

– Я… ну… я недавно узнала… – мямлю я. – …случайно. Откуда ты…

– Дрейк играл с ее телефоном и каким-то образом открыл сообщения.

Кошмар… Представляю его ужас и шок – а рядом Дрейк, надо держать себя в руках…

– Ты поговорил с Фионой?

Он отрицательно мотает головой.

– Билл, вы с Дрейком – смысл ее жизни. Поверь, это минутное увлечение! Даже не увлечение, так… Все уже кончено. Фиона сама сказала. Он ничего для нее не значил!

Какую чушь я несу, заезженные клише!

Билл допивает виски и аккуратно ставит стакан на столик.

– Эль, вот что делать, если человек, которого любишь, тебя просто уничтожает? Если он по природе разрушитель?

К несчастью, у меня нет правильного ответа на этот вопрос.

– Меня тревожил переезд в Корнуолл, – вздыхает Билл. – Я боялся, что после большого города жизнь здесь покажется Фионе слишком тихой. В целом ей нравится. Она любит гулять у моря. Тут столько интересных мест для Дрейка! Но я знаю, Фиона скучает по работе. Многого ей не хватает, чтобы чувствовать себя собой, – а это нужно для счастья каждому человеку… Я только не ожидал, что ее нужды включают секс с парнем двадцати с небольшим лет. – У него вырывается горький смешок.

– Билл, она совершила ошибку! Это случилось всего раз!

– Ты сама веришь, что «всего раз» – последний? – Он смотрит на меня, его перекошенное лицо выглядит чужим, словно передо мной незнакомец. Я вспоминаю человека, бродящего вокруг дома несколько ночей назад. – Люди не меняются, Эль.

– Билл, она тебя любит! Поговори с ней!

– Если мы поговорим, игре конец.

– Что тогда делать?

– Может, я тоже кого-нибудь трахну, – зло роняет Билл мрачным голосом. – Хоть садовую скамейку.

Мне становится не по себе – будто долетело эхо из прошлого. Щелкнул невидимый тумблер, и атмосфера неуловимо изменилась. Где-то я ошиблась, недооценила ситуацию.

Бывает, вроде хорошо знаешь человека, а он вдруг открывается с неожиданной стороны – выкидывает такое, что только воздух ртом ловишь. Подобные случаи тебя меняют, заставляют сомневаться в своих силах, суждениях и безопасности.

И похоже, сейчас как раз такой случай… Точно стоишь на мелководье, а перед тобой вздымается волна-убийца. Меня выдергивает из настоящего и швыряет в прошлое, в маленький кабинет с деревянным письменным столом и металлическим шкафом для документов.

Я не понаслышке знаю, как парализует, насколько делает уязвимым страх. А ведь всегда считала, что в случае опасности буду кусаться, царапаться, пинаться, бороться…

Увы, я ошибалась.

Билл подходит ко мне… Когда я ощущаю первое касание и скользящие по моей шее пальцы, во мне пробуждается первобытная ярость. Кровь кипит, мышцы горят – повинуясь инстинкту, я с силой толкаю его в грудь.

Шаг назад, глухой удар, брызги стекла… и тишина.

Я растерянно смотрю на место, где когда-то стоял кофейный столик. Трудно теперь догадаться, какой он был формы – от него осталась лишь деревянная рама с ножками. Пол усеян стеклом, в россыпи сверкающих осколков лежит Билл.

Не незнакомец, а мой зять, Билл.

Он начинает подниматься, с него, звеня, осыпается стекло – лишь тогда я прихожу в чувство. Руки дрожат, пол, точно море, качается под ногами.

Билл произносит какие-то слова, но я ничего не слышу, кроме шума крови в ушах.

Свирепо глядя на меня, с побелевшим лицом, он встает на ноги, с его плеч дождем падают осколки.

В ушах щелкает как при посадке самолета, слух возвращается.

– Что за черт?! – ревет Билл.

– Я… я думала… ты хотел… – Я умолкаю.

– Что хотел?

– Не знаю.

– Эль, ты плакала! Я хотел тебя обнять!

Я трогаю лицо, под глазами мокро.

– Я не соображала… – бормочу я, смущенно мотая головой.

Он чистит брюки, вытряхивает кусочки стекла из туфель, разворачивается и идет к двери.

– Билл, подожди!

Билл останавливается, оглядывается.

– Ты решила, я к тебе подкатываю, да? Поэтому у тебя ТАКАЯ реакция? Ты швырнула меня через всю комнату! Вот уж не предполагал, что я так омерзителен.

– Билл, я…

Прервав меня взмахом руки, он разворачивается и уходит.

Стук шагов до порога. Шум отворяемой двери. Поток прохладного воздуха. Хлопок. Дверь закрыта.

Я прислушиваюсь к звукам с улицы. Слабый писк автосигнализации, глухой щелчок – дверца открывается, дверца закрывается. Урчания заведенного мотора не слышно, только тихий шелест колес по гравию да удар днищем о край выбоины на обочине.

Уехал.

Я закрываю глаза. Воспоминания свежи и ярки, точно не успевшая свернуться кровь.

Осколок стекла с легким звяканьем падает со свитера на деревянный пол. Я поднимаю его, верчу между пальцами. Неужели когда-то эта крошка составляла часть стола? Даже не верится – так сильно изменилась форма…

Вот был Билл – и в то же время не Билл.

Я – и в то же время не я.

Я иду в прихожую, стараясь не смотреть в окаймленное золоченой рамой зеркало – не хочется видеть ни бледное бескровное лицо, ни черноту зрачков.

В голове на удивление всего одна мысль – как описать произошедшее? Как описать силу пальцев, запястий, плеч, отшвырнувших Билла?

В этих размышлениях я поднимаюсь по лестнице в кабинет.

2004 год

Резким движением Эль опрокинула стопку с огненно-красной жидкостью. Жгучая! Улыбнувшись Луизе, она с грохотом поставила пустую рюмку на барную стойку и направилась к ярко освещенной террасе ночного клуба – из жаркого зала в весеннюю ночную прохладу.

На выходе курил Люк Линден.

В животе запорхали бабочки: а ночка-то многообещающая…

– В этом городе… – Он глубоко затянулся сигаретой. – …невозможно хоть где-нибудь расслабиться инкогнито. Теперь и вам известно, что я любитель третьесортных забегаловок и валлийских регги-певцов.

Над ухом затараторила Луиза. Кокетливым голоском она сообщила, что в восторге от сегодняшних клубных исполнителей, что «обожает регги» и что несколько месяцев назад открыла потрясающую новую группу, которую Линден «непременно должен послушать».

Не обращая внимания на трескотню подруги, Эль рассеянно водила ладонями по подолу своего коротенького темно-синего платья – ей нравились ощущения: тело казалось невесомым, мягким, теплым, податливым, как бывало у нее всегда после изрядной порции алкоголя.

Когда Луиза отвернулась к сцене, указывая на выступающих певцов, Люк Линден скользнул взглядом по платью Эль, затем посмотрел ей в лицо – уверенно, беззастенчиво, а не робко, как это делали ее ровесники.

Эль приоткрыла рот и улыбнулась, так, как не делала этого прежде, – будто для поцелуя.

Люк Линден едва заметно кивнул, словно заключая соглашение, словно между ними появилась определенность. По ее телу пробежала дрожь.

Луиза обернулась.

– Хотите посмотреть поближе?

– У меня совещание рано утром, надо быть в форме, – ответил Люк Линден и, потушив сигарету, пожелал им доброй ночи.

То ли из-за шума на террасе, то ли из-за растекшегося по венам алкоголя, Эль его намек пропустила.


Расстроенная уходом Линдена, она вернулась в бар и заказала им с Луизой еще выпивки. Они танцевали и пили, пили и танцевали, ноги горели, кожа блестела от пота. Только к закрытию девушки, пошатываясь, вывалились из клуба в весеннюю свежесть ночи.

Веселые и пьяные, они шли к общежитию через заселенную студентами улицу. В одном из домов с приглашающе распахнутой дверью мерцали огни стробоскопа, гремела ритмичная музыка, а под окнами на тротуаре толпилась молодежь. Эль потащила Луизу за руку на домашнюю вечеринку.

В просторной комнате под крутящимся диско-шаром дергались и извивались темные силуэты. Две девушки с поднятыми к потолку руками танцевали прямо на диване, утопая шпильками в подушках. В воздухе пахло пивом и потом, тонкие стены дрожали от мощных басов.

Эль выскользнула в коридор. Пока она поднималась по лестнице на второй этаж, музыка изменилась, ритм стал более тягучим и сексуальным. Покачивая бедрами в такт, Эль протиснулась мимо миниатюрной блондинки с ярко-розовыми губами.

Наверху из невидимой колонки лился низкий блюзовый голос. Стоял густой, дурманящий запах травки, клубился пурпурный дым, подсвеченный лавовой лампой с гипнотическими парафиновыми узорами. За очередной дверью вокруг ярко освещенного стола с белой кокаиновой дорожкой толпилась другая группка молодежи.

– Эй! Эль! Не знал, что ты здесь! Клево! – крикнул один из парней.

Его звали Карл, они вместе посещали курс «Художественная литература Индостана». Он запомнился ей тем, что одолел роман лауреата Букеровской премии Арундати Рой «Бог мелочей», отрекомендовав его как «не самое захватывающее чтиво».

Карл потянул ее за руку к столу.

– Идем, эта дорожка – тебе.

Эль окинула собравшихся взглядом, пожала плечами, склонилась над столом и, зажав ноздрю пальцем, втянула порошок. К ее изумлению, кокаин растекся по телу с космической скоростью, а от вспышки золотого луча у нее даже глаза округлились.

Следом в ход пошла выпивка: абсент, текила и тошнотворная красная жидкость с привкусом корицы и жженого сахара. Затем были поцелуи с розовогубой девушкой-эльфом, пахнущей вишней и сигаретами, под ободряющий рев окружающих…

Неожиданно взошло солнце, озарив торчащие пружины дивана, на котором она лежала, потертый ковер, сколовшийся на ногтях лак…

Пошатываясь, Эль вышла на светлые утренние улицы. В голове пульсировало одно: домой, домой, к родной постели с чистыми простынями, к чистому стакану воды с болеутоляющим, чтобы облегчить похмелье, – хотя и заслуженное.

Стуча каблуками, в коротеньком платье, под любопытными взглядами собачников и любителей пробежек, Эль брела через парк Бьют. На часах около девяти утра. Кажется, в девять какая-то встреча… В девять надо что-то сделать… Нет, не встреча. Совещание.

С Люком Линденом.

Глава 21

Эль

Не бойтесь использовать личный опыт – для творчества это настоящий кладезь.

Писательница Эль Филдинг

Я распахиваю дверь в кабинет и начинаю ходить взад-вперед, от дальней стены до окна, глухо стуча подошвами по деревянному полу. Перед мысленным взором мелькают картинки: приблизившееся почти вплотную лицо Билла с расширенными, забитыми салом порами на носу; разлетающееся с тонким звоном стекло; движение губ чертыхающегося Билла; стук в дверь секундами позже…

Нет, не так! Я останавливаюсь и вытягиваю пальцы, будто что-то толкаю. Неправильно. То было раньше. В другой комнате, с другим мужчиной.

Картинки мутнеют, растягиваются, тускнеют, а с ними и накал эмоций. Черты Билла искажаются, овал становится тоньше, глаза темнее – и в этих глазах пустота.

Я раздраженно срываюсь с места и начинаю ходить взад-вперед, взад-вперед.

Непонятный сюжет, сплошные обрывки да вопросительные знаки, будто существуют две версии: его и моя.

Останавливаюсь. Тяжело дыша, упираюсь ладонями в бедра. Не выходит разложить ситуацию на эпизоды.

Пришедшая в голову новая идея гонит меня к письменному столу. Не присаживаясь, открываю вордовский документ и начинаю печатать.

Нет. Плохо.

Удаляю. Печатаю другое предложение, затем еще одно.

Не переставая набирать, сажусь за стол.

Пальцы танцуют, порхают по клавиатуре, взгляд устремлен на экран. Потихоньку, на ощупь я пробираюсь вглубь истории.


Уже за полночь, оторвав наконец пальцы от клавиатуры, я устало откидываюсь на спинку.

Несколько часов я провела в кабинете, не смея выйти даже за водой, – так боялась притормозить творческий поток хоть на секунду.

Царящую в комнате темноту рассеивает только голубоватое мерцание компьютерного экрана. Я щелкаю выключателем настольной лампы и зажмуриваюсь от неожиданно яркого света. Теперь меня прекрасно видно из ночной бухты. Видно, что я одна.

Мысли плавно утекают к Биллу, его вечернему визиту и закручиваются в головокружительный водоворот.

«Люди не меняются», – сказал он.

Спорное утверждение. Все мы меняемся. Я изменилась. Где та беззаботная, неугомонная студентка, мечтающая испробовать мир на крепость и покорить его? И если взять более поздние годы, я все равно не та – не та потерянная девушка, несколько лет шатавшаяся по улицам в поисках непонятно чего, без еды и без сна. Я даже не уверена, что я – взрослая, сформировавшаяся женщина, которая нравилась мне больше всего: та, что вышла замуж за хорошего человека и, невесомая, лежала на спине в теплых водах океана, в ореоле распущенных волос, восхищаясь окружающей ее красотой.

Нет, я точно не она – я иной человек.

Взгляд снова фокусируется на экране. Работа сохранена, ноутбук закрыт… Я встаю на одеревеневшие ноги. Промерзла до костей – отопление отключилось, наверное, часа два назад. В области лба усиливается головная боль. Надо взять себе в привычку держать на столе кувшин с водой.

После отравления я почти ничего не ем, брюки уже болтаются на поясе. Все-таки лучше что-нибудь пожевать, поддержать силы.

Я подхожу к двери и толкаю холодную оловянную ручку вниз. Язычок не реагирует. Может, слабо нажала? Пробую еще раз. Снова не поддается. Ни щелчка, ни движения – дверь закрыта.

По спине, точно свалившееся под свитер насекомое, бежит холодок: замок заело.

В третий раз тяну ручку вниз обеими руками.

Дверь даже не шелохнется.

Включаю основной свет, склоняюсь к замку, чтобы рассмотреть механизм получше, – и не верю своим глазам. Это невозможно!

В щели виднеется прямоугольный металлический засов – дверь заперта на ключ.

Прижавшись ладонями к двери, я замираю и прислушиваюсь.

Ничего. Слышно только мое быстрое, прерывистое дыхание.

Лихорадочно мечутся мысли: ключ от кабинета на первом этаже на бюро, дверь запирается снаружи – изнутри замок не замкнется даже при желании.

Значит, меня кто-то запер?

В горле появляется привкус желчи.

Нет, этот вариант не годится. Допустим, сломался шпиндель или разболтался язычок…

Я разворачиваюсь и начинаю нервно расхаживать по комнате, в ушах звенит эхо дробных шагов. Мобильный телефон на кухне. Вай-фай-роутер на первом этаже отключен. Связаться с кем-то невозможно.

И что делать?

Придется самой выбираться, силой. Взгляд оценивающе скользит по двери: прекрасный массив дуба, слабых мест нет. Плечом не выбить. Даже если использовать стул как таран, то он разлетится в щепки, а двери ничего не будет.

Надо все-таки сосредоточиться на замке…

Я выдвигаю ящик стола. Что тут есть подходящего? Ручки, ножницы, скрепки, металлическая линейка… Хватаю линейку, спешу обратно к двери и, пригнувшись к замку, пытаюсь просунуть ее в зазор между рамой и полотнищем.

Не лезет! Слишком толстая. Даже если ее втиснуть, непонятно, как сдвинуть с места металлический засов.

Отбросив линейку, я глажу ладонями отшлифованную поверхность, словно в надежде получить помощь свыше.

Во рту пересохло, язык прилип к небу, все мысли и мечты – о большом стакане воды. От жажды разгорается паника: а вдруг я не сумею отсюда выбраться?

Пока меня хватятся, может пройти несколько дней…

Пальцы яростно сжимают ручку, тянут ее, дергают, давят… Черт, ничего не помогает!

А если все-таки попробовать выбить плечом? Я бросаюсь всем телом на дверь. Руку сводит от боли. Отхожу, опять с разбега врезаюсь в дверь – и так несколько раз, пока не начинает гореть плечо: и кости, и мышцы, и кожа.


Обхватив себя руками, я дрожу под дверью. В стеклянную стену бьется ветер, задувая в кабинет ночной холод. Наверное, уже час ночи, отопление включится около шести утра. Надо растереть тело, чтобы хоть немного согреться.

Откуда-то снизу доносится шум: глухой стук, будто упало что-то тяжелое – например, книга или рамка с фотографией.

Меня охватывает ужас, дыхание становится частым, прерывистым.

Прислушиваюсь. В стекло стучит ветер, а где-то далеко-далеко внизу тихо скрипит деревянная половица.

Затаив дыхание продолжаю слушать, но в доме тишина.

Спустя минуту, когда я намереваюсь встать, раздается металлический скрежет, будто открывается дверца буфета или дверь в комнату.

На первом этаже кто-то есть.

Голова идет кругом.

Кто?

Один ключ у Флинна… Он уже разгуливал по дому без приглашения.

Или за домом наблюдал Марк, а потом каким-то образом пробрался внутрь…

Кстати, как насчет Билла? Он мог при выходе забрать с бюро второй ключ.

Я зажмуриваюсь, ход мыслей принимает опасный поворот: я думаю о Люке Линдене. Нет, это невозможно.

Перед глазами всплывает бледная, зловещая надпись на лестничном окне: «Я у тебя дома».

Внезапно на меня обрушивается новая догадка: у людей, арендовавших дом, тоже может быть ключ! Вдруг они сделали дубликат? И теперь потихоньку сюда наведываются.

Уперевшись в толстые подлокотники мягкого кресла, я тащу, толкаю его ко входу. Ножки, скрежеща, безжалостно царапают деревянный пол. Загоняю спинку вплотную к двери под ручку – забаррикадировалась!

Тяжело дыша, я упираю руки в бока. И что теперь?

Меня трясет от холода. Я бросаюсь к стеклянной стене, отодвигаю ноутбук в сторону, взбираюсь на стол и широко распахиваю форточку. В комнату врывается ветер с косыми струями дождя, на полках опрокидываются книги, шелестят раскрывшиеся веером страницы.

Поднявшись на цыпочки, я высовываю голову под ливень, в ушах свистит ветер. Звать на помощь бесполезно: в бухте в столь поздний час никого не бывает, да и такую непогоду не перекричать. Я протискиваю плечи в оконный проем. Дождевые капли стекают по шее под свитер. В целом, если потребуется, в окно я пролезу…

Внизу подо мной балкон спальни, из ее окон льется свет, озаряя пространство от второго до третьего этажа. Интересно, сколько здесь? Двенадцать футов? Нет, пожалуй, меньше. Если неудачно приземлиться, сломаешь ногу, а то и что похуже… Тут и на балкон приземлиться непросто: плохо рассчитанный прыжок, сильный порыв ветра – и вообще пролетишь мимо…

Прямиком на скалы.

Со лба на подбородок стекают дождевые струи, холод пробирает до костей, в спину больно впивается рама, коченеют пальцы. Я ухватываюсь покрепче за край окна и наклоняюсь вперед, пытаясь оценить перспективы: нет ли внизу выступа или какой-то точки опоры, на которую можно спуститься? Ничего. Выхода нет.

Неожиданно я замечаю в спальне движение. Дождь застилает глаза, но я почти уверена: за окном мелькнул край пальто! Черная тень проходит через комнату и исчезает.

Ранее

Сегодня предпоследний день в твоем доме. Пора возвращаться.

Многого мне будет не хватать. Огромных окон. Мне нравилось держать их приоткрытыми сутки напролет, так что в доме всегда пахло свежестью и морем. И по кофемашине буду скучать, хотя дорогое удовольствие эти капсулы. Сложнее всего расстаться с роскошными видами.

А знаешь, по чему я скучать не буду? По огромным площадям. В комнатах так пустынно, что звенит эхо. Эхо собственного голоса, эхо шагов преследуют тебя, куда бы ни пошел. Не представляю, как ты это выносишь.

Я опускаю взгляд на свои ладони – в них три тщательно отобранных предмета.

Начнем с гостиной: я засовываю под диван игрушечного жирафа, так, чтобы торчало одно копытце. Следом спальня: в глубину ящика прикроватной тумбы я прячу баночку с воском для мужской укладки. И последняя на очереди самая маленькая комната – якобы детская: там на полке под круглым зеркалом я оставляю крем от потницы.

Готово.

Меня радует проделанная работа. До чего тщательно все продумано! Теперь можно и в кабинет. Я поднимаюсь наверх и, взявшись за ручку, задумываюсь: запереть дверь перед уходом или оставить, как есть?

Пожалуй, не стану запирать. Люди видят только то, что хотят. Ты вставишь ключ в замочную скважину в полной уверенности, что дверь на замке со времени твоего отъезда.

Я подхожу к сундуку в конце комнаты, так и стоящему нараспашку с момента утреннего осмотра. Сегодня у меня на удивление созерцательно-задумчивый настрой, и я решаю напоследок пересмотреть фотографии.

Один за другим я листаю знакомые, давно изученные альбомы и неожиданно на дне нахожу новый. Он не спрятан, но его не так легко заметить. Похоже, ты давно в него не заглядывала.

У альбома переплет из мягкой коричневой кожи, потертой от времени. Я неторопливо его открываю. Вот так сюрприз! Это не фотоальбом.


В комнате сгущаются сумерки, пол ледяной, а я, в ошеломлении от того, что открылось, продолжаю сидеть в безмолвной черноте.

Поверить не могу.

Однако… теперь все логично складывается.

Я поднимаюсь. Колени затекли, ступни колет, будто в стельках тысячи иголок.

Это в корне меняет дело. Меня одурачили! Настоящий удар под дых.

Можно ведь было догадаться!

Я иду к письменному столу. В груди клокочет ярость, руки дергаются точно в судорогах, пальцы сжимаются в кулаки.

Первое, что попадается на глаза, – пресс-папье, тяжелое, блестящее, мерцающее в сумраке кабинета, словно драгоценный камень. Я тянусь к голубоватому шару.

ЛГУНЬЯ! ЛГУНЬЯ! ЛГУНЬЯ!

Швыряю пресс-папье на пол. К моему разочарованию, оно не раскалывается вдребезги, не разлетается со звоном стеклянными крупицами, а просто глухо стукается о доски. В середине темнеет трещинка, рядом лежит отломившийся тонкий осколок.

Глава 22

Эль

Оконная рама больно впивается в бедро, пока я пытаюсь выпрямиться. Закрываю форточку и спрыгиваю со стола.

Хорошо, что у меня в ящике? Нащупываю острые металлические лезвия ножниц. Подходит! Вооружившись, я осматриваю комнату: чем еще можно защититься?

Кровь в венах кипит, меня переполняет энергия.

Я присаживаюсь у винтажного ящичка, где хранятся электроприборы, и нахожу в нем старый кабель – толстый, перекрученный, в метр длиной. Решительно обматываю один конец вокруг ладони – тоже можно пустить в ход! Так и вижу, как туго затягиваю его на горле взломщика, как вздуваются жилы…

Я справлюсь, я готова на все!

Взгляд неожиданно упирается в древний, пыльный роутер, отправленный в утиль за плохую связь. Убийца драгоценных часов моей жизни! Сколько я с ним возилась, дергала провод, прилаживала, а связь постоянно рвалась. Кстати, вдруг он еще работает? Я оттаскиваю от стены стол, за которым спрятана телефонная розетка. Руки так трясутся, что вставить кабель удается только с третьей попытки. Роутер установлен рядом с ноутбуком. Ну же, зеленый огонек, загорайся, покажи, что есть доступ к Интернету!

Не горит…

Роутеру лет шесть или семь, еще из бристольской квартиры. Я легонько покачиваю провод в надежде на соединение. Когда-то помогало обмотать кабель вокруг самого роутера. Попробовать, что ли? Руки дрожат, я даже дышу с трудом.

Одинокий зеленый огонек начинает весело мерцать и мигать.

– Ес-сть! – шиплю я и оглядываюсь через плечо: надежно ли заперта дверь?

Липкими от пота руками открываю ноутбук, вытираю ладони о бедра и принимаюсь настраивать вай-фай. Чтобы разобрать крохотные значки кода, приходится придвинуть лампу вплотную. Набираю заветный набор символов, жму «Вернуться» и в нетерпении замираю.

Внизу тишина, ни малейшего шороха.

Пожалуйста, ну пожалуйста…

На панели появляется иконка вай-фая. Соединилось!

Теперь я действую быстро, пальцы лихорадочно стучат по клавиатуре. Открывается окошко «Скайпа», вбиваю 999.

На экране появляется сообщение, что экстренные вызовы через этот сервис невозможны.

О боже!

«Скайпом» я пользуюсь редко, списка контактов нет. Я устало закрываю глаза: думай, думай…

Фиона! Я помню номер ее мобильного! Забиваю цифры. Вызов, гудки…

Ты ведь ответишь? Ответь, ответь!

– Эль? – раздается приглушенный голос сестры.

– Я заперта на ключ в кабинете! – выпаливаю я. – В доме посторонний. Пожалуйста, вызови полицию.

– Что?

– Фиона, вызови полицию! – повторяю я. – Я у себя дома. Заперта в кабинете. Внизу кто-то ходит, я слышала.

– Поняла, вызываю! Сейчас приеду к тебе.

– Билл дома?

– Билл? Конечно. Рядом тут, спит. Он присмотрит за Дрейком.

Звонок окончен. Успокоившись, я неподвижно сижу за столом. Фиона уже разговаривает с полицией, полицейские запрыгивают в машины и, включив голубые проблесковые маячки, мчат сюда.

А вдруг, пока они едут, со мной что-нибудь случится?

Медленно, но верно страх опять вступает в свои права.

Какой совет я давала несколько дней назад в прямом эфире в «Фейсбуке»? «Чего в писательской жизни не бывает, так это трудностей – только материал для сюжета».

С темной стеклянной стены на меня смотрит собственное отражение. Я – персонаж. Дом – декорация. Вокруг меня разворачивается сюжет. Вот и все. Я здесь и не здесь.

Взгляд опускается на экран ноутбука. Я перещелкиваю курсор строчкой ниже, касаюсь пальцами клавиатуры… и начинаю писать.


Сквозь шум ветра, то ближе, то дальше, доносится вой полицейской сирены.

Хвала небесам, подъезжают!

Гул нарастает – и обрывается. Наверное, въехали в переулок – тут сирены не нужны. Шорох колес по гравию – значит, автомобиль уже на подъездной дорожке. Хлопанье дверец, шум шагов, приглушенные голоса. Я облегченно выдыхаю.

От неожиданного, мощного грохота дом содрогается с крыши до основания. И еще раз.

Полицейские ломают дверь!

После третьего удара дверь, видимо, поддается – по дубовым доскам грохочут шаги.

– Миссис Филдинг! – кричит полицейский с первого этажа.

– Эль! – Голос Фионы.

– Я наверху! – кричу в ответ я, оттаскивая от двери тяжелое кресло.

С лестницы доносится стук ботинок.

– Дверь заперта! – кричу я. – Ключ внизу, на бюро…

Дверь распахивается. В кабинет заходит рыжеволосый полицейский и быстро осматривается.

– Миссис Филдинг, с вами все в порядке?

Я таращусь на открытую дверь, на замок – ключа нет.

– Как вы это сделали?

– Дверь не была заперта, – отвечает полицейский, внимательно меня оглядывая.

Я бросаюсь к выходу.

– Была! Конечно же, была! Я просидела здесь несколько часов! Я пыталась выбраться… Все перепробовала… Дверь точно была закрыта на ключ!

Из-за спины полицейского появляется Фиона.

– С тобой все хорошо? – спрашивает она.

Я молча выхожу из кабинета и закрываю дверь. Надо проверить, что произошло, доказать полиции, что дверь замкнуло. Увы! Створка легко распахивается от слабейшего нажатия ручки.

Все взгляды прикованы ко мне.

– Она была заперта, – растерянно шепчу я.

Полицейский представляется:

– Капитан полиции Стивен Карт. Возможно, вы ошиблись?

– Нет. Меня кто-то запер! – Стиснув зубы, я твердо смотрю ему в глаза. – Вы проверили бюро? Ключ от кабинета лежал там. Им кто-то воспользовался, сто процентов.

Оттолкнув Фиону и полицейского, я бросаюсь вниз по лестнице, открываю бюро, сую руку в керамический горшочек… Ключ на месте. Лежит, куда положили.

В отчаянии я зарываюсь пальцами в волосы. Мне не верят. Но я говорю правду. Меня заперли. Я собственными глазами видела закрытый язычок, дергала неподдающуюся ручку…

В зеркале прихожей отражается мой неприглядный облик: глаза запавшие, вокруг синева, лицо худющее, даже на ощупь ужас – будто от недостатка сна со щек пропало мясо.

Я приглаживаю волосы, заправляю пряди за уши, одергиваю свитер и иду наверх убеждать в своей правоте полицию, однако на полпути останавливаюсь: из кабинета доносится тихий голос сестры, доверительным тоном беседующей с полицейским.

– Стивен, поймите, в последнее время она постоянно в стрессе – плохо спит, много работает, да еще бракоразводный процесс в разгаре.

Она говорит что-то еще, но мне не слышно. Скользя пальцами по прохладной стене, я поднимаюсь чуть выше.

– А раньше такое бывало? – спрашивает полицейский.

После небольшой заминки Фиона начинает что-то тихо, быстро говорить, я опять не разбираю ни слова.

Затаив дыхание я обращаюсь в слух.

Все портит женщина-полицейский – она вдруг выходит на лестницу и, следуя мимо меня, роняет:

– Осмотрю дом, проверю, есть ли следы взлома.

Наверх я поднимаюсь уже спокойная и собранная. Фиона с улыбкой ободряюще сжимает мне руку.

– Хочу разобраться, – начинает капитан Стивен Карт, – что здесь все-таки произошло. – Он достает из кармана электронный блокнот. – Как долго вы находились в этой комнате?

Слово «запертая» так и не прозвучало.

– Не знаю… Я поднялась в кабинет после обеда, ближе к вечеру. Еще было светло. Может, часа в четыре. В дверь постучали, я спустилась вниз. Ко мне ненадолго заглянул сосед, Марк. Потом подъехал Билл, мой зять. Сюда я вернулась, наверное, часов в восемь.

– Почему вы решили, что в дом кто-то забрался? Что натолкнуло на подобную мысль?

– Обычно я работаю в наушниках. Уже намного позже, когда я закончила работать… когда решила выйти из кабинета и не смогла… внизу раздался шум.

– Шум какого рода? – уточняет капитан полиции.

– Точно что-то упало. Вроде книги. А потом как будто захлопнулась дверь.

Его лицо сохраняет бесстрастное выражение, впрочем, очевидно: рассказ его не убедил.

– Еще я видела силуэт, – добавляю я. – Кто-то мелькнул перед окном внутри спальни.

– Вы выглянули в это окно? – Стивен Карт подходит к стеклянной стене.

– Да.

Он внимательно изучает стекло и рамы, словно надеется отыскать там намек на личность взломщика.

– И отсюда вы увидели, что происходит в спальне?

– Я высунулась наружу, – поясняю я.

Полицейский забирается на мой письменный стол и, хрустнув коленями, выпрямляется в полный рост.

– Осторожнее, не наступите на ноутбук! – восклицаю я.

Он молча отворяет форточку, высовывает голову на улицу под дождь и ветер, с минуту что-то высматривает в темноте и закрывает окно.

– Спальня прямо под нами, там, где балкон. В комнате горели светильники, и я заметила движущийся силуэт.

Полицейский внимательно смотрит на меня.

– Свет в комнате выключен.

Я на мгновение теряюсь.

– Но он был включен! Свет в спальне точно горел! Возможно… возможно… его выключил другой полицейский? А может быть, взломщик. Не знаю.

Капитан Стивен Карт аккуратно спускается со стола, бросает взгляд на открытый ноутбук и с изменившимся лицом поворачивается ко мне.

– Что это?

– Ой… просто… я писатель, – говорю я, будто это все объясняет.

Он молча сверлит меня сузившимися глазами.

В кабинет возвращается женщина-полицейский.

– Идем вниз, я кое-что нашла.

Я чувствую легкий укол удовлетворения: наконец-то, улика! Уж теперь меня начнут воспринимать всерьез!

Мы спускаемся за ней по лестнице. Из-за сырого ковра на площадке второго этажа душно и влажно, но к первому этажу духота рассеивается. Женщина-полицейский сворачивает налево и распахивает дверь гостиной.

В сиянии нижней подсветки мерцает усеянный стеклянными осколками пол. Первым делом в глаза бросается деревянная рама стола, будто балансирующая в воздухе в ожидании груза. Помимо этого в комнате полный порядок.

– Что здесь произошло? – обращается ко мне капитан Стивен Карт.

Вспомнив о Билле, я в растерянности оглядываюсь на сестру. Вид у нее, как обычно, непроницаемый. Интересно, Билл рассказал ей о случившемся?

Я снова оборачиваюсь к полицейскому. Лицо у него бледное, отечное, на кончике носа ярко выделяются красные капилляры. В последний раз мне приходилось общаться с полицией больше десяти лет назад, но комнату допросов отлично помню до сих пор: тонкие флуоресцентные лампы, пластиковые стулья, запах пота…

Как и тогда, этот человек будет меня анализировать, прикидывать, можно ли мне верить, имеют ли вес мои слова… Вот сейчас он глядит на меня – что он видит?

Поверят ли мне, если я скажу правду?

Я смотрю на разбитый столик.

– Что произошло? Понятия не имею.

Капитан Стивен Карт медленно обходит комнату – изучает.

– Следов взлома не обнаружено, – говорит его коллега. – Все в целости и сохранности.

– Кроме вас, есть еще у кого-то ключи от дома?

– Нет, – внятно произношу я.

– А в последнее время вы никому их не давали? Соседям? Друзьям? Может, держите запасной ключ под цветочным горшком или еще где-то?

– В прошлом месяце я выставляла дом на сайте аренды жилья. Сдавала его впервые. Возможно, арендаторы сделали дубликат и теперь наведываются.

– Кто арендовал дом? – спрашивает полицейский.

– Женщина по имени Джоанна Элмер. Я пыталась с ней связаться, но ее аккаунт на сайте аренды деактивирован.

Он кивает.

– Как по-вашему, есть у нее причины сюда возвращаться?

– Вроде нет, – отвечаю я. – По крайней мере, в голову ничего логичного не приходит.

– А Флинн? – раздается за спиной голос Фионы. – Он ведь до сих пор не отдал ключ?

– Кто такой Флинн? – оживляется капитан Стивен Карт.

– Мой муж… Хорошо, бывший муж, – неохотно говорю я. – Мы разъехались. Я и забыла. У него и правда есть ключ.

Он заинтересованно приподнимает бровь.

– Вы в дружеских отношениях?

Буквально затылком чувствую, как сестра буравит меня взглядом.

– Ну… не совсем. Но он не стал бы врываться в дом.

– А две недели назад? Он ведь воспользовался ключом в твое отсутствие? – осведомляется Фиона.

Я бросаю на нее короткий выразительный взгляд.

– У него тогда только-только умерла мать, – объясняю я полицейским. – Обстоятельства такие сложились, незаурядные. Он зашел в дом за несколько минут до моего возвращения.

– Надо бы расспросить и его, чтобы уже довести дело до конца.

– Нет, я не хочу ему звонить. Флинн не пробрался бы в дом тайком. Я ни капли не сомневаюсь. – Зря я наврала про стол. Скорей бы полиция убралась отсюда. –   Спасибо, что пришли. Теперь мне хотелось бы немного отдохнуть.

Меня не покидает ощущение, что Фиона за мной наблюдает.

Переглянувшись с коллегой, капитан Стивен Карт наконец говорит:

– Мы выбили замок на входной двери. Лучше, если с вами кто-нибудь останется до утра, пока вы не пригласите мастера поставить новый.

– Иди домой, необязательно со мной сидеть, – предлагаю я Фионе, растирая себя руками.

Никак не могу согреться, хотя и толстый свитер надела, и отопление включила.

– Разумеется, я останусь.

Сестра приносит бутылку джина и два стакана. Движения ее быстрые, резкие. Стремительно перемещаясь по кухне туда-сюда, она с бульканьем разливает нам джин, достает из морозилки кубики льда, отрезает два бледно- зеленых кружка огурца и бросает их в напитки. Шипит тоник.

Фиона двигает один стакан в мою сторону. Меньше всего мне хочется джина, однако я вежливо делаю глоток; горький напиток дерет горло.

Прислонившись к кухонному шкафчику, сестра изучающе на меня смотрит, затем вылавливает из джина огурец и начинает медленно его жевать. Стальной взгляд действует мне на нервы.

– Эль, у меня только один вопрос. Зачем ты солгала полицейским? Не понимаю.

– Что?

– Кофейный столик разбил не взломщик. – Она глядит прямо и бесстрастно. – Когда муж возвращается домой в свитере, усеянном стеклянной крошкой, волей-неволей спросишь, откуда это взялось.

Вот оно, журналистское чутье Фионы на сенсации!

Она берет с разделочной доски нож и проворачивает ручку между пальцами.

– Это мы с Биллом тебе подарили. На свадьбу. Билл так долго их искал, выбирал лучшие из лучших. Самые крепкие лезвия. Керамические, чтобы не вступали в реакцию с продуктами.

Словно трещины по льду, по комнате расползается холодное молчание.

Фиона делает шаг в мою сторону. Я напрягаюсь, но она проходит к мойке, споласкивает нож под краном, осторожно вытирает его полотенцем, возвращает на настенный держатель и, сложив руки на груди, прислоняется к столешнице.

– Так почему ты солгала полицейским?

– Чтобы они поверили в проникновение взломщика.

– А он был? – насмешливо осведомляется сестра.

– Ты мне не веришь?!

– А должна? По телефону ты сказала, что тебя заперли в кабинете, – однако дверь была открыта. Затем ты подвела полицию к мысли, что кофейный столик разбил взломщик, хотя на самом деле разбила ты – толкнула на него моего мужа.

Я сглатываю комок в горле. Перед глазами брызги стекла и бледное, ошеломленное лицо Билла.

– С Биллом все в порядке?

Фиона изучающе меня рассматривает.

– Ты решила, будто он к тебе клеится, – усмехается она.

– Я…

– Представь себе, Эль, не все мужчины от тебя без ума.

Язвительность сестры меня коробит.

– Это была ошибка, – резко отвечаю я. – Инстинктивная реакция.

– Излишне бурная реакция. – Повисает пауза. – Понимаешь, это лишь твое воображение. И запертый на ключ кабинет, и недоверие к Биллу, и зацикленность на разбитом пресс-папье, и украденные броши…

Она смотрит на меня долгим взглядом. Что ей привиделось – загадка, однако суровое выражение вдруг сходит с ее лица – его сменяет нечто худшее: жалость.

Сестра подходит и, участливо сжимая мои ладони, принимается уверять, что дела наладятся, мне полегчает, но в голове пульсируют только слова: «Все это – твое воображение». Они колышутся, выплескиваются, вымывают потоком из памяти наносы ила, так что в луже прошлого четким, почти осязаемым фактом остается само воспоминание.

2004 год

Эль открыла дверь общежития, сдвинув в сторону горку корреспонденции. Несколько часов она бродила по окрестностям городка, добравшись даже до бетонных площадок у доков, – под дождем, без пальто, без зонта. Намокшие волосы висели сосульками, в кроссовках хлюпала вода.

Протиснувшись в коридоре мимо велосипеда Луизы, Эль зашла в гостиную. В воздухе стоял тяжелый запах приготовленной еды, из кухни доносился шум закипающего чайника и оживленные голоса соседок. Она громко поздоровалась и поправила на обогревателе сохнущее после спортзала полотенце, чтобы освободить место для своих сырых носков. Пока Эль раздевалась, голос Луизы понизился почти до шепота. Любопытно! Значит, беседа не предназначена для чужих ушей?

– Его жена беременна, восьмой месяц. Представляешь, каково ей?

– Ужасно! Как думаешь, надолго его отстранили? – осведомилась Клэр, тихая девушка из Нортумберленда, которую Эль не раз утешала во время приступов отчаянной тоски по дому.

– Наверное, пока не закроют дело.

На кухне воцарилась тишина.

– Ты им рассказала? – спросила наконец Клэр. – А она что говорила?

Эль стояла не шевелясь и слушала. Хлопнули дверцы буфета, звякнули о стол одна за другой две кружки, заскрипел выдвижной ящик со столовыми приборами.

Наверное, Луиза кивнула, потому что снова заговорила Клэр, в ее голосе звенело сочувствие.

– Не расстраивайся! У тебя не было выбора.

– Знаю, знаю… С полицейскими не шутят.

– А ей ты веришь?

Наступило долгое молчание. У Эль участился пульс в ожидании ответа.

– Все это, – наконец произнесла Луиза, – лишь ее воображение.

Глава 23

Эль

Синюшно-фиолетовая темнота. Пять часов утра. В ложбинку груди стекают бисерины пота. Я сбрасываю одеяло и, откинув с лица волосы, усаживаюсь на кровати. Дыхание частое и прерывистое, будто после спринтерского забега.

Зря я отправила Фиону домой – она ведь сама предлагала переночевать со мной в доме. Надо было согласиться.

Я подхожу к двери спальни, пробую ручку… Открывается. Не могла не проверить.

Так запирали меня в кабинете или нет?

После сдачи дома в аренду в нем что-то изменилось. Это я знаю точно, хоть и не могу внятно сформулировать мысль. От самих стен веет холодом. Поменялась… атмосфера. Единственное слово, которым я могу описать свои ощущения. Дом будто пытается до меня что-то донести.

Чужой человек ходил по моим комнатам, открывал ящики, заглядывал в шкафчики, пил из моих чашек, спал на моей постели.

На этой самой постели.

Что еще здесь делали, о чем я не знаю?

Каждый отпечаток пальца напоминает о том, что в доме был посторонний.

И он до сих пор здесь.

«Я у тебя дома».


Усталость жжет глаза словно яркий свет. Вряд ли мне сейчас можно за руль, но я все равно поеду. Хочется уйти отсюда куда подальше. Я опускаю стекла, в лицо бьет влажный утренний воздух, на полную орет радио, руки крепко сжимают руль.

Первым делом я, конечно, вызвала слесаря и, когда он поменял замки на входной и задней дверях, выписала ему чек. Не знаю, правда, получит ли он по нему деньги.

Слава богу, я не дала капитану Стивену Карту контакты Флинна. Только проблем с полицией ему сейчас не хватало! Я набираю номер Флинна на автотелефоне. Идут гудки, затем включается голосовая почта, и низкий протяжный голос предлагает оставить сообщение.

– Флинн, это я. Да, снова. Просто хочу убедиться, что с тобой все хорошо. Что с нами все хорошо. Пожалуйста, перезвони мне…

Я паркую автомобиль у аптеки, захлопываю солнцезащитный козырек и напоследок бросаю на себя взгляд в зеркало заднего вида: под глазами черные тени, в лице ни кровинки.

В аптеке с порога ударяет в нос смесь запахов антисептика и душистого мыла. Сюда я пришла за снотворным. Довольно себя обманывать – без лекарств мне не обойтись.

Я выбираю нужную упаковку, добавляю туалетные принадлежности и иду к кассе. Кассир, коротко стриженная черноволосая женщина лет шестидесяти, дружелюбно улыбается.

– Вы же Эль Филдинг? Писательница.

Я растерянно хлопаю глазами – меньше всего я сейчас представляю себя в этой ипостаси.

– Д-да, – я изображаю на лице улыбку.

– Дочь давала мне летом почитать «Безумный страх», – говорит она, пробивая мои товары. – Потрясающе! Оторваться не могла. Уже заказала пять экземпляров – в подарок подругам на Рождество.

– Вы так любезны! Спасибо. Если хотите, могу подписать книги, когда зайду в следующий раз?

– Правда? – радуется она. – Вы очень добры!

Я отдаю кредитку.

Спустя секунду, слегка покраснев, она поднимает на меня взгляд и смущенно говорит:

– Простите, аппарат пишет, что платеж отклонен.

– Неужели? – Теперь пунцовеют мои щеки. Я лихорадочно роюсь в сумочке. – Заплачу наличными. – В кошельке оказывается лишь несколько монет. Мало. – Я не буду брать шампунь и кондиционер.

Отставив флаконы в сторону, я протягиваю горсть денег за снотворное, но в спешке, от стыда, рассыпаю их по стойке.

– Ой, простите!

Щеки пылают еще жарче, я тороплюсь собрать пляшущие монетки.

Слава богу, расплатилась. Когда я отхожу от кассы, за спиной раздается легкий топот.

– Тетя Эль!

Через аптеку, раскинув руки, с сияющей мордашкой бежит Дрейк. Я наклоняюсь к малышу и обеими руками прижимаю его к себе. Как чудесно он пахнет сладостями и печеньем! От внезапных теплых объятий на меня накатывает слабость, на глаза наворачиваются слезы. Только бы не расплакаться! Я старательно смотрю в одну точку за плечом Дрейка.

– Здесь тетя Эль! – радостно вопит Дрейк приближающимся Биллу и Фионе.

– Видим, она самая, – отзывается сестра.

Наступает неловкая пауза. Похоже, никто не знает, что сказать. Билл сосредоточенно изучает ковровую плитку на полу.

– Я думала, ты по уши в работе, – говорит наконец сестра.

– Как раз еду в библиотеку. Хочу сегодня там поработать.

Она удивленно приподнимает бровь.

– Из-за того, что произошло ночью?

– Просто сменить обстановку, – отводя взгляд, поясняю я.

Не могу признаться Фионе, что находиться дома мне не хочется. День за днем, час за часом – и постоянно одна. Сама мысль об этом невыносима! Мне нужны люди, мне надо сосредоточиться, мне…

Фиона касается моего плеча.

– С тобой все хорошо?

Я вдруг замечаю, как странно дышу – громко, прерывисто, будто мне не хватает воздуха. Спокойно! Глубокий вдох и выдох.

– Все хорошо, – выжимаю я через силу.

Она опускает взгляд на коробочку снотворного в моей ладони, но ничего не говорит.

Надо покончить с ужасным напряжением, возникшим между мной и Фионой. Да и между мной и Биллом. Они оба мне слишком дороги.

– Спасибо, что примчалась ночью. И прости… я в последнее время немного не в себе. Вот сдам книгу, и все снова будет хорошо, обещаю.

Лицо Фионы смягчается.

– Знаешь, мы собираемся сегодня пообедать пораньше где-нибудь в пиццерии. Может, пойдешь с нами?

Безумно хочется согласиться! Хочется послушать болтовню Дрейка о землекопах, посмотреть, как он разделывает свой кусочек пиццы, кропотливо выбирая из нее орегано и овощи.

– Я бы с удовольствием, но…

– Книга…

– Да, к сожалению.

Дрейк тянет Фиону за руку.

– Мама, смотри! Сироп!

Они отходят к прилавку, мы с Биллом остаемся наедине.

Он делает вид, что поглощен содержимым ближайших полок, на которых лежат урологические прокладки.

– Знаешь, вчера… это было… – неуверенно начинаю я, не представляя, как бы лучше объяснить. – Полное помешательство.

– Ничего страшного, не извиняйся.

– Нет, я должна извиниться! Я хочу извиниться, Билл. У меня все наперекосяк. Будто… Не знаю… У меня в голове иногда словно замыкает и…

– Все нормально.

– Нет. Ненормально. Меня накрыло – и под руку попал ты. Это несправедливо!

– Если уж начистоту, – говорит Билл, оглядываясь на Фиону, кивающую Дрейку в дальнем конце аптеки, – то я тоже должен кое в чем признаться. Ты и правда видела меня несколько ночей назад у своего дома.

От изумления у меня округляются глаза.

– Я поджидал Марка. Собирался выяснить с ним отношения, а потом увидел, что у него дома мать… Стало неловко. – Он пожал плечами. – Может, оно и к лучшему. Я решил не говорить Фионе, что знаю о Марке.

– Правда?

Билл кивает.

– Конечно, раз считаешь, что так правильнее… – растерянно произношу я.

– Именно. – Его лицо светлеет, как будто после наших объяснений у него с души упал камень. – Снова друзья?

– Само собой!

Он распахивает объятия.

– Сейчас я тебя просто обниму. Только не бей, договорились?

Обычная шутка, однако мне становится неприятно – уж слишком свежи воспоминания.

Неподвижный воздух библиотеки пропитан застарелым запахом книг; за главным столом трудятся как пчелки Лора и Мейв. Лора поднимает взгляд и радостно машет мне рукой. Я машу в ответ. Библиотекарши переглядываются, вид у Мейв удивленный.

Интересно, что означает этот обмен взглядами? Наверное, гадают, почему я пишу здесь, а не дома.

У дальней стены в укромном уголке стоит стол – идеально для работы: мне хочется находиться среди людей, но не хочется, чтобы мне мешали.

Щелкаю библиотечный стол на мобильник и загружаю фотографию в «Фейсбук». Сегодня работаю в библиотеке – место действия полезно иногда менять.

Палец уже тянется к кнопке «Отправить», но в последний момент я останавливаюсь. В голове эхом звучат слова Флинна.

«Все, что ты пишешь, чем делишься, навсегда останется в Интернете. Это же следы!»

Если отправить сообщение в Сеть, то мир узнает не только, что я работаю в библиотеке, – мир узнает, что меня нет дома.

В голове, словно рыба среди водорослей, мельтешит одна мысль… Эксперимент… Я сохраняю пост, но не публикую. Пусть полежит до завтра.

Итак, ноутбук открыт, наушники на голове.

Осталась одна неделя.

По венам растекается паника, проникает в ребра, сжимает грудную клетку…

Спокойно! Сосредоточься.

Где моя музыкальная подборка для творчества? В ушах звенит воздушный неоклассический трек, я кладу руки на стол. В монитор смотреть невозможно – глаза горят, будто в них насыпали песка.

Наконец переливы музыки, библиотечная обстановка и удаленность от дома начинают действовать. С радостью, преисполненная благодарности, я набираю первые слова, возвращаясь в лабиринты своей истории.


Не знаю, как долго я уже сижу и пишу, когда за спиной беззвучно возникает посторонний. Из-за наушников я не сразу понимаю, что рядом кто-то есть, – оборачиваюсь, только увидев отражение на экране ноутбука.

Неподалеку от стола стоит Мейв и смотрит в монитор.

Я снимаю наушники.

– Мейв?

– Вы были так сосредоточены, я не хотела вас беспокоить. Вторая книга – тоже психологический триллер?

Я киваю, закрывая крышку ноутбука.

– Трудно, наверное, всегда держать себя в состоянии повышенного напряжения, тревоги…

Странное предположение…

– Тревога и напряжение у меня только на страницах романа, – отвечаю я.

Однако в ее позе и взгляде мне чудится нечто знакомое… Не понимаю. Хотя чему удивляться, что до меня все медленно доходит? Очередная бессонная ночь, долгое хождение по пустой комнате в иссиня-черном сумраке, ворочание с боку на бок на горячих смятых простынях…

– Как вы себя чувствуете? – отваживается спросить Мейв. – После ночи?

– Простите, что?

– Стивен упоминал о ночном вызове…

Какой еще Стивен?

Я уже собираюсь ответить, что понятия не имею, о чем она говорит, как внезапно вспоминаю: Мейв замужем за полицейским. Стивеном. Капитаном полиции Стивеном Картом.

Прекрасно – явиться домой и рассказать жене подробности вызова. Это же нарушение кодекса о неразглашении конфиденциальной информации! Что он ей наболтал? Что я писательница-истеричка, вообразившая, будто ее заперли в кабинете на ключ?

– Все хорошо. Маленькое недопонимание. – Я изображаю улыбку, а в уме вертится одно: кому могла рассказать об этом Мейв? Лоре? Членам книжного клуба? – При свете дня все выглядит иначе! – жизнерадостно добавляю я.

– Разумеется, – соглашается она таким серьезным, взвешенным тоном, что я задумываюсь: какой смысл несут эти слова для нее?

Глава 24

Эль

Верьте в своих читателей – давайте им самые тонкие намеки.

Писательница Эль Филдинг

Могильная темнота. Три часа ночи. В груди бешено колотится сердце, словно я пробежала марафон и теперь задыхаюсь.

Что-то вышло из строя, я почти уверена.

В этот глухой час меня тревожит такое количество проблем, что хватит не на один список: срок сдачи книги, ипотечные платежи, которые я не успеваю гасить в срок, угроза лишиться дома…

Однако бессонница, ночные бдения и пот под коленями по другой причине, менее очевидной и более существенной.

Меня, кажется, настигает прошлое.

Это как подводное течение, струящееся по глубинным темным каналам. Острый страх, дурное предчувствие. Предчувствие близкой расплаты.


Дом залит солнечным светом; растекающееся по комнатам золотое сияние придает им воздушный, жизнерадостный вид. А я стою в темном уголке коридора, рассматривая закрытую входную дверь.

Она заперта на ключ – я проверила. И черный ход на кухне тоже. И окна. И винный погреб. Все крепко заперто и дважды проверено.

Никто не проникнет внутрь.

Автомобиль припаркован в миле отсюда на второстепенной дороге – я оставила его там еще утром, а потом легким бегом вернулась через бухту домой.

Словом, машины на подъездной дорожке нет.

Отлично!

Я достаю из кармана телефон, открываю «Фейсбук» и перечитываю сообщение, которое сохранила вчера. Внеся кое-какие изменения, жму на кнопку «Отправить».


Весь день работаю в библиотеке. Со мной лишь бутылочка воды, наушники и верный ноутбук. Мой девиз на сегодня – строгость и аскетизм. Мне нельзя покидать стол, проверять телефон и выходить за чашечкой кофе, пока я не напишу три тысячи слов. Пожелайте мне удачи!


Если за моими перемещениями следят через социальные сети, то это – прямое приглашение.


Все утро я пытаюсь погрузиться в жизнь персонажей, но издаваемые домом шумы выбивают меня из колеи: то отопление с фырканьем отключится, то балка скрипнет, то стекла зазвенят из-за пролетающего над крышей аэроплана. Голова автоматически поворачивается на звук, и я вся обращаюсь в слух.

Напрасно я переставила машину подальше от дома, пытаясь сделать вид, что работаю в библиотеке. Вечером придется идти за ней бог знает куда.

Хоть бы выспаться нормально… Одну ночку. Часа четыре. Или пять. Не просыпаясь. Я стала бы как новенькая. Вчера приняла таблетку снотворного – не помогло: я скорее вялая, чем отдохнувшая.

Пальцы выстукивают ритм по краю стола. Надо сделать перерыв, подвигаться. Отвлечься.

Я встаю и иду вниз по лестнице. На деревянных ступенях следы недавнего потопа, тошнотворный запах сырости от ковров становится еще сильнее. Надо убрать их, чтобы полы дышали. Столько дел для меня уже чересчур. Для меня теперь все чересчур.

На кухне я набираю в чайник воды и, пока он закипает, смотрю вдаль, на море. К берегу катятся длинные полосы волн, усеянные крошечными фигурками серфингистов в неопреновых гидрокостюмах. Кто-то лениво прогуливается по пляжу.

Как давно я не плавала! Все, все уходит на второй план… Я забываю даже о тех занятиях, которые меня радуют, дают почву под ногами. Круг моих интересов сужается, петля затягивается туже и туже. У меня, похоже, ничего не осталось, кроме дома, книги, ее персонажей – и самой меня.

Чайник закипает, я наливаю себе чай и снова устремляю взгляд к шагающему по пляжу человеку, который подходит уже к краю бухты у подножия скалы под домом. Сейчас ему самое время повернуть и идти обратно, откуда пришел, однако он, напротив, подходит к каменным ступеням, на миг задержавшись у маленькой деревянной таблички, предупреждающей: «Частное владение».

Наверное, Марк. Его мотоцикл еще здесь, значит, в Лондон он пока не уехал.

Внимательно глядя себе под ноги, человек уверенно начинает взбираться по лестнице в скале. Только на самом верху, когда он поднимает голову, по профилю, по темной щетине на подбородке, по изгибу лба становится понятно – это Флинн.

Флинн здесь!

Первый порыв – помахать ему в окно, но меня что-то сдерживает. Почему он оставил автомобиль так далеко от дома? Почему он поднялся по каменной лестнице, а не подошел с парадного входа? Почему не позвонил перед визитом?

Флинн идет вдоль дома, а я, спрятавшись за столом, наблюдаю через окно за его перемещениями.

Тяжелые ботинки стучат по дорожке и замирают у черного входа. Флинн заглядывает в окошко, от его дыхания на стекле проступает туманное облачко конденсата.

Я сижу тихо как мышь, почти не дышу. Он меня не заметил.

«Кроме вас, есть еще у кого-то ключи от дома?» – всплыл вдруг в памяти вопрос капитана Стивена Карта.

Теперь я думаю о том, как однажды вечером застала Флинна в доме, в своем кабинете. Чем он тогда это объяснил? Вроде бы искал фотографии матери – однако никаких снимков я у него не заметила.

А вырезанное слово «ЛГУНЬЯ»… Сколько часов потратил Флинн на реставрацию стола, чтобы показать, как сильно в меня верит! Может быть, нанесенная мной обида так глубока, что он решил сменить посыл?

Перед глазами вспыхивает новый эпизод из прошлого. «Эль, ты лгала мне», – сказал Флинн в ресторане, склонившись так близко, что почти лег грудью на столик. Встречу на нейтральной территории предложила я. Мне казалось, так будет лучше: в общественном месте легче держать ситуацию под контролем, а в домашней обстановке разговор может перерасти в неуправляемую ссору.

Флинн пришел прямиком с работы, в ботинках с металлическим подноском и футболке с рваным воротом. У него было время зайти домой, принять душ и переодеться в свежее, но он намеренно не стал этого делать – хотел показать мне: «Смотри, я такой же, я-то не изменился».

В рамках книжного тура я провела последние пять дней в Нью-Йорке – раздавала книги и автографы в сверкающих огнями магазинах, а мой брак тем временем трещал по швам. На обратном пути в самолете я составила список, о чем рассказать мужу. О кондитерской, где торгуют пончиками с разными ароматами для каждого штата; о том, что мой американский агент тоже замужем за арбористом («И при этом, представляешь, у него фамилия Кипарис!»); о том, что строители обещают вывезти из дома инструменты до конца месяца. Кроме того, я собиралась осторожно поинтересоваться, не искал ли он работу поближе к Корнуоллу…

Когда разговор дошел до последнего намеченного мною пункта, Флинн отодвинул тарелку и, глядя на сцепленные в замок руки, пробурчал: «Я не уверен…»

«В чем?»

«По-моему, это не то, чего мне хотелось бы… Жить в Корнуолле».

«Прости, что?»

Тон вышел неудачным – холодным, надменным. Так строгая учительница отчитывает нерадивого ученика. Флинн изменился в лице, вскинул голову, глаза его потемнели.

«Это не то, чего мне хотелось бы, – повторил он. – Большой дом. Роскошная кухня. Треклятая огромная кровать. Разве о таком мы мечтали?»

Ошеломленная неожиданным всплеском эмоций, я растерянно смотрела на Флинна. На этот дом я бросила все силы, задвинула писательство на второй план, чтобы посвятить время подбору освещения, плитки и систем отопления.

«Ты мог бы сказать…»

«Когда?! Я неделями тебя не вижу. Ты уехала в Нью-Йорк. А до этого во Франкфурт. А потом бесконечные поездки в Корнуолл…»

«Чтобы проверить дом! Подготовить его для нас!»

Из-за смены часовых поясов вкупе с выпитым вином происходящее казалось сценой из театра абсурда, за которой я наблюдала из далекой ложи.

«Там пять спален, Эль!» – произнес он, глядя на меня темными сузившимися зрачками.

Ресторан не помог. Я понимала, к чему клонит Флинн, – каждый разговор заканчивался одним и тем же.

«Я надеялся, мы поселимся в крохотном домике. С шумом, суетой, кучей детишек…»

Моя рука непроизвольно хлопнула по столу.

«Да, я совершила ошибку!»

«Я говорю не об аборте. Дело вообще не в нем! Дело в том, что ты лгала… и так легко! – Он наклонился ко мне, качнув стол. – Эль, ты лгала мне. Раз за разом, снова и снова…»

Ботинки Флинна стучат по каменной дорожке.

Неужели он так обижен, что готов отравлять мне существование, пока не выживет из дома? Если я продам дом, то по завершении развода он получит круглую сумму. Неужели все в результате сводится к деньгам?

В парадную дверь громко стучат – три удара: один медленный, два быстрых. Фирменный стук Флинна.

Я не двигаюсь с места.

Он еще не в курсе о недавней смене замков. Сейчас раздастся звон ключей, металлический скрежет…

Спустя минуту Флинн опять стучит в дверь.

Я не отзываюсь. Из-за двери доносится звук удаляющихся шагов. Похоже, сворачивает на боковую дорожку. У черного входа на кухню даже не задерживается – просто возвращается тем же путем, каким пришел, через каменную лестницу в бухту.

Флинн уходит…

Я выскакиваю из-за стола и бросаюсь к кухонному окну. Засунув руки в карманы, сгорбившись от холода, он спускается на пляж.

Это же просто Флинн! Мой Флинн. Приходил повидаться со мной… а я спряталась.

Я торопливо сбегаю по скалистым ступеням.

– Флинн! Погоди! – кричу я, спрыгивая на песок.

Он удивленно оборачивается.

– Эль! Ты была дома? Я стучал, но…

– Ты без машины?

– Я припарковал ее на подъезде к бухте. Захотелось прогуляться. Привести мысли в порядок. Придумать, как лучше тебе сказать, что на маминых похоронах я вел себя как последний идиот. – Он смущенно кривит губы в улыбке.

– И как, получилось?

– Не очень. Может, прогуляемся, пока я подбираю слова?

В отличие от бурной дождливой ночи, утро на удивление ясное, с пронзительно голубым небом. Пейзаж выглядит свежим, будто умытым, все вокруг сочится влагой. Над мерцающим пляжем клубится пар, золотятся в зимнем свете поднимающиеся из-за дюн длинные стебли травы. Температура упала, воздух кристально чист, на мокрых камнях поблескивают соляные узоры. Насыщенные озоном морские брызги холодят лицо, сырой песок знакомо пахнет мелом…

Засунув руки поглубже в карманы пальто, я ловлю легкий ритм шагов Флинна.

– Как ты? Рея, наверное, уже уехала?

– Да, улетела несколько дней назад. Мы успели привести дом в порядок, на следующей неделе выставляем его на продажу.

– Так быстро?! – удивляюсь я. – Тяжело было перебирать мамины вещи?

Он отводит взгляд в сторону моря.

– Сложнее всего было зайти в дом. Знаешь ведь, что ее там нет… И никогда не будет…

Я киваю.

– Многое мы сохранили, – продолжает Флинн. – Я сразу вспомнил коробки твоей матери, которые мы перевозили в квартиру.

– Флинн… – Я поворачиваюсь к нему. – Просто хочу, чтобы ты знал… Мне и правда ужасно жаль, что я не попала на похороны…

– Пожалуйста, не надо. А то мне станет еще хуже. Это я должен извиняться. Такого наговорил… – Он стягивает с головы шерстяную шапочку, приглаживает волосы и вновь надевает шапку. – Непозволительные, непростительные вещи…

Какое-то время мы идем молча. В голове вдруг складывается предложение, а потом и целый абзац для романа. Хочется удержать нахлынувшие слова, запомнить, обдумать – и в то же время отогнать, чтобы не выпасть из текущего момента.

Флинн отходит в сторону и склоняется над разбросанным по песку хламом – связанной в узел леской с ржавым крючком и яркими обломками блесны. Он аккуратно складывает старые рыболовные принадлежности в пакет, чтобы выкинуть потом в мусорный бак. Сотни раз он собирал на пляжах, где мы бывали, бутылки, пластиковые пакеты, пищевые контейнеры… В этих безмолвных действиях самая его суть.

На берег с шелестом накатывают ленивые волны, и мир вокруг неожиданно включается на полную громкость: я слышу шорох куртки Флинна, скрип песка под моими ботинками, урчание отползающей воды, перекаты гальки и ракушек, шипение лопающейся белой пены.

И среди этой ярко проступившей красоты меня пронзает осознание: что-то пошло неправильно, очень неправильно. Моя жизнь должна состоять из того, что меня в данный миг окружает: Флинна, моря, писательства, – но по-другому, далеко не так, как сейчас. Иголка соскользнула с пластинки, заиграла новая музыка, однако никто в зале не заметил подмены. Все продолжают не в такт танцевать, одна я стою посередине и жду, когда кто-нибудь догадается, что моя улыбка – всего лишь маска.

– Эль? – Флинн разворачивается и, склонив голову, с тревогой на меня смотрит. По моим щекам текут слезы. – Эль, что с тобой?

Ворона, с важным видом расхаживающая по сырому песку, вытягивает черный клюв и громко каркает. Мой взгляд рассеянно скользит в сторону дома. Вот так громадина! На вершине древней грубой скалы он смотрится до неприличия безупречно. Образчик богатства, жадности и могущества. Все предстает передо мной в новом свете, будто я надела очки на подслеповатые глаза. Дом не просторный – он пустой. Куча бесполезных комнат для людей, которых нет в моей жизни.

– Я не уверена, что нахожусь там, где должна.

Флинн долго молчит и наконец произносит:

– Эль, знаешь, чем я всегда в тебе восхищался? Тем, как ты трудилась на тех паршивых подработках в нашей юности.

Меня разбирает смех – и от неожиданного поворота беседы, и от странного комплимента.

– Ты о чем?

– Кем бы ты ни работала – горничной, кассиром, администратором, официанткой, – ты не жаловалась. Хотя и не любила свои обязанности. Когда ты начала ходить на писательские курсы, то сильно изменилась. Однажды вечером ты пришла с блокнотом и села писать. Даже фильм со мной смотреть отказалась. В тебе будто огонь зажегся. Ты нашла себя, свое дело.

Флинн ни на секунду во мне не сомневался и неизменно поддерживал. «Это не мечта – назовем это планом», – говорил он.

– Я знал, что тебя опубликуют. По-другому и быть не могло. Ты этого хотела, к этому шла. У тебя талант! – Он глубоко вздыхает. – Но потом все пошло не так, как мне представлялось. Я думал, что писателям платят немного, что они трудятся из любви к искусству. Для нас – отличный вариант. Можно путешествовать, работать, где вздумается… В напряженные моменты, пока ты занималась бы своими книжками, я принял бы эстафету. А потом… ты подписала договор. Следом посыпались контракты с зарубежными издательствами… Господи, Эль! И деньги! Какое-то безумие! Кто мог это предвидеть? Книжные туры, пресс-конференции, фотосессии… С одной стороны, меня распирало от гордости, хотелось кричать всем и каждому: «Посмотрите, чего добилась Эль!» И в то же время мы начали отдаляться.

Я ощущала то же самое – пустоту. И вина целиком на мне.

Из-за того, что я натворила.

– А потом… потом я узнал об аборте… – Он с горечью качает головой, я сжимаюсь. – Я понял, что у нас был шанс стать семьей, – но меня даже не поставили в известность… Тогда мне показалось, что ты не хочешь той жизни, которую рисовал для нас я. Что тебе всегда хотелось иметь большой дом на вершине скалы, кабинет с видом на море… Я не знал, как вписаться в нашу новую жизнь. – Флинн сглатывает комок в горле. – И я винил тебя. Назначил тебя ответственной. Потому что видел, как хорошо знакомая мне Эль меняется на глазах. И я не мог за ней угнаться. – Он смотрит вверх на вершину скалы. – Возможно, твое место именно там. Скорее я – не тот человек, который должен быть с тобой рядом.

Ранее

Застегнув портплед на молнию, я закидываю его на плечо. Пора.

Открываю парадную дверь, но на пороге медлю.

Скоро ты вернешься – в Англию, в Корнуолл, в этот дом…

Интересно, почувствуешь ли ты себя хоть на миг незваной гостьей, когда зайдешь в прихожую?

Я все думаю, каково тебе здесь одной. Только ты и мертвое безмолвие. Ты и мысли о содеянном. Посещают ли они тебя темными ночами? Давит ли бремя на грудь, поднимает с постели? Встаешь ли ты, сбросив одеяла? Меряешь шагами спальню?

Рано или поздно, сегодня или же в другой вечер, когда потускнеет свет и обострится восприятие, ты начнешь думать обо мне.

Замкнув за собой дверь, я бросаю ключи в почтовый ящик, и они с тихим клацаньем падают на пол.

Я прощаюсь с твоим домом. Самое время проникнуть в твою голову.

Глава 25

Эль

Вокруг угрюмая темнота. Два часа ночи. Я до сих пор не сплю.

Три часа ночи. Не сплю.

Мысли крутятся вокруг Флинна. Флинн. Флинн.

Многое хочется ему сказать.

И многое я сказать не могу.

Связана обетом хранить собственную тайну.

Пять часов утра. Не сплю.

Все глубже и глубже меня затягивает в недремлющую бездну бессонницы.

Шесть часов утра. Семь.

Не сплю.

Я бодрствую.


Обычно в постель ложатся для того, чтобы утром в ней проснуться, а как проснешься, если и так не спал? Я настолько дезориентирована, что мне мерещится, будто пол качается, стены ползут к кровати, а одеяло камнем сдавливает грудь.

Три моих коронных выстрела: душ, кофеин, свежий воздух – не оказали должного эффекта. Поэтому я здесь, в библиотеке, с верным ноутбуком. Таращусь в экран.

Через час, а то и два, я, наконец, втягиваюсь в процесс. В наушниках играет классическая музыка, я стучу по клавиатуре и неотрывно смотрю в монитор. Библиотечный зал вокруг расплывается словно в дымке; не замечаю ни книг, ни стеллажей, ни тихого жужжания копировальной машины, ни медленных шагов по ковровому покрытию, ни взгляда в монитор поверх моего плеча.

Писать – это все, на что я сейчас способна.

Сдать книгу в срок – главная цель. Мое спасение. Единственный шанс прорваться.

История перейдет из моих мыслей на страницы.

Надо все исправить.

Смутно я уже вижу, чем закончится роман, однако едва начинаю присматриваться, идея улетает из головы. Остается только ждать. На этом этапе я не могу определить поворот и направление сюжета – персонажи сами приведут меня, куда следует, мое дело – довериться.


Разматываю шарф – согрелась. За утро написано три тысячи слов. Сама не знаю как. Если сосредоточиться и не сбавлять темпа… вполне возможно – возможно! – завершить роман к сроку.

Я встаю, потягиваюсь, разминая затекшие лопатки, и отхожу от стола. Надо разогнать кровь.

За стойкой на другом конце зала работает с посетителями Лора, Мейв складывает стопки книг на тележку. Жаль, не поздоровалась с ними раньше, когда только пришла. Постепенно очередь рассеивается, я подхожу к библиотекарям и обмениваюсь с ними приветствиями.

Я неторопливо гуляю между стеллажами раздела художественной литературы. Как все-таки в библиотеках спокойно и уютно! Старый добрый запах книг уносит меня в прошлое, в те времена, когда мы с Фионой, оторвавшись от матери, наперегонки бежали по дорожке в библиотеку. С каким нетерпением мы ждали похода за книгами на зимних выходных! А потом, с добычей, отправлялись в кафе через дорогу, где в огромных, как кастрюли, чашках подавали горячий шоколад с белоснежными завитками взбитых сливок и россыпью крошечных маршмеллоу. По возвращении домой мы с Фионой, собрав пледы, подушки и одеяла, сооружали себе пещеру-читальню, которую быстро усыпали крошками печенья.

Пальцы скользят по корешкам книг и вскоре упираются в раздел «Филдинг, Эль». Я беру с полки один из двух экземпляров «Безумного страха». Обложка никогда мне не нравилась – изображенная на ней женщина не имеет с героиней романа ничего общего. Да и шрифт неудачный: крупный, броский, не сочетающийся с изяществом текста. К сожалению, я была чересчур ошарашена сложностями процесса книгоиздания, чтобы спорить и забирать все в свои руки, – просто отдалась на волю течения. Сотрудники издательства уверяли меня, что знают современный рынок и делают, как лучше. И оказались правы.

Открываю обложку: интересно, когда роман брали в последний раз? На титульном листе, рядом с моим именем, красными чернилами размашисто написано одно слово.

Книга выскальзывает у меня из рук и падает на пол, распахнув страницы. На шум оборачивается пожилой мужчина в твидовом жилете.

С бешено колотящимся сердцем я торопливо подбираю роман и снова заглядываю под обложку. Нет, не померещилось: слово по-прежнему там, грозное и обвиняющее.

«Лгунья».

Я быстро пролистываю книгу до конца, пробегая кончиком большого пальца по острым краям страниц: есть ли еще надписи красным? Ничего, чисто.

Надо проверить второй экземпляр. Жилка на шее пульсирует так сильно, будто из-под кожи рвется на волю загнанный в ловушку зверек. На том же месте, на титульном листе, то же убийственное слово: «Лгунья».

Страх пригвождает меня к месту.

Я захлопываю обложку.

Кому-то все известно.


Я чувствую взгляд. За мной наблюдают. По спине бегут мурашки. Мужчина в жилете, стоявший в конце прохода, исчез.

За стеллажом, в соседнем ряду, я замечаю едва уловимое шевеление – смену темного и светлого фона, словно движется тень. Кто же там? Я отступаю в сторону, присматриваюсь, но полки заставлены слишком плотно. Я спешу в конец стеллажа, заглядываю в следующий проход – никого, только тележка для книг.

На коже проступает горячий липкий пот. Нет, это не фантазии! Там точно кто-то был! И этот кто-то за мной наблюдал! Я иду сквозь новый ряд, перехожу в следующий, шагаю быстрее и быстрее…

Кое-где неторопливо рассматривают содержимое полок люди. Женщина средних лет в лосинах и вишневых ботинках. Худощавый молодой человек в мешковатом свитере и светлых старомодных джинсах. Никто не обращает на меня внимания. Однако, готова спорить, минуту назад в соседнем ряду за стеллажом стоял человек и за мной наблюдал!

Первым на ум, как всегда, приходит он – Линден. Библиотечная обстановка. Запах бумаги и мяты. Кажется, будто Линден здесь, рядом. Ощущение настолько яркое, что я почти чувствую на шее его дыхание.

Но это невозможно. Разумеется, нет.

Я рассматриваю сжатые в руках книги. Если вернуть их на полку, то следующий же взявший роман читатель увидит на титульном листе рядом с моим именем слово «Лгунья».

А если попросить Мейв или Лору проверить в системе, кто брал книги последним? Нет, плохая идея. Только привлеку лишнее внимание, все начнут гадать, выдвигать гипотезы…

Лучше просто от них избавиться. Спрятав книги под мышкой, я быстро подхожу к своему столу, запихиваю их в сумку и закрываю ноутбук.

– Эль?

Я резко оборачиваюсь – передо мной стоит Марк.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я.

Он демонстрирует мне стопку книг.

– Возвращаю в библиотеку мамины романы… если вы не возражаете?

– Извините, – бормочу я.

Мои мысли заняты испорченными книгами. Интересно, Марк видел? Не он ли наблюдал за мной сквозь полки?

– Завтра я уезжаю в Лондон, – говорит он. – Хотелось бы попросить вас проведывать иногда мою семью, но…

– Конечно!

Он задумчиво на меня смотрит.

– Ну, хорошо… Это было бы здорово. – Марк расправляет плечи. – Ладно, увидимся. Если не закроете дом.

– Что, простите?

– Февраль – самый жуткий месяц. Посмотрим, как вы справитесь.

Улыбнувшись, он уходит через зал к ячейкам для возвращенных книг. Минуту я выжидаю, затем складываю вещи, беру ноутбук и, опустив голову, тоже направляюсь к выходу.

В дверях меня оглушает пронзительное пиканье сигнализации. Раздается механический голос: «Пожалуйста, подойдите к сотруднику библиотеки».

Я замираю на месте, меня бросает в жар.

– Эль! Привет! – Ко мне спешит Лора. – Похоже, система безопасности работает, как надо: писатели не уходят от нас, не поздоровавшись!

Шутка доходит не сразу. Я делаю приветливое выражение лица и улыбаюсь.

– Конечно! Извини!

– Я давно вас заметила, но не хотела мешать в разгар работы – вы корпели, не отрываясь. Уже скоро, да?

Я растерянно хлопаю глазами.

– Ну, срок сдачи. Вся библиотека следит за вашей страничкой в «Фейсбуке». Срок ведь на следующей неделе?

– А! Верно. На следующей.

– Желаю удачи! Ждем не дождемся, когда выйдет вторая книга. – Она глубоко вздыхает. – Надо вас уже отпустить. Извините, что так вышло с дверями. Наверное, им что-то не понравилось. Иногда бывает. Правда? – говорит она приближающейся к нам Мейв.

– Эль, рада снова вас видеть! Извините, двери порой излишне чувствительны. Попробуйте еще раз.

Неподалеку крутится мужчина в жилете, делая вид, что рассматривает книги. С невозмутимым выражением лица я подхожу к дверям, хотя под свитером буквально пылаю. Разумеется, сигнализация мгновенно срабатывает.

– Ой, – смущенно бормочет Лора. – Ничего не понимаю. Может, у вас в сумке какие-то книги?

Главное – не забывать улыбаться.

– Да нет никаких книг. Я сегодня только поработать пришла.

– Я вас видел!

Я оборачиваюсь на голос.

Мужчина в жилете тычет пальцем в мою сторону.

– Вы спрятали в сумку две библиотечные книги!

Мои щеки горят от стыда.

– Пожалуйста, займись этим господином, – говорит Мейв Лоре, а потом добавляет, обращаясь уже к моему обвинителю: – Вот эти книги, которые вы держите, – вы хотите их взять?

Мужчина с оскорбленным видом следует за Лорой к контрольному столу.

– Как ни унизительно признавать, – шепчу я Мейв, когда мы остаемся наедине, – но он прав.

Я извлекаю из сумки оба экземпляра собственного романа.

Если Мейв и удивлена, она умело это скрывает.

– Они испорчены. Мне было неловко подойти с ними на стойку, поэтому я решила… хм… просто унести их домой.

– Испорчены?

Пальцы сжимают книги еще крепче. Не хочется показывать Мейв, что там написано. Не хочется, чтобы это вообще кто-то видел.

– Можно? – спрашивает она, протягивая руку.

Выбора нет. Я отдаю книги.

– В начале.

Мейв открывает обложку и видит на титульном листе рядом с именем слово «Лгунья». Я напряженно слежу за выражением ее лица.

Она собирается проверить вторую книгу, но я быстро говорю:

– Там то же самое. В обеих книгах.

Мейв поднимает на меня взгляд, будто хочет что-то сказать, но, передумав, отводит глаза в сторону.

– Раньше у нас подобных случаев не было. Я постараюсь разобраться в этом деле.

– Нет, пожалуйста, не надо. Не беспокойтесь. Ерунда. Не хочу раздувать из мухи слона.

– Мы закажем для библиотеки новые экземпляры. Мне очень жаль. Надеюсь, вы не обидитесь и будете по-прежнему к нам заглядывать.

Наконец я вырываюсь из библиотеки. Слава богу! Прохладный воздух остужает горящие щеки.

Когда я отхожу, мне мерещится тихий шепот Мейв: «Лгунья».

Я оборачиваюсь. Библиотекарша стоит спиной и, склонив голову, рассматривает книги.

2004 год

Хлопнула входная дверь – последняя соседка ушла на лекции. Никто не спросил Эль, идет ли она в университет. Никто не поинтересовался, все ли с ней в порядке. Та самая Эль, с которой они пили, смеялись, учились, словно больше не существовала – просто испарилась…

Полностью одетая – а не переодевалась она несколько дней, – Эль встала с постели. Волосы безжизненно висели спутанными прядями, лицо отекло. Чтобы случайно не увидеть свое отражение, она предусмотрительно завесила зеркало длинным шарфом.

Приоткрыв дверь спальни, Эль осторожно посмотрела сквозь щель на узкую лестничную площадку. Дом был пуст, все разошлись. Ей хотелось пить, но даже выход на кухню за стаканом воды казался подвигом, сил ни на что не хватало.

У подножия лестницы, на коврике в прихожей валялась корреспонденция. Среди глянцевых рекламных проспектов, предлагающих застраховать имущество, и скидочных купонов на пиццу выделялся толстый кремовый конверт.

Эль перевернула его, и сердце едва не выскочило из груди – там стояло ее имя. В нерешительности помедлив, она все-таки поддела ногтем уголок, разорвала бумагу и вытащила плотную карточку размером А5.

На карточке красной помадой размашисто было написано одно слово: «ЛГУНЬЯ».

Кровь отлила от лица.

Трясущимися руками Эль разорвала карточку и рвала до тех пор, пока кремовая бумага не превратилась в горстку конфетти у ее ног, а красные следы помады остались только на кончиках пальцев.

Глава 26

Эль

Черная, как смоль, темнота. Два часа ночи. Я лежу с закрытыми глазами, слушая далекие перекаты моря. Сосредоточиться бы целиком на этом шуме, думать о воде, о переменчивом ритме волн… Возможно, мне стало бы лучше и сон наконец пришел бы.

Увы, мысли плывут к берегу, выбираются на темный пляж, вскарабкиваются по скалистым ступеням и, заглядывая из ночной черноты в окна спальни, высматривают меня.

Они задают вопросы, на которые не хочется отвечать.

«Зачем ты лгала, Эль?»

«О такой жизни ты мечтала?»

Даже если я пускаюсь в противоречивые объяснения, они не слушают, а просто собирают под окнами людей: Флинна, мою мать, Фиону… И все смотрят так, будто в кровати лежу не я, а посторонняя, неизвестная им женщина.


До срока сдачи романа пять дней. Время – затягивающееся на горле лассо. Надо успокоиться и сконцентрироваться.

На середине предложения, в разгар творческого процесса, снизу доносится легкий стук во входную дверь. От неожиданности я подпрыгиваю – и столь нужные красивые переливы слов растворяются в недостижимой дали. Не отнимая рук от клавиатуры, зажмурившись, я напрягаю мозг: может, поймаю хоть что-то, пока мысль окончательно не улетела.

Стук повторяется. Задуманное предложение рассеивается как дым.

Со страдальческим стоном отрываюсь от ноутбука. Лучше открыть сейчас.

Я сбегаю вниз и распахиваю дверь. Глаза слепит яркое, озаренное солнцем декабрьское небо.

На крыльце улыбающаяся, румяная, немного растрепанная Лора, в руках у нее свернутый кусок ткани с декоративным лиственным узором и черными завитками.

– Ваш шарф, – с сияющим видом говорит Лора. – Вы забыли его в библиотеке. Нашла под стулом.

– Ой… Точно. – Я беру протянутый шарф. – Спасибо.

Позади Лоры стоит подпертый подставкой мятно-зеленый велосипед с плетеной корзинкой, в которую сложена сумка.

– Вы приехали сюда на велосипеде?

– По выходным стараюсь давать себе нагрузку.

– Очень мило с вашей стороны завезти мне шарф. Но не стоило ради него делать такой крюк.

– Пустяки! – весело отвечает Лора. – Лишний раз подышала свежим воздухом.

Она улыбается, уперев руки в бока, и уходить явно не намерена.

– С удовольствием пригласила бы вас в дом, но слишком занята книгой. Сроки, сроки…

– Конечно! Даже не собиралась вас отвлекать! Хотя у меня есть просьба, совсем небольшая. Сегодня после обеда я иду в гости к сестре, она три дня назад родила сына. Альфи. Мне хотелось бы сделать ей подарок. Обычно ведь все суетятся вокруг ребенка, да? Но, по-моему, подарка заслуживает и мать, лично для себя. Она столько перенесла! Я долго размышляла, чем бы ее порадовать, и решила, что книга – самое то. Можно читать по ночам, пока кормишь ребенка. И тогда я подумала о вас! Хелен будет в восторге от вашего романа! К сожалению, приобрести экземпляр для подписи у меня вряд ли получится. По пути я уже заглянула в книжный – все, разумеется, раскуплено! Если у вас есть лишняя книга в запасе… Я была бы очень признательна! Хелен будет счастлива.

После тишины и уединения кабинета такой поток слов вгоняет меня в ступор. Я пытаюсь сфокусировать свой растерянный взгляд на Лоре.

– Если несложно… – добавляет она уже менее уверенно.

Книга с подписью – конечно же, пустяковая просьба. Лора проделала такой долгий путь…

– Да без проблем. – Я приглашаю ее в прихожую. – Посидите в тепле. Сейчас принесу книгу из кабинета.

– Это который на верхнем этаже? – оживляется она. – Никогда не бывала в кабинете писателя! Ничего, если я сбегаю наверх вместе с вами?

– Ну… хорошо, – говорю я после секундной заминки.

Лора начинает развязывать кроссовки.

– Не надо, мы поднимемся только на минутку.

Пропустив намек мимо ушей, она снимает куртку и вешает ее на крючок над скамейкой так уверенно и непринужденно, что я от удивления застываю. Лора скользит рукой по моему зимнему пальто, и мне невольно вспоминается исчезнувшая брошь.

Снова включаются инстинкты. Я больше не полагаюсь на обострившееся восприятие, но пока мы поднимаемся по лестнице, во мне крепнет уверенность: чем глубже завести Лору в дом, тем сложнее ее будет выпроводить, – все равно что выманить из яблока червячка.

Когда Лора заходит в кабинет, на ее лице такой неописуемый восторг, что мне становится стыдно за свои негостеприимные мысли.

– Это самая красивая комната в мире! – восклицает она, хлопая в ладоши. – Смотрите! Письменный стол будто парит в воздухе! О-о, Мейв была права!

– Мейв?

Лора вздрагивает от резкости моего тона.

– Мы смотрим ваши прямые эфиры в «Фейсбуке»… Те, где вы даете советы начинающим писателям. Мейв сказала, что атмосфера такой чудесной, простой комнаты, наверное, успокаивает и располагает к творчеству.

Они обе смотрят прямые эфиры?!

Я достаю из шкафа экземпляр «Безумного страха».

– Как зовут сестру? Хелен? – спрашиваю я, вылавливая из ящика черный маркер.

– Да. Она с ума сойдет от радости!

Я быстро царапаю коротенький текст с пожеланиями счастья и удачи Хелен с малышом.

– Держите, – говорю я, протягивая Лоре роман.

– Сколько я должна?

– Ничего. Это моя благодарность за возвращенный шарф.

– Правда?! Очень щедро! Спасибо! У меня просто слов нет! Хелен будет в восторге. Мы любим одни и те же книги. С сестрами всегда происходит что-то забавное. Начнешь, к примеру, рассказывать об интересной книге – и в половине случаев оказывается, сестра читает то же самое! Хотя чему удивляться – мы обе книгочеи.

«Мы обе книгочеи». Слова крутятся у меня в голове, я пытаюсь состыковать мысли. Подозрительная фраза… Наконец меня озаряет: «Книгочей101»! Да еще на аватарке – велосипед с набитой книгами плетеной корзинкой.

Неужели Лора?..

Она глядит в окно.

– Завораживающий вид… Приятно смотреть при дневном свете. Неудивительно, что вы разместили кабинет на верхнем этаже. Кажется, будто остальной мир где-то далеко-далеко, в тысячах миль от тебя.

На письменном столе, под носом у Лоры – открытый ноутбук с текстом романа на мониторе.

– Хотя, – продолжает она, – по ночам, пожалуй, жутковато. Штор нет. И внизу темная вода. – Лора, ежась, передергивает плечами. – Так странно вышло с вашими романами в библиотеке… «Лгунья». – Последнее слово она произносит шепотом. – Жаль, я не заметила надписей раньше. Тогда вам не попались бы на глаза. Все думаю, думаю об этом, уже голову сломала. Так недвусмысленно, так прямолинейно… И в обеих книгах. Иногда, конечно, посетители портят книги, но здесь… здесь чувствуется умысел, что-то личное. Почему написали именно «лгунья»? – Она смотрит прямо на меня, будто пытается прочитать объяснение на моем лице.

– Понятия не имею. – Откашлявшись, я добавляю: – Лора, боюсь, мне пора возвращаться к работе, я вас провожу.

Она спускается за мной по ступеням.

Открыв входную дверь, я снова обращаю внимание на велосипед.

– Лора, – говорю я, оборачиваясь. – Вы в «Фейсбуке» под каким именем?

– Лора Аллан, конечно, – отвечает она после небольшой паузы. – А почему вы спрашиваете?

Я слегка качаю головой.

– Просто так.

Она смотрит на меня с непроницаемым выражением, затем недоуменно пожимает плечами.

– Увидимся в четверг! – громко говорит Лора, оборачиваясь на ступенях крыльца, и в ответ на мой удивленный взгляд добавляет: – На заседании книжного клуба. Собираемся у Мейв.

– Хорошо, увидимся.

Я с облегчением захлопываю дверь, обматываю вокруг шеи возвращенный шарф и иду наверх, в кабинет. На полпути я останавливаюсь и, придерживаясь за балясину, натягиваю шарф до подбородка. Глубоко вдыхаю: ткань пахнет духами Лоры.


За столом я пытаюсь сосредоточиться на романе. Визит Лоры выбил меня из колеи. Снова и снова перечитываю предыдущую сцену, чтобы погрузиться в атмосферу книги.

Язык лаконичный, ясный, темп повествования напряженный. Это радует! Героиня, яркая, живая, сходит со страниц книги. В голове звучит ее голос, я вижу каждое ее движение, каждый жест, от выразительного изгиба губ до напряжения в развороте плеч.

И лишь в конце сцены, в растерянности прикрыв рот ладонью, я тяжело откидываюсь на спинку стула.

Как я это сделала? Не помню. В тексте романа – черным по белому – вместо имени героини набрано мое.

2004 год

Украдкой поглядывая на Эль, соседки под надуманными предлогами разбежались из гостиной по своим комнатам. Она собрала последние вещи: стопку DVD-дисков, подсвечник с подоконника, посуду из недр буфета – и загрузила их на заднее сиденье автомобиля. Подумать только – всего несколько месяцев назад они это выгружали!

– Ты уверена? – В голосе матери звучала растерянность.

Эль кивнула и изобразила подобие улыбки.

– Мне не нравится учеба, – заявила она по телефону, объясняя, почему бросает университет.

Уложив последнюю коробку, Эль села на переднее сиденье.

Мать, наморщив лоб, удивленно на нее взглянула.

– Ты не будешь прощаться с девочками?

Эль сглотнула комок.

– Ой, точно…

Она поднялась по лестнице. Дверь в комнату соседки была открыта. Скрестив ноги, Луиза сидела на узкой кровати напротив Клэр.

Когда Эль встала в дверном проеме, обе девушки обернулись.

Она откашлялась.

– Просто зашла попрощаться…

– Пока! – отозвалась Клэр.

Луиза молчала.

Пожав плечами, Эль собралась уйти, но Луиза вдруг изменилась в лице, выпрямила спину, сложила на груди руки и поджала губы – так она обычно готовилась произнести что-то важное, настраивала себя.

– Больше мы никогда не увидимся, – произнесла наконец Луиза, – поэтому лучше высказаться сейчас. То, что ты сделала, неправильно!

Эль замерла на месте, пульс участился.

– Хуже нет таких, как ты.

Она ждала.

– Врунов!

Щеки Эль пылали от стыда. Жгучей вспышкой мелькнуло воспоминание – нога на ногу, голые колени, блеск ее глаз при взгляде на него, манящая улыбка…

– Хоть ты и забрала заявление, жизнь человеку все равно сломала. Грязь прилипает.

Эль развернулась.

Уже на лестничной площадке до нее донесся крик Луизы:

– И к тебе прилипнет!

Глава 27

Эль

Толчок на старте дает вдохновение, но до финишной черты доводят упорство, решимость и непоколебимость.

Писательница Эль Филдинг

Дом Мейв втиснут в ряд таких же узких традиционных корнуоллских жилищ. Дверь красная, лакированная, с простым медным молоточком. Из стены, отделанной декоративной штукатуркой, выпирает ящик с цветущими, несмотря на сезон, растениями.

Я собираюсь постучать, но в последний момент опускаю руку. Голосов внутри не слышно. Может быть, собрание книжного клуба в другой день?

Черт! Еще и вино забыла! Бутылка «Сансер», которую я собиралась принести на встречу, продолжает остужаться в холодильнике. Нельзя же заявиться с пустыми руками. Похоже, это знак свыше – надо просто вернуться домой. Из-за приближающегося срока сдачи я безумно вымотана. Единственное место, где мне положено находиться, – за письменным столом.

По пути к машине я мысленно сочиняю для Мейв послание с извинениями и ссылкой на срок сдачи книги. С таким доводом не поспоришь.

Я уже берусь за ручку автомобильной дверцы, как сзади раздается торопливый топот и чьи-то руки хватают меня за талию.

– Нет, даже не думайте!

Я испуганно оборачиваюсь.

В темноте я не сразу узнаю девушку в пальто, радостно глядящую на меня из-под опушки капюшона.

– Надеюсь, вы не собирались вот так вот улизнуть? – весело говорит Лора.

– Нет… э-э… просто я… я забыла дома вино.

– Вам повезло – у меня хватит на двоих! – Приоткрыв висящую на плече большую сумку, она извлекает одну бутылку. – Эта в любом случае ваша.

Наверное, вид у меня озадаченный, потому что Лора поясняет:

– Хочу поблагодарить за то, что вы подписали книгу моей сестре. Она так обрадовалась! Даже заплакала! Хотя, скорее, из-за гормонов.

– Напрасно, не стоило, правда… – бормочу я, смущенная нежданным подарком.

На этикетке протянутой мне бутылки название: «Сансер».

– Ваше любимое!

– Откуда вы…

Загадочно улыбнувшись, Лора подносит к своим губам указательный палец: секрет, – берет меня под руку и уверенно ведет к дверям дома.


– Добро пожаловать!

Мейв заводит нас в узкую прихожую, украшенную черно-белыми снимками культовых вещей пятидесятых годов – на одном музыкальный автомат, на другом печатная машинка, на третьем пара лакированных туфель на платформе…

Повесив пальто на вешалки, Мейв провожает нас в гостиную. Обеденный стол из вишневого дерева отодвинут к стене, чтобы освободить больше места для гостей.

Почти все члены книжного клуба в сборе, Фионы пока нет. В комнате очень душно, да еще идет жар от маленького электрокамина.

– Легка на помине! – С бледно-голубой кушетки подает голос Ана, облаченная в стильные брюки с высокой посадкой. – Как раз говорили о тебе, Эль.

– Неужели? – Я сажусь рядом с ней.

– Я сомневалась, что ты придешь. Кажется, ты писала в «Фейсбуке», что сегодня срок сдачи?

– Через сорок восемь часов, – отвечаю я.

– Ничего себе! И как, укладываешься в график?

– Главное – заставить свой мозг сконцентрироваться.

– Если вам понадобятся предварительные чтения… – говорит Мейв, протягивая мне бокал с вином, – …знайте – здесь целый отряд добровольцев.

– Конечно! – одобрительно подхватывает Лора.

В дверь стучат. Мейв выскальзывает в прихожую, звучит голос Фионы:

– Что, я последняя? Проклятая лазанья! Всегда готовится в три раза дольше, чем рассчитываешь.

Широким шагом сестра входит в гостиную. Я так рада ее видеть, что расплываюсь в улыбке. Выглядит она усталой: на лбу новые морщины, лицо бледное, осунувшееся, – а может, освещение плохое.

– Ты уже читала? – обращается к Фионе Лора. – Новый роман Эль. Мы как раз предлагали ей устроить предварительные чтения.

– Шутишь? – фыркает сестра. – Эль у нас воплощенная скрытность, мастер тайн и загадок. – Она легонько толкает меня локтем в ребра и втискивается рядом на диван. – Я даже не в курсе, о чем книга.

– Не люблю спойлеры, – с улыбкой отзываюсь я. – Ты и правда готовила лазанью?

– Почему ты так удивляешься? Иногда я кормлю свою семью.

– А Стивен сегодня где? – интересуется у Мейв Ана.

– Он в ночную смену. Фиби наверху – предположительно делает уроки.

Какое счастье, что Стивен на работе! Не особенно хочется с ним встречаться из-за того ужасного вызова.

После очередного глотка я с изумлением вижу, что бокал почти пуст. Я тянусь через низенький кофейный столик за бутылкой, оглядывая чужие бокалы: может, еще кому долить? У всех полные. Наливаю себе. Ничего, оставлю машину на ночь здесь, Фиона меня подбросит.

– Я осилила пока четверть романа, – говорит заместитель директора Кэтрин. – В школе дурдом – на прошлой неделе приехал комитет по стандартам в сфере образования. Только начинаю читать и сразу засыпаю.

Сон… Разве это не восхитительно? В тепле гостиной, под действием вина напряженные мышцы спины расслабляются, накатывает усталость. Какое искушение закрыть глаза, прямо здесь…

Чтобы случайно не уснуть, я несколько раз быстро моргаю. Не помешало бы открыть окно. Эркер занавешен римскими шторами. Под подоконником, на полочке, в восхитительных керамических горшочках стоят кактусы, а среди них фотография в рамке: две женщины под цветущим деревом на ковре из лепестков. Та, что младше, похожая на Мейв, одной рукой обнимает другую женщину – видимо, мать. На заднем фоне светлое величественное здание с большими колоннами. Спустя миг до меня доходит: это же Кардиффский университет, корпус Бьют! Когда-то я гуляла там по утрам, в весеннем парке… Неожиданно, словно удар под дых, в мои мысли врывается Люк Линден, меня бросает в жар. На глаза наворачиваются жгучие слезы.

Мейв пристально на меня смотрит.

– Корпус Бьют, – говорю я, кивая на фото. – Вы хорошо знаете Кардифф?

– Я там жила.

– Правда? А где?

– На окраине города, рядом с доками.

– Вы, кажется, работали в университетской библиотеке? – уточняет Лора.

– Да, не очень долго, пока не родила Фиби.

Возможно, мы даже пересекались, когда я там училась… Интересно, дошли ли до Мейв слухи обо мне? Они тогда, как пожар, разнеслись по всему университету.

– Кстати, раз уж заговорили о фото, – оживляется Ана, подаваясь вперед. – Ни у кого нет в друзьях в «Фейсбуке» моего бывшего мужа? Не видели его снимки из Гоа?

– Я так понимаю, он поехал с ней? – выразительно произносит последнее слово Мейв.

– Именно. По-моему, их срастили хирургическим путем, и они теперь физически не могут оторваться друг от друга, иначе организм перестанет функционировать. Всю жизнь он возмущался публичными выражениями чувств – и вдруг вывешивает фото с собственными обжимашками! Слава богу, хоть детей у нас нет. Такое позорище!

– Пит? Поверить не могу! – восклицает Фиона.

Ана достает мобильник.

– Но предупреждаю – тебе потом вино в горло не полезет.

– Плохо же ты меня знаешь!

Отыскав красочно расписанный снимок, Ана поднимает телефон.

– Смотрите, на нем бусы! Господи боже! Человеку сорок два года…

Она разворачивает экран к себе и продолжает прокручивать ленту. Спустя несколько секунд ее лоб пересекает морщина, а взгляд переключается на меня.

– Как странно…

– Что странного?

– Лента новостей показывает, что у тебя сейчас эфир в «Фейсбуке».

– Наверное, старая информация, – беспечно отвечаю я.

Ана уверенно мотает головой.

– Нет. Показывает, что эфир начался сегодня вечером, в пять минут девятого. Получается… Пятнадцать минут назад?

– Может быть, вы случайно вышли в Сеть? Нажали кнопку в кармане? – предполагает Лора. – Ой, тогда мы, наверное, все в прямом эфире!

– Да нет же! Я как раз смотрю эфир, – говорит Ана серьезным голосом – и в гостиной воцаряется тишина. – Эфир из твоего дома, Эль. Из кабинета.

Глава 28

Эль

Сердце колотится, от шеи к лицу поднимается жар.

Я смотрю в телефон Аны, пытаясь переварить увиденное.

Кабинет озарен настольной лампой, луч света направлен на дальнюю стену. Комната в том же виде, в каком я ее оставила. Стул пуст. Ноутбук на столе открыт, на корешке книги лежит карандаш.

Женщина рядом что-то у меня спрашивает, но слова уплывают в сторону. Мир замедляет свой бег и, наконец, останавливается. Все мое внимание – на прямоугольном экране.

Статичная картинка прямого эфира скорее напоминает фотоснимок. Я присматриваюсь к дубовому сундуку в углу кабинета. С ним что-то не то. Деревянная крышка открыта, распахнута, точно кричащий рот.

Сундук был закрыт – я сто лет туда не заглядывала.

Или заглядывала?

Я сглатываю в горле комок, провожу языком по небу и щекам, пытаясь смочить пересохшую полость.

На экране уже десятки комментариев.


Здрасьте! Ау-у! Есть кто живой?

Мы вас не видим! Наверное, технические неполадки!

Чудесная комнатка! А где ты сама?

Эй, все в порядке?

Случайный эфир? Лол! И я бы так сумел.


В голове бродит вино. Мысли разбегаются в стороны. Я прижимаю ладонь к губам, даже не замечая, что у меня выдергивают из рук телефон.

Почему открыт сундук?

Фиона изучает экран мобильника.

– Может, ты случайно включила прямой эфир перед уходом?

Я отрицательно мотаю головой.

– Нет, точно нет.

Я стараюсь говорить спокойно, не выказывая паники, но женщины начинают переглядываться.

– Ты выключала компьютер? – продолжает расспрашивать сестра.

– Оставила в режиме ожидания.

– Возможно, какой-то глюк, – раздается голос Мейв с другого конца комнаты. – Самозагрузка. И ноутбук автоматически вышел в Сеть, в прямой эфир.

Хотелось бы в это верить, но я никогда о подобном не слышала. Компьютеры сами собой не просыпаются и не запускают прямые эфиры.

– А ты можешь зайти на страницу через телефон и отключить эфир? – спрашивает Ана.

Я подтягиваю к себе сумку, достаю трясущимися руками телефон и ввожу пароль на страничке в «Фейсбуке». Высвечивается уведомление, что профиль уже открыт. К счастью, при выборе нужной опции можно завершить эфир. Я нажимаю значок.

Видео отключилось, я молча смотрю в пустой экран.

– С компьютерами иногда происходят странные, необъяснимые вещи, – говорит кто-то из женщин.

– Происходят, – эхом отзываюсь я, растирая покрасневшую шею. – Схожу за водой.

Под взглядами присутствующих я покидаю гостиную и направляюсь по коридору в ярко освещенную маленькую кухоньку.

За мной по пятам идет Фиона.

– С тобой все хорошо?

Я оборачиваюсь.

– Нет! Это был полный треш! Ты же видела? На моей страничке в «Фейсбуке» шел прямой эфир, в мое отсутствие! Что за чертовщина? И сундук в кабинете открыт. Я его не открывала. Кто-то забрался в дом. Рылся в моих вещах. Я…

Сестра кладет руки мне на плечи.

– Успокойся, выдохни.

Я втягиваю воздух и, запрокинув голову, выдыхаю.

– Сначала разбитое пресс-папье, – говорю я, продолжая делать глубокие вдохи, – потом открытый кран, потом запертый на ключ кабинет… В доме как будто полтергейст завелся.

– Ты сказала «полтергейст»?

– А ты как это объяснишь?

– Понятия не имею, как работает электроника, но, возможно, Мейв права – произошел технический сбой.

Я ничего не отвечаю.

– Из хорошего – в кабинете у тебя идеальный порядок. Если бы мой компьютер внезапно запустил прямой эфир, – усмехается Фиона, – люди полчаса созерцали бы гору грязных кофейный чашек.

Даже изобразить улыбку не получается.

– Видишь ли, в мире много странного, – продолжает она. – Это факт. Не позволяй себе зацикливаться. А то опять начнешь повторять чушь о полтергейсте. Если ты подозреваешь, что бывшие арендаторы просочились сквозь стену и запустили эфир на ноутбуке, я сама куплю тебе собаку. – Сестра улыбается. – Может, нальем тебе большой бокал вина и сделаем вид, будто нам жутко интересна книга – какую они там собираются обсуждать?

Я благодарна Фионе за поддержку. Она изо всех сил пытается меня развеселить, отвлечь от тревожных мыслей… только безрезультатно. В голове слишком много неприятных мыслей, которыми я с ней никогда не делилась, и их груз, кажется, вот-вот меня раздавит.

– Это нечто большее, – шепчу я.

Сестра непонимающе на меня смотрит.

– Думаю… кто-то сделал это нарочно. Это послание.

– Ты осознаешь, что говоришь как параноик?

Я опускаю глаза.

– Фиона, ты не все знаешь, я не рассказывала.

Мой взгляд встречается с напряженным взглядом Фионы.

Воздух в помещении так сгущается, что тяжело вдохнуть.

Сзади раздаются чьи-то шаги.

– Все хорошо? – жизнерадостно спрашивает Лора.

Я оборачиваюсь к ней и киваю.

Момент безвозвратно упущен.


Пытаясь унять сердцебиение ровными, глубокими вдохами, я поднимаюсь по узкой лестнице на второй этаж. Надо бы умыться. Где же тут ванная?

Я открываю первую дверь на лестничной площадке – и смущенно подаюсь назад.

– Простите! – извиняюсь я перед девочкой-подростком, сидящей с мобильником на кровати. – Я искала ванную комнату.

– Следующая дверь. – Девочка с любопытством меня рассматривает. – Это вы писательница?

– Я.

– Клево, – чуть улыбнувшись, говорит она.

– А ты Фиби?

– Ага!

Комната сильно отличается от остального дома – настоящая берлога подростка: всюду лаки для ногтей, ватные шарики, на туалетном столике теснятся флакончики духов и яркие разноцветные бутылочки с лосьонами для тела, на уголках зеркала развешаны бисерные ожерелья. Обстановка почему-то действует на меня успокаивающе.

– Надеюсь, книжный клуб тебе не мешает?

Она пожимает плечами.

– Я читала вашу книгу. Мне понравилось.

– Ой, спасибо, – говорю я, отступая в коридор.

Сколько Фиби лет? Тринадцать? Четырнадцать?

– Вон там стоит, – уточняет она, показывая на верхнюю полку книжного шкафа, украшенную гирляндой крошечных звездочек.

– Ты много читаешь, – отмечаю я, разглядывая корешки книг. – Эмма Клайн, «Девочки»… Я очень любила этот роман. У тебя и «Элеанора и Парк» есть?!

– Одна из любимых книг, – с загоревшимися глазами говорит Фиби.

– А «Виновата ложь» ты читала? Чудесный роман, немного напоминает «Девочек».

Фиби подходит к книжному шкафу и достает упомянутую книгу.

– У тебя отличный вкус! Ты можешь что-нибудь порекомендовать для обсуждения на следующем собрании книжного клуба, – замечаю я.

Она смущенно улыбается и ставит книгу на место. А я вдруг замечаю на полке фотографию в серебряной раме, окаймляющей лицо, которое я не видела четырнадцать лет, которое является мне в жутких ночных кошмарах, от вида которого останавливается сердце и перехватывает дыхание.

Лицо Люка Линдена.


На снимке Люк Линден в том же коричневом вельветовом пиджаке, в котором когда-то непринужденно расхаживал по блестящим деревянным полам университетской аудитории, поскрипывая подошвами дорогих туфель.

На снимке он аккуратно придерживает локтем голову круглолицей черноволосой девочки. Взгляд девочки устремлен на него, а он, довольный, уверенный, улыбается в камеру, и от улыбки в уголках глаз лучатся морщинки.

– Кто?.. – выдавливаю я из себя единственное слово.

– Это я с папой, – отвечает Фиби. – Он умер, когда мне было четыре года.

Я не признаюсь, что знаю об этом. Аномально теплой осенью Люк Линден утонул в одном из заливов полуострова Гауэр, о его смерти писали в газетах.

В тот день мы с Флинном ехали на поезде в Бристоль и, сидя друг против друга, обсуждали, не сбежать ли нам на Рождество в один из отелей Озерного края. Глядя в окно, я уже рисовала в воображении прогулки по серебристым от инея холмам и обеды в пабе с соломенной крышей, как вдруг заметила в темном стекле отражение газеты, брошенной каким-то пассажиром на соседнее сиденье. С разворота улыбалось знакомое лицо.

Я схватила газету, чем весьма удивила Флинна.

На черно-белом снимке действительно был запечатлен Люк Линден – он сидел за столом: нога заброшена на ногу, темные глаза пристально глядят из-под густой челки. Мы не виделись несколько лет.

«В воскресенье, рано утром, на пляж Ллангеннит выбросило тело мужчины. В погибшем опознали Люка Линдена, преподавателя Уэльского университета в Кардиффе».

Я быстро пробежала статью глазами, каждое слово казалось грозным и острым, как осколки стекла: «случайно утонул», «опасные течения», «остались жена и ребенок».

Неожиданно… Меня начало трясти. Столько времени я не позволяла себе его вспоминать!

Сорвавшись с места, я побежала по коридору вагона. Флинн кричал, звал меня, а я барабанила по светящемуся значку «Выход». Выпустите! Выпустите немедленно!

Дверь не открывалась. Вагон, покачиваясь, тронулся с места, за окном проплыла станция.


– Прошу прощения, – говорю я Фиби и, не в силах оторвать взгляд от фотографии, пячусь к выходу.

Наконец, руки нащупывают дверной проем, я выкатываюсь на лестничную площадку и захлопываю дверь.

В ушах шумит кровь. Значит, Люк Линден – первый муж Мейв…


Дрожа, на ватных ногах я спускаюсь по лестнице. Из глубины сознания отдает четкие приказы внутренний голос: взять пальто; взять ключи; уйти.

Из гостиной доносятся оживленная болтовня, резкий отрывистый смех сестры, клацанье бутылочного горлышка о край бокала. Я сдергиваю пальто с вешалки, одеваюсь, нащупываю в карманах ключи от машины.

Надо известить Мейв о моем уходе, иначе пойдут разные домыслы. Набрав в грудь воздуха, растянув губы в улыбку, я просовываю голову в дверь гостиной.

– Приношу свои извинения, но сегодня мне надо уйти пораньше. Срок сдачи книги не ждет!

Раздается удивленный шепоток. «Как? Уже? Вы же только пришли!»

– Я с тобой, – решительно говорит Фиона.

Однако я качаю головой и отказываюсь:

– Не стоит, сама доберусь.

Помахав всем на прощание, я выхожу в ночь.

Под ногами твердый асфальт, в легких – свежий воздух.

Какое-то время я стою у машины, положив руки на холодный металл, и глубоко дышу; сердце в груди ухает как молот. Ветер усиливается, раздувая расстегнутое пальто.

Под ногами колышется, качается земля. Я опускаю голову. Надо сосредоточиться на дыхании.

– Эль!

Вздрогнув как от удара, я медленно оборачиваюсь.

Передо мной, склонив голову набок, стоит Мейв.

– Все хорошо?

– Все прекрасно. Извините, что так убегаю. Просто надо заканчивать книгу.

Испытующие, твердые глаза Мейв буравят мое лицо, как будто она что-то знает.

– Мне показалось, вы разговаривали с Фиби…

Я сглатываю комок.

– Да, ошиблась дверью.

Мейв меряет меня долгим взглядом, затем кивает.

– Хорошей дороги!

Я вожусь с футляром для ключей и случайно включаю сигнализацию. На тротуаре вспыхивают оранжевые огни, ночь оглашает стаккато гудков. Тихо чертыхаясь, с горем пополам я отключаю сирену, громко захлопываю автомобильную дверцу и вставляю ключ в замок зажигания.

Перед глазами стоит холодное лицо Мейв.

Ей определенно известно, кто я.

Глава 29

Эль

Одна из сложнейших задач для автора – написание развязки. Проверьте первые черновики – на их страницах уже разбросаны намеки на то, чем закончится книга. Надо их просто найти.

Писательница Эль Филдинг

Свернув на подъездную дорожку, я паркуюсь перед домом, но из машины не выхожу. Фары погашены, ключ в замке зажигания, тихо щелкает остывающий двигатель.

Дом на вершине скалы величественен и одинок. Подсвеченные сенсорными фонарями деревья у входа отбрасывают на дверь зловещие извилистые тени, превращая крыльцо прибрежного коттеджа в готические врата.

На верхнем этаже горит свет. Я вспоминаю прямой эфир из пустого кабинета, открытую крышку сундука…

Выходить из машины ужасно не хочется, тем более идти в дом.

Все сплетается в один клубок: дом… книга… Мейв… Линден…

Ему полагалось читать лекции, а мне – посещать их и слушать. Ничего личного.

«Притворство». «Беспочвенное обвинение». «Лгунья».

В коридорах кардиффского полицейского участка я как-то наткнулась на чету Линден. Они шли мне навстречу. Я знала, что у Линдена есть жена – в безликом значении этого слова. По слухам, она была старше его, симпатичная, миниатюрная. Мне бросились в глаза замшевые бордовые ботильоны – со стильной застежкой, на низком каблуке. Прическа тогда у нее была другая – стрижка-пикси и цвет волос иссиня-черный. Одной рукой она поддерживала снизу круглый беременный живот, будто пытаясь уменьшить его тяжесть. Она о чем-то сосредоточенно разговаривала с Линденом, однако мое появление сразу почувствовала: резко взметнувшийся на меня взгляд светлых глаз излучал смертельный холод.

Я долго его вспоминала. До сих пор сталкиваться с ненавистью другой женщины мне не приходилось. Что думала жена Люка Линдена об узкобедрой студенточке с большими, накрашенными глазами олененка, которая ураганом ворвалась в ее жизнь за четыре недели до родов, о девушке, которая предъявила шокирующее обвинение ее избраннику, мужу – части ее семьи? Кому верила жена Люка Линдена? На что пошла бы ради справедливости?

Подавшись вперед, я настороженно смотрю в зеркало заднего вида: по темному узкому переулку, подскакивая на выбоинах, едет автомобиль. Огни фар проскальзывают поворот на подъездную дорожку Фрэнка и Энид – едут ко мне.

Машина останавливается сзади, блокируя выезд.

Интуиция подсказывает: не к добру…

Фары гаснут. Порыв ветра широко распахивает открывающуюся дверь. В салоне включается свет, озаряя выходящего из машины водителя.

Это Мейв.

Меня сковывает ледяной ужас.

Под неторопливыми шагами мерно похрустывает гравий. Я вжимаюсь в сиденье.

Однако Мейв, не замечая меня, проходит мимо автомобиля к дому. Ветер треплет подол ее красного пальто. Она поднимается на освещенное крыльцо и легонько стучит дверным молоточком.

Получается, книги в библиотеке испортила Мейв – она написала «Лгунья» на титульных листах рядом с моим именем. Она же в день моего выступления обвела в романе два слова – тонкий, но очевидный для меня намек: «Ты лгала».

Она стоит на пороге с решительно вздернутым подбородком, а я вспоминаю об одинокой фигуре, которую Энид видела в окне кабинета. Из клубка памяти медленно выпутывается нить беседы… Мейв говорила, что вернулась в конце октября после недельной поездки на ретрит. В то же самое время я находилась во Франции.

А что если никакого ретрита не было? Что если она увидела мой дом на сайте аренды, создала фальшивый профиль и назвалась Джоанной?

Запертая, как в ловушке, в темной коробке автомобиля, я вдруг вижу картину целиком. В венах ускоряет пульсацию кровь.

Я оставила ей ключ, купила цветы, написала приветственную открытку… Я сама ее впустила.

Мейв стучит в дверь кулаком, потом начинает рыться в кармане.

Ищет ключ?

Затаившись в машине, едва дыша, я жду, что произойдет дальше.

На панели вибрирует мобильник, мигающий свет экрана отражается в ветровом стекле. Надо быстрее отключить! Я хватаю телефон и вижу имя звонящего – Мейв.

Я медленно поднимаю глаза.

Мейв на крыльце оборачивается. Ее лицо в тени, но и так понятно – смотрит она на меня.

– Да? – шепчу я в трубку.

Шурша гравием, Мейв идет к моему автомобилю и, странно растягивая гласные, отвечает:

– Во-о-от вы где-е…


Я могла защелкнуть в машине замки, могла оборвать звонок и набрать номер экстренной службы, – но ничего этого не сделала.

В груди каменная тяжесть.

Нащупав ручку, я отворяю автомобильную дверь и с гулко ухающим сердцем выхожу в неприятную темноту. Лицо закрывают развевающиеся на ветру волосы.

Мы с Мейв молча глядим друг на друга. Губы ее поджаты, ни тени улыбки.

– Вы заходили в комнату Фиби.

– Да.

– Вы видели его фотографию. – В голосе металл.

– Фотографию Люка Линдена. – Его имя я не произносила вслух лет десять.

Со дня моего переезда в город Мейв знала, кто я, однако ничего говорила. Наблюдала. Ждала.

Но чего ради? Меня охватывает паника.

События прошлого так перемешались, так исказились в памяти, что я сама ни в чем не уверена. Правда туманна и переменчива, словно бурлящая извивистая река.

Лгала я?

Или он?

Сенсорные фонари гаснут, дорожку окутывает непроглядный мрак. Где-то позади бурлит, колышется море, с гулким рокотом обрушивая на берег пенные волны. Если обернуться, то увидишь бескрайнее графитовое пространство, усеянное белыми барашками, а в соленом ветре учуешь приближающийся шторм.

На мое запястье ложится кожаная перчатка.

– Я знаю правду.

Слова бьют наотмашь, отбрасывая меня в те далекие годы, когда я была другим человеком, жила в другом городе и верила, что правда всегда одна – этакая прямая полоса: либо черная, либо белая. И никаких полутонов.

2004 год

Кому бы взбрело в голову назначать совещание с утра пораньше с какой-то студенткой? В таком направлении рассеянно размышляла Эль, следуя извилистым маршрутом к корпусу классических языков и литературы. Пальцы нащупали в сумке пачку жевательной резинки, рот наполнил мятный аромат. Надо изобразить трезвый, собранный вид. Отбросив волосы за спину, Эль двинулась вверх по лестнице в кабинет к Люку Линдену, все еще в возбуждении от ночной вечеринки и бушующих в крови токсинов.

После короткого стука Эль прогуливающейся походкой вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

Люк Линден в свежей рубашке, с чистыми волосами распространял запах лосьона после бритья и сигарет. Он выглядел значительно старше парней, с которыми Эль тусовалась ночь напролет в частном доме.

Линден рассматривал ее из-за стола, вероятно, отметив вчерашнее платье, размазанный под глазами макияж и почти выдохшиеся духи.

– Я вижу, веселая выдалась ночка? – поинтересовался он с улыбкой.

– Веселая, – четко артикулируя каждый слог, ответила Эль. – Уэльское регги было только начало.

Она расслабленно, по-домашнему развалилась в пластиковом кресле, будто сидела в кафе с приятелем. Официоз университетского кабинета сильно диссонировал с обстановкой, окружавшей ее ранее, – всего час назад она лежала на диване под мельтешащими лучами стробоскопа, а вокруг танцевала толпа. И как ее сюда занесло?

Почувствовав на себе взгляд Линдена, Эль подняла глаза.

– Улыбаетесь своим мыслям? – спросил он.

Она коснулась губ рукой. Линден смотрел на нее пристально и настороженно, чуть приоткрыв рот. Она явно ему нравилась – смутные догадки Эль подтвердились. Как ни странно, ее охватило легкое разочарование: иногда борьба за приз интереснее самого приза.

Он медленно обнажил в улыбке длинные клыки – точь-в-точь волчий оскал.

Эль едва не клевала носом. Зря она пришла, надо было идти прямиком домой, в кровать. Да и душ с завтраком не помешали бы.

От духоты в кабинете кружилась голова. Эль встала и подошла к дальней стене, где висели цитаты из произведений Шекспира. Ближе всех висела такая:

«Хоть и мала, неистова…»

Сон в летнюю ночь[1]

– А вы? – спросил вдруг Линден вкрадчиво прямо в ухо.

Она и не слышала, как он отодвинул кресло, обогнул стол и приблизился к ней.

Эль стало не по себе. Двусмысленность тона, резкое сокращение дистанции, закрытая дверь… Она хотела отойти, но справа путь перекрывал шкаф для папок, слева стена, а сзади дышал в шею Линден.

Почему несколько недель назад он предложил подбросить ее до дома? Почему преследовал той странной ночью, когда она шла на работу? Что за человек стоял в темноте у железнодорожных путей и смотрел в ее окна? Ответ напрашивался сам собой. Эль похолодела от ужаса.

– Мне нужно…

Крепкие пальцы схватили ее за волосы, намотали прядь на кулак и дернули голову назад. От шока слова застряли у нее в горле. Другая рука, скользнув по бедру, задрала платье и стянула белье.

Шея была так сильно вывернута, что крик «нет!» прозвучал как хриплый шепот. В бедро впивался острый угол металлического шкафа, в нос бил запах мятного зубного эликсира и сигарет…

От оглушающей, пронзительной боли сознание Эль будто отделилось от тела и воспарило к потолку. Взгляд уперся в светильник, где под пластиковым плафоном бился мотылек. Она чувствовала трепет его крыльев в попытках взлететь, мягкое содрогание тельца, бьющегося о неподатливый пластик. Как хотелось, чтобы он нашел отверстие, через которое забрался внутрь! Пустые надежды – он был в ловушке. Эль представила опускающегося ей на грудь мотылька, легкое касание тонких ног, узор пыльцы на темных крыльях, тихо сложенных над ее сердцем… Он умрет, она знала.

Над ухом раздался рычащий вздох, кулак разжался, волосы рассыпались по спине. Линден отступил назад. Вжикнула молния. Лязгнула пряжка ремня. Заскрипело кожаное кресло у стола под тяжестью тела.

В дверь кабинета постучали. Люк Линден улыбнулся Эль и прижал к губам указательный палец.

– Ш-ш-ш…

Сложив руки на стопке бумаг, он громко сказал:

– Войдите!

Секретарь с порога передала сообщение от матери студента. Если бы она зашла в кабинет, то увидела бы бледную, прижавшуюся к шкафу Эль с оголенным плечом, в измятом платье.

– Спасибо, Линн, – вежливо ответил Люк Линден, – пожалуйста, не закрывайте дверь.

Когда секретарь исчезла в коридоре, он жестом пригласил Эль сесть перед ним на прежнее место со словами:

– Итак, что касается вашего реферата…

Это поразило ее больше всего.


Словно сомнамбула, Эль брела через парк Бьют. Звуки окружающего мира оглушали, били по ушам – скрипучий голос прохожего, говорящего по телефону, повизгивание играющего с мячом щенка, шорох грабель, разравнивающих в клумбе черные комья земли.

В общежитии она сразу поднялась к себе в комнату и закрыла дверь на ключ. Под окнами, дребезжа, проехал поезд. Эль опустила шторы, занавесила шарфом большое зеркало и начала раздеваться. Ее трясло. Платье, белье, босоножки – все отправилось в мусорный мешок, крепко потом завязанный на три узла.

В душе Эль терла мылом каждый сантиметр тела, а Клэр барабанила в дверь с криком:

– Давай быстрее! Утонула, что ли?!

Эль поворачивала кран до тех пор, пока вода не превратилась в обжигающе горячие иглы. Она подставляла под поток лицо, глаза, втягивала струи ноздрями, полоскала рот.

После душа она тщательно вытерлась полотенцем и… все. Плана действий у нее не было. Что предпринять теперь? Она пыталась читать книгу, но не смогла. Может, посмотреть в гостиной дневное телешоу? Вокруг кипела жизнь: соседки уходили на лекции, возвращались с занятий, бродили между комнатами и кухней, готовили тосты с сыром и бессчетное количество чашек с чаем. Если кто-то интересовался, что с ней, она отвечала: «Похмелье» – и девушки со смехом расходились по своим делам.

В ту ночь ей не спалось. Бодрствовало и телевидение – всю ночь крутило повторы «Друзей». Закадровый смех, словно шум дрели, вызывал только головную боль.

Утром Эль дождалась, пока соседки уйдут на занятия в университет, надела кроссовки и отправилась гулять – без плана, без маршрута, без определенного направления. Ноги просто шли по тротуарам, сворачивали на тропинки, шагали в тени зданий. Ноги поднялись на мост, миновали доки, бетонный двор, ряд магазинов и, наконец, когда на пятках вздулись мозоли, а лодыжки отекли, остановились.

Эль подняла глаза на высящееся перед ней здание из грубых серых выцветших блоков. Над плоской крышей хлопал флаг, трепещущий на ветру. Взгляд уперся в табличку с надписью: «Полиция» – на английском и валлийском языках.

Эль взошла по бетонным ступеням на крыльцо и толкнула двери. В нос ударил застоявшийся запах пота, разогретой еды и дезинфектора.

Стойка приема посетителей. Пластиковые стулья. Торговый автомат.

Потом комната без окон. Двое полицейских, мужчина и женщина. Мужчина откинулся на спинку стула, пригладил рыжеватую редеющую челку и, внимательно глядя на нее, сказал:

– Это крайне серьезное заявление.

Только после его слов она вдруг осознала, что это именно заявление. Не правда. Не ложь. Просто заявление.

Глава 30

Эль

Мейв сжимает пальцами мое запястье.

– Вы лгали.

Позади нас море, мы стоим лицом к лицу на темной подъездной дорожке, я чувствую биение своего пульса под рукой Мейв.

– Так я думала. Думала, вы все сочинили. Хотели привлечь внимание. – Ее рука безжизненно падает. – Но я ошибалась, верно?

Я растерянно моргаю. Вопрос звучит отстраненно, как риторический.

– Я спросила Люка, что произошло на самом деле, и он, глядя мне в глаза, заявил, что не касался вас и пальцем. – Мейв сглатывает комок в горле. – Я ему поверила. Он ведь мой муж. Я носила его ребенка. На карте стояло будущее нашей семьи. Я не могла не верить.

Я молча слушаю ее монолог.

– А спустя несколько дней вы отказались от обвинений. Ушли с курса. Бросили университет.

Мне вспоминаются косые взгляды однокурсников, перешептывания соседок в стенах общежития.

– Мне никто не верил, – говорю я наконец слабым, едва слышным голосом.

Мейв впивается в меня взглядом.

– Я сказала в полиции, что мне казалось, будто он меня преследует. Что он следил за мной у общежития, – продолжаю я. – Что однажды подвозил меня домой на машине. Он это отрицал. У него нашлось алиби.

– Я обеспечила ему алиби.

– Вы солгали ради мужа. – Я понимающе киваю.

– Я работала в библиотеке факультета гуманитарных наук. Толпы молоденьких студенток флиртовали с ним, пытались поразить его у меня на виду. Я слушала их болтовню за книжными стеллажами. – Мейв умолкла и посмотрела мне в глаза. – Знаете, что я однажды услышала? Ваш разговор с подругой. Я стояла неподалеку, складывала на тележку книги. И подруга спросила, хотелось бы вам с Люком переспать.

От последних слов меня охватывает дрожь. Я хорошо помню тот день, помню стоящую поблизости, спиной к нам, библиотекаршу и каждое произнесенное мною слово.

– Я считала, что вы – расфантазировавшаяся девушка. Я так сильно верила мужу, что хотела всем вокруг открыть на вас глаза.

– В каком смысле? – удивляюсь я.

– Я громко обсуждала ситуацию с коллегами, так, чтобы слышали и студенты. Мне хотелось перенаправить ветер симпатий, перетянуть сочувствующих на свою сторону, чтобы люди начали подозревать вас. Сомневаться в ваших словах.

Я потрясенно мотаю головой, до меня начинает доходить…

– Это вы подбросили под дверь общежития конверт, верно?

Мейв, не отводя глаз, кивает и произносит написанное помадой слово:

– Лгунья.

У меня по щекам струятся слезы.

– Когда вы узнали правду?

Она переступает с ноги на ногу, хрустит гравий.

– Спустя четыре года. В библиотеку вдруг прибежала девушка – наверное, выяснила, что я жена Люка, – и закричала: «Ваш муж меня преследует! Скажите ему, чтобы отстал!» По ее словам, они пару раз переспали, а потом он как с ума сошел – принялся следить за ней, ходить по пятам, когда она шла на работу и в общежитие. Сказала, что прижимал ее к стенке.

Во рту появляется привкус желчи.

– И тогда я поняла, что насчет вас он солгал… – горько усмехается Мейв.

Земля уходит из-под ног. Я закрываю рот ладонями, вдыхая из них влажный, теплый воздух.

– Я думала, – шепчу я, – что была не права. Что меня… подвела память, я все не так запомнила. Никто мне не верил. Ни полиция, ни друзья. Я даже родным не говорила – боялась, что и они не поверят.

В полиции явно сомневались в моих словах. Они расспрашивали об алкогольных напитках и наркотиках, о деталях моего наряда, об игривых фразочках, которые я произносила несколько недель назад, – и ни одного вопроса о том, что произошло в кабинете, о том мгновении, когда я сказала «нет». Это так меня потрясло, что я и сама усомнилась, верно ли помню подробности случившегося, нет ли здесь моей вины.

Мне бы, наверное, поверили, если бы я составила стройный, более «правильный» рассказ, немного подправив правду. Не стоило признаваться: «Да, он мне нравился. Да, несколько часов ранее я нюхала кокаин. Да, я флиртовала с ним накануне в баре. Да, я изобразила реверанс на его лекции при всем курсе».

С возрастом я усвоила, что правда – штука скользкая, неоднозначная, и иногда неприглядные части правды лучше занавесить ложью. Это открытие сильно меня изменило: я неверно оценивала ситуации, принимала ошибочные решения, выворачивала факты так, что вернуть их в исходную форму становилось невозможно. Черное и белое превратилось в оттенки серого.

– Я собиралась вас отыскать, сказать, что верю… – медленно произносит Мейв. – Но потом передумала. Испугалась копаться в прошлом – из-за Фиби. Спустя много лет я увидела ваше фото на обложке книг, которые доставили нам в библиотеку, – и не поверила глазам! Известная писательница, автор бестселлера… – Она качает головой. – Вы наладили свою жизнь – Люк не сломал вас.

Я лишь молча прикусываю губу. Откуда ей знать, как сильно повлиял он на мою жизнь!

– Кстати, – добавляет Мейв, – после визита той девушки я от него ушла. Упаковала вещи, забрала из садика Фиби, села в машину и поехала к матери в Корнуолл. Люку оставила записку – предупредила, что пойду в полицию, если вздумает нас разыскивать.

– Он искал?

Она отрицательно мотает головой.

– Мы с ним больше не виделись.

– А потом он утонул, – добавляю я.

Мейв засовывает руки в глубокие карманы пальто.

– Это было самоубийство.

Мои глаза округляются.

– В день его смерти на адрес матери пришло письмо. От Люка. Он писал, что не может так жить, что в нем соседствуют два разных человека: добропорядочный семьянин и, как он выразился, «другой». Я не рассказывала полиции о письме. Вообще никому не говорила – ни матери, ни Стивену, ни, разумеется, дочери. – Она умолкает и смотрит мне в глаза. – Я не хочу, чтобы Фиби узнала, кем он был на самом деле. Никогда. Для нее Люк Линден – любящий отец, который трагически погиб. Вот и вся история. – Она вздыхает. – Я понимаю, вы ничего мне не обязаны, но… прошу… умоляю… оставим все, как есть.

А я думаю о сохраненном в ноутбуке черновике – истории о девушке, которой никто не верил. О мужчине, который злоупотребил своим положением. О его беременной жене. О сценах, над которыми трудилась, которые оттачивала… и проживала.

– Обещайте! – повторяет Мейв.

Глава 31

Эль

Наведите на героев объектив. Отрегулируйте угол обзора так, чтобы показать – или разоблачить – их истинное лицо.

Писательница Эль Филдинг

Передо мной расстилается бескрайняя, мерцающая в слабом утреннем свете гладь моря. Штиль. Высокие стебли травы за спиной ни дрогнут, ни шелохнутся. На песке застывают отпечатки ног. Воздух неподвижен и тих, время будто остановилось, и я в плену этой неподвижности.

Сбросив полотенце, я с трудом захожу в воду. Море расступается и смыкается, заключая меня в ледяное объятие. Дыхание выходит из-под контроля, мышцы сокращаются, деревенеют. Борясь с холодом, я беспорядочно дергаю руками и отчаянно молочу ногами.

В преломляющемся свете конечности под водой кажутся далекими и призрачно бледными.

Понемногу, хотя и дольше обычного, я наконец ловлю ритм. С каждым гребком, с каждым толчком дыхание начинает выравниваться, а мысли – проясняться.

Я думаю о Люке Линдене. Открытая вода – мое пространство, мои условия. Куда бы завела меня жизнь, если бы мне поверили… Если бы я себе верила… Осталась бы я в университете? Получила бы диплом? Встретила бы Флинна? Отправилась бы путешествовать? Отважилась бы на аборт? Или вообще рассуждала бы иначе, имей я уверенность в себе и своих решениях? А если бы в моей жизни не было никакого Люка Линдена? Кем бы я стала?

Размышления плавно возвращаются к неоконченной рукописи. Историю о девятнадцатилетней девушке и преподавателе в вельветовом пиджаке я вытянула из темных, потаенных глубин, о которых никогда не говорила вслух.

В памяти всплывает просьба Мейв.

Я не собираюсь ранить чувства Фиби. Место действия и имена вымышлены, хронология событий изменена. Читатели сочтут сюжет фантазией автора. Только нам с Мейв известно, что на страницах – правда. В конце концов, это моя история. Мне решать, как ее рассказывать.

Энергично работая ногами, я плыву к берегу.

Теперь я точно знаю концовку романа.

Столько мучений, погони за неуловимым, столько беспокойных снов, измятых-изорванных блокнотных страниц – и, наконец, вечно ускользающая книга распахивает передо мной дверь, показывая, как сплетаются нити.

На завершение работы у меня два дня.

С влажными волосами, босиком, я взбегаю по деревянным ступеням на верхний этаж, толкаю дверь в кабинет и, не обращая внимания на морской простор за окном, усаживаюсь за стол. Я охвачена жаром вдохновения, внутри меня будто вспыхнул фонарь, даже кофе не нужен.

Где-то внизу звонит телефон. Пусть звонит – я поглощена историей, для окружающего мира меня пока не существует.

Как медленно загружается компьютер! Кончики пальцев горят, приплясывают в нетерпении… Я открываю папку «Автор», щелкаю мышкой значок рукописи… и моим глазам предстает белый лист.

Кручу вниз – пустой документ.

Растерянно таращусь на экран. Не может быть. Я писала вчера целый вечер. Наверное, ошибка режима доступа к файлу.

Закрываю папку, снова открываю.

Вордовский документ на месте. Щелкаю на иконку. На экране пустые страницы.

Меня накрывает паника. Все хорошо, успокаиваю я себя. Текст автоматически сохраняется в Облако. Кроме того, у меня есть папка «Корректировки» для предыдущих версий, где можно отследить изменения при правке.

Однако эта папка тоже пуста – ни черновиков, ни даже первого наброска.

Зубы непроизвольно прикусывают губу. В памяти всплывает таинственный эфир в «Фейсбуке» из пустого кабинета. Как будто здесь кто-то был.

Вспотевшими ладонями я забиваю пароль в Облако; у меня дурное предчувствие, что рукописи не окажется и здесь.

Нажимаю на «Автор, Книга 2».

Пусто.

Открываю дубль папки «Корректировки». Пусто.

Везде пусто, пусто. ПУСТО!

Я хлопаю по столу с такой силой, что из стакана выплескивается вода.

Спокойствие… Надо хорошенько подумать…

Я пытаюсь побороть накатывающий ужас. Делаю несколько глубоких вдохов, сжимая и разжимая ребра. Произошла ошибка. Просто ошибка. Мой роман где-нибудь найдется. Компьютер мог поймать вирус, который уничтожил все файлы, вплоть до копий. Работа сохранена. Я точно сохраняла. Где-то лежит.

Раз в неделю я отправляю черновик себе на почту, значит, документ есть на сервере, не только на жестком диске. Это надежное место. Последние несколько дней я, правда, его не пересылала, но, по крайней мере, одна из последних версий точно там, в архиве, среди отправленных писем.

Я открываю электронный ящик и, не обращая внимания на горы новых сообщений, перехожу в папку «Архивы».

– Нет… – шепчу я, глядя на пустой экран.

В папке ничего нет, ни единого письма. Перехожу в «Отправленные» – тоже пусто.

Ошарашенная, я внимательно прочесываю папку «Удаленные», затем «Корзину» – ни одного сообщения от меня.

Я резко отталкиваюсь от стола, встаю и начинаю ходить из угла в угол. Пальцы то сжимаются в кулаки, то разжимаются. Что это значит? Как так получилось?

Я вообще писала чертов роман? Или… воображение разыгралось?

Безумная мысль вызывает у меня смех. Разумеется, писала! И вчера писала. Я жила в нем. Дышала им. Сидела на этом самом месте, добавляла сцены, редактировала, тянула сюжет к концу.

Я написала книгу. И она исчезла.

Мейв. Мысль о ней прогремела в голове как выстрел.

Когда она требовала не рассказывать Фиби о Люке Линдене, в ее голосе звенел металл. Не она ли удалила рукопись?

Ради мужа Мейв сфальсифицировала алиби и смешала мое имя с грязью. На что она способна ради дочери?

В библиотеке я на несколько минут отходила от ноутбука – Мейв успела бы прочитать пару сцен и сделать вывод, что роман публиковать нельзя.

Я с силой прижимаю к глазам ладони. Думай, думай… Может, это Мейв арендовала дом под именем Джоанны с фейкового профиля? Не замешан ли тут ее муж, капитан полиции Стивен Карт? Мысли крутятся быстрее и быстрее, однако логичная цепочка не выстраивается.

Надо поговорить с Мейв. Немедленно.

Я бегу вниз по лестнице, сую ноги в ботинки, сдергиваю с крючка пальто, торопливо продеваю руки в рукава и, запахивая на шее воротник, нащупываю пальцами плотный, мягкий комок.

Черт, что там?

Дом оглашает мой истошный вопль.

Я лихорадочно расстегиваю пуговицы, рву с себя пальто, выпутываю из рукавов руки, толкаю входную дверь и выбрасываю его за порог. Смятая ткань безжизненно падает на крыльцо.

Захлопнув дверь, с колотящимся сердцем, обхватив руками горло, я замираю в прихожей.

К пальто был приколот мотылек – мертвый, со сложенными, усеянными пыльцой крылышками.

Из горла вырывается отчаянный крик, дрожащие ноги подгибаются. Я вжимаюсь в стену – и тут же испуганно оборачиваюсь на непонятный шелест. Никого. Лишь мое всхлипывающее, прерывистое дыхание.

Взгляд скользит по зеркалу – я бледна как привидение. Да и лицо изменилось: скулы торчат, глаза запавшие. Трогаю лоб: нет ли температуры? Нет, холодный.

Кстати, на собрании книжного клуба мое пальто вешала на деревянную стойку Мейв. Не ее ли рук дело? Или кого-то другого из присутствующих? Всему клубу известно о моей моттефобии.

Я зажмуриваюсь. Может быть, это разыгравшееся воображение? В голове один за другим всплывают мои недавние промахи: забытые записи на выступлении в библиотеке, льющаяся вода в ванной, опоздание на похороны, ситуация с якобы запертым на ключ кабинетом…

Я открываю глаза. Ну же, иди! Смелее! Пальцы поворачивают дверную ручку. На ступеньке лежит испачканное пальто. Осторожно, очень медленно я нагибаюсь, словно опасаясь, что оно внезапно оживет. Воротник завернут. Необходимо убедиться, что мне не померещилось. Я поддеваю ткань ногой, присматриваюсь.

Вот он, на воротнике, мертвый мотылек – тускло-коричневые крылышки, черно-розовое тельце. Приколот булавкой в то самое место, где раньше была брошь.

Это не разыгравшееся воображение.

Это реальность.

Глава 32

Эль

– Можешь приехать? – шепчу я в трубку.

– Еду! – Ни колебаний, ни вопросов.

Спустя пятнадцать минут на пороге стоит Фиона с моим пальто через руку.

– Разбираешь гардероб?

Я пячусь в глубину прихожей.

– Взгляни на воротник.

Сестра подносит пальто к глазам и морщится.

– Что за чертовщина?

– Кто-то прицепил это.

– Не болтай ерунды… – Заметив выражение моего лица, она осекается.

– Оставь на улице, – распоряжаюсь я.

Затащив ее в дом, я торопливо рассказываю историю об исчезнувшем черновике. Выпаливаю на одном дыхании – и сама понимаю, насколько нелепо звучат объяснения.

Наконец Фиона вскидывает руки, останавливая мой поток слов.

– Мне надо самой посмотреть. Покажи компьютер.

С наморщенным лбом сестра глядит в монитор, изучая пустые документы, еще недавно заполненные текстом.

– Не понимаю… – бормочет она.

Наконец-то доказательства налицо – другой человек видит то же, что и я.

Покачав головой, она недоуменно произносит:

– Я просто не понимаю…

– Ну и как такое могло случиться?


Мы спускаемся вниз.

Уже сгустились сумерки, но в кухне почему-то чересчур светло – да все чересчур: и стук моих шагов по доскам полов, и тиканье часов, и грохот волн за открытым окном.

Я говорю и хожу, хожу и говорю.

Фиона молча за мной наблюдает.

– Завтра срок сдачи, а у меня нет книги. Даже завалящей главы из книги нет! – В ужасе мотая головой, я перечисляю последствия: – Роман должен выйти летом. Уже назначен выпускающий редактор, разработана программа по выпуску. Команда художников на низком старте, готова заниматься обложкой. Получается, время и деньги потрачены впустую! В издательстве не захотят иметь со мной дела. Разорвут контракт. Я потеряю дом. Да все потеряю!

Сестра тем временем достает из холодильника молоко, потом вынимает из нижнего шкафчика миску. Собирается приготовить горячий шоколад, как когда-то в нашем детстве мама.

– Садись!

Я послушно опускаюсь на табурет. Фиона звенит посудой, высыпает в миску шоколадный порошок, роется в ящичке в поиске деревянной ложки… Это так умиротворяет.

– Как, по-твоему, что вообще происходит? – спрашиваю я наконец.

Мне хочется, чтобы сестра развеяла тревогу своими фирменными язвительными шуточками, но она отводит глаза. Только теперь до меня доходит…

– Ты мне не веришь! – Голос дрожит, я цепенею.

Медленно обернувшись, Фиона внимательно глядит мне в лицо, словно пытается в нем что-то высмотреть.

– Ты думаешь, я сама приколола к пальто дохлого мотылька?! Сама удалила рукопись? – Я вцепляюсь в гранитную стойку так, что белеют кончики пальцев.

После короткой паузы сестра говорит:

– Эль, а зачем? Зачем кому-то делать тебе гадости? – И выжидающе смотрит.

«Потому что я этого заслуживаю», – проносится у меня в голове.

На глаза наворачиваются слезы.

– Я не хочу здесь сегодня ночевать.

Фиона понимающе кивает.

– Я постелю тебе на диване.

– Спасибо.

Она отправляет Биллу короткое сообщение, предупреждая, что намечается гостья, и кладет телефон на стойку.

– Поедешь на моей машине?

– Нет, на своей, следом. Нужно кое-что упаковать.

– Эль, все будет хорошо.

Я согласно киваю и сглатываю комок в горле.

Она передает мне деревянную ложку.

– Помешай пока. Я в туалет.

Прислонившись к большой плите, я меланхолично мешаю шоколад. От тепла и чудесного аромата на меня накатывает усталость, хочется просто закрыть глаза, уснуть – и гори оно все огнем.

Кухню оглашает громкий телефонный звонок – Фионин мобильник.

– Я отвечу! – кричу я, проводя пальцем по экрану. – Алло?

– Это номер Фионы Хенли? – осведомляется незнакомый женский голос.

– Да, я ее сестра, Эль.

– Эль, которая хозяйка дома на вершине скалы?

– Она самая…

– Это Джоанна Элмер. С сайта аренды недвижимости. Я собиралась…

– Джоанна?! – переспрашиваю я. Меня переполняет неописуемая радость: Джоанна и правда существует! – Я пыталась с вами связаться, – выпаливаю я. – Писала вам, но аккаунт оказался заблокирован.

– Да. Меня взломали. Крайне неприятно.

У нее прекрасное, четкое произношение хорошо образованного человека – голос идеально подходит фотографии из профиля. Мрачные мысли о загадочном незнакомце-арендаторе улетают на своих черных крыльях прочь. В моем доме останавливалась Джоанна со своей семьей!

– Я рада, что удалось с вами связаться, – говорит она, но в ее тоне сквозит напряжение. – Мои друзья часто пользуются этим сайтом аренды жилья, они объяснили, что я напрасно оставила за дом всю сумму. Мне не хочется создавать проблем… Разумеется, надо было думать раньше, но столько всего навалилось разом, что мысли переключились на другое. Я уверена, вы поймете. Словом, я перечитала условия аренды. Там четко сказано, что при отмене брони за двадцать четыре часа до заезда пятьдесят процентов суммы возвращается. – Она глубоко вздыхает. – Мы отменили бронь даже раньше, за двадцать шесть часов, если уж быть точным. Я проверила.

– Отменили бронь? – У меня падает сердце.

– Да. Когда я позвонила, ваш управляющий даже не упомянул о частичном возврате оплаты.

Я непонимающе гляжу в миску, кончик деревянной ложки облеплен молочной пенкой.

– То есть вы не заезжали в дом на вершине скалы? – уточняю я.

– Я все объяснила вашему управляющему, – с едва заметным раздражением повторяет Джоанна. – Невестка попала в больницу с аппендицитом, и нам пришлось ехать в соседнее графство присматривать за ее детьми, а…

– И вы рассказали об этом моей… Фионе?

– Да. Она ответила, что ничего страшного, и вообще была очень любезна. Однако она ни словом не упомянула о возврате денег. Перенести даты тоже не предлагала. А я и не спросила – столько неприятностей обрушилось. Только сейчас думаю, что это… э-э… не очень честно.

Я холодею от ужаса. Если Джоанна с семьей сюда не заселялась, почему Фиона ничего не сказала? Она присвоила деньги за аренду себе?

Нет, конечно, нет. Оплата поступила прямиком на мой счет, я видела перевод в онлайн-выписке.

Тогда почему?

В тот вечер, когда я вернулась из Франции, дом выглядел практически таким же, каким я его и покинула – в чистоте и порядке. Осталось только кое-что из вещей семейства Джоанны: детский крем от потницы, игрушечный жираф и воск для волос. Если Джоанна там не останавливалась, чьи это вещи?

– Возврат денег? – Я сосредотачиваюсь на звонке – Джоанна ведь ждет ответ. – Да… разумеется, вы можете получить сумму обратно. Сейчас же займусь переводом.

Звонок завершен. Я кладу телефон сестры на стойку.

Над головой раздается стук Фиониных шагов. Разве она не в туалете? Над кухней туалета нет – только спальня. Моя спальня.

Шаги шелестят по лестничной площадке, спускаются по ступеням. С бешено колотящимся сердцем я стою у барной стойки.

– Кажется, телефон звонил? – На кухню заходит Фиона.

– Это мне звонили.

Сестра внимательно на меня смотрит.

– Все в порядке?

Быстро кивнув, с натянутой улыбкой, я возвращаюсь к миске на плите.

– Ты поезжай. Я выпью шоколад, соберу вещи и сразу к вам.

Фиона подходит сзади и, склонившись над плечом, так что наши щеки почти соприкасаются, говорит:

– Ну вот… Ты все испортила.

Я цепенею.

– Не получится шоколад. У тебя молоко подгорело.


Не зажигая свет, я быстро поднимаюсь на лестничную площадку и приникаю лицом к окну: сестра направляется к припаркованному на подъездной дорожке автомобилю. Между губ с тихим свистом выходит выдыхаемый воздух, оставляя на стекле облачко конденсата.

Почему же Фиона не сказала, что Джоанна отменила бронь?

Однако в доме, несомненно, кто-то жил. Возможно, сестра пересдала его другим людям, а деньги оставила себе?

Или другой вариант: Дрейк во время моего отъезда гостил у родителей Билла, Фиона была предоставлена самой себе. Может, после отмены брони именно она сюда заселилась?

Сестра садится в машину, а я вспоминаю замечание Энид о человеке, стоявшем у окна в кабинете.

Фиона?

В детстве она любила заходить в мою комнату и между делом рыться в вещах: листала тетради, крутила в руках пенал, рассматривая на нем рисунки, читала мои письма подруге – словом, вела себя так, будто это все принадлежало ей.

Представляю, как разыгралось ее любопытство, если она забралась в кабинет! Ходила здесь, разглядывала на полках книги, открывала ящики… И что потом? Как далеко она зашла?

Перед глазами всплывает процарапанное на ножке стола слово «Лгунья» – и по спине бегут мурашки.

В голове пульсирует одна мысль: «Она докопалась до правды».


Рысью, через две ступеньки, я взлетаю на верхний этаж, хлопаю ладонью по выключателю, подбегаю к дубовому сундуку и, распахнув крышку, начинаю выгребать содержимое: журналы, дневники, блокноты… Мне нужна потертая коричневая папка в мягком кожаном переплете.

Отбрасываю в сторону связку открыток от Флинна, старые диски, блокнот в полароидных картинках, скоросшиватель с геометрическим узором в виде ромашек.

Где же она?

Должна ведь быть здесь, на дне сундука, под журналами и фотоальбомами. Я не заглядывала в нее несколько месяцев – так проще воображать, что ее не существует.

Пол вокруг усеян письмами, снимками и дневниками. Наконец я замечаю погнувшийся мягкий уголок кожи. Она все-таки на месте! Прямо камень с души!

Я тяну папку к себе. Какая-то она легкая. Тонкая.

Заглядываю под обложку – и сердце уходит в пятки.

Не может быть…

Папка пуста.


Кстати, почему не было слышно хруста гравия под колесами автомобиля при отъезде Фионы?

Встрепенувшись, я вскакиваю на ноги и торопливо сбегаю по темной лестнице вниз, к окну на лестничной площадке. Руки упираются в холодное стекло, я подхожу почти вплотную.

Машина сестры по-прежнему на подъездной дорожке, в салоне горит свет. Фиона что-то проверяет в мобильном телефоне, лицо озарено холодным сиянием экрана. Спустя мгновение взгляд сестры перескакивает с телефона на дом, словно ей известно, что за темным окном стою я.

Автомобильная дверца открывается.

Черт!

Вспыхивают фонари, Фиона приближается к крыльцу. Меня бросает в дрожь, я обхватываю себя руками. Сейчас будет стучать в дверь. Но я ведь не обязана ее впускать. Сделаю вид, что не слышала – душ принимала.

Надо хорошенько подумать, разобраться…

Однако в дверь никто не стучит.

Негромко, едва уловимо, щелкает замок. По лестничному пролету взвивается ледяной сквозняк, в прихожей шелестят шторы, стукается об оконное стекло шнур – спустя миг все резко затихает: дверь закрыта.

Итак, Фиона в доме.

Глава 33

Эль

Можно строить догадки, чем закончится ваша история, а можно встать на место героя – вы сильно удивитесь.

Писательница Эль Филдинг

Едва дыша, я стою у окна и жду. В ушах шумит кровь.

По дому разносится ритмичный стук Фиониных каблуков, шуршит по лестнице подол длинного пальто, скользят по лакированным деревянным перилам пальцы.

Оцепенение спадает. Я разворачиваюсь и шатающейся походкой поднимаюсь на верхний этаж. Так, выключатель. Зажигается свет. Раскинув вытянутые руки, я стою на пороге кабинета в освещенном дверном проеме. Никто не пройдет!

Над лестницей медленно всплывает Фиона: макушка, темный изгиб бровей, прямой нос, черные фалды пальто, свисающая с плеча сумочка. Остановившись на лестничной площадке, сестра смотрит прямо на меня, на бледном изможденном лице ярко блестят глаза.

Мы не произносим ни слова.

Молчание поглощает нас, затягивая в глубину взглядов. Мы с Фионой одного роста, наши глаза ровно друг против друга.

Сердце бьется все тяжелее, все чаще. Внутри растет напряжение, пар кипит, еще немного – и грохнет взрыв.

Наконец я говорю:

– Ты сама вошла в дом.

– У меня есть ключ. – Незнакомый голос – ровный, безэмоциональный, мертвый.

– Я сменила замки.

– В бюро ты держишь запасной.

О боже!

Фиона опускает длинные, узкие кисти рук в широкие карманы пальто.

– Ты взяла мой телефон и ответила на звонок Джоанны.

– Она сюда не заезжала. – Мой голос звучит необычно тонко.

– Верно.

– И кто здесь жил?

Губы сестры едва заметно кривятся в улыбке.

– Думаю, ты и сама догадалась.

– Ты, – отвечаю я.

Она молча кивает.

– Почему?

– Потому что Джоанна отменила бронь. Дом был абсолютно пуст. И оплачен. Почему бы нет?

– Это не причина, – коротко роняю я.

– Надо придумать что-то получше? Ну хорошо. Дрейк гостил у родителей Билла. А мне требовалось закончить буклет. Дома меня постоянно отвлекали бы от работы, поэтому я решила пожить у тебя. В настоящем писательском доме.

Меня будто обдает ковшом ледяной воды – таким холодным тоном произнесены последние слова.

– Если бы ты попросила, я бы разрешила тебе здесь пожить.

– Я трижды звонила тебе во Францию.

– У меня не ловил телефон. Ты могла сказать об этом после…

Фиона издает резкий смешок, но, вопреки ожиданиям, ничего не говорит.

Вдалеке у подножия скалы беснуются неуемные волны.

– Тут не было твоей машины, – нарушаю я затянувшееся молчание.

– Я приехала на такси. Хотелось, чтобы все было по-другому. Хотелось войти в дом самой. Как… просто – я. Не сестра, не жена, не мать. – В голосе ни тени эмоций – нож затупился. – Хотелось переступить порог этого тихого, безмятежного уголка, насладиться комфортом повседневной для тебя жизни – жизни привилегированных. Сидеть за твоим столом с видом на море и писать, писать, писать…

– Кабинет был заперт на ключ.

Она равнодушно пожимает плечами. По пренебрежительному жесту ясно: взлом замка для нее – не преступление. Дело плохо… Уж если сестра попала в кабинет, можно не сомневаться, что она в нем нашла.


Фиона делает шаг ко мне – я отступаю.

Не вынимая рук из глубоких карманов пальто, она молча меня огибает и заходит в кабинет. Именно так она всегда врывалась в мою детскую: шарила глазами по полкам, проверяла гардеробную, осматривала горку мягких игрушек в изголовье кровати. Выцепит что-нибудь – любимую книгу с картинками или блестящую ручку – и уносит к себе, «на время». «Эль, сестры должны делиться!» Интересно, она вела себя подобным образом по праву старшей и более сильной? Или просто считала, что ей все обязаны и можно безнаказанно забрать любую вещь?

– А знаешь, – вскинув подбородок, стальным голосом начинает Фиона, – за то время, что ты здесь живешь, я поднималась в кабинет всего один раз? Тогда он еще не был полностью обставлен, ты хотела показать мне письменный стол.

Она кладет на стол сумочку и обводит пальцами рисунок древесины.

– Представляю, сколько трудился Флинн! Сколько сил ушло на реставрацию… Писательский стол для его маленькой писательницы… Он так в тебя верил! – Сестра тянет за ручку верхний ящик, словно восхищаясь податливостью выдвижных механизмов и мастерством исполнения, и оставляет его открытым. – Меня удивляло, почему ты никогда меня сюда не приглашала. Думала, тебе неловко. Здесь ведь настоящий писательский кабинет с великолепным дубовым столом и видом на море. Никакого хлама – чистое, открытое пространство. И изумительно обитое кресло для чтения. Идеальное место, Эль. Правда. Ты создала… святилище. Наверное, в силу природной деликатности ты не хотела размахивать у меня перед носом этим великолепием – согласись, такой красоте любой хоть немножко, но позавидует?

Тяжело дыша, я немигающе смотрю на Фиону.

– Я сидела вот здесь. За твоим столом. Впервые со дня рождения Дрейка у меня появилось время для себя, для работы. Разумеется, я не могу писать, как ты, о чем пожелаю. Сплести историю из картинок в голове – истинное волшебство. Роскошь. – Умолкнув, она скользит взглядом по книжным полкам. – Помнишь, я в детстве мастерила книги? Брала из маминого принтера стопку бумаги, складывала листы пополам, закрепляла середину степлером, а потом писала бесконечные истории. Завершенные книги отправлялись на полку, и я воображала, что все они опубликованы.

Я внимательно ловлю ее интонации, модуляции голоса.

– Рекламный проспект я дописала за два дня. Поразительно, сколько можно успеть, когда тебя не отвлекают! И вот, завершив работу, я сидела за столом и смотрела в окно. Цели больше не было. Странное ощущение, выбивает из колеи. Дрейк далеко, Билл на работе, ты во Франции, мамы нет. – Фиона вновь умолкает, будто ход ее мыслей принимает другое направление. – Когда мы разбирали мамину квартиру, я почти ничего не взяла. Парочка золотых украшений, несколько фотографий и яркий шарф, который мне особенно нравился. Остальное упаковала в коробки. Ты наверняка сочла меня бесчувственной. Но мне не нужны были ее книги, одежда, мебель, коллекция дисков – мне нужна была она. Кто же знал, что позже захочется их увидеть, прикоснуться… Ты взяла больше вещей, поэтому я осмотрела твой сундук, – говорит она, направляясь в дальний конец кабинета. – Я собиралась пересмотреть мамины снимки и проверить, не сохранилось ли чего-то особенного.

Фиона опускается перед сундуком на колени, в россыпь фотографий и блокнотов.

– Тут альбом, который я сто лет не видела. Со снимками из поездки в Корнуолл. Мы приезжали на пикник в эту бухту.

Бледными пальцами сестра листает темно-синий альбом, пока не находит нужную фотографию.

– Смотри! – говорит она, разворачивая альбом ко мне. – Видишь на вершине скалы рыбацкий домик?

И правда! Прежде я его не замечала. Какая странная, тонкая, словно паутинка, связь между прошлым и будущим!

– Мама всегда мечтала в нем жить. Как-то она показала его нам. Сказала, что влюбилась в это место. Что для писателя лучше дома не найти.

Я ошарашена. Неужели? Да, мы сидели в бухте на красном покрывале с кисточками, и мать вроде бы смотрела на вершину скалы. Очень смутные воспоминания.

– Но пришлось его снести. Чтобы ты возвела дом побольше, повеличественнее…

Я хочу возразить, но сестра уже достает другой снимок: мать сидит у окна в автофургоне и, склонившись, что-то пишет в блокноте на коленях. Лицо с одной стороны обрамлено ниспадающими волосами, она явно не догадывается о наведенной на нее фотокамере. Кто снимал – я или Фиона, – уже не помню.

Направленный на меня взгляд сестры решителен и суров.

– Мама всегда хотела стать писательницей. Такая у нее была мечта, помнишь?

Я молчу.

– Я продолжала перебирать в сундуке вещи. Сколько же здесь сокровищ! Фотографии, письма, дневники, блокноты. А затем наткнулась на такое… Находка привела меня в немалое замешательство.

Дышать все труднее и труднее.

– Я нашла кожаную папку. Сперва решила, что это очередной альбом.

Потертую коричневую папку.

– Но когда открыла, поняла – тут совсем другое… Ну, ты и сама в курсе, что там лежало, верно?

Мои руки тяжелеют, холодеют, кончики пальцев немеют, будто из тела медленно вытекает кровь.

Ровным голосом, не торопясь, Фиона продолжает:

– Думаешь, приятно было узнать, что ты писала книгу втайне от меня? Ты не обращалась ни за помощью, ни за поддержкой – все хранила в секрете. На мои жалобы Билл предложил оставить тебя в покое. Сказал, что хвалиться перед публикой тебе, видимо, пока нечем, вот создашь нечто стоящее – покажешь. Меня это обидело. Друзья расспрашивали о тебе, о романе, – а приходилось отвечать: «На самом деле я даже не подозревала». Так глупо себя чувствовала! Это ведь означало между нами разлад.

Когда я позвонила Фионе, чтобы рассказать о книге и договоре с издательством, ладони так взмокли, что трубка едва не выскользнула из рук. Неестественно будничным голосом я объявила:

– Привет, у меня новость!

Работу над романом я скрывала по одной причине: боялась колких фразочек сестры, ее убийственного взгляда, в котором откровенно читалось бы: «Играешь в писательницу, Эль?»

– Словом, мне стало любопытно, – продолжает Фиона, – что сподвигло тебя на книгу. Ты ведь моя маленькая сестренка. Скиталица, бариста, официантка, беспечный вольный дух. – Она вздыхает, в ее голосе проступают металлические нотки. – И вдруг – писательница. Автор бестселлера. Мировая знаменитость. Твой дебютный роман собрал все мыслимые награды. Как же произошло это превращение? Я словно пропустила основную часть развития сюжета. – Сестра встает на ноги. – И я действительно пропустила, верно, Эль? – Слова рассекают воздух точно нож.

Я стою в оцепенении. Миг, которого я ждала с самого начала, настал – миг, когда вскрывается правда и глазам предстает извивающийся, словно личинки в гнилой сердцевине, ворох налепленной мною мелкой лжи.

– Эль, книга ведь не твоя?

Глава 34

Эль

Читателям всегда интересно, как все произошло – как начинающий автор превратился в издаваемого.

Мое ожерелье успеха собрано из крохотных жемчужин воодушевления, тревоги и сложных решений, нанизанных на благоприятное стечение обстоятельств.

Флинн тогда уехал на месяц в Испанию создавать заколдованный лес для съемок фильма. С работой ему помог друг-арборист, грех было отказываться от столь заманчивого предложения. Изменилось бы что-то, останься он в Бристоле? Возможно.

Он поцеловал меня на прощание, сжал ладонями плечи и заглянул в глаза. «Желаю удачи с издательством! Позвони сразу после переговоров. Хочу быть в курсе всего!» Так я и сделала. Едва за спиной повернулась дверь-вертушка, выпроводив меня на оживленную лондонскую улицу, рука уже доставала телефон. Мне не терпелось поделиться подробностями – рассказать о девушках-секретарях в черной униформе с гарнитурами на ушах; о стеклянном лифте, взмывающем к вершине здания; о чудесных видах, открывающихся с двенадцатого этажа, о бурой змейке Темзы далеко внизу. Хотелось рассказать, как понравился мой роман старшему выпускающему редактору, как мы обсуждали персонажей. Я впервые почувствовала, что история настоящая! И потом я бы добавила: «А к завтрашнему дню мне надо придумать сюжет новой книги! Им необходимо «оценить масштаб моих идей». А Флинн удивится, восхитится, рассмеется и поздравит меня с победой!

Только он не ответил на звонок.

Я вернулась в нашу бристольскую квартиру, заварила кофе и устроилась с блокнотом на диване. Идея второй книги к завтрашнему дню! Даже не смешно. Однако, как ни странно, энергии прибавилось: у меня вдруг замаячила цель – и конкретный срок. Мечта казалась волнующе близкой!

Роясь в укромных уголках памяти, я быстро набрасывала задумки в блокнот. Старые идеи, трепеща крыльями, проносились как стайка птиц – слишком быстро, даже цвет перьев не рассмотришь.

Когда-то я представляла женщину, которая едет на пыльном пикапе через канадские равнины, на пассажирском сиденье пристегнут ребенок, фары забрызганы кровью, к бамперу прилип пучок человеческих волос. Увы! Когда я начала присматриваться к картинке, то не смогла разглядеть ни выражения лица этой женщины, ни поворотов, куда мог бы вырулить сюжет.

Я приготовила новую чашку кофе и, отхлебывая на ходу напиток, обожгла верхнюю губу. Нужно что-то приблизительное, расплывчатое, на один-два абзаца. Чисто концепцию. Как сказал литературный агент, необходимо показать широту идей.

«Даже если тебе предложат контракт на вторую книгу, необязательно воплощать предложенную сейчас задумку».

Боже, подумать только: контракт на вторую книгу!

Отодвинув картонную коробку с мамиными фотоальбомами, я плюхнулась на диван. Меня захлестнула новая волна горя и отчаяния. Как хотелось бы с ней поговорить! Мы бы ночь напролет перекидывались идеями, черпая их из любимых книг, придумывали бы, как по-новому развить сюжет…

Я едва не позвонила Фионе, однако стоило вообразить ее сухой, резкий тон, недоумение, что ее не уведомили о встрече с издателем… Словом, нелепая мысль. Нет уж! До сих пор чужая помощь мне не требовалась.

Я решила дать мозгу отдых минут на десять, прежде чем снова взяться за блокнот.

Вытащив мамин фотоальбом – как оказалось, рождественский, – я начала разглядывать снимки в пластиковых кармашках: в основном тусклые зимние пейзажи да мы с Фионой на розовом ковре в волнах разорванной оберточной бумаги. Вторым мне попался коричневый альбом в мягком кожаном переплете. До чего же я удивилась, когда обнаружила вместо фотографий пачку листов, исписанных маминым наклонным почерком! Первая мысль – коллекция писем, но при ближайшем рассмотрении я заметила на страницах заголовки глав.

Похоже, одна из маминых историй, которые мы когда-то читали. Листы перекочевали ко мне на колени, глаза заскользили по строчкам… Нет, текст был новый, незнакомый – настоящее сокровище, частица матери, воспоминание, не затертое среди прочих.

За считаные минуты я с головой погрузилась в книгу. Это напоминало красочный сон, персонажи были такие живые и яркие, что хотелось забраться на страницы – болтать с героями, сидеть рядом, вместе грустить…

В комнате стемнело, часы летели незаметно. Какое искусное сплетение сюжетных нитей, какая структурированность повествования, какой напряженный ритм! Завороженная красотой истории, я прервалась лишь раз – включить свет и накинуть на колени одеяло.

Утро застало меня на последней странице. За окном щебетали птицы, сигналил сдающий назад фургон, шумел мусоровоз. Физически я устала, но душа моя пела. Вот так мама! Какой роман написала! Мне не терпелось поделиться с Фионой.

Отложив рукопись, я пошла в душ. Надо было прийти в себя, разложить мысли по полочкам. Кроме того, до встречи с литературным агентом оставалось всего несколько часов.

Когда на голову полилась вода, я увидела у ног свежую каплю крови. Расплывшись под моим загипнотизированным взглядом в кляксу, она быстро утекла в слив. Свой цикл я изучила хорошо и чутко реагировала на малейшие изменения в самочувствии; тупая боль в пояснице или ощущение легкой вздутости в животе означало: скоро начнется. Лучше заранее знать, что организм снова тебя подвел, чем дожидаться красного доказательства.

В этом месяце я пропустила обычные признаки – даже немного размечталась… Не знаю почему. То ли смены в кафе выдались особенно загруженные, то ли отвлекло волнение из-за встречи с издателями.

Два с половиной года попыток. Двадцать девять циклов – каждый раз исход один. Пора было менять картину будущего, в которой я до сих пор рисовала себя матерью. Раз не суждено мне раскладывать по подушкам крохотные пижамки с цыплятами или учить пухлого малыша азам безопасного перехода через дорогу, значит, надо искать возможности стать кем-то еще.

Выключив воду, я завернула в полотенце влажные волосы и вернулась к ноутбуку. От агента уже пришло взволнованное сообщение: «Готовы поразить издательство новой идеей?» Что ж, возможно, моя судьба – стать писателем.

В этот миг я ощутила внутреннюю связь с матерью, ее ласковый взгляд – будто она дарила мне стопку исписанных страниц, говоря: «Возьми! Осуществи мечту!»

В конце концов, агенту надо отправить всего пару абзацев, самую суть маминой истории. Больше мне ничего и не понадобится, главное – показать, что задумки у меня есть.

Поступок не казался ни судьбоносным, ни даже задающим направление. Я быстро набрала два коротких абзаца, натянула униформу и пошла на работу.


– Я пошла на работу, – продолжаю я объяснять Фионе. – Безо всякого чувства вины. Да, я отправила мамин сюжет, но книга-то уже написана. Долгих восемнадцать месяцев я трудилась над собственным романом, и редактор им заинтересовался.

Фиона неподвижно сверлит меня взглядом.

– В тот же день, чуть позже, агент сообщил мне по телефону, что издательство готово сделать предложение.

Позвонили в рабочее время. Прислонившись спиной к двери кладовой, вне себя от ликования, я прижимала телефон к уху. Меня распирало, ноздри щекотал аромат нового, великолепного, будущего, без черного фартука вокруг бедер и посудомоечной машинки с грязными чашками.

Я слушала агента, сосредоточенно кивая. Только бы не оборвалась связь – этот жизненно важный звонок!

– Издательству понравился ваш роман. Сказали, что язык красивый, свежий, но идея… слабовата для текущей ситуации на рынке. Сюжет чересчур спокойный, не продашь – нечем зацепить читателей. А вот в замысел второй книги они просто влюбились! Говорят, то, что надо.

Волшебное ощущение подъема, переполнявшее грудь, резко сдулось, выбив воздух из легких.

– Итак, что вы думаете? – радостно спросил агент, уверенный в моем положительном ответе.

Серьезный контракт с крупным солидным издательством – это ведь мечта любого писателя. Как признаться агенту, что замысел второй книги, в который влюбились редакторы, – чужой? И сделка по первому роману сорвется, и литературный агент уйдет.

Но мне так хотелось опубликовать свою книгу! История на девяносто тысяч слов – сколько сил в нее вложено! А кучка людей в стеклянном лондонском небоскребе обсудили на совещании литературные тренды, модные обертки и решили, что мой роман не годится для продажи. В отличие от крошечного отрывка, наспех набитого перед выходом из дома в электронном сообщении.

И они были правы.

Я смотрю на Фиону.

– Я приняла предложение. Решила, что это только начало. Мамина книга поможет мне подписать первый контракт с издательством, а затем я вернусь к собственным историям.

Мне давали пятнадцать тысяч фунтов аванса. Кто бы мог подумать, что агент продаст права на книгу по всему миру! За мамину историю бились в три тура двенадцать издательств Германии. Редакторы из Голландии забрасывали меня, как выражался агент, «любовными письмами», расхваливая свои издательства и объясняя, почему надо выбрать именно их. Американский редактор уже инструктировала иллюстраторов по обложке романа, который станет бестселлером наступающего лета.

– Я словно нажала кнопку «Пуск» – и пошла цепная реакция, которую невозможно остановить, – продолжала я. – От меня ждали интервью. Были организованы рекламные туры. Мне приходилось рассказывать, где я черпаю вдохновение для романа, как создаю персонажей.

За первой ложью о рукописи матери потянулось остальное, я вырыла такую глубокую яму, что уже не могла выбраться.

– Вернулась бессонница. Перед интервью меня накрывали панические атаки. Как я могу стоять в полном зале и рассказывать людям о книге, которую не писала? Все меня поздравляли, восхищались моим прекрасным романом и говорили, что я должна собой гордиться… – Я подняла глаза на сестру. – Я загнала себя в ловушку. Не о такой жизни мне мечталось.

Взгляд Фионы тверд и неподвижен.

– Разве?

Глава 35

Эль

– Мама работала на двух работах, – произносит Фиона. Ее темные глаза смотрят вперед, будто в никуда. – Тем не менее каждое утро она ставила будильник пораньше, чтобы писать.

Я сижу у дубового сундука и так крепко сжимаю зубы, что даже чувствую собственный пульс.

В детстве, пробудившись раньше обычного, я всегда заставала мать за кухонным столом с блокнотом и ручкой. С сосредоточенным видом, ровным почерком она выписывала на белоснежном листе бумаги строку за строкой. Если мать меня замечала, то предлагала накрыть завтрак – взгляд на мне, а ручка парит над страницей. По глазам было понятно, чего ей стоит отвлечься от рукописи.

– Мама отдавалась сочинительству всей душой, – продолжает Фиона. – Учеба в университете, финансовая поддержка – недоступная ей роскошь. Каждую свободную минуту в своем плотном графике она посвящала написанию книги.

Сестра достает из сумки большой конверт и вытряхивает из него знакомую пачку листов – рукопись матери.

– Мама никогда не рассказывала, что работает над романом, – говорит она, выкладывая листы на стол, точно вещественное доказательство. – Как, по-твоему, почему?

Вопрос риторический.

– Мама не верила, что у нее получается! Относилась к писательству как к глупому хобби. И никому о нем не говорила. Опубликовала пару коротких рассказов, а остальное сочиняла для себя, для удовольствия. Писала, потому что не могла не писать. – Фиона, точно дротиком, пригвождает указательным пальцем рукопись к столу. – Перед смертью мама даже не догадывалась, какую красоту подарила миру. По всему свету люди читают ее роман, влюбляются в персонажей, рекомендуют книгу друзьям… Сама она этого не видела. Не осознавала, чем на самом деле является ее глупое хобби.

К горлу подступает липкое, душное чувство вины.

– Рукопись нашла ты, у тебя была возможность воздать маме заслуженные почести. Ты могла опубликовать роман от ее имени посмертно, воплотить ее мечту в жизнь. Это стало бы маминым наследием, вписало бы ее в историю. – Короткая пауза. – А ты присвоила его себе. Никто не видит, помешать некому – значит, «мое».

Зубы прикусывают теплую глянцевую внутреннюю поверхность щеки. Каждое слово падает точно камень и бьет прямо в цель.

С момента отправки маминой рукописи в моей душе постоянно шла борьба: я пыталась забыть позорный поступок, загнать его в самую глубину сознания. Мрачным грузом он лежал на сердце, становясь тяжелее и тяжелее.

Речь Фионы пробивает брешь в моей самозащите, вина и сожаление выплескиваются наружу. Закрыв лицо руками, я принимаюсь безудержно рыдать в голос, по щекам текут жгучие слезы.

Мама меня любила, верила в меня…

А я ее предала.


Лицо Фионы сурово и неподвижно.

– Флинн в курсе?

Простой вопрос. Легко ответить. Я вытираю щеки ладонями.

– Нет.

– Флинн не читал черновик, рукопись никто не видел. И ты думала, тебе все сойдет с рук.

– Не думала я, сойдет или не сойдет. Флинн работал за границей при подписании контракта. Когда он прилетел домой, я уже увязла по уши. Как можно было дать обратный ход? Я…

– Я помню, ты позвонила мне рассказать новости, – перебивает сестра. Скрестив лодыжки, она опирается на письменный стол, подбородок вздернут, губы поджаты. – Я тогда, на восьмом месяце, сидела перед большой сумкой и пыталась сообразить, что обычно с собой берут в чертов роддом. Мне безумно хотелось поговорить с мамой, спросить ее, что туда положить, что вообще делать. Она бы меня успокоила, ободрила. И тут позвонила ты. Я так обрадовалась твоему голосу! Начала рассказывать о проблемах со сбором сумки в роддом. Ты слушала, слушала и в конце вдруг сказала: «А у меня новости!»

Выражение ее лица становится еще жестче, нижняя челюсть напрягается.

– Я была в шоке. Контракт на книгу? Чертов контракт на чертову книгу! Писательство – моя работа, я строила карьеру в этой сфере. Фиона-журналист – одна из моих ипостасей. Так видела себя я, так видели меня другие. После нашего разговора я поняла, что каким-то образом мы обменялись жизнями. После рождения Дрейка вы с Флинном приехали в гости. Ты свидетель, как тяжело я привыкала к материнству. Я-то полагала, меня захлестнет инстинктивная, всесокрушающая любовь к младенцу, о которой столько твердят новоиспеченные мамаши, но мне лишь… – Сестра умолкает. – Словом, не захлестнула. Я не понимала, что делаю. А тебя закружило в водовороте успеха – восторги критиков, свалившееся богатство… Тебе досталось все, чего не хватало мне. Меня тем временем преследовали неудачи. Неудача с Дрейком. Неудача с Биллом. Неудача с самой собой.

Она отходит к стеклянной стене, поворачиваясь ко мне спиной. Пляж окутан чернотой, только белое кружево волн скользит навстречу поджидающему их берегу. В стекле видно отражение каменного Фиониного лица.

– Спустя несколько недель после появления Дрейка ты решила переехать в Корнуолл. Вроде отличная новость, я пыталась радоваться. Правда. Ты искренне любила Дрейка, хотела быть к нему поближе, но… почему-то мне чудилась в этом угроза тихому уголку, где я так старалась обжиться.

Сестра упирается лбом в стекло.

– Чертова зависть… Тупая, предсказуемая зависть… Сама себя ненавидела за то, что завидую. А я завидовала… Ты создала изумительный, просторный, светлый дом. Когда возвращаешься из такого уютного гнездышка в родные стены, уже трудно не замечать потрескавшуюся краску и потертости на ковре. – Фиона поворачивается ко мне. – Вот поселилась ты в Корнуолле – чудесно же, радоваться надо… а вышло наоборот.

Меня охватывает глубокая грусть.

– Со дня твоего переезда каждый встречный достает меня вопросом: «Вы ведь сестра Эль?» Теперь я – привязка к тебе. Ты – точка отсчета. – В ее тоне сквозит еще большая горечь. – Полгорода следят за твоими страничками в социальных сетях. Все мы рассматриваем снимки идеального дома, наблюдаем за невероятной карьерой, безмятежным стилем жизни, который ты демонстрируешь. Только все это – одна большая ложь. – Зло прищурив глаза, со сжатыми зубами, сестра делает шаг в мою сторону. – Ты знала, что мы с Биллом едва сводим концы с концами на одну его зарплату, что наш дом разваливается на глазах, а сама устанавливала гранитные столешницы, двустворчатые двери и эту проклятую стеклянную стену – причем на чужие деньги.

– Я пыталась с вами поделиться… – слабо протестую я. – Предлагала оплатить ремонт в ванной… закрыть ипотеку…

– Подачкой! – прерывает меня сестра. – Я думала, ты бросаешь, мать твою, подачку! Разумеется, я отказалась! Я же не догадывалась, что деньги на самом деле принадлежат нашей матери. – Она оскаливается. – Как насчет Дрейка? Ты могла открыть вклад на его имя, на будущее. Нет, ты вбухала деньги в дом! Который вот-вот потеряешь – а ведь у тебя было все. – Ее губы кривятся. – Ты забрала мамину мечту. Присвоила ее. Обманула маму. Обманула нас всех, Эль!

Фиона подходит почти вплотную, обдавая меня запахом изо рта и слабым ароматом духов. Слышно ее частое глухое дыхание. Какое у нее лицо! «Кто ты?» – проносится в голове. Вены на шее вот-вот лопнут, зубы ощерены, во рту прядь растрепавшихся волос.

Неожиданно лицо сестры меняется: перекошенные губы обмякают, на лбу расходятся морщины, в глазах пустота – не затуманенность, а полная безучастность, – и превращается в непроницаемую маску.

Передо мной не знакомая мне Фиона, а отдаленно похожая копия.

– Ты, – шепчет она с металлом в голосе, – заслуживаешь все, что тебя ожидает.

Глава 36

Эль

Мы словно впервые увидели друг друга.

Я пытаюсь рассмотреть в этой Фионе девочку, которая сидела по-турецки на полу и, напевая себе под нос, заплетала мне косички. Или Фиону-подростка, которая водила меня на прогулку в парк, пока мать работала. Или Фиону, которая распахивала одеяло, пуская меня под бок, когда я просыпалась от кошмаров.

А Фиона, стоящая передо мной, тайком проникла в мое жилище, взломала дверь в кабинет, рылась в вещах… И что из того?

Мысли уносятся в прошлое, перебирая события последних недель, происходившие в доме странности, мою паранойю и сомнения…

– Это ты заперла меня в кабинете. Мне не привиделось. У тебя же ключ.

– Да, – спокойно отвечает сестра.

– Зачем?

– В тот день к тебе приходил Билл, помогал передвинуть кровать.

Верно.

– Перед уходом он принял душ, надел свежую рубашку, намазался лосьоном после бритья. А я смотрела, как старательно наряжается мой муж, будто у него свидание. Только шел он к тебе.

Порывистый ветер, овевающий стены дома, будоражит море, шелестит по неровной скале.

– Я догадалась еще несколько месяцев назад, – говорит Фиона.

– О чем догадалась? – не понимаю я.

– Что он увлекся тобой. Как же это заметно! Когда ты приходишь в гости, он крутится рядом. А какой резвый, какой предупредительный! Разумеется, он пытается скрывать… Старается не задерживать на тебе взгляд дольше, чем положено, но не может себя пересилить. Несколько недель назад он слушал твой прямой эфир в «Фейсбуке», а когда я вошла в комнату, покраснел словно мальчик, которого застукали за просмотром порнухи.

– Фиона…

Она поднимает палец: молчи.

– Билл рассказал, что случилось у тебя в гостиной. – Сестра глубоко вздыхает. – И тогда я поехала поговорить с тобой. Что собиралась сказать? Бог его знает. Я постучала, но ты не ответила. В кабинете горел свет. Я догадалась, что ты работаешь в наушниках, поэтому воспользовалась своим ключом.

По моим рукам бегут мурашки.

– Я поднялась наверх. Ты сидела за компьютером, писала очередной роман, сама не ведая, какое зло мне причинила. Я была в ярости, мне было так больно… Я просто закрыла дверь и повернула ключ. Безо всякого плана, без особой задумки. – Она издает короткий горький смешок. – Ты, конечно, пыталась выбраться, но не вышло, и ты позвонила… мне.

Все это время Фиона находилась в доме. Я помню вой полицейской сирены, хруст гравия под колесами автомобиля… Одного автомобиля. Значит, машина сестры уже стояла на дорожке.

В полном недоумении я смотрю на Фиону.

– Ты меня заперла, а перед приездом полиции открыла замок?

Мысли мечутся, я пытаюсь сложить последние события в единую картинку.

– И все, что происходило в доме… обведенные слова в романе, разбитое пресс-папье… Я думала, что схожу с ума. А сообщение в «Фейсбуке», которое я отправила тебе в эсэмэс… это тоже… тоже ты…

Фиона раздраженно вздыхает.

– Ты хоть представляешь, до чего противно читать муть, которую ты регулярно вывешиваешь? Отретушированные снимки из дома, красиво размытые селфи, статистика написанных слов, вдохновляющие тебя виды… Ах да, и еще советы начинающим писателям! – Она идеально копирует мой голос: – «Не думаю, что у меня достаточно опыта, чтобы давать советы…», но все равно – вот вам туча дерьма. И самое поразительное – тысячи людей смотрят эти глупые эфиры! Ты несешь околесицу, раздаешь советы из своей стекляшки… И кому? Настоящим писателям, трудягам, которые работают без шестизначных авансов и международных контрактов. Цирк да и только! – Она тычет пальцем мне в грудь. – Я слушала тебя, Эль, все эфиры. И по душе пришелся только один совет. – Повисает короткая пауза. – «Наведите на своих героев объектив. Отрегулируйте угол обзора так, чтобы показать – или разоблачить – их истинное лицо». – Наши глаза встречаются. – Поистине мудрый совет.

В голосе столько желчи, что я отступаю еще на шаг.

– Откуда ты узнала пароль?

– С твоего жесткого диска, – отвечает сестра, кивая в сторону ящика с электроприборами.

Вот, значит, как она это провернула! На жестком диске есть все пароли, в том числе данные для входа в Облако, на страницу «Фейсбука» и логины электронных ящиков. У Фионы был доступ ко всему. Какой ужас…


Я знаю ее тридцать три года. Ее привычку в последнюю секунду менять заказ в ресторане. Девчачью манеру держать голову высоко над водой при купании в море. Мы вместе бегали в магазин выбирать конфеты…

Часть меня бунтует: «Не может твоя сестра такое сделать!» Увы, может. Еще как может. В ней безжалостность журналиста. Умение сосредоточиться без эмоций на основной задаче. Нацеленность на успех, воля к победе.

Теперь в фокус переходят эти черты. Я в ярости сжимаю и разжимаю кулаки. Это же Фиона открыла сундук и запустила прямой эфир из пустого кабинета – маленькое послание, предвестник грядущих бед. До чего она изобретательна в своей злости! Провернула все перед собранием книжного клуба.

– Боже, – снова осеняет меня. – Мертвый мотылек… – Так и вижу, как она стоит на пороге, рассматривая воротник. – К пальто приколола его ты.

– Да, – говорит сестра.

Ее темные глаза пусты, взгляд еще непроницаемее, чем обычно.

– Ты прикрепила его на место маминой броши.

– А ты не помнишь? Мама купила брошь в день публикации ее первого рассказа. Она ничего себе не позволяла, берегла каждый пенни, чтобы у нас была новая обувь и сумки не хуже, чем у других детей. Я так радовалась, что мама наконец себя побаловала! Я спросила, почему она выбрала серебряного стрижа? А она сказала, что когда пишет, то будто парит… – И поджатыми губами Фиона бросает мне: – Ты не заслужила носить эту брошь.

– Значит, ее забрала ты.

– Да.

– Но на этом не остановилась, – повышаю я голос, в горле клокочет гнев. – Ты приколола мотылька на место броши! Бред… полный бред!

В изгибе лежащего на столе пресс-папье, мерцая, отражается свет. Я беру в руки прохладный стеклянный шар, провожу пальцем по выбитой щербинке.

– А пресс-папье… – говорю я.

Я ведь делилась с Фионой предположением, что в кабинет кто-то заходил и расколол пресс-папье. А она презрительно засмеялась. «Это лишь твое воображение».

Но воображение оказалось ни при чем.

– Ты его разбила. – При мысли о недостающем осколке, загадочным образом очутившемся на полу спальни, я еще крепче сжимаю в ладонях синий шар. Нет, не с подошвы обуви он туда попал – его целенаправленно воткнули в мягкий ковровый ворс, прямо перед зеркалом. – А осколок спрятала в ковре, в том месте, где я, по твоим расчетам, буду стоять.

– Именно. – В твердом голосе ни капли сожаления.

Подлости исподтишка, скрытые угрозы, непостижимая жестокость замысла…

Воздух в комнате сгущается так, что не вдохнуть. Под ногами качается пол, кружатся стены. Родная сестра намеренно, по своей воле, причиняла мне боль, снова и снова…

Вес стеклянного шара оттягивает ладони, палец вжимается в щербатую выемку.

В темных радужках Фиониных глаз я вижу ненависть.

Рука отходит назад, натягиваются жилы.

Взгляд сестры упирается в пресс-папье, в недвусмысленно изогнутое запястье. Ее брови изумленно взмывают вверх, и спустя миг Фиона резко приседает, закрывая лицо руками.

Я с силой швыряю шар, но, когда он срывается с кончиков пальцев, меня разворачивает инерцией.

По стеклянной стене разбегаются трещины. Расколотые фрагменты будто склеены паутиной в совершенный морозный узор.

В полной тишине отчетливо слышен тонкий свист морского ветра, сочащегося в узкие щели разбитой стены.

– Ты хотела бросить это в меня… – Грандиозности в голосе Фионы поубавилось.

А я думаю о часах, что провела в этом кабинете, пытаясь искупить свою вину и создать роман, достойный позаимствованного у матери. О словах, над которыми трудилась, шлифовала, сомневалась и переписывала.

– Ты удалила мою рукопись? – спрашиваю я и сама знаю ответ.

Фиона обшарила мои файлы, почтовые ящики и облачное хранилище накануне сдачи книги – чтобы сделка точно сорвалась.

– Все копии, до единой.

Стиснув зубы до боли в челюстях, я запрокидываю голову, из горла вырывается глухой, сдавленный стон.

– Что тебе надо? – Я иду через комнату к столу и хватаю мамину рукопись. – Хранишь черновик как залог? Выжидаешь удачный момент, чтобы показать его прессе и опозорить меня публично? Хочешь оповестить людей о том, что я обманщица? Или тебе нужно другое? Деньги? Возмездие? В чем дело, Фиона?

– Посмотри конверт.

Я достаю из-под листов конверт, переворачиваю – он адресован моему редактору, Джейн Райли.

– Я хочу, – говорит сестра, – чтобы ты сама отправила ей мамину рукопись.

Я зажмуриваюсь, пытаясь представить, чем мне это грозит. Все экземпляры книги, разумеется, изымут из оборота. Состоится суд. В результате финансовый крах. Меня никогда больше не опубликуют. Все, кто мне близок и дорог, узнают неприглядную правду.

– По-твоему, я бы выбрала такую жизнь по своей воле? – интересуюсь я, открывая глаза. – Да, мне хотелось писать… но в других обстоятельствах. Я мечтала о доме, о детях, о браке…

– Ты не раз делала выбор, – отрезает Фиона. – Ты сотни раз лгала в мелочах. Жила во лжи и навсегда ее увековечила. А последствия затронули всех нас! Не передергивай, не строй из себя жертву.

– Думай, как тебе нравится. Убеждай себя, что все было заранее рассчитано и распланировано. Но, по-моему, ты сама знаешь – подобное не в моем духе. – Я меряю ее тяжелым взглядом. – А в твоем.

Я прижимаю пачку исписанных листов к груди: эти строки – плоды многочасовых трудов матери, а чернильные кляксы – минуты ее раздумий, когда она, прервавшись, упиралась кончиком пера в страницу.

Сначала при перепечатывании романа я намеревалась его подправить, создать свою историю, но ничего не вышло – слишком отчетливо звучала интонация, каждое слово било в яблочко, каждое стояло на своем месте. Ни прибавить, ни убавить. Рукопись в полном блеске раскрывала мамин талант, ее гениальность и чуткость – настоящая жемчужина среди сохраненных мною памятных вещей.

И лучше бы эта жемчужина никогда не попадала мне в руки.

Глава 37

Эль

Фиона требовательно протягивает руку.

– Отдай.

Я не шевелю даже пальцем.

Брови сестры резко изгибаются, словно говоря: «Немедленно!»

Повернувшись к Фионе спиной, я начинаю шарить в ящике стола. Где же? Должно быть здесь… Вот он, пластиковый прямоугольник! Я быстро подношу его к краю рукописи, кручу большим пальцем металлическое колесико – и оно высекает ровный желто-голубой язычок пламени. Достаточно подержать зажигалку несколько секунд…

Бумага вспыхивает. Нижний угол рукописи чернеет и закручивается. Пламя ползет выше и выше, пожирает слова, предложения, абзацы. Когда огонь хорошо разгорится, брошу пачку в металлическую мусорную корзину под столом.

Фиона, как ни странно, не трогается с места – не кричит, не пытается меня остановить…

– Ты и правда думаешь, что это единственный экземпляр?

Разумеется, у нее есть копии! План продуман до мелочей. Ничего не упущено из виду. Языки пламени начинают лизать мои пальцы. От неожиданности я с воплем отбрасываю горящую рукопись.

Подожженные страницы парят в воздухе, словно огненные крылья, а я остолбенело смотрю, как они, скручиваясь, опускаются на деревянный пол.

Кабинет ярко озарен бумажным костром.

Черт! Надо затушить пламя хотя бы подошвами! Я топчусь по горящим листам, невзирая на жар, опаляющий лодыжки. Погасив одну страницу, бросаюсь к следующей, вдавливая огонь каблуками в пол, но едва справляюсь с одной, разгорается новая.

У меня же на кухне огнетушитель! Сбегать за ним вниз – одна минута. Я кидаюсь к двери, но сзади испуганно кричит Фиона.

Оборачиваюсь – у сестры полыхает подол пальто. Синтетический материал горит легко, пламя быстро ползет вверх. Дергаясь, она отчаянно пытается выпутаться из рукавов, в глазах ужас. Я бегу на помощь, стягиваю с нее пальто, швыряю его на пол и яростно топчу ногами. Над тлеющей тканью клубится дым, обдирая горло.

– Ты цела? – задыхаясь, спрашиваю я.

От шока Фиона не может вымолвить ни слова.

Тем временем от горящей страницы занимается обивка кресла у сундука.

Я хватаю со стола кувшин с водой – там от силы стакан – и выплескиваю содержимое на кресло. Ткань шипит, огонь затухает, выпуская облачко дыма. Уцелевший язычок пламени добиваю ногой.

Слава богу! Я ставлю ненужный кувшин на пол.

– Эль…

Отражение Фионы в стеклянной стене в страхе прижимает к щекам ладони.

– Что еще? – Я оборачиваюсь.

В углу у двери пульсирует непонятное мерцание. Присматриваюсь… Языки пламени в книжном шкафу, на нижней полке! Книги в мягком переплете, карты, туристическая литература – все горит, словно хворост.

– Господи… – шепчу я.

Огонь охватывает шкаф целиком и добирается до дубового сундука. Из пластиковых кармашков фотоальбомов вырываются сине-зеленые завитки безжалостного пламени, а над ними вьется едкий дым.

– Нет! – кричу я, бросаясь к сундуку и падая на колени.

Спасти, спасти хотя бы один альбом! Невыносимый жар отгоняет меня назад. Вскочив на ноги, я беспомощно наблюдаю, как огонь пожирает самое дорогое: открытки от Флинна, фотографии матери, мои дневники, журналы… Целая жизнь сожжена за считаные секунды.

В комнате ревет пламя, скрежещут трескающиеся доски.

– Надо выбираться! – Фиона тащит меня за руку прочь.

К потолку поднимается горячее, темное облако дыма.

Воздух обжигает легкие, я прикрываю рот горлом свитера. Мы спешим к дверям, но там такое пекло, что не пройдешь, – рама превратилась в огненное, смертельно опасное кольцо.

Клубы дыма под потолком становятся гуще, мы пригибаемся к полу.

– Что теперь делать?! – В голосе сестры отчаяние.

Думай, думай… Я разворачиваюсь к разбитой стеклянной стене – единственный выход там.

– Помоги мне! – кричу я, хватая тяжелый дубовый стул с резными ножками.

Мы оттаскиваем его от письменного стола к стене и направляем ножки в стекло.

– На счет три! – командую я.

Размахнувшись, мы с силой бьем стулом в поврежденную середину, расширяя отверстие, второй раз, третий. Остальное я выбиваю ногой, осколки ссыпаются с джинсов на пол.

– Надо прыгать! – объявляю я сестре.

Под кабинетом выступает балкон спальни, однако добраться до него нелегко – придется одолеть зазор в несколько футов. Если ошибешься, упадешь на острые скалы.

– Нет, не могу! – чуть не плачет Фиона.

Я тащу ее за руку по хрустящему под ногами стеклу.

– Прыгаем по моей команде! Постарайся сильнее оттолкнуться! Хорошо?

Сестра молчит, в ее взгляде дикий страх. Я помогаю ей забраться на край разбитой стены. Непростое дело! Мы стоим в облаке черного дыма, пригнувшись между острых зубцов стекла. Даже за металлическую раму не ухватишься, так она раскалена.

Времени нет – надо прыгать.

– Готова?

Я крепче сжимаю руку сестры.

– Один… два… три!

Когда мои ноги отталкиваются от края, ладонь Фионы выскальзывает у меня из пальцев. Вокруг черная ночь. Из моего горла вырывается крик, с высоты ему вторит другой.

Я падаю в темноту одна, позади – озаренный языками пламени кабинет.


Приземляюсь неудачно, удар выбивает из легких весь воздух.

Спустя несколько секунд сознание возвращается. Похоже, я снова могу дышать! Пошатываясь, встаю на ноги, кружится голова. Кажется, разбила лоб. Проверяю – на пальцах кровь.

Что происходит наверху? Сначала вижу только бушующий пожар. Огонь объял всю комнату, поглотил и кресло, и шкаф. Но где же сестра?..

– Фиона-а!

Она все-таки прыгнула… и промахнулась?

Нет, только не это…

Медленно-медленно зрение обретает четкость, и я различаю на краю разбитой стеклянной стены скрюченную фигурку, прикрывающую голову руками. За ее спиной полыхает огонь, из пролома в ночь вырывается черная струя дыма.

– Фиона, прыгай!

Никакой ответной реакции.

– Фиона, пожалуйста! Прыгай! Скорее!

С моря, из-за скалы, налетает очередной порыв ветра и врывается в кабинет. Языки пламени выплескиваются из разбитой стены наружу.

Фиона издает пронзительный вопль обожженного человека.

Все происходит с головокружительной скоростью: сестра вдруг поднимается на ноги и шагает в пустоту.

Не так! Неправильно! Слишком наклонилась вперед! Она отчаянно молотит воздух руками и ногами. Надо было отталкиваться сильнее и прыгать дальше!

Мне только и остается, что смотреть, как Фиона летит в темноту: волосы развеваются, в расширенных глазах ужас.

Падая, она вытягивается, цепляется каким-то чудом ногой за балконные перила и валится на деревянный пол. Жуткий хруст коленных чашечек, истошный визг… Озаренная светом луны, бледная, сестра лежит, распластавшись, на балконе. Голова вывернута вбок, на губах кровь, глаза закатились.

– Фиона! – Я бросаюсь к ней.

Она издает полустон-полувсхлип.

Через окно спальни видно, как дым окутывает коридор и ползет к лестнице. Пора уходить!

Я пытаюсь поднять Фиону, но она страшно кричит. Ясно – на ноги ей не встать.

Когда я опускаю ее на пол, из кабинета выпадает горящий кусок ткани и, зацепившись за край балкона, осыпает нас мелкими угольками. Я торопливо их стряхиваю. Времени мало, надо спасать сестру.

Я обхватываю ее вокруг груди и, собрав все силы, тяну с балкона в спальню. Мышцы спины едва не лопаются от напряжения; стиснув зубы, я выбираюсь в коридор, хочу на секунду перевести дух, но дым такой густой и тяжелый, что меня душит кашель. Огонь наверху пробивается сквозь двери, расползается по невидимым шахтам, прожигает внутренние стены.

Покрепче сжав Фиону, я волоку ее вниз по лестнице. Вопреки ожиданиям, она не вскрикивает от каждого удара о деревянные ступени – вообще не издает ни звука.

Наконец-то, первый этаж! Я хватаю с бюро телефон, распахиваю дверь наружу и последним усилием вытаскиваю сестру из дома на восхитительно холодную подъездную дорожку.


Одной рукой я набираю номер экстренной помощи, другой пытаюсь нащупать на шее Фионы пульс. Слабый, но есть. Я поднимаю валяющееся на крыльце пальто, укрываю им сестру и устраиваюсь рядом в ожидании врачей. Скорей бы завыла сирена, скорей бы замигали в темном проулке голубые проблесковые маячки…

Внутри дома беснуется огонь, снаружи кружит, свистит морской ветер, грохочут о скалы волны. Я плотнее закутываю пальто на плечах Фионы.

Сестра, бледная как призрак, неподвижно лежит на земле.

Я закрываю глаза. Ну же, «скорая», поторопись! Неустанно шумит накатывающий на берег прилив.

Мне вспоминается мечта матери: писать книги в домике с видом на море.

Ее мечта.

Моя мечта.

Мечта моей сестры.

Открыв глаза, я вижу мертвого мотылька на ключице Фионы и полыхающий красным пламенем мой кабинет.

Эпилог

Год спустя


Скрип почтового ящика, тихий шелест, затем глухой стук – из металлического рта на коврик выпадает пакет. Крышка ящика с клацаньем захлопывается.

Набирая под краном воду, Флинн рассказывает мне историю о своем ученике-арбористе. Поворот крышечки – и струя прозрачной жидкости заперта в бутылке, которая вместе с яблоком и пачкой печенья отправляется в рюкзак.

Флинн, наклонившись, целует меня в губы, между нами пробегает ток. Слава богу, ужасное расставание позади, хотя забыть его невозможно. Мы ведь едва друг друга не потеряли! Я хватаюсь за ворот футболки и, сминая ткань в горячих ладонях, тяну его к себе.

Я призналась Флинну во всем, показала самые запутанные нити. Да, нужно время, чтобы их распутать, но мы потихоньку подбираемся к центру узла в надежде, что сумеем вновь связать наши жизни.

Флинн возится в прихожей: стучит рабочими ботинками, звенит взятыми с подоконника ключами, скрипит дверью.

– Тебе пакет! – громко сообщает он с порога и исчезает в голубизне утра.

Я смотрю в окно, обдумывая предстоящий день. За фермерскими полями мерцает море. Мы остановили свой выбор на Северном острове Новой Зеландии. Рано или поздно мы переедем, но сейчас я счастлива как никогда. Я пишу, плаваю, засыпаю рядом с Флинном…

Мои мысли часто возвращаются к ночному пожару. Я стараюсь принять это воспоминание, поэтому время от времени говорю о событиях той ночи с Флинном. Не хочу, чтобы оно тихонько гнило, отравляя меня, в дальнем уголке сознания.

Интересно, обсуждает ли те события Фиона?

Она по-прежнему живет с Биллом и Дрейком в Корнуолле. Мы не поддерживаем связь, но, по слухам, она быстро поправилась – у нее были сломаны обе ноги. До сих пор в ушах стоят ее истошный крик и ужасный хруст костей.

С домом на вершине скалы покончено. Его купил какой-то лондонский богач и вроде бы переоборудовал сгоревший кабинет в тренажерный зал. Как ни странно, по дому я ни капельки не скучаю – по-моему, явный признак того, что он для меня и не предназначался.

После пожара звонила редактор. Она с большим сочувствием отнеслась к известию о том, что роман погиб в огне – хотя ее, несомненно, удивило, что не сохранено ни единой копии на удаленном сервере. Но как ей объяснишь? Наверное, я могла бы вымолить себе возможность переписать книгу с новым сроком сдачи, но не стала. И то время, и та часть меня сгинули вместе с романом – пусть и остаются в прошлом.

Итак, я начала новую книгу. Семена идей пока не проросли в полноценный сюжет, но я делаю первые шаги, учусь, у меня все получится. Какое счастье – просто писать! Без контрактов, без поджимающих сроков, без давления. Я чувствую свободу, простор для творчества!

Теперь у меня нет письменного стола: я пишу на полу гостиной, за столиком в кафе или прислонившись к шершавому стволу эвкалипта. Без разницы где. Писать – все равно что медитировать: прокладывая путь через страницы, ты выходишь за рамки себя.

Пожалуй, начну день с работы в саду…

Уже на выходе вспоминаю о пакете под дверью. Нечасто нам приходит почта – адрес знает очень узкий круг людей.

Я наклоняюсь за толстым конвертом: судя по весу и форме, внутри книга. Наверное, рекламный экземпляр. Марка британская. Литературный агент присылает мне такое все реже и реже. Я открываю конверт, ищу письмо от издателя, однако его нет. Странно! Извлекаю книгу, осматриваю обложку. Рекламный экземпляр, издательство крупное, известное – «Харпер Коллинз».

От обложки мороз по коже: дом с длинной пустой лестницей, в лаконичной серо-белой гамме. Лишь присмотревшись, я замечаю тень, которую отбрасывает притаившийся у края лестницы человек. Человек наблюдает. Человек выжидает.

Меня охватывает дрожь.

На темной части картинки напечатано имя автора.

Не может быть!

Сердце рвется из груди, воздуха не хватает, буквы дрожат, плывут, мерцают перед глазами. Я едва заставляю себя открыть обложку, на которой отпечатались мои взмокшие ладони.

Когда я начинаю читать, возникает ощущение дежавю – смутно знакомая, но немного искаженная реальность, будто смотришь издалека или через запотевшие очки.

Знакомый ритм слов. Взгляд охватывает предложения, абзацы, страницы, я даже моргать забываю. Ноги сами уносят меня в спальню. Я сижу на краю матраса, полностью поглощенная книгой.

Рассказ о женщине, живущей в доме на вершине скалы. О женщине, которая выпустила чужой роман под своим именем. Ужасное происшествие в кабинете университетского преподавателя изменило ее восприятие себя, и она долгие годы живет в вымышленном мире, не зная, чему верить, а на что не обращать внимания. Словом, на страницах та самая, созданная мной история.

Не поднимая головы, я читаю главу за главой. Мне знакомо каждое предложение, я почти ощущаю под локтями деревянный письменный стол, а под ногами – доски пола. Сколько часов проведено в кабинете в попытках создать достойный роман, сравнимый с тем, что написала мать, – роман, который меня оправдает.

Это моя удаленная рукопись!

Фиона все-таки сохранила копию.

Однако сюжет о Люке Линдене из уничтоженного романа перемежается с параллельным сюжетом – этого я не писала, хотя и прожила те события.

Здесь все: найденный в спальне осколок разбитого пресс-папье; слово «ЛГУНЬЯ», вырезанное на ножке стола; прогулка по пляжу с малышом, который приделал себе бороду из морской пены; необыкновенные рассветы корнуоллского побережья…

Билл как-то упоминал, что после завершения брошюры Фиона работает над новым проектом. Значит, книга у меня в руках и есть ее проект… Она выжидала благоприятного стечения обстоятельств, разрабатывала сюжет, структурировала фабулу – ей требовалась история целиком, и журналистский инстинкт не подвел.

Настоящая шахматистка, Фиона всегда умела просчитывать на три шага вперед. Семь раз отмерит, один отрежет. Конечно, автор контролирует только часть истории, у него есть представление о векторе и развитии действия, но с определенного момента персонажам надо давать свободу, возможность управлять событиями. Тогда они оживают.

Фиона наблюдала. Ждала…

В книге изображены мы обе. Изменены имена, некоторые детали, выдумано место действия, однако то, что касается нас, – чистая правда.

Интересно, когда она решила внести в роман отрывки из моей рукописи? Видимо, поставить собственное имя под моим текстом потребовала ее неумолимая жажда справедливости.

Око за око.

Я чувствую отголосок силы, очаровавшей Фиону своей чистотой и подкупившей ее символизмом расплаты.

В конце концов, кому принадлежит история? Рассказчику? Читателю? Главному герою?

Или им всем?

Дочитав последнюю страницу, я снова перелистываю книгу в поисках письма от сестры или хотя бы записки.

Ничего.

За окном догорает день, в душе умиротворение. Фрагменты трех жизней: моей, сестры и матери – сплелись в этой истории воедино. Она о выборе и ошибках, правде и вымысле, мечтах и провалах, о заботах, которые подкидывает и от которых избавляет нас судьба. Прилив всегда сменяется отливом.

Мои слова не стерты, не утрачены. Страницы, рассказывающие правду, обрели свободу, чтобы парить в чужом воображении, – как рукопись матери.

В окно заглядывают сумерки, пора включать свет. Только под лучом лампы я замечаю в книге посвящение.

Три слова.

Знать бы, чем они продиктованы… Ненавистью? Ехидством? Прощальный выстрел Фионы? Заключительный аккорд?

Пальцы скользят под строкой. В глубине души я надеюсь, что Фионой двигало более высокое чувство – понимание.

Посвящается моей сестре.

1

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. Явление II. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.


home | my bookshelf | | Мой чужой дом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу