Book: И вянут розы в зной январский



И вянут розы в зной январский

Алиса Ханцис

И вянут розы в зной январский

Нет такой птицы, чтобы своим крылом излишне воспарила.

Уильям Блейк. «Пословицы Ада»[1]

Лонсестон

С самого утра дом кипел, как муравейник, но не тот уютно хлопотливый муравейник, где работа спорится, а тот, что разворошили палкой, и теперь все его обитатели лишь мечутся, потерянно и бессмысленно. Миссис Фоссетт суетилась, давала служанкам противоречивые приказы, нюхала соли и хваталась за сердце. Отец, раздраженный до крайности нарушением домашнего уклада, который обычно сводился к обеспечению его покоя, проклинал все вокруг. Младшие дети не могли усидеть на месте, то и дело выглядывали в окна – не готова ли лошадь, – и громко обсуждали известные им кораблекрушения в Бассовом проливе[2]. Одна только Делия, невольная виновница этого переполоха, старалась не поддаваться всеобщему безумию. Тихонько напевая, она бродила из комнаты в комнату; трогала, прощаясь, стены, обтянутые шершавой узорчатой тканью; снова и снова выдвигала ящики комодов, словно хотела убедиться, что ничего не забыла. Как странно! Неужели этот большой, холодный дом вот-вот станет частью истории – ее собственной истории? Сколько раз он пугал Делию темными углами и в этих же углах потом великодушно прятал от вещей гораздо более ужасных. Сколько голосов поглотила эта громоздкая мебель: даже самые отчаянные крики не отдавались здесь эхом. Сколько видели эти зеркала в массивных широких рамах. Дом держал ее крепко, стерёг, как бдительная дуэнья. И вот теперь – отпускает.

Левый верхний ящик секретера в ее спальне, как всегда, подался не сразу. Еще утром здесь лежало самое ценное, что у нее было. На самом дне – толстая тетрадь в синем кожаном переплете; сверху – стопка сероватых листов, исписанных убористым аккуратным почерком. Десять лет – полжизни! – сестра для нее существовала лишь в этих письмах. Суховатая и формальная в бесстрастных отчетах об учебе и, позже, о семейных делах, она теплела в коротких записках, адресованных Делии. «У нас здесь был ураган, в школе выбило много окон, все были испуганы, а я вспомнила ту грозу и как мы с тобой бежали по полю. Я бы хотела, чтобы ты была рядом, милая Делия, храни тебя Господь, остаюсь твоей любящей сестрой Агатой». В груди сжималось от этой бесхитростной ласки. Как много могут сделать слова! И как их всегда не хватает – теплых, утешающих. Письма сестры были единственным источником таких слов, а когда она приезжала на каникулы, пересыхал и этот источник. Ведь жесты все-таки не слова, а говорить Агата так и не научилась. Отца это всегда раздражало больше всего: зачем, кричал он, отдано столько денег на эту школу, где из нее так и не сделали нормального человека! Другие учатся говорить и читать по губам, а потом устраиваются в жизни почти на равных со всеми. Но ведь она нашла свое счастье в этой школе, мысленно возражала ему Делия; вышла замуж, уехала в столицу. Однако отец, кажется, так и не смог простить ей этого несовершенства – глухоты.

Кто-то крикнул: «Все готово!», и голос миссис Фоссет: «Скорей! Ах, боже мой, как они долго!». Затопали по коридору, захлопали дверями, и Делия, подхватив саквояж, начала спускаться.

– Когда уже наконец прекратится этот кавардак? Уедет она сегодня или нет?! – воскликнул отец из-за полуприкрытой двери кабинета.

«Она» застыла на ступеньках; захотелось съёжиться, исчезнуть – только бы не быть больше занозой для других, нелепым одиноким деревом, что притягивает все молнии.

– Забыла что-то? – ахнула миссис Фоссетт.

– Нет, ничего, – сказала Делия, стараясь взять себя в руки. – Вы не волнуйтесь, пожалуйста. Я не опоздаю.

Прощались на улице, у ворот, где уже стояла коляска, нагруженная вещами. Делия расцеловала брата и сестру – они, внезапно присмирев, терпеливо снесли ее ласки, которых обычно избегали. Мисс Шульце, качая головой, озабоченно повторяла: «Надо же, совсем взрослая. Едете одна, в такую даль…» Миссис Фоссет царапнула сухими губами щеку и прошептала скороговоркой: «Не разговаривай ни с кем в пути, слышишь?» Отец хмурился, прятал глаза – ему было стыдно за свой неуместный, болезненный гнев. Стыдно, может быть, даже за то, что он не захотел проводить ее до порта; и Делия, чувствуя это, постаралась успокоить его, как могла.

Мальчик занял место на козлах, почмокал, и лошадь нехотя тронулась. День выдался ясным и теплым: суровый остров расщедрился, провожая Делию. Нелегко, оказывается, покидать место, где родился и прожил столько лет. Но она ведь едет в столицу, на большую землю! Сколько там интересного – дух захватывает, как представишь. А главное – там будет Агата. Безмолвная, прекрасная, с оленьими глазами… Изменилась ли она с их последней встречи? Ей, Делии, тогда не исполнилось и семнадцати, а сестра уже три года как оставила родительский дом.

Вот он уже и скрылся из виду – серый, каменный, с высокими английскими окнами, – но все никак не отпускало пасмурное чувство. Было и страшновато расстаться вдруг с прежней жизнью, и неуютно от мысли, что в этом доме пришлось бы провести еще Бог знает сколько времени, если бы не письмо, которое пришло за три дня до Нового года. Письмо в конверте с черной каймой.

Хотя Делия плохо знала мистера Клиффорда, мужа Агаты, известие о его смерти потрясло ее. Маленький и тихий, лет сорока, он так нескрываемо любовался невестой и так заботливо держал над ней зонтик, когда они стояли под проливным дождем во дворе церкви Святого Иоанна, что теплело на душе и хотелось самой ощутить: каково это, когда на тебя смотрят вот так?

А теперь мистер Клиффорд лежит в земле, и ничье лицо больше не зальется румянцем под его любящим взором.

Воздух задрожал от басовитого гудка. «Гляньте-ка», – протянул восхищенно мальчик, прикрыв глаза козырьком ладони. Красавец пароход, громадный, с темно-зелеными боками и красными трубами, стоял у Александрийской верфи.

– Счастливая вы, мисс Делия: на таком корабле поплывете! Это же самый быстрый пароход, ей-богу!

Он чуть не выпустил вожжи из рук, и лошадь, почуяв слабину, перешла на ленивый шаг.

– Мы опоздаем, Питер, – заторопила его Делия.

– Не, – отозвался мальчишка и вытянул лошадь хлыстом. – Но корабль-то какой, а? Двадцать узлов, а может, и больше!

Над причалом красовалась надпись «Турбинный пароход „Лунгана“, экспресс Лонсестон – Мельбурн». Из высоких труб валили клубы дыма, застилая окрестные холмы. Кричали грузчики, гремели железные тележки, заваленные мешками и ящиками. Пароход снова рявкнул – и, двумя октавами выше, взвизгнула пожилая дама в сиреневом и закричала кому-то, сложив руки рупором: «Напишите сразу же, слышите!» Маленький пудель у ее ног мелко вдрагивал и жался к хозяйке. Делия улыбнулась ему, проходя мимо, и пёс проводил ее черными, со слезой, глазами.

Отец посчитал, что второго класса ей будет достаточно, но жаловаться было не на что: каюта оказалась уютной и чистой. Впереди – вечер и ночь посреди бурного моря и ни одного знакомого лица вокруг. Как непривычно! Выйдя на палубу, Делия облокотилась о перила и смотрела на холмистый горизонт, поля и пастбища, вереницы коричневых крыш вдалеке и густую зелень по берегам реки Теймар. С высоты «Лунганы» город виделся безмятежным, словно ничего и не было: ни бравурных парадов, ни яростных гроз – вот по этому полю они бежали тогда с Агатой – ни ее собственных невзгод, которые она топила в большом фонтане на площади Принца. Если подойти к нему поближе, так, чтобы летящие капли касались лица, то журчание заполняет всю голову изнутри, точно жемчужинками, и в ней не остается места для печалей. А если бы еще, стянув перчатки, окунуть руки в воду… но бдительная мисс Шульце уже наготове и торопит домой пить чай. Унылые эти чаи с маленькими бутербродами и вареными яйцами проходили каждый день одинаково. Миссис Фоссет к ним не спускалась, предпочитая проводить это время в постели; дети же без конца перешептывались, хихикали и бросали крошки на пол, зная, что мисс Шульце будет сердиться.

Пароход выдохнул еще одно черное облако, зашевелился, тяжело отваливаясь китовым лоснящимся боком от причала. Те, кто оставался, махали тем, кто уплывал – весело или, наоборот, с трудом скрывая тревогу. Одна из пассажирок, рыжеволосая девушка с голубыми лентами на шляпке, перегнулась через перила рядом с Делией и полушутливо послала воздушный поцелуй кому-то на пристани. Она смеялась, и играли ямочки на персиковых щечках. Счастливая!

Город, залитый мягким предзакатным светом, вскоре исчез из виду, но Делия все стояла на палубе, так и не веря до конца, что уезжает. Все ее прежние путешествия ограничивались семейными пикниками на морском берегу да редкими визитами к тетке, в Хобарт. «Вы совсем взрослая», – сказала мисс Шульце. Ах, если бы! Никогда она не чувствовала себя взрослой, независимой, уверенной в своих решениях и поступках – такой, как сестра. И сейчас, в минуты расставания с прошлым, ее потянуло преклонить голову на плечо тому, кто всегда давал ей опору.

Делия вернулась в каюту и достала из саквояжа заветную тетрадь. Всякий раз она волновалась, когда открывала ее, словно по этим страницам в самом деле водила родная рука. Увы, оригинал был заперт у отца в столе, и ей оставалось довольствоваться зрелищем собственного почерка. Но разве так уж важно, кто держал перо, если сами стихи – прекрасны?

«Плывет по морю утлый челн», – начала она шепотом. Здесь всегда находились нужные строчки на каждый случай. Это был ее часослов, ее Книга песен; обломок цивилизации, которая все еще ждет своего археолога. И, конечно, неиссякаемый источник сил для нее самой – маленькой сестры большого человека.

1. Верфь королевы

Её все не было и не было. Солнце начинало уже припекать, от рыбного рынка несло гнилыми отбросами. Носильщики волокли картонки и чемоданы, по трапу всё спускались и спускались пассажиры, не было только Делии. Наконец сестра появилась; она выглядела растерянной и всё вглядывалась в толпу. Одета в темно-синий дорожный костюм, маленькая шляпка на туго собранных волосах. Чуть повзрослела, пожалуй, но все такая же худенькая. Помнит ли она язык? – подумала Агата с беспокойством. Опять нужно всё повторять, учить: время не терпит.

Заметила! Помахала радостно рукой, улыбнулась; лицо стало почти детским, как раньше. Спустилась – нетерпеливо, чуть ли не бегом – и они обнялись. Людское море обтекало их, а они все стояли и стояли, прижавшись друг к другу, точно боялись, что их опять разлучат.

С багажом Делии – два чемодана, саквояж и две шляпных картонки – нечего было и думать добираться на трамваях. Взяли извозчика: пусть выйдет подороже, зато можно поговорить без посторонних глаз.

Она не стала опускать вдовьей вуали, чтобы сестра могла видеть ее лицо. Как ужасна эта душная креповая темнота, когда лицо твое и руки – главное, чем ты выражаешь себя. Сунула извозчику бумажку с адресом, дождалась, пока погрузят вещи, и откинулась на сиденье. Делия примостилась напротив, с любопытством глядя на улицу сквозь открытый задник фургона. Да, она-то ведь впервые в большом городе. В большом, суетном городе, где так много соблазнов, где так легко пропасть, если ты наивен и юн. Надо глаз не сводить с сестры: уже сейчас она крутит головой во все стороны. Вот поморщилась, как от боли.

«Что случилось?»

«Очень шумно».

Она не забыла язык! По крайней мере, если и забыла, то не всё. Однако что такое она говорит?

«Шумно?»

«Да».

«Что шумит?»

«Поезда, автомобили. Трамваи звенят. Кричат мальчишки».

«Что они кричат?»

Делия замерла, что-то вспоминая, пошевелила пальцами.

«Они кричат: „Взрыв в Форт-Нипине! Тринадцать раненых!“ Продают газеты».

Только-то, подумала Агата. Они свернули на Свонстон-стрит, миновали достроенный наконец-то вокзал и мост, на котором толпились мальчишки-цветочники. Потянулась зеленая полоса парка, где раньше были аттракционы Виртов. Когда-то смельчаки катались там с водяной горки, поднимая тучу брызг, а они с мужем сидели в чайном домике японского сада и пили горячий шоколад. Это было еще до рождения Тави. Как она там? Не очень ли надоела соседке? Все-таки хорошо, когда есть добрые люди, которые могут присмотреть за дочкой…

Её стало мутить от духоты, тряски и уличного смрада, но она, превозмогая себя, ободряюще улыбнулась Делии. Та тоже выглядела утомленной: море наверняка штормило, где там сомкнуть глаз. Сколько ночей сама она провела в дороге, пока училась? Раз в год на каникулы и потом обратно – выходит, дюжину. И каждый раз, садясь в Мельбурне на пароход, она не могла решить – радоваться ли ей? Огорчаться? Она любила школу: уроки в просторном светлом классе и рисование с натуры в школьном дворе; занятия гимнастикой, для которых нужно надевать длинные туники и штанишки ниже колен. А как чудесны были пикники на побережье – запах соленой воды и водорослей, слепящая солнечная дорожка на тихой воде залива…

Самое главное в школе – все тебя понимают, и ты понимаешь многих. Не всех. Когда нужно читать по губам, трудно разобрать, что говорят, особенно те, у кого усы. Это просто наказание, если у человека усы. Чувствуешь себя отвратительно беспомощной – ничего нет хуже. Занятия по артикуляции – еще одна беда. Учительница берет твою руку, прижимает пальцы к своей шее и произносит звуки. Горло вибрирует – то тут, то там, то вдруг расширяется, то снова становится прежним. Это завораживает. Когда пытаешься заставить собственное горло так работать, получается совсем не то. Учительница хмурится и качает головой: нужно, нужно стараться, если не хочешь быть безъязыким иностранцем, неспособным даже купить хлеба в лавке.

Именно эта унизительная роль – чужака в собственной стране – всегда больно задевала Агату, даже сильнее, чем слово «инвалид». «Нетрудоспособный». Она с изумлением примеряла это слово на себя: как же так, ведь есть у нее руки, ноги, она все может – и стряпать, и шить, не говоря о письме и чтении. Чем помогла бы ей способность слышать? Наверное, удобно знать, чем занят человек у тебя за спиной, или чувствовать далекий зов. Но все это представлялось ей почти чудом, фокусом, как разговоры на языке зверей или левитация. Приятно владеть такими талантами, но и без них можно жить, не ощущая себя обделенным.

Нет, в школе было хорошо: там она чувствовала себя на равных с остальными. А дома… Одна только Делия, кажется, и любила ее; даже выучила язык, чтобы быть к ней ближе. Остальные жалели, терпели, сторонились – что угодно она читала в их лицах, только не любовь.

Так было не всегда: ей помнилось еще то время, когда скользил по дому мамин силуэт в платье с турнюром. Помнились ее мягкие, чуть полноватые руки и лучистые глаза цвета каштановой скорлупы. Но однажды маму унесли из дома – неподвижную, восковую; унесли младенца, лежавшего, как кукла, среди цветов и лент. Они остались вчетвером, и Агата впервые почувствовала себя одинокой, забытой. Ведь отец всегда любил только Адриана. Внимание, восхищение – ему одному. Потому что первенец; потому что мальчик.

Но все стало еще хуже, когда появилась эта новая женщина, чернявая, с усиками под носом, и ее капризный толстогубый сын. Чужие запахи заполонили дом, голубые занавески в гостиной сменились темно-бордовыми, и это было до того ужасно, что хотелось ножницами впиться в тяжелую и будто бы всегда пыльную материю. Так, этими ножницами, она отрезала себя от своего нового семейства, получив клеймо злой, испорченной, неблагодарной девчонки.

Извозчик свернул с бульвара за пару кварталов до ее школы, и они покатили по улице – мимо госпиталя, мимо рынка. Почти родные, вдоль и поперек исхоженные края.

«Далеко еще?» – спросила Делия.

«Нет, мы почти приехали».

Ей нравилось место, которое они так удачно нашли тогда с мужем: тихая улица около парка; кирпичный коттедж с палисадником, пусть небольшой, но отдельный, не то что эти террасы с соседями за стеной. В погожие дни она сама водила Тави на прогулку в сады Виктории. Там было хорошо – много цветов, фонтан, белые скульптуры вдоль аллеи. Теперь туда не очень-то погуляешь: новый дом, который она нашла вчера, находится хоть и недалеко, в Виндзоре, но до парка оттуда выйдет уже порядочный конец.

Как только выгрузили вещи, Агата сбегала за дочерью к соседям и захлопотала на кухне, собирая нехитрую трапезу. Вскипятила чайник, нарезала вареные яйца и свеклу для бутербродов, достала вазу с печеньем. Каждая мелочь напоминала ей о смерти мужа: так ураган оставляет после себя вырванные с корнем деревья, и эти следы будут долго еще говорить о нем, какой бы тихой ни была погода. Печенье в вазе – она покупала теперь только то печенье, что раскрошилось по дороге с фабрики. Покупала обломки, потому что они дешевле. И всякий раз при виде этих мелочей ее охватывало бессилие. Мужчина, потеряв жену, может чувствовать себя несчастным, но ему не грозит нищета. А что делать ей? Закладывать драгоценности? Соседка, кажется, знает место, где за них дают больше, где-то в городе.



Чуть дрогнул под ногами пол, и она обернулась. «Чем помочь?», – спросила Делия, и от этого естественного вопроса, от того, что сестра не забыла, как привлекать внимание, если стоишь за спиной, вдруг стало светлее на душе. Вдвоем они постелили скатерть, расставили тарелки, чашки. Тави, накормленная соседкой (благослови Бог эту добрую женщину), примостилась на диване с куклой в руках.

«Как там дома?» – спросила Агата, когда они сели за стол.

«Как всегда».

Она понимающе кивнула. Что может измениться в доме, запаянном, как банка консервов? Разве что Генри отчалил от тасманийских берегов в прошлом году, о чем Делия сообщила ей в письме, не скрывая облегчения. Сводные братья бывают ужаснее, чем мачехи. Сама она еще могла противостоять ему, почти ровеснику; сестра же, маленькая, боязливая, не способна была себя защитить. Она и сейчас такая: изжелта-карие глаза смотрят тихо и чуть виновато, в каждом движении сквозит неловкость. Трудно будет ей отыскать себе мужа. Но, как бы то ни было, новая жизнь должна пойти ей на пользу.

«Отец передал денег, – вновь заговорила Делия. – Немного».

Агата усмехнулась. Значит, его все-таки мучало чувство вины за то, что не приехал на похороны, иначе откуда взяться такой доброте? Сказался занятым, обрек ее на постыдное одиночество у гроба. Учителя, ученики – все, кто собрался на кладбище – видели: к ней никто не приехал, чтобы разделить ее горе. Можно ли деньгами заплатить за унижение?

Впрочем, пусть. Жалеть себя – удел слабых.

«Ты привезла одежду для траура?»

«Одно платье. Шелковое».

Придется перекрашивать, озабоченно подумала Агата. Покупать слишком накладно. Ничего, на пару месяцев ей хватит и старых.

После чая, не теряя времени, занялись делами. Для сестры Агата выделила комнату, где прежде жила прислуга. Это временно, объяснила она; все равно переезжать на следующей неделе. Пока Делия распаковывала чемоданы, она вымыла посуду и, отослав Тави в детскую, вошла в спальню мистера Клиффорда.

Она принималась за это уже не в первый раз, но так и не смогла заставить себя сложить его вещи. В его комнате, как и в жизни, всегда царил порядок, нарушить который не поднималась рука. Безыскусная простота, аккуратность, верность себе и другим – все это Агата ценила в муже. Таким людям можно доверять, именно на них, честных тружениках, и держится мир. Сейчас, оглядываясь на свой недолгий брак, она видела воплощение идеального союза, где нет места ссорам и страстям. Когда Делия, укрывшись с ней в уголке накануне свадьбы, спросила: «Ты любишь его?» – Агата не нашлась, что ответить. Но разве не была она счастлива все эти шесть лет? Разве уважение и понимание не стоят любви?

Агата провела пальцем по крышке стола, проверяя, нет ли пыли. Взяла в руки круглое стеклянное пресс-папье с бабочкой внутри. Сдвинула с места тетрадь, куда он писал конспекты к урокам. Сейчас она сложит все это в ящик, и ничего больше не останется от мистера Клиффорда, от его внимания к мелочам, от его собранности и готовности всего себя отдать служению. Так, в ящиках, все это и будет храниться в их новом доме, потому что нельзя снова расставлять всё, как было, обманывая себя и других; строить музей, склеп, в безумной надежде, что это возродит человека к жизни. Кому это известно лучше, чем ей? До сих пор пробегает холод по спине, когда вспоминаешь отцовский дом, где в каждой комнате смотрит на тебя с портретов одно и то же лицо. Интересно, ставят ли они по-прежнему лишний прибор за ужином? Два года, изо дня в день, до самой свадьбы, – этот глубинный, суеверный страх, когда видишь в столовой сидящий в кресле пустой сюртук. Он, конечно, просто висел на спинке, но тогда, в шестнадцать лет, ей казалось, что это призрак. Мерцание свечей делало картину похожей на тот готический роман, что они, девчонки, читали вечерами в школьной спальне, забравшись под одно одеяло и сблизив головы над страницами. Да, когда-то и она была впечатлительной, как Делия. Но с возрастом это проходит.

Сейчас она соберет всё: ручки, блокноты, бритвы и запонки; визитные карточки, платки с монограммами; соберет и спрячет, чтобы никогда больше не доставать.

2. Марри-стрит

Скрипучий крик ворвался в сон, и все пропало: бесчисленные ступени, коридоры, ведущие в никуда, и страх, что за следующим поворотом она снова попадет в тошнотворную, липкую ловушку. Каким облегчением было открыть глаза и обнаружить вокруг надежные стены Агатиного дома! За окном синело небо, и вороны перекликались гортанными голосами. Было душно, простыня вся сбилась, а скомканное одеяло валялось на полу. Наверное, оттого и кошмары, что душно. Прошлой ночью она заснула, как убитая, и казалось, что все тревоги остались позади, на другой стороне Бассова пролива; но, видно, сны эти будут преследовать ее всю жизнь.

Делия проворно поднялась и, плеснув воды в таз, принялась умываться. Из соседней комнаты доносились деловитые шаги, а вслед за ними в молчании семенили другие шажки, быстрые и легкие. Должно быть, уже поздно, озабоченно думала она, растирая мокрой губкой руки и шею. Покончив с умыванием, Делия начала причесываться, то и дело бросая взгляд в небольшое круглое зеркальце, висевшее на стене. Волосы были единственной ее радостью: густые и блестящие, они слегка вились и цвет имели сочный – темно-каштановый с золотистой искрой. Остальное же – сущее разочарование. Ах, чуточку бы жизни добавить в надоевшее свое лицо, такое бесцветное, с мелкими чертами, такое ненастоящее, словно художник бросил рисовать портрет, не доведя до ума даже карандашный набросок. Глаза, и те были не карие, как у сестры, а словно выцветшие до нелепого какого-то, совиного цвета. Хоть плачь.

Тут постучали в дверь, и, не дожидаясь, пока она откроет, вошла Агата – свежая, аккуратно причесанная и одетая для церкви в хорошее платье из генриетты[3], отделанное шелковым крепом. Она сказала: «А я собралась тебя будить», – и тут же, не теряя времени, захлопотала вокруг. Словно опытная горничная, перетрясла простыни и застелила кровать; затем, как накануне, помогла Делии затянуть корсет и убрала ей волосы, заколов на макушке длинными гагатовыми[4] булавками. Руки у нее были ловкие, и их прикосновения быстро разогнали глупые печали. К тому же впереди было столько интересного: столичный город, новые знакомства… Воодушевленная этими мыслями, Делия торопливо оделась. Черное платье, хоть и шелковое, портило ее еще больше; но можно ли сейчас думать о себе и своем тщеславии?

Завтракали все вместе, сидя за круглым столиком в гостиной. Пятилетняя Тави, одетая в простое белое платьице с фартуком, по-прежнему стеснялась Делии и лишь украдкой наблюдала за ней, задрав курносое веснушчатое личико. Она едва ли помнила свою единственную поездку на Тасманию: это было три года назад. В остальное время Агата ограничивалась тем, что регулярно высылала родным фотографии дочки. Отец же, в свою очередь, не торопился приглашать их снова. Эта разобщенность мучала Делию много лет, с того самого дня, когда из Лондона пришла телеграмма, перевернувшая все. Ведь обычно бывает наоборот – общее горе сближает семью; но нет, только не у них. Так и тянулось бесконечно: отец все глубже уходил в себя, миссис Фоссетт почти все время проводила в спальне, пытаясь смягчить его сердце своими недугами – настоящими или мнимыми, кто знает. Только младшие дети, близнецы Сара и Пол, которым только что сравнялось тринадцать, по-прежнему были не разлей вода. Но им, беспечным, неистощимым на проказы, хватало общества друг друга, и Делия чувствовала себя с ними чужой.

Они выпили чаю с бутербродами, убрали со стола и вышли в палисадник – ждать Агатиных знакомых, чтобы вместе ехать в церковь. Улица казалась пустынной, не слышно было голосов: никому из соседей-прихожан не нужно было пускаться в путь так рано. Стоять на солнце, да еще во всем черном, было жарко, к тому же утро выдалось безветренным. К счастью, через несколько минут послышался конский топот, и к воротам подъехала вагонетка[5] без крыши, запряженная гнедой лошадью. Сидевший на козлах дородный джентльмен в котелке и черном воскресном костюме приветственно помахал им рукой и сделал знак забираться внутрь. Там уже помещались две пассажирки, одетые нарядно, хоть и небогато. «Это Делия», – сказала Агата, и дамы заулыбались, кивая и жестикулируя. «Как хорошо, что вы приехали», – сказала та, что постарше, с алыми лентами на шляпке, и Делия покраснела от удовольствия.

Миновав тихий жилой квартал, примыкающий к парку, вагонетка выехала на большую улицу. Высокие каменные дома с козырьками, закрывающими от солнца тротуар, стояли впритирку друг к другу, как в центре Лонсестона. Посередине улицы были проложены две пары рельсов – видимо, совсем недавно, потому что дорогу еще не успели как следует разровнять. Мельбурнские трамваи Делия видела еще раньше, по пути из порта. Они не были, как в Хобарте, двухэтажными и состояли из двух вагонов: один закрытый, а другой, впереди, – вроде веранды на колесах. Провод сверху не тянется, и нет длинного рога на крыше – до чего необычно! По утрам в воскресенье трамваи, конечно же, не ходили, и если бы не добрые люди, говорила Агата, трудно было бы им добираться в церковь. А переселяться ближе к городу она не хотела: очень уж плохой там воздух.

За перекрестком они высадили Тави, которая ходила в воскресную школу, а затем свернули в боковую улочку, подальше от колдобин и ухабов. Дамы наперебой делились с Агатой новостями, но Делии было трудно уследить за беседой: они говорили слишком быстро, и предмет был ей незнаком. Она вновь стала озираться по сторонам. Жилые дома вскоре закончились, и слева показалось невысокое здание с обширной лужайкой перед входом, а справа – группа темно-серых базальтовых построек, отороченных желтым камнем, словно платье – тесьмой.

«Что это?», – спросила она, дождавшись паузы в разговоре.

Дамы охотно рассказали ей, что первое – это методистский[6] колледж, а рядом школа для слепых. «А вон там, – добавила Агата, показав на островерхую башенку, что торчала над кронами деревьев, – там мы учились, все втроем».

Тем временем вагонетка свернула направо и катила теперь по широкому, в три ряда, элегантному бульвару. Они уже ехали здесь позавчера, мимо молодых деревьев и клумб, которыми разделялись дорожные полосы, но много ли успела она рассмотреть, измученная качкой, через задник извозчичьего фургона? Теперь же, боясь пропустить интересное, Делия тянула шею, выхватывала взглядом то богатый фасад, то вывеску отеля. Город надвигался темной глыбой, подпирая небосвод исполинскими домами и шпилями церквей. Заводские трубы не дымили, воздух был прозрачен и полон тишины – совсем не так, как в день ее приезда, когда все вокруг гудело и грохотало. Впереди, за мостом, высилась необычная конструкция из четырех тонких опор, державших циферблат, а через дорогу от нее – громадное, в целый квартал длиною, здание вокзала. Один этот вокзал превосходил по размеру все, что Делия видела прежде: и лонсестонскую мэрию, и дом парламента в Хобарте. А как иначе, думала она, запрокинув голову; ведь это столица! Тут – все самое интересное. Галереи, театры, магазины – во множестве. Настоящая, яркая жизнь.

К ее огорчению, они не стали углубляться в Сити, а повернули на первой же улице, перед массивным безголовым собором из светло-коричневого камня. Справа тянулись железнодорожные пути, а за ними поблескивала река, довольно широкая и казавшаяся даже сейчас, ясным утром, не голубой, а бурой. «Я не знаю, почему она такая, – отмахнулась Агата. – Грязная, должно быть».

Проехав несколько кварталов, вагонетка остановилась у двухэтажного дома со стрельчатыми окнами. На церковь он походил мало, лишь над фронтоном, отделанным в шахматную клетку, виднелся крест. Дождавшись, пока их возница привяжет лошадь, они все вместе вошли в дом и поднялись на второй этаж. «Общество глухих штата Виктория» – успела прочесть Делия на табличке, прибитой к двери; и потом еще указатели: «Библиотека», «Зал собраний». Туда, в зал собраний, они, судя по всему, и пришли. Он был просторным, хотя и уступал немного их приходской церкви в Лонсестоне. На маленькой сцене помещалась кафедра и рядом с ней – алтарь. Вместо скамей тут были составленне рядами простые стулья. Народу оказалось довольно много. Кто-то сидел неподвижно, погруженный в себя, другие общались – беззвучно, нарушая тишину только скрипом стульев да покашливанием. Агату быстро заметили знакомые; то один, то другой стал оборачиваться к ней, чтобы поприветствовать. В их глазах читалось сочувствие, но она отвечала им спокойной улыбкой.

На сцене появился священник средних лет в литургическом облачении, а за ним – седоватый джентльмен в старомодном черном сюртуке. Все встали.

– Господь всеблагой, – услышала Делия и вздрогнула, до того привычным стало ей за эти дни безмолвие.

Руки переводчика ожили, взметнулись – он был теперь похож на дирижера. После краткого вступления запели гимн. Ни органа, ни пианино здесь не было, и голос священника, звучный и ясный, одиноко летел с кафедры в неслышащий зал. Делия смешалась: она не знала, петь ли ей вслух или присоединиться к остальным, чьи руки слаженно и четко выводили слова гимна. Она чувствовала себя так, словно попала на молитву в китайский храм, до того странным казалось все вокруг. Дома все было иначе: запрягали пару гнедых в ландо, которым очень гордилась миссис Фоссетт, спускались с холма в город, и там, в любимой своей приходской церкви, она на час забывала обо всем – растворялась, уносилась куда-то. Большой орган, стоявший в галерее, звучал торжественно и строго, наполняя сердце покоем. Теперь же, лишенная знакомых стен, она утратила способность чувствовать и лишь нелепо разевала рот, словно рыба, выброшенная на берег.

После гимна прихожане сели, и служба продолжилась, как заведено – новости, чтения, псалмы – но Делия все никак не могла сосредоточиться. Вместо того, чтобы слушать, она водила глазами вокруг, выхватывая цветные пятна на белой стене: зеленую сутану священника, алые цветы в вазах по краям сцены, пурпурное покрывало на алтаре. Это успокаивало ее, но мысли отчего-то занимало только одно: какой будет ее новая жизнь? Найдет ли она людей, с которыми можно поговорить по-настоящему? Услышит ли ее кто-нибудь здесь, в огромном чужом городе?

К причастию она подошла со стыдом в душе. Ей чудилось, будто священник знает о том, что она не слушала проповеди; но он не отметил ее, ни взглядом, ни жестом не выделил из вереницы остальных прихожан. Может, она и правда станет здесь своей – со временем.

Расходиться не спешили. У выхода из зала Агату окружили знакомые, и было видно, как она рада с ними пообщаться, особенно сейчас, когда невозможны визиты и развлечения. Какая она все-таки хорошенькая, подумала Делия; ее даже траур не портит. Все то же мягкое сияние в глазах; а когда, задумавшись, опускает ресницы – это так красиво, что перехватывает дыхание.

«…моя сестра», – разобрала она обрывок реплики, и тут же Агата заозиралась, замахала ей: «Иди же к нам». Все внимание переключилось на Делию, и она оробела. От волнения ей трудно было разобрать все имена, которые называли, представляясь, прихожане, и она лишь с улыбкой кивала всем. Это были, главным образом, дамы Агатиного возраста и старше, хотя во время службы Делия приметила нескольких своих ровесниц. Наверное, с ними можно было бы подружиться, но они держались вместе, стайкой, и она не решилась к ним подойти.

Агата показала ей здание. На первом этаже, рядом с библиотекой, находилась игровая комната, где любила собираться молодежь. Была здесь своя типография, печатавшая «Ежемесячный листок»; устраивались лекции и чаи, спортивные состязания – одним словом, жизнь кипела. До недавнего времени и они с мужем регулярно приезжали сюда… На лицо Агаты набежала тень, и она опустила руки. Что теперь об этом говорить?

«Подожди, – Делия тронула сестру за локоть, когда та повернулась, чтобы идти к выходу. – У вас такая дружная община. Почему ты не попросишь помощи?»

Та слегка нахмурилась; осмотревшись вокруг – нет ли любопытных глаз – сказала:

«Какой помощи? Денег?»

Путаясь и чуть конфузясь от ее строгого взгляда, Делия напомнила о благотворительном доме, который Общество построило совсем недавно. «Ты ведь сама писала о нем в письме».

«Это для стариков и больных, – прервала ее Агата. – А таким, как мы, стыдно просить».

Наверное, она знает лучше, думала Делия, следуя за сестрой к выходу. Никакими планами та не делилась, но ее уверенность действовала ободряюще. Они не пропадут. Не должны пропасть.

Ехать домой было не очень приятно: солнце припекало вовсю, а мухи и пыль не добавляли радости. Всю дорогу Делия мечтала только о тени и холодной воде. Когда наконец прибыли, она снова обтерлась губкой и сменила платье. Сразу стало полегче. Но отдыхать по-настоящему она не посмела: Агата, едва переодевшись, начала готовить воскресный обед, и ей было стыдно сидеть сложа руки.



«Давай я помогу», – сказала Делия, заглянув на кухню, где уже шкворчало масло, и от плиты тянуло жаром.

«Я справлюсь сама».

Она, однако же, не сдавалась и принялась выпрашивать хоть какой мелкой работы, лишь бы чувствовать себя нужной. Тави играет одна, не хочет слушать книжки – говорит, что ей сегодня уже много читали. Может, какую пуговицу нужно пришить?

«Но ведь нынче воскресенье, – сказала Агата. Потом, вспомнив, очевидно, о скором переезде, добавила: – Если только сложить вещи мистера Клиффорда в ящик…»

Делия горячо подхватила эту идею, и сестра, улыбнувшись, ответила ей благодарным жестом. Она редко его использовала – он напоминал обычное «спасибо», но делался обеими руками. Делия старалась переводить знаки в слова, если они имели для нее особое значение, и озвучивать их в уме, открывая новые оттенки смысла.

«Я так признательна тебе за помощь, – мысленно приговаривала она на все лады, снимая книги с полок и вытирая с них пыль. – Ты молодец. Это так здорово, что ты приехала! Нам хорошо вместе. Я очень люблю тебя».

Разномастные томики из библиотеки мистера Клиффорда – педагогика да немножко технических – один за другим перекочевывали в ящик, и собственные руки казались Делии ловкими и быстрыми, и хотелось свернуть горы, чтобы не разочаровать человека, так щедро похвалившего тебя. Так бывало в детстве, когда она правильно отвечала на хитрый вопрос Адриана, и он восклицал: «Точно! Ну и память же у тебя!» А она и сама не знала, почему ей так легко давалось все, что он рассказывал. Теплый тенорок, то и дело украшавшийся переливами заразительного смеха, вливался в ее голову, как морская волна; схлынет волна – а знания остаются лежать, как сокровища, принесенные прибоем. Она с тихой радостью носила в себе эти сокровища и редко кому их показывала; честно говоря, показывать было особо некому: отец считал их бесполезными и даже нездоровыми для девочки, остальным и вовсе не было дела.

Адриан однажды сказал ей: «Ты вырастешь умной женщиной». Как удивительно это прозвучало! «Умный» в сознании Делии всегда связывалось с мужчинами и виделось ослепительным нимбом над их головами. Мужчины делали открытия, изобретали машины, творили «настоящую», как говорил отец, литературу. А женщинам предназначалось быть хранительницами домашнего очага и верными, любящими спутницами мужей. Об этом твердили нянюшка и мисс Шульце, об этом писалось в книжках, по которым она училась, – во всех, какую ни возьми: география ли, история, французский. И вдруг – эта фраза, серьезный взгляд и большая теплая ладонь на затылке. Её Адриан, умный и талантливый, пообещал, что когда-нибудь Делия сможет приблизиться к нему. Разве мог он сказать неправду? Конечно, она поверила в эти слова; и уже потом, когда не стало больше рук, готовых дружески потрепать ее по щеке, она придумала себе новое имя и вышила его на платочке. Как будто совершила магический ритуал. По правде говоря, вышивание – не особо интересное занятие, хотя и считается лучшим видом искусства для женщины. Самые затейливые узоры остаются холодными, в отличие, например, от стихов. И там, и там есть рисунок, ритм, мотив; но может ли вышивка сказать так много, как слова?

Делии стало радостно и невесомо, будто ее наполнили горячим воздухом, как дирижабль. Ах, если бы можно было всегда жить с этим чувством! Сделаться раз и навсегда другою. Но сколько бы она ни думала, ни мечтала об этом, ничего не менялось в ней. Оставались только воспоминания, да вышитый платочек, да лицо на фотографии, в котором – если очень приглядеться – можно увидеть ее собственные черты.

3. Свонстон-стрит

Он вышел из-под высокой витражной арки вокзала и привычно поднес к лицу ладонь: солнце било прямо в глаза. Перекресток бурлил у подножья лестницы – самый оживленный перекресток в Австралии, если верить газетчикам. Автомобили, трамваи, фургоны, ломовые телеги, груженные мешками и бочками – все это беспрестанно двигалось, обтекая с двух сторон каменную глыбу собора, а стоило хоть на миг возникнуть пустоте, как ее тут же заполняли пешеходы. Будь ты хоть трижды убаюкан перестуком колес своего пригородного поезда, один этот вид разгонял кровь не хуже чашки крепкого чая. Какое утро, подумал Джеффри, покупая свежий номер «Эйдж» у одного из мальчишек-близнецов, которые стояли по обе стороны лестницы, как два одинаковых мраморных льва. Воздух хранил остатки воскресной чистоты, хотя на левом берегу реки уже вовсю дымили трубы. Хорошее время – утро понедельника, ясное, теплое, еще не разгоревшееся в удушливый день.

Какую дорогу выбрать сегодня? – спросил он себя, пересекая улицу вместе со спешащей толпой. Пожалуй, так: сначала прямо, в сторону торговых многоэтажек, выпятивших над тротуаром козырьки веранд, а затем свернуть перед мэрией – туда, где Коллинз-стрит перестает быть модным променадом. Витрины сменяются зеленью платанов, и улица, тихая и респектабельная, взбирается к Казначейству, поблескивая медными табличками на дверях дантистов. Две церкви на углу отмечают следующий поворот: Шотландская, длинная и острая, как свежезаточенный карандаш, и Независимая, похожая на нарядно отделанную пожарную каланчу. А оттуда уже рукой подать до их собственного угла, который за тридцать с лишним лет стал таким привычным для горожан, что его звали не иначе как Вейров угол.

Когда подходишь к нему, как сейчас, со стороны Расселл-стрит, то сразу замечаешь, как чужеродно смотрится трехэтажный, французского стиля дом со сводчатыми окнами посреди неказистой, сонной улицы. Кому бы пришло в голову открывать здесь ювелирный магазин? Их место – на Коллинз, на Литл-Бурк; так издавно повелось, хотя какое «издавна» может быть в Мельбурне? Но отца это никогда не смущало, и Джеффри привык не смущаться тоже, хоть и испытывал всякий раз неудовольствие, натыкаясь глазом на мешанину стилей. Он так и не понял, действительно ли отец всё точно рассчитал или это была случайная глупость, обернувшаяся удачей. Отец любил говорить, что на Коллинз за украшениями ходят богачки да актерки, у которых сегодня на уме бриллианты, а завтра автомобили. А сюда, на Бурк-стрит, стекались люди всех сословий, богатые и бедные. Они пили пиво, веселились и, размягченные душой, заскакивали в ювелирный магазин, чтобы купить недорогое колечко жене – просто так. С тех пор же, как на этом углу открылся дамский туалет, количество посетительниц взлетело до небес. Предвидел ли это отец в далеком семьдесят седьмом?

В окне второго этажа мелькнула коренастая фигура управляющего, который всегда приходил раньше остальных, вместе со вторым продавцом. Собственно, у Джеффри не было нужды появляться здесь так рано. Любую часть рабочего дня он мог пропустить, если того требовали его личные дела. Но сегодня был последний понедельник месяца – день, когда менялась выкладка в витрине.

– Привет, Фредди, – бросил он помощнику, войдя в магазин.

– Доброе утро, сэр.

Покупатели редко заглядывали к ним в такой час. Мозаичный пол сиял чистотой, ни пылинки не было на высоких стеклянных шкафах, где покоились, оттененные черным бархатом, ожерелья и перстни. Джеффри оставил трость и шляпу в маленькой гардеробной и взялся за работу, которую не доверил бы больше никому.

Он начинал думать об этом заранее: в пятницу, отправляясь на обед, делал крюк, чтобы посмотреть чужие витрины; прикидывал в уме, что куда ляжет, ловил вдохновение в разодетой толпе. Но приступая в понедельник к работе, он не знал, каким окажется результат. Это всегда была импровизация.

Сладко-розовый прозрачный турмалин, оправленный в перстень из белого золота. Немного жемчуга. Лунный камень в серебре. Аметист лег бы сюда идеально, но нельзя: тут самый солнечный угол на перекрестке. Значит, голубой сапфир. И опалы, конечно, – к черту королеву с ее суевериями. Роскошные черные опалы, чье малиновое сияние идеально срифмуется с цветом турмалина. И белых – россыпью. Не нужно бриллиантов, золота: пусть глаз цепляется за другое, безотчетно схватывая игру оттенков; а потом, когда внимание завоевано, пусть видит линии, формы. Что у нас было лучшего за последнюю пару недель? Разумеется, то, что сделано по эскизам Ванессы. Вот эта брошь; вот это колье.

Он вышел на улицу, чтобы оценить витрину целиком, и остался доволен. Что-что, а уж витрины у них всегда выделялись на фоне других, одинаковых, как близнецы. Да и сам магазин, оформленный на французский манер – с зеркалами и бархатными портьерами – привлекал тех, кому по душе была элегантность Старого Света.

Теперь можно было подняться в мастерские. Рабочий день уже начался: за дверью почтовой конторы звонил телефон, в соседних комнатах визжали шлифовальные станки и пахло горячим припоем.

По лестнице затопали грузные шаги, и появился мастер-переплавщик.

– Привет, – сказал Джеффри. – А я как раз шел к тебе. Сегодня Ванессы не будет, и завтра тоже, так что не зажигай ее печь.

Мастер – рослый, даже чуть выше него самого, с длинными, как у гориллы, руками – недовольно дернул краем рта. На лице его ясно читалось: «Могли бы и раньше предупредить», – но, коротко взглянув на Джеффри, он не стал перечить.

Оставалось заглянуть с тем же известием к управляющему. Он отыскался на одном из складов третьего этажа, где был занят тем, что взвешивал лист золота для штамповщицы. Та терпеливо ждала поодаль, склонив хорошенькую, волнами завитую головку.

– Не придет? – озабоченно повторил управляющий, когда мастерица, получив лист, ушла. – Захворала, что ли?

– Да нет, ничего серьезного. Тетка увезла ее в Дейлсфорд[7], на воды, только и всего.

Покончив с утренними делами, он вернулся в магазин. Там уже стоял посетитель, и Фредди показывал ему недорогие кольца. Дело он знал, даром что выглядел безобидным увальнем, так что можно было не вмешиваться. Однако скучать не пришлось: колокольчик над дверью тренькнул, и вошли две дамы. Одна, совсем еще юная, но решительно неинтересная, была одета в старомодное черное платье с рукавами-буфами, что придавало ей унылый и безнадежно провинциальный вид. На другой, к его немалому удивлению, был глубокий траур, сшитый хорошо и со вкусом. Джеффри поздоровался – учтиво, но более сдержанно, чем обычно приветствовал дам. Девушка с буфами ответила: «Доброе утро». Ее спутница промолчала. Подняла густую креповую вуаль.

Два тигровых глаза[8] – больших, светло-коричневых, с дивным муаровым блеском – посмотрели на него в упор и тут же опустились, будто на окне задернули шторы. Было ей от силы лет двадцать пять, и была она похожа на театральных див с открыток. Маленький рот с губами, изогнутыми в форме лука. Смелые росчерки темных бровей на белоснежном матовом лбу.

Идеальная работа.

– Чем могу быть полезен? – спросил Джеффри.

– Мы хотели бы заложить брошь, – сказала младшая.

Он привычно отмерил необходимую порцию удивления.

– Осмелюсь напомнить, что это ювелирный магазин. Быть может, вам нужен ломбард?

Невзрачное лицо ее стало почти испуганным.

– Прошу прощения, но нам сказали…

– Кто? – поинтересовался Джеффри, осторожно, чтобы не спугнуть.

Удовлетворившись названным именем, он кивнул.

– Я могу посмотреть вещь и оценить ее. Если она мне понравится, я ее возьму. Обычно я плачу больше, чем в ломбардах, но срок выкупа меньше. Вам решать.

Траурная красавица хранила молчание, словно все происходящее ее не касалось. Девушка с буфами достала из сумочки футляр, в котором лежала массивная золотая брошь: две перекрещенные лопаты в обрамлении из ленты с надписью Cooee[9]. По банальности с этим сюжетом могли поспорить разве что бесконечные гербы Федерации, но в комплекте с парой великолепных тигровых глаз эту безделицу стоило взять.

Он осмотрел брошь, взвесил ее и назвал цену. Младшая девушка повернулась к спутнице и сделала несколько быстрых жестов.

Проклятье! Впервые в жизни подсунули фальшивку. Глухонемая красавица – есть ли на свете что-то более нелепое? Чудовищно нелепое. Противоестественное. Однако отступать было уже поздно.

Она сжала кулаки, выставив большие пальцы, и резко свела их вместе, так что стукнули костяшки.

– Мы согласны.

Джеффри выписал чек и протянул им. Взяла старшая. Кивнула в знак благодарности.

– Не забудьте же, – предупредил он, – три недели.

Когда за ними закрылась дверь, он спрятал брошь в футляр и отнес в сейф, в котором держал заклады. Насвистывая, вернулся за прилавок; окликнул помощника:

– Ну как, купил он что-нибудь?

– Да, сэр, – ответил тот, сияя. – Сперва хотел что подешевле, но я уломал его на перстенек с топазом.

– Отлично, Фредди, отлично!

День катился, набирая обороты; посетителей становилось все больше – в основном домохозяйки, приезжавшие на Восточный рынок, соседство с которым было для их магазина удачным, хоть и немного сомнительным. Чуть позже стали появляться туристы, охотно покупавшие недорогие сувениры с патриотической символикой. Однако, как ни был он занят, глухая красавица не шла у него из головы. Она вернется, пытался он себя урезонить, чувствуя, между тем, подступающий азарт. Глубокий траур – вдова, скорее всего; закладывает нехитрые семейные реликвии, да еще озабочена тем, чтобы за них дали на шиллинг больше. Вдова, глухая, едва ли может работать – не из служанок, судя по одежде. Конечно, она вернется.

Время уже перевалило за полдень, когда в магазин протиснулся бочком незнакомый джентльмен средних лет. Подошел к прилавку, чуть конфузясь; близоруко повел глазами вокруг.

– Могу ли я видеть мистера Вейра?

– К вашим услугам, – ответил Джеффри.

– Нет, простите. Я ищу…

– Моего отца, должно быть?

Тот, спасенный, кивнул. Как заяц, подумал Джеффри с неодобрением.

– Сожалею, но он в отъезде. Могу я что-нибудь передать?

– Да, конечно, – заволновался визитер и полез в карман жилета. – Вот…

Он положил на прилавок небольшой предмет, завернутый в носовой платок. Это были мужские часы. Золотой корпус с тисненым орнаментом; судя по толщине цепи и качеству золота – местная работа. Сделаны не вчера, хотя наверняка возраст трудно определить: им может быть как десять лет, так и пятьдесят. Вряд ли больше.

– Передайте ему… Он должен знать.

Джеффри кивнул.

– Да, и еще… Не подскажете, где тут у вас туристическое бюро?

– Охотно. Сейчас направо до первого большого перекрестка, там опять направо до мэрии и через дорогу. Не ошибетесь.

Не без облегчения спровадив гонца (чем-то тягостным веяло от него, и это «что-то» было сейчас совсем некстати), Джеффри надел шляпу и вышел на улицу. Летний день был в разгаре, переполненные трамваи катили один за другим. Он подумал о сестре. Какая там сейчас погода, в Дейлсфорде? Приятная, должно быть; в самый раз для отдыха. Он пересек улицу и замедлил шаг перед белым фасадом кафе «Кристалл». Ванесса любила обедать здесь, рядом с магазином, чтобы не тратить лишнего времени; но ведь сегодня ему необязательно идти именно сюда. Разве мало хороших мест, хранящих особенный (парижский, мог бы он сказать, если бы хоть раз был в Париже) дух? Да и просто прогуляться – чем не повод? Заглянуть в Квартал[10], где фланируют модницы, исподтишка разглядывая друг друга. Приезжие из Лондона морщат нос и упрекают местных в отсутствии вкуса; но это всего лишь повод, чтобы осадить выскочек. Мало кому нравится думать, что на задворках Империи есть место, которое вчера было скопищем деревянных хибар, а сегодня – вот вам, пожалуйста: «Королева юга», «Великолепный Мельбурн». Роскошные здания, французские бульвары – какой город Федерации может похвастаться подобным? Чем ответят сиднейцы? Их только и хватает на то, чтобы строчить завистливые пасквили в своем «Бюллетене».

Легконогий Меркурий парил над крышей редакции «Эйдж» – воплощенная метафора Мельбурна: молодого, современного и полного сил. Проходя мимо одной из витрин, Джеффри кинул в нее беглый взгляд и, отразившись, весело подмигнул себе.

Этот город, ладно скроенный Ходдлом[11] и сшитый теми, кто не считал денег, сидел на нем, как влитой.

4. Праран

«Рыба, рыба!» – две тягучие ноты, вверх и вниз, раздавались по улице. Носильщик был китайцем, и слово выходило у него смешно. Низенький, с коричневым сморщенным лицом и раздвоенной, точно русалочий хвост, бородкой, он вызывал одновременно и любопытство, и недоверие. Последнее Делия едва ли могла сама для себя объяснить, но все-таки втайне радовалась, что не нужно подходить к нему: рыбу Агата привыкла брать на рынке, у одной и той же торговки, и привычкам изменять не любила. Мясник, булочник и молочник доставляли на дом; зеленщик тоже, но зеленщика Агата подозревала в недобросовестности, а на рынке знала место, где фрукты всегда свежее, чем у других. Делия и не думала прежде, что сестра может быть такой. Погруженная в бесконечное шитье в родительском доме, здесь она без устали сновала по комнатам, то прибираясь, то стряпая, и все дела у нее спорились. Один момент засел в памяти особенно; Делия тогда заглянула на кухню, что-то спросить. Агата разделывала мясо – точными, сильными движениями; руки ее были в крови. Нож стучал по доске, уверенно и весомо, и легко сдавалась под этим натиском алая плоть («Запомни: хорошее мясо должно быть именно такого цвета. Если оно бледно-розовое – животное болело, если темно-лиловое – умерло с кровью внутри»). Именно тогда, а не на пристани, Делия увидела, как изменилась сестра, какой целительной оказалась для нее вольная жизнь. Роль хозяйки дома была ей на редкость к лицу, и это подтверждало много раз обдуманное: только замужним доступна полнота жизни, только свобода дает счастье. Ей самой, правда, тоже перепал кусочек этой свободы, но незаслуженность, «ненастоящесть» подарка снижало его ценность. При каждом беглом взгляде на улице ей мерещилось, будто все знают о том, что она не замужем и одна слоняется по городу. Поэтому оживленные кварталы она миновала почти бегом, не замечая ни движения вокруг, ни витрин, только «Рыба, рыба!» – неслось издалека, но вот уже и оно стихло, и объяли ее звуки и запахи большого рынка.

Сколько здесь всего! Живые куры трясут бородками, вылупив бессмысленные желтые глаза. Копошатся в клетках утята. В цветочных рядах пахнет райским садом, а в зеленных громоздятся пирамиды из ананасов, будто выстроенные для какого-то невиданного культа, и яблоки светятся изнутри, как китайские фонарики. Рядом лежат огромные грозди бананов – хочется носом в них зарыться, до того восхитителен запах. Но вместо этого натягиваешь, как костюм, Агатину деловитость, и выбираешь, щупаешь – прозаическую репу и морковь, пучок петрушки, несколько персиков; придирчиво смотришь на весы, готовая, если надо, решительным голосом восстать. Торговка критически осматривает ее в ответ – должно быть, плохо сидит уверенность с чужого плеча – однако же отпускает с миром. За содержимое корзинки не придется краснеть, и можно с воодушевлением идти дальше. Полдюжины яиц; серебристый лещ с брезгливо-высокомерным выражением на морде («Смотри, чтобы глаза были яркими и выпуклыми», – твердила Агата, снаряжая сестру, а ей хотелось прыснуть, до того эти физиономии напоминали их лонсестонского соседа, вечно оттопыривавшего губу). Шум стоит такой, что приходится почти кричать. Толстые влажные пальцы, перепачканные чешуей, ловко слизывают монету с ее ладони, и теперь впереди – неблизкий путь домой, пока еще новый и оттого не очень утомительный.

На Чапел-стрит стоял трамвай – «красный», тот самый, на который Агата наказывала не садиться, когда едешь из Сити. Удобно, что маршруты различаются по цветам табличек – не заблудишься. Да и просто приятно на них смотреть: такие яркие, и рекламы на их боках меньше, чем в Хобарте, где едва ли не каждый трамвай призывал покупать пиво «Каскад». В погожий день, должно быть, приятно ездить в открытом вагоне, где обдувает ветерок; но Агата говорит, что девушки не должны туда садиться.

Водитель, завидев ее с тяжелой корзинкой, помахал рукой – мол, подождет, но она, улыбнувшись, показала, что ей в другую сторону, и зашагала, все еще облаченная в Агатину энергичность, будто ничего не весила объемистая корзина. А она весила, и ныли – с самого понедельника! – плечи и руки после стирки. Как сестра справлялась бы одна? Уму непостижимо!

День обещал быть приятным: после череды дождей стало прохладней, но не настолько, чтобы мерзнуть всерьез. Белоснежное кружево выстилало небо, и чем ближе к бульвару, тем сильнее пахло морем. За несколько кварталов до дома Делия остановилась передохнуть. Понюхала цветы, свисавшие из чьего-то палисадника; послушала, как черно-белая ворона выводит теплым альтом свою сложную, с трелями и руладами, арию – чуть манерно, как истинная примадонна, вытягивая шейку. В пустынных переулках свобода уже не тяготила, и хотелось просто так бродить, заглядывая украдкой в чужие жизни – у кого во дворе стоит коляска со спящим младенцем, кто читает, сидя на веранде, из чьих окон доносится призывный стук тарелок… Это напомнило ей, что от завтрака прошло уже немало времени, и пора идти, тем более что дел сегодня невпроворот.

Тенистая, усаженная вязами улочка, где они теперь жили, нравилась Делии больше, чем сам дом. У него было одно главное достоинство – скромные размеры: куда проще вымыть пол в трех комнатах, чем, к примеру, в пяти. А ведь совсем недавно она и не задумывалась, как существует дом! Он жил как будто сам по себе, их дом в Лонсестоне; тикали часы, что-то носилось из конца в конец, мылось, чистилось, накрывалось. Шуршали крахмальные фартучки служанок. Топали пациенты внизу, и их тревожный, неразборчивый полушепот-полушелест поднимался к ней, свесившейся через перила, как дым от сожженных листьев. Дом был похож на корабль, плывущий на другой конец света, в Европу: пассажир знает, что где-то под палубами крутятся сложные машины, кочегары бросают уголь в топку, кок готовит обед, и Бог знает что еще происходит там; но пассажиру ничего не остается, кроме как праздно довериться судну и коротать время в нехитрых занятиях. И вот она готовила пудинги и желе, играла этюды Черни, а по вечерам вышивала, когда вся семья собиралась в гостиной. Отец читал газеты и медицинские журналы, вслух возмущаясь, когда ему что-то в них не нравилось. Миссис Фоссетт, если не была особенно нездорова в этот день, проверяла уроки у младших детей, и мисс Шульце вся каменела, шла красными пятнами и поджимала губы, будто собиралась дать отпор всякому, кто станет ее бранить. Она была худой и востроносой, выглядела старше своих тридцати лет и, как никто, умела сделать любое интересное занятие скучным до зубной боли. Даже голос у нее был резким и неприятным, особенно когда она чуть повышала его, читая условие задачи. Немку взяли, когда Делии было двенадцать; прежде ею занималась няня да приходящая учительница музыки и французского. И, конечно, Адриан! Он хоть и редко бывал дома, но старался, приезжая на каникулы, повозиться с ней: то учил складывать фигурки из бумаги и решать веселые задачки, то показывал на глобусе экзотические города – от одних названий захватывало дух; и чем длиннее, чем непонятнее было название, тем сильнее хотелось его запомнить и потом выуживать из памяти, повторяя нараспев: Вишакхапатнам, Агуаскальентес, Шуанъяшань…

– Ты принесла мне яблоко? – Тави потянула ее за юбку.

– Конечно, самое большое и красивое. Только погоди, я отнесу все это на кухню.

– Я помогу!

Пыхтя, она ухватилась за ручку корзины, и Делия не смогла сдержать улыбки. Слава Богу, ребенок наконец-то ожил. Первые несколько дней Тави почти не говорила, а потом ее словно прорвало. Нелегко, наверное, расти, когда оба родителя глухие; оставалась разве что служанка, но где ей было найти время, чтобы отвечать на детские вопросы? Покойный мистер Клиффорд старался сам учить дочку устной речи, как учил своих подопечных в школе, но чаще в семье общались жестами. Теперь вот Тави болтает на двух языках одновременно – если, конечно, у нее не заняты руки, как сейчас. Пока они все вместе разбирали покупки, пока накрывали стол к ланчу, девочка щебетала без умолку – то рассказывала, какого страшенного паука они с мамой видели недавно в чулане, то задавала дюжину вопросов сразу. Можно ли им взять в дом котенка, ну хоть вот такого малюсенького? Почему у новой соседки белые волосы? Нравится ли лошадям возить телеги? Только за едой она наконец поутихла. Они сидели тесным кружком в комнате, служившей им и гостиной, и столовой, и Делия не могла бы придумать общества приятней. Дома никогда так не было. Трапезы проходили угрюмо: отец часто раздражался из-за еды, и давила жутковатая пустота кресла напротив. К некоторым вещам определенно нельзя привыкнуть даже за много лет.

После ланча Агата занялась посудой, а Делия уселась чинить одежду. Ей нравилось предугадывать еще не высказанные поручения и ловить их, являя вместе с сестрой пример редкого взаимопонимания. Это давало чувство вселенской устойчивости – еще одно открытие, сделанное Делией здесь.

– Я смогу надеть это платье на прогулку? – спросила Тави, глядя на волны розового муслина в руках у Делии.

– Нет, милая, не сейчас. Расскажи лучше, как ты умудрилась проделать в нем такую дырку?

– Там был гвоздь, – простодушно созналась девочка и упрямо вернула разговор в прежнее русло. – Почему я не могу его надеть?

– А разве тебе не нравятся другие твои платья?

– Но они все белые…

Делия вздохнула.

– Ну, что поделать… Ты ведь видишь, у мамы и у меня все платья черные, а нам тоже хотелось бы носить желтое или розовое.

– Если мы долго не будем носить цветное, папа вернется?

Ох, только не это снова… У Делии сердце щемило, когда Тави задавала такие вопросы. Первое время, Агата рассказывала, дочка часто плакала, будто в самом деле понимала, что произошло. А потом начала спрашивать как ни в чем не бывало: когда он вернется? Просится в зоосад, на детский праздник; а куда ее отведешь? Ведь едва минул месяц…

Хлопок в ладоши заставил их обеих повернуть головы. Агата показала на часы, а потом быстрым жестом соединила два пальца у левой стороны груди.

Конечно. Брошь. Как она могла забыть? Не самое приятное дело, но за окном такая дивная погода, такие облака, и морем пахнет – помнишь ведь? – уговаривала она себя, собираясь, надевая перчатки и шляпку; куда она задевала зонтик от солнца? Ах да, вот он. Большой город уже не пугал: главное – выучить названия нужных улиц, а водитель в трамвае всегда подскажет дорогу. У кондукторов Делия спрашивать не решалась: это обычно были совсем мальчишки, младше нее; они перекрикивались друг с другом, свисая с подножек, и задиристо свистели, засунув пальцы в рот.

Выйти на перекрестке с Бурк-стрит и потом один квартал в сторону Парламента – это она запомнила накрепко. По этой улице тоже ходил трамвай, но зачем ждать, когда можно прогуляться?

Перед самыми дверями магазина она вновь оробела. Агата дала ей непростое поручение, которое сподручно было бы человеку твердому и умеющему убеждать других. Но как же быть, если сейчас она – единственная, кто может улаживать дела?..

Делия набрала в грудь воздуха, насколько позволял корсет, и толкнула дверь. Внутри все было так же, как в первый раз: просторный светлый зал, россыпи сияющих украшений в витринах; за прилавком – высокий худощавый джентльмен лет, наверное, около тридцати, рыжий, как лисица, с аккуратными усами и тонкими чертами лица. Вывеска магазина гласила «Вейр и сыновья: ювелиры, часовщики и оптики», так что, верно, это и был один из мистеров Вейров. Совсем не сурового вида – напротив, очень приветлив, но кто знает, что у него на уме… Господи, хоть бы сердце не колотилось так громко!

Сбиваясь и краснея, она напомнила про заклад, сроку которого оставалась неделя. Нельзя ли отложить еще хотя бы еще на несколько дней?..

– Но, милая барышня, ведь я предупредил вас: три недели.

– Пожалуйста, сэр! – взмолилась она, сцепив от волнения руки.

Ювелир помедлил.

– Что, эта вещь очень важна для вас?

– Да, – почти прошептала Делия. – Сестра получила её на свадьбу от покойного мужа, а ему она перешла от отца. Ей больше полувека – уже фамильная ценность…

Он нахмурился, сухо попросил ее обождать и скрылся за дверью. Вернулся с коробочкой, достал брошь.

– Ваша?

Делия кивнула.

– Тогда вынужден разочаровать: этой вещи едва ли может быть пятьдесят лет.

– Почему? – выдохнула она, похолодев.

– Очень просто: такие надписи в виде полукруглой ленты – видите? – делались исключительно в Западной Австралии. А там, как вы, наверное, знаете, золото нашли только в начале девяностых. То есть броши этой может быть от силы лет пятнадцать, но не пятьдесят.

– Но как же так? – её охватила беспомощность и отчаяние. – Почему же он сказал, что ее сделали в Бендиго?..

– Ну, мало ли, какие у человека могут быть причины солгать.

К горлу подкатил комок, и, прежде чем она успела хоть что-то сделать, глаза набухли горячими слезами. Сгорая от стыда, Делия зажмурилась – хоть бы провалиться, исчезнуть! – и по щекам побежали предательские ручейки.

Господи, какой позор! Кто из них придумал эту историю – милейший ли мистер Клиффорд, заполучивший в жены юную красвицу, или его отец? И почему ей теперь приходится отвечать за их грех?

– Боже правый, да что вы! Вот возьмите, – ювелир протянул ей платок. – Какая, в самом деле, ерунда. Не стоит так переживать, да и дело уже прошлое.

Какой у него приятный голос, подумала вдруг Делия; почему она не заметила этого в прошлый раз? Теплый, певучий, со щекочущими обертонами в нижнем регистре. Хочется вот так просто слушать, закрыв глаза…

– Ну, полно вам, а то вдруг кто войдет. Распустят слухи на весь город, что у меня в магазине плачут девушки.

«У меня» – стало быть, в самом деле мистер Вейр. Он шутливо подмигнул ей – так по-мальчишески, что слезы вмиг высохли. Делия улыбнулась, смущенно и благодарно.

– Ну-с, так что нам с вами делать, мисс…

– Фоссетт, – с готовностью подсказала она.

– Вот как? – ювелир высоко вскинул брови, отчего на лбу его появились морщинки. – А не приходится ли вам родственником некто Джеймс Фоссетт, архитектор?

– Увы, – Делия вновь смутилась.

– Какая жалость. Он, знаете ли, проектировал новый вокзал – ну, тот, что на Флиндерс-стрит.

– Я, признаться, совсем недавно в Мельбурне и еще не все улицы выучила…

– Так у вас всё впереди! Откуда приехали?

– Из Лонсестона.

Зачем же это я рассказываю о себе совершенно незнакомому человеку? – спохватилась Делия. Агата была бы очень недовольна, узнай она…

– Да, так что же нам, любезная мисс Фоссетт, делать с вашим драгоценным закладом? Точнее, – мистер Вейр склонил голову чуть набок и продолжил с оттенком укоризны в голосе, – с вашим нежеланием выполнять уговор?

Делия вновь поникла. Что-то подсказывало ей, что ювелир – не такой человек, который смешивает эмоции с делами, и даже если он искренне ей посочувствовал, это еще ничего не значит. Сердце сжало тягостное предчувствие: Агата будет совсем не рада, что ее непутевая сестра не смогла выполнить поручения.

– Никак нельзя отложить? – спросила она робко.

Лицо его внезапно стало очень серьезным.

– А что потом? Будете приходить каждую неделю и просить отложить еще?

– Нет, – прошептала Делия. – Пожалуйста, еще только на одну неделю…

Ювелир, помедлив, кивнул – скорее своим мыслям, чем ей.

– Прошу простить мне столь бестактный вопрос… Вы, наверное, очень нуждаетесь? Нет, не смущайтесь так. Я к тому, что, может, у вас тут есть родные, друзья, которые помогли бы вам? На одних закладах долго не протянешь.

– Родных нет… Но сестра шьет, – добавила Делия поспешно. – Будет брать заказы. Она большая мастерица.

– Ну что ж, славно. А появятся трудности – приходите ко мне, я помогу вам найти место. Вы ведь девушка современная, работать не боитесь? У меня есть приятельница, которая заведует барышнями на телефонной станции. Я с удовольствием вас порекомендую.

Он простился с ней как с хорошей знакомой, без всякой формальности, и на душе стало легко и солнечно. Миг – и уличный шум объял ее, торжествующую: со щитом она ехала домой, не с позором. Как упоительно было сказать себе: «Получилось!» – мысленно, раз уж ей не суждено было произнести этого вслух. Она выполнила поручение – и даже более того.

5. Кэмбервелл

Когда прошлое врывается в привычную жизнь, оно всегда застает тебя врасплох. Неважно, хорошее ли, дурное – чувствуешь себя ошарашенным, и все тут. Никто не держит свои двери открытыми для прошлого; наверное, это правильно. А сегодня оно пришло нежданно-негаданно и протянуло ему руку. Ледяную. Мертвую.

В юности думаешь, что всё нерушимо и вечно, строишь планы играючи, клянешься быть другом до гроба. Потом жизнь, конечно, разводит: ты, как и прежде, в Мельбурне, закадычный приятель твой – в Брисбене. Видитесь все реже, у всех свои заботы. Последний раз встретились, дай Бог памяти, года три назад.

А теперь вот – часы.

Это была его гордость: еще бы – первые часы, которые он целиком сам сделал! Носился с ними, как с писаной торбой. Ночами просиживал в мастерской, прятался от отца: не хотелось советов да поучений. Сам, все сам! Молодой был, горячий. И ведь вышло! Несколько дней потом летал, ног под собой не чуя. Продавать часы никому не хотел: и жалко было, и противно, точно собаку свою продаешь. И только когда Стив сказал, что женится, – в груди тикнуло: оно! Подарить то, чем дорожил, что создавал любовно, на свадьбу давнему другу – лучшего и придумать нельзя.

Каждую пружинку, каждый винтик он помнил у первенца. Даже сейчас, через сорок, без малого, лет. Клейма он не поставил тогда: страх был какой-то глупый, суеверный. Это ведь все равно что для художника – подписать в уголке свою первую картину. Взять на себя ответственность за творение, не стыдиться сказать: да, это сделал я!

Он сам не стыдился, конечно. Просто боялся поверить, что это – уже не проба, не упражнение, а настоящая работа. Это теперь он – мастер. Вейр и сыновья. Большой магазин в Мельбурне и еще два – в Аделаиде и Лондоне. Работы высшего качества. Всё, за что ни брался – неважно, ошейник для призовой гончей или колье для жены губернатора – он делал так хорошо, как только мог. В двадцать семь лет получил вторую премию на Всемирной выставке. Левини из Каслмайна его тогда обошел; сейчас уже можно признать, что заслуженно.

И все же краснеть за свои работы ему никогда не приходилось, да-с! Не то что иные выскочки сегодня: сляпают наспех дрянную безделушку и выдают ее за произведение искусства где-нибудь на Чапел-стрит. А его клеймо, без ложной скромности надо признать, всегда было знаком высшего качества. Сначала он просто инициалы свои ставил – Эл Ви, это потом Джеффри придумал изображать колокольчик. Вычитал где-то толкование их фамилии. Вышло по-особому и со смыслом, а то ведь кого из местных ювелиров ни возьми – у всех или буквы-знаки, или кенгуру с кукабаррами. Джеффри молодец. Глаз хороший, твердая рука; жаль, мастером не стал. Но и в магазине он на своем месте: есть у него подход к людям.

Да, так что же? Стив… Его время истекло, значит. И старше-то был всего на два года – не старик совсем.

О смерти редко думаешь. Занят целыми днями – работа, заседания в гильдии, статьи для журналов. Но когда умирают ровесники, поневоле вспомнишь: а сам-то что, вечен? Пока еще тикают часики; отсчитывают дни и месяцы, отбивают события. А насколько хватит завода – один Бог знает. Не то чтобы это было страшно. Дети выросли, дело процветает; что умел сам – передал другим. И все же неспокойно на душе.

Да трусость ли это? Никогда он трусом не был! В самые черные дни, когда другие не выдерживали, он тащил всё на себе – упрямо, сжав зубы. Тогда, в девяностые, казалось, что наступает конец света. Всё один к одному: вначале Ярра вышла из берегов, а на окрестности налетела саранча. Потом пришла эпидемия кори и чуть не унесла их девочек. А на следующий год рухнули банки. Чувство было, как в детстве, в лихорадке: погасят лампу – и из углов лезут жуткие тени. Поползли они по Мельбурну – горе, нищета, отчаянье. Многие уезжали, кто за границу, кто в Западную Австралию, где как раз нашли золото. Иные стрелялись и вешались, кто все потерял. Но они не сдались. Забрали из школы Роберта и Джеффри, продали пони и фаэтон – в общем, затянули пояса так, чтобы только осталось чем дышать. Он собрал весь товар, что лежал нераспроданным, уложил в чемодан и сел на поезд до Ичуки. А там уже пересек границу и почтовым дилижансом поехал по Риверине[12].

Это было настоящее приключение: один посреди буша, с восемью тысячами фунтов в чемодане – а ведь тогда на дорогах еще орудовали разбойники. Но видно, Бог миловал. А какие там просторы, воздух какой, и тишина! Люди живут привольно, работают до упаду, но и выручают много. Деньгами сорят, покупают, не глядя, золотые часы, цепи, чтоб потолще – почти на полтысячи разошлось на одной только ферме! Это здесь, в городе, было черным-черно от горя, и поселки, вчера еще богатые, пустели, и стояла незастроенной земля; а там будто никто и не слышал про депрессию. Эх, надо было бросить все и уехать подальше в глушь. Тогда и дети были бы здоровее, и – кто знает? – может, беда обошла бы их дом стороной.

Но что толку теперь судить да рядить?

За дверью послышалось нетерпеливое поскуливание, ручка дернулась – сперва чуть-чуть, потом уверенней, и мистер Вейр невольно улыбнулся, увидев в проеме длинную собачью морду.

– Ну, иди сюда, хитрюга, – сказал он и похлопал Джипси по мускулистому тугому плечу. Борзая, вывалив язык, нетерпеливо клацала когтями по паркету. – Перевязали тебя?

Он нащупал на другом плече бинт, жесткий от спекшейся крови, и нахмурился.

– Мэгги! – крикнул он в полуоткрытую дверь. – Софи! Есть кто живой в этом доме?

Ему ответили не сразу. Где-то прервался приглушенный разговор, и знакомые шаги засеменили по коридору.

– Ты звал, дорогой?

– Какого черта Мэгги не перевязала собаку? Вы мне хотите ее угробить?

– Но я думала, что…

– Ты вечно что-то думаешь! Ни в чем у тебя нет порядка, Хильда! Разве это так сложно? Почему я должен за всем следить?

Сестра поджала губы, но не сказала ни слова поперек. Неумело похлопала по юбке ладонью, подзывая собаку, и увела ее, тихо прикрыв дверь.

Бестолочь, подумал мистер Вейр устало. Когда возница теряет поводья, телега летит в тартарары. Так и их дом. Хильда только и делает, что жалуется, как трудно в наше время найти хорошую прислугу. Одна лишь Эффи могла всё. Везде поспевала – и хозяйство вести, и воспитывать детей, и устраивать музыкальные вечера. Дом звенел от смеха, вечно там что-то творилось – званые обеды, праздники, бридж с друзьями по пятницам. И всем заправляла его красавица жена. Чудила иногда, конечно, но даже причуды были ему милы. То принесет диковинное растение в кадке, а оно вымахает до самого потолка; то купит картину у студентика из школы искусств – «Он точно станет знаменитым, я чувствую!». И ведь была права: в прошлом году он золотую медаль взял на выставке в Париже. Как его звали?.. Несса должна знать.

Внезапно кольнуло в левом боку, и спустя пару секунд – еще раз. Мистер Вейр охнул тихо, прижал ладонь к ребрам. Ничего, так бывало; сейчас пройдет. Зря он окунулся в это прошлое с головой. Какой теперь в этом толк? Тех, кто ушел, не вернуть. Остаются от них вещи – часы, полученные в подарок к свадьбе; картины на стенах, пальма, упершаяся в потолок. Остаются дети. Фотографии. Даже запах её волос он, кажется, помнил – тёплый, пьянящий.

Вот уже и боль утихла, а он все сдавливал бок, зажимая невидимую рану, словно боялся кровью истечь. Навалилась слабость, а вслед за ней – обида какая-то: вроде полон дом народу, а никто не зайдет, не спросит: как ты? может, принести что? зажечь лампу? На улице стемнело, и он уже не мог разглядеть на столе своих рук, по-прежнему сжимающих часы. Погладил нагретое в пальцах золото, спрятал бережно в ящик стола и поднялся тяжело, опасливо, готовый к новой боли. Пора было переодеваться к ужину.

6. Спринг-стрит

Зной поднимался от раскаленной мостовой, точно клубы пара, и уходил в прохладную бирюзовую высь. Там он, должно быть, умирал, и мысль об этом приносила облегчение. Где-то наверху сейчас хорошо, думала Делия, заглядывая в небо, раскрошенное на кусочки ажурными полями ее шляпки. До заката было еще далеко, а город остывал медленно, как большая чугунная сковорода. Ладошка Тави в ее руке вспотела так, что это чувствовалось сквозь перчатку.

По тротуару плыла разгоряченная толпа, колыхались юбки, покачивались зонтики. Уличный шум тонул в вязком воздухе, как в вате, только цоканье конских копыт отдавалось гулким эхом.

– Делия, – зашептала вдруг Тави, – если незнакомый джентльмен улыбается мне, я должна улыбнуться ему в ответ?

– Что? – переспросила она, очнувшись, и повернула голову. По самому краю мостовой, степенно, вровень с ними, шагала холеная серая лошадь. Позади, влекомая ею, катилась легкая коляска с откидным верхом. В коляске сидел давешний ювелир и в самом деле приветливо улыбался.

– Мистер Вейр!

– Мисс Фоссетт, – он учтиво приподнял шляпу и натянул поводья. – Не самая подходящая погода для прогулки, не правда ли? – Он перевел взгляд на Тави. – Какая очаровательная маленькая леди! Как тебя зовут, дитя?

– Октавия, сэр, – застенчиво ответила девочка.

– Сегодня действительно довольно жарко, – вступила Делия, словно извиняясь за природу, – но нам не очень далеко идти. Кстати, вы не подскажете: Брантон-авеню – это ведь до конца улицы и налево?

– Вы шутите! – воскликнул мистер Вейр с оттенком неподдельного ужаса. – Пешком по жаре в такую даль! Садитесь, я вас довезу – я как раз еду в ту сторону.

От неожиданности она растерялась и, не найдя сколько-нибудь подходящей причины отказаться, умоляюще прижала руки к груди.

– Что вы! Большое спасибо, но мы действительно дойдем пешком…

– Весьма неразумно с вашей стороны, – он покачал головой. – Прошу простить мне мою прямоту, мисс Фоссет, но таскать маленького ребенка в жаркий день только ради того, чтобы сэкономить на трамвае, да еще отказываться от помощи из-за дурацких предрассудков…

«Дурацких»! Если бы Агата узнала… А он – как он только обо всем догадывается?

Тави, окрыленная вниманием к себе, едва заметно подергала Делию за руку и просительно обратила к ней раскрасневшуюся мордочку.

– Но мы шли на представление, которое начнется не раньше, чем через час, – она в отчаяньи ухватилась за единственную оставшуюся соломинку, – а в коляске мы доберемся туда слишком рано…

– Ничего страшного, мы проведем это время с пользой.

Ювелир пару секунд наслаждался ее замешательством и затем добавил с театральным апломбом:

– Садитесь, я покажу вам мой город!

Он, верно, думает, что Мельбурн – творение его рук, удивленно подумала Делия. Однако упираться и дальше становилось невежливо. В конце концов, он так искренне участлив и явно желает им добра…

– Значит, вы идете на крикетный стадион смотреть кинокартину? – спросил мистер Вейр, помогая им забраться в коляску.

– Откуда вы узнали?

– Помилуйте, я живу в этом городе всю жизнь! К тому же сегодня понедельник. Ну, вы уже успели погулять здесь? Видели мэрию, театры?

– Не успела, – призналась Делия, смутившись, словно была поймана на невнимании к чему-то важному.

– Тогда самое время посмотреть вокруг, – изрек он назидательно и щелкнул хлыстом.

Город, зыбко колышущийся в горячем воздухе, подхватил их и понес рядом со звенящими трамваями и рычащими авто, накрыл благодатной тенью могучего Гранд-отеля, выпятил гордо огромную парадную лестницу Парламента, венчаемую, где-то высоко, античной колоннадой. Дальше, мимо бронзового генерала Гордона, который бесстрастно проводил их взглядом, скрестив руки на груди, и направо, на Коллинз-стрит. Город температурил, как в лихорадке, яростно сверкал витринами и щетинился расческами телеграфных столбов. «Смотрите на него!» – восклицал их проводник в языческом экстазе и указывал хлыстом вверх, где вонзались в густую лазурь готические шпили и тянулись прекрасные до боли стрельчатые арки дома Риалто. Где-то тут, рядом с Риалто, у Делии перехватило дыхание от восторга – и она вмиг пропала, погибла, очнувшись только у питьевого фонтанчика, к которому заботливо привез их мистер Вейр. Последний раз они пили еще дома, и он словно понял это, остановил лошадь и ждал, пока они по очереди приникали губами к тепловатой, но все равно восхитительно сладкой струе.

– Пора бы уже ехать, – подал он наконец голос, – если хотите успеть к началу.

Делия бросила на него благодарный взгляд и заторопила племянницу. Усевшись в коляску, она откинулась на спинку сиденья и предалась радостному, непрошеному, подарком упавшему на нее чувству. Каким удивительным оказался город и каким сердечным – ее новый знакомец! Приятно было ехать, слушая, как он представляет ей то одно здание, то другое, болтает и шутит, отвечает на вопросы Тави, которая, уже осмелев (когда только успела?), с готовностью приняла предложение вступить в разговор.

– Значит, вы живете где-то в Карлтоне?

– Нет, в Виндзоре. Мы ездили покупать нитки для сестры – она не любит наших местных лавок…

– Так она уже принимает заказы? Вы дали объявление в газету? Нужно обязательно дать, и сразу в несколько. Не теряйте времени. Что ты хочешь спросить, Тави? – обратился он к девочке, которая нетерпеливо ёрзала на сиденье, умирая, видимо, от желания вставить слово.

– У вас такая красивая лошадь! Как ее зовут?

От волнения или забывшись, она задала вопрос сразу на двух языках и тут же сконфуженно опустила руки. Но мистера Вейра это, кажется, развеселило.

– Её зовут Чайка. Как это будет по-вашему?

– Мы говорим просто «птица», – охотно объяснила Тави, довольная, что может участвовать в разговоре на равных.

– И как же это выглядит?

Девочка приложила согнутую кисть к носу, выставив ее на манер клюва, и изобразила пальцами, как птица щелкает им.

– Очень интересно! Но все-таки – как вы поступите, если нужно сказать именно «чайка»?

– Тогда по буквам. Только я не знаю точно, как это пишется…

– А вы, мисс Фоссетт?

Какое подвижное у него лицо, подумала Делия; во время разговора оно часто меняет выражение. Светлые глаза то загораются любопытством, то прищуриваются лукаво, то следят внимательно, цепко. Меняется и голос – льется лениво теплым мёдом, а то царапнет вдруг, как тогда в магазине…

– Неужто забыли? – поддразнил мистер Вейр, когда она замешкалась.

Делия в ответ улыбнулась, заразившись его настроением, и медленно, буква за буквой, показала слово «чайка».

– Поразительно! Я, кажется, припоминаю эти знаки – у нас в детстве был журнал с азбукой глухих. Но ведь ужасно неудобно, что нужно иметь свободными обе руки. А если, к примеру, держишь поводья?

– Увы, – ответила Делия. – Есть, правда, ирландский алфавит; он для одной руки, но я ему не училась.

Они свернули с широкого тенистого бульвара Веллингтон-парад, и вдали уже замаячили трибуны стадиона, когда мистер Вейр сказал:

– Знаете, у меня возникла идея. Ваша сестра действительно хорошая портниха?

– Это правда. Она сама кроит и может сшить что угодно.

– Очень кстати, потому что у меня есть пара знакомых барышень, которым как раз нужна настоящая мастерица. Вы не против, если я порекомендую им миссис Клиффорд?

– Откуда вы знаете фамилию сестры? – ахнула Делия.

– Признаться, случайно увидел в старой газете объявление о похоронах… Ну так как?

Она закусила губу, чувствуя, какой скользкой стала почва, на которую они ступили.

– Я вижу, вы в нерешительности. Давайте сделаем так: спросите у сестры и, если она согласится, будьте так любезны прислать мне адрес. Вот моя карточка.

Вручая ей визитку, ювелир улыбнулся, и Делия вдруг заметила, что у него ямочки на щеках. Она поспешно отвела взгляд и поймала себя на мысли, что ей совсем не хочется сейчас идти смотреть картину.

Когда они достигли крикетного стадиона, ей было по-настоящему жаль расставаться. Наверное, она простилась с ним теплее, чем следовало бы при знакомстве столь кратком, но невозможно было скрыть подаренную радость: хотя бы улыбкой, взглядом хотелось вложить ее в полуформальные слова. Какой он, наверное, счастливый; такими легкими бывают обычно люди, которые выросли в веселой дружной семье. Тех же, кому повезло меньше, тянет к подобным счастливцам – поймать ощущение беззаботности и веселья, настроиться на него, как настраиваются музыканты в оркестре, слушая инструмент, который издает самый точный и правильный звук.


Джеффри проводил взглядом две фигурки – маленькую и побольше – и тронул лошадь. Почему, подумал он, люди не всегда наследуют привлекательную внешность? Вот, например, сёстры: одна красавица, а другая – совершенно невнятная, будто смотришь через мутное стекло. Робость не прибавляет ей очарования; кажется, даже для улыбки ей нужно усилие. Впрочем, это ладно, сёстры не всегда похожи друг на друга. Но мать и дочь?.. Бедная девочка – наверное, пошла в отца. А могла бы быть прелестной, как ангелочек.

Он не стал разворачиваться, а продолжил путь по Брантон-авеню и свернул дальше на Пант-роуд. Получался небольшой крюк, но это не страшно: Марвуды подождут еще немного. По правде говоря, они будут ждать ровно столько, сколько ему захочется.

Марвуды считали свой особняк самым шикарным в Восточном Мельбурне, и Джеффри, пожалуй, согласился бы с этим лет десять назад. Но все эти железные кружева, в которые было модно одевать каждый второй дом, еще к началу века сделались архитектурным штампом и, как всякий штамп, потеряли свежесть и выразительность.

– Мистер Вейр! – воскликнула с порога хозяйка. – Я, право же, волноваться начала – не случилось ли чего?

– Прошу меня простить, леди Марвуд: мою лошадь испугал автомобиль, она понесла, и я сбил пешехода.

– Боже мой! Он остался жив?

– Да, все в порядке, отделался легкими ушибами.

– Ах, мистер Вейр, на дорогах стало так опасно! Мы очень рады, что купили автомобиль – он гораздо, гораздо надежней!

Щеки у нее порозовели от гордости и удовольствия, пухлая ручка кокетливо поигрывала веером. А ведь не далее чем вчера это лицо было бледным, как смерть, а руки нервно стискивали одна другую. «Умоляю вас, – шептала она, – всего десять фунтов! Я выкуплю все, обещаю! Но деньги мне нужны сейчас, потому что если муж узнает…»

– А вот и чай, – провозгласила леди Марвуд и послала ему улыбку, которую, видимо, сама считала обольстительной. Десять фунтов волшебным образом превратили убитую горем сорокалетнюю женщину в нестареющую любительницу удовольствий. – Мне, право, так жаль, что вы не застали девочек! Они поехали выбирать ткань на платья да, видно, завернули оттуда к тетушке и засиделись у нее.

Совсем недавно эта новость вызвала бы у него досаду: девицы Марвуд, хоть и порядочные дуры, были все-таки самым привлекательным, что он мог найти в этой семье. Но сейчас его мысли занимало другое.

– Кстати, леди Марвуд, – сказал Джеффри, поставив чашку с чаем на низкий столик и слегка наклонившись в сторону хозяйки, – я случайно узнал об одной новой портнихе – её очень хвалят, и, по-моему, она недорого берет.

– Дорогой мистер Вейр, вы же знаете: цена – это для нас не главное. Главное – это качество! Сейчас, к сожалению, нечасто встретишь тех, кто работает на совесть. Да еще, девочки говорят, в Европе появились какие-то новые моды, а здесь, как обычно, никто не в курсе.

Когда минут через пять Джеффри встал, чтобы откланяться, леди Марвуд вдруг приблизилась к нему почти вплотную и зашептала:

– Вы ведь придете к нам в следующую среду? Труди будет очень рада, уверяю вас! И все мы будем рады…

Дивные Марвуды, подумал Джеффри. Как хорошо, что даже самый глупый человек может быть полезным.

7. Виндзор

Наконец автомобиль остановился у нужного дома. Что за болван, подумала Гертруда, сверля кожаную спину шофера сердитым взглядом; неужели трудно было спросить дорогу у прохожих? Пока они кружили по этим закоулкам, ее укачало, а противней могут быть разве что женские недомогания.

– Помоги же мне с этой дурацкой шляпой, – сказала она раздраженно, повернувшись к Люси.

Чумазый мальчишка, увлеченно пинавший консервную банку, остановился поглазеть на них. От досады Гертруда запуталась в густой вуали, прикрепленной к полям шляпы, и он прыснул.

– Что уставился? Я тебе! – пригрозил шофер, и пацаненка как ветром сдуло. – Давайте руку, мисс.

Придерживая юбку свободной рукой, она спрыгнула на землю. Надо было все-таки поехать на трамвае: вышло бы не дольше, и не нужно напяливать эту нелепую шляпу и закутываться в плащ по самые уши. Автомобиль был бы хорошей вещью, позволяй он только пускать пыль в глаза другим; но глотать эту пыль самой…

Люси постучала в дверь щитового домика. Открыла девушка, похожая на горничную, но без передника, в одном лишь черном платье. Они прошли в маленькую гостиную, обставленную скромно, хотя не без изящества. На столе у окна в безупречном порядке лежали шкатулки с нитками, портновский метр, ножницы, какие-то еще предметы. Рядом стояла швейная машинка. Большое окно, единственное в комнате, обрамлялось кружевными занавесями, а на круглом столике, накрытом белоснежной вышитой скатертью, возвышалась ваза с букетом из голубых ирисов.

– Хочу вас предупредить, мисс Марвуд, – сказала девушка извиняющимся тоном, – что моя сестра глухая. Пусть вас это не смутит. Не волнуйтесь, я буду переводить.

Вошла молодая женщина, тоже в черном и на удивление миловидная. Траур совсем не портил ее, хотя самой Гертруде этот цвет пошел бы гораздо больше. А вот крой был модным, и сидело платье отлично. Раньше она бы ни за что не поверила, что человек с физическим изъяном может выглядеть так эффектно. Глухие ей, правда, до сих пор не встречались, а вот слепые музыканты на благотворительном концерте оставили тягостное впечатление. Играли хорошо, но она не могла сосредоточиться на музыке: всё смотрела в их лица, чувствуя смесь жалости, страха и отвращения. Многие носили черные очки, глаза остальных были пусты и бессмысленны.

– Итак, чем мы можем вам помочь, мисс Марвуд? – прервала ее раздумья девушка.

– Я хочу сшить вечернее платье, – сказала Гертруда и протянула портнихе каталог, раскрытый на нужной странице. – Вот такое.

Она заранее приготовилась к глупым вопросам и ждала их с застарелым раздражением, но в ясном, правильном, как у моделей из журналов, лице не дрогнул ни один мускул. Коротко кивнув, женщина сделала несколько знаков своей переводчице.

– Будьте так добры, покажите ткань, из которой вы хотите сшить платье.

Гертруда взяла у Люси сверток, и тускло блеснул в дневном свете лимонно-желтый шелк. Портниха вновь кивнула и, жестами объяснив, что хочет снять мерки, подошла к столику у окна. Держалась она очень спокойно и с каким-то затаенным достоинством – не суетилась подобострастно, как другие швеи, не сникала под ее взглядом («Ты умеешь так требовательно смотреть, дорогая», – говорила иногда мать).

Когда все мерки были записаны, портниха вновь обратилась к помощнице, то постукивая указательным пальцем одной руки по другой, то прикладывая его к ладони на разный манер.

– Мы должны обсудить с вами детали, – заговорила девушка, подойдя поближе. – Хотите ли вы сделать отделку кружевами, как на рисунке?

– Я все принесла, – Гертруда протянула ей второй сверток.

Как ловко они болтают, просто диву даешься! Удобно, должно быть, знать такой язык: можно говорить хоть о чем, и никто не подслушает. Вот бы они повеселились с Джен! Обсуждай хоть ухажеров – ни мать, ни Люси и бровью не поведут.

– Вам понадобится особый корсет для этого платья, – сказала Делия, переведя взгляд с сестры на Гертруду.

– У меня он уже есть, – отпарировала та с достоинством. Пусть знают, что уж она-то разбирается в моде, как никто. Длинный, почти до колен, новый корсет – предмет ее тайной гордости, сделанный на заказ в Англии, – целых два месяца ждал своего часа в ящике комода.

Примерку назначили на следующий четверг – довольно скоро, прикинула Гертруда, ведь работа не из легких: скользкий шелк так капризен, особенно если фасон облегающий… Одно такое платье прежняя модистка уже испортила. И почему отец не хочет переехать в Европу? Там сейчас происходит все самое интересное, а ей только и остается, что читать письма кузины да рассматривать картинки в журналах. Француженки щеголяют в невероятных нарядах от Поля Пуаре – таких праздничных, ярких, не то что надоевшие за несколько лет одеяния в пастельных тонах. Ах, как хочется быть там, в самой гуще событий! Дамы носят украшения от Лалика[13] – тут такое никому и не снилось. Впрочем, мистер Вейр обещал ей что-то подобное…

Да, подумала Гертруда, выходя на улицу, он все-таки настоящая находка. В нем нет ничего от неотесанных мужланов, которые, увы, нередки даже в столице. С другой стороны (так приятно чувствовать себя рассудительной!), английской спесью и сухостью он тоже не отличается. Отменные манеры, всегда безупречно элегантен и учтив, остроумен – с ним никогда не приходится скучать. Даже отец благосклонен к нему, хотя считает торговцев неподходящей партией для своих дочерей. А уж маменька и вовсе души не чает.


Две дамы, одетые в кожаные плащи и шляпы с сеткой, как у пасечников, сели в автомобиль, и тот, чихнув, укатил. Слава Богу, все позади! Мисс Марвуд, кажется, осталась чем-то недовольна, и было грустно думать, что это ее, Делии, вина. Когда человек раздражен, это кожей чувствуешь, даже если он с виду спокоен.

Но сейчас все это не так важно; главное – у них будут деньги! Мистер Вейр не обманул ее и в самом деле помог. «Связи, мисс Фоссетт, – написал он ей в ответ на открытку с адресом, – это самое главное в большом городе. Одно звено тянет за собой другие, так что уверен, у вас не будет недостатка в клиентах». Агата, правда, запретила ей продолжать эту переписку. Чем осторожней ведешь себя с мужчинами, сказала она, тем лучше. Если что-то случится, виновата будет не только Делия, но и она сама: не досмотрела, не выполнила обещания, данного родителям.

Агата хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и сделала знак, что пора заниматься с Тави. Уроки проходили в спальне, которая одновременно служила классной комнатой и детской. Едва Делия вошла, маленькая ученица тут же бросила игрушки: она явно устала сидеть в одиночестве и изнывала от любопытства – ей-то не удалось увидеть незнакомок даже в окно.

– На чем они приезжали? – зазвенел с порога тоненький голосок.

– На автомобиле.

– Они были красивые?

Делия улыбнулась. Даму-компаньонку, низенькую и пухлую, вряд ли кто-то назвал бы красавицей, а вот в мисс Марвуд определенно было нечто, притягивающее взгляд. Тяжелые, «воловьи» веки над зеленовато-карими глазами, крупные губы с капризным изгибом – все казалось экзотичным, ярким. Платье с картинки в ее каталоге тоже выглядело необычно: облегающее, будто кокон, оно не расширялось книзу, а напротив, чуть сужалось, заканчиваясь небольшим шлейфом, так что силуэт получался прямым и стройным.

– Да, – сказала она. – Если будешь хорошей девочкой, я покажу тебе их в следующий раз. А сейчас давай заниматься. Иди, поможешь мне достать книжки.

Девочка, все еще взбудораженная услышанным, взобралась на стул, сгребла обеими руками стопку книг из шкафа и прижала их к животу.

– Нет, ты, кажется, взяла лишнего… Дай-ка мне эту тетрадку.

– А что в ней?

Делия бережно вернула тетрадь на полку.

– Стихи.

– Кто их сочинил?

– Мой брат. Для тебя он был бы дядей. Ну, садись заниматься, а то мама рассердится.

Тави примостилась у столика, а Делия раскрыла книгу и начала читать ей вслух о девочке Элле, которая задавала слишком много вопросов. Сама она любила эту книжку в детстве, хотя позже нравоучительный тон писательницы стал ей неприятен, и «Истории для мальчиков и девочек» так и остались недочитанными.

– Ты скучаешь по своему дяде? – спросила вдруг Тави, когда Делия прервалась, чтобы перевернуть страницу. – Поэтому ты такая грустная?

Делия не смогла сдержать улыбки, но поправлять девочку не стала.

– Я совсем не грустная, Тави. Хотя я, конечно, скучаю.

Она вернулась к чтению, но знакомое тепло уже побежало по венам, как бывало, когда заходил разговор об Адриане, и какая-то часть ее мозга, незанятая черными значками в книжке, предалась воспоминаниям. Ей так хотелось, чтобы окружающие знали о том, каким был ее брат! Но не заведешь ведь разговор вот так, запросто, будто хочешь прихвастнуть. А уж отнести стихи в редакцию тем более страшно: разложит тетрадку вальяжный, убеленный сединами редактор (а может, наоборот, молодой, вечно спешащий и взлохмаченный?), мазнет равнодушным взглядом по странице… Нет, не готова она была обнажить душу перед незнакомцами, отдать на их суд драгоценные строчки, которые для нее существовали всегда. Стихи звучали в их парадной гостиной, когда она, Делия, едва ли могла осознавать важность происходящего. Но еще будучи семи-восьмилетней, она любила слушать, как Адриан читает, и пытливо всматривалась в лица гостей: нравится ли им? Стояла тишина, даже веера смолкали, и голос звенел празднично, наполняя каждый уголок комнаты. Отец сидел гордый и бледный, чуть раскачиваясь в такт – никогда больше Делия не видела его таким. И – удивительное дело – она не испытывала зависти к брату. Наверное, потом, став постарше, могла бы; но когда она вышла из детства, завидовать было уже некому.

Она, кажется, запнулась на середине фразы и молчала уже долго – сколько, секунды, минуты? – потому что большие темные глазенки смотрели на нее удивленно и выжидающее.

– Хочешь, почитаем ту тетрадку? – спросила Делия.

Девочка охотно закивала, не вынимая пальца изо рта.

– Хорошо. Только обещай, что не расскажешь маме. Это будет наш секрет, ладно?

Ох, зря, думала она, доставая тетрадь. Рано или поздно всё тайное всплывет. Никаких разговоров на эту тему, конечно, не было, но она чувствовала: Агата будет недовольна, если узнает. Молчаливые листы, зажатые между книгами в шкафу, не опасны, но стоит высвободить эту память, впустить в дом – она восстанет, точно восстанет. Ведь не разрешила же такой мелочи – фотокарточки на столе. «Но он же и твой брат!» – сказала тогда Делия потрясенно. Разве можно так? Но сестра была непреклонна: «Я никогда не позволю превратить мой дом в родительский. Ты поняла? Никогда».

Это было несправедливо. Ужасно.

Она села, положив тетрадь на колени. Торжественная тишина ждала ее, точно нетронутый лист, и слова, вот-вот готовые зазвучать, были достойны белизны этого листа.

Первые строчки вышли у нее чуть сипло – от волнения, должно быть; но очень быстро голос окреп, язык перестал казаться деревянным, и полилась музыка – чистая, сладкая, как родниковая вода. Это было потрясающе: с каждым звуком, с каждой паузой Адриан пробуждался в ней. Обычно он приходил, когда ей было тяжело и хотелось опоры – не снаружи, как часто необходимо женщине, а в самой себе; но сегодня она впервые вызвала его, как заклинанием вызывают духов. Спиритические сеансы – об этом много говорили; она, правда, не верила всерьез. Теперь же она сидела, счастливая, боясь спугнуть его незримое присутствие. Но даже когда это сделала Тави, громко заявив, что хочет есть, Делия не огорчилась. Её счастье было так велико, что хватило бы на всех.

8. Центральный вокзал

Место у окна оказалось свободным, и можно было наконец расслабиться и развернуть газету. Скользнуть лениво по частоколу длинных колонок, пока глаз не зацепится за что-нибудь любопытное.

«Р-р-р-р», – прочитал он сначала, и только затем обратился к заголовку. Полет Гарри Гудини! «„Р-р-р-р“, – зарычал пропеллер, молотя лопастями воздух. Пилот коснулся зажигания, и машина покатилась со скоростью, быстро достигшей тридцати миль в час. Проехав сорок или пятьдесят ярдов, Гудини выдвинул подъемные панели, и самолет взмыл в воздух, как птица. На одно мгновение Гудини ощутил трепет – когда понял, что он действительно на небесах».

Знаменитый фокусник совершил первый в Австралии управляемый полет, и где – в захолустной деревне к северу от Мельбурна! Однако же как отстаешь от времени с этой горой дел, подумал Джеффри; наверняка ведь сообщали заранее, и можно было съездить посмотреть… И сразу кольнуло ревниво: вот ведь, опередил местных заезжий гастролер. В Америке давно уже летают, а здесь словно никому это не интересно. Хотя Гудини, конечно, молодец: смог выделиться из сотен рядовых фокусников, прозябающих в провинциальных театриках, да как – с блеском истинного мастера, который не только владеет ремеслом, но и умеет подать его совершенно по-новому.

Человека влекут тайны, и тот, кто поставил на них всерьез, не прогадает. А какие это тайны – хитроумный фокус с исчезновением, лихо закрученный детектив или еще что-нибудь – каждый выбирает сам.

Напротив села дама средних лет в мышасто-сером платье и с выцветшим каким-то лицом: брови и ресницы совсем светлые, блеклая кожа, льняная прядь выбилась из-под шляпки; в глазах – вековая тоска. О чем она думает? Сосед справа кашлянул, и она мучительно поморщилась. Мигрень ли (вот тронула рассеянно висок), болезненная раздражительность? А может, дома мечется в горячке ребенок, оставленный с няней, и даже чужой кашель причиняет страдание?

Вот – уже загадка; пока маленькая, но уже способная заинтриговать.

У многих из тех, кто приходит к нему в магазин, тоже есть свои тайны – правда, всё больше другого свойства. Величественная матрона, проигравшаяся в пух и прах на скачках; бездельник, задолжавший кредиторам; милая молодая женушка, потратившая все хозяйственные деньги на модные наряды, – все они молят о драгоценных чеках. И о молчании. Перед глазами всплыло румяное лицо госпожи Марвуд – почтенной супруги члена Парламента, радетельной матери и, между прочим, страстной любительницы виста. Сия маленькая слабость до такой степени владела ею, что нередко затмевала все прочие (весьма немногочисленные, следует признать) мысли. Кроме того, леди Марвуд была на редкость общительна и в задушевной беседе охотно выбалтывала столько пикантных подробностей о других столь же очаровательных дамах, что не будь у Джеффри прекрасной памяти, ему пришлось бы обзаводиться записной книжкой. Никто не посмел бы назвать его сплетником или любителем подсматривать в замочную скважину из пошленького любопытства. Но с самого детства ему известна была нехитрая истина: всякая деталь может однажды стать незаменимой, поэтому надо собирать всё.

Когда он вышел из поезда в Ист-Кэмбервелле, на улице уже стемнело. Резкий южный ветер гонял по платформе мусор и опавшие листья. К ночи наверняка соберется дождь. Идти пешком при таком ветре не очень приятно, но он все-таки решил не брать извозчика: дуть будет в спину, да и всего пути – четверть часа.

Еще с порога он почувствовал больничный запах, который всегда наводил тоску.

– Что сказал доктор? – спросил Джеффри, вручая Мэгги шляпу и трость.

– Говорит, перелома нет, слава Богу. Как тут все переволновались, мистер Вейр…

– Достаточно, Мэгги, спасибо.

Ванесса сидела в комнате для завтрака и читала, положив на стол забинтованную до самых пальцев руку.

– Больно? – Джеффри понизил голос, но не стал сильно смягчать его, чтобы сестра не решила, что ее жалеют.

– Уже не очень, – равнодушно ответила она. – Неудобно скорее.

– Не надо было падать на правую руку.

– Благодарю покорно, в следующий раз упаду на левую.

В гостиной висела тягостная тишина; даже часы, казалось, тикали вполголоса. Отец делал вид, что занят газетой, тетка шевелила спицами. Увидев Джеффри, она всхлипнула и затянула жалобно:

– Что же такое творится? Как нам быть дальше – запирать на ночь дверь в ее спальню?

– Ох, помилуй, Хильда! – оборвал ее отец. – Что за вздор ты несешь?

Старая дева обиженно смолкла, но надолго ее, как обычно, не хватило.

– А если все-таки пригласить доктора из Кью?..

– Опять вы, тетушка, за свое, – вступил Джеффри. – Это же, простите, нелепо. Она умная девушка, а вы хотите запереть ее в сумасшедший дом.

– Тише, тише! – замахала она руками в испуге. – Я ничего такого не говорила. Но должны ведь там знать, как лечить снохождение…

– Перестань же, наконец, кудахтать! – не выдержал отец. – Мужа ей надо, а не врача. И книжек поменьше. А мы дышать на нее боимся. Разбаловали.

За ужином царило молчание; отец хмурился, тетка то и дело бросала озабоченные взгляды на Ванессу, которая флегматично ковыряла еду, держа вилку левой рукой; Эдвин, как обычно, витал в облаках. Когда подали десерт, Джеффри завел разговор о том, что было сегодня в магазине, и плавно перешел к Агате.

– Сёстры, – он взял свой самый задушевный тон, – дочери преуспевающего врача с Тасмании – и представьте, какое несчастье! Только тем и сводят концы с концами, что миссис Клиффорд шьет на заказ.

– А сколько им лет? – оживилась тетка, забыв, что минуту назад была безутешна.

– Одной около двадцати, вторая старше лет на пять.

– Бедняжки… Так ты коротко с ними знаком, Джеффри?

– Ну, более или менее, – он лучезарно улыбнулся прямо в черепаховые теткины очки. Мутновато-серые глаза блеснули из-за толстых стекол, и Джеффри отчетливо увидел, как лихорадочно заработал ее мозг. Наживку она проглотила с большим аппетитом: еще бы, дочери врача, из которых одна молодая и незамужняя. Пусть сейчас и нуждаются, но это дело временное. Главное в жизни – связи, правда ведь?

– Я бы пригласила их погостить. У нас так редко кто-то бывает! – она обвела взглядом стол, приглашая всех разделить ее энтузиазм. Ванесса, до этой фразы безучастная, взглянула на отца, и он потупился. Все знали, почему.

– Они в трауре, – напомнил Джеффри. – Сестре миссис Клиффорд, кажется, остался месяц.

– Ну, пригласим в апреле. А то мы скоро совсем зачахнем, – Голос ее окреп и звучал преувеличенно бодро. – Пускай молодежь веселится. Ну и, в конце концов, молодые барышни в доме…

Тетка хитро улыбнулась Эдвину, и он напрягся, даже голову попытался вжать в плечи, хотя непросто это сделать с такой-то шеей. Фамильная лебяжья красота, которая так шла сестрам, ему была как корове седло, и в голове пронеслась привычная мысль: не будь он так похож на всех Вейров, его порок не казался бы столь отвратительным. Но увы: бабушкины узкие кисти с пальцами пряхи, шотландское золото в волосах – не всегда паршивая овца неприглядна с виду. А вот внутри… Постыдная тайна Эдвина перевесила бы все мелкие грешки тех, кто приходит к ним в магазин.

На улице зашумело, ровно и сильно, и тут же полыхнуло наискось, через все окно. Отец встал из-за стола; Джеффри, как было заведено, проследовал за ним в кабинет.

Ежевечерний отчет о делах завершился, вопреки обыкновению, не точкой, а нерешительным многоточием. Отец смолк, подергал себя за седой ус, пожевал губами. Наконец заговорил, немного ворчливо.

– Как тебя понимать с этими сегодняшними сестрами? Что-то не припомню, чтобы ты знакомил нас со своими друзьями.

Джеффри выдержал паузу и сказал мягко:

– Знаешь, я подумал, что Нессе помогло бы общение. Да, она не жалует наших соседей, но на них же свет клином не сошелся. А новые знакомые развлекли бы ее – может, тогда нервы придут в порядок.

Отец хмыкнул, откинулся на спинку кресла и забарабанил пальцами по подлокотникам.

– Что ж, это неплохая идея, – голос его звучал не вполне уверенно. – А твои знакомые, надеюсь, не из таких, что слишком много себе позволяют?

– Абсолютно. В высшей степени приличная семья, и дочери знают свое место. При этом неглупы и прекрасно воспитаны.

– Это хорошо. Думаю, Нессе будет полезно такое общество.

Вот теперь все закрутится, подумал Джеффри. С этой минуты каждый день будет приближать его к Агате. Конечно, если бы не ее черное платье… Но та, другая, скоро сменит его на голубое или желтое – и послушно перекинется мостиком, достаточно устойчивым, чтобы на него опереться.

9. Книжная аркада Коула

По правде говоря, она собиралась заглянуть в магазин всего на минуточку. Так бывает, когда покончишь с делами, за которыми выбралась в город, а погода до того славная, что хочется несколько лишних шагов пройти, сделать вид, что тебе страсть как любопытно: что это там в соседней витрине? – только бы не покидать этой радостной суеты Коллинз-стрит. Неуютность оттого, что ходишь везде одна, после снятия траура сменилась чувством головокружительной свободы. Ничего не случится, если я зайду, решила Делия и сама удивилась своей отваге.

Внутри было празднично и весело: откуда-то доносилась музыка, двое малышей в матросках вцепились в юбку матери, восклицая: «Пойдем скорее к обезьянам!». Если бы не стеллажи и прилавки, Делия бы в жизни не поверила, что попала в книжный магазин. А он оказался просто необъятным: множество отделов были нанизаны с обеих сторон на длинную галерею, крытую стеклом и металлом; полки дразнились сотнями разноцветных корешков, в витринах красовались раскрытые на самых привлекательных страницах альбомы с фотопейзажами. Восхищенное «Ах!», задержанное в последний момент, застревало внутри, не давая дышать, а руки сами собой тянулись молитвенно к груди (она смущалась этого жеста, который мисс Шульце находила «pathetische»). Сколько книг – она за всю жизнь не видала и сотой доли этого изобилия! Здесь можно было провести целый день: зарыться в эти тома с головой, читать выхваченные наугад фразы – и поражаться, как людям удается писать так складно, так образно, что перед глазами возникают яркие картинки. Герой, которого никогда не существовало на самом деле, оживает, как по волшебству, и вот уже волнуешься за него, с нетерпением переворачиваешь страницу: ну, удастся ли ему убежать от погони или раскрыть ужасную тайну?

Потрясенная, Делия бродила среди фарфора и картин, смотрела на продавцов в ослепительно-красных пиджаках (будто в цирке!). Отец любил говорить, что книги – это вещь серьезная, а чтение – не забава; но здесь, кажется, считали иначе. В аркаде обнаружился даже магазинчик игрушек, битком набитый чудесами, и никого не смущало такое соседство.

Прервавшись переулком, аркада потянулась дальше, и Делия, зачарованная, последовала за ней и окунулась в пряный аромат зимнего сада. В самом конце его находился большой вольер с разноцветными попугаями, которые то посвистывали, то вскрикивали резкими скрипучими голосами. Перед вольером толпились люди. Она присела на грубую, сложенную из бревен скамью в кружевной тени папоротников. На соседней скамейке пожилой джентльмен читал пухлую потрепанную книжку, и Делия позавидовала ему: можно никуда не спешить и не думать, что дома отругают за опоздание. А ее ждет Агата и уже, наверное, волнуется… Пора бы идти домой; но как же магазин, она ведь и половины не осмотрела? Бегом, бегом! Кто знает, какие еще сокровища прячет это место?

Миновав кондитерскую и нотный отдел, она ступила под своды длинного зала. Дневной свет лился сквозь стеклянную крышу и падал из больших окон в дальней стене, заставляя сиять начищенные до блеска медные колонны. Галерея второго этажа казалась одним гигантским книжным шкафом, а выше виднелась еще одна галерея. Да ведь это же невозможно обойти целиком, растерянно подумала Делия. Прошлась по отделу с канцелярскими товарами; посетовала в душе, что даже самой малости не может купить, и в конце концов, смирившись, стала пробираться к выходу.

Она немножко заплутала в лабиринтах аркады, но все-таки отыскала двери – и вдруг сообразила, что стоит на Бурк-стрит! Сердце подпрыгнуло, и прежде, чем она приняла какое-либо решение, ноги сами понесли ее туда, где улица, взбираясь на холм, упиралась в могучую колоннаду Парламента. Ведь что за день нынче – так и тянет прогуляться! Осень уже прибрала себе ночи, и зябко вылезать из постели поутру; но дни все еще теплые – в самый раз для того, чтобы пройтись не спеша по Сити, в приятной, хоть и чуточку незаслуженной праздности наблюдая, как работают другие. Трамвайный постовой в фуражке с околышем делает водителям знаки флажками; едет неспешно водовозка, поливая дорогу, и ноздри щекочет запах прибитой пыли. Мальчишка продает программки скачек, и резкий голос вонзается в уличный шум, как нож в пирог. Торговка айвой – нос красный, мясистый, сам будто диковинный фрукт – пытается его перекричать, да где ей. Персиков уже не продают, а так манили они раньше – сочные, бархатные; хотелось даже просто потрогать. Впрочем, Агата все равно не разрешает ничего покупать с лотков: там вечно мошенничают, говорит она; кипятят сливы, чтобы они стали весить больше, подсовывают гнилье. Пироги и печеную картошку тоже нельзя покупать на улице: это все для простонародья. А ей, как на беду, уже хочется есть…

Перед ювелирным магазином Делия остановилась. Как зайти туда? Что сказать? «Просто шла мимо» – неразумно и опасно; но тут, как нарочно, придумался повод, и она торопливо, чтобы не успеть испугаться, взялась за дверную ручку.

Звякнул колокольчик – и сердце упало: за прилавком стоял незнакомый полноватый юноша. Собравшись с духом, Делия пробормотала, что хочет посмотреть кольца, и уткнулась в витрину. Она сама не ожидала, что будет так разочарована. Но тут послышался знакомый голос – мягкий и теплый, с певучими интонациями. Ему отвечал другой – кажется, женский. Говорили где-то совсем рядом, но слов было не разобрать.

Отворилась неприметная дверь позади прилавка, и вышел мистер Вейр в сопровождении высокой девушки в сером твидовом костюме и в шляпке, украшенной голубыми цветами.

– Мое почтение, мисс Фоссетт! Приятно вас снова видеть. Чем могу служить?

Он, казалось, совсем не был смущен. Его спутница наблюдала за ними со спокойным интересом.

– Соседка попросила узнать, не починит ли ей кто-нибудь перстень: из него выпал камешек, – выдала Делия заготовленную фразу.

– Он у вас с собой?

– Нет, к сожалению… Соседка собиралась приехать сама, если будет знать, куда именно.

– Пусть приезжает, – улыбнулся мистер Вейр. – Мы будем рады помочь. Кстати, мисс Фоссетт, позвольте вам представить Ванессу, мою сестру.

Делия пожала протянутую ей узкую ладонь и назвала себя. Тень, только что набежавшая на образ мистера Вейра, исчезла. А ведь они действительно похожи, подумала она, заглянув в тонкое девичье лицо, освещенное серо-голубыми глазами. Нос у нее был длинноватый, как у брата, и такой же красивый, придававший облику неизъяснимое древнее благородство. Держалась она очень прямо и оттого казалась еще более высокой.

– Ну-с, пора бы уже пойти пообедать. Мы так заработались сегодня с утра, – пояснил ювелир, обратившись к Делии со свойской веселостью, которая была ей приятна, – что забыли обо всем на свете.

– Вы тоже работаете, мисс Вейр? – она не смогла сдержать удивления.

– Почти вся наша семья работает здесь, – ответила Ванесса без особого выражения; голос у нее был довольно низкий и глуховатый.

– Подойдите-ка, мисс Фоссетт; посмотрите вот сюда.

Ей показалось, что Ванесса недовольно щелкнула языком. Послушно приблизившись, Делия посмотрела туда, куда указывал мистер Вейр. Под стеклом на витрине лежала золотая брошь, сделанная в виде птицы-лирохвоста. Тонкие линии вились прихотливо и трепетно, напоминая затейливый узор, какие она видела иногда в журналах. Вместо глаза у птицы был маленький красный камешек, а два черных самоцвета украшали боковые перья хвоста.

– Очень красиво, – прошептала Делия, пораженная филигранностью работы и фантазией мастера.

– Это все Ванесса.

– Я только нарисовала эскиз.

Девушка произнесла это без капли кокетства или жеманности, будто отмахнулась от назойливой мухи. Серьезная, подумала Делия, и не любит, когда рассыпаются в похвалах.

– Однако пора, наконец, идти, – спохватился ювелир. – Вы составите нам компанию, мисс Фоссетт?

Предложение, сделанное столь естественно, застало ее врасплох; в голове пронеслась беспокойная мысль об Агате, а вслед за ней – мучительное желание схватить за хвост ускользающую удачу. И как хорошо было бы сейчас выпить чашку чая!

– С удовольствием, – услышала Делия свой голос, на диво окрепший.

– Отлично. Тогда идемте в кафе «Париж». Ты ведь не против, Несса?

Втроем они вышли из магазина и двинулись в сторону почтамта. Мистер Вейр, неподражаемо элегантный в своем светло-коричневом костюме, шагал вдоль края тротуара, то и дело указывал набалдашником трости на здания, которые они миновали, и представлял их, будто старых знакомых на светском приеме.

– Вот здесь раньше был музей восковых фигур. Короли, преступники – как живые. Мы обожали ходить туда в детстве, и еще на Восточный рынок. Видели его, наверное? Это через дорогу от нашего магазина. Чего там только не было! Заклинатели змей, уродцы, шпагоглотатели… А мадам Зинга Ли – помнишь ее, Несса? Она предсказывала судьбу по шишкам на голове!

– Чудаков тут всегда хватало, – согласилась девушка. – Один Сэм Фентон чего стоил.

– Ох, мисс Фоссетт, если бы вы это видели! Он часто гулял здесь, по Бурк-стрит, со своим зверьем. Вообразите: идет Сэм Фентон, за ним, не отставая ни на шаг, – его ручной гусь, за гусем – утка, а позади фокстерьер!

Представив эту картину, Делия не смогла удержаться от смеха. А мистер Вейр уже показывал ей оперный театр «Тиволи» с огромным шаром на крыше («Вечерами он светится») и величественную мэрию, увенчанную тяжелой часовой башней. Еще поворот – и Делия снова обнаружила себя на Коллинз-стрит. Так замкнулось кольцо ее непредвиденной прогулки.

Они вошли в соседнюю с книжной аркадой дверь и очутились в роскошном кафе с необозримым лепным потолком. Все здесь дышало необыкновенной, иностранной элегантностью: узорные ковры на полу, венские стулья, обитые тканью, изящные жардиньерки[14] из полированного металла. У стены стояло пианино.

Их усадили за уютный столик в уголке, под большим овальным зеркалом. Делия поспешила уверить своих спутников, что совсем не голодна, а вот чаю выпьет с радостью; и, пока брат с сестрой изучали меню, она грезила наяву, воображая себя где-нибудь в Париже или Лондоне.

– Ну, чем вы занимались все это время? – обратился к ней мистер Вейр, когда они сделали заказ. – Как поживает ваша сестра?

Делия охотно рассказала, что всё налаживается, и клиенток стало много; объявление в газете очень помогло, но, к их удивлению, немало заказчиц приходит, услышав об Агате от родных и друзей. Например, младшая мисс Марвуд – леди Имоджен.

– Видите, я был прав, когда говорил о связях! Чем вы еще занимались? Что нового нашли в городе?

– Была сегодня в книжной аркаде, здесь, на Коллинз-стрит. Знаете, никогда не видела ничего подобного! Так много всего…

– Еще бы! Это же самый большой книжный магазин в мире!

– Не может быть! – изумилась Делия.

– Клянусь вам. А обезьян видели? – продолжил он расспросы, с явно искренним, почти мальчишеским интересом.

– До них я не дошла, но слышала, как кто-то говорил про обезьян. Они там и правда есть?

– А как же, целая клетка! Еще была забавная механическая курица: бросаешь в нее пенни – и она откладывает яйцо, жестяное, а в нем конфета или игрушка. Мы раньше часто ходили в эту аркаду – дома до сих пор валяются книжки, которые там печатали. Такие, знаете, красочные, с загадками, стишками…

– И с оптическими иллюзиями, – вставила Ванесса; её строгое лицо тронула улыбка, и в глазах вспыхнули такие же искорки, как у брата. – Мы все рвали эти книжки друг у друга из рук, но первым обычно успевал Боб.

– Что такое ты говоришь, Несса? Первым почти всегда был я!

Мистер Вейр с таким комичным ужасом сдвинул тонкие брови и наморщил лоб, что Делия чуть не расхохоталась.

– Amicus Plato, – возразила Ванесса наставительно, – sed magis amica veritas[15].

– Разрази тебя гром с твоими науками! Что вы смеетесь, мисс Фоссетт? Неужели вы поняли, что она сказала?

Делия кивнула.

– Вы учили латынь в школе или, не дай Бог, самостоятельно?

– Сама… Хотела пойти потом в университет изучать медицину.

Она закусила язык. Вот ведь странно – некоторым людям ты готов рассказать о себе даже то, о чем они не спрашивали. Почему чье-то любопытство раздражает или пугает, а чье-то кажется лестным?

– И чем же все закончилось?

– Отец не позволил – сказал, что это не женское дело.

Делия тихонько вздохнула от полноты чувств и украдкой посмотрела в зеркало. С лица, казалось, исчезло всегдашнее застенчивое выражение, и внимательный глаз заметил бы определенное сходство с братом. Конечно, Делия никогда не льстила себе всерьез: Адриан напоминал бы греческого бога, родись он белокурым; но что-то едва уловимое в лице, когда она чувствует себя счастливой… разве нет? Вот – блестят глаза, играет на губах улыбка – можно поклясться, что она и впрямь выглядит хорошенькой!

Внезапно её бросило в холод: Агата, должно быть, уже места себе не находит, пока эгоистичная сестра развлекается, сидя в кафе. Она совсем потеряла счет времени! Праздничное сияние погасло, и из зеркала на нее глянуло все то же испуганное, сжавшееся в комок личико.

За удовольствия надо платить, – хлестнул внутренний голос. Но как же дорого приходится платить за то, что многим достается даром…

10. Хотэм-стрит

Серебристый смех влился в бренчание гитар, и изящная розовая фигурка спорхнула с веранды в облаке воздушных кружев.

– Ну разве она не прелесть, мистер Вейр? – спросила леди Марвуд, сияя, как начищенный чайник, материнской гордостью.

Утвердительный ответ (желательно пылкий, но в меру) был в этом случае единственно допустимым, хотя, положа руку на сердце, прелестью юная леди Имоджен являлась ровно до того момента, пока не раскрывала рта. Пара длинных передних зубов делала ее до того похожей на пасхального зайца с открытки, что хотелось соболезнующе опустить взгляд. Создатель определенно чувствовал себя виноватым, раз наградил девушку хрустальным голоском и жизнерадостным нравом.

– Мистер Вейр, идемте к нам! – прокричала она. – Труди затевает что-то любопытное.

Приём в саду перевалил уже за половину. Из круглой беседки, где расположился маленький струнный оркестр, доносились популярные мелодии. Осеннее небо было до самого горизонта обложено сероватыми рыхлыми облаками, и стоячий воздух, прозрачный и свежий, дышал запахом палой листвы. Сквозь кряжистые ветви виднелся пестрый цыганский шатер, натянутый посреди лужайки; у входа переминались, толкая друг друга и хихикая, две младшие дочери Марвудов. Что им наговорят сейчас в этом шатре, можно было примерно представить, а вот исход дня Джеффри взялся бы предсказать не хуже гадалки. Все садовые вечеринки проходят одинаково: чаепитие, музыка, беседы, – и в сегодняшней не было бы ничего интересного, если бы не леди Гертруда и явление, которое ученые называют эволюцией.

Как она посмотрела на него в самый первый его визит? Да, собственно, никак. Едва удостоила внимания. Но не прошло и трех месяцев – и бездонная пропасть разверзлась между той, прежней мисс Марвуд и той, что, по словам ее сестры, собиралась устроить сейчас «что-то любопытное».

Леди Гертруда затевала игру в прятки – это вызвало легкое недовольство ее отца и недоумение у остальных, но полностью оправдало предположения Джеффри. Стоя на лужайке, она что-то объясняла гостям – стройная, как античная колонна, в своем новомодном наряде. Бедная маленькая мисс Фоссетт не преувеличивала, назвав сестру мастерицей: платье выглядело так, будто было заказано в Париже, и сидело безупречно. Прямое, великолепного бирюзового цвета, который так шел к черным волосам и белой коже мисс Марвуд, оно не струилось, как у других, но обволакивало фигуру, следуя ее естественным линиям с почти бесстыдной точностью.

Его взгляд не остался незамеченным, и щеки Гертруды порозовели.

– Вы играете с нами, мистер Вейр? Или столь несерьезные забавы не для вас?

С вызовом спросила – даже, наверное, чуть более резко, чем хотела; ярко-красные пухлые губы вздрагивают от негодования пополам с волнением. Вот эта смесь всегда самая пленительная: гнев на то, что ты собираешься сделать, – и страх, что ты этого не сделаешь.

– Отчего же нет? – отозвался Джеффри небрежно.

– В таком случае вам водить, раз пришли последним. В доме не прячемся! – объявила Гертруда. – А вы ждите внутри и считайте до ста.

Тонкий пальчик, обтянутый лайкой, указал на дверь. Мисс Марвуд упивалась своим могуществом, и он, желая подыграть ей, без звука подчинился: приятно раздавать кредиты, когда уверен, что контролируешь должников.

– Что, вам не повезло, мистер Вейр? – сочувствующе обратился к нему сэр Родерик Марвуд, сидевший на веранде. – Не сердитесь на Труди: девицам часто ударяет в голову блажь. Хотя, между нами говоря, я бы разозлился на вашем месте.

– Ничего страшного, – улыбнулся Джеффри. – Пусть веселятся, пока юны и беззаботны. Вы и глазом не успеете моргнуть, как они станут важными дамами.

Прошло уже минут десять, но он не торопился, позволяя мисс Марвуд немного потомиться в ее убежище, которое она сама же и выдала ему в прошлый раз. «Если бы я вздумала играть в прятки в этом саду, лучшего места было бы не найти!». Досадно все же: такое нетерпение, такое прямое «да».

Полускрытая разросшимся кустарником дверца имела преимущество, в данном случае более важное, чем ее неброский вид: ни с веранды, ни со стороны лужайки нельзя было заметить, как туда кто-то входит. Раньше здесь, вероятно, находилась летняя кухня или дровяной сарайчик.

Дверь подалась легко и почти без скрипа. Джеффри аккуратно прикрыл ее за собой и лишь затем повернулся, чтобы встретиться глазами с мисс Марвуд.

– Попалась, – сказал он.

Слово угодило в цель с безукоризненной точностью: она отступила на полшага, и в тишине маленькой комнаты стало слышно, как у нее сбилось дыхание. Именно этот момент был главным – даже не то, что случится потом, а вот этот миг, когда с хрустом ломается гордость, казавшаяся всем, и в первую очередь ее обладательнице, несокрушимой. Острые льдинки ее взгляда – последнее оружие – растаяли, и темные глаза влажно вспыхнули от желания.

Джеффри сделал шаг, скользнул взглядом по лицу Гертруды, впитывая ее волнение. Белый лоб был покрыт капельками пота, на шее пульсировала жилка. Ниже, подхваченный цепочкой, лежал кулон: черный лебедь в сапфировом озере. Вариация Ванессы на тему Лалика.

Гертруда ответила на поцелуй с жадностью, которая подвела черту под ее поражением. Она сдалась слишком быстро, и Джеффри вновь испытал разочарование. Электричество, которым он успел зарядиться, быстро исчезло, и он не стал продолжать.

– Нас могут увидеть, мисс Герти, будьте же благоразумны.

Теперь ему предстояло покончить со второй частью этой дурацкой игры, но гулять в саду было все-таки приятней, чем лицезреть бездумное торжество мисс Марвуд. Голосок Имоджен звенел кондамайнским колокольчиком, на лужайке топталась в подобии вальса пожилая пара, и гитарист отбивал такт лакированным ботинком. Молодежь, заскучав, покидала свои убежища – все они согласились на игру из вежливости, даже флегматик Чарли с рыбьими глазами. Его отцом был один из богатейших скваттеров штата, и в этом доме юношу, разумеется, привечали. На Джеффри он смотрел свысока – вернее, пытался смотреть, поскольку был на голову ниже – в меру старательно увивался за Гертрудой и кротко сносил ее капризы и шпильки. К счастью, проницательности за ним не числилось, так что истинные намерения мисс Марвуд, затеявшей прятки, остались для него тайной.

Многие гости были по-прежнему увлечены беседой, оркестр играл мелодию за мелодией, но к столикам уже никто не подходил, и юркие воробьи прыгали по белым скатертям, склевывая крошки от пирожных. Джеффри перекинулся словом тут и там, приласкал бородатого терьера, любимца Имоджен, и, выбрав удобный момент, откланялся. Гертруда простилась с ним подчеркнуто формально, но ему это было на руку: меньше всего сейчас хотелось трогательных сцен.

Застоявшаяся Чайка охотно пустилась крупной рысью, едва они выехали за ворота. На Бридж-роуд можно было бросить поводья: лошадь сама знала дорогу и даже на развилке за мостом никогда не ошибалась. Воздух был по-прежнему тихим, но здесь, в рабочих кварталах, пахло иначе, чем в садах Восточного Мельбурна: дымом из труб, химикалиями металлопромышленных заводов. Только в этом городе бедные районы могут так тесно смыкаться с богатыми – в Лондоне он не замечал ничего подобного, хотя провел там почти три месяца. Этого, конечно, недостаточно, чтобы увидеть всё, но к концу запланированного срока ему так осточертела холодная, слякотная зима, что не хотелось уже ничего другого, кроме как вернуться домой. Дела были сделаны: свадьба Роберта, паломничество в благословенную землю, к которой все они, жители бывших колоний, привязаны корнями. Их собственные корни тянулись на Сент-Джеймс-сквер, в трехэтажный особняк – не очень старый, говорила мама: около двухстот лет. Двести лет, господи боже! Скупой георгианский фасад, створчатые окна с железными ставнями. Они с Ванессой постояли в сквере, рассматривая дом – украдкой, как будто гордая фамилия его жильцов не имела к ним никакого отношения. «Пойдем отсюда», – сказал он наконец. Стоит ли жалеть, что этот дом никогда не станет для них своим? У них есть главное: кровь. Благородная кровь норманских рыцарей, приплывших в Англию с Вильгельмом Завоевателем. Её не купишь, не подделаешь. А что до имени – он всегда гордился своим, хоть и не был в родстве ни с Вере, ни с Девера[16].

За рекой воздух снова стал чище, и рабочие лачуги уступили место каменным виллам и ухоженным садам. Отсюда было уже рукой подать до тихой холмистой улицы, над которой сплетали ветки старые, морщинистые платаны. В палисадниках щебетали птицы, из окон адвокатской усадьбы летели фортепианные гаммы, выбиваемые чьими-то прилежными пальчиками. Здесь, в сущности, можно было жить счастливо и без Лондона, хотя иногда он завидовал брату, так легко оторвавшемуся от родных берегов.

Ему пришлось самому открывать ворота: старый конюх, тугой на одно ухо, таскал мешки на заднем дворе. Ванесса сидела на веранде с книжкой. Охота же ей торчать тут в такую погоду, подумал Джеффри с неудовольствием; целыми днями взаперти: то в мастерской, то дома. А ведь в детстве ее невозможно было удержать на месте – тут же ускользала, словно угорь; и потом, в первые годы их жизни здесь, она часто ездила в поля, чтобы рисовать. До сих пор стоит перед глазами картинка: подпрыгивающий на кочках велосипед, маленький этюдник, привязанный к багажнику, упрямая, несгибаемая спина и летящий подол белого платья. Тетка твердила, что это возмутительно; отец раздумывал, не согласиться ли все-таки на художественную школу при Национальной галерее. А сам он считал этот образ, исчезающий вдали, вызовом смерти – ни больше, ни меньше.

– Хочешь, погуляем перед ужином? – спросил он, взойдя на веранду.

– Не знаю, – безразлично ответила Ванесса. – Может быть.

Был ранний субботний вечер, но дом казался необитаемым, как в будни; лишь в дальнем, кухонном его конце угадывалась жизнь. Насвистывая, чтобы разогнать тишину, Джеффри поднялся в свою комнату. Там, к его удивлению, обнаружился Эдвин: он сидел за столом, обложившись книгами, и что-то строчил в тетрадке.

– Перестань свистеть, – раздраженно сказал он. – Ты мне мешаешь.

– Так выйди, – отозвался Джеффри, снимая сюртук. – Дом достаточно велик для нас двоих.

Эдвин скрипнул зубами, но лезть в бутылку не стал и, собрав свое добро, демонстративно хлопнул дверью. Это было, по большому счету, глупо: задерживаться в спальне надолго Джеффри не собирался. Прикинув, что времени до ужина еще полно, он переоделся в костюм для прогулок и вышел из дома. Ванесса по-прежнему читала, сидя в плетеном кресле.

– Давай пройдемся, – предложил он уже настойчивей. – Скучно же все время сидеть. До ручья и обратно. Ну?

После недолгого раздумья она вздохнула и, закрыв книгу, протянула ему.

– Отнеси на место. Я пока оденусь.

Полумрак библиотеки разгоняла единственная настольная лампа, освещая разложенные учебники и хмурое лицо Эдвина. Джеффри нашарил на стене выключатель, зажег верхний свет и оглядел полки. Пустого места, однако же, с ходу не нашлось. Где, интересно, мог стоять этот Эдгар По? Чтобы скрыть замешательство, он снова принялся насвистывать: прилипчивый мотивчик всё никак не шел из головы.

– Ты что, нарочно? – выпалил Эдвин. – Готов бегать по всему дому, лишь бы испортить мне экзамен?

– Мне нет дела до твоих экзаменов, – сухо ответил Джеффри через плечо.

– А чего тогда пришел? Почитать захотелось?

– Представь себе.

– Да ты не знаешь, каким концом книги на полку ставятся!

Что это с ним сегодня? – недовольно подумал Джеффри. Развоевался не на шутку. Маленький наглец – сытый, высокомерный, весь в пурпуре и золоте[17]. Только вот чьими трудами эти пурпур и золото достались?

– Зато я знаю такое, о чем в книгах не пишут. И лучше тебе, Винни, поджать хвост. Когда сидишь на пороховой бочке, надо быть осторожней с тем, у кого коробок.

Он подошел к столу, чтобы лучше видеть, как кровь отливает от нежной кожи, не знающей бритвы. Ошибка природы, жалкая пародия на мужчину.

– Вы чего расшумелись? – донеслось из-за неплотно прикрытой двери, и на пороге возник отец. – Не надоело еще?

– Его спроси, – кивнул Джеффри в сторону брата. – Он сегодня не в духе.

И, втиснув книгу на ближайшую полку, вышел навстречу Ванессе.


Господи, да настанет ли этому конец? – подумал мистер Вейр устало, возвращаясь в кабинет. Почему они постоянно ссорятся? В детстве ведь такого не было. Старшие дрались, конечно, но всё больше между собой, Эдвина не трогали. Когда все это началось? После смерти Эффи? Нет, позже… Подростком он стал вдруг обидчивым, вот тогда и пошли эти стычки на ровном месте.

При ней все было не так. Она умела усмирить детей, едва прикоснувшись к клавишам. Музыка их околдовывала – это у них от матери, такая восприимчивость. Что с ними стало потом? Несса – да, у нее талант, никуда не деться. Только из-за этого и приходится, скрепя сердце, держать ее в мастерской. Но при этом – совершенно несносна, будто не прививали ей хороших манер ни в школе, ни дома. Стыд один. Кто ее возьмет замуж? Музыку забросила: за инструмент не садилась уже лет пять. А сколько денег он стоил!

Самое ужасное – та ее компания из художественной школы. Как она однажды пригласила их в дом, и это было сущим кошмаром: вульгарные девицы, которые курили тайком и обсуждали темы, о которых порядочные женщины и думать постесняются. Конечно, он запретил ей с ними общаться – и разве он не был прав? Бедняжку Хильду чуть удар не хватил, когда они начали говорить о каких-то непристойностях прямо за обедом. Дороти себе не позволяла такого – всегда была послушна, скромна. Прислала вчера письмо; все жалуется на жаркий климат. Он, конечно, в чем-то перед ней виноват: очень уж пленительны были те черные опалы, найденные в Лайтнинг-Ридж. А мистер Крейг, владелец шахты, увидел Дороти и сказал, что никакие опалы не стоят такой красоты. Но она ведь сама согласилась на этот брак – без уговоров, без принуждения.

Сидя за столом, машинально листая бумаги, на которые давно не смотрел, мистер Вейр перебирал детей, как четки, словно надеялся вернуть былое, перечислив их и нанизав на нить той, прежней жизни. Роберт, Джеффри, Ванесса, Дороти, Эдвин. Но нить давно порвалась, они рассыпаются один за другим, и дом все холоднее с каждым годом.

Проклятый дом.

11. Флиндерс-стрит

Вереница кирпичных сводов уходила вдаль, вызывая в памяти бесконечный зеркальный коридор. Хотелось смотреть туда, не мигая: взгляд засасывало, точно воду в раковине. Так в детстве будоражил ее фантазию двор Сент-Джеймс-билдинг, увиденный через арку. В каменном прямоугольном колодце ей мерещился таинственный мир, в котором все не так, как в нашем. Однако стоило войти внутрь – и чудо исчезало. Это, наверное, сродни театру: из зрительного зала сцена, обрамленная с трех сторон занавесом, очаровывает и манит, а поднимись туда – и станет видна фальшивость декораций и кричащая яркость грима. Все дело – в отстраненности, в бархатной раме. В полумесяце белой арки, которая отчеркивала заурядный двор, делая его волшебным.

Но сейчас за сводами не было ничего, кроме других сводов, и от этой пустоты хотелось поежиться.

Над головой загрохотал поезд, и опоры виадука незримо задрожали. Это выдернуло Ванессу из оцепенения. Она перевела взгляд налево, где темнела речная вода и валил дым из пароходных труб. С этой верфи они всей семьей отправлялись на пасхальные экскурсии по заливу, но никогда прежде она не замечала этого странного, потустороннего места.

– Какого черта ты здесь делаешь? Я ведь просил ждать меня у входа.

Она повернулась к брату, не на шутку раздраженному, и почувствовала досаду оттого, что с ней обращаются, как с маленькой.

– Да что со мной могло случиться? Я хотела посмотреть на реку, вот и все.

Джеффри не ответил, и Ванесса, которую его недовольство тяготило, заговорила снова:

– Что там на таможне?

– Бардак, как обычно, – сухо сказал он. – Требуют еще каких-то бумаг.

Дальнейших объяснений не последовало, и они молча двинулись назад. Должно быть, Джеффри сердился на нее за то, что она не пошла на работу сразу, а увязалась за ним. Но так хотелось прогуляться не спеша по городу, которого она, в сущности, давно уже не замечала. С вокзала до мастерских и обратно, а в воскресенье дома, и лишь иногда – театр или концерт субботним вечером. И вот теперь она старалась припомнить: была ли здесь эта вывеска, эта реклама? «Роберт Рид Лтд». «Харрисон, торговец пробкой». Она ведь училась по ним читать, как по букварю; а сидя в поезде, до сих пор ловила взглядом бело-голубые таблички с расстоянием до чашки чая «Гриффитс».

Облака лежали низко – клочковатые, серые, как овечья кудель, и громада Австралийского дома цепляла их веретеном своей башни. Где-то там, в небе, без устали крутилось колесо, и Фригга пряла нить судьбы, не замечая, что город у нее под ногами одевается в траур. Витрины, одну за другой, затягивали пурпурно-черной тканью. «Король умер!» – кричали газетчики. Умер сибарит, гурман и щеголь, едва успев ослабить тесемки на корсете, который сковывал викторианцев с ног до головы. Что теперь с ними будет? Ванесса думала об этом отрешенно, будто с небес взирала на пожарище, хотя беднягу Берти ей было по-человечески жаль. Что до Георга – он помнился ей лишь маленькой фигуркой, одетой в военное, на далекой сцене Выставочного дворца. Торжественно открыв Парламент, он тут же отбыл; а она думала о том, что через несколько минут экипаж герцога проедет под окнами их гостиной – вот здесь, по Бурк-стрит. Как жаль, что нельзя было в один миг попасть домой и помахать будущему королю на прощанье.

За дверью черного хода они расстались, так и не сказав друг другу ни слова. Ванесса поднялась на третий этаж и заглянула в контору управляющего.

– Доброе утро, Отто, – сказала она. – Меня никто не искал?

– А, заходи, детка, – заулыбался немец, не без натуги выпрастываясь из-за стола. – Нет, никто не спрашивал. Ну-с, чем тебя одарить сегодня? Золотом, бриллиантами?

– Мне нужен лист серебра, я заказывала на той неделе. Ты принеси, пожалуйста, а я пока тут посижу.

Многим ей нравился Отто, но больше всего – тем, что он умел не задавать лишних вопросов. Вряд ли ему приходилось видеть собственную детскую, переделанную под контору, но он ни разу не удивился тому, что ей просто хочется побыть здесь.

Примостившись у окна, Ванесса вынула из сумочки письмо от Мюриель. Читать его в поезде она не стала, чтобы не выслушивать ехидных замечаний: Джеффри невестку не любил, считая некрасивой и дурно воспитанной. Ну и что с того? Зато она общительна, неглупа и всегда в курсе того, что происходит вокруг. Как узнаешь здесь, на краю земли, о выставках, о новых книгах? Пара английских журналов да письма Мюриель – вот и все ниточки, соединявшие ее с Родиной.

«У нас все зацвело, – жадно читала Ванесса. – Незабудки, которые я в прошлом году посадила, и ландыши, и твои любимые нарциссы под окном. Роберт очень занят в магазине. Дела идут хорошо: весь Лондон готовится к новому сезону, и украшения покупают охотно. Позавчера мы ездили в Брайтон, жили в той же гостинице у пирса – помнишь? Погода отличная. А у вас уже осень? Никак не могу привыкнуть к мысли, что вы так далеко».

Вошел Отто, и Ванесса, торопливо дочитав письмо, сложила его и спрятала обратно. Пора было приниматься за дело.

С листом серебра в руках она спустилась в мастерскую, отгороженную от остальных в дальней части второго этажа. Из-за двери доносилось щебетанье и смех молоденьких художниц, которые расписывали фарфоровые вставки для брошек; но стоило ей войти, как обе девушки, церемонно поздоровавшись, умолкли. Раньше это больно задевало ее. Наверное, будь она попроще и поживей характером, мастерицы приняли бы хозяйскую дочку в свой круг. Отто, заметив ее переживания, сказал: «Не грусти оттого, что ты одна. Это только воронье стаями летает». И Ванесса утешилась – не столько этой фразой, сколько тем, что добряк немец не считает ее несговорчивость достойной порицания.

Она сняла жакет, повязала кожаный фартук и села к верстаку. На чистой скобленой доске разложила инструменты; перевела бумажную выкройку на лист металла. Несмотря на опоздание, она могла не спешить, и это, должно быть, раздражало наемных работниц. Пусть их. Ванесса сменила полотно на ювелирной пиле, и повеяло издалека щемяще-сладкими звуками арфы, когда она тронула пальцем колючую струну. Мелкие зубчики быстро и точно вонзились в серебро, заходили ходуном, усыпая свой путь крупинками пыли, которую приходилось ежесекундно сдувать. Такая простая, в сущности, ремесленническая работа: выпиленную заготовку молотком отбить, придав нужную форму; нагреть на горелке, вычистить до блеска. Но кто определит, где заканчивается ремесло и начинается искусство? Создавать красоту – разве это само по себе не достойно уважения? (Она взяла резец и, как с масла, принялась снимать кудрявую стружку с серебра, прорезая неглубокие извилистые канавки). Вот, скажем, обставить дом. Сколько она воевала с теткой, которая хотела набить их новую гостиную чудовищной викторианской безвкусицей. Все эти очаровательные мелочи на каминной полке, слащавые репродукции с собачками и розовощекими карапузами. Мама бы, наверное, лишилась дара речи, увидев такое у себя дома. А тетка обижалась до слез, когда ей пытались помешать. Жаловалась отцу, и голос ее дрожал: «Они меня ненавидят – все как один!» А им просто было очень тяжело в тот год. Невыносимо тяжело.

Отложив в сторону готовую пластинку, Ванесса вымыла руки и открыла шкаф, в котором хранились эмали. Кто-то скажет, что здесь и начинается самое главное – когда мастер берет в руки гусиное перо, заменяющее кисть. Но все это глупости, простительные лишь тем, кто сам не сделал ни одной вещицы. Она вернулась за верстак, расставила в ряд баночки с нужными цветами и наполнила водой глиняную ступу. В комнате стояла тишина, лишь с улицы доносилось цоканье копыт и тарахтенье моторов. Простые, будничные звуки, словно король был по-прежнему жив. Девять лет назад (она бросила в ступу кусок эмали и стала толочь его) все было иначе; даже лошади, казалось, ходили на цыпочках. Сама она не проронила ни слезинки – ни слезиночки, возмущалась тетка. Неужели тебе, милая, не жаль нашу королеву? А ее уже тогда тошнило от сентиментальности, и траурная повязка жгла руку. «Ни за что я не надену траура по тому, кого не любила», – сказала она. Легко быть дерзким и бесстрашным – в пятнадцать-то лет.

Когда все цвета были разложены по чашкам, она вооружилась заточенным пером и стала наносить жидкую пасту на серебро, покрывая ею гравированный рисунок. Она любила прозрачные эмали, сквозь которые просвечивала фактура металла, словно каменистое дно под толщей воды. Вот так. Теперь можно наконец размять ноги и сойти по лестнице во двор, где пылает жаром литейный цех.

– Собрались коптить стеклышки? – поинтересовался мастер-переплавщик, прислонив к стене угольную лопату.

– Прости?..

– Вы разве не будете смотреть затмение?

Затмение! Она совсем забыла про него, с этим королем, с письмом и всем, что так дружно свалилось на нее сегодня. Но ведь это только в три! В три часа одиннадцать минут и четыре секунды – она специально заучила. Еще уйма времени.

Ванесса подождала, пока мастер поднимет температуру в печи, и ухватом сунула в раскаленное жерло свою будущую брошь. Теперь оставалось только довериться чутью. Она уже не боялась, как когда-то, испортить эмаль. Все просто: сперва крупинки плавятся, и поверхность становится похожей на апельсиновую корку; а потом она разглаживается и начинает блестеть. Еще минута – и все.

Оставив брошь остывать, Ванесса вышла во двор и озабоченно взглянула на небо. Целая армада облаков собиралась над городом, угрожая солнцу. Что за несправедливость: не увидеть затмения только потому, что капризной мельбурнской погоде вздумалось испортиться! Она вернулась в мастерскую, но думала теперь только о солнце – пока наносила второй слой эмали, пока обжигала. Отчего-то загадалось, само собой, что если она увидит затмение – быть ей счастливой. Не то чтобы она верила в такие приметы; скорее, играла в них, еще с юности. Но где-то в глубине души сидело странное чувство, будто судьба ее в самом деле зависит от того, что произойдет сегодня.

Ей удалось закончить брошь до обеда и присоединиться к Джеффри – вновь повеселевшему, словно бы и не было утреннего похода на таможню. Они заняли свой неизменный столик в «Кристалле», откуда видны были два огромных зеркала на противоположных стенах. В каждом из них отражался пышно украшенный обеденный зал с фонтаном и хрустальными люстрами, льющими электрический свет с высокого потолка.

– Помнишь мисс Фоссетт? – спросил Джеффри, когда официантка, приняв заказ, отошла. – Ну, мы обедали с ней в кафе «Париж». Тетка пригласила ее к нам на эти выходные. Надеюсь, ты не против?

Ванесса пожала плечами. Одно время тетка пыталась подсунуть ей то чью-то дочку, то племянницу, но все они оказывались непроходимыми тупицами. Хотя эта, кажется, – знакомая Джеффри. Неважно.

Она по-прежнему думала о солнце и на протяжение всего обеда молчала, рассеянно глядя в пол, выложенный разноцветной плиткой. Вернувшись в магазин, тут же села рисовать, но без особого желания; часто прерывалась, смотрела в окно, с надеждой встречая каждый проблеск, который обострял цвета и устилал мостовую тенями. А потом все опять бледнело, будто улицу припорошили пеплом. Из коридора доносились голоса мастеров, и Ванесса невольно прислушалась: обсуждают затмение? Смерть короля?

– Не пройдет у них номер, – горячился один из сборщиков, новенький. – Ишь чего придумали! Какой прок от выходного посреди недели?

– Я сам голосовал за субботу, – поддакивал Тони, лучший отцовский оправщик. – Но, видно, у мясников какие-то свои выгоды.

Ванесса усмехнулась: этих людей больше всего волновал перенос выходного.

В три часа она оделась, взяла припасенное заранее стеклышко и вышла на Бурк-стрит. Там уже толпился народ; все, запрокинув головы, смотрели в небо. Магазинные служащие облепили окна вторых этажей, как на праздновании Дня труда. Люди галдели, какая-то дама спросила у соседа: «Это не опасно?». Облака сбились стадом, как упрямые бараны, и солнце, подернутое дымкой, золотило пышное руно на их спинах. По правде говоря, это были очень красивые облака; но разве могли они сравниться с затмением?

– Солнце не скроется целиком, – авторитетно объяснял джентльмен в мягкой фетровой шляпе. – Полное затмение будет только на Тасмании.

– Шиш им с маслом! – ввернул молодой рабочий в кепке, сдвинутой на самый лоб. – Я в газете видел: там тоже все в тучах. Эй вы, тучи! – гаркнул он. – А ну проваливайте!

Он приставил к глазу пивной стакан на манер подзорной трубы, хотя мог бы этого и не делать: слоистое облако, тонкое, как птичье веко, безнадежно затянуло солнце.

– Обидно, правда? – раздался над ухом голос Джеффри.

Ванесса обернулась и только теперь обнаружила, что никто не работает. Мастера торчали из окон, Фредди стоял на пороге магазина, якобы охраняя вход. Тут по толпе пробежал рокот, и она, встрепенувшись, подняла голову. На край мутного диска медленно наползала лунная тень.

– Эй, кто-нибудь, очистите уже небо! – вновь возмутился рабочий в кепке.

Словно разбуженные его гневом, облака ожили, и через несколько минут птичий глаз скрылся полностью. Толпа разочарованно засвистела, как в кинематографе, когда картина ни с того ни с сего прерывается, однако расходиться не спешила. По мостовой катили трамваи, проезжали мимо велосипеды, дрожки – улица пыталась жить по-прежнему, но ритм был уже сбит, и в воздухе висело ожидание. Как глупо, огорченно думала Ванесса; как глупо играть спектакль с опущенным занавесом. Там, за облаками, черная тень пожирала солнце, а здесь становилось немного темнее, только и всего.

На почтамте пробило четыре. Сумерки уже сгустились так, что в магазинах стали зажигать лампы. Зрители неприкаянно топтались на месте, курили и обменивались натужными шутками. Над морем шляп и кепок то и дело выныривал белый плавник полицейского шлема: искали карманников. И вдруг – о чудо! – расступились облака, и показался узкий серп, истекая бледным, неживым светом. Он таял на глазах, и было сладостно-жутко думать о том, что еще немного – и город утонет во тьме. Где-то залаяла собака; медленно, словно катафалк, проехала телега, и сердце замерло, готовое к кульминации.

Но тут появилось серое облако, и под негодующие крики толпы полумесяц исчез – будто штору задернули. Все кончилось. Сразу стали видны горящие фонари и десятки лиц, все еще с надеждой обращенные вверх. Одна только Ванесса знала, что дальше ждать нечего. Наверное, это можно было предположить с самого начала. На что она рассчитывала? Глупо, ужасно глупо.

Она ушла обратно в мастерскую и долго еще размышляла, стоя у окна, о своем прошлом, в котором было так много, и о будущем, с которым оставалось только смириться.

А небо, конечно же, расчистилось – потом, когда на него уже никто не смотрел – и обнаженное светило, шипя, погрузилось в холодную воду доков.

12. Станция «Ист-Кэмбервелл»

Чемодан, сумочка, одна шляпная коробка, другая – кажется, все на месте. Коренастый парнишка, который помог ей вытащить багаж из вагона, шутливо взял под козырек и запрыгнул обратно. Поезд ухнул, свистнул так, что заложило уши, и тронулся, оставив ее на незнакомой полупустой платформе в деревенской местности. За станционным штакетником высились купы деревьев, а дальше, насколько хватало глаз, стелились луга, синея к горизонту.

Едва стихло пыхтение паровоза, как в воздухе – свежем, загородном, с ароматом палой листвы – тоненько запищало. Безыскусная песенка доносилась из придорожных кустов, и радовало бы это простое умиротворение, но пасмурно было на душе. Агата отпустила ее с неохотой, не скрывая, что не одобряет ее дружбы с Вейрами. Сколько раз перечитано было письмо, в котором мисс Хильда, тетушка ювелира, приглашала Делию погостить в Эйнсли-хаузе; недоверчиво всматривалась Агата в строчки, выведенные нетвердой, явно старческой рукой, теребила беспокойно ленточку на воротнике. Долго думала, не давала ответа, и, когда наконец разрешила поехать, лицо ее было усталым, словно борьба с собой отняла все силы. Сдержанное, молчаливое осуждение угнетает не меньше окриков, и не смеешь дома головы поднять, чтобы не столкнуться взглядом с наполненными тревогой глазами сестры – родного человека, которому невольно причиняешь боль.

– Мисс Фоссетт, – окликнули из-за спины, и Делия вздрогнула: она не думала, что услышит этот голос здесь, на платформе. – Простите великодушно за опоздание; надеюсь, вы еще не начали волноваться? Там, знаете, коров перегоняли через дорогу – в нашей глуши это не редкость.

Обычная его легкость быстро передалась ей, как тогда в кафе, и, приноравливаясь к его широкому шагу, Делия уже болтала обо всяких пустяках: о дороге, о погоде – удивляясь собственному красноречию и тому, как быстро улетучились все ее печали.

– Мне очень неловко, что вам пришлось ехать сюда самому, – сказала она, когда вещи были погружены в коляску. Чем еще ответишь на заботу?

– Какие, право, пустяки, – отозвался мистер Вейр, разбирая вожжи с тою же уверенностью, какая была присуща всему, что он делал. – Мне только в удовольствие – я люблю ездить. Да и вам, думаю, приятней увидеть в чужой местности человека знакомого.

Это было правдой, и оставалось лишь снова подивиться, откуда он все знает. Коляска покатилась мимо высоких заборов, увитых зеленью, и оград пониже, за которыми виднелись аккуратные домики и сады, где горели лиловым и карминным осенние камелии. Нередко попадались внушительные особняки, с башнями на манер рыцарских замков или с коваными ажурными решетками балконов.

– Это хорошее место, – заметил мистер Вейр, перехватив ее взгляд. – В высшей степени респектабельное. На этой улице живут адвокат и дантист, чуть дальше – архитектор, инженер и какой-то промышленник.

В голосе его не было ни хвастовства, ни нарочитой небрежности; было что-то другое, но она не успела разобрать: Чайка перешла на шаг, а кто-то – конюх ли, садовник – уже держал распахнутыми беленые ворота.

Коляска въехала во двор и, обогнув круглую лужайку с растущей на ней сосной, остановилась перед двухэтажным домом. В первый же миг он покорил Делию. Темнокирпичные стены оттенялись белой баллюстрадой веранды и резными карнизами: точно деревянные кружева, вились они под крышей, легкими занавесями обрамляли фронтоны. А как необычна была арка над крыльцом, почти круглая, смело вписанная в эту искусную столярную вязь! Выбравшись из коляски, Делия ступала, будто во сне, любуясь высокой изломанной крышей из терракотовой черепицы, с длинными печными трубами; на одном из коньков сидел глиняный дракон.

– Добро пожаловать!

Она смешалась: как невежливо было пялиться, не замечая ничего вокруг! – и перевела взгляд на веранду – именно оттуда донесся густой рокочущий голос. Принадлежал он пожилому кругленькому джентльмену в полосатой тройке, которая делала его чуточку похожим на шмеля.

– Лесли Вейр, к вашим услугам, – отрекомендовался он с полушутливым поклоном. – Я смотрю, вас заинтересовал дом?

– В жизни не встречала ничего удивительнее, – призналась Делия.

– Да вы ценитель архитектуры! Ну, заходите, там вас очень ждут.

За дверью с изящным окошком цветного стекла (по нему ползли, как живые, алые вьюнки) находился просторный светлый холл. На столике в углу, рядом с подносом для визиток, стоял телефонный аппарат. Узорчатая ковровая дорожка вела куда-то вглубь дома, и по ней уже топотал давешний слуга с чемоданом и картонками в руках. Из соседней комнаты выбежали две большие собаки, длинноногие и остромордые: одна белая с рыжими пятнами, другая – с черными тигриными полосками на палевой шкуре.

– Не бойтесь, – прогудел хозяин, – они людей не кусают.

Деликатно обнюхав руку Делии, собаки вернулись в комнату; за ними последовали остальные.

– Здравствуйте, моя дорогая! – воскликнула, поднимаясь из кресла, пожилая сухонькая дама с очками на птичьем носике. – Надеюсь, вы хорошо добрались? Мы здесь живем почти в глуши – трамвай все никак не проведут, а железная дорога так ненадежна… Вот тут вам будет удобно. Как поживает ваша сестра? Бедняжка, я очень ей сочувствую…

Мисс Вейр суетилась и трещала без умолку, и Делия едва могла вставить слово. Кивая и улыбаясь хозяйке, она украдкой рассматривала гостиную, решительно непохожую на все, что она видела до сих пор. Выложенный майоликой камин скромно ютился в углу, вместо того чтобы создавать собою парадный центр, как было в их родительском доме. Полукруглый эркер с витражным окном отделялся от комнаты деревянным карнизом, какие украшали дом снаружи. Не было тяжелых портьер, пестрых обоев и обилия безделушек, которые и составляют самую атмосферу гостиной – фарфоровых статуэток, оленьих рогов. На бледно-оливковых стенах висели семейные фотографии и наградные дипломы в рамках; в углу, напротив пианино, стоял граммофон с ярко начищенной трубой, а рядом – что-то высокое, в полотняном чехле. Важно качался маятник часов; массивные, темного дерева, они одни нарушали воздушную легкость этой гостиной.

– А вот и Эдвин, – объявила мисс Вейр. – Почему ты так долго? Вечно вас всех не дозовешься; ну, познакомься же с мисс Фоссетт.

Долговязый юноша с золотисто-русой головой поприветствовал ее, явно смущаясь, и замер в напряженной позе на краешке дивана. Остальные мужчины уже покинули комнату, за ними ушли и собаки. Хозяйка вновь начала болтать, и Делия поддерживала беседу, как могла, втайне жалея застенчивого молодого человека, который, должно быть, очень скучал в дамской компании. Он казался умным, а лицо его, с тонкими, деликатными чертами, было приятным и философски-задумчивым. Наверняка с ним было бы интересно поговорить, да только вряд ли он обратит на нее внимание. Серьезные мужчины часто избегают женского общества, им неинтересны сплетни и флирт. Адриан был таким – весь в науке и поэзии, трудолюбивый, целеустремленный…

В воздухе вдруг разлилось благоухание, а вслед за этим лицо мисс Вейр, обращенное к дверям, вытянулось и побледнело.

– Бог мой, Ванесса, в каком ты виде!

Делия обернулась – и едва не вскрикнула от изумления. Где, когда она видела этот образ? Лилейно-белое платье свободного покроя, какие носили в средневековье; рассыпавшиеся по плечам волосы (верхние пряди она заплела и уложила вокруг головы); в руках – букет из желтых нарциссов.

– Ты с ума сошла, у нас ведь гости! – простонала мисс Вейр.

– Я принесла цветы, – спокойно сказала Ванесса. – Добрый день, мисс Фоссетт.

Хозяйка все еще продолжала причитать, одновременно гневно и жалобно, но Делия не слушала ее. «Как она прекрасна!» – жарко билось в висках. Леди из Шалота – вот кто она! Волосы, платье, и что-то нездешнее во взгляде… И сколько нужно храбрости, чтобы вот так войти в парадную гостиную! Не дрогнув, выдержать упреки; поставить цветы в вазу – и удалиться, тихо, словно призрак, оставив лишь сладковатый аромат. Быть особенным нелегко – это знает каждый, кто хоть раз пытался нарушить установленный порядок. Но Ванесса несла эту необычность с тем же величавым достоинством, с каким держала свою светлую, с венцом из кос, голову на длинной шее. Рядом с ней хотелось стать мужчиной, прекрасным рыцарем, чтобы посвящать ей поэмы и побеждать на турнирах.

– Нет с ней никакого сладу, – уголки дряблого рта страдальчески опустились, голос задрожал; но, к счастью, появилась смешливая молоденькая горничная и позвала их пить чай.

Столик был накрыт на веранде, обращенной в сад. Истончившиеся лучи пробивались сквозь желтую листву, и Делия вдруг поняла, что еще не видела здесь, в Мельбурне, такой яркой осени, какая всегда завораживала ее в ущелье Водопадов. Там сейчас пламенеют деревья, и бежит по озеру рябь, сминая безупречный портрет лесистых скал и хрупкого моста между ними.

– О чем задумались? – обратился к ней хозяин, позвякивая ложечкой в своей чашке.

– Здесь хорошо… осень.

– А мне так не по душе этот холод, – пожаловалась тетушка. – Не могу представить, как вы мерзли у себя на Тасмании… Кстати! Удивительная новость: встретила позавчера у Ламбертов милейшую миссис Хиггс. Её дочь уже год как замужем за очень богатым мануфактурщиком из Хобарта! Ты помнишь Мэри Хиггс, дорогая? Она же училась вместе с тобой. Вот уж повезло так повезло!

– Я плохо ее помню, – сказала Ванесса, на которую новость, казалось, не произвела ни малейшего впечатления. – Она училась на класс старше. Мы пару раз встречались в дискуссионном клубе, но ей там быстро надоело.

– В дискуссионном клубе?

Этот глупый вопрос вырвался у Делии сам собой – до того ее поразила чужеродность серьезного, «мужского» слова в легкомысленной беседе. Выпалив свою реплику, она раскаянно притихла под испытующим взглядом Ванессы, которая будто бы только что ее заметила.

– Ну да, школьный клуб, где обсуждают разные вопросы – к примеру, женское равноправие. Или китайскую угрозу. Что вы думаете о китайской угрозе, мисс Фоссетт?

Льдистые глаза чуть прищурились, и читалось в них спокойное, лишенное сочувствия любопытство.

Какое счастье, что этот вопрос не застал ее врасплох! Отвечать на него Делии еще не приходилось, но мнение на этот счет у нее было – пусть не вполне твердое, но обдуманное не раз.

– Мне кажется, что опасность и в самом деле существует, потому что если китайцы захотят напасть – мы не сможем с ними справиться. Ничто не помешает им высадиться у наших берегов, прорвать оборону – их ведь гораздо больше. А потом они захватят города… Бесполезно прятаться в своих домах или за стенами церквей, осаду не удержать – все равно победа будет на их стороне, а нам ничего не останется, кроме как уехать в Англию…

– Боже правый, вы что, читали «Битву при Мордиаллоке»[18]?

Смех Ванессы стегнул ее, точно кнутом, и она закусила губу от обиды. Что забавного в этой тоненькой книжке с кроваво-красной обложкой, на которой нарисован убитый кавалерист? Разве она плохо написана? Разве Адриан не сидел над ней, не обсуждал потом с друзьями? Конечно, она стащила эту книжку при первой же возможности! Страх сковывал сердце, когда она тайком читала «Битву», вложив ее в середину учебника по французскому. А когда в конце один из героев умирал на руках у своей невесты в день, назначенный для свадьбы, невозможно было удержаться от слез.

– Ты несносна! – воскликнула мисс Вейр, метнув на племянницу сердитый взгляд. – Можешь ты хотя бы за столом не говорить о политике? Меня прямо в дрожь бросает, когда я слышу эти ужасы.

Делия поспешно извинилась, удрученная тем, что невольно расстроила пожилую даму. Остальные же будто не обратили внимания на произошедшее. Долговязый юноша был погружен в себя, его брат старательно прятал улыбку в усах, сама же Ванесса, казалось, уже забыла о своем вопросе. Глаза ее, странно расширенные, устремлены были в пустоту. О чем она думала сейчас, что рисовала в воображении? Волосы, подсвеченные солнцем, золотились тоненьким нимбом над ее головой, и обида растаяла, сделавшись мелкой и нелепой. Она не со зла – пронеслось в голове, и стало легко, как всегда бывает, когда от души прощаешь.

После чая вернулись в гостиную. Хозяйка взялась за спицы, а хозяин начал показывать Делии содержимое застекленного шкафчика, который она поначалу не приметила. Это все, объяснил он, работы, получившие призы на выставках. Вот этот письменный прибор – чернильца, подставка для ручки, нож для разрезания бумаги – получил золотую медаль на выставке восемьдесят восьмого года. Он сделан из южноавстралийского малахита – это очень красивый и при этом податливый камень, настоящая находка для мастера. Смотрите, как он сияет, если его хорошо отполировать! А эти каминные часы – из агата. Он бывает разных цветов: белый, голубой, коричневый… А вон вазочка – давайте я покажу ее поближе, вам наверняка понравится. Она нефритовая, а жуки, которые на ней сидят, – настоящие, из лесов Западной Австралии. Их называют златками – видите, какие они красивые: блестят, точно золотые.

– Вы просто художник, – прошептала девушка, тронув пальчиком вазу почти что с благоговением. – Этот камень так к ним подходит – гораздо больше малахита, хотя они оба зеленые. Его оттенок сразу напомнил мне лес: это цвет мхов и папоротников.

– Именно! – воскликнул мистер Вейр. Его охватило воодушевление, захотелось показать еще и эту работу, и вон ту… А каждая тянет вереницу воспоминаний. Взять хотя бы опаловое яйцо. Закрой глаза – и встанут, будто и не было этих тридцати лет, высокие своды Выставочного дворца. Гулко отдается от стен голос достопочтенного мистера Кларка, и сто человек хористов стоят, ожидая взмаха дирижерской палочки. А потом, когда отгремела музыка, все поднялись на крышу, откуда видна была далекая вершина Данденонга. Эффи взяла его за руку и, придвинувшись поближе, горячо шепнула в самое ухо: «Смотри: весь город лежит у твоих ног!» Тогда это показалось ему, дерзкому, пророчеством, но Левини, должно быть, удалось втихомолку забраться еще выше – на самый купол.

И все-таки это хорошая работа! Не зря гостья не может отвести глаз. Сказочный камень – опал: вон как вспыхивают разноцветные искры в молочно-белой глубине.

– Какой он большой… По размеру, наверное, как настоящее яйцо эму!

– Ну, разве это большой, – возразил Джеффри. – Они бывают значительно крупнее, и таких булыжников на месторождениях – как грязи. Пару лет назад кто-то купил огромный синий опал – как потом оказалось, самый большой в мире – у одного квинслендского шахтера. Знаете, что он с ним делал? Швырял в соседскую собаку!

– Не может быть! – изумилась Делия. Хозяин подтвердил кивком: да, мол, бывает всякое. Маленькие острые его глазки смеялись. Какой он чудесный, подумалось вдруг, и душа наполнилась теплом; какие они все чудесные. Надо обязательно рассказать Агате, чтобы она не волновалась больше. Нельзя во всем сомневаться, вечно ожидать от людей дурного. Если бы она только могла побывать здесь, окунуться в атмосферу этого дома… Делия вновь обвела взором гостиную, ее лепные потолки, фотографии на стенах. С одной из них смотрела женщина, очень хорошенькая, с темными кудрями и тем самым озорством в глазах, какое мелькало иногда у молодого мистера Вейра. Внезапная догадка отозвалась минором в радостном прежде, приподнятом течении мыслей. Да-да, она была здесь – подсказало что-то внутри; и смеялась, и трепала ласковой рукой рыжеватые и русые вихры, много лет назад; и, возможно, пела, сидя за пианино, рядом с которым стоит высокий угловатый предмет, обтянутый тканью.

– Рассматриваете арфу, мисс Фоссетт? Любите музыку?

Она обернулась. Молодой ювелир смотрел на нее, скрестив руки на груди, – смотрел без улыбки, выжидательно, как Ванесса, когда спрашивала о китайской угрозе.

– Да, очень люблю.

– Уже бывали в Мельбурне на концертах? Нет? А зря – тут часто выступают хорошие оркестры. И вдобавок начался органный сезон – каждый четверг доктор Прайс играет в зале мэрии.

– Вы должны непременно послушать Нессу! – встряла мисс Вейр. – Где она, кстати? Инструмент стоит без дела уже целую вечность, а ведь она так славно играла, гостям всегда очень нравилось. Мэгги! Софи! Куда все подевались? Джеффри, поди найди сестру, я тебя прошу.

– Несса должна быть в саду, – отозвался он лениво, но не тронулся с места. – Она хотела побыть на воздухе: у нее болела голова.

Старая дама метнула на него молнию сквозь очки, и Делия, желая предотвратить бурю, встрепенулась:

– Не волнуйтесь, я схожу за ней.

– По коридору и налево, милая! – крикнула ей вслед хозяйка.

С боковой веранды открывался вид на фруктовый сад. Земля тут имела заметный уклон, и лужайки нисходили каскадами, упираясь в живую изгородь. В середине склона видна была купальня для птиц и солнечные часы на простом каменном постаменте, а еще ниже белела скамейка с сидящей на ней одинокой фигурой.

Делия несмело приблизилась, не зная, что сказать: теткина просьба могла прозвучать в ее устах не очень-то вежливо, и она мысленно выбранила себя за навязчивость. Ванесса сидела без шляпки, склонившись над альбомом для рисования; толстый томик, обернутый бумагой, лежал подле нее. Услышав шорох, она обернулась, помедлила и молча передвинула книгу к себе. Делии ничего не оставалось, кроме как принять это сдержанное приглашение. Она присела рядом и, не в силах побороть любопытство, краем глаза заглянула в альбом. Несколькими уверенными карандашными росчерками на листе был обозначен женский профиль с длинными ресницами.

– Это будет камея, – сказала Ванесса, не поднимая головы.

Делия промолчала: слишком живо было воспоминание о сцене с брошью-лирохвостом. Разговор ей, однако же, хотелось поддержать.

– Вы, оказывается, еще и на арфе играете…

– Не играю, – сухо ответила девушка. – Почти со школы. У нас в доме редко звучит музыка с тех пор, как умерла мама.

В горле встал комок. Захотелось – до отчаяния – сказать что-то очень теплое, обвить словом, как руками за шею; иногда ведь достаточно простого «Я с тобой», чтобы стало легче. Но нужные слова не шли, и пугала мраморная неприступность Ванессы.

– Простите, – только и смогла вымолвить Делия. Затем, чуть приободренная благосклонным молчанием, прибавила: – Я понимаю, что вы чувствуете: моя мама тоже умерла. Правда, я тогда была совсем маленькой…

Карандаш затих в длинных пальцах, словно задумавшись, и принялся рассеянно вычерчивать волны и петли.

– Знаете что: не читайте больше памфлетов, – сказала она вдруг. – У нас много книг, я покажу вам. Выберете, что захочется.

Растроганная этим проявлением участия, Делия улыбнулась и кивком показала на книгу, лежавшую рядом:

– А эту можно посмотреть?

– Смотрите, – ответила Ванесса и вернулась к рисованию.

Увесистый том с готовностью раскрылся на заложенной странице. Это была черно-белая иллюстрация. На фоне солнечного диска, окруженного тучами, сидел мужчина – без одежды, с длинными седыми волосами и бородой, летящей по ветру. В руке он держал громадный циркуль, словно хотел измерить землю. Рисунок был красивый, в нем чувствовалась гармония и мощь, исходившая от склоненной фигуры и грозных туч вокруг. Должно быть, художник изобразил греческого бога – Зевса, наверное? Делия провела пальцем поперек обреза, чтобы отыскать еще вклейки с картинками. Их оказалось много, и все мифологические: крылатый старец над распластанным телом, обвитым змеей; человекоподобное чудище, при виде которого она вздрогнула и быстро перелистнула страницу. Но больше всего ее поразила одна картина, полная боли и ужаса. Обнаженный человек, истошно крича, бежал прочь; женщина за его спиной склонилась над бездыханным телом, а мужчина смотрел вслед беглецу, не то прогоняя его, не то прося вернуться.

– Это Уильям Блейк, – сказала Ванесса тихо.

Что-то странное было в ее голосе – непохожее на обычную ее манеру говорить и в то же время очень знакомое. Но лишь спустя несколько мгновений Делия вспомнила, где она слышала эти интонации. Так говорила она сама – мысленно – когда представляла, что кто-то спрашивает ее: «Кто написал эти великолепные стихи?». И тогда она, преисполнившись гордости, слитой с грустью, отвечала: «Мой брат».

13. Здание мэрии

До начала оставалось еще целых двадцать пять минут – за это время вполне можно было умереть со скуки. Уже вдоль и поперек прочитана программка – Сен-Санс: Первый фортепианный концерт; Римский-Корсаков: «Шехерезада», симфоническая сюита в четырех частях. Уже выслушаны с ангельской улыбкой все неуклюжие комплименты Чарли – бедняжка, он явно чувствует себя не в своей тарелке. Люси божится, что слышала, как он кому-то говорил: «В концертах нет смысла – ведь заранее ясно, чем все кончится; вот крикет – другое дело». Может, она все и выдумала, но от этого веселее с ним не становится. А семейство только и трещит что о комете Галлея: что будет, когда Земля пройдет через её хвост? Как будто больше не о чем поговорить.

Гертруда подалась к перилам балкона и, вытянув шею, в который раз принялась рассматривать толпу в партере. Десятки непокрытых голов склонялись над программками и кивали в приветствиях; вспыхивали драгоценности, белели обнаженные дамские ручки, поигрывающие веерами, и чернели среди разноцветья нарядов мужские фраки. Один из них вдруг показался ей знакомым: выделяясь в толпе, как легконогая английская лошадь среди битюгов, шагала по проходу высокая фигура. Каштаново-рыжие волосы, неотразимая элегантность, какой нельзя научиться – только приобрести от рождения… Но ведь мистер Вейр не собирался на этот концерт! Когда она, желая его поддразнить, обронила, что с ними будет Чарли, он только и сказал: «Вот как?» Гертруда откинулась на сиденье, разочарованно и растерянно. Зачем он пришел? Может, и в самом деле почувствовал себя уязвленным и решил ей отомстить? Ведь с ним, кажется, были спутницы…

– Дайте мне, – она требовательно протянула руку к биноклю, и Чарли без звука повиновался. Приложившись к окулярам, она долгих несколько секунд рыскала по толпе, пока наконец не нашла их, уже сидевших в середине ряда. Спутниц было две; та, что в белом платье, оказалась его сестрой – Гертруда пару раз видела ее в опере и даже немного разговаривала; другая же, в бледно-горчичном, смутно напоминала кого-то. Но кого? Не робкую ли племянницу миссис Уайт на последнем приеме? Нет, та была постарше… Проклятье, такие бесцветные лица никогда не запоминаются! И что только мистер Вейр нашел в ней?

Она опустила руки с биноклем на колени и нахмурилась. Что же делать? Спуститься к ним под руку с этим увальнем, показать, что ей все равно? Нет, там мисс Вейр – она может так съязвить, что трудно будет сдержаться и не выдать себя. Гертруда вновь жадно прильнула к биноклю, и сердце у нее защемило: он улыбался этой блеклой девице! Ах, как он улыбался! Она, кажется, что-то рассказывала – виден был только темный затылок – потому что время от времени мистер Вейр кивал, не сводя с нее заинтересованного взгляда.


Он чуть подался вперед, словно плохо расслышал ее слова.

– Коррики? Вы говорите о той семье, где все играют и поют?

– Да, – сказала Делия. – Вы тоже на них ходили?

– Еще бы! Они молодцы, делают настоящее шоу. У вас ведь они тоже показывали слайды?

– Да, про морской флот, а еще всякие смешные картинки. Но больше всего мне понравилась музыка!

Что это был за вечер! Восемь лет прошло, а все помнится, как вчера. Зал Института механики, ярко освещенный электрическими лампами, набился битком – многие даже стояли. Еще бы: премьера! Это была огромная удача для нее – попасть на премьеру. Даже на обычные концерты они выбирались редко, разве что на выступления «Тасманийского соловья»[19], которые любил отец (мистер Вейр понимающе улыбнулся). А Коррики были поистине великолепны! Что они только ни исполняли: оркестровые пьесы, сольные номера, романсы и шуточные песенки. А три сестры и брат вместе станцевали настоящий танец шотландских горцев!

– Мне кажется, они такие счастливые, эти девочки Корриков: быть одаренными, жить в такой дружной семье, вносить свой вклад в общее дело… Знаете, я всю жизнь мечтала быть музыкантом.

– Но вы, кажется, говорили, что хотели стать врачом? – заметила Ванесса. – Даже латынь учили.

Делия смутилась.

– Да, это тоже было…

Она почувствовала, как краснеет, и поспешила сменить тему.

– Какой здесь зал красивый! В нашем Альберт-холле он куда скромней.

В самом деле, зал был роскошный. По трем стенам тянулись балконы, а в торце имелась еще и обширная галерка. Узорчатый потолок мягко скруглялся по бокам, сквозь окна вверху темнело вечернее небо. Позади сцены высился орган, похожий на сияющий дворец: его трубы венчались чем-то вроде островерхих крыш. Оркестр уже рассаживался вокруг черного лакированного рояля, и инструменты, то один, то другой, подавали голоса: вот заворчал по-стариковски фагот, загудели валторны; скрипка полоснула воздух – раз, другой – и зашлась в скороговорке стаккатных нот. Все это наполнило Делию радостным волнением, какое бывает в канун Рождества. Хотелось подольше наслаждаться этим предвкушением чуда: не срывать исступленно ленты со свертка, а развязывать их медленно, по одной, с замиранием сердца слушая, как шелестит бумага. Но вот уже протяжное «Ля» гобоя положило конец общей какофонии, и оркестр послушно отозвался, повторив ноту-эталон десятками разных голосов. Гул в зале быстро стих, чтобы почти сразу смениться аплодисментами: на сцене появился чернявый, как ворон, фрачный пианист. Последние мгновения на то, чтобы откашляться и, скрипнув стулом, сесть поудобней; последний торопливый шепот: дирижер уже поднял руки.

Издалека донеслась перекличка охотничьих рогов; налетел ветер тревожным тремоло струнных, а за ним – успокаивающая пианинная гамма, снизу вверх и сверху вниз. Еще дуновение, меланхоличный аккорд деревянных, и – ах! – вылетели из лесу всадники и помчались, трубя в рога, с крылатыми плащами за спиной. Что за радостную весть несут они, королевские глашатаи? Нет времени подумать об этом: решительно вмешивается фортепиано, чтобы дать дорогу новой теме, и уже видятся Делии воздушные танцовщицы в напудренных париках – маленькими шажками двигаются они, привстав на цыпочки.

Басовитый кашель, оглушительно громкий, заставил ее содрогнуться и сжаться в комок – до того всегда стыдно за тех, кто неуклюже поводит плечищами в крохотной лавке, забитой хрупкими драгоценностями. Так когда-то бывало стыдно и за отца.

Сидевшая рядом Ванесса обернула лицо в сторону нарушителя; лоб ее прорезала страдальческая морщинка, губы гневно сжались. Она не побоялась бы шикнуть на него, если бы могла, – подумала Делия и почувствовала, что благодарна ей за это.

Музыка, светлая и искрящаяся, быстро затянула ранку, сквозь которую начали было сочиться неприятные воспоминания, и Делия, закрыв глаза, вновь обратилась в слух – бестелесно и безостаточно, чтобы не пропустить ни ноты, чтобы унести все в памяти и потом, когда нужно, припадать к этому источнику в отупляющей рутине домашних дел. Руки, затянутые в перчатки, сжимали программку, в которую она заглянула-то один раз – до начала концерта; зачем? Все понятно: вот первая часть, анданте, сменилась адажио, задумчивым и таинственным, и пальцы задвигались безотчетно, изголодавшись по клавишам. Мелькнула мысль: в следующий же раз, когда будут дела в Сити, зайти в ту книжную аркаду – там ведь был большой нотный отдел… И сразу же: ведь дома нет пианино! И затем: нет, все равно так я не смогу… Вздох украдкой, и до самого аллегро – тягучая грусть, к которой так подходила эта музыка.

Когда же отгремел финал – короткая третья часть пронеслась вихрем, ошеломив ее, – Делия совершенно забыла все свои печали, настоящие и мнимые. Она так восторженно аплодировала, что мистер Вейр, кажется, раздумал спрашивать ее о впечатлениях и только заметил:

– Вам легко угодить, мисс Фоссетт! – так лукаво, что она смутилась. А он продолжал: – Это, конечно, очень неплохой оркестр, но мне все-таки жаль, что вы не слышали Мельбурнского симфонического: он не играет в этом году. Вот если бы приехали в прошлом…

– Ну, сегодня они вполне справились, – возразила Ванесса, – хотя такую несложную вещь грех испортить. И с пианистом нам сегодня повезло.

– Ты так говоришь, будто часто слышишь здесь плохих пианистов.

Они вышли в фойе, не переставая болтать. В воздухе стояло праздничное, оживленное гудение – сотни столичных меломанов обсуждали услышанное, предвкушали вторую часть, и неописуемо приятно было находиться среди них и тоже делиться впечатлениями на равных.

– В нем есть что-то бетховенское, в этом концерте, – сказала Ванесса, вертя в пальцах бокал. – Вам не показалось?

– А, так вот почему его Второй понравился мне больше, – рассмеялся мистер Вейр.

– Тебе понравился не концерт, а хорошенькая пианистка. А немцы в музыке все равно дадут фору кому угодно. Хотя Сенс-Санс великолепен, спорить не буду.

– А как вам эта его шутка со сменой ролей в третьей части? Я чуть на месте не подпрыгнула! – восхищенно призналась Делия. – Решила даже, что оркестр ошибся, но ошибиться так слаженно…

Голова у нее слегка кружилась от возбуждения, словно она выпила вина вместо лимонада (Агата не одобрила бы спиртного). Вокруг смеялись и галдели, иностранное имя заезжего пианиста носилось из уст в уста, коверкаясь на все лады. Звенели бокалы; пахло духами и табаком. В какой-то момент Делия почувствовала, что кто-то наблюдает за ней; едва она повернула голову, как белое лицо в обрамлении темных кудрей скрылось за веером, а потом и вовсе исчезло в толпе. Померещилось, решила она – не без тени тревоги, впрочем; но вот раздался звонок, и вместе со всеми они вернулись в зал.

Шехерезада, объяснила ей Ванесса, была женой свирепого восточного правителя. Разве вы не слышали об «Арабских ночах», мисс Фоссетт? Ну неважно; этот правитель – султан Шахрияр – поклялся убивать каждую новую жену после первой ночи, но умница Шехерезада спасла свою жизнь, рассказывая ему сказки, столь увлекательные, что он не мог не дослушать до конца. К слову, сказки действительно прелюбопытные, особенно с бёртоновскими комментариями. Жаль, достать это издание трудно: цензура из кожи вон лезет, лишь бы публика не увидела чего-нибудь «неприличного».

Делия хотела спросить, откуда Ванесса все это знает, но аплодисменты оборвали беседу, и вот уже, после паузы, грянула в унисон грозная медь.

Она встретила эту музыку с опаской: что можно ждать от композитора, который написал сюиту по мотивам сомнительной книжки? Но скоро, очень скоро у нее – против воли – побежали по спине мурашки, и сладко сжалось в груди, до того проникновенно пела в тишине скрипка. Новая тема набежала легкой волной – и вдруг выросла, обдала сияющей россыпью мелких брызг. Не может быть это – сомнительным, неподобающим, да если бы и было – боже мой, какая разница, если так хорошо, если душа взмывает в ослепительную высь, и слезы выступают на глазах, и думаешь только об одном: пусть это продолжается, пусть никогда не наступит серое, будничное – шляпка, трамвай, вежливое прощание. Нет, не сейчас: еще целых три части. Вечность.

Музыка говорила с ней, листала страницы волшебной книги, написанной певучей вязью, и Делия чуть не вскрикивала от радостного узнавания никогда не виденного, пряного и цветистого Востока. Дворцы и мечети, смуглые рабы и персидские красавицы в чадрах, верблюды, груженые диковинными товарами. Я знаю, прошептала она мысленно, я понимаю тебя, великий мастер из далекой заснеженной страны, пусть даже мне незнаком твой родной язык. Вот же она, Шехерезада – эта чарующая скрипка; она ткет узор своих сказок – убаюкивающе, нараспев – до рассвета еще много времени. Одна история сменяет другую: то нежная и трогательная – о любви; то драматическая – картина погони, боя. В конце концов яростный шторм разметал в щепки корабли, и перехватило дыхание от этой мощи, будто и ее окатило волной.


Подлокотник рядом хрустнул, и Джеффри повернул голову: девушка сидела бледная, с припухшими глазами, и комкала в руке носовой платок. Она казалась потрясенной, и он, неожиданно для себя самого, почувствовал уважение к ней. Маленькая мисс Фоссетт, оказывается, умела не только смущаться, но и слушать музыку! Когда смолк оркестр после долгого, постепенно затухающего финала, она аплодировала восторженно, но с лица ее не сходило отрешенное выражение. Видно было, что она хотела бы сейчас помолчать, и он тактично не стал начинать приличествующей случаю болтовни.

Обе девушки уже двинулись к выходу, и тут Джеффри обнаружил на полу возле соседнего сиденья платочек. Голубой платочек с вышитой золотистыми нитками надписью: «Адриана».

Он догнал их уже в фойе. Мисс Фоссетт покраснела, когда он отдал ей платок – впрочем, она вечно краснеет. Иногда это даже выглядит мило. Она по-прежнему витала в облаках, но потом, когда он помог ей надеть пальто, вдруг спросила:

– Так султан все-таки уснул?..

Джеффри справился с удивлением почти сразу.

– Да, – подтвердил он утешающе, – и Шехерезада ушла из спальни на цыпочках.

14. Рэйли-стрит

Опустив глаза, она следила, как янтарная струйка, исходя паром, переливается из носика в тончайшую, костяного фарфора, чашку. Ее гордость, свадебный подарок от учительниц – английский сервиз, расписанный цветками вишни. Наполнив чашки, одну за другой, добавила в каждую молока – неторопливо, аккуратно, все еще не поднимая головы. Со стороны, вероятно, казалось, что она не может оторваться от созерцания изящного переплетения стебельков на белоснежном фарфоре; но только ей было ведомо, почему так медленны сейчас ее руки и почему она не поднимает глаз. Лишь поставив молочник на место и сделав приглашающий жест, Агата отодвинулась – и обреченно подняла голову.

Она не ошиблась: мистер Вейр смотрел на нее. Смотрел так же, как в самый первый раз – прямо и внимательно. Не оценивающе, нет, слава Богу; не изучающе. Скорее пытаясь запомнить – так, наверное, смотрят «впрок» художники или фотографы, когда хотят унести запечатленный образ предмета. Но не это было ей неприятно. Агата даже себе не могла объяснить, что именно, просто чувствовала, что перед ней – не самодур вроде отца, любившего подчеркивать, что все будет только так, как он захочет. Тут было другое: за учтивостью, за мягкими, с ленцой, движениями таилась сила, и ей становилось неуютно. Такие люди опасны тем, что в них легко ошибиться. Люди с двойным дном. Но формально придраться было не к чему, и она продолжала улыбаться и через Делию вести приличествующую случаю беседу.

Мисс Вейр, прямая, будто аршин проглотила, хранила молчание – как показалось Агате, несколько надменное. Однако же они добры к Делии, и при мысли об этом ей становилось неловко за собственную плохо осознаваемую неприязнь. Их семья была так гостеприимна, и сама хозяйка потом, после визита, прислала еще одно письмо, в котором сожалела, что она, Агата, не может к ним приехать. Множество искренне теплых слов, перед которыми чувствуешь себя бессильной – боишься поддаться, растаять, уступить мимолетному, пожертвовав вечным. Вот и теперь – приходится нарушать траур, чтобы не выглядеть невежливой. Им ведь известно, что она принимает заказчиц и выходит на улицу…

Нет, хорошо, конечно, что у Делии появилась подруга – дома ей несладко жилось; в школу ее не отдали, приятельниц толком не было. Но как оградить сестру от этого человека – вызывающе эффектного, с замашками светского льва? Какой бедой может обернуться это знакомство! О чем они говорят сейчас? – силилась она прочитать по движениям губ, по неприметным улыбкам и жестам. Как часто бывало в обществе слышащих людей, Агата почувствовала холодящую тревогу оттого, что упускает нечто важное. А Делия что-то взахлеб рассказывала гостье, сложив безмолвные руки на коленях, и та вдруг посветлела лицом и даже чуть подалась вперед, слушая ее. Похоже, они увлеклись бы беседой всерьез, если бы не вмешался короткой фразой мистер Вейр. Две головы, уже почти сблизившись, с сожалением качнулись врозь. Следующая фраза была ей милостиво переведена: гости хотели бы увидеть Тави перед тем, как уйдут. Пожалуйста, – попросила Делия умильно. Как откажешь?

Причесала дочку сама, наскоро, спиной чувствуя, что в гостиной, оставшись без надзора, вновь пустились в беседы, уместность которых она не могла оценить. При виде визитеров Тави не застыла, стесняясь, как раньше, а устремилась к ним почти бегом. Тут же она усажена была между ними на диван, и оба, брат и сестра, склонили к ней головы, как пара орлов в гнезде. Ободренная вниманием, девочка заговорила, теребя от волнения кончик пояска, а они терпеливо слушали и иногда вставляли слово или кивали. Сияющие глазенки-сливы вскинулись навстречу хищному профилю, и у Агаты екнуло в груди от этого преувеличенного, как в страшной сказке, контраста; она едва не кинулась к дочери – защитить, но мистер Вейр рассмеялся какой-то детской тираде, и ямочки на щеках смягчили острые, лисьи черты. Отступило смутное чувство опасности, и остался вполне заурядный джентльмен с живыми, как у мальчишки, глазами. Разве что одет хорошо – слишком, пожалуй, хорошо для заурядного джентльмена. Та, кто следит за его гардеробом, определенно имеет редкий вкус.

Неожиданно он повернул голову, встретился с ней взглядом – и Агата вздрогнула, словно ее выдернули из полудремы. Как получилось, что он вызвал у нее почти приязнь? Это было похоже на какой-то морок, но ведь так не бывает. Наверное, просто переутомилась – еще утром чувствовала себя неважно… Поборов нелепый, суеверный страх, хлопнула в ладоши, сделала дочери знак, и визитеры засобирались, истолковав жест именно так, как она хотела.

Не успела затвориться за ними дверь, как она уже была мыслями в своих привычных сферах. Убрала со столика, привела гостиную в прежний вид, точно и не было тут посторонних. Отослала Делию возиться с посудой, наказав попутно, чтобы не забыла потом сметать корсаж для платья, и села за машинку. Не поискать ли приходящую девушку для уборки? – размышляла она, качая педаль и следя, как строчит по жемчужно-серому шелку игла. Нет, пожалуй: они справятся сами. Еще не время расслабляться – кто знает, что будет завтра?

Подкрались осенние сумерки. Агата встала, чтобы зажечь лампу и прикрыть окно, из которого тянуло влажным стылым воздухом. Стекла запотели, снаружи полз туман и желто горели соседские окна, дразнясь чужим и оттого сомнительным уютом. Проехал на велосипеде фонарщик с длинным шестом в руке. День кончен. Она потянулась, до сладкой боли выгнув затекшую спину. Охватило ее отчего-то ленивое желание – просто так стоять, уставясь в окно, глазами впитывать уличный холод, а кожей – тепло протопленной для гостей комнаты. Когда-то, много лет назад, уже был такой вот ранний вечер. По высоким окнам хлестал дождь, а они сидели боком за партой, чтобы видеть краем глаза дверь на случай, если кто войдет. Кажется, они спорили; Агата не соглашалась с собеседником: «Так не бывает, ты врешь!». Но он – круглолицый мальчик с белокурыми кудряшками, похожий на Купидона – перебивал ее, хватая за руки, и с жаром доказывал что-то свое. И такой приятной слабостью отзывались в ней прикосновения сухих горячих ладоней, что она принималась спорить уже нарочно, только чтобы он снова перебил ее. Вот и сейчас снова это чувство, почти забытое; откуда? Странный день нынче. Какое, кстати, число? Вчера был четверг; выходит, двадцать седьмое? Ах, вот оно что…

Подавив вздох (слабость все не уходила, растекалась по телу), она вернулась к работе. Делия уже сидела с шитьем. Тави, выпросив себе право побыть с ними, «ну хоть полчасика», возилась на полу. Каминную ширму она приспособила под домик: две стенки загнула, втиснула туда куклу и уже, поднатужившись, потащила к себе напольную вазу – видно, для садика, но Агата пресекла кукольное обустройство, многозначительно постучав по столу. Отсутствие садика так огорчило девочку, что пришлось разрешить ей – «один цветок. Поняла? Один. И не испачкай ковер». Непреклонная снаружи, внутри Агата таяла от нежности и, прервав работу, украдкой наблюдала, как вьет себе гнездо будущая женщина. До чего сильна природа, думала она с удивлением; до чего похожи люди – в главном, в самой основе своей. Пока она есть, мир устойчив, но выдерни этот стержень – что останется? А ведь есть такие, кто этого не понимает, кто выжигает в себе истинное и заменяет чужим. Ради чего? Женщины теперь могут облачаться в брюки и ходить на службу. Это у них называется свободой. Да неужели им нравится жить вот так – терпеть упреки и насмешки, выглядеть нелепыми ради сомнительного удобства? Работают в конторах, не выходят замуж. И ведь невдомек, что, отказавшись от женского, они не приобретут мужского – ни ума, способного решать сложные задачи, ни физической силы. Вот что самое главное. Сменить одежду не значит сменить природу.

Разложив юбку на коленях, она придирчиво осмотрела швы и, довольная результатом, принялась выдергивать наметку. Теперь – лиф и отделка. Но сначала ужин.

«Когда закончишь, помоги мне на кухне», – сказала она Делии и, отослав Тави в детскую, вышла из комнаты.


Газовый рожок свистел еле слышно, и этот звук, некогда уютный, казался ледяным, равнодушным. Кто бы знал, как хотелось сейчас бросить все, забиться в угол и читать, читать… А вместо этого – сущая пытка: так, наверное, чувствует себя голодный, вынужденный ходить вокруг припрятанного куска хлеба, вдыхать его запах и ждать, пока выдастся случай схватить его и проглотить, не жуя. Когда ей браться за книжку в этом доме, где все расписано по часам и где косо смотрят на безделье? Только и остается – прогулки с Тави в парке (там всегда можно прочитать десяток-другой страниц, сидя на лавочке), редкие передышки между делами, Агатины отлучки к заказчицам. И еще разве что ночи. Встанешь тихонько, дождавшись, пока Тави уснет; прокрадешься в гостиную, прикрутишь лампу ровно настолько, чтобы хватало света разобрать буквы, и сидишь, держа наготове жалобный рассказ о бессоннице или ночных страхах. Хорошо, что они и в самом деле бывали у нее – страхи, и Агата, верно, помнит, как успокаивала ее когда-то, еще дома. «Можно?» – робкий жест онемевшими пальцами (когда мучают страхи, руки всегда мертвеют). Кивок, и наконец – спасена! – гасишь лампу, ныряешь под одеяло и прижимаешься, дрожа, к теплому льняному боку. Иногда, если была лунная ночь, они разговаривали, прежде чем уснуть, но чаще просто лежали, лицом друг к другу, и Делия слушала, как шуршат, касаясь подушки, ресницы сестры. Значит, не спит, смотрит; думает. Не о ней ли? Это, наверное, высшая степень близости между людьми – сомкнуть головы так, чтобы слышать шорох ресниц друг друга, и молчать…

Но теперь все иначе. Агата вечно озабочена, что-то подсчитывает, ведет толстую книгу с расходами и список заказов. Конечно, мудрено не запутаться, когда их так много! Но это ведь значит, что дела у них идут хорошо, разве нет? А ничего не меняется: все те же хлопоты, ноющая спина, потрескавшиеся руки и унылая тишина тесных комнат. Счастливица Ванесса – у нее есть все: чудесный дом, любящий отец, десятки книг и возможность читать, не таясь… Талант. Красота. И, будто этого недостаточно, – сила характера, которая, случись что, позволит ей не упасть духом.

А что досталось ей самой? Убогая наружность? Страх всего и вся?

Подернулись пеленой руки, сжимающие иголку, поплыла комната; стало горячо глазам, и она зажмурилась – безобразная, с искривленным гримасой (она это чувствовала) ртом, никому не нужная всерьез. Ни единого ласкового слова за много лет. Ни участливого вопроса: «Как ты?». Ничего.

Ничего, – повторяла она, как заведенная, баюкая себя, раскачиваясь на стуле взад-вперед; ничего, это сейчас пройдет. И, закусив палец, чтобы не дать вырваться наружу всхлипам, повела опухшими глазами на дверь, словно не доверяя слуху. К счастью, на пороге было пусто; маленький их домик с голыми дощатыми стенами стал вдруг огромным, и Агата погромыхивала посудой где-то далеко-далеко. Очертания гостиной, прояснившиеся было, вновь затуманились, едва она представила себе грядущий вечер. Ужин в гробовом молчании, тоскливый желтый свет с потолка, уборка и опять шитье. И завтра снова – до тех пор, пока не выпадет ей удача хоть на несколько часов вырваться отсюда. Придумать бы повод… Ах, если бы Вейры пригласили ее еще раз! Неважно куда, пусть даже просто на прогулку.

Тут её осенило: нужно, дочитав «Айвенго» (там осталось-то страничек двадцать), сразу же написать Ванессе письмо с благодарностью и где-нибудь, между делом, упомянуть – не попросить, просто коснуться полунамеком… Нет, это все-таки выйдет чересчур. А если позвать ее в парк, когда они с Тави пойдут туда в следующий раз? Заодно можно будет вернуть ей книги – уже почти всё, что дала Ванесса в тот первый визит, прочитано.

Это была мысль! Делия даже улыбнулась сама себе. Вытерла тыльной стороной ладони мокрые ресницы. Тот, другой человек, которого она терпеливо пестовала в себе много лет, распрямился и вновь сделался ее внутренней опорой. Как хорошо, подумалось вдруг, что Агата не может сейчас позвать ее с кухни: «Делия!». Потому что Делии в комнате больше не было.

15. Эспланада

Слова относило ветром, так что теткиных окриков было не разобрать; она махала им, придерживая другой рукой шляпку, и выглядела еще беспомощней обычного. Они поставили корзинки на траву и ждали, пока тетка подойдет. Голубые ленты на ее шляпе трепетали, очки подпрыгивали на носу в такт шагам – вся она колыхалась и переваливалась.

– Я подумала, – сказала она, с трудом переводя дух, – я подумала: может, на пляже было бы лучше?

– На пляже песок, тетушка. Он будет везде при таком ветре, и в тарелках тоже. Вряд ли вам это понравится.

Она вопросительно глянула на Эдвина, и тот кивнул, подтверждая: да, мол, так и будет. Смирившись, тетка последовала за ними на круглую, опоясанную дорожкой лужайку, которую Ванесса присмотрела, когда они подъезжали. Высокая клумба, похожая на половинку ананаса, давала некоторую защиту от ветра, при этом пирс был рядом, и обочина, на которой они оставили коляску, находилась в пределах видимости. Одним словом, лучшее место, какое тут можно найти.

– До чего хорошо! – воскликнула тетка; она продолжала придерживать шляпу и, щурясь от ветра и солнца, смотрела в сторону залива. – На побережье всегда чудесно, даже зимой. И ничуть не холодно. Девочки просто молодцы, что придумали этот пикник – правда, Эдди?

Тот пробурчал что-то неразборчиво. Они расстилали скатерть: Делия взялась за одну сторону, Ванесса за другую, и полотнище хлопало, как парус. Эдвин прижал два угла корзинками, на остальные они уселись сами.

– Можно, я распакую? – спросила Тави. Ей позволили.

Скатерть под ними продолжала чуть надуваться, как ковер-самолет, но по мере того, как вынимались из корзинки припасы, затихала; листья гигантского ананаса раскачивались от ветра, бросая на нее перистые тени. Однако холодно и правда не было, и Делия сняла с девочки пальтишко. Позвякивали тарелки, шуршала бумага, в которую были завернуты бутерброды и куриные рулеты.

– Нужно было сделать рыбу, – озабоченно сказала тетка. – Такую, как мы ели у Кэтрин – помнишь, Несса? Жареные палочки из полосатого трубача с беконом, очень удобно брать с собой. Называлось рыба по-тасманийски. Вы же оттуда родом, милочка, – умеете ее готовить?

Ванесса смежила веки и подставила лицо хилым солнечным лучам. Издалека донесся пароходный гудок; проехал трамвай; чайки кричали. Было сонно, бездумно и не хотелось двигаться. Вокруг жевали и говорили о Тасмании. Эдвин, молчавший почти с самого утра, неожиданно включился в разговор, но поперхнулся, закашлялся, и тетка бросилась хлопать его по спине.

– Почему ты вечно спешишь? За тобой никто не гонится. Ну-ка выпей…

– Тилацин, – повторил он охрипшим голосом. – Очень интересное животное. Пасть раскрывает на сто восемьдесят градусов!

– Сумчатый волк! – воскликнула Делия. – Я видела его в Хобарте, в зверинце. Он совсем как собака, только спина в полосках. Ходит взад-вперед по клетке…

– С собакой они вообще не родственники. Вы заметили, какие у него задние ноги? Он при ходьбе опирается на плюсну, по-кенгуриному; и хвост такой же формы, как у них…

К тому моменту как Ванесса открыла глаза и взялась за еду, Эдвин уже сыпал латинскими названиями, проводил параллели, тут же их разрушал – в общем, ораторствовал самозабвенно. Делия слушала, не сводя с него восхищенного взгляда и забыв про кусок рулета, который продолжала держать на вилке; тетка сияла от гордости (Джеффри непременно сказал бы: «Все при деле»). Тени метались по скатерти, то бледнея, то проступая резко, чёрно. Ветер гнал облака и гнул кружевные зонтики в руках у дам, фланирующих вдоль берега.

– Пойдемте на пирс, – сказала она, когда Эдвин умолк, исчерпав, вероятно, свои знания о тилацинах.

– Да-да, прогуляйтесь, – поддержала тетка. – А я отдохну: здесь так чудесно, в тенечке.

Людей на пирсе почти не было. Залив, обычно спокойный, сегодня волновался и шумел, как настоящее море. Одинокий парус клонился к воде. Они молчали; Эдвин шел впереди, ссутулившись и сунув руки в карманы. Шаги отдавались гулко, доски поскрипывали, и вместе с криками чаек и плеском волн это уносило ее в далекое лето, в душный новогодний день (они тогда всей семьей ездили в Сэндринхэм; жили в маленькой гостинице у самого пляжа, и там было все, что нужно – книги, море, этюдник и краски. Она бы, кажется, век могла так прожить; купить домик, пристроить мастерскую – и забыть раз и навсегда про Мельбурн). Неужели они так давно не были у моря? «Чувствуешь, какой здесь воздух? Дыши, дыши», – приговаривала Делия, потуже завязывая под подбородком девочки ленты от шляпки, и та послушно тянула носом. В руках она сжимала ломоть хлеба, предусмотрительно (какая умница) утащенный с собой, и, едва Делия отпустила ее, кинулась вперед, к сидящим на ограде чайкам. Поднялся гвалт и переполох, птицы ловили кусочки прямо на лету.

– Не бросай такие большие, – Ванесса присела рядом. – Мелких на дольше хватит.

– Я хочу, чтоб вон тем досталось! – пожаловалась Тави. – Одна чайка всё у них отбирает; почему она такая жадина?

– Думаю, она считает себя главнее. Ты ведь у нас специалист, Эдди, – расскажи ей.

– Это правда, – сказал Эдвин. – Одни птицы в стае выше по статусу, а другие ниже. У социальных животных всегда очень строгая иерархия.

– Вы, наверное, учитесь в университете? – спросила Делия; в голосе ее звучало уважение.

– Пока еще нет, но обязательно буду.

– Изучать животных, должно быть, ужасно интересно!

Они двинулись, бок о бок, навстречу ветру; Тави, скормив весь свой кусочек, побежала их догонять. Долетавшие до Ванессы слова не оставляли сомнений, что ораторские подвиги брата далеко не закончены; но слова эти были сухими и пыльными, будто кто-то вытряхнул их из ученой книги в голову юного любителя науки, а тот бездумно извергнул их в воздух. В такие моменты Ванесса была почти готова согласиться с Джеффри: тот часто называл младшего брата попугаем какаду («белый и с рыжим хохолком – вы только посмотрите!»), который лишь повторяет умные слова. «Можешь сказать то же самое, но на нормальном языке?» – это был частый повод для ссор, потому что Эдвин, уязвленный, отвечал: «Ты все равно не поймешь», и все признавали, что уж высокомерие-то у него действительно вейровское. А мама звала его маленьким профессором. И ведь все это правда, думала Ванесса, облокотившись на перила и глядя на берег, где катились трамваи и торчала пузатая крыша купальни; нет в нем исследовательской жадности, которая заставляет быть чутким ко всему, что творится вокруг, замечать движения, превращения, собирать интересное под ногами и изучать его: зачем, если есть чужое, готовое? И теперь, пожалуйста, – с умным видом рассуждает о сумчатом волке, вместо того, чтобы рыскать по пляжу, где, между прочим, водятся пингвины и водяные крысы.

Ванесса медленно пошла вперед, навстречу трем фигуркам, стоявшим в конце пирса. Её обдавало потоками соленого воздуха, над заливом лежали пенные барашки облаков, и собственное затворничество вдруг сделалось нелепым, заставило устыдиться только что учиненного суда над братом. Сама ведь мечтала уехать, забиться в благословенной сэндринхэмовской глуши – это сейчас-то, когда мир стремительно меняется. За ничтожный – неполная четверть века – отрезок истории, который она могла наблюдать, человек поднялся в воздух, достиг Северного полюса, изобрел телеграф; да мало ли всего произошло? Мир меняется, и неправильно было бы бежать от него именно тогда, когда он стал таким близким, когда путешествие в Европу, через полземного шара, превращается из тяжелого испытания в увеселительную поездку, когда Сидней – вот он, гудит в ухе, стоит лишь прижать к нему телефонную трубку. Не в тихом Сэндринхэме нужно быть сейчас, а в Париже, где театры битком забиты желающими увидеть русский балет.

Доски под ногами загудели: троица возвращалась. У Эдвина был такой необычный вид, что она, глянув сначала мельком, сквозь пелену мыслей, вернулась через миг, чтобы рассмотреть его повнимательней. Он казался возбужденным, и знающий его человек мог бы предположить, что сей блестящий отрок только что получил стипендию на обучение в Мельбурнском университете или, на худой конец, прочел о новом открытии в науке. Но откуда взяться новостям, каким бы то ни было, на краю пирса? Не чайка же принесла на хвосте. Значит, это его свечение зажглось с помощью сил, что имелись в наличии.

Делия по-прежнему слушала его, кротко, как образцовая жена. Стало вдруг интересно: умеет ли она рифмовать? Это с самого детства было для них знаком избранности, принадлежности к их кругу. Все умели рифмовать – Боб, Джеффри, Дот[20]; даже Эдвин научился, но его они не брали в игру: слишком мал; да и потом у него никогда не выходило так остроумно и легко, как у остальных. Для них же привычка изъясняться стихами и гекзаметром стала чем-то вроде собственного тайного языка. Мама иногда даже записывала за ними, до того выходило удачно. (Всё это пронеслось в памяти вихрем, пока Эдвин и Делия приближались, и она уже не на них смотрела, а далеко насквозь и не могла даже насильно остановить потока). Импровизация была их божеством, и талант выдумывать на лету приравнивался к благодати. Прочим оставалось лишь причащаться святых тайн, сидя в зрительном зале, сиречь среди гостей и родственников. Творчеством было пропитано все вокруг, и малейшая искра рождала пожар: стихи и монологи срывались с уст и, еще теплые, достигали сердец – божеству не нужны посредники. А пантомимы? а домашняя газета? а музыка? Не было ничего, что казалось им, четырем жрецам, не под силу. Мама говорила: «Если ваш отец однажды разорится, мы не пропадем: будем ездить бродячим театром».

– Простите, мы вас покинули…

Делия сконфуженно покраснела; она говорила еще что-то – о том, как ей не хотелось быть невежливой, но вы не поверите, просто выпала куда-то: сколько на свете вещей, о которых не знаешь! – а Ванесса думала о том, что, пожалуй, едва ли она умеет рифмовать или показывать кресс-салат. Играть на пианино, возможно, петь – да, но кого из Вейров этим удивишь?

– Вы возвращайтесь, – сказала она. – Я тоже сейчас приду.


Понурившись, Делия покорно направилась в сторону берега. Её огорчило, что Ванесса не захотела побыть с ней вдвоем, хотя она специально попросила младшего мистера Вейра отвести Тави обратно на полянку. Сколько всего хотелось ей рассказать, поделиться, спросить… В письмах никак не удавалось переступить границу формальности: непросто это, когда не видишь собеседника. А теперь только и оставалось, что корить себя за глупую ошибку: ну как можно было увлечься разговором настолько, чтобы забыть простейшую вежливость? Ничего странного, что Ванесса обиделась.

Всем хочется внимания – даже тем, кто скрывает это: за гордостью ли, показным весельем – «Ах, право, мне одной совсем не скучно!» – или показной же деловитостью. Наверное, любой, кто по какой-то причине долго страдал, развивает в себе особое умение распознавать это страдание в других. Взять хотя бы этого застенчивого юношу, Эдвина (язык не поворачивается обращаться к нему по фамилии: ну какой он мистер Вейр? Совсем ведь мальчишка). Еще там, на полянке, когда он рассказывал про сумчатого волка, она ясно почувствовала, как давно он этого ждал – возможности всего-навсего быть выслушанным. Он всерьез мечтает быть ученым – это видно и безо всяких вопросов; но кто в его семье находит время, чтобы обсуждать зоологию? Нет, все они, конечно, замечательные люди, но ведь интересоваться наукой дано не каждому. Сколько раз, бывало, отец заводил разговор о медицине – ругал статьи, оспаривал чьи-то мнения, время от времени восклицая: «Понимаешь?», – но миссис Фоссетт с трудом подавляла зевок, и Делии становилось неловко за нее и обидно за отца. Штудируя латынь, тайком листая медицинские энциклопедии в домашней библиотеке, она мечтала, как в один прекрасный день сможет поддержать беседу, и благодарностью ей будет заинтересованный взгляд: «Ну-ка, ну-ка, что ты можешь сказать на это?». Ах, как страстно ей хотелось заполнить пустоту в черном кресле за столом – и в отцовском сердце! Если бы только она владела нужными знаниями – да разве она дала бы ему чувствовать себя покинутым?

А Ванесса сказала: «Пойдемте на пирс». Как будто хотела поскорей переменить тему. А может, Эдвин станет однажды великим ученым! Очень даже может быть, – начинала она уже горячиться; но как развиваться таланту, если все вокруг заняты своими делами и нет любящей матери? Вон он сидит, поджав ноги, и молчит, всеми забытый, пока мисс Вейр возится с Тави. Ужасно. Напустив на себя веселый вид, Делия присела на корточки рядом с ним и начала болтать о пустяках: вспоминала кошек, которых они держали в Лонсестоне, спрашивала, водятся ли тут акулы и сколько лет живут слоны – что угодно, лишь бы снова разговорить его. До тех пор, пока коляска не остановилась у ворот на Рэйли-стрит, она предавалась этой отчаянной заботе, стараясь не смотреть в сторону Ванессы, с которой так и не вышло объясниться; и уже прощаясь, Делия услышала ее торопливый шепот: «Разберите корзинку сами, чтобы сестра не видела». А дома, выполнив это странное пожелание, обнаружила завернутый в газету томик Мопассана.

16. Малверн-роуд

Давным-давно, еще до депрессии, когда всего было вдоволь, ему подарили игрушечный барабан. Это был чудо что за барабан: с сияющими лакированными боками и ярким ремешком, чтобы носить на груди, как делают музыканты из военных оркестров. Музыкантов он тогда боготворил – любых: от уличного скрипача до органиста в церкви. Одним словом, подарок оказался в точку, и весь день рождения прошел в сладостном грохоте. А в воскресенье инструмент отобрали. Реветь расхотелось очень быстро: все же не маленький; сколько ему было – шесть, семь? Надо было действовать. Они с Бобом сидели в детской вдвоем, няня куда-то вышла; когда же она вернулась, Боб блестяще изображал посреди комнаты приступ желудочных колик. В нем погиб великий лицедей, это всякий подтвердит. Пока няня причитала над больным, Джеффри выскользнул в полуоткрытую дверь. Куда идти – он не знал, но желание немедленно получить барабан было таким сильным, что он был готов, если нужно, залезть на крышу или спуститься в преисподнюю чулана.

Примерно таким было чувство, владевшее им последние несколько дней; и, разумеется, когда Ванесса обронила фразу о том, что надо бы передать книгу мисс Фоссетт, у него тут же возникли некие знакомые в Саут-Ярре, к которым он собирался сегодня заехать. И вот теперь, под мерный цокот копыт, он двигался к цели – и точно так же, как в детстве, не знал, получится или нет. Агата могла быть занята и не принять его; могла перепоручить его сестре; в конце концов, ее просто могло не быть дома, хотя при ее образе жизни это маловероятно. Но ведь удача не приходит к тому, кто сидит сложа руки.

Нужную улицу он отыскал без труда. Унылое это было место: крохотные домики в один этаж, по большей части деревянные, кое-где украшались узорчатыми железными карнизами, что придавало им вид совсем уж сиротский. Ничего не изменилось с прошлого его визита, лишь в палисаднике напротив зацвела мимоза. Джеффри привязал лошадь к дереву, кинул взгляд на окна – они молчали, затуманенные по ту сторону легкими занавесками. Вошел в тесный дворик, аккуратно выметенный, с деревцем в кадке, и позвонил. Тут же ему пришло в голову, что если Агата дома одна, то она может попросту не услышать его. Но спустя несколько секунд она открыла: в своем неизменном черном платье и с изумлением на прелестном лице.

И тут послышался крик. Он доносился из глубины дома – детский крик, отчаянный, панический. Джеффри сделал вопросительный жест: коснулся уха и показал в сторону комнаты. Агата непонимающе нахмурилась, и в этот миг девочка, словно набрав в грудь воздуха, завизжала так истошно, что кровь похолодела в жилах. Он не выдержал и кинулся напролом, по пути бросив куда-то книжку; нашел дверь, сотрясаемую изнутри ударами кулачков, нажал ручку – она не поддавалась.

– Тави! – позвал он. – Что случилось?

Бессвязные крики сменились захлебывающимся: «Крыса, крыса!». Подбежала Агата, одновременно негодующая и взволнованная.

– Ключ! Какого черта вы ее заперли?

Она дернула ручку раз, другой – и растерянно отступила. Джеффри бросился на кухню, а из нее во внутренний двор. Нашел окно детской; оно было английским и, на их счастье, оказалось чуть приоткрытым – достаточно, чтобы просунуть пальцы. Рассохшаяся рама с трудом, но поднялась, и он взял рыдающую Тави на руки.

– Крыса укусила тебя? Куда?

Агата уже была рядом и пыталась забрать дочь, но он отстранился и настойчиво повторил:

– Скажи: укусила?

Она помотала головой. Джеффри отнес девочку в дом и теперь уже не препятствовал им. Взял со столика в гостиной карандаш, разыскал клочок бумаги и написал: «Крыса испугала ее. Теперь все в порядке». Агата сидела на диване с дочкой на коленях и тихонько покачивалась взад-вперед, словно баюкала ее. Прочитав записку, подняла к нему лицо – бескровное, усталое. Кивнула, то ли понимающе, то ли благодарно. Он вспомнил, что так и не объяснил своего нежданного визита, и вынул из кармана еще одну записку, которую приготовил заранее. Пока она читала, подобрал валявшуюся книгу – это была «Трилби» – и положил на диван. Пора было уходить, оставить их одних, но он не мог сдвинуться с места и все смотрел на мягкий профиль, склоненный над детской головкой, как у Богородицы.

Когда от рыданий остались лишь тихие всхлипы, она жестом попросила бумагу и карандаш. Примостив книгу на подлокотнике, быстро написала несколько слов и протянула ему.

«Я заглядывала к ней за десять минут, как вы пришли. Все было хорошо».

Кто бы мог подумать, что Агата, такая неприступная в своей добродетели, станет перед ним оправдываться? Каким отвратительным ей должно казаться собственное бессилие, свидетелем которого он нечаянно стал; и ведь он оттолкнул ее, врываясь в дом – оттолкнул грубо, как препятствие. Та потаенная черта его натуры, о которой мало кому было известно, проявилась тут в всей красе. Только мама да сёстры знали, что, испугавшись, он впадает в ярость. Это была, пожалуй, единственная вещь, которую он не умел в себе контролировать.

Джеффри кивнул ей в ответ. Не хотелось говорить вежливых утешений вроде «Вы ни в чем не виноваты». Разумеется, она не виновата.

Поцеловав темноволосую головку, Агата вновь взялась за карандаш.

«Хотите чаю?»

Маленький мальчик осторожно заглянул в комнату прислуги – и едва сдержал радостный возглас: со шкафа свисал ярко-красный ремешок от барабана.

– Тави, скажи маме, что я с удовольствием останусь.

Пока Агата была на кухне, он занялся дверью, попутно слушая, как девочка рассказывает о случившемся – уже без страха, но с радостью оттого, что находится в центре внимания. Нет, раньше такого никогда не бывало, в доме не появлялись крысы; наверное, прогрызли где-то дырку. И дверь тоже не заклинивало. Но ведь теперь, сказала Тави страшным шепотом, ей никак нельзя будет оставаться в комнате одной: мало ли кто еще может вылезти! Она должна сидеть в гостиной, вместе с мамой и Делией… Это наивное детское лукавство развеселило его от души, напомнив их с братом собственные проделки. Джеффри дал девочке горсть принесенных с собой конфет и отправил ее на поиски шпильки или чего-нибудь, чем можно было бы отпереть замок. После небольшой возни дверь благополучно открылась, явив взору маленькую комнату, оклеенную голубыми обоями в мелкий цветочек. У окна стоял кукольный домик, дальше – книжный шкаф, стол для умывания, две кровати вдоль стены. Кто спал здесь вместе с Тави? Очевидно, та, кто сможет услышать ночью детскую возню или плач. Значит, Агата занимала другую спальню.

– Можешь показать, откуда выскочила крыса?

– Из-под шкафа… и как побежит прямо на меня!

– Ничего, – пообещал Джеффри, – сейчас мы с ней разберемся.

Сдвинуть громоздкий шкаф, набитый книгами, оказалось делом нелегким; хотелось снять пальто, чтобы не было так жарко, но любая хозяйка истолкует это как бесцеремонность и намерение задержаться подольше.

– Вон там! – возбужденно сообщила Тави, заглядывая за шкаф. – Я вижу нору!

В коридоре послышались шаги, и Агата заглянула в комнату. Тут же между ней и дочерью завязался диалог. Прислонившись к стене, Джеффри наблюдал, как порхают Агатины руки, выпевая неведомые слова; как беззвучно шевелятся ее губы и изгибаются тонкие брови – то удивленно, то вопросительно. Это было сродни пантомиме, какие они любили разыгрывать в детстве; и, пожалуй, никому из них Агата не уступила бы в выразительности.

– Чай уже почти готов, – объявила Тави, обернувшись к нему.

– Я хочу прежде заделать дыру, иначе вы не сможете сами придвинуть шкаф обратно. Есть у вас лишняя бутылка и немного извести?

На это Агате возразить было нечего, и он с удовольствием принялся за дело, заботясь единственно о том, чтобы это удовольствие было не слишком заметно. Отбил горлышко у бутылки, объяснил, что надо часть стекла растолочь и смешать с известью. Хозяйка тут же включилась в работу; руки ее сновали ловко и уверенно – крепкие руки, не очень красивые из-за широких кистей и следов нескончаемого труда, которые не скрыть никаким уходом. Принимая у нее мешок с известью, Джеффри коснулся ее пальцев, но она будто бы ничего не заметила, лишь громче застучали каблуки по каменному полу кухни.

Вид стеклянного порошка в ступе напомнил ему о Ванессе, и мелькнуло на окраине сознания всегдашнее его удивление: как ей только нравится сидеть часами в мастерской, самостоятельно резать, толочь, паять, не доверяя другим самой черной работы, потому что, видите ли, таков был идеал средневекового мастера. Но слишком близко была Агата, чтобы думать о чем-то еще, да и не хотелось тратить впустую подаренного случаем времени.

Готовую смесь он засыпал в дыру и забил крысиный лаз осколком бутылки. Тави, следившая за ним с таким трепетом, будто он священнодействовал, серьезно заключила:

– Теперь никто больше оттуда не вылезет.

Джеффри выпрямился, отряхнул ладони и встретился с Агатой глазами; она впервые за весь его визит улыбалась – сдержанно, уголками губ, но этого было достаточно, чтобы в ее облике проступила та кроткая податливость, которая так пленительна в женщине. Она благодарно наклонила голову, сделала дочери знак, сложив в кольцо большой и указательный пальцы, и вышла.

Красный ремешок, дразнясь, висел над самой головой – только протяни руку и возьми.

Он придвинул шкаф на место, но не рассчитал усилий, и с одной из полок посыпались книги. Тави кинулась собирать их; ничего серьезного – стопка брошюр, несколько тетрадей. Откуда-то выпали два бумажных прямоугольника.

– Это из тетрадки, – покаянно сказала девочка. – Надо положить на место, а то Делия рассердится…

– Она и в самом деле умеет сердиться? Ну-ка, покажи.

Поколебавшись, она отдала находку. Это были фотографии; первая – студийный портрет юноши, кудрявого, с мечтательной улыбкой, в которой ему почудилось что-то знакомое.

– Это дядя, – сказала Тави. – Но маме нельзя его показывать.

– Чей дядя?

Девочка сморщила лобик, пытаясь вспомнить, и неуверенно пожала плечами.

Вторая фотография, совсем маленькая, была наклеена на розовый кусок бумаги с отпечатанным справа текстом. Снимок изображал мальчика лет восьми или десяти, и при взгляде на него Джеффри сразу подумал о Делии; что-то общее, несомненно, было в самих чертах, но главное – полуиспуганное, напряженное выражение, которое часто появлялось на лице незадачливой Агатиной сестры. «Адриан Фоссетт» – вязью тянулось сбоку от фотографии. Отпечатанный рядом текст гласил, что предъявитель сего имеет неограниченное право посещать Тасманийскую международную выставку, которая проходит с ноября 1891 года по март года следующего. Немногие догадались бы, что объединяло эти два снимка, но внимательный глаз, с детства тренированный на фамильных портретах, быстро определил, что запечатлен на них один и тот же человек.

В гостиной звякнула посуда, и Джеффри поспешил спрятать фотографии в тетрадь, которую нашла Тави, и вернуть ее на полку. Семейные тайны Фоссеттов определенно заслуживали интереса, но только после чая.

Агата, судя по всему, понятия не имела о маленьком инциденте со шкафом – в этом смысле ее глухота была удобной. Однако за столом она стала преградой: трудно общаться записками, когда заняты руки. Привлекать ребенка в качестве переводчика – это совсем не то, чего бы хотелось в такой обстановке; но Агата думала иначе – или, быть может, не хотела оставаться с ним один на один. Это было досадно, и подчеркнуто корректное ее поведение давало понять, что приглашение – всего лишь формальность. Где-то внутри этой красивой головки, по ту сторону чистого нежного лба (ах, боже ты мой, какие творения создает природа!) – там, в лабиринтах непредсказуемого женского мозга, сидело не то упрямство, не то желание сохранить незапятнанной честь. Никакой борьбы не выдавал ее спокойный, чуть утомленный взгляд. Ни осознания собственной неправоты, ни сомнений.

А может, это спокойствие – плод невероятных усилий?..

Так он тешил себя, и любовался ею в открытую, и говорил какую-то ерунду. Но время движется, и не успела стрелка стенных часов описать четверть круга, как Джеффри был уже у двери и принимал формальные Агатины прощания. Они передавались через Тави, хотя он втайне надеялся, что какой-нибудь жест будет адресован ему напрямую – пусть даже простое «спасибо».

Выйдя на улицу, он первым делом расстегнул пальто: было все еще жарко, и вдобавок его охватил какой-то злой кураж; хотелось скорости, движения, любого действия, ничем не скованного и требующего всех сил, какие у него были. Он поднял лошадь в галоп почти с места, вывернул на Хай-стрит и лишь у второго перекрестка сбавил ход. Отсюда путь ему был только в Сити – или к морю, но что делать у моря зимой? Будь это летний пустынный берег где-нибудь за городом, он бы заплыл далеко-далеко, не думая о том, хватит ли сил вернуться.

Теперь же остается только Сити.

Почти всю Сент-Килда-роуд он проехал крупной рысью, обгоняя трамваи и экипажи. Хотелось ветра в лицо, но день, как нарочно, был тихим и туманным. Город проступал впереди – пока еще неясный, но памятный достаточно, чтобы не глядя угадать, откуда вынырнет часовая башня на паучьих ногах или луковица вокзального купола. Что дальше? – спросил он себя. В магазине сегодня справятся без него. Значит, в клуб. Там, на Коллинз-стрит, сейчас по-прежнему людно, однако не пройдет и часа, как магазины закроются, а модные дамы, совершавшие променад по Кварталу, разъедутся кто куда. В главном салоне стоит беззаботный гул, сдобренный сухим перестуком шаров из бильярдной. Воистину, «Атеней» – приятнейшее место на земле: общество там респектабельное, но при этом лишенное заносчивости, которая нередко свойственна людям с очень большими деньгами. Пожалуй, нигде в Мельбурне не умеют так весело проводить время. А какие роскошные ужины там подают! Даже отец нередко остается в клубе допоздна: разве может унылая английская стряпня их кухарки сравниться с шедеврами настоящего французского повара?

Итак, клуб! Странно, что эта идея не пришла ему в голову с самого начала. А что до Агаты – никуда она не денется. Всё возможно, стоит только как следует захотеть. Ведь тот чертов барабан он тогда достал.

17. Турак

Едва она переступила порог гостиной, как смолкли разговоры, и все глаза устремились на нее. Ни одного заинтересованного взгляда не досталось Джен и матери, которая хоть и возглавляла процессию, но выглядела сейчас формальной и ненужной – сгусток увядших шелков и зычных возгласов. Никто их не слушал, потому что главной сейчас была Гертруда.

Она предчувствовала, что все будет именно так, с того момента, когда портниха положила перед ней эскиз нового платья. Да, сначала это ее рассердило – ведь все решено, фасон выбран, с чего вдруг менять? Но глаза уже впились в рисунок, и что-то подсказало ей: портниха права, так действительно будет лучше. А потом, на примерке, Гертруда чуть не вскрикнула от восторга, подойдя к зеркалу.

Точно червонная королева, она прошествовала навстречу хозяйке, и – показалось ей – сияние затопило комнату; все прочие гостьи, с этими их вечно блеклыми нарядами, вмиг растворились в нем, она же, напротив, множилась и дробилась, заполняя собой все вокруг, отражаясь в подвесках люстр и в полированной глади рояля, окрашивая багрянцем узорчатые стены, мебель и кадки с пальмами. Никогда в жизни Гертруда не взмывала на такую высоту. Она была так счастлива сейчас, что хотелось быть приветливой со всеми без исключения; даже бедняге Чарли она улыбнулась ласково и отважно шагнула к дамам – прямо на копья их взглядов. Когда же очередь дошла до мистера Вейра, все обиды и тревоги, бурлившие в ней после концерта, забылись: несомненно, он был очарован, и Гертруда щелкнула последней костяшкой воображаемых счётов. Гости были повержены – все до единого.

Вечер стелился перед ней – долгий, манящий, полный удовольствий. Сочный электрический свет, оживленные голоса, восхищение на лицах мужчин – все это сливалось вместе, рождая атмосферу до того плотную, что ее хотелось пить. Не испортило настроения даже то, что в кавалеры ей достался не мистер Вейр, как мечталось втайне, а незнакомый джентльмен лет сорока – винодел, сказала хозяйка, представляя его. Манеры его были грубоватыми, как у человека, привыкшего к деревенской жизни, а большие красные руки, унизанные перстнями, показались Гертруде отталкивающими. Но она не позволила досадным мелочам загасить пламени ее праздника и, как только винодела начали представлять новым гостям, ускользнула от него к собеседнику гораздо более приятному.

– А вы, оказывается, обманщик, мистер Вейр! – сказала она, с притворным негодованием шлепнув его веером по руке.

– Боже упаси! За какие прегрешения?..

– Я видела вас на концерте – на том самом, куда мы ходили с Чарли. Выходит, наша компания для вас недостаточно хороша?

– Как можно! – ответил он укоризненно. – Но, видите ли, моя сестра в последний момент надумала пойти: к ней приехала подруга из провинции. Ну, и я, как вы понимаете, просто обязан был…

Подруга сестры! Почему это сразу не пришло ей в голову? Глупая, с чувством выбранила она себя; с чего ты вообще взяла, что мистер Вейр может увлечься такой неинтересной особой?

– Ах, вот как? – заговорила она, едва скрывая радость. – Ну, тогда я, пожалуй, верну вам доброе имя.

– Вы само милосердие, мисс Герти, – он даже поклонился ей, прижав руку к груди.

Последнее слово музыкой отозвалось в ушах: никто не называл ее так, кроме мистера Вейра. Это было только между ними, их общая тайна – с того памятного вечера, когда они играли в прятки в саду. Имя возникло вдруг, без объяснений, но ей было понятно: это символ того нового, что зародилось между ними.

Насладиться моментом вполне ей, однако же, не удалось: очередные приветствия, изумленные взоры, прикованные к новому платью, разделили их, но и это не стоило огорчений: ведь впереди целый вечер. А вечера в этом доме всегда были замечательными; хозяйка – просто сокровище: сколько такта, сколько радушия! И общество на уровне; скучать, во всяком случае, не приходится, а это главное. Смогу ли я когда-нибудь вот так же, думала Гертруда, чтобы каждый чувствовал себя почетным гостем, чтобы не смолкали беседы и смех и чтобы слава о приемах гремела по всему городу? Пожалуй, да; почему бы нет? Конечно, дом в Тураке – уже половина успеха; и блестящий муж – остроумный, внимательный, галантный и, разумеется, способный обеспечить ей ту жизнь, о которой она мечтает. Но увы – разве найдешь сейчас холостяка, в котором бы счастливо соединились все эти достоинства? Вот Чарли: при всех своих деньгах он так уныл, что челюсть сводит. Нет уж, не такой человек рисовался в ее воображении, когда она представляла себя хозяйкой модного дома. И, одарив улыбкой винодела, который чинно повел ее в столовую, Гертруда с тоской посмотрела в спину мистеру Вейру, доставшемуся в пару Джен. Ну почему он не мог бы быть чуточку богаче? Конечно, если отец передаст ему дело… Нет, он ведь, кажется, не старший сын. Вот досада!

В столовой рассаживались; сияло начищенное серебро, длинный стол был убран со вкусом и изяществом, и на душе вновь посветлело. Её кавалер завел разговор о своих виноградниках в долине Ярры, о сортах и марках, о большом доме среди холмов, в котором так холодно без хозяйки; она слушала вполуха, не переставая наблюдать за сидящим наискосок мистером Вейром. Тот, судя по всему, рассказывал Джен что-то ужасно забавное, потому что она то и дело показывала свои заячьи зубки. Вот удивительно, пришло вдруг в голову: а ведь его принимают даже в тех домах Мельбурна, где люди его круга редко оказываются; и не просто принимают – обожают! Знакомые дамы очарованы как одна, включая жену советника губернатора. Мысли об этом и вызывали ревность, и в то же время льстили ей. «Герти», – вернулось эхом, и она налилась гордостью при мысли, что вот этот самый человек, который сейчас потягивает темно-красное, как ее платье, вино, повернувшись чеканным профилем, – этот человек принадлежит ей.


Шираз сегодня был почти хорош, хотя, увы, он не мог сравниться с тем, какой делают в долине Баросса. Местного Диониса он, как и следовало ожидать, совсем не устроил: едва попробовав, тот нахмурился и неодобрительно покачал головой. Сидевшая рядом с виноделом Гертруда истекала влажными взглядами и решительно не замечала этого цирка, а вот ее младшая сестра оказалась более наблюдательной.

– Смотрите, смотрите, – зашептала она, давясь от смеха, – ему и в самом деле не нравится!

– А я что вам говорил? Настоящий мастер никогда не признает себя побежденным.

– Но как же вы сами? Выходит, вы должны считать уродливым… ну хотя бы мое ожерелье, – леди Имоджен опустила ресницы, якобы устыдившись, что вынуждена привлечь внимание к своему полудетскому декольте.

– Помилуйте, какой же я мастер?

– Но разве вы не делаете украшений?

– Моя дорогая мисс Джен, я делаю их только в особенных случаях, – доверительно шепнул ей Джеффри почти в самое ухо, краем глаза отметив, как насупилась Гертруда.

К его удивлению, маленькая леди Имоджен оказалась сегодня компанией гораздо более приятной, чем ее эффектная сестра. Внешние изъяны девушки перестают бросаться в глаза, стоит поболтать с ней десять минут, а отсутствие большого ума она с лихвой восполняет живым и легким нравом. Если бы каждая дурнушка могла воспитать в себе это душевное очарование, мир определенно стал бы лучше.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Дамы направились в гостиную, мужчины в курительную. Темно-бордовое платье Гертруды полыхнуло в дверях – бесподобное, надо признать; пожалуй, чересчур яркое для такого случая, но это уж вина владелицы, которой, видно, до смерти хотелось им похвастаться. Работа же была безупречной. Почерк Агаты он научился узнавать влет: гармоничность линий и цитаты из Пуаре, которые она вставляла ненавязчиво и к месту, придавали каждой ее работе свежесть и шарм. Все-таки природа была милостива к докторской дочке: талант в союзе с красотой – за это не жаль заплатить отсутствием слуха! Неудивительно, что все чаще при мысли о ней в памяти вставала другая женщина – та, что всегда была образцом, недосягаемым для остальных. Вот и сейчас: вдруг расступились голоса, заполнившие курительную; хрустнула под ногами лестница их дома на Бурк-стрит, и он взвился на третий этаж, спеша – Гермес, крылатый посланник, даром что двенадцати лет от роду – первым принести весть, пока сёстры еще внизу. Постучать – пронзила запоздалая мысль, но рука уже толкнула дверь, и почти сорвались с губ слова… Тут-то его и ослепило – помнится, он даже ойкнул, как маленький. В полумраке гостиной, в мерцании драгоценных камней, звездами усеявших темный бархат, перед ним стояла королева. Она повернула венценосную голову, лежавшую на блюде кружевного воротника, и из глубины веков глянула на него, готовая покарать; она была рыжеволоса, бледна и прекрасна. Узнав наконец в этом лице родные черты, он был потрясен еще больше; сделал шаг к ней, опустился на одно колено и, бережно взяв невесомую кисть, коснулся ее губами. Ямочки проступили на ее щеках, и знакомая улыбка стерла последние черты ледяной Елизаветы; но он не жалел о растаявшей сказке: Ефимия[21] была для него дороже тысячи королев.

– Ты вырастешь настоящим рыцарем, мой милый, – сказала она. – Женщины будут от тебя без ума. И запомни: то, что я предсказываю, всегда сбывается.

– Откуда все это?

– Разве ты не слышал? Карнавал! Общество художников собирает деньги для нового здания, и они устраивают костюмированный праздник. Только представь: в одном месте соберутся леди Гиневра и Мария-Антуанетта, Генрих Восьмой и Король-Солнце…

– А это зачем? – Джеффри показал на белого зверька, обвившего длинным тельцем рукав платья.

– Это горностай. Знатные дамы держали их, чтобы избавляться от блох, как мы сейчас ловим мух на липкую бумагу.

Незавидная роль красивого животного ему тогда не понравилась, но мать успокоила его, объяснив, что горностаевый мех – символ королевской мантии в геральдике. Их ведь всегда интересовало это: императоры, боги, герои – но без священного трепета перед чинами и титулами. Четверо братьев и сестер ворочали историей бесстрашно и бесцеремонно, с любым пантеоном чувствуя себя накоротке.

И теперь, развалясь на облаке (густой сигарный дым висел в комнате), вдали от мирской суеты (дамы сплетничали и тянули свой кофе где-то далеко), он в который раз с удивлением подумал, как их семья ухитрилась вытянуть это – настоящее елизаветинское платье в самый разгар депрессии, когда даже школа для сыновей стала роскошью. Кое-что он позже узнал: например, что камни, украсившие наряд, после карнавала были отрезаны и аккуратно возвращены в сейфы их собственной мастерской. Но, как бы то ни было, он так и не понял до конца, откуда возникла в их доме королева-девственница.

Мысли о платье низвергли его с небес в пучину дел, и очень вовремя: гости завели разговор об искусстве. Дионис блистал: за те несколько минут, что Джеффри вникал в суть беседы, он успел дважды расписаться в чудовищном невежестве и простодушно заклеймил многих собравшихся «чертовыми эстетами», на что они, разумеется, тактично не обратили внимания.

– Я вам скажу, что такое искусство, – горячился он, потрясая кулаком, в котором зажата была трубка. – Это когда спускаешься не торопясь в подвал, наливаешь доброго вина прямо из бочки, подносишь бокал к губам, – он чмокнул, зажмурился на миг и воодушевленно закончил: – и понимаешь, что сам, вот этими руками, сотворил чудо!

Ободренный вежливым молчанием, винодел принялся расписывать процесс создания продукта «этими самыми руками» и вскоре добрался до порицания возмутительной бурды, которая, по его мнению, заполонит весь мир, если виноделие уйдет с частных виноградников на заводы.

Третий звонок, сказал себе Джеффри. Пора на сцену.

– Тут я согласен с вами, – подал он голос. – Фабрики в самом деле убивают искусство. Но увы, прогресс неумолим, и скоро мир погрязнет в серости и однообразии.

Ванесса была бы довольна: «омерзительное штампование» она обличала со страстностью, обычно ей не присущей.

– Ну, это вы, голубчик, хватили, – степенно вмешался хозяин. – Все-таки времена меняются, и глупо корпеть вручную над тем, что можно сделать быстрее и качественней.

– Если говорить о вещах сугубо практических – тут вы, конечно, правы. Но причем здесь искусство? Штамповать шедевры – только вдумайтесь, как нелепо это звучит. Если же талантливый мастер выносил идею своего творения и сам создал его, от начала и до конца, вот тогда вещь становится уникальной и обретает художественную ценность. Это может быть не только картина или симфония, но и, к примеру, посуда или платье. Если вам знакомы имена Пуаре или Фортуни…

Сидевший напротив джентльмен с блестящей, словно отполированной лысиной и аккуратной бородкой звякнул ложечкой о блюдце и кашлянул. Мистер Коэн – так его звали – начав много лет назад посыльным в галантерейной лавке, держал сейчас огромный магазин одежды, на который трудился целый швейный цех. А еще мистер Коэн был весьма честолюбив и не выносил даже намеков на чужое превосходство.

– Вы полагаете, – начал он, – что даже заполучи я Фортуни, массовый выпуск шедевров мне не светит?

– Я полагаю, что если сделать с Джоконды сотню копий, они не будут иметь никакой ценности, кроме разве что познавательной.

– Это плохой пример, мистер Вейр, – мануфактурщик отбил подачу заметно сильней, чем следовало. – Вы сравниваете живописный холст с литографическим оттиском на бумаге. А платье, сшитое на коленке гениальным портным, будет отличаться от фабричного разве что тем, что второе будет качественней.

– Боюсь, мы с вами говорим о разных вещах. Не имеет значения, каким способом сделана копия. Предположим, у нас есть картина, списанная с Джоконды теми же красками, какими пользовался автор. Ну и что? Речь идет о том, что теряется главное – уникальность.

– Ерунда! – отрубил мистер Коэн. – Черт с ними, с джокондами, но если вы видите даму в сногсшибательном платье – вам все равно, сшито оно в единственном экземпляре или нет. И не пытайтесь спорить со мной, сэр! Даю вам слово: если б я нашел мастера, равного французским модельерам, я одел бы в шедевры весь Мельбурн!

– Теперь дело за малым: найти такого мастера, – ввернул кто-то.

– Это проще, чем может показаться, – заметил Джеффри. – А уж человеку такого масштаба, как мистер Коэн, достаточно захотеть.

Мануфактурщик недоверчиво зашевелил бровями, но тут хозяин, а вслед за ним и остальные, поднялся, чтобы вернуться в гостиную. Там уже ждали, скучая, дамы; кофейные чашки и рюмки для ликера были убраны, и вечер вышел на финишную прямую. Завидев Джеффри, Гертруда направилась к нему, на ходу складывая губки в капризную гримаску, но винодел оказался прытким малым и ловко перехватил ее на полпути. Второй раз за вечер Дионис оказывал ему услугу: надо думать, им двигала солидарность, сближающая обитателей Олимпа, если нужно как следует задать смертным.

Как и ожидалось, мистер Коэн возобновил разговор при первой же возможности. Он все еще сердился, но глаза его горели жадным любопытством.

– Потрудитесь объяснить, что вы давеча имели в виду, сказав «достаточно захотеть»?

– Охотно. Рискну показаться невежливым, но все-таки: что вы думаете вон о том платье? – Джеффри едва заметным кивком показал на узкую фигуру, завернутую до пят в багряную ткань.

Мануфактурщик понимающе крякнул.

– У вас губа не дура. Бьюсь об заклад, это сшито в Европе – возможно, в Париже.

Вспомнилось вдруг, как скрипнула дверь сарайчика, и Гертруда отступила к стене, увидев его; сейчас он испытывал то же, что и тогда: все готово, осталось лишь насладиться последним шагом.

– Думаю, вы будете очень удивлены, но это сшито в Мельбурне.

Паучьи глаза недоверчиво вскинулись, обшарили его лицо и, не найдя ни единого намека на шутку, тупо уткнулись куда-то в угол. Воцарившееся молчание было более чем красноречивым, но Джеффри хотелось вбить в крышку гроба еще пару гвоздей – для пущей надежности.

– Боюсь, правда, что хозяйка платья едва ли захочет поделиться своим секретом: она тоже считает, что искусство не штампуется. Да и портниха не горит желанием…

– Что у вас есть? – нетерпеливо перебил мистер Коэн, приблизившись почти вплотную. – Имя, адрес? Что вы хотите за это?

От него пахло дешевым табаком, а пальцы, нервно пощипывающие бородку, были в желтых пятнах. Что заставляет обеспеченных людей курить самокрутки? – подумал Джеффри неприязненно, но поборол желание отстраниться.

– Не беспокойтесь, мистер Коэн. Уверен, что мы договоримся.

18. Смит-стрит

У четвертого по счету магазина Агата не выдержала и, приостановившись, заглянула внутрь. Сквозь витрину виднелись рулоны тканей, гигантским серпантином развернутые перед одинокой посетительницей. Эта сцена была перед глазами всего пару мгновений, но поразила ее недвусмысленной, жестокой символичностью: праздничное разноцветье по ту сторону стекла – и отражение в нем ее самой, одетой в серое кашемировое платье со скромной отделкой. Лицо казалось голым без вуали, которой полутраур уже не требовал, а из глаз плеснуло такой горечью, что она испугалась, не заметил ли кто.

Они двинулись дальше. С белесого неба сеял дождик, но пешеходов спасали крыши магазинных веранд, которые тянулись по обеим сторонам улицы. Увы, от запахов они уберечь не могли: уже много лет бойня и пивоварня отравляли коллингвудский воздух, а ветер разносил его по всей округе. Этот район имел дурную славу, и даже растущее скопление магазинов – самое большое за пределами Сити – не помогало Агате справиться с предубеждением. И теперь, прижимая к лицу платочек и ускоряя шаг, она вновь спрашивала себя: нужно ли было сюда ехать? Так ли важна ей эта работа на сомнительных условиях? Ведь женщин не берут ни модельерами, ни даже закройщицами; а идти простой швеёй, при своей-то клиентуре… Конечно, тон письма ее подкупил: видно было, что писавший заинтересован. Нашел ее как-то; узнал из разговора? Увидел на ком-то платье? Что ни говори, а всегда приятно, когда твою работу оценивают по достоинству.

Делия первой заметила нужную вывеску и тронула Агату за руку. «Коэн и Макмиллан: торговцы тканями, импортеры, производители» занимали трехэтажное здание напротив банка. Над витринами было выведено: «Мужская, дамская, детская одежда». Внутри царило изобилие. Десятки модных шляп, отделанных цветами и лентами, красовались на бледных восковых головках; ярды шелка и сатина лежали на полках, готовые низвергнуться цветным водопадом по первому капризу клиентки. Дальше, в соседнем зале, угадывались шкафчики с чулками и бельем. От всего этого так остро повеяло прежней жизнью, что захотелось все бросить и смешаться с нарядной толпой, которая беспрестанно что-то осматривала, щупала и примеряла. Вспомнилась галантерейная лавка на Брисбен-стрит, где они покупали лайковые перчатки к ее свадебному платью. Левая имела надрез на безымянном пальце, чтобы можно было надеть кольцо, – ужасно непрактично, если подумать: вещь на один раз. Но было в этом что-то волнующее, и она, тайком нюхая тонкую кожу, пахнувшую дубильным раствором, пыталась привыкнуть к мысли, что в следующий раз снимет их уже не невестой, а женой.

Не время грезить, одернула она себя. Делия уже говорила с одним из продавцов в дальнем конце зала, и тонкое перышко на ее шляпке подрагивало. Наконец, после недолгого ожидания, их провели на второй этаж, где находились цеха. Пока кто-то из служащих искал мистера Коэна, она заглянула в полуоткрытую дверь. Просторное помещение с большими окнами выглядело знакомо: несколько длинных столов, стопки коробок с нитками и фурнитурой, дюжина девушек, склонившихся над работой – все было так же, как в школе на уроках шитья. Агата чуть было не поверила, что снова попала в общество своих, но в следующий миг иллюзия растаяла. Подошедший к ним низенький джентльмен с выпуклыми темными глазами и обширной лысиной сказал что-то, а выслушав ответ Делии, перевел взгляд на Агату и нахмурился – едва заметно, но ей ли не знать этой смеси удивления и брезгливой жалости? Она выдержала его взгляд с привычным спокойствием, и мистер Коэн сделал знак следовать за ним.

В кабинете, куда они вошли, душно пахло табаком. Им предложено было присесть, и почти сразу же воздух начал колебаться, невидимо и, главное – неощутимо. Удивительно, что на свете есть вещи, о которых нам дано только знать. Когда-то в школе Агате рассказали, что звук – это волна; с тех пор, присутствуя при чужой беседе, она часто представляла, как слова плывут, как набегают друг на друга, взаимно поглощаются и гаснут. Если один из собеседников сердился, ей виделись грозные валы, синие до черноты, какие бывают в Бассовом проливе.

Сейчас волны катились неторопливо, неся с другой стороны стола ожидаемые, неопасные вопросы: где и как долго училась шить, имеет ли навыки в том и в этом. Однако взгляд мистера Коэна был пытливым, слушал он напряженно, будто хотел выцедить из каждого ответа мельчайшие песчинки смысла. Когда вопросы иссякли, он откинулся на спинку кресла, и, сделав торжественное лицо, перешел к сути предложения. Оно оказалось неожиданно привлекательным, но Агате не понравилась обтекаемость, с которой оно было составлено: размытость формулировок, обилие неопределенных «возможно» и «если». С другой стороны, такое поведение означало, что мануфактурщика разрывают жадность и боязнь отказа; а значит, можно настоять на более выгодных условиях.

«Он спрашивает, будет ли ответ сейчас или тебе нужно подумать», – сказала Делия.

Агата помедлила, тщательно подбирая слова; сделала сестре знак, что хочет выяснить пару деталей, и мягко улыбнулась мистеру Коэну. Даже если знаешь себе цену, нельзя это показывать: женщина не должна вести дела по-мужски. Она сказала, что предложение интересное, но одна знакомая уговаривает ее открыть ателье. Разумеется, это непросто – начинать свое дело, и благоразумнее избегать риска; но ей всегда хотелось заниматься именно придумыванием фасонов. Может быть, вместе они найдут компромисс? Пока Делия переводила очередную фразу, Агата обращала к мануфактурщику лицо, полное кроткой надежды. Видимо, это подействовало, потому что он задумался.

– У вас большие амбиции, – заметил он с усмешкой. – Мистер Вейр не предупредил меня об этом.

Она словно споткнулась на ровном месте; Делия продолжала что-то переводить, но сосредоточиться на этом вдруг стало трудно.

«Узнай, – перебила она сестру, – осторожно, при случае: кто именно рассказал ему обо мне?»

Беседа потекла дальше; Агата старалась выглядеть спокойной, но тревога уже точила сердце. Почему-то ни на миг не возникло у нее сомнения, кто из Вейров оказал ей эту непрошеную услугу; и когда Делия наконец дала ответ, она почувствовала лишь горькое удовлетворение. А вслед за ним в ней пробудилось то особое женское чутье, которое сродни инстинкту травоядных, обреченных всегда быть жертвой, и это чутье властно приказало ей: бежать. Она сама испугалась этого порыва и тут же начала придумывать ему разумные объяснения. Хотя почему «придумывать»? Ведь в самом деле, добрые с виду помыслы не всегда являются таковыми, и чистоту их не проверишь так просто, как чистоту молока – всего лишь опустив в него спицу. А значит, любые сомнения нужно разрешать в сторону меньшего риска.

«Скажи, что я не согласна: мне не подходят условия. И что нас ждут срочные дела. Извинись и пойдем».

Делия вытаращила глаза и попыталась было протестовать, но Агата сжала ее руки и с силой повторила: «Скажи».

Судя по выражению лица мистера Коэна, такой поворот событий его обескуражил. Но это уже было неважно: она оставляла за спиной прокуренный кабинет, два пролета лестницы, торговый зал – оставляла с тем же чувством, с каким отказывалась от соблазна нарушить траур, даже когда желание казалось нестерпимым.

На углу они остановились, чтобы дождаться трамвая. Делия выглядела до крайности подавленной, и Агата легонько потрепала ее по щеке кончиками пальцев. Хотелось одновременно приободрить сестру и сгладить невольную вину за то, что произошло; но та отдернула голову и заговорила, резко и торопливо, словно только и ждала сигнала:

«Почему ты так хочешь казаться независимой? Ты сама учила меня, что для женщины зависимость – это благо!»

«Успокойся; на нас смотрят».

«Пусть! Как ты можешь так поступать с людьми? Что они теперь о нас подумают?»


Агата схватила ее за руки, крепко, как тогда в кабинете; губы ее сжались, брови грозно сдвинулись – вся она была воплощением воинствующей добродетели. На душе стало так горько, что стоило неимоверных усилий сдержаться и не дать воли чувствам прямо тут, на улице.

Подошел трамвай; они сели в голове закрытого вагона, и Делия отвернулась к окну. Вся тяжесть нелепого Агатиного поступка вновь навалилась на нее, и в этом была какая-то вселенская несправедливость: сестра позволяет себе не считаться с чувствами других, но именно ей, Делии, предстоит теперь смотреть Вейрам в глаза. А ведь она только-только начала по-настоящему понимать их! Пусть это понимание не было радостным, но оставалась надежда, что можно как-то помочь. Бесприютное одиночество, с которым они жили – каждый по отдельности – открылось ей вдруг, и уже не верилось, что когда-то она считала дом Вейров счастливым. Как можно было не замечать сиротства, которое сквозило во всем: в белом, как саван, чехле на арфе; в тягостном молчании, которое повисало в гостиной, едва Делия выходила; в том, как болезненно они соперничали за ее внимание. Хозяйка показывала ей свои розы, хозяин – охотничьи трофеи; даже Ванесса перестала уединяться при каждом удобном случае и во время последней встречи рассказала ей о своем дневнике, куда она записывает сны, и о работе в мастерской. Впервые она делилась с Делией так открыто. Хотелось замереть, чтобы ни звуком, ни жестом не разрушить доверия – точно так же боишься спугнуть дикую птицу, которая берет корм у тебя из рук. Ванесса объяснила, что она рисует на серебряных и золотых пластинках раствором толченого стекла, а потом обжигает их в печи. «В каком-то смысле мне очень повезло, что я дочь ювелира, – сказала она. – Вы себе представить не можете, как трудно женщине стать настоящим художником. А тут мне даже платят, пусть и меньше, чем другим». Делия хотела спросить, почему меньше, но лишь смотрела завороженно, как из толстой папки, один за другим, появляются акварельные эскизы работ. Их было много: не только украшения, но и шкатулки, вазы, карманные часы. Над каждым листом можно было сидеть подолгу, всматриваясь в певучие линии, ясные и гармоничные, без единой лишней завитушки. Сплетались в клубок змеи, разинув пасти; танцевали изящные журавли-бролги, и стрекозы расправляли кружевные крылья, блестевшие голубым и зеленым. А потом Ванесса сказала: «Это все, дальше просто рисунки»; и до того жаль стало нарушать едва возникшую близость, что она робко попросила: «А можно их тоже посмотреть?» И, получив разрешение, благоговейно придвинула папку к себе. Тут же глянул на нее карандашный набросок – обнаженная девичья фигура, – и Делия смутилась. Затем – пейзаж с эвкалиптами, натюрморты, снова пейзаж… А Ванесса провожала их равнодушным взглядом, как чужие, и молчала.

– Держитесь за поручни! – крикнул снаружи водитель, и трамвай, описав дугу, вышел на Бурк-стрит. Значит, еще немного – и они минуют ювелирный магазин. Что будет, если кто-то из Вейров войдет сейчас в трамвай? Ведь бывает же, что надо срочно куда-нибудь съездить в середине дня. Что она им скажет? Сумеет ли сделать вид, что ничего не случилось?

У самого перекрестка на Делию накатила какая-то усталая покорность. Пусть даже сам мистер Вейр появится сейчас и спросит, как прошла встреча… Но никто не появился. До конца пути она не думала больше ни о чем; тело ее ослабло, и при каждом толчке она безвольно покачивалась, точно кукла. Ужасно хотелось, добравшись домой, запереться ото всех и упасть в мягкое кресло. Но даже покой был ей недоступен: забрать Тави от соседей, накрыть на стол и потом, за чаем, терпеливо выслушивать рассказы о причудах миссис Сайкс – все это требовало усилий. А на столике у окна дожидался корсаж, к которому нужно было пришить крючки.

Агата постучала по столу, привлекая ее внимание.

«Ты бледная, – заметила она с беспокойством. – Нездоровится?»

Делия покачала головой и поспешно встала, чтобы избежать разговора. Но в глазах потемнело, и она, пошатнувшись, схватилась за край стола. Сквозь ватный гул в ушах прорвалось звяканье ложечки, упавшей на блюдце. Тело прошиб ледяной пот, и жуткая мысль пронеслась в голове: «Если я сейчас ослепну, как мы будем понимать друг друга?». Но сестра, невидимая и неслышимая, уже хлопотала вокруг: всунула ей в руки стакан воды, расстегнула верхние пуговки на платье, а потом, поддерживая за плечи, отвела в спальню и помогла лечь. Чувства постепенно возвращались, страх отступил, осталась лишь слабость во всем теле. Агата поправила ей подушку и вышла, прикрыв за собой дверь.

За окном бился ветер, и тяжелые занавески качались, позвякивая колечками. В полумраке белел умывальный кувшин на комоде. Лежать было приятно, как в детстве; ей даже померещился острый запах эвкалиптового масла, которым пропитывали полотенца, чтобы вешать их в комнате – от микробов. Все свои болезни Делия помнила наперечет, и все они были счастливыми. Приходил отец; озабоченно хмуря брови, садился на кровать и прижимал к ее груди холодную лепешку стетоскопа. Он был рядом и – вершина блаженства – он волновался за нее, но при этом не кричал: больным нужен покой. Даже его рук она почти не боялась в такие минуты – тех самых рук, что однажды, в приступе негодования, сдернули ее за шиворот со стула, так что воротник платья с треском разорвался. Стул был приставлен к открытому окну, и, конечно, Делия могла простудиться на весеннем ветру или даже выпасть со второго этажа. Но свирепая отцовская забота казалась ужаснее, чем смутная опасность впереди. И каждый раз она спрашивала себя: а если будущий муж станет обижать ее – сумеет ли она это вынести? Ведь мужчинам от природы присуща жестокость, просто самые лучшие из них умеют ее подавлять. Она всегда это знала, и мопассановская «Жизнь» только обострила тревогу, четче обрисовав неясное и добавив новых деталей. Воистину, «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Как легко читалась эта книга поначалу! Как близка ей была Жанна, как ныло сердце от жалости к бедной тете Лизон, которую никто, ровным счетом никто не понимал и не любил! Над этими страницами Делия часто прерывала чтение и надолго задумывалась о том, что даже хороший человек бывает равнодушен к чужим страданиям, если счастлив сам. И так, поминутно погружаясь в свои мысли, она двигалась вслед за рассказчиком, пока не обнаружила, что зашла слишком далеко. Но кто бросает книгу, не добравшись и до середины? И вот – любопытство сгубило кошку. Некого теперь винить, что она до утра пролежала без сна после злосчастной сцены, где Жюльен приходит к Жанне в ночь после свадьбы. Таким камнем легло ей на душу это откровение, что она почти дала себе зарок – не выходить замуж; но потом устыдилась собственного малодушия. Ведь Агата пережила это, хоть ей и было всего восемнадцать.

Делии вспомнилась свадьба, которую праздновали у них, в Лонсестоне. Гостей было мало, у жениха родных не осталось. За столом с самого начала воцарилось напряжение, которое так и не рассеялось. Отец постоянно забывал, что нужно смотреть на мистера Клиффорда, когда обращаешься к нему, и в разговорах то и дело повисали досадные паузы. Агата почти ничего не ела и не вступала в беседы: миссис Фоссетт считала невежливым, что при ней говорят на непонятном ей языке.

После ужина все разошлись; не было ни книжных слез, ни напутствий. Но ведь потом мистер Клиффорд все равно пришел в Агатину спальню. Неужели он, кроткий милый учитель, тоже оказался… таким? Щеки Делии загорелись, и она до боли вонзила ногти в собственную руку. До чего гадко – воображать подобные вещи, тем более о покойном! Какое ей дело, что происходит за закрытыми дверями?

Но как ни старалась она отогнать постыдные мысли, те продолжали витать где-то рядом, принося смутное, тянущее, горько-сладкое томление. Это чувство было знакомо ей; и каждый раз, не выдержав, она обращалась к своему заветному заклинанию. Стоило его произнести, пусть даже мысленно – и в груди рождалось запретное удовольствие, которое жалило, резко и сильно, и разливалось по телу пьянящим ядом.

Прекрасен утренний рассвет,

Прекрасно роз цветение,

Но ничего прекрасней нет,

Чем Делии явление.

Она читала шепотом, и сердце, разбуженное знакомой музыкой, уже начинало частить.

Как сладка жаворонка трель,

Как сладок гомон ручейка,

Но песня Делии моей

Для слуха моего сладка.

Пчела на розовом пиру

Блаженный пьет нектар;

Арабу в сильную жару

Источник – божий дар.

Дойдя до этого места, она запнулась. Произнести вслух то, что было дальше, она не решилась бы.

Но, Делия, у губ доколь

Кружиться будет та пчела?

Мне влажный поцелуй дозволь!

Любовь мне душу обожгла![22]

И тут же – кольнуло и отпустило, и Делия зажмурилась, закусила пальцы в мучительном желании скрыть содеянное от самой себя. Но разбуженное не успокаивалось так быстро. Она скользнула пальцами по губам, прислушиваясь, как отзовется тело. Ей всегда хотелось знать – что это за поцелуй, которого просит герой?

Скрипнула дверь, и топоток маленьких ног приблизился к постели.

– Ты спишь? – спросила Тави шепотом.

Делию охватило раскаяние, словно ее поймали за чем-то непристойным, но притвориться она не смогла и открыла глаза.

– У тебя, наверное, жар, – ее лба коснулась прохладная ладошка.

Она живо привстала с подушки, стряхивая дурманящий морок, притянула девочку к себе и звонко чмокнула в щеку.

– Знаешь что? Я тебя люблю. А теперь давай-ка поможем маме с ужином.

19. Эйнсли-хауз

Языки пламени тянулись к девушке со всех сторон (или это был юноша? Не разберешь: коротко остриженные волосы, белая рубаха). Привязанное к столбу тело страдальчески изогнулось, но на лице, обращенном к небу, застыло выражение упрямой решимости. Черный крест перечеркивал рубаху на уровне груди.

– Что это такое?

– Жанна д’Арк.

Джеффри перевел взгляд с рисунка на сестру: судя по всему, она не шутила.

– И что я должен с ней делать?

– Продать. У тебя хорошо получается.

– Не пойдет, – сказал он, отложив эскиз. – Что у тебя там помечено – двенадцать на восемнадцать? Это же целая картина! Никому не нужны картины в эмали, да еще с таким сюжетом.

– Но мистер Фишер…

– Да о чем ты говоришь, Несса? Может, в Англии на это и есть спрос, но не здесь. К тому же Фишер, как ни крути, – важная персона[23]. Ну не злись, – добавил он, увидев, как гневно сжались ее губы. – Еву я возьму, если ты переработаешь ее для подвески или чего-нибудь еще.

Ева и впрямь вышла удачно, и он не без удовольствия положил рисунок с ней поверх предыдущего. Прелестно было лицо, исполненное мечтательной задумчивости, и жест, которым девушка прижимала к щеке сложенные ладони. С ветки свисало яблоко, дразнясь алым боком; расписная же змея обрамляла картину овальной рамой. Хорошо бы, в тон этому яблоку, дать сюда вишневого янтаря, а еще лучше – рубина, и можно было бы протолкнуть, хоть сюжет не назовешь ходовым.

– Я хочу сделать Жанну, – упрямо сказала Ванесса.

– Делай, – Джеффри протянул ей эскизы, – если отец даст тебе материалы для нее. Потом повесишь над своей кроватью. Ты этого хочешь?

Она не ответила и вышла из комнаты, не потрудившись закрыть за собой дверь. Подхваченные сквозняком, качнулись легкие занавески, и из приоткрытого окна потянуло садовой свежестью. Что ему всегда нравилось за городом – так это воздух. В Мельбурне даже воскресными вечерами не дышалось так легко. Самая безоблачная часть его детства пришлись на ту пору, когда в городе еще не было канализации, и можно лишь удивляться, до чего прочно въедаются запахи в такую бесплотную субстанцию, как воспоминания.

Джеффри подошел к окну и распахнул его настежь. Фруктовый сад стоял голый, и солнце беспрепятственно проникало в комнату – сонное, вполсилы, июльское солнце. Собаки бегали в разросшейся траве, пригнув головы. Он посвистел, высунулся из окна, чтобы погладить костистые спины, и увидел тетку и мисс Фоссетт, которые прогуливались между огородными грядками. «Я всегда сажаю щавель, – донесся теткин голос. – Его можно собирать круглый год, и из него получается отличный суп. Вам не трудно будет нести эту корзинку, дорогая?» Гостья, негласно причисленная к тем, кому позволено входить в дом через заднюю дверь, сносила старушечью болтовню с обычной своей кротостью, которая не переставала его удивлять – особенно в сравнении с твердостью ее сестры. Если последнюю можно было уподобить алмазу, то первая напоминала азурит[24]. Но правда и то, что мисс Фоссетт удалось снискать в Эйнсли-хаузе единодушное одобрение, какого не удостаивались многие другие – ни соседи, добропорядочные до зевоты, ни Ванессины друзья. И приятно было думать, что именно он привел в дом эту тихую девушку, сумевшую покорить даже беднягу Винни.

Огород вскоре опустел, но Джеффри все тянул время, лаская собак, в надежде, что Ванесса вернется и можно будет попытаться ее образумить. Сказать, что лично он ничего не имеет против ее увлечений, но ведь жаль усилий, которые уйдут впустую. Она, конечно, многому научилась у Фишера и вернулась полная идей. Это замечательно: все они хотят изменить отношение к местным ювелирам, чье искусство не ценят даже в собственной стране. Местные камни, местные мотивы – все ради этого. Но картины эмалью? Темы берет чужие, манеру упрощает – «Жанна» и вовсе походит на дешевый витраж. Нет уж, так она всех покупателей распугает.

Из сада послышался свист, и обе собаки, поколебавшись, устремились на зов – туда, где среди голых стволов белели два платья. Этот знак обиды, замаскированный и в то же время демонстративный, был ему понятен; но сама обида вызвала раздражение, и Джеффри захлопнул окно.


Бело-рыжая борзая ткнулась ей в руку холодным носом и потрусила дальше, вслед за Ванессой. Делия даже засомневалась, верно ли истолковала реплику, брошенную ей в дверях дома; быть может, Ванесса хотела побыть одна? Но, достигнув заветной скамейки, та обернулась и помахала рукой. Они сели рядом; одна из собак положила длинномордую голову на колени хозяйке, вторая растянулась на траве, подставив солнцу тигровый бок. Делия приготовилась слушать – или рассказывать, о чем попросят; но минуты текли в молчании, и только птичка-медосос, сидевшая на акации, – серенькая, верткая, с красными сережками по бокам шейки – то и дело вонзала в воскресную тишину свой резкий, немузыкальный крик. Пахло жимолостью, чьи белые цветочки усеивали живую изгородь, и этот сладковатый аромат вдруг сработал как закладка, распахнув книгу ее памяти на одной из страниц. Ей шел тогда одиннадцатый год. В тот день не случилось ничего примечательного – много ли их было, по-настоящему примечательных дней, в ее прежней жизни? – но чувства, которыми он был пропитан, помнились с потрясающей точностью. Принесли Агатино письмо, в котором Делии было адресовано целых два листочка. Каким долгим казался в то утро завтрак и каким облегчением было наконец-то выскользнуть в сад, чтобы прочесть письмо! Агата писала, что соскучилась; что погода унылая, и не верится, что совсем недавно город бурлил, отмечая визит герцога и герцогини Йоркских. С ласковой настойчивостью, по-матерински просила не унывать, ведь что такое четыре месяца – оглянуться не успеешь, как наступят рождественские каникулы. Делия перечитывала письмо вновь и вновь, шепотом озвучивая немые строчки, и счастье окутывало ее вместе с лимонным ароматом цветов. Тогда она не знала, что пройдет полгода – и жизнь изменится в одночасье. Агата уже не вернется в школу, а горе заполнит их дом до краев, как пузырек с чернилами. Но – удивительное дело – память смогла сохранить тот счастливый зимний день незапятнанным, как будто его умиротворенность не была сродни затишью перед грозой.

– Знаете, у меня тоже было любимое место в саду, – призналась Делия, надеясь, что эта их общность Ванессу согреет. – В детстве я туда убегала каждый раз, когда хотела побыть одна.

Она рассказала о том чудесном утре и о письме, оставив за скобками все остальное: зачем огорчать человека, которому и без того невесело? Ванесса слушала, задумчиво глядя куда-то в пространство и почесывая собаку за ухом, а затем сказала:

– А у нас в детстве не было сада. Мама выращивала примулы в горшках, совсем как первые поселенцы. Потом она и тут их посадила, но они не прижились.

«Отчего она умерла?» – хотела спросить Делия, но в который раз не нашла смелости, чтобы произнести это вслух.

– Мне вчера тоже пришло письмо, – продолжала Ванесса, – правда, радостным его не назовешь.

– Что, плохие новости? – спросила Делия обеспокоенно.

– Да нет, сами по себе хорошие…

Она смолкла и принялась в рассеянности вертеть кольцо на среднем пальце – неброский перстень с голубовато-белым камешком. На движения он отзывался мягким мерцанием, и хотелось смотреть, не отрываясь, как играет свет в его полупрозрачной глубине.

– Понимаете, вот-вот должна вернуться из Европы одна замечательная личность, мы больше года не виделись. Привезет журналы, репродукции – глоток свежего воздуха в этой глуши. А мой отец… Он, на самом деле, хороший человек, но к некоторым вещам ужасно нетерпим. Увидел один раз курящую женщину в своей гостиной – и запретил всем моим друзьям даже приближаться к дому. И меня толком никуда не отпускают. Связывают и ноги, и руки… Если бы вы знали, как мне все это надоело! Никогда, запомните, никогда не работайте под началом у родственников!

Делия растерялась: и от этой вспышки гнева, и оттого, что Ванесса резко сменила тему. Впрочем, последнее можно понять: наверное, речь о том, что в магазине за ней постоянно следят отец и брат, не позволяя лишний раз отлучиться.

– Пожалуйста, не надо так, – испуганно сказала Делия, прижав руки к груди. – Мы что-то придумаем.

Ее охватило страстное желание помочь, и недоверчивый взгляд Ванессы не только не остудил пыла, но еще сильнее разжег его. Нужно было сделать что-то, сторицей воздать за доверие – такое редкое и потому драгоценное.

– Они здесь, – раздался сзади голос Эдвина. – Я их сейчас приведу.

Он приблизился к ним своей разболтанной походкой – сутулящийся, нескладный, как деревянная кукла с ручками-ножками на шарнирах. Делии почему-то вспомнилось, каким изяществом дышит каждый жест его брата; а ведь обоих природа наделила одинаковым сложением. Ну и что, возразила она себе; разве внешность определяет то, каков человек?

– Там чай готов, – Эдвин махнул рукой в сторону дома. – Вас уже все потеряли.


Не дожидаясь их, он развернулся и пошел к дому. Досадно было, что и в этот раз не удалось завладеть вниманием гостьи – она все время находилась с кем-то другим. Поддерживать пустых разговоров он не умел, а так хотелось поразить ее чем-нибудь, как тогда, на пикнике; увидеть в глазах настоящий интерес. Очень мало людей по-настоящему стремится к знаниям. Вокруг сплошные обыватели, всех интересуют только деньги и успех. Еще сто лет назад все было иначе: человеком тогда двигали знания, идеи. Свершались революции, открывались новые земли – и эта тоже, между прочим!

Однако, как ни благородны были его намерения, за столом правили другие; ему же ничего не оставалось, кроме как молча жевать надоевшие бутерброды с сыром и перебирать в уме свои сокровища, которые он мог бы ей показать. Львиную долю книг в его библиотечке она не оценит, это факт: женщинам неинтересны научные тексты с цифрами и диаграммами. Зато «Дикая природа Австралии» ей наверняка понравилась бы – там ведь столько фотографий! Потом, конечно, его коллекция жесткокрылых, с которой все и началось, еще в детстве. Жесткокрылые – это жуки, пояснил он снисходительно, продолжая воображаемую экскурсию. Знаете, что самое сложное в жуках? Классифицировать их: слишком много видов, и нужно в каждом выделить именно тот признак, который позволит виду занять свое место в системе. Эдвин уже начал мысленно рассказывать про Линнея, которым горячо восхищался, но решил, что это ей будет трудновато для начала. Лучше вернуться к коллекции. Вот, к примеру, жук-бомбардир, Pheropsophus verticalis. Он хищник, и когда его берешь в руки, он выбрасывает химическую жидкость; это, правда, не очень больно, просто жжет пальцы. А вот Diphucephala aurulenta, зеленый акациевый жук; между прочим, родственник священного скарабея – слышали про такого? Его знали уже древние египтяне и почитали как символ солнца и возрождения после смерти, потому что он делает шарики из навоза и, представьте себе, катит их точно с востока на запад!

Наверное, он все-таки выдал себя, начав шевелить губами, потому что от монотонного гудения застольной беседы вдруг отделилось насмешливое:

– Винни, ты что-то хочешь сказать? Погромче, нам всем очень интересно.

Эдвин сделал неторопливый глоток из чашки, чтобы голос звучал уверенней, и в воцарившейся тишине произнес:

– Для начала перестань называть меня этим дурацким именем.

– Надо же! – театрально изумился Джеффри. – Котенок выпустил коготки. Ну, а что дальше?

Что дальше – Эдвин придумать не успел и лихорадочно бросился искать подходящий ответ. О чем он только что размышлял? Жуки… древние египтяне… Вот, точно!

– Я просто хотел спросить… мисс Фоссетт, вы бывали в Выставочном дворце? Там ведь столько интересного, даже настоящие египетские мумии.

– Эдди, какой ты молодец! – воскликнула Ванесса, не дав гостье вымолвить ни слова. – В самом деле, почему мы до сих пор вас туда не сводили?

– Я слышал, в следующие выходные там будет благотворительный базар, – подал голос отец, положив себе на блюдце кусок пирога.

– Точно! Значит, обзорная площадка будет открыта!

– И обязательно возьмите с собой Тави, – сказала тетка, обращаясь к гостье. – Ей очень понравится аквариум!

Эдвин сиял: ему было приятно, что нечаянная идея встретила столь горячий прием. Правда, единодушие обернулось непредвиденными трудностями, когда Джеффри заявил, что и сам бы пошел с ними. На такую компанию Эдвин никак не рассчитывал, но, поразмыслив, решил, что справится. Тут же пустились в обсуждение подробностей: какой день будет удобным для всех, что именно выбрать из множества аттракционов, которые предлагал Выставочный дворец. Джеффри настаивал, что нужно непременно зайти в лабиринт, а Ванесса считала это детской забавой и предлагала взамен планетарий; сам же Эдвин был за музей с инсектарием. Но все сошлись в одном: аквариум нужно посетить обязательно.

Ободренный удачей, он подошел к мисс Фоссетт сразу после чая и недрогнувшим голосом предложил посмотреть его коллекцию. Вышло чуть более напористо, чем хотелось, но нельзя было допустить, чтобы гостью перехватил кто-то другой. Она согласилась охотно, и мысль его побежала, опережая действия; значит, как там было? Иллюстрированные книги, потом жуки, потом хорошо бы оставить время на что-то более серьезное – рассказать ей про опыты, которые он делает, дать посмотреть в микроскоп… Ладони у него вспотели от волнения, и пришлось вытереть их украдкой о штаны, прежде чем взять с полки томик «Дикой природы»; однако стоило ему успокоиться, и все пошло как по маслу. Отличная все-таки книжка, и на фотографиях – не чучела, как у Лукаса в «Животных Австралии», а самые что ни на есть живые чудеса природы: коала-альбинос, к примеру; или ехидна – это же с ума сойти что такое!

– А знаете, кто открыл, что они яйцекладущие млекопитающие? Один немецкий ученый, Вильгельм Гааке. В восемьдесят четвертом он привез двух ехидн с острова Кенгуру и обнаружил у одной из них в сумке яйцо! Здорово, да? Потом он ее вскрыл и увидел, что…

– Кого вскрыл? – перебила девушка испуганно.

– Ну, ехидну…

– Живую?!

Потрясенный вид мисс Фоссетт сбил его с толку, и он смутился.

– Нет, конечно. Вначале пришлось ее умертвить… Но это же все для науки, понимаете?

Она не отвечала; голова с замысловато уложенными темными волосами поникла. Сейчас еще расплачется, подумалось с досадой. Ну как с ними быть, с этими женщинами? Тишина, так нелепо и несправедливо разорвавшая беседу, сдавила ему виски, и он сделал еще одну попытку вразумить гостью. Что такое одна ехидна для целого вида? Они гибнут в природе в гораздо больших количествах, причем безо всякого смысла, а эта своей смертью обогатила человеческое знание – причем, заметьте, знание не об этом конкретном зверьке, а о целом виде! Понимаете, в природе нет индивидуальностей, и только судьба вида имеет значение. А, кроме того, ведь не только ученые делают такие опыты: врачи, к примеру, режут лягушек…

– Вовсе необязательно! – пылко возразила мисс Фоссетт. – Мой брат учился на врача; когда я его спросила про лягушек, он сказал, что никогда их не резал!

– Не может быть, – Эдвин даже опешил от такого заявления. – Все будущие доктора препарируют животных, а как иначе? Он, наверное, просто не хотел вас расстраивать. Это понятно – ложь во спасение…

– Как вы можете такое говорить? – Она задохнулась от негодования. – Вы его не знали! Он никогда не лгал!

– Друзья мои, не слишком ли много шуму для нежного свидания?

Разом умолкнув, они обернулись на дверь, и, прежде чем Эдвин успел что-то сказать, мисс Фоссетт вскочила со стула, как на пружине. Лицо ее залило краской, и она почти бегом покинула комнату, бормоча слова извинения.

– Я стучал, – пояснил Джеффри, прикрыв за ней дверь. – Но вы были так увлечены – любо-дорого взглянуть. Появление женщин в доме и правда идет тебе на пользу.

– Замолчи!

Тело сковала гадкая слабость, какая бывает во сне, когда нужно бежать, а ноги не слушаются. Я стерплю, сказал он себе; человек может стерпеть любую пытку.

– Мисс Фоссетт – славная девушка, – продолжал разлагольствовать брат. – Только очень уж доверчивая. Будет жаль, если однажды она узнает о твоем преступном прошлом.

Эдвин стиснул кулаки так, что ногти впились в кожу.

– Если ты ей расскажешь, я тебя убью.

– Господи боже, – поморщился Джеффри. – Сколько пафоса.

Он пересек комнату и приблизился почти вплотную, так что захотелось отшатнуться.

– Удивительно, что из всех наук ты, Винни, выбрал именно природу. Скрипел бы лучше мозгами над математикой – выглядело бы не так смешно, ей-богу. А изучать то, с чем сам не в ладах… Нет, умоляю, – он выставил обе руки ладонями наружу, – без драм. Пойди лучше успокой девушку, раз ты у нас нынче такой сердцеед.

Молча, на ватных ногах, Эдвин вышел из комнаты и дальше, прочь, на воздух. Сел на землю, привалившись спиной к стволу яблони. В саду стояла погребальная тишина: даже птицы, казалось, покинули его, как покинул семь лет назад мамин голос. Семь лет и три дня, поправил он себя безотчетно, как будто это имело значение. Закрыв глаза, зарылся пальцами в землю. Всё прах и тлен. Лет через пятьдесят, а может, и раньше, оба они уйдут в эту землю; какая тогда будет разница, кто кого ненавидел? История хранит тех, кто велик, а ненависть – удел слабых и трусливых.

Но как жить дальше, зная, что судьба твоя – в чужих руках? Как стать неуязвимым, чтобы однажды все не рухнуло из-за неосторожного слова или желания отомстить?

Он начал вспоминать все, что случилось за этот день. С утра – нестройный поход в церковь, потом, как обычно, воскресный ростбиф. После обеда удалось посидеть в спальне с книжкой, пока не приехала мисс Фоссетт. Если бы им только не помешали так грубо…

А что, собственно, было бы? Чего он хотел, когда звал ее посмотреть книги? И чего он должен был хотеть?

Ему показалось вдруг, что он нащупал верный путь.

Нашел.

Решение.

20. Кафе «Богемия»

Черная, лаково блестящая прядь в который раз упала Фрэнки на лицо, и она по-лошадиному тряхнула головой. Остриженные полтора года назад, волосы снова отросли и превратились в стихийное бедствие. Сама Фрэнки, видимо, так их и воспринимала – со смесью досады и смирения перед неизбежным.

– Констанс Дженкинс… – задумчиво повторила она. – Нет, не помню ее.

Ванесса пожала плечами.

– Ну, неважно. Главное – что она первая женщина, получившая эту стипендию! Даже в «Студио» заметка вышла; но, полагаю, в Европе тебе негде было его читать?

– В Германии читают «Югенд», – сказала Фрэнки наставительно. – И что же, ее картина в самом деле хороша?

– Технически – несомненно; композиция выверена до мелочей. Очень мило. Но ничего нового.

– А что за тему дали?

– Представляешь, свободную. Вот повезло.

Они помолчали. Снаружи, из маленького дворика, доносился стук костяшек домино и смех играющих, которые продолжали приходить сюда, хотя прежнее заведение давно переехало на Кинг-стрит. В действительности, кафе мало изменилось: та же простая итальянская еда, та же атмосфера домашнего уюта и самая вольнодумная публика в Мельбурне. Днем здесь царила тишина, но пройдет всего несколько часов – и жаркие споры Общества социалистов зарядят этот умиротворенный воздух электричеством.

– Что ж, – подвела итог Фрэнки, – как бы то ни было, ты все равно смогла поучиться в Европе, даже без этих ста пятидесяти фунтов в год.

Утешение, столь же формальное, сколь и очевидное, не требовало ни ответа, ни даже простого согласия, поэтому Ванесса позволила тишине вновь сгуститься; но слишком велик был соблазн хоть в мыслях сравняться с удачливой стипендиаткой. Да, пусть и без казенных денег, без упоминания в лучшем художественном журнале, сама она тоже училась в Европе и действительно научилась многому. И пока мисс Дженкинс копирует полотна великих в лондонской Национальной галерее, она – работает, воплощая идеи Рёскина и Морриса[25]. В самом деле, зачем прибавлять что-то еще к бесчисленным ярдам холста, покрытым банальностями?

– «Искусство и архитектуру» ты, конечно, тоже не успела просмотреть? В последнем номере Алиса Маскетт[26] разнесла Королевскую академию в пух и прах.

Черные глаза, припухшие в уголках, блеснули извечной жадностью до новостей, и Ванесса принялась перессказывать статью, подгоняемая мстительным азартом. Да, мисс Маскетт недрогнувшей рукой расставила все точки над i: сейчас действительно появляется слишком много новых картин. Тысячи работ висят в одной лишь академии искусств в Лондоне, и с каждым годом их число растет. Нет никакой возможности когда-либо распродать все это добро. Так не лучше ли направить свой талант и силы на создание прикладного искусства, чтобы украсить мир, который тебя окружает?

– Значит, ты окончательно решила бросить живопись? – полуутвердительно произнесла Фрэнки, вынув сигарету.

Этого вопроса Ванесса всячески избегала, стараясь не думать о своем детском желании стать художником. Оно упрямо теплилось внутри, несмотря на все попытки его погасить, набросав сверху разумных доводов (так тушат пожар одеялами). Скрывая замешательство, она опустила глаза к дощатому столу; машинально отметила, что в центре зияет пустота, и переставила свою чашку. Сдвинула еще чуть влево. Пепельницу – сюда; эмалевый портсигар – на передний план, а сбоку уравновесить сложенной вчетверо газетной страницей. Подсунуть ее частично под блюдце, чтобы была игра отражений, но не скрылась надпись «Манифест футуристов». Свет падает из окна сбоку – рассеянный свет пасмурного дня, идеальный для такой композиции. Сюда бы еще какую-нибудь дамскую вещицу (веер? пудреницу?). Вышло бы смело, хотя и слишком в лоб, как дидактические натюрморты с черепами и гниющими фруктами.

– А я бы на твоем месте не спешила, – Фрэнки затянулась и придвинула к себе пепельницу, развалив постановку. – Не все ли равно, сколько картин пылится в Академии? На Британии свет клином не сошелся. Видела бы ты, что творят эти дрезденские ребята! Какая вакханалия цвета, какая ярость и свобода! Знаешь, они совершенно безумные; у Эрнста, которому я позировала, такой потусторонний взгляд…

– Мне всегда казалось, что в немцах есть что-то демоническое, – вставила Ванесса.

– Жаль, что ты не поехала! Ну ничего, мы еще вернемся туда вместе.

Она отпила из чашки, и блаженство разлилось по ее широкоскулому личику.

– Как только заживу одна, буду пить дома только кофе. Никакого чая!

Именно так, подумала Ванесса. Только так. До чего ей, оказывается, не хватало этого общения, похожего на пение в терцию. Не было на свете человека, более близкого ей по духу, чем Фрэнки, и теперь, когда они снова вместе, главная задача – найти способ встречаться где-то, кроме кафе. Попросить бы Джеффри, чтобы, как в детстве, прикрыл. Вчетвером они были клятвенно верны друг другу. А сейчас… Стоит только вообразить, что он скажет на это, как достанется бедной Фрэнки с ее сигаретами и Бодлером, с ее личиком, которое он считал безобразным, – и становится ясно, что в конце концов они опять поругаются, и это будет не ссорой детей, чьи обиды забываются раньше, чем высохнут слезы.

– Мне надо идти, – она вспомнила о работе. – Я напишу, как только смогу выбраться. Кстати! По субботам я играю в теннис в Хоторне. Захочешь тряхнуть стариной – приходи, будет здорово.

На углу они расстались: Фрэнки поймала кэб, а Ванесса зашагала навстречу южному ветру. Неласковый даже летом, сейчас он пронизывал до костей, без труда продувая прямые широкие улицы. Как можно любить этот город, выстроенный напоказ, расчерченный подобно шахматной доске, – любить его, уже коснувшись однажды серых камней Лондиниума? Здесь нет истории, и пышные фасады похожи на декорации в театре. Здесь все поддельно и потому отмерено щедрой рукой: античность, готика, барокко. Но если ты вырос здесь, на улицах Сити, где из окон гостиной видна колоннада Парламента, ты становишься неотделим от Мельбурна, непредставим без него, как улитка без раковины. Он не был разношен до удобства, которого не замечаешь, – напротив, он постоянно жал ей: пылью, запахами, суетой. В сравнении с ним Кэмбервелл покоен и тих, как могила. Наверное, оттого так и тянет обратно, к живым.

Она застыла на тротуаре, пережидая фургон; но вот уже и он миновал, и прогремел трамвай, а она все стояла, отделенная от магазина полутора чейнами[27] Бурк-стрит. Когда-то через эти окна, забранные теперь складскими решетками, к ним в дом врывалась уличная жизнь: крики торговцев, фальшивое пение шарманки, гомон толпы, идущей в театр. Потом, в Кэмбервелле, она долго не могла привыкнуть к тишине и часами лежала без сна по ночам. А Дот – той было все равно: она с завидной легкостью перетекала из одной среды в другую и цвела что в теплице, что в пустыне. Но даже она соглашалась, что их скромная квартира над мастерскими была когда-то лучшим местом на свете. Жаль, что они не ценили этого раньше.


Ванесса все не уходила; ветер тем временем усиливался, и ждать дальше стало невыносимо. Но когда холод пополам с обидой почти заставил Гертруду отказаться от своих намерений, девушка пересекла улицу и скрылась в магазине.

Только бы она не застряла там надолго!

Все это тщательно спланированное предприятие, наполнявшее ее гордостью с самого утра (удалось ведь задурить Люси голову!), вдруг оказалось совсем не таким удачным, как представлялось раньше; по правде говоря, она сейчас выглядела довольно глупо, стоя перед магазином и не решаясь войти. А с другой стороны, ну что такого ей сделает эта гордячка?

По счастью, Ванессы в торговом зале уже не было. Перед прилавком стояла молодая пара: розовощекий коротышка и простовато одетая девица, которой мистер Вейр показывал кулоны с цепочками. Бегло, поверх голов взглянув на Гертруду, он крикнул кому-то: «Фредди!» – и вернулся к своему занятию; даже виду не подал, что рад или удивлен. Ее это задело, и мелькнуло желание повернуться и уйти – пусть потом рассыпается в извинениях; но жаль было времени, потраченного на эту авантюру. Показав суетливому Фредди, что помощь ей не нужна, Гертруда притворилась, что разглядывает украшения, а сама жадно вслушалась в разговор. Ее поразило, что мистер Вейр будто бы и не хотел ничего продавать: в его голосе не было ни капли заинтересованности.

– Это называется стиль этрусков, – говорил он так, словно нехотя выдавал тайну. – Мотивы древних, не каждому пойдет. А вот современные.

Она скосила глаза: тонкая цепочка, поблескивая, стекала с одной его ладони в другую и заканчивалась кулоном с изображением таинственного леса; в извилистых ветвях пряталась луна, а на поляне стояла женщина в белом платье. Гертруда едва подавила восхищенный вздох: это было не просто украшение, а настоящий пейзаж, заключенный в овальную золотую рамку. Девице, видимо, тоже понравилось; она зачарованно тронула картину, но мистер Вейр едва заметным жестом прибрал цепочку, мягко вытянув кулон из алчущих рук. Это движение показалось Гертруде знакомым, и в следующий же миг она вспомнила: именно так он отстранялся, случайно коснувшись ее – пальцами, передавая книгу; плечом, сопровождая на прогулке. Это одновременно и волновало ее, и злило; она мысленно проклинала его неуместную деликатность и, раздразненная до головокружения, была почти готова кинуться к нему первой. В самом деле, сколько можно тянуть? Не ждать же до старости, пока он соберется с духом и сообщит о своих намерениях.

До чего нерешительными бывают мужчины! Ну ничего, она справится сама. Надо дождаться, пока уйдут покупатели, и попросить, чтобы мистер Вейр показал ей какую-нибудь вещицу. Они будут стоять друг напротив друга, разделенные лишь узким прилавком. Когда он протянет ей брошь или колечко, их руки встретятся, и тогда…

Тут вмешались голоса молодой парочки, а следом – звон дверного колокольчика. Но ведь они так и не купили кулон!

– Вы ничего им не продали! – выпалила она. – Разве так делаются дела? Этой даме понравился кулон, я сама видела! Вы должны были сказать, что ей будет к лицу этот цвет, или придумать еще что-нибудь… Вы понятия не имеете, как обращаться с женщинами!

Мистер Вейр внимательно посмотрел на нее, словно услышал что-то необычное.

– Мисс Марвуд, эта дама купила серьги, минут за пять до того, как вы вошли. Судя по всему, люди они небогатые и вынуждены часто отказывать себе в удовольствиях. Неудивительно, что глава семейства сопровождает супругу, когда она идет к ювелиру. Вы обратили внимание на его лицо? Думаю, он ничего не желал так страстно, как вытащить ее отсюда.

– Но ей-то хотелось купить кулон! А вы просто из рук его выхватили.

– Вы очень наблюдательны, – похвалил он, сдерживая улыбку. – Но позвольте вас уверить: она рано или поздно вернется, потому что зерно посеяно. Вы никогда не сажали растений? В толще земли зерно невидимо, но это не значит, что его нет. Простите великодушно, я должен вас покинуть. Фредди меня заменит, он славный малый и будет рад помочь. Приятно было вас видеть, мисс Марвуд.

От неожиданности Гертруда не нашлась, что ответить; а когда дар речи вернулся к ней, было уже поздно. Хотелось расплакаться от гнева и обиды, и только присутствие постороннего вынудило ее сдержаться. Бывают же такие бесчувственные люди! Она специально пришла сюда одна, чтобы повидаться без помех – ведь им так редко удается встречаться… Хватит! Довольно церемониться; надо при первом же случае потребовать ответа: да или нет? Можно даже солгать, что Чарли сделал ей предложение.

«Мисс Марвуд». Ее вдруг осенило: он не сказал «мисс Герти», как обычно. Может, боялся, что услышит помощник? Но с чего такая скрытность? На смену бессильной ярости пришла тревога, и у нее похолодели губы. Перед глазами вновь появился оправленный в золото призрачный пейзаж, ускользающий из пальцев. Надо было удержать его – любой ценой.

21. Карлтонские сады

Лишь в тот момент, когда они вышли на берег пруда, Делия поняла, ради чего затевался весь этот спор – и втайне обрадовалась, что он разрешился именно так. Конечно, приятно было бы пройтись по обсаженной платанами парадной аллее, как хотел Эдвин, но тогда дворец с его исполинской пурпурной главой на могучих плечах неминуемо подавил бы ее. Сейчас же, с почтительного расстояния, он не внушал робости. Тихая вода отражала длинный фасад цвета слоновой кости, с башенками по бокам и невероятных размеров арочным входом – в него бы целиком уместился лонсестонский Альберт-холл. Позолоченная верхушка граненого купола сияла на солнце, и чайки кружили над ней в безоблачной выси.

– Как красиво, – сказала Делия, обращаясь к ним обоим: к Эдвину – утешающе, к мистеру Вейру – благодарно.

– А где же крокодилы? – подала голосок Тави. Судя по ее разочарованному личику, она надеялась увидеть их прямо в пруду.

– Крокодилы здесь замерзли бы, – сказала Ванесса. – Поэтому их держат внутри. Ну, идемте, а то пропустим все интересное.

День выдался холодным, однако безлюдно в парке не было: то и дело встречались им гуляющие пары и целые семьи, одетые по-воскресному нарядно. Дорожка, обогнув пруд, заканчивалась у круглой лужайки с фонтаном в центре и двумя белыми статуями по бокам. Позади лужайки возвышались каменные ворота с изящной надписью полукружием: «Аквариум».

У турникета Делия с готовностью зажала в кулаке заветные полтора шиллинга – за себя и за Тави; однако Ванесса, заметив это, решительно покачала головой и кивнула в сторону братьев. Звякнули монеты, переходя из рук в руки, и вертушка вытолкнула их, одного за другим, в недра Алладиновых пещер. Делия сама не знала, почему они пришли ей на ум – наверное, оттого, что сокровища, мумии, ящеры-людоеды. Но именно этот образ тут же и материализовался в виде длинного коридора, как будто вырубленного в скале. С неровного потолка свисали на шнурах круглые лампы, вдоль стен стояли скамейки, и, в целом, это была гостеприимная пещера. Пахло зверинцем, издалека слышались голоса и плеск воды, и Делию охватило предчувствие захватывающего приключения. Пройдя коридор, они попали в просторный грот с озером посередине. На его берегу собралась толпа, и поначалу было ничего не разглядеть. Но постепенно ей удалось выхватить из-за спин водопад, который каскадом обрушивался в озеро, а затем – скалистый островок, где лежали пятнисто-серые тюлени.

– Сейчас их будут кормить, – сказал мистер Вейр. – Тебе не видно, Тави?

Не успела Делия вмешаться, как он поднял девочку на руки, нимало не смущаясь, что ее ботинки могли испачкать его щегольское светло-коричневое пальто. На все протесты он ответил только: «Перестаньте, мне не тяжело, – и, кивнув в сторону водоема, добавил: – Лучше смотрите, а то все пропустите».

На скале появился служитель с ведром в руке, и тюлени тотчас окружили его; двигались они ползком, прижав ласты к толстым бокам. Безухие, большеглазые, с усатыми мордами, они были трогательно беззащитны, и это покорило Делию. «Они улыбаются!» – воскликнула Тави сверху, и ведь было действительно похоже! А когда один из тюленей приветственно помахал ластой публике, это вызвало бурю восторгов.

– Неужели он и правда понимает, что делает? – изумилась Делия.

– Да это же обычная дрессировка, – сказал Эдвин. – Условные рефлексы…

– Как, прости? – переспросил мистер Вейр, аккуратно опуская Тави на землю.

Пока они пробирались через толпу, Эдвин рассказал им про знаменитого русского ученого, который ставил опыты с собаками: давал им еду и звонил в колокольчик. От этого у собак появлялись новые рефлексы, которые ученый и назвал условными – так, во всяком случае, поняла Делия.

– Для этого есть слово попроще: привычка, – вмешался мистер Вейр. – Помнишь, Несса, как дядя купил в Балларате списанную трамвайную лошадь? Она ни за что не желала слушаться поводьев. А потом оказалось, что ей нужен был колокол: два звонка – вперед, один – стоп. Чем не твои собаки?

Эдвин на это почему-то надулся, и Делия поспешила отвлечь его, воскликнув: «Пеликаны!» – так, словно никогда их не видела. Спросила что-то глупое – вроде того, можно ли их дрессировать, – и Эдвин оттаял. Когда с его лица сходило угрюмое выражение, он становился ужасно милым; даже неуклюжесть его казалась трогательной. Глядя на его музыкальные, как у Ванессы, руки, она думала том, что такой человек не может быть грубым и невнимательным к жене, и эти мысли почему-то вызывали смутное волнение.


Очевидно, эта парочка застряла у пеликанов надолго, и ждать больше не хотелось, так что Джеффри просто бросил им на ходу: «Мы пошли к крокодилам, догоняйте». Они разом обернулись, с одинаковым выражением на лицах, какое бывает у людей, вырванных из задумчивости, но в следующий миг толпа заслонила их.

У крокодилов, как всегда, был аншлаг, так что пришлось снова взять Тави на руки. Сама она не просилась – застенчивость явно была у них в крови – но и не боялась. Доверчиво опершись на его плечо, девочка завороженно следила за тем, как по бассейну движется, едва высовываясь из воды, бородавчатый темный клин с парой крошечных глаз. Когда зверь молнией метнулся к палке, на которой служитель протягивал живого угря, она вскрикнула – точно так же, как Дот, когда они были маленькими. Ванесса, напротив, никогда не кричала и не ахала, только вздрагивала всем телом. Он всегда ощущал это движение, притиснутый к ней плечом в толпе, и его собственное хладнокровие давало восхитительное чувство старшинства и мужества. Гигантский крокодил, что был тогда гвоздем программы, давно набит опилками и сослан в Рыбацкий зал музея, но пробковые пещеры аквариума все так же влекут к себе народ, и вот уже другая девочка, сидя у него на руках, переживает здесь упоительную смесь страха и восторга. Докучать ей сейчас разговорами не хотелось, и Джеффри молчал, наблюдая то за кровожадными рептилиями, то за реакцией Тави. Очень скоро, впрочем, его захватила любимая с детства игра, родившаяся в часы рассматривания исторических портретов; и с той же пытливостью, с какой он искал фамильные черты на лицах Тюдоров и Стюартов, он принялся угадывать, что в девочке отцовского и что – материнского. Веснушки определенно не Агатины: даже у Делии, с ее теплым оттенком кожи, их нет. Широкий, чуть вздернутый носик тоже явно не Фоссеттов, и овал лица, и тонкие, в ниточку, губы. Разве что глаза – большие, цвета крепкого чая и с тем самым блеском, который так поразил его в Агате в их первую встречу. Одним словом, капитал невелик, но при умелом использовании может сослужить хорошую службу, когда девочка вырастет.

Сзади послышались знакомые профессорские интонации, и, даже не вслушиваясь, можно было догадаться, о чем речь: вот этот крокодил – из Квинсленда, а вон тот, поменьше – из Сиама. Ну и дальше, как водится: продолжительность жизни, питание-воспитание… Хоть бы экскурсоводом устроился, что ли. Пропадает талант почем зря.

– Боже мой, вы опять ее таскаете! – сокрушенно сказала Делия.

– Мне это ничего не стоит, зато крокодилы отсюда, как на ладони – верно, Тави?

– Они ели змей, – возбужденно сообщила девочка, – и кроликов! Ты все пропустила!

– Кстати, как по-вашему сказать «крокодил»?

Тави соединила ладошки и изобразила, как разевается и схлопывается зубастая пасть.

– Выходит, все знаки такие простые, как в пантомимах?

Джеффри ссадил девочку с рук, и они направились в сторону музея, проигнорировав заводь с утконосами.

– Вовсе нет, – ответила Делия. – Бывают совсем непохожие на то, что они обозначают. И потом, ведь в любом языке слова называют не только предметы, но и понятия. Как обычными жестами показать, например, справедливость? Или разочарование, или богатство…

– А как будет «богатство»?

Она провела пальцами обеих рук вдоль груди, сверху вниз, как по струнам гитары. Джеффри повторил жест, пытаясь найти в сознании какую-то зацепку, которая связала бы это движение с понятием богатства. Бусы? Вроде бы цыгане делают их из денег. Но причем тут вообще цыгане?

Эдвин опять зажужжал докучливой мухой, на сей раз про египетский зал. Он в таких красках живописал публичное разворачивание одной из мумий, будто сам при этом присутствовал. Его болтовня начинала действовать на нервы, но Делия с таким воодушевлением поддерживала ее, что Джеффри счел за благо промолчать. Они мельком посмотрели этнографическую выставку и, миновав вход, украшенный орнаментом из треугольников и квадратов, остановились у стеклянного шкафа, где лежали мумии.

– Это женщина, – сказал Эдвин, понизив голос. – Ле Себ, жрица бога Аписа. Ей больше двух тысяч лет!

– Да уж, возраст никого не красит, – заметил Джеффри.

Полурассыпавшаяся мумия, почти черная, словно обугленная, всякий раз вызывала у него омерзение и, что хуже того, настраивала на философский лад. Трудно не думать о бренности всего сущего, глядя на истлевшие останки некогда красивого женского тела. До чего нелепа эта варварская традиция – бальзамировать трупы. И дело не только в эстетической непривлекательности результата: в конце концов, если бы бедную Ле Себ не раздели столь бесцеремонно, она бы вполне неплохо смотрелась. Лежит ведь на нижней полке ее собрат – и ничего. Но само стремление нарушить ход вещей – наивно и глупо. При всей занудности христианских текстов в них порой встречаются высказывания, очень точно описывающие законы действительности; и «прах к праху» – лучшая формула, которую он встречал.

От мумий прямиком направились в лабиринт: Джеффри непременно хотел попасть на смотровую площадку до темноты. Музей и планетарий подождут до следующего раза. На улице было по-прежнему холодно, и воздух чуть отдавал морозцем – настоящее облегчение после египетского зала, где ему вечно мерещился запах тлена. Служитель у входа, как заведенный, повторял свое «Желающие пройти в лабиринт – сюда, пожалуйста» – бессменный постовой: внешность иногда менялась, но текст оставался незыблем до последней буквы.

Лабиринт был единственным уголком дворца, позволявшим остро ощутить собственное взросление. Звери и птицы в аквариуме кажутся такими же, как в детстве, разве что меньше удивляют; все так же уютна оранжерея и беспредельна панорама Мельбурна, открывающаяся с купола. А вот зеленые стены лабиринта становятся все ниже и ниже, и это почему-то отмечаешь с грустью, попадая туда. Когда-то они уходили в небо, а теперь едва возвышаются над головой.

– Почти точная копия Хэмптон-Кортского лабиринта в Англии! – провозгласил Эдвин.

– Ты не был в Англии, – сказал Джеффри, потеряв терпение.

Эта невинная, казалось бы, реплика тут же возымела действие: брат потемнел лицом, и над крахмальным воротом заиграли желваки. Всякому было бы обидно, если бы семейство, собравшись в путешествие, оставило его дома, чтобы не отрывать от учебы. Но только Эдвин мог раздуть из этого целую трагедию и мусолить ее вот уже три года.

– Зато я умею читать.

По его тону было ясно, что настроен он решительно. Их взгляды скрестились, и Делия, стоявшая прямо на пересечении, едва уловимо поежилась. Не здесь, – сказал себе Джеффри.

Пока они выбирались из путаных зеленых коридоров, пока шли к южному входу дворца, его раздражение улеглось. У фонтана, подпираемого могучими атлантами, он обернулся к Делии и сказал ей: «Смотрите: утконосы», и она заулыбалась, увидев на средней чаше забавные фигурки, пускающие струи из клювов. Под гулкими сводами дворца тянуло задержаться, но закат был близок, и не хотелось терять времени.

– Наверх! – скомандовал он, обращаясь больше к себе, чем к остальным. Никаких балконов: на самый верх. Одолеть одним махом все восемьдесят ступенек, чтобы не сбилось дыхание, первым ворваться на площадку – и замереть, когда перед тобой во все стороны распахнется огромный город. Пока унимается сердце, медленно идти по площадке, обводя взором, как циркулем: пожарная каланча Истерн-Хилл, шпили Независимой и Шотландской церквей, готическая башня Купс-тауэр, где делают дробь; море до горизонта и далекая гора Македон. Так было пятнадцать лет назад. Так было сейчас.

Он облокотился на край ограждения. Внизу торчал белый фонтан, и две широкие аллеи тянулись от него. Те самые аллеи, по которым они сегодня не пошли.

– Хотела бы я знать, почему они убрали лифт, – выдохнула Ванесса, навалившись грудью на каменный парапет. – За тобой не угонишься.

Джеффри обернулся: Эдвин тоже направлялся к ним. Делия с девочкой, видимо, все еще поднималась.

– Бросил девушку с ребенком на произвол судьбы? – поинтересовался он. – Хороший же ты кавалер.

– Они сами сказали не ждать, – буркнул Эдвин.

– Ну конечно. Языком молоть ты горазд, а вот помощи от тебя не дождешься.

– Можно подумать, ты сам им помог!

– Да я только этим и занимаюсь.

– Ну хватит вам, – сердито сказала Ванесса.

Но Эдвин уже распушил хвост и перешел в наступление, пользуясь тем, что на площадке они были одни.

– Между прочим, это я придумал сводить их сюда. А ты бы сидел лучше дома, раз не нравится мое общество.

– А ты бы не указывал мне, что делать.

– Это еще почему?

Каков нахал, подумал Джеффри, раздражаясь все больше.

– Как ты там говорил – я не умею читать? Ну, пару-то страниц в твоих книжках я осилил. И знаешь, там интересные вещи пишут. Например, что в звериной стае каждый занимает свою ступеньку на социальной лестнице, и не дай Бог кто-то высунет нос дальше положенного.

– Мы не звери.

– Скажи это Чарльзу Дарвину. Так что у нас там с социальной лестницей, Винни?

– Не смей звать меня этим именем! – рявкнул Эдвин, сжимая кулаки.

– Это вроде называется условный рефлекс? И ты еще говоришь, что мы – не звери? Черт побери, Винни, ты же проигрываешь по всем статьям! Разбит наголову собственной наукой.

– Да что ты в этом понимаешь? Школу сперва закончи, а потом говори о науке!

Внезапно на обочине зрения появилась Делия. Судя по ее лицу, она слышала часть разговора. Ванесса тут же устремилась ей навстречу; что-то спросила, поправила на девочке чепец. Ветер донес обрывок фразы: «Смотрите: отсюда все горы видно». Эдвин, все еще красный от гнева, стоял у парапета спиной к ним.

– Нравится вам здесь? – спросил Джеффри, подойдя. Солнце уже зацепило краем плоский горизонт, и парк понемногу затягивало тенью.

Делия пробормотала что-то утвердительное; а затем, помедлив, добавила:

– Тут где-то должна быть вода… Вы меня не проводите?

Краем глаза он поймал недоуменный взгляд Ванессы и поспешил согласиться, покуда она не вмешалась.

Они начали спускаться по лестнице. Ступенек через двадцать Делия остановилась; было слышно, как прерывисто она дышит.

– Зачем вы это делаете? – выпалила она. – Чем он вам помешал?

Джеффри отступил к каменной стене, чтобы оставить между ними достаточно пространства для малоприятной беседы, и сложил ладони на ручке трости.

– Мы спорили о науке. Вы достаточно слышали, чтобы оценить аргументы обеих сторон?

– Вы просто дразните его!

– Пусть воспитывает в себе хладнокровие.

– Зачем вы зовете его Винни? Сами же видите, как ему это неприятно.

– Я думаю, что он похож на Винни.

– Вы жестоки!

Она с размаху швырнула в него этим обвинением – мягкая, стеснительная мисс Фоссетт. Бледная как смерть, она совершенно отчетливо боролась со своим страхом и пока побеждала.

– От слов не умирают, – сказал Джеффри.

– Ошибаетесь.

– Послушайте, ему восемнадцать лет! Что вы с ним няньчитесь? Если бы он вел себя как мужчина, никто бы не посмел его унизить.

– Да вы… да вам сколько лет самому?

– Мисс Фоссетт, – медленно, с нажимом начал он. – У меня, как вы знаете, есть старший брат. Вы себе представить не можете, сколько усилий ему понадобилось, чтобы доказать свое старшинство. Успокойтесь, никто никогда не тиранил вашего маленького Эдвина – спросите хоть у Нессы. Но я не желаю терпеть в семье истеричное недоразумение. Он столько книжек про зверей прочитал, а самому невдомек, что в природе такие не выживают.

– Моя сестра тоже не выжила бы. На то мы и люди, чтобы быть милосердными.


Что-то изменилось в его лице, и по тому, как он замолчал, Делия поняла, что выиграла. Не зря Адриан был сегодня так близко. Ей сделалось легко и спокойно; и, вздернув подбородок (тоже его движение, получившееся само собой), она стала спускаться. В горле действительно пересохло, а на улице она видела питьевой фонтанчик.

– Не торопитесь. У меня к вам тоже был приватный разговор, и раз уж мы здесь…

Эти слова, сказанные привычным ленивым тоном, почему-то кольнули ее в спину, как копье.

– Собственно, это не разговор даже – так, мелочь. Тут на днях тетушка получила письмо: Ванессу пригласили в гости какие-то ваши родственники… Но вы, кажется, говорили, что у вас никого здесь нет?

Ледяной наконечник копья пронзил ее насквозь. Подкралась знакомая слабость, и, скованная ею, Делия с ужасом осознала, что время упущено. Пауза затянулась, и уже некогда было придумывать вновь обретенных родственников. Как, как она могла забыть тот разговор в магазине? Как могла поверить, что эта глупая затея сработает? Но даже для самобичевания сейчас не было сил. Единственное слово, жаркое и страшное, разбухало, заполняя голову: лгунья. Она, Делия Фоссетт, рыдавшая перед этим самым человеком из-за того, что оказалась причастной ко лжи, не дрогнув, обманула почтенную даму, прислав ей подложное письмо. Вот и все, устало подумала она; вот и все. Теперь двери их дома закрыты перед ней навсегда.

В ушах зазвенело сильно и неожиданно, и почти сразу погас свет. К горлу подкатила тошнота, и, из последних сил борясь с ней, Делия ощутила, как ее подхватывают на руки. Невыносимо долго продолжалась эта тошнота, и качание вокруг, и страх, что вот сейчас она провалится в эту яму целиком, и ничего больше не будет. Но вдруг ей в нос хлынул свежий воздух, качание закончилось, и спина уперлась во что-то твердое и надежное. Издалека донеслись чьи-то голоса – бу-бу-бу, ни разобрать ни слова; а потом мир начал обретать ясность. Прямо перед ней была светлая стена, а справа, под двускатной крышей, виднелись уже знакомые затейливые буквы: «Аквариум».

– Почему… мы здесь?

Сидевший рядом мистер Вейр пожал плечами.

– Это ближайшая скамейка, которую я знаю. Как вы себя чувствуете?

Ее все еще немного мутило, и ледяным потом намокла спина. Но самое ужасное было позади.

– Мне гораздо лучше, спасибо.

– Если вы все еще хотите пить, вон там есть вода. Я провожу, не спешите.

Делия опасливо поднялась и, опершись на предложенную ей руку, дошла до фонтанчика. В его основание был вделан круглый фонарь, который поддерживали два мраморных кенгуру. Она стянула перчатку, напилась, подставляя ковшиком ладонь под струю, и смочила лоб.

– Спасибо. Мне так неловко, что вам пришлось столько меня тащить…

– Пустяки. Вы ненамного тяжелей Тави.

Она вспомнила, как заботливо он держал девочку на руках, и почувствовала себя виноватой за то, что столько всего наговорила. Ведь это он заплатил за них сегодня, зная, что они вечно нуждаются; и нашел Агате место. А она… а они…

– Простите меня. Я не хотела этого вранья, но я думала… в общем, это нужно Ванессе.

– Значит, это она вас попросила?

– Нет! Я сама. Так хотелось помочь ей встретиться с друзьями… Ведь ваш отец не разрешает… А ей очень одиноко, только это трудно заметить со стороны. Я знаю, что обманывать старую женщину – гадко, и этому нет прощения…

Голос ее задрожал, и Делия отвернулась, силясь взять себя в руки. Жгучий стыд разливался внутри. Разве Адриан пошел бы на такое?

– Не бойтесь, – прозвучал сверху голос мистера Вейра. – Пусть Несса едет к своим друзьям. Я никому ничего не скажу.

Все еще не веря услышанному, она несмело подняла голову. Его лицо было спокойным – тонкое, как у Эдвина, но словно обрисованное другой рукой: резкими, сильными штрихами. Делия ответила полушепотом: «Спасибо», – и они медленно двинулись обратно. Солнце уже село за кроны деревьев, и в парке царил предвечерний покой. Однако на душе оставалось что-то тяжелое, невысказанное; и она чувствовала, что освободиться от этой тяжести нужно сейчас.

– И еще… Я хотела попросить у вас прощения за Агату… за то, что было у мистера Коэна.

Мистер Вейр изумленно поднял брови, и она испугалась, что он-то мог не знать всего и что сейчас начнутся непонимания и объяснения. Последовала мучительная пауза, и Делия готова была проклять свою бестолковую горячность.

– Вы, судя по всему, из тех удивительных людей, которые по доброй воле берут на себя чужие грехи, – промолвил он наконец. – Но вы зря беспокоитесь: мне нет резона обижаться на вашу сестру. Она гордая женщина, и это заслуживает уважения. А теперь давайте поспешим, пока нас не начали искать.

22. Коллинз-стрит

«У меня студия в Темпл-корте» – это звучало божественно, и пышное слово «храм»[28] в названии дома было здесь ни при чем. Заурядный дом, каких полно: три этажа, баллюстрада на крыше. Но снимать комнату в нем, или в Сент-Джеймс, или в Австрал-билдинг – это совсем не то же, что ютиться в угольном сарае, переделанном под мастерскую. Студия немедленно меняет твой статус: ты больше не дилетантка, для которой живопись – всего лишь утонченный способ убить время. И можно сколько угодно пенять Фрэнки на ее безалаберность (вечно порхала, как мотылек, из одной художественной школы в другую, хватала по верхам) – это ни умаляет масштаба ее поступка: она ушла от родителей, сняла студию и теперь имеет все шансы стать профессиональным художником.

– Поднимайтесь же скорее! – крикнула она с верхней площадки лестницы. – Я давно вас жду!

– Разве мы опоздали? – шепотом спросила Делия.

– Думаю, у нее просто нет часов. Обычное дело.

Фрэнки стояла на пороге, уперев руки в дверную раму – портрет в полный рост: коричневое платье-роба, челка на пол-лица и сахарная белизна обнаженных в улыбке зубов.

– Это вы здорово придумали, про письмо, – восхитилась она вместо приветствия. – С таким прикрытием можно запросто оставить вас ночевать: места полно. Будет весело! Не обращайте внимания на беспорядок, я еще толком не успела ничего расставить…

– Мне нравится так, как есть.

Эти слова сорвались с губ Ванессы сами собой; жеманным расшаркиваниям в их дружбе не было места, и сказанное означало только то, что означало.

Какая потрясающая комната.

Кто остался бы равнодушным, увидев воплощенным образ из своих детских грез? Давным-давно она услышала про художников, которые объединились, чтобы писать на пленэре пейзажи в духе французских импрессионистов. Разбили лагерь на холмах Гейдельберга[29], готовили себе еду на костре и работали дни напролет. Идея жить вот так, налегке, переносить палатки с места на место, когда хочется, и не быть привязанным ни к чему, кроме этюдника, захватила ее невероятно. Когда мама в шутку говорила о бродячем театре, Ванесса принималась мечтать, как в один прекрасный день отец и правда разорится, и начнется у них веселая и свободная кочевая жизнь. Но с годами все сильнее склоняешься к ленивому комфорту, заплываешь апатией, как толстяк жиром, и позволяешь течению нести тебя. И вдруг – эта комната. Походная койка у стены, мольберт, примус на табуретке. Пара плетеных стульев, какие ставят на веранде; белые, парусиново-гладкие стены с приклеенной репродукцией «Pollice verso» и первозданно голое окно – в Сити, да еще на южной стороне, надо беречь каждую каплю света. Вид, правда, не вызвал бы у гейдельбергских художников восторга: Маркет-стрит уходила к реке, рассекая долговязый город, и поперек этой прорези торчала вдали балка виадука, по которой катились взад-вперед игрушечные поезда в облаках дыма и пара.

– Вид не самый лучший, – согласилась Фрэнки, привычно угадывая ход ее мыслей. – Но место удобное, все под рукой: багетная мастерская, лавка художника, кафе… Вы голодные? Я купила яйца и ветчину.

Пока она вместе с Делией, взявшейся помогать, разжигала примус и деловито шуршала газетными свертками, Ванесса все бродила по комнате, охваченная сладким волнением; задерживала взгляд то на кистях в жестянке из-под консервов, то на гипсовом черепе; вдыхала запах растворителя и масла, разведенный стылым уличным воздухом. Вскоре горелка зашумела, и по комнате поплыл аромат поджаренной ветчины. На низеньком столике, подозрительно похожем на укрытый скатертью деревянный ящик, появились разномастные тарелки, и она с удивлением почувствовала, как просыпается в ней почти забытый аппетит. Где, интересно, Фрэнки научилась кухарить?

– Надо же, – сказала Ванесса, подсаживаясь к столу, – я, оказывается, еще не ела сегодня.

– Много работы? – Фрэнки протянула ей вилку с ножом.

– Заказов уйма. Это ведь сказочно красиво – витражная эмаль. Она прозрачная, – объяснила Ванесса, повернувшись к Делии. – Заполняет отверстия, пропиленные в стенках вазы или шкатулки. Когда рассматриваешь на свет, дух захватывает. Но работа адская.

– Я бы пошла к вам. Твой отец ведь держит девушек?

– Да, но вряд ли он позволит тебе курить в перерывах.

Фрэнки состроила возмущенную гримаску и ткнула ее вилкой в бок, как в детстве. Сидевшая по другую сторону стола Делия улыбнулась, наблюдая за ними. Она успела снять пальто и шляпку и осталась в дымчато-сером, тонкой шерсти, платье с приколотым на грудь букетиком из шелковых цветов. Темные волосы уложены пышной шапочкой – смотрится неплохо, но лучше бы распустить; и до чего все-таки необычные глаза: карие, разбеленные до янтарной желтизны (Ванесса поймала себя на том, что изучает Делию короткими взглядами: раз – на объект, два – в тарелку, словно та была палитрой, а нож мастихином. Растекшаяся яичница – кадмий и белила; сюда бы еще немного охры…).

– Пойду варить кофе, – объявила Фрэнки, когда тарелки опустели. – А вы пока полюбуйтесь, какое я сокровище привезла.

На колени Ванессе плюхнулся увесистый прямоугольный сверток. Газеты были английскими, и ей почудилось, что между слоями бумаги еще сохранилось немного лондонского воздуха. Давно ли это было? – траурное гудение пароходов в порту; свадьба Роберта; знакомство с Блейком. А как она любила Челси – речная волна тихо шлепала о гранит, чайки бились в паутине моста, и призраки прерафаэлитов, казалось, шли за ней по пятам. Доведется ли увидеть все это снова?

Очнувшись, Ванесса обнаружила, что последние покровы уже сняты. В свертке оказался пухлый темнокожий фолиант; обложка была нема, и только корешок лаконично сообщал о том, что заключено внутри. Три строчки, отливающие позолотой. Солидные прямые буквы, какими пишут: «Избранные сочинения», или «Оксфордский толковый словарь», или «Энциклопедия насекомых». Но написано было – «Psychopathia Sexualis».

– Фрэнки, маленькая ты разбойница, как тебе это удалось?

Разбойница торжествующе расхохоталась, не переставая крутить ручку кофейной мельницы.

– Я же говорила, что достану ее! Но, ох, не спрашивай ни о чем: это было настоящее приключение.

По ее игривому тону было понятно, что она не хочет говорить при Делии; и, как ни жаль было откладывать книгу, тему следовало замять, ибо Фрэнки была способна на поступки, обсуждение которых не предназначено для нежных ушей. Да и сама книга, если уж на то пошло, не годилась для существа столь наивного. Ванесса прикрыла обложку передовицей «Таймс» и попыталась увести беседу в сторону:

– И это всё? Ни журналов, ни открыток?

Фрэнки водрузила джезву на огонь и достала из-под кровати потертый чемодан.

– Да полно всего: «Югенды», газеты… Кое-что тебе понравится, я уверена. И вот еще, посмотри.

Она поставила на пол у кровати небольшой масляный этюд: обнаженная модель со спины. Палитра была кричащей, неестественной – ярко-розовый, зеленый в тенях; ей вторили нервные, изломанные линии. Все вместе выглядело в высшей степени необычно, и она не сразу узнала в коротко стриженной, щуплой модели свою подругу.

Попытка направить разговор в приличное русло провалилась.

– Рисовальщик он неплохой, – сказала Ванесса. – Но очень странный колорист. Я бы на твоем месте держалась подальше от человека, который так тебя видит.

– Мне показалось, что он немного не в себе, – беззаботно ответила Фрэнки. – Но его чувство цвета я нахожу потрясающим. А вы что скажете, мисс Фоссетт?


Этот вопрос застиг Делию врасплох, и она вновь пожалела, что так опрометчиво приняла предложение Ванессы пойти вместе. Конечно, очень любопытно было познакомиться с вернувшейся из Европы «замечательной личностью», и это любопытство в конце концов пересилило подозрения, что Ванесса пригласила ее просто из чувства благодарности. Но ведь стоило подумать, сердито корила она себя, что люди давно не виделись и наверняка хотят пообщаться без посторонних глаз… Вот и сиди теперь, пытаясь выдавить из себя хоть одну умную фразу – лишь бы скрыть, что в искусстве не знаешь ни аза. Nihil.

– Мне не очень нравится. Немножко пугает, – созналась она, так и не сумев придумать ничего путного. Картина была ужасной: яркой, грубой; фигура обведена толстыми черными линиями. Разве настоящие художники так рисуют?

– В том-то и дело, – охотно подхватила хозяйка. – Пугает, шокирует, но нынешнему зрителю это и нужно. Как лекарство. Его перекормили слащавыми картинками. А кто любит горькие пилюли?

Смуглое лицо с удлиненными, нездешними глазами осветилось широкой улыбкой и сделалось почти миловидным, хотя экзотическая его неправильность не исчезала. После того, как Ванесса сказала с усмешкой: «Надеюсь, вы не против того, что у моей подруги китайская кровь?», – после этого ехидного предупреждения, отрезавшего все пути назад, Делия часто пыталась представить себе, как Фрэнсис выглядит. Однако при слове «китайцы» виделся ей лишь торговец рыбой с Чапел-стрит. Что она, в сущности, знала о них? Огромное, больше Австралии, бесформенное пятно на карте мира, злосчастная «Битва при Мордиаллоке» да подслушанное то там, то сям – о китайских фермерах и краснодеревщиках, об опасной Литтл-Бурк-стрит с ее опиумными притонами. Только сегодня, в трамвае, Ванесса рассказала ей, что отец Фрэнсис – уважаемый человек, держит магазин с импортными товарами, заседает в городском совете и занимается благотворительностью; что женился он на белой женщине и принял христианскую веру, а все дети его учились в частных школах. Убаюканная рассказом, Делия стала ожидать встречи без опаски. Но девушка оказалась более необычной, чем думалось раньше: остриженные волосы, развязные манеры, мешковатая хламида вместо платья… Это и настораживало, и смущало. Холостяцкое ее обиталище вызывало похожие чувства; полупустое, неуютное, оно сошло бы за монастырскую келью, если бы не мольберт и странная, почти кощунственная репродукция на стене: дюжина обнаженных фигур с вытянутыми вперед руками, а в углу – распятый на кресте человек.

Что-то звякнуло: Фрэнсис разливала дымящуюся бурую жидкость в маленькие, словно из кукольного сервиза, чашечки.

– Никто не против, если я буду курить? – спросила она. Голос у нее был высокий и матовый, с рассеянными, обманчиво-мягкими интонациями.

Разумеется, никто не возражал: лучше потерпеть, чем выставить себя в такой компании салонной барышней. Вид длинной сигареты в миниатюрной девичьей ручке был непривычен, но, наверное, есть некий предел, за которым притупляется способность удивляться; да и сама комната как-то сглаживала любую эксцентричность, делая ее почти естественной. Делия отпила из чашки – напиток сильно кислил, но был не лишен приятности.

– Кофе, сваренный по-турецки, нужно и пить по-турецки, – изрекла Ванесса.

Она кинула на пол прямоугольную подушку, лежавшую на стуле, и уселась, скрестив ноги. От этого Делии почему-то стало весело и захотелось дурачиться, как в детстве.

– А есть еще подушки? – спросила она, расхрабрившись.

– Ловите, – хозяйка щедрым жестом бросила ей другую, лежавшую на кровати. – Помнишь, Несса, как мы устраивали в школе вечеринку в восточном стиле? Вот смеху было! У кого нашлись блумеры, надевали их вместо шаровар. Накрасили глаза, намотали на голову покрывала и изображали ханский гарем. Жаль, ни одного подходящего хана не было в округе.

– Вот здорово! А я думала, в школе не так весело…

– Праздники случаются не каждый день, – резонно заметила Ванесса. – И вообще, методистский колледж – не самое веселое место на свете. Да еще этот снобизм… «Кто твой отец?» – это первый вопрос, который тебе задают. Если он банкир, юрист или доктор, тебя примут за свою. Крупные промышленники тоже ценятся высоко. Мне не повезло, – она усмехнулась.

– Тупицы, – вмешалась Фрэнсис. – Знали бы правду – умерли бы от зависти.

– Какую правду? – спросила Делия.

– Ты ей не рассказывала?..

Ванесса покачала головой. Повисла пауза, на протяжение которой Делии чудилось, будто ее взвешивают и оценивают, примериваясь так и этак: достойна ли она?..

– Мамины родители, – заговорила наконец Ванесса, медленно подбирая слова, – были английскими аристократами. Она от них сбежала, чтобы выйти замуж за нашего отца. Мы раньше думали, что это семейная легенда: вокруг мамы всегда был такой ореол, знаете, артистический. Она в юности была знакома с художниками из братства Прерафаэлитов, представляете?

– И что же родители, простили ее?

– Какое там! Они и прежде не очень с ней ладили… Я ни разу не видела, чтобы они присылали ей письма, даже спустя столько лет.

То ли кофе так подействовал с непривычки, то ли ребячливое сидение на полу, но, едва чашка опустела, Делию охватила безудержная радость. Беседа тем временем свернула от меланхолического, деликатного к вещам более безопасным. Принялись гадать на кофейной гуще, смеяться и болтать наперебой, и в какой-то момент Делия, отступив на позицию стороннего наблюдателя, с изумлением обнаружила себя будто бы озаренной Адриановым сиянием. Ведь именно так виделись ей, маленькой, те веселые сборища, которые он устраивал, приезжая на каникулы. И это яркое детское воспоминание, и название имперской столицы, мелькнувшее сегодня в разговоре, и чувство свободы, в которое ухаешь, как в колодец, со смесью страха и восторга – все это враз примирило Делию со спартанской обстановкой комнаты, с сигаретами и даже с пугающей картинкой на стене.

Они так увлеклись, что не замечали часов, и лишь когда Фрэнки встала, чтобы зажечь лампу, Делия спохватилась:

– Я обещала сестре, что вернусь не поздно…

При мысли о том, как будет недовольна Агата, вся ее беспечность улетучилась. Накануне она сказала сестре, будто приглашена к Вейрам: необъяснимое упрямство, с которым Агата отказывалась от их общества, давало надежное прикрытие. Но как стыдно, как отвратительно было лгать!

– А я надеялась, что вы останетесь на ночь… Ну что ж, в другой раз. Я все равно собираюсь устраивать большую вечеринку. Приходите!

Фрэнсис тряхнула ее кисть с энергичностью, неожиданной для такой маленькой ручки. Ванесса чуть заметно улыбалась, прислонившись к дверному косяку; волосы ее были распущены. Эту картинку Делия унесла с собой в сизый дождливый вечер: теплая, пахнущая кофе желтизна прямоугольного проема, водопад светло-русых волос леди из Шалота и миндальные глаза китаянки с задорной мальчишеской улыбкой.

23. Армадейл

Высокие кованые ворота были гостеприимно распахнуты. Не сбавляя шага, Чайка ступила на дорожку, и под колесами захрустел коричневый гравий. Сад здесь занимал не меньше двух акров, так что подъездная аллея долго петляла меж елок, прежде чем упереться в дом – каменный, двухэтажный, с верандой на весь фасад. У парадного входа стоял элегантный фаэтон, запряженный парой, а за ним – автомобиль Марвудов. Все-таки Мельбурн – маленький город: в чей бы дом тебя ни пригласили, всегда можно быть уверенным, что добрых три четверти гостей будут тебе знакомы.

В огромном холле с мраморными статуями по обе стороны двери пахло цветами, густо и навязчиво, как весной в саду. Цветы были повсюду: в горшках, подвешенных к стенам, в высоких китайских вазах, которые тянулись вдоль коридора. Из гостиной доносились голоса; он узнал – пока отдавал горничной пальто, пока называл себя дворецкому – обольстительный баритон советника губернатора и козлиный тенорок судьи. Недурная компания для музыкального вечера в кругу друзей.

Дворецкий в этом доме был отменный: каждое имя он провозглашал с такой торжественностью, что легко было, закрыв глаза, вообразить себя на приеме в Букингемском дворце. А ведь, если подумать, чья это заслуга, что их редкая, овеянная легендами фамилия звучит в стенах этого дома наряду с фамилиями мельбурнской элиты? Что для этого сделал отец? Он всегда был слишком увлечен своим ремеслом, чтобы стремиться к чему-то еще. Ему достаточно его поста в гильдии, его охотничьего клуба, его Каледонского общества. С другой стороны, у него было не так много возможностей, как у деда. Вот уж кто ни черта не сделал. Если бы тогда, в начале пятидесятых, дед сумел оценить обстановку и приспособиться к новой жизни, все сложилось бы совсем иначе. Но он, городской до мозга костей, не желал связываться с землей, как делали другие. Открыть лавку, выписать из Англии партию товара – это было несложно. Но даже потом, разбогатев на приисках, он не купил ни овцы. Другие высаживались на австралийскую землю без гроша в кармане, а потом становились членами Парламента и задолго до земельного бума строили себе дворцы за городом. Ведь тогда, на заре колонии, не надо было иметь аристократической крови, чтобы попасть на самый верх. Теперь же башня заперта. Остаются только лазейки. А на тех, кто поднимается не по парадной лестнице, всегда будут смотреть иначе.

– Я так рада, что вы пришли! – сказала хозяйка дома, подавая ему руку. – Что за музыкальный вечер без вас? Нет-нет, не спорьте. Вы собираетесь на «Мадам Баттерфляй»? Мы взяли билеты в партер, на субботу.

Как бы то ни было, хотя бы один человек в этом доме ни словом, ни взглядом не даст понять, что ты чем-то отличаешься от других гостей. Недаром «Тейбл ток» называет ее одной из лучших хозяек Мельбурна.

– Какое совпадение: мы тоже идем в субботу, – сказал Джеффри. – На Эми Каслс[30].

Его представили маленькой женщине, молодой, но прискорбно некрасивой: остроносой, щуплой, с реденькими бесцветными бровями и ярко-красными серьгами в виде капель. Одень ее в серое платье – и будет вылитая птица-медосос. Мисс Филлис Грин, сказала хозяйка. Он сразу вспомнил это имя: оно значилось в приглашении. Значит, это она будет сегодня играть – и, хотелось надеяться, не сильно разочарует.

Остальные гости были ему так или иначе знакомы: известный театральный критик с женой, университетский профессор, молодая пара артистического вида. Гертруда чопорно кивнула в ответ на приветствие, но жест, которым она за миг до этого поправила темный локон у виска, выдал ее с головой. В отличие от дочери, миссис Марвуд никогда не отличалась сдержанностью и за несколько минут чуть не утопила его в своей бессмысленной болтовне, пока спасательным кругом не выплыло громогласное: «Мистер Джон Паркер!».

Вот новость так новость! Мир и вправду тесен. Паркер вошел в гостиную, чуть робея, – гладко выбритый молодой джентльмен с открытым лицом из тех, что нравятся женщинам. Был он каким-то финансистом, большую часть времени проводил на Тасмании, где обитали его родители, а в столицу наезжал, по собственным словам, «почувствовать жизнь». В последний раз они виделись в театре, больше года назад.

– И ты здесь! – Рукопожатие у него было хорошее, более уверенное, чем выражение лица. – А я вчера вспоминал тебя, когда проезжал мимо вашего магазина. Что дома, все здоровы?

Сам он только два дня как приехал. Море опять штормило. А в Мельбурне отличная погода – уже почти весенняя, особенно после Хобарта.

– Суровое место вы выбрали для жизни, – заметила советница, наливая ему чай. – Хобарт – это же почти Антарктида.

Её супруг добродушно рассмеялся, будто она сказала что-то забавное. Однако Паркер на полном серьезе принялся уверять ее, что нет особой разницы между югом Тасмании и ее севером. Везде, сказал он, холодно одинаково. Раньше они жили в Лонсестоне, так вот там… Но как оно «там», было уже неважно, потому что в голове зазвучал знакомый девичий голосок, произносящий название родного города со смесью теплоты и смущения.

Надо же, какая удача.

Джеффри подошел к чайному столику, накрытому белоснежной скатертью, на которой расставлен был расписной фарфор и разложены во множестве бутерброды и пирожные. Советница, уже целую минуту скучавшая, захлопотала так радушно, точно он был ее любимым племянником. Полные белые руки с ямочками у основания пальцев легко подхватили чайник; вспыхнул оправленный в белое золото аквамарин – дивный, прозрачно-голубой; самый большой из всех, что когда-либо проходили через их мастерскую.

– Мне, пожалуйста, без молока.

– Я помню, – она улыбнулась, подняв на него близорукие глаза того же цвета, что и камень в ее перстне. – Очень крепкий и очень сладкий. Такой, какой пьют бушмены.

Он рассмеялся и, принимая чашку, отвесил ей шутливый полупоклон. Советнику определенно повезло с женой.

Паркер стоял у окна, прихлебывая свой чай и наблюдая, как ветер раскачивает голые ветки. Он по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке, как все, кто осознает свою провинциальность; но скрывал это достаточно умело, чтобы большинство окружающих ничего не замечали.

– Ну, что у тебя нового? – спросил Джеффри.

Тот заговорил охотно, обрадовавшись вниманию, и даже сокрушенное «Рутина!» было сказано с удовольствием. Работа, работа… Мать все болеет. Есть планы насчет женитьбы, но пока рано об этом говорить. Вечно, понимаешь, кажется, что недостаточно скопил.

Они помолчали. На улице тем временем потемнело и начал собираться дождь. Ветка билась в стекло. Паркер погорячился насчет погоды: еще далеко не весна.

– Слушай, я тут подумал: если ты жил в Лонсестоне, то, может, знаешь тамошних Фоссеттов, врачей?

– Как же, помню таких! Я с их сыном в начальной школе учился. Жаль его, беднягу…

– А что с ним случилось?

– Так он же умер. Совсем молодым, лет в двадцать.

– Вот как… А от чего?

– Он учился в медицинском, в Лондоне. Порезался, когда… – он замялся, покачал свою чашку и докончил, понизив голос, – в общем, когда операцию делал. Ну, и, видимо, поздно заметил… Заражение крови – так сказали.

– Операцию, – задумчиво повторил Джеффри. – На трупе?

Паркер кивнул.

– Этот парень… Его случайно звали не Адриан?

– Да. Я думал, ты с ними знаком, раз спрашиваешь… Говорят, его отец после этого словно помешался. Я сам не очень-то верю – видел его, он выглядел вполне нормальным. Пациенты к нему ходили, как раньше… Но дома у них было неладно, это точно.

Вот, значит, как они жили. Не от этого ли сбежала Агата, выйдя замуж за человека на двадцать лет старше? Хотя нервы у нее вроде крепкие. Бросить отца, чей рассудок помутился от горя… Любила ли она его? Что творится за этим безупречным фасадом, окруженным рвами и решетками? Скупые дежурные улыбки, бесстрастный взгляд. Холодная, как рыба. Любила ли она мужа? Вот они остаются наедине; он целует ее… Появляется ли на этом каменном лице хоть подобие чувства? Дорого бы он дал, чтобы наконец увидеть в ней настоящее: страсть, ненависть – не так важно, лишь бы она отзывалась. Но не так-то просто ее расшевелить.

– Что за ужасы вы тут рассказываете, мистер Паркер? – Гертруда появилась из-за шторы внезапно, как чертик из табакерки. Её лицо изображало капризное недовольство. – Пойдемте лучше слушать музыку.

Извернувшись всем своим гибким молодым телом, она быстро и как-то очень ловко оттеснила Джеффри в сторону. Такая демонстративная ревность в сочетании с настойчивостью могла бы быть приятной, но в умении делать все некстати Гертруда не знала себе равных.

– А мы едем в Кэрнс, – сообщила она, твердой рукой скользнув ему под локоть. – Мама вам не говорила? Мы почти каждую зиму там отдыхаем. Надоел этот холод.

Она даже не пыталась убедиться, что ее слушают, полагая, что завладеть положением в пространстве означает завладеть вниманием. Но сейчас это было даже удобно. Они проследовали в салон, примыкавший к гостиной и отделенный от нее раздвижными дверями. Там уже расставлены были полукругом стулья и поднята крышка на черном рояле. В программке, под заголовком «Первое отделение», стояло: «Шопен, этюды» – и дальше столбиком, почему-то по нисходящей: одиннадцатый, седьмой, пятый, первый… Изящные буквы кренились в курсиве, дышали чужестранным и в то же время знакомым с детства: Vivace, Lento, Allegro con brio

Аллегро кон брио. Так ведь он сказал, тот темнобородый, лысеющий джентльмен? Джеффри спросил его, как называется картина, хотя им было велено вести себя тихо. Мама сказала: если не будете мешать, я возьму вас с собой. Им было скучно сидеть в фаэтоне и ждать, пока она наносит визиты. Так они попали в студию художника возле Казначейства. Мама переходила от одной картины к другой, и по ее лицу было видно, что ей нравится. Они с художником говорили мало, лишь иногда обменивались короткими репликами; Ванесса послушно молчала. А ему хотелось знать, как называется то, что нарисовано, и в какой-то момент он, не утерпев, спросил. Это был пейзаж: улица в летний зной. Ему сразу почудилось, будто там, на холсте, жарко. Посреди дороги стояли в ряд наемные экипажи; пешеходы толпились на теневой стороне тротуара; дамы в летних платьях спешили через улицу. Он приблизился к картине, чтобы лучше все рассмотреть, и она тут же рассыпалась на сотни грубых, словно бы шершавых мазков – хотелось протянуть руку и потрогать.

– Узнаёшь? – спросила мама. – Это же Бурк-стрит, там, где конский рынок.

– А где трамваи?

– Их в то время еще не провели.

Тогда ему нелегко было в это поверить, в Бурк-стрит без трамваев; без них улица выглядела чужой, и, подумав, Джеффри решил, что сейчас она нравится ему больше. Но мама думала иначе. Она долго стояла у этой картины, которая отчего-то называлась так, как называют музыку. Потом они с художником пили чай и о чем-то беседовали; и уже в дверях, прощаясь, она сказала: «Я не могу купить ее за бесценок, мой друг: она стоит много большего. Но, может быть, дела у нас еще наладятся, и тогда…».

А через два месяца рухнули банки.

– Вы меня что, не слышите? – обиженно повторила Гертруда. – Что с вами?

Он едва успел извиниться, как по дубовому паркету зацокали каблучки, и мисс Грин предстала перед гостями. Все тут же смолкли. Аккуратно, без суетливости, она поставила ноты, села, расправив юбку, и положила руки на клавиши.

Музыка зазвучала тихо и сдержанно, но через несколько тактов вдруг взорвалась и обрушилась каскадом дробных нот. Аллегро кон брио. «Живо, с огнем». Как точно! И как здорово она играла: темпераментно, ярко; оставалось лишь удивляться, сколько силы может таиться в столь хрупком существе. При этом она не выколачивала ноты с бездумной яростью, какой часто страдают юные доморощенные пианистки, – нет, у нее музыка пылала по-настоящему, грозно и неукротимо, как лесной пожар. Чуть вздрагивало худое плечо – левое, в басу, в то время как правая рука скользила широко и свободно, высекая искры из раскаленных добела клавиш.

Аплодировали бурно, советник даже воскликнул: «Браво!». Пианистка благодарно склоняла птичью головку. Без рояля она казалась беззащитной и, стоя, продолжала опираться на него рукой, словно искала поддержки.

Все до единого этюды мисс Грин сыграла блистательно, одухотворяя каждую ноту. Они то звенели ручьем, то ветром налетали, срывая сухую листву, – все стихии были ей подвластны. Её не отпускали, ей кричали: «Еще!» и в конце окружили ее, смущенную и растроганную. Мужчины по очереди целовали ей руку и старались перещеголять друг друга в цветастости комплиментов. Трудно было поймать момент, чтобы выразить свое восхищение, да и не хотелось повторять банальностей вслед за остальными. Вот если бы они были наедине… «Посмотри на меня», – призвал он мысленно, сам не веря в действенность этого призыва; но мисс Грин подчинилась. Уголки губ дернулись в улыбке, а потом она, словно охнув, отвела взгляд. Так бывает, когда женщина вдруг видит себя – прекрасной и, ослепленная, не может поверить в это. И тут же – будто легкую вуаль набросили на ее лицо: исчезли изъяны, осталась лишь улыбка и сияние глаз.

Вот теперь они были одни, и неважно, что вокруг стояли люди.

– Вы, должно быть, хотите пить, – сказал Джеффри. – Здесь душно. Позвольте, я вас провожу.

У чаши с пуншем она осмелела и принялась рассказывать о себе, торопливо, словно боясь, что он вот-вот исчезнет. Приехала из Англии, всего полгода назад, надеясь поправить здоровье в теплом климате. Училась в Вене, у Зауэра. Сейчас сама дает уроки; на жизнь хватает. И самое главное – появились знакомые; общество. Без этого, согласитесь, человек так одинок…

– Мисс Грин, – он взял серьезный тон, которым пользовался нечасто, – вы замечательный музыкант. Вы подарили мне сегодня волшебный вечер – и, уверен, не только мне. И я хочу, чтобы вы знали: у вас есть в Мельбурне друзья. Если вдруг что-то случится, если вам понадобится помощь – любая – разыщите меня. Вы знаете мое имя.

Ее сияние, померкнувшее было, проступило вновь и сделало ее почти прелестной.

– Бурк-стрит, рядом с Восточным рынком. Там наш магазин. Помните: что бы ни случилось…

Джеффри коснулся невесомой руки, которая десять минут назад творила чудеса, а теперь безжизненно свисала вдоль туловища – как птичье крыло, ненужное на земле (откуда-то смутно помнился этот образ); и, взяв ее, прижал кончики пальцев к губам.

– Ну, идите же, – держать ее и дальше становилось уже невежливо. – Вам надо отдохнуть перед Бетховеном.

За окнами стемнело, и тем уютней сделалась гостиная с ее причудливой люстрой, свисавшей с лепного потолка, и разлапистыми растениями в кадках. Обставленный еще в прошлом веке, дом хранил то легкомысленное очарование, которое было изгнано за несколько последних лет – не изо всех домов, конечно, лишь из тех, чьи хозяева стремились делать все в «духе времени». Ему же этот самый дух казался сквозняком, от которого вроде бы не мерзнешь по-настоящему, но чувствуешь себя неуютно. К их новому дому он постепенно привык, благо все в нем было гармонично – и снаружи, и внутри. Но Ванессе дай волю – и она сломает все стены и вынесет мебель, потому что так теперь делают самые передовые люди Англии. Он сказал ей: мы вернемся в итоге к тому, с чего начали, – к пещерам. И прекрасно, ответила она.

– Занимаетесь благотворительностью? – Гертруда опять выросла как из-под земли.

– О чем вы?

– Об этой, – она кивнула в сторону окна, где мисс Грин беседовала с молодой парой.

– А вы, значит, подслушивали?

– Ну вот еще. Подслушивают, когда кто-то уединяется. Вы же не хотите сказать, что собирались с ней…

Она подвесила фразу в воздухе, дополнив ее неопределенным движением плеч. Но Джеффри фразы не подхватил и ответил многозначительной улыбкой. За этот короткий вечер Гертруда его утомила, и щадить ее не хотелось.

– Какой кошмар, – сказала она презрительно. – Что стало с вашим вкусом? Будь она похожа на Нелли Стюарт или, не знаю, на Грейс Палотту…

– Она музыкант, а не актриса. Ей можно простить недостатки внешности. И, Бога ради, мисс Герти, прекратите нести чушь – вас это саму не красит.

Она на удивление покорно снесла нагоняй и, словно спохватившись, продолжила уже совсем другим тоном:

– Мне надо с вами поговорить… Это важно.

– Я к вашим услугам.

– Не здесь. Выйдите в сад. Я буду ждать вас рядом с оранжереей.

– Не лучше ли потом? Вот-вот будет концерт…

– Сейчас, – произнесла она, вложив в это слово, кажется, всю свою твердость.

Досадуя и гадая, что такого важного она могла ему сказать, Джеффри спросил у хозяйки разрешения выйти на воздух. Было холодно, хотя дождь уже прошел и ветер улегся. Он подумал о пальто, которое осталось в гардеробной, но тратить время на хождение туда-сюда не хотелось.

Гертруда появилась через несколько минут, в меховой накидке, наброшенной на плечи. Судя по всему, она собиралась задержаться здесь дольше, чем на два слова.

– Что с вами сегодня творится? – спросила она, скорее озабоченно, чем капризно. – Вы как будто сердитесь. Грубите, избегаете меня…

– И для этого вы вызвали меня на улицу? Мисс Герти, прошу вас… Вы обещали поговорить о чем-то серьезном. Давайте не будем тратить время.

– Я говорю о серьезном! О моем будущем… и не только моем. Вы помните Чарли… вернее, мистера Стюарта?

– Конечно, помню. Во всех отношениях достойный молодой человек.

– Так вот, на днях он сделал мне предложение.

Выпалив эти слова, Гертруда смолкла и выжидающе посмотрела на него. Выходит, рыбоглазый сын скваттера все-таки собрался с духом – если она, конечно, не врет. Но, как бы то ни было, для первой полосы новость была слабовата.

– Поздравляю. И вы, конечно же, хотели заказать к помолвке кольца, каких нет больше ни у кого.

– Да как вы… – она перевела дух и нервным движением запахнула накидку, – как вы можете такое говорить! Неужели вам все равно?

– Ну, я ведь пока не знаю, что вы ему ответили.

В темноте было плохо видно, но, должно быть, в ее глазах загорелась надежда.

– Я пообещала дать ответ завтра. Я не могу принимать решение, пока не знаю всего. Довольно робеть и откладывать все на потом. Скажите мне все сейчас.

Бедная, бедная мисс Марвуд, как далеко она зашла в своем любовном безумии. Наверное, ему должно было это польстить – когда еще услышишь предложение руки и сердца от женщины, которая к тому же выше тебя рангом? Но такой жалкой она казалась, несмотря на всю свою браваду; и как больно ей будет сейчас, потому что на объяснение более мягкое уже не оставалось времени.

– Я скажу вам: выходите за него. Это будет разумно.

– И вы сможете спокойно на это смотреть? Сможете жить дальше, зная, что я отдана другому?

Это было невыносимо – слушать ее бессильные воззвания и упреки. Они тянулись бесконечно, как ночной кошмар, и когда она дошла до крайней точки своего унижения, из окон гостиной полетели воинственные аккорды «Вальдштейновской» сонаты. Если можно было придумать самый неудачный момент для сокровенного объяснения, то он настал. Поэтому на вопрос: «Вы любите меня?» – Гертруда получила злое и хлесткое, как пощечина, «нет».

– Вы, значит, морочили мне голову, – медленно заговорила она; голос был ледяным, и, как ни странно, в нем не звенело слез. – Я сейчас же скажу об этом маме. Вам откажут от дома. И, возможно, не только от нашего.

Он успел сделать несколько шагов, но, услышав ее слова, остановился. Приблизился вновь, чувствуя, как все внутри подбирается, словно перед прыжком, и как пульсирует в крови пьянящий азарт от осознания того, что ему бросили вызов – пусть даже это сделала женщина, возомнившая себя всесильной.

– Герти, – он отбросил ненужное «мисс», которое было смешным после всего, что тут произошло, – вы хотите выйти замуж?

– Какое вам дело? – бросила она презрительно.

– А такое, что нас с вами видели вместе при крайне недвусмысленных обстоятельствах. И обстоятельства эти, если станут известны общественности, сделают для вас брак невозможным.

– Но я… но это ложь!

– А если я найду с десяток свидетелей, которые это подтвердят?

– Вам никто не поверит!

– Как плохо вы знаете людей, милая Герти. Поверят, обещаю вам. Сам я не стану упорствовать и покаянно признаюсь. Но мне это сойдет с рук. А вот вас вываляют в грязи, от которой вы не отмоетесь до конца своей цветущей молодости. Со временем, конечно, все забудется.

– Вы не посмеете! Это низко!

– Вы сами не оставили мне выбора. Послушайте, – добавил он примирительно, – давайте не будем портить друг другу жизнь. Останемся друзьями.

Гертруда не отвечала: судя по всему, в ней боролись расчет и жажда мести.

– Возвращайтесь в дом. Здесь холодно. И, прошу вас, не нужно объявлять мне войны: вы все равно проиграете. Я сразу узнаю обо всем, стоит вам раскрыть рот, и не останусь в долгу. Не губите свою жизнь из-за ерунды.

Он успел к середине первой части. Вошел в салон тихо, стараясь не мешать, и встал у стены. Мисс Грин была все так же хороша: очевидно, Allegro con brio был самым органичным для нее темпом. Она ликовала, она грозила и тут же стихала, смягчаясь, и красные серьги-капли подрагивали и ловили отблески от люстры. Вот уж кто действительно был сегодня всесилен.

Под занавес снова пошел дождь и ровным шумом, как кисеей, окутал последние, мощные и радостные, аккорды. Аплодировали долго. Еще дольше расходились: мало кому хотелось нырять под такой ливень.

– На чем ты приехал? – спросил Джеффри у Паркера.

– На извозчике, – признался тот, и тут же добавил бодро: – Ничего, отсюда мне совсем недалеко до станции.

– Брось, у меня полно места. Где ты остановился?

– Вообще-то в Сент-Килде…

– Ну и отлично. Я люблю вечерние прогулки. Поехали.

Когда поднята была складная крыша коляски и по ней застучали крупные капли, Джеффри сказал:

– Слушай, этот сын Фоссеттов, который погиб… Ты хорошо его знал? Каким он был?

Хлестнули вожжи по серой лошадиной спине, и они покатили – мимо елок, по извилистой дорожке, прочь от дома.

24. Ботанический сад

Солнце висело в молочной дымке, и призрачный, матовый свет струился меж голых ветвей, окутывая безмятежное озеро. Было тихо – так тихо, что не хотелось даже хрустом гравия будить этот таинственный пейзаж. Не сговариваясь, они с Ванессой замерли на месте.

– Устали? – спросил Эдвин, и облачко пара заклубилось у его губ.

Делия улыбнулась и покачала головой.

– Здесь так сказочно, что я боюсь спугнуть фею. Или русалку. Как вы думаете, они водятся в этом озере?

Эдвин пожал плечами. Он наверняка мог бы рассказать все про местных рыб и уток, а вот про русалок не знал. Такой забавный был у него вид – солидный, серьезный – что Делия живо представила его лет через десять. В клетчатой кепочке, в ладно сшитом костюме для загородных прогулок, он идет по тропинке с сачком наперевес – знаменитый ученый, успевший написать уже не одну книгу о насекомых – и в какой-то момент бросается в высокую траву, восклицая: «Какой замечательный экземпляр!»; она с волнением следит за ним, а над головой, шурша, трепещет кружево зонтика. Потом они возвращаются домой; Эдвин, счастливый, прижимает к груди коробочку с редким жуком, а она держит его под локоть, и впереди у них – уютный семейный ужин, и разговоры, и веселое пламя в камине.

Ступив на деревянный мостик, Делия сделала вид, что подвернула ногу, и уцепилась за руку Эдвина; тот не противился, и придуманная только что идиллия будто бы стала ближе. Ужасно захотелось, чтобы кто-нибудь увидел их сейчас и подумал: «Какая милая пара», – но вокруг было пусто, лишь скользил по сонной воде одинокий лебедь. На холме над озером возвышалась белая башня губернаторской резиденции. Флаг был поднят – значит, хозяин сегодня дома. Делия спросила, бывали ли они на губернаторских балах. «Танцевать меня не учили», – коротко ответила Ванесса. Потом отогнула лацкан своего жакета, чтобы взглянуть на часики, и добавилa: пора идти.

Покидать волшебный сад было жаль, но кинокартина манила Делию тоже. Немудрено – после месяца заточения вновь оказаться в городе! Каким долгим был этот месяц, заполненный нескончаемой вереницей Агатиных заказов. Казалось, все мельбурнские модницы слетелись к ним, чтобы обновить гардероб к весеннему сезону. Однако нет худа без добра: если бы не этот ажиотаж, Агата ни за что не стала бы нанимать помощниц. И нынче утром, собираясь на первую за долгое время прогулку, Делия готова была расцеловать милую огневолосую Лиззи, но постеснялась, сказала только: «Я так рада, что вы теперь будете с нами!» И ловкие быстрые руки, на миг прервав шитье, ответили ей: «Хорошенько повеселитесь сегодня!»

Парки тянулись, сменяя друг друга, до самой реки – Ботанический, Королевский, сады Виктории и Александры – и приятно было идти среди зелени, хотя город шумел совсем рядом. У моста они пересекли бульвар, и Делию охватило детское нетерпение, когда среди деревьев показались здания развлекательной империи Виртов. Был здесь цирк, ледовый каток и кинематограф «Олимпия». Раньше, объяснил Эдвин, было еще много чего – тир, канадская водяная горка, остатки которой все еще торчали в глубине парка – но в прошлом году все это закрыли. Говорят, из-за капризного мельбурнского климата.

Вблизи «Олимпия» оказалась похожей на большой склад, окруженный железными пристройками. Эдвин купил билеты, и сырой день сменился пыльным сумраком зала, где играл оркестр – картина уже начиналась. На мерцающем экране появилась надпись: «История бабочки. Роман из жизни насекомых». Делия не смогла сдержать улыбки, до того узнаваем был Эдвин в каждом своем поступке. Едва они уселись, как он принялся шепотом комментировать происходящее, наклоняясь к самому уху; это смущало ее, но в то же время приятно было чувствовать щекой тепло его дыхания. Хотелось, чтобы картина длилась подольше, но вот уже из куколки вылупилась бабочка, трепеща крылышками, и экран погас. Вспыхнули лампы на потолке, зрители начали выходить и заходить, музыканты – подстраивать инструменты; но даже в этой паузе ей чудилась необъяснимая прелесть, какая бывает в концертном антракте, когда половина праздника еще впереди.

Сеанс продолжился картиной «Рамона», с подзаголовком «История о том, как несправедливы белые люди к индейцам». Появилась испанская красавица с длинными темными косами – юная, непосредственная и этим близкая ей самой; и потом уже невозможно было не сочувствовать героям, Рамоне и Алессандро, который, на беду, родился индейцем. Когда влюбленные обнялись под деревом, Делия почувствовала прикосновение неуверенных пальцев к своей руке, лежавшей на подлокотнике. Сердце у нее забилось от волнения и испуга, что кто-то может это увидеть, но Эдвин быстро убрал руку. Сцену разлучения Рамоны с ее возлюбленным Делия пропустила и, к стыду своему, продолжала грезить, в то время как на экране разворачивалась настоящая драма. Музыка – слишком ровная, меланхоличная для такого сюжета – накатывала ленивыми волнами, и хотелось покачиваться на них, наблюдая, будто в полусне, за историей всепобеждающей любви. Вот уже начался новый фильм, а она все ждала, что Эдвин снова попытается взять ее за руку. Но робость, очевидно, была в нем сильна – трогательная робость, дарившая чувство безопасности.

Когда они вышли из кинематографа, туман все еще лежал над городом. Клубы пара валили со станции Принсес-бридж, укутывая ходульные ноги часовой башни, и казалось, что циферблат висит в воздухе. Они остановились на мосту и смотрели, как несет свои воды коричневая река, чтобы совсем скоро, за доками, раствориться в соленых волнах залива. Гребная восьмерка коротко и складно взмахивала веслами. Эдвин молчал: его явно смущало присутствие сестры. Как жаль, что нельзя побыть с ним наедине! Ему ведь наверняка хочется того же. Он стал иначе к ней относиться – это сразу видно. Ищет ее общества, придумывает поводы для встреч… Сколько она мечтала, сидя над книжками, о таком вот добром, мягком человеке, который однажды сделает ее счастливой. Любовь ли это? Наверное, так оно и бывает: ты вдруг испытываешь волнение, когда он берет тебя за руку; думаешь о нем, хочешь поддержать, успокоить… А страсть, горение, безумие любви – бывает ли такое в жизни? Да и счастье ли это? Счастье – тихое, теплое, в нем не может и не должно быть театрального надрыва.

– Мы, пожалуй, пойдем, – сказала Ванесса брату. – Надо заглянуть в один магазин. Ты не жди нас, езжай домой.

«В какой магазин?», – чуть не вырвалось у Делии, но красноречивый взгляд Ванессы заставил ее сдержаться.

– Я могу вас проводить, – вызвался Эдвин.

– Не стоит; это галантерея, тебе будет там скучно. А потом я зайду к нам, и Джеффри отвезет меня домой. Скажи тетке, чтобы не волновалась.

Эдвин помялся и, не найдя достойного возражения, понуро кивнул.

Они проводили его до вокзала и продолжили путь по Свонстон-стрит. Там, наконец, Делия осмелилась спросить, куда они идут.

– Фрэнки сегодня дома[31], – объяснила Ванесса. – Но вам необязательно туда идти, если не хочется.

– Мне хочется, – сказала Делия, и это было чистой правдой.

Студия заметно похорошела с их первой встречи, обжилась и принарядилась: на окне висели яркие, в полоску, шторы, по полу были разбросаны несколько ковриков, появился шкафчик для безделушек и книг. Сама же хозяйка почти не изменилась, разве что ее платье более приличествовало случаю. Она приняла Делию радушно и безо всяких церемоний. Удивительное это было место: здесь словно не знали о строгом этикете визитных карточек, о чаепитиях, на время которых не снимают шляп, о традициях званых ужинов. К этому трудно было привыкнуть сразу, и Делия терялась, не зная, как себя вести и чего ожидают от нее окружающие. Но, кажется, никого здесь не занимали такие вопросы. Её представили молодому человеку по имени Паскаль («Наш канадский гость», – сказала Фрэнки), после чего все вернулись к прежней беседе. Паскаль рассуждал о том, что Австралия – самое прогрессивное место на свете; у него был сильный французский акцент, темные волосы, чересчур длинные для мужчины, и темные же, сросшиеся на переносице брови.

– Лучшие условия для рабочих, – он загибал узловатые пальцы, – пенсии, пособия для инвалидов… И, главное, климат!

– Ну, климат – это едва ли заслуга правительства, – вставила Ванесса, усевшись в плетеное кресло. – Но вы все равно рассуждаете как мужчина, а у них всегда больше свобод.

– А как же право голосовать? У наших-то женщин его нет. Вечно вы всем недовольны!

На таких темах, как политика, Делия никогда не могла сосредоточиться и поэтому стала украдкой озираться. На стене теперь висела еще одна картинка, тоже черно-белая. Она изображала женщину, одетую на манер древних гречанок и державшую в одной руке кувшин, а в другой – топор. Взор ее был устремлен на скульптурное изваяние дамы с осиной талией и в пышной юбке. «Боже правый! – гласила надпись внизу картинки. – Неужели нас когда-то считали такими беспомощными существами?».

Из-за спины донесся уже знакомый скрежет кофейной мельницы: видимо, чай в этом доме не жаловали.

– Что у вас нового? – обратилась к ней Фрэнки, когда прежняя тема иссякла.

Делия охотно рассказала, что они ходили сегодня в кино; что картин было несколько, но больше всего ей понравилась «Рамона».

– Это все сентиментальные истории, – заявил Паскаль, – чтобы выжать слезу. А, между прочим, этот краснокожий мог бы и скальп с нее снять. Они же дикари! Людей в жертву приносят.

– Вы сами видели? – не без сарказма поинтересовалась Ванесса.

– Нет, но это и так все знают. Какие вам нужны доказательства? Скажите лучше, – он снова обратился к Делии, – вы бы сами вышли замуж за индейца?

Этот вопрос погрузил ее в то мучительное состояние, когда понимаешь, что от тебя ждут умного или, на худой конец, остроумного ответа, но не можешь вымолвить не слова, потому что заранее предчувствуешь провал. Разочаровать собеседника, сказав банальность, неприятно; молчать – глупо. В такие моменты она ненавидела себя почти до отчаянья. Что бы сказал Адриан на ее месте? Ах, думай же, думай!

– Я считаю, что в браке должно быть взаимопонимание и любовь, тогда он будет счастливым. Но понимать и любить человека совсем другой культуры очень сложно.

– Ну не знаю, – вмешалась Фрэнки из-за примуса, – мне всегда казалось, что мои родители очень счастливые люди.

– Все равно такие браки – редкое явление, – сказал Паскаль. – Это и понятно: каждая раса стремится сохранять чистоту. Не зря ведь многие страны ограничивают въезд цветных – и ваша тоже, верно ведь? Если ничего не делать, весь мир превратится в огромный Вавилон.

Делия внутренне содрогнулась от его бестактности: как можно говорить такое, когда хозяйка – сама смешанных кровей? Ей захотелось немедленно отвлечь спорщиков от опасной темы, но предательский ум – беспомощный, вялый женский ум (зря Адриан пророчил ей блестящее будущее!) – камнем тянул ее на дно, в то время как наверху собиралась буря.

– Вы плохо читали первоисточник, – заметила Ванесса. – Вавилонскую башню строил один народ, пока Бог не смешал их языки. Позвольте нескромный вопрос: вы христианин?

– Предположим.

– Тогда вас, полагаю, заинтересует тот факт, что по нашим теперешним законам Иисуса не пустили бы в Австралию.

– У вас богатая фантазия, – хмыкнул Паскаль, – раз вы можете себе представить Иисуса на портовой таможне. Если Он захочет сюда войти, Он войдет.

– А вы все-таки напрягитесь и представьте. Он стоит и стучит – и что в ответ? «Вы не англосакс, сдавайте экзамен»?

– И на этих основаниях вы предлагаете отменить закон? Чтобы Мессия, причалив к этим благословенным берегам, не застрял на таможне? Не смешите меня.

– Дело не в этом! Вдумайтесь: люди, принимающие такие законы, называют себя христианами. Абсурд.

Только бы они прекратили, мысленно взмолилась Делия, не на шутку встревоженная этим кощунственным спором. Она попыталась вмешаться, но это было все равно что ловить руками теннисный мячик, бегая по корту между играющими. Аргументы сменяли друг друга с молниеносной быстротой, и Делия сама не заметила, как спорщики оставили в покое религию и перешли на политику. И снова у нее возникло призрачное, как туманная дымка, чувство Адрианова присутствия – чувство необъяснимое, потому что в памяти ее отпечаталось иное: аккуратные стрижки и безупречные манеры тех блестящих молодых людей, что приходили к брату; серебряный чайный сервиз на крахмальной скатерти… Но суть была та же: они спорили, пылко и самозабвенно, и в этом стремлении к истине было что-то героическое. А она – было ли у нее что-нибудь, что она кинулась бы защищать с таким бесстрашием?

На столе появились чашки с кофе, и Паскаль сдался, с притворным отчаяньем махнув рукой: «Да ну вас, в самом деле, с вашей демагогией». Фрэнки рассмеялась в ответ.

– Расскажите же нам, – сказала она с кокетливой непринужденностью, – где вы сегодня были?

– Забрел на лекцию в «Атеней». Потом смотрел картины. Ваша Национальная галерея, конечно, не чета Лувру. Современные течения совсем не представлены.

– Да, старик Барни славится своим консерватизмом, – неохотно согласилась Ванесса.

– Зато какой портрет висит у вас в пабе напротив вокзала! Что за дивная страна, где в пивных можно увидеть работы французских мастеров! Жаль, не всем доступно это зрелище, – он подмигнул.

Фрэнки чиркнула спичкой о коробок, не спеша раскурила сигарету и выпустила облачко дыма.

– Вы правда думаете, что мы не можем увидеть эту картину, даже если очень захотим?

– Хотите сказать, что вы готовы ради нее войти в паб? Ни за что не поверю, – засмеялся Паскаль.

– А давайте поспорим, – Фрэнки подалась вперед всем телом, зажав сигарету между пальцами. – Ставлю тот мой рисунок, что вам понравился и… что-нибудь сверху. Что ставите вы?

Он задумался, оттянув пальцами нижнюю губу; наконец ответил:

– Ужин у Фазоли для всех, кто рискнет пойти; и – еще что-нибудь.

Фрэнки и Ванесса переглянулись, и хозяйка протянула канадцу руку.

– Готовь банкет на троих!

– На четверых, – услышала Делия собственный голос.

Они разом обернулись к ней, и она, обмирая сердцем, увидела, как на лице Ванессы проступает изумленное восхищение.

– На четверых, – повторила Фрэнки, и Паскаль разрубил сомкнутые руки.

25. Публичная библиотека

Пройти под античным портиком, подняться по широкой лестнице в Квинс-холл – уже этого достаточно, чтобы в душе воцарился покой. Здесь тихо. Длинный зал тянется вдаль, являя взору перспективу строгую и величественную. Сквозь окна в потолке падает свет, и острые тени от колонн похожи на стрелки солнечных часов. Но главное таится там, в глубине галерей с мраморными бюстами по бокам. Что взять сегодня? Гексли, Дарвин, Геккель – почти все это он прочел; во всяком случае, английские издания. Но это – даже не сотая часть библиотечных запасов. Тут хватит не на одну жизнь.

Спешить на сей раз не хотелось. Тянуло побродить меж полок, выхватывая глазом имена, заглавия: вдруг наткнешься на что-то новое и редкое? В отделе истории он всегда застревал надолго – в основном, конечно, из-за Французской революции. Следом шли философы во главе с Декартом, а за ними – литературные критики и публицисты. Тут задерживаться не имело смысла, и Эдвин собрался идти дальше; но что-то было неправильно в увиденном секунду назад. Картинка исчезла, а чувство осталось, как бывает в оптических иллюзиях. Он еще раз окинул взором корешки и тут же отыскал чужеродный объект. «О любви». Что делает книга с таким названием в разделе серьезной литературы? Повинуясь любопытству, он взял ее с полки и раскрыл на одной из первых страниц.


«Вот что происходит в душе у влюбляющегося человека:

– Восхищение».


Исследование механизмов любви! Кто этот смельчак, рискнувший забраться в самые дебри человеческого сознания? «Стендаль» – было написано на обложке. Воровато оглядевшись, Эдвин зажал книгу под мышкой и быстро направился в дальний конец зала. Там, за пустующим столиком, в стороне от компании пожилых джентльменов, он углубился в чтение. Автор описывал якобы открытый им процесс кристаллизации чувства, используя для простоты наглядные сравнения. Местами эта теория звучала довольно наивно, но наблюдения были точны, или, правильней сказать, совпадали с его собственными. Вот только объекты чувств у них с автором были разными, и это, в конце концов, погрузило Эдвина в тяжелые раздумья. Он поймал себя на том, что ему все труднее улавливать смысл текста, и закрыл книгу.

Ему стало мерещиться, будто все вокруг видят его насквозь: его тайные, мучительные мечты, которые эта книжка нечаянно всколыхнула; его слабость и стыд, неудачи и разочарования. Все шло не так, как он думал. Прогулка в парке с мисс Делией, киносеанс – все было впустую. Никакого облегчения, ни проблеска чувства. Ему казалось, что он страшно и неизлечимо болен; и хуже всего – никто не скажет наверняка, сколько ему осталось.

Неожиданный удар по плечу заставил Эдвина вздрогнуть. Рядом стоял Мэттью Лоренс, учившийся классом младше. Сложением он напоминал борца – пиджаки вечно оттопыривались у него на груди – но нрав имел незлобивый и никогда не задирался первым.

– Здорово, – сказал он громким шепотом. – Всё занимаешься?

Эдвин промычал что-то неопределенное и как бы невзначай прикрыл ладонью обложку.

– Не знаешь, где тут справочники?

– А тебе по какой теме?

– Мне про спорт… Мы с Верзилой Хэнком поспорили, кто взял Кубок Мельбурна в девяносто девятом. Если окажется, что я был прав, он у меня эту страницу съест.

– Это читальный зал. Отсюда книги на дом не выдают.

– Серьезно? – нахмурился Мэттью. – Вот пакость.

Он почесал подбородок и рассеянно огляделся.

– Сам-то что читаешь?

Не успел Эдвин и глазом моргнуть, как Мэтью ловко выхватил книгу из-под его руки.

– Ого, – протянул он дурашливо. – А я-то думал, ты тут серьезными делами занимаешься. К романчикам пристрастился?

– Да не роман это, – Эдвин резко поднялся, с шумом отодвинув стул. Несколько человек за соседним столом неодобрительно посмотрели в их сторону. – Научный трактат, если хочешь знать.

– И как, пользы много?

– Не твое дело.

– Да что ты сразу на дыбки? – искренне удивился Мэттью. – Сядь лучше. Я просто к тому, что книжки тут не помогут. А если хочешь совета, – он подмигнул, – лучше ко мне обращайся.

Эдвин не ответил: все это выглядело слишком уж глупо. Еще не хватало ему задушевных бесед с Лоренсом. Но, с другой стороны, не всё так плохо; именно за этой книгой легко было спрятать то, что он больше всего хотел бы спрятать.

– Кто она? – заговорщически наклонился к нему Мэтью.

– Так… неважно.

– Сколько раз встречались?

– Не помню. Несколько.

– Плохо дело, – он покачал головой с видом врача, сидящего у постели тяжелобольного. – Если давно встречаетесь, а ты в трактаты лезешь – значит, не понимаешь ни себя, ни ее. Ты вот что: ты будь решительней. Не мямли. Девушки любят решительных, только стесняются это показать. А ты небось ходишь вокруг да около.

– Да не хожу я, – буркнул Эдвин для проформы, но продолжал внимать.

– Ты знаешь, ты попробуй выпить для храбрости. Помогает, точно говорю! Только много не пей, а то все испортишь. Начинай по чуть-чуть, а как почувствуешь, что готов…

– Прошу прощения, джентльмены, – проскрипел над головами старческий голос. – Позвольте вам напомнить, что здесь библиотека, а не место встреч. С дискуссиями – на улицу.

Оба разом поднялись и, не сговариваясь, пошли к выходу. Уже в дверях Мэтью хлопнул себя по лбу и воскликнул: «Справочник-то я забыл!», но Эдвин не стал его дожидаться. Спустился по лестнице почти бегом и, выйдя за ворота, запрыгнул в трамвай. Только тут он смог отдышаться и обдумать случившееся. Определенно, Лоренс не трепал языком зря: в школе у него была репутация «бывалого». Что, если в самом деле последовать его советам? Вдруг это поможет… поможет что-то изменить?

Погруженный в свои мысли, он чуть не пропустил остановку и выскочил в последний момент. Потолкавшись по вокзальным переходам, сел наконец в поезд и уткнулся невидящим взглядом в окно. Всю дорогу он снова и снова, будто граммофонную пластинку, прокручивал одну и ту же мысль. Лоренсова теория о том, что женщина бессознательно стремится к наиболее сильному, находила подкрепление в зоологии: достаточно вспомнить брачные турниры у животных. В конце концов он пришел к выводу, что попробовать стоит. Терять-то все равно нечего.

Дома никого не было, лишь собаки бродили, цокая когтями по паркету. Его любимое время, когда можно побыть одному. Другой возможности почти не выдавалось, разве что редкие случаи, когда Джеффри не ночевал дома – тогда можно было жечь лампу и читать в постели хоть до утра.

Эдвин распахнул дверь спальни и застыл на пороге: возле шкафа стояла Ванесса, держа в руках вешалку с одним из его костюмов.

– Рановато ты сегодня, – удивленно сказала она. – Вроде собирался в библиотеку…

– Что ты тут делаешь?

– Да вот, Мэгги сказала, твой костюм надо отдать в чистку. Не знаешь, который?

– Понятия не имею.

– Ну ладно, пусть сама смотрит.

Ванесса вышла из комнаты – босая, в темном переднике, заляпанном краской – и снова стало тихо. Он постоял, разглядывая висевшую на стене «Карту мировых рас» Коула; попытался, забравшись в кресло, выучить на завтра латинский урок, но учеба не шла. Его так захватило рассказанное Лоренсом, что не хотелось ничего другого, кроме как скорей испытать этот способ. Единственная проблема заключалась в том, что спиртное в их доме почти никогда не подавалось, разве что для больших застолий, когда съезжалось много гостей. Но ведь где-то же должны храниться винные запасы? Он скрипнул дверью, прислушался – на кухне уже гремели кастрюлями. Высокие шкафы возле буфетной были заперты. Эдвин заглянул в столовую и, не зная, чем еще заняться, вышел на веранду. Сестра сидела там с книгой, подставив ее предзакатному солнцу. Он хотел спросить про вино, но сдержался, опасаясь ее насмешек.

– Что ты читаешь?

Ванесса молча показала ему обложку.

– «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»… Это биография?

– Трудно сказать. С одной стороны, это автобиография, с другой – нечто совсем иное.

– Так не бывает, – решительно возразил Эдвин. – Это или автобиография, или нет. У всякой книги есть жанр. Дай мне, я смогу его определить.

– Тебе не понравится. Это, пожалуй, чем-то похоже на «Моби Дика».

– А-а, – протянул он разочарованно. – Да уж, ерунда какая-то: я думал, там и правда про китов, а автор напихал в одну книгу и приключения, и философию, и пьесу…

– Господи, Эдди! – Ванесса в сердцах захлопнула книгу. – Ну откуда в тебе это? Ты хоть понимаешь, что такое художественная литература?

– А зачем в романе столько научной информации? Тот писатель, забыл его фамилию, будто пытался усидеть на двух стульях разом, а ничего не вышло. Кто хотел про китов – пролистывает страницы, которые к делу не относятся; а кому нужно чтение попроще, тот зевает над научными сведениями.

– Но я-то не зевала и не пролистывала. У тебя просто нет фантазии. В кого ты такой?

– Фантазии хороши для детей, – ответил он уязвленно. – У меня научное мышление. Ты женщина, тебе не понять.

Его слова почему-то рассмешили Ванессу, и он, насупившись, отвернулся. Но она продолжила примирительным тоном:

– Ну не дуйся. Ты сам начал говорить о вещах, которых не понимаешь. Мэлвилл – человек большого ума, просто не всякий может это оценить.

– Если ум и правда есть, его не скроешь, – пробурчал Эдвин, пытаясь отколупать кусок краски от баллюстрады. Ему всегда было неприятно, когда сестра принижала его способности, намекая, что он еще мал.

– А как же гении, опередившие свое время? При жизни их многие считали безумцами. Вот Уильям Блейк, например. Даже сейчас не все его понимают, а ведь он жил сто лет назад.

– И что он такого сделал? Он же был просто художником.

– Художником, поэтом и мыслителем. И он, кстати, считал, что для познания мира нужны лишь зрение и фантазия.

– Ерунда! Никакое это не познание. Это впечатление или еще что в таком же духе. По-настоящему познать мир может только ученый.


Белокурый, серьезный, погруженный целиком в себя – ах, Эдди, не ты ли сидишь на дне морском, вооружившись циркулем, и вычисляешь квадратуру круга? Люди, подобные тебе, не переведутся никогда, и не будь художников, мир задохнулся бы. И ведь она всегда знала об этом, но именно Блейк убедил ее, что знание это истинно. Как непредсказума судьба: она ехала в Европу, надеясь увидеть Уистлера, а встретила Блейка, и с того момента ничто не могло оставаться прежним. Вдруг стало легче дышать; собрались воедино мучительно разрозненные частицы души – так легко, так складно, будто кубики, в которые они играли в детстве. Дорогие заграничные кубики с Эйфелевой башней. Отец привез их с парижской выставки, и много было ахов и ссор; но ей самой, помнится, они быстро наскучили какой-то своей безнадежной предопределенностью: из них всегда, как ни бейся, выходила одна и та же нехитрая картинка. Кубики были пусты – но не в физическом смысле. В них не было тайны, какая часто проступала, мерцая, сквозь видимую оболочку вещей, будь то мамина шкатулка или огромный котел, где кипятили в щелоке белье. А шахматы? О, какой сладкий экзистенциальный ужас охватил ее, когда она впервые увидела шахматную пешку! Они выстроились в ряд – безглазые, немые фигуры в кринолинах и елизаветинских воротниках – и было в этом что-то одновременно трагическое и прекрасное. Чуть позже она отринула слепой антропоморфизм и стала видеть в пешке то колокол, то балясину веранды; но в тот момент она едва не закричала, когда Дот разрушила видение. Сестра же, не смущенная безликостью фигур, тут же занялась игрой: впрягла пару шахматных коней в невидимую колесницу, которой правила, подобно Боудикке, грозная дева-воительница (впрочем, сама Дот считала, что это был модный экипаж с нарядной дамой). Не в силах побороть обиды и разочарования, Ванесса отошла от доски – и в тот же миг ее место занял Джеффри. Сквозь пелену слез она успела разглядеть зажатого в его кулаке шахматного короля; а потом ее окутал нежный аромат духов, и лицо утонуло в прохладе маминого платья.

– Смотри, что у меня есть! – голос брата был исполнен ликования.

– Я вижу, милый.

– Это король, – уточнил он, недовольный спокойствием ответа.

– Шахматный.

– Ну и что?

– В шахматах, – теплая рука легла Ванессе на макушку, а вторая обняла ревнивицу Дот, – он самая слабая фигура и нуждается в защите.

– Кто же тогда самый сильный?

– Королева.

– Это неправда! Она женщина! Как она может быть сильнее короля?

– Ты мне не веришь?

Повисло долгое, бесконечно долгое молчание. Все будто замерли в ожидании – она не видела их лиц, все еще погруженная в шелковую темноту. Наконец раздался приглушенный стук, и тут же – протестующий возглас сестры: это Джеффри поставил короля на место и взял ферзя. С высоты прожитых лет глядя – пожалуй, самый лучший его поступок.

Стало зябко, и она с неохотой потянулась, растирая замерзшие руки. Солнце уже скрылось. Веранда была пуста, лишь смотрел укоризненно белый прямоугольник картона, стоявший на этюднике. Грунт давно высох, но она уже с час малодушно уверяла себя, что свет все равно уходит и лучше подождать до завтра. А завтра найдется еще что-то – головная боль, пасмурная погода – что угодно, лишь бы не осквернять чистоты листа своими потугами на высокое искусство. Нелегко принять решение: я буду; но уже после того, как решение принято, протянуть руку и взять кисть – труднее стократ. И так спасительна, так приятна мысль о том, что и без живописи она – художник; что работы ее востребованы, и за них платят деньги. Что по утрам она может уходить вместе с мужчинами, а не оставаться с теткой вести домашние дела. О чем еще мечтать? А между тем, если быть по-настоящему честной, это все равно что выбрать короля вместо ферзя: предпочесть показное, формальное – настоящему, испугавшись чьего-то мнения. Не «чьего-то», – с негодованием возразила она себе; не случайные прохожие ругали ее работы, а профессора из школы Национальной галереи. Это просто обида. Дюжина исступленных попыток написать эту чертову пешку так, чтобы показать ее суть – и горечь оттого, что последний, самый удачный вариант, в котором – ей казалось – проступило то самое, метафизическое, был назван… Господи, да не все ли равно, что именно ей сказали? Слова не важны; важна суть.

Она сцепила руки, стиснув пальцы до хруста. Предопределенности нет. Нам кажется, что так правильно, так задумано кем-то; нам сладостно плыть по течению, отмечая символы и знаки, и благодарить Бога, что направил, что указал. Как гладко все ложилось: ее неудачи в художественной школе, поездка в Лондон – именно тогда, когда нужно было готовиться к конкурсу на стипендию; Выставка женских искусств, где ее колье заняло первое место; и, наконец, статья Алисы Маскетт, которая так славно подвела итог. Дюжина синиц летела в руки, жизнь катилась, как по рельсам, и можно было бы сказать: я обрела покой.

Если бы не Блейк.

26. Темпл-корт

Пока они с Ванессой ехали в поезде, пока шли по запруженной людьми Коллинз-стрит, все было хорошо, но у самой двери Делия запаниковала и едва сумела выдавить улыбку в ответ на приветствие Фрэнки. Из глубины студии доносились голоса, и отступить теперь значило опозориться перед немалым количеством народа. Оставалось только взять себя в руки, сделать глубокий вдох и шагнуть вперед.

Здесь были, кроме Паскаля и хозяйки, две молодые художницы, одна из которых снимала студию в этом же доме. В квартире царила суматоха: всюду валялись обрывки газет и катушки с нитками, ножницы поблескивали на столе среди грязных чашек. Два костюма были разложены на кровати: черная пиджачная тройка и серая визитка с полосатыми брюками. Рядом белели, раскинув рукава, две сорочки.

– Я подшила на глаз, – сказала Фрэнки. – Но, боюсь, Делии все равно будет длинновато. Эх, подрезать бы…

– Только попробуйте! – возмутился канадец. – Это, между прочим, мой выходной костюм. Покажите лучше, что вы принесли.

Ванесса открыла чемодан, который они поочередно тащили с самого вокзала, и на свет явилась пиджачная пара, сшитая из темно-синей саржи.

– Этот укорачивать не нужно, – Ванесса приложила к себе пиджак. – Мы с Эдди почти одного роста.

Делии стало немного обидно, что обе подруги наденут костюмы своих братьев, а ей достанется чей-то чужой; вот если бы она могла, как в сказке, перемахнуть через пролив и попасть домой, где до сих пор висят в платяном шкафу Адриановы пиджаки и рубашки… Когда-то она тайком пробралась туда и трогала, перебирала вещи, которые он носил; в шкафу пахло гвоздикой, вешалки тихонько стукались друг о друга, и ледяная от волнения ладонь касалась то жесткого твида, то гладкого шелка или нежного бархата. Примерить что-то из его одежды – такого Делии в голову не приходило, но сейчас эта идея взволновала ее невероятно.

– Пора вам прогуляться, – обратилась хозяйка к Паскалю. – Я помашу из окна, когда мы будем готовы.

Когда за ним закрылась дверь, все на мгновение притихли, будто не решаясь начать. А затем Фрэнки провозгласила: «Ну, давайте же», – и все задвигались, заговорили хором. Ванесса задернула шторы и принялась расстегивать блузку.

– Что же вы? – в ее глазах мелькнуло знакомое насмешливое выражение. – Передумали?

Она мотнула головой и торопливо взялась за крючки на корсаже. Раздеваться перед посторонними было ужасно неловко, но остальных это будто бы совсем не смущало. Девушки хихикали, вспоминали наперебой истории из школьной жизни. Постепенно и Делию закрутило-завертело этим водоворотом, и вот уже она осталась в одних панталонах и корсете, приплясывая вместе со всеми на холодном полу.

– Это ваша, – Фрэнки указала ей на рубашку, – и остальное тут в куче.

Рубашка, конечно, была великовата, но одна из художниц, Грейс, заверила ее, что под костюмом ничего не будет заметно. Она ловко поддернула на Делии рукава и подхватила их нитками, ободряюще при этом улыбаясь. Это была миловидная молодая женщина, голубоглазая, с копной каштановых волос и чуть рассеянным, мягким взглядом. За сорочкой последовали брюки, которые полагалось закреплять подтяжками; затем – жилет из той же ткани, что и сам костюм. Все это было так весело и волнующе, словно они наряжались на бал-маскарад. Грейс заботливо хлопотала над ней, застегивала пуговицы, повязывала галстук.

– Можно было бы подложить что-нибудь, – задумчиво сказала она, обхватив Делию за бока, – но мне кажется, и так сойдет: Паскаль совсем не толстый.

Остальные уже были одеты. Ванессе повезло больше других: синий Эдвинов костюм сидел на ней отлично; Фрэнки же пришлось добавить себе объема, что изрядно всех повеселило.

– Как все-таки удобно в штанах! – восхитилась она, пройдясь по комнате. – Даже просто в трамвай забраться: раз – и ты внутри.

– А велосипед? – подхватила Ванесса. – Я как-то чуть кости не переломала: юбку затянуло в колесо… А отец и слышать не желает о блумерах.

Делия присела на кровать и сунула ноги в черные кожаные полуботинки; те оказались настолько велики, что пришлось набить их мятой бумагой. Надев шляпу и застегнув пиджак, она подошла к зеркалу – и зажмурилась, потрясенная. Зачастило сердце, стало жарко и жутко; не может быть, прошептала она себе, это все выдумки: никогда они не были по-настоящему похожи. Наконец, превозмогая себя, глянула сквозь ресницы; пошевелила руками, наклонила голову. Да, это была она – и в то же время нет. Темная фетровая шляпа скрывала волосы, чужой была фигура, и лицо, оттененное новой рамой, сделалось почти юношеским. Недоверчивая улыбка тронула губы, изумленно расширились глаза: Адриан, живой и прекрасный, смотрел на нее, и это было так невероятно, что закружилась голова.

– Вам идет, – сказала Грейс, обняв ее сзади за талию. – Нет, правда! Хочется даже написать вас вот так… А что? По-моему, отличная идея!

– Что это вы тут секретничаете? – в зеркале появился коротышка-китаец с сигаретой в зубах. – Пора бы уже звать Паскаля. Все готовы?

За спиной у Делии возникла высокая усатая фигура, и она вздрогнула от неожиданности.

– Нравится? – спросила фигура голосом Ванессы.

– Просто здорово! Где вы их взяли?

– У знакомых в театре. Мы готовы, Фрэнки.

Канадец встретил их перевоплощение одобрительным свистом. Осмотрел всех, задержав взгляд на Делии, и хлопнул в ладоши.

– Отлично! Только вы поменьше болтайте, а то мало ли кто догадается…

– А что они, к примеру, могут сделать, если узнают? – полюбопытствовала вторая художница, которую все называли Пим.

– Ну, вызовут полицию, наверное… А там могут и в тюрьму посадить.

– В тюрьму? – с ужасом повторила Делия.

– Запросто. Это ведь нарушение закона.

– Ерунда, – подала голос Ванесса. – Вы, наверное, не слышали про Мэрион Эдвардс? Она много лет выдавала себя за мужчину, даже умудрилась жениться. Так вот ее оправдали в суде.

– Но все-таки судили!

– Её арестовали по подозрению в воровстве, но она сбежала: испугалась разоблачения. И ничего – после суда ее выпустили. Правда, на работу потом никто не брал, пришлось показавать себя за деньги на ярмарках.

Тревожное настроение схлынуло, все вновь загомонили, но холодок затаился у Делии внутри. Если их узнают, схватят, если всё это дойдет до Агаты… Поздно отступать, одернула она себя. Нужно просто быть осторожней, вот и всё.

На лестнице они еще болтали в полный голос, подбадривая друг друга, но на улице, как по команде, притихли. Стоял серенький день, из тех, что не радуют солнцем, но и не удручают угрюмыми тучами. Паскаль шел чуть впереди, и подруги, приноравливаясь к его походке, старались ступать шире, хотя в таких больших ботинках это было ужасно неудобно. Обе художницы прикрывали их по бокам. Делии казалось, будто все глазеют на них, совсем как в первые месяцы после приезда, когда ей впервые пришлось одной ходить по городу. А ведь им предстоит сейчас влиться в гуляющую толпу Квартала – вот уж где любят рассматривать окружающих с пристрастием! К счастью, Ванесса, словно прочитав ее мысли, дернула канадца за рукав, и на первом же большом перекрестке они свернули с Коллинз-стрит.

На зловонных улицах, прилегающих к порту и рыбному рынку, никому не было до них дела. Надсадные крики торговцев-носильщиков тонули в грохоте поездов, катившихся по виадуку. Вдоль длинного вокзала стояла вереница наемных экипажей, и лошади, рыжие и гнедые, дремали в ожидании пассажиров. Всего полгода назад такая же вагонетка везла Делию из порта. Сколько всего произошло с тех пор! Сказал бы ей кто-нибудь раньше, что она, переодевшись мужчиной, будет идти по улице в компании людей из богемного круга – тех, кого отец всегда клеймил бездельниками и распутниками. Однако мысль об этом не вызвала смятения в душе: так далек был отец с его криками – и так близка была Ванесса, с которой ей впервые удалось хоть в чем-то сравняться. Стать заодно.

У перекрестка перед вокзалом они остановились. Грейс горячо шепнула ей в ухо: «Удачи! – и добавила с улыбкой: – Вы чудесно выглядите». Завернули за угол; художницы проследовали дальше и скрылись в тени магазинных веранд, а остальные вошли в двери паба.

День остался позади: свет с улицы не проникал сквозь наглухо закрытые окна, и только лампы освещали прокуренный зал с барной стойкой вдоль стены. Несколько лиц обернулись к ним, и стало тихо; вот сейчас… сейчас кто-нибудь самый зоркий раскроет маскарад, и тогда… Но сутулая, с покатыми плечами спина канадца уже загородила их, стукнула монета о стойку, и снова загудели голоса. Можно было наконец оглядеться – и оказалось, что весь зал увешан картинами! Были тут и рисунки, и статуэтки, как в настоящей галерее, и глаза разбегались при попытке все рассмотреть.

– Держите, – произнес над ухом Паскаль, – и давайте отойдем вон туда, пока есть место.

С кружкой в руках Делия последовала за остальными, и тут взгляд ее уперся в огромный, выше человеческого роста, портрет обнаженной женщины. К лицу вмиг прилила кровь. Ах, если бы хоть Паскаля не было рядом!

– Идемте лучше к окну, – шепнула она Ванессе.

– Вы что, с ума сошли? Смотрите на нее! Это же Хлоя.

На сей раз преодолеть себя было еще труднее, чем у зеркала в Темпл-корте. Делия отпила из кружки – пиво сильно горчило, и она чуть не закашлялась – и подняла наконец глаза. Молодая женщина на портрете стояла, уперев руку в бок, а другую положив на большой валун, – поза расслабленная и одновременно вызывающая. Этот вызов Делии сперва не понравился, но лицо женщины изменило впечатление. Она смотрела куда-то в сторону, обратив к зрителю строгий профиль с высоко собранными волосами, и этой внешней бесстрастностью напоминала сразу и Ванессу, и Агату. Обнаженная, она не была беззащитной: в своем спокойствии, как в броне, возвышалась Хлоя над этим мужским миром. Ни табачный дым, ни звон пивных кружек или нескромные взгляды – ничто не могло ее задеть. Ах, вот бы научиться такому!

– Как здорово сделана драпировка, – вполголоса сказала Ванесса. Подойдя вплотную к холсту, она рассматривала складки изумрудной материи, лежавшей на валуне. – И кожа… роскошная фактура.

Она вновь отошла от картины и стояла, потягивая пиво, – ни дать ни взять молодой джентльмен на художественной выставке. Её вид развеселил Делию; в голове слегка зашумело, по жилам разлилось тепло, растопив остатки тревоги. Ничто больше не мешало осмотреть зал, задерживаясь то на пейзаже, то на портрете. Их было много, разных, и все-таки – она не без удивления призналась себе в этом – ни один так не манил к себе, как Хлоя.

– Любите искусство? – хриплый голос бармена перекрыл болтовню мужчин, тянувших пиво у стойки. – Это приятно, когда такие молодые люди знают толк в картинах. Вы ведь не зря смотрите на нее, верно?

– У вас отличный вкус, – отозвался Паскаль.

– Вы, верно, из Европы? Из Франции? Эту картину написал ваш земляк по фамилии Лефевр. Видите, как далеко ее занесло? Она получила золотую медаль у себя в Европе, потом висела в галереях, здесь и в Аделаиде. А теперь она у меня.

Он признес последнюю фразу так, словно бережно смахнул пыль с дорогой вещицы. Затем, перегнувшись через стойку, негромко добавил:

– Говорят, что она, эта девица, потом отравилась. Художник ее соблазнил – у них это часто бывает.

– Какая грустная история.

Бармен хмыкнул и обвел их внимательным взглядом. У него было широкое загорелое лицо, обрамленное рыжеватыми бакенбардами.

– Ваши друзья не очень-то разговорчивы, – заметил он.

– Они плохо знают английский, – нашелся Паскаль. – Мы только вчера с корабля.

Делия замерла, готовая к тому, что сейчас придется выкручиваться; но, видимо, хозяина такой ответ удовлетворил.

– В этой стране, – произнес он, немного помолчав, – искусство не в почете. Так и скажите вашим друзьям. Народ здесь пока еще дикий. Но я, – он приосанился и назидательно поднял палец, – делаю, что могу. Это единственное заведение во всей колонии, где вам дадут пищу духовную пополам с земной. Так и запомните.

Ванесса, не удержавшись, фыркнула, но этот звук потонул в одобрительном мужском хохоте.

– Как там, во Франции? – обратился к ним молодой чернявый бородач. – Пишут, лето у вас было таким дождливым, что побило весь виноград. Не видать теперь шампанского!

– Мы из Канады, – поправил Паскаль.

– Далеко! – уважительно присвистнул тот. – Сколько же у вас заняла дорога?

Господи, хоть бы он замолчал, мысленно взмолилась Делия. Им уже пора идти – задача выполнена, выигран спор. Что же они тянут?

– А у вас нет здесь родственников? – вмешался кто-то; Делия оглянулась: незнакомец в котелке смотрел на Ванессу, и в глазах его было опасное, цепкое любопытство. – Я знаю одного малого, вы так на него похожи, ну прямо как братья.

«Ну что же ты! – Делия бросила на Паскаля отчаянный взгляд. – Бежим!»

– Pardon, je ne comprends pas[32], – не дрогнув, произнес глуховатый голос.

Ей показалось, что Ванесса хотела сказать что-то еще, но в этот миг Паскаль грохнул кружкой о стойку и возвестил спасительное:

– Allons-nous en![33]

Скрипнула дверь, пахнуло теплеющим августовским воздухом с примесью дыма, грянул трамвайный звонок – свобода! Хотелось прокричать: «У нас получилось!», но люди были вокруг – слишком много людей.

– Мы видели ее! – темные глаза Фрэнки сверкнули из-под полей шляпы, надвинутой на лоб. – Я говорила, что мы увидим ее, стоит только захотеть.

– И она в самом деле стоит того, – добавила Ванесса.

– Пойдемте же скорее, – Пим нетерпеливо схватила их за руки. – Дома всё расскажете.

Обратный путь они преодолели почти бегом, насколько позволяли неудобные ботинки. Пережитое копилось и бурлило внутри, изредка прорываясь короткими фразами, сказанными шепотом; и только в студии, когда заперта была дверь, оно хлынуло наружу с хохотом и визгом. Фрэнки в изнеможении повалилась на кровать, и Делия сама смеялась так, что выступили слезы.

– «Делаю, что могу», – передразнила Ванесса, воздев палец. – Воистину Ной, спаситель австралийского искусства. Вокруг бушуют страсти, картины изгоняют из галерей, а он дрейфует себе со своим пабом…

– А какие картины изгнали? – заинтересовалась Делия.

– Ну, вот эту самую Хлою, к примеру. Она висела в Выставочном дворце – помните, мы с вами там были? – а потом в Национальной галерее. Мама видела, она рассказывала… Но когда галерея стала работать по воскресеньям, пуритане возмутились, и портрет убрали.

– Чёртовы пуритане! – выругалась Фрэнки. Она устроилась поудобнее, подложив диванную подушку под спину, и чиркнула спичкой. – В Европе все-таки больше свободы, и вообще… больше всего.

– Ну, у них свобода тоже не возникла сама собой. А насчет всего остального – святая правда.

Слушая их, Делия украдкой бросала взгляды в зеркало, и каждый раз сердце ее замирало. Как жаль, что придется вновь сменить этот костюм на платье! Как жгуче захотелось ей иметь такой же дома, чтобы иногда надевать его, пусть тайком. А если бы можно было ходить так всегда… Она стала бы совсем другим человеком! Не боялась бы ничего. Ведь смогла же – войти в паб, увидеть картину, скрытую от женских глаз; впервые в жизни рискнула по-настоящему. Разве раньше у нее хватило бы духу на рискованный поступок? Куда там! Делия Фоссетт – трусиха. Не может согнать паука, которого Генри посадил ей на книгу; не может войти в темную комнату, боясь, что на нее напрыгнут сзади. Ничего не изменилось, когда все они выросли: теперь она боится здесь, в Мельбурне.

– К чёрту, – произнесла она беззвучно, глядя в зеркало, и эти слова не вызвали, как раньше, содрогания. Чужое лицо – притягательно, желанно чужое – словно бы отвердело и разгладилось. – К черту, – повторила она одними губами, артикулируя тщательно, как для глухого.

Вспомнилось вдруг, как Агата учила ее развешивать простыни после стирки. Если повесить правильно, простыня будет ловить малейшее дуновение ветра, как парус. Никто не учит нас, как обращаться со своим внутренним парусом, который несет человека по жизни. Но сегодня – хотя бы сегодня – ее парус был полон.

27. Чапел-стрит

За перекрестком виднелся громадный, в четыре этажа, мебельный магазин с круглой беседкой на крыше; здесь же, в этой части улицы, все было гораздо скромнее. Не самое удачное место для ателье – она сразу так подумала. Террасные дома, табачная лавка, аптека напротив. Совсем немного прохожих. Но при этом – так близко от их нынешнего жилища, что она не смогла тотчас отбросить этот вариант. Опять же, аренда не столь высока, как можно было ожидать. Транспортное сообщение идеальное: из города ходят трамваи, рядом – железнодорожная станция. Вот она и мучилась два дня, взвешивая все «за» и «против», пока наконец, после бессонной ночи, не снарядила Делию разыскивать телефон и звонить в контору, чтобы дать владельцам согласие.

Дом был неказист с виду и невелик, но ведь любое дело начинается с малого. В первом этаже они устроят зал для посетителей, с каталогами и образцами тканей; дальше, в глубине дома, разместятся примерочные. А наверху будут обитать мастерицы. Их уже было три, включая Лиззи, которая горячо поддержала идею. Надо бы найти еще способную помощницу из слышащих; на первое время сойдет и Делия, но у нее недостаточно умения вести дела. К тому же будет не с кем оставить Тави, и придется брать ее с собой, как сейчас.

Агата отперла главную дверь. Внутри до сих пор пахло керосином, которым они отмывали пол: прежде здесь обитал цирюльник, и неприятно было думать о том, сколько чужих волос сыпалось на эти скобленые доски. Впереди еще полно дел: заказать вывески, купить три машинки у Зингера в аркаде; денег отложено не так уж много, но на первое время должно хватить.

Она сняла шляпку, повесила на гвоздик свой жакет – как хорошо, что погода по-прежнему холодная, и можно скрыть от прохожих надетую для грязной работы старую блузку. Хлопнула в ладоши Делии, которая все еще стояла в дверях и куда-то смотрела.

«Что там?»

«Там птица сидит на крыше и так красиво поет!»

Вот, пожалуйста: у них дел невпроворот, а она стоит и слушает кого-то. Когда она наконец повзрослеет? С некоторых пор стала рассеянной, задумчивой; чуть что – норовит уйти куда-то гулять. Водит Тави в парк чуть ли не каждый день, пропадает там по три часа. Всякому хочется побездельничать, но ведь деньги не из воздуха берутся. А станешь объяснять – обижается. Можно подумать, кому-то нравится эта бедность и нескончаемые заботы. Иногда, в минуты слабости, сама принимаешься мечтать о том дне, когда можно будет снять траур и выйти на люди. Сколько она уже не видала старых знакомых? А потом – кто знает, вдруг ей снова повезет встретить хорошего человека, с которым можно будет связать жизнь. Как ни крути, а женщина не должна быть одна. Это неправильно.

Они затопили печь и нагрели воды. Решено было, что Делия вымоет окна, а сама она займется вторым этажом. Тави тут же запросилась с ней – посмотреть. «На минуту, – предупредила Агата. – Потом пойдешь вниз читать книжку».

Наверху пахло совсем иначе – недавним жильем. Комнат было всего три; две из них, что поменьше, глядели окнами на задний двор, где ютилась пристроенная к дому кухонька и, поодаль, уборная. Непохоже, чтобы парикмахер был евреем, как утверждала соседка: евреи богатые, они не станут жить в такой тесноте.

«Мы можем сюда переехать!», – с воодушевлением сказала Тави.

«Нет, здесь будут жить портнихи».

Это была удачная идея: две девочки, которых она нашла среди выпускниц своей бывшей школы, приехали из каких-то Богом забытых мест в буше и теперь, получив образование, не хотели туда возвращаться. А тут тебе сразу и работа, и жилье, да к тому же среди своих. Не озолотишься, конечно, зато будет надежный кусок хлеба и хорошее отношение.

Мысли об ателье успокаивали. Когда на душе легко, любая работа спорится, и не прошло и получаса, как все три комнаты были тщательно вымыты горячей водой. Бросив тряпку в ведро, она с наслаждением разогнула спину и встала у окна. Сквозь пелену облаков смутно, как яйцо-пашот, желтело солнце. Агата прикинула, сколько еще продержатся холода и не придется ли им топить здесь, в мастерской (прибравшись, она словно ритуал совершила и окончательно подчинила эти пространства себе). Внизу проехал трамвай; она проводила его взглядом и только тут заметила стоявшую у тротуара коляску, запряженную серой лошадью с длинным хвостом, а рядом – человека, которого она меньше всего хотела бы видеть. Он разговаривал с Делией; разумеется, Тави тоже была тут как тут. Агата отступила в глубину комнаты, чтобы быть менее заметной, но при этом держать происходящее в поле зрения. Их лица были оживленными, и у нее заныло сердце от беспечной радости, с которой сестра предавалась этой болтовне. «Да я почти не общаюсь с ним! – отпиралась она всякий раз, возвращаясь от Вейров. – Я ведь езжу к Ванессе. Ты зря беспокоишься». Но если так, откуда эта радость? Почему не сказать коротко, что у них дела, и не уйти в дом? И, если уж на то пошло, его появление здесь не выглядит случайным. Значит, Делия, глупая, сама рассказала ему про ателье.

Время шло, но они будто бы и не собирались прощаться. Тави тоже участвовала в разговоре, и в ответ на какую-то реплику мистер Вейр поднял ее и посадил на лошадь. Даже на таком расстоянии было заметно, как просияло детское личико, и в душе схлестнулись противоречивые чувства. Насколько невежливым выглядит то, как упорно она отсиживается внутри? Ведь ему наверняка известно, что она тут. Но, ох, как не хотелось спускаться, вновь терпеть это пристальное внимание, изображать любезность!

Все вышло само собой: проехавший автомобиль испугал лошадь, та дернулась, вскинула голову, и Агата, не помня себя, бросилась вниз.

Едва распахнув дверь, она поняла, что все в порядке: Тави даже не заплакала. Но, прикрывшись материнским гневом, как щитом, было легче пережить первые секунды – коршуном налететь на Делию, снять дочь с лошадиной спины и лишь затем кивнуть в знак приветствия. Она надеялась, что мистер Вейр сам все поймет и, смущенный инцидентом, поспешит откланяться. Но, увы: у него явно были другие планы.

«Надо же думать, – с упреком сказала ему Агата. – Зачем вы это сделали, раз лошадь пугливая?»

Делия, однако же, фразы не перевела, а вместо этого сказала:

«Зря ты так волнуешься: никакой опасности не было».

«Ты его защищаешь? Это немыслимо! Как ты вообще себя ведешь? Бросила работу, кокетничаешь с мужчиной на виду у всех… Кто тебя просил рассказывать ему об ателье?»

Краем глаза Агата глянула на мистера Вейра – и обомлела, увидев его серьезное, чуть напряженное, прислушивающееся лицо. А вдруг он понимает? – холодком пробежало по спине. Нет, все это ерунда. Он не может понимать.

«Идите в дом», – сказала она Делии и, смятенная, сделала над собой усилие, чтобы успокоиться. Что она, в самом деле, разошлась? Надо просто потребовать, раз и навсегда: пусть оставит их в покое. Это же, в конце концов, невежливо – такая навязчивость.

Она подняла глаза, и он тут же, словно этого и ждал, сделал недоумевающий знак – чужой, не из их языка, но понятный без усилий: «Что с вами такое творится?» Сказано это было с какой-то невозможной дружеской фамильярностью – так обращаются к сестрам или к жене, с которой прожит не один год. От неожиданности Агата не нашлась, как ответить; к тому же без переводчика было непросто объясниться. Подавив недовольство, спросила знаками, нет ли у него карандаша и бумаги. Он кивнул и хлопнул себя по карману пальто. Выходит, этот визит и в самом деле был спланирован заранее. Хорошо же. Поговорим.

Миновав Делию, которая вернулась наконец к мытью окон, они поднялись на второй этаж. Закрывать дверь Агата не стала, чтобы их, в случае чего, могли услышать. Мистер Вейр достал блокнот и хотел написать что-то первый, но она требовательно протянула руку: не хватало еще, чтобы они начали тут бесконечный пустопорожний диалог. Она вспомнила случай с крысой и чуть смягчилась, поэтому начала не совсем так, как хотела. «Я благодарна вам за желание помочь, но в этом нет необходимости, – она писала, прижав блокнот к стене и чувствуя позади близкое, давящее присутствие. – Мы ни в чем не нуждаемся. Прошу понять: ваше поведение нас компрометирует».

– Компрометирует! – слово легко читалось по губам. Он казался оскорбленным в лучших чувствах, но Агата ответила спокойным выжидающим взглядом. К ней вернулась твердость, и она готова была дать отпор самым упрямым притязаниям.

Мистер Вейр быстро написал что-то, держа блокнот на ладони.

«Почему вы меня так не любите?»

Он смеется над ней! Явно смеется – это видно по глазам. Вскипев, Агата показала ему на дверь, но в ответ прочла:

«Вам очень идет, когда вы сердитесь».

Она повторила требование с еще большей силой – и вновь, как на улице, ощутила тревогу, когда мистер Вейр остановил ее жестом, означающим «Подождите» или «Успокойтесь». Движение было точным и уверенным – слишком точным для случайной догадки. Он опять взялся за карандаш – на сей раз надолго, не выказывая, между тем, никакой поспешности. Это особенно ее раздражало: как у людей хватает наглости отнимать время у тех, кто занят по горло! Пожелай он в самом деле помочь, он вел бы себя совсем иначе. Всё это уловки. Но больше они не сработают.

Приняла блокнот сухо, глядя в сторону и предупреждая любую попытку коснуться руки. «Вы совершаете огромную ошибку, – было написано размашистым, острым почерком, – когда намеренно портите отношения с людьми. Может случиться, что вам понадобится их помощь, и вы сильно пожалеете о том, что сделали. Судьба непредсказуема. Подумайте хорошенько».

Агата усмехнулась: какой наивный повод для поддержания знакомства. «Оставьте иллюзии. Мы справимся сами», – написала она и, вернув блокнот, демонстративно встала у выхода. К ее облегчению, мистер Вейр не стал продолжать разговор и попрощался чуть дурашливым полупоклоном. Уже в дверях задержался, сказал ей что-то вслух – она не разобрала ни слова – и зашагал по лестнице вниз. Она поспешила к окну и, отметив удовлетворенно, что он покинул дом почти сразу, спустилась сама.

Делия, которая уже покончила со своей работой, безучастно глядела на улицу и даже не обернулась на ее шаги. Обиделась. Как можно обижаться на справедливые слова? Господи, сколько в ней упрямства, сколько легкомыслия. Не желает понимать, что все делается ради ее же блага. На свете нет ничего дороже доброго имени, а кто знает, что на уме у сегодняшнего их непрошеного визитера? А если он захочет отомстить? Нужно быть начеку, а не расточать улыбки.

Она стукнула каблуком по полу, заставив сестру оглянуться.

«Ты не замечала, что он понимает наш язык?»

«Нет. Он спрашивает иногда, как сказать то или иное. Зачем это делать, если и так знаешь?»

«И ты показываешь? Ты говорила, что вы не общаетесь!»

«Не прятаться же мне от него! – В ее лице было страдание. – Чего ты хочешь? Чтобы я обижала людей, которые не сделали нам ничего дурного?»

«Я хочу, – сказала Агата с расстановкой, – чтобы ты прекратила к ним ездить».

«Но нельзя постоянно жить в четырех стенах! Я с ума сойду! У человека должны быть друзья!»

«Тебе обязательно дружить именно с Вейрами?»

«А где мне знакомиться, если я занята с утра до ночи, как служанка?»

«Хватит», – оборвала ее Агата. Как будто ей самой легко. Но Делия закрыла лицо руками и отвернулась; плечи ее затряслись. Ну как с ней разговаривать?

Тави, до сих пор смирно сидевшая в уголке с книжкой, подбежала к Делии и обхватила ее колени. Агатино сердце дрогнуло. В трудные времена надо держаться вместе и беречь друг друга от лишних тягот. Даст Бог, все обойдется, думала она, обнимая одной рукой сестру, а другой – дочку. Скоро у них будет настоящее ателье, и, глядишь, это поможет выбраться из нужды. А там можно будет найти для Делии хорошего человека и перестать, наконец, беспокоиться за нее – непутевую, доверчивую, робкую.

28. Столбридж-чамберс

Шея затекла так сильно, что трудно было удержаться и не стряхнуть оцепенения. Всё остальное не так страдало: спину поддерживало кресло, руки лежали расслабленно – одна на колене, другая на подлокотнике; а вот шея и затылок налились тяжестью. Глаза, предупредила ее Грейс, тоже должны быть неподвижны, и Делия послушно держала взгляд на китайской ширме, за которой пряталась кровать. Но какие мелочи все эти неудобства, если по бумаге чиркает мелок, воплощая самую сокровенную ее мечту.

На кремовом шелке, к которому прикованы были ее глаза, цвели диковинные цветы и кружили птицы, нарисованные тончайшей кистью. Пара картин в похожем стиле украшала голую, без обоев, стену («Это работы одной моей подруги, – сказала Грейс. – Я вас обязательно познакомлю»). Как и в студии Фрэнки, здесь было мало мебели: внимание входящего первым делом привлекала ширма, делившая комнату на две неравные части, да невысокий помост для позирования. На полу был постелен ковер, который явно знавал лучшие времена, а на нем стояли, окружив мольберт, плетеные корзиночки и кувшины, где отмокали и сохли кисти. Все это Делия успела рассмотреть еще три дня назад, когда впервые оказалась здесь. Грейс снимала одно из конторских помещений на шестом этаже высотного дома, населенного беспокойными служащими. «Я чувствую себя здесь деловой женщиной, – полушутя призналась она. – Это совсем не то, что жить среди художников. Тут тебе словно кричат со всех сторон: „Продавай, продавай!“ Знали бы они, как это сложно».

Тогда у них было совсем мало времени, и Грейс успела лишь сделать дюжину набросков углем, пока подруги гуляли с Тави в парке. С тех пор, как Делия переступила порог Темпл-корта, ее жизнь стала похожа на приключенческий роман: приходилось вечно изворачиваться, что-то выдумывать, чтобы выкроить время для поездок в город. Это не было так романтично, как могло показаться, – унизительное пересчитывание медяков на трамвай, страх, что девочка может проболтаться Агате. Но столько радости приносила эта новая, полнокровная жизнь, что стыдно было роптать, и Делия сносила все неприятности с тем же терпением, с каким держала сейчас позу для этюда.

– Можете передохнуть, – объявила Грейс, выглянув из-за мольберта. – Потом сделаем еще один.

Ах, до чего приятно было размять затекшее тело и спрыгнуть на пол с помоста! Но главное – то, чего она с таким волнением ждала все эти дни – было впереди.

– Посмотреть можно? – спросила она почти шепотом.

Грейс кивнула и отступила в сторону, вытирая руки о тряпку, – буднично и просто, как если бы речь шла о самом обычном портрете. Может, для художницы это и было так: всего лишь один этюд из сотен других, но для нее…

– О! – только и смогла она вымолвить и накрыла ладонью губы, чтобы не выпустить наружу предательских восторгов: тщеславие постыдно. Но разве собой она восхитилась? Разве кто-то признал бы ее в этом молодом джентльмене? Элегантная шляпа, костюм, хоть и намеченный всего несколькими штрихами, – и ясное, спокойное лицо, которое никто бы не посмел назвать невыразительным. Зеркало в Темпл-корте не солгало ей: она была похожа на Адриана до дрожи в коленках.

– Вы… всегда оставляете рисунки себе? – это звучало ужасно глупо, но попросить прямо она не решалась.

– Я хочу написать еще несколько этюдов. А вы потом возьмете тот, что больше понравится.

Грейс бросила тряпку, взглянула на мольберт – серьезно, чуть нахмурив брови, и добавила:

– Знаете, вам действительно очень идет мужская одежда.

Ликование слилось с теснившейся в груди, невысказанной благодарностью; Делия с живостью обратила к художнице лицо – счастливое, преображенное лицо – надеясь, что оно скажет больше, чем слова; а в следующее мгновение Грейс положила руку ей на плечо и, притянув к себе, поцеловала в губы.

– У вас глаза лучатся, – сказала она. – Это невероятно: будто лампочки там, внутри…

Порывисто отстранившись, она схватила табуретку, стоявшую у стены, и передвинула ее поближе к мольберту.

– Садитесь сюда. Шляпу долой. Вот так голову… Отлично!

Каким получится это лицо? – смятенно подумала Делия; как отразится на нем кутерьма чувств, охвативших ее? Было одновременно и лестно, и неловко, и приятно, и как-то еще. Горели губы, щеки пылали, и глаза, наверное, тоже – лучились? Так она сказала? Никто прежде не говорил ей такого; и никто не целовал, как целуют влюбленные в книгах. Но почему Грейс? Неужели она тоже поверила в него – в Адриана?

Нет, это было бы слишком хорошо.

Ударили часы на почтамте, тревожно и гулко, и она вспомнила, что хотела еще забежать к Фрэнки. Ведь сегодня среда, и Темпл-корт – вот он, два шага шагнуть.

Раздевалась за ширмой, отчего-то вдруг застеснявшись Грейс; и снова, снимая одно за другим, подумала, как здорово было бы иметь свой собственный костюм. Ну хоть какую-то деталь его. Аккуратно повесила на вешалку пиджак, смахнула с него невидимую пылинку, и, вздохнув, вышла из-за ширмы – такая же обыкновенная, как и прежде, разом утратившая – это было ясно – все свое сияние.

– Куда положить? – спросила она, протягивая запонки.

– Вон там шкатулка, – отозвалась Грейс; она раскладывала рисунки на помосте. Их было много: и сегодняшние, пастелью, и угольные наброски, что были сделаны в прошлый раз.

Делия открыла резную деревянную коробочку, стоявшую на полке между морской раковиной и учебником по анатомии. Внутри лежали несколько колечек, совсем простеньких; полурассыпавшееся ожерелье из жемчуга и дивной красоты запонка. Массивная, овальной формы, она была украшена эмалевой монограммой: по черному фону – золотая буква «Джи».

– Какая красивая! Жалко, что непарная…

– Нравится? – Грейс оставила свое занятие и подошла к ней. – Берите. Мне с ней все равно нечего делать. Так, осталась на память от одного человека…

– Но ведь память!

– Берите, говорю вам, – она мягко вложила запонку Делии в ладонь и закрыла шкатулку. – Не всякая память достойна того, чтобы ее хранить.

В дверях ей почудилось на миг, что Грейс снова хочет ее поцеловать, но та лишь неловко улыбнулась и сказала на прощание: «Приходите, как сможете, без церемоний. Я почти всегда дома».

Кратчайший путь в Темпл-корт лежал через переулок, в котором примостилась старая охотничья таверна «Митра». Там теперь собирались художники, и это было лишь одним из мест на новой, прежде неизвестной Делии карте города. Вокруг них вращалась вся будничная жизнь Фрэнки и ее друзей: кафе «Акация», библиотека Мюллена, художественные лавки Литтл-Коллинз… Там назначали встречи, там без сожаления тратили последние пенсы на вино и тюбики с красками, чтобы потом разойтись по тесным, как клетушки, студиям, и творить искусство. Это был особый мир, скрытый от обычных людей; и приятно было сознавать, что ты допущена в него почти на равных. Неуловимое, но четко осознаваемое ею «почти» исходило не с той, принимающей стороны, а от нее самой: слишком часто она теряла нить их разговоров и превращалась из участника в созерцателя. Но это не мешало ей искать их общества и радостно, на одном дыхании взлетать по лестнице на верхний этаж Темпл-корта.

Вопреки ожиданиям, народу у Фрэнки было немного: Ванесса, Пим и еще одна соседка – сумрачная молодая женщина по имени Нелли; говорила она тихо, смотрела пристально и имела за плечами собственную персональную выставку. Все трое сидели на разномастных стульях, склонив головы над журналом. Полосатые шторы за их спиной то наполнялись ветром, то опадали – ритмично, словно от дыхания.

– Как ваше позирование? – спросила Фрэнки, поприветствовав ее тепло и по-свойски. – Когда ждать парадного портрета?

– Это была бы слишком большая честь для меня. Но этюды у Грейс замечательные!

– Вы позируете для Грейс? – поинтересовалась Пим. – Обнаженной?

– Нет! – негодующе воскликнула Делия. – С чего вы так решили?

– Да это же ее любимая тема. Когда мы учились, она лучше всех писала обнаженную натуру. Бьюсь об заклад, даже лучше, чем мужчины.

На мгновение ей стало ужасно неловко, но вспомнилась Хлоя – и жар отступил от щек, не успев опалить. А разговор уже свернул в безопасную колею, будто кто-то незримый затеял его с единственной целью: испытать ее, а испытав, отпустить с миром – до следующего раза.

– Никогда не любила писать натурщиков, – подала голос Ванесса. – Вещи казались гораздо интересней, чем люди. Не знаю, почему я выбрала тогда художественное отделение, а не прикладное.

– Бес противоречия, – Фрэнки достала чистую чашку. – Это как с детьми: если сказать им, чтоб не лезли в грязь, они обязательно туда влезут. Но ведь ты не жалеешь?

– Я жалею, что так и не успела ничему толком научиться.

Почему «в грязь»? – хотела спросить Делия, удивленная такой метафорой; чем плохо отделение живописи? Но ответ пришел сам: конечно, ведь Ванесса пошла учиться, чтобы рисовать эскизы к украшениям. Это так естественно для женщины – создавать уют и красоту: вышивать салфетки, расписывать посуду; гораздо более естественно, чем рисовать картины, подобные «Хлое». Но что делать, если у Грейс особенный талант? Если такие портреты удаются ей лучше, чем мужчинам? Пусть это не совсем нормально, но ведь Бог дал ей этот талант. Разве можно отказываться от него? Все так запутанно… Агата наверняка бы нашла ответ. У нее всегда хорошо получалось – стройно и ясно. Есть порядок вещей – стержень, на который нанизываются наши поступки; и этот порядок нельзя нарушать, иначе мир превратится в хаос. Все остальное вторично. Но, оказывается, на свете полно людей – замечательных, достойных людей, – которые считают иначе; и каждое столкновение двух этих взглядов вызывало в душе не всегда болезненный, но всегда ощутимый разлад. Агата была бы расстроена, – шепнула совесть, разбуженная потоком мыслей; она бы осудила их, этих художниц, ведь многим из них под тридцать, а ни одна даже не была замужем!

У меня есть своя голова, – возразила Адриана и тряхнула этой головой так резко, что хрустнула шея. Разве Ванесса не любит своего отца? Разумеется, любит, и тоже не хочет его огорчать. Но, тем не менее, она здесь – а значит, все правильно.

– А я купила «Кодак», я вам не говорила? – Фрэнки сняла джезву с огня. – Складной. Буду фотографировать все подряд.

– Вот здорово! Но он же, наверное, стоит уйму денег?

– Пока у меня есть работа и жилье, надо пользоваться, – она наливала кофе, придерживая свободной рукой длинную прядь, спадавшую на лицо.

– Плесни мне тоже, – сказала Ванесса.

Она выглядела утомленной, и по мучительному подергиванию бровей Делия догадалась, что ее снова одолевает мигрень. А ведь ей сейчас возвращаться в магазин: она нередко жертвует обеденным перерывом, чтобы ходить сюда. Это еще больше сближало их и превращало еженедельные встречи у Фрэнки в некое подобие тайного общества. А чем занимаются в тайных обществах? Она напрягла память и выудила оттуда темное, пахнущее грозой слово «заговор». Покрутила его и так и этак – нет, оно мало вязалось с мирным и беззаботным духом, царившим здесь. Лишь однажды замелькали в беседе слова, родственные ему: «манифест», «революция». В тот день подруги обсуждали статью из французской газеты. Делии трудно было все понять: слишком скуден оказался ее словарный запас; но почему-то запомнились слова, сказанные Ванессой: «Здесь много глупости и пафоса. Но в одном они правы: что-то должно измениться». Она добавила еще, что пока не видит пути; что ей не очень нравятся работы художников, которые привезла Фрэнки из Германии. Делии они тоже не нравились: слишком ярко, неуклюже… и некрасиво. Что-то гротескное было в этих портретах, обведенных черным по контуру, как рисуют дети. Никаких мелких деталей, никакой фактуры, которой так любовалась Ванесса, глядя на Хлою, – ничего, что делает изображенных на картине людей по-настоящему реальными.

Допив кофе, Ванесса поднялась, чтобы уходить, и Делия последовала ее примеру. Как ни приятна была компания, ей всегда хотелось побыть немножко вдвоем.

По дороге они молчали; лишь когда миновали Свонстон-стрит, Делия услышала удивленное: «Разве вам не нужно домой?»

– Я провожу вас, – она постаралась, чтобы голос звучал твердо. – Вы плохо себя чувствуете.

Ванесса не ответила, но было видно, что она пытается скрыть смущение. Они обогнули Шотландскую церковь, и теперь прямо в спину им дышала ледяная Антарктика. После нескольких теплых дней, когда казалось, что с зимой покончено, ветер переменился, и вновь стало холодно и дождливо.

У самого магазина Ванесса остановилась и, бросив мельком взгляд на окна, заговорила торопливо и сбивчиво:

– Знаете, у меня на следующей неделе день рождения. Он попадает на субботу, и я подумала, что вы, может быть, приедете к нам… если сестра вас отпустит.

С трудом поборов в себе желание прямо тут, на улице, обнять ее, Делия сказала:

– Я приеду. Отпустят меня или нет – неважно.

Она дождалась, пока за Ванессой закроется дверь, и пустилась в обратный путь. Что за чудесный день! Пусть в небе не видно солнца, но в душе было светло. Тут же подошел трамвай – «зеленый» – и покатил через мост, неся ее, умиротворенную и полную грез о завтрашнем дне. И не страшно, что это бесконечное «завтра» разбивается на мелкие отрезки делами и заботами; главное – оно все-таки есть. Нет ничего хуже, чем жить, зная, что впереди у тебя – непроглядная мгла.

Она вышла на остановку позже обычного. Вернее сказать, теперь она всегда выходила здесь, когда ехала в это время дня. В жизни иногда случаются удивительные совпадения, и она даже не поверила сперва, когда узнала, что именно тут, по соседству с Агатиной школой, учится Эдвин. После уроков он часто прогуливался вдоль бульвара, и если Делии случалось оказаться поблизости, они проводили немножко времени вместе. Эдвин говорил, что ему не хочется ехать домой, но она втайне подозревала, что все это – только повод для встречи. Думать об этом было приятно, и, еще подъезжая к остановке, Делия начинала высматривать его в окно.

Сегодня он опять был здесь, на этот раз в компании кого-то из учеников. Тот первым завидел Делию и, кивнув в ее сторону, что-то сказал. Она смешалась и хотела уже пойти домой, но Эдвин, коротко простившись с товарищем, направился к ней.

– Я вам помешала?

– Совсем нет, – он даже запыхался от быстрой ходьбы. – Ездили в город?

Делия ответила уклончиво, не желая выдавать Ванессу и не умея делиться тем сокровенным, что было связано с братом. К счастью, Эдвин не отличался излишним любопытством, как и излишней откровенностью, так что их разговоры, повращавшись вокруг общих тем, часто сворачивали в научную область. Делия не протестовала; она стала замечать, что сама смотрит на мир по-новому, задумывается о том, что стоит за привычными явлениями природы. Почему майны любят петь чужими голосами и что означают жутковатые звуки, которые издает поссум – полурычание-полухрап, от которого иногда посыпаешься в ночи? Она была убеждена, что Эдвин знает все, и не только о животных. Вопросы явно доставляли ему удовольствие, хотя талантом просто объяснять сложные вещи он не владел. Но когда ей не под силу становилось угнаться за смыслом, она ловила другую нить: интонации собеседника, выражение его глаз – этого хватало, чтобы поддерживать разговор.

Они постояли у дороги, глядя на проезжающие экипажи. Было уже, наверное, около пяти, но Делия тянула, как могла, последние минуты призрачной свободы.

– Смотрите, – она с улыбкой показала на голубя, который, надувшись, церемонно кивал голубке – раз за разом, как заведенный. – Он хочет ей понравиться, так ведь?

– Вовсе необязательно. По человеческим меркам они могут быть давно женаты.

Эдвин начал рассказывать о том, что многие птицы образуют пары на несколько сезонов и совместно выводят птенцов. А некоторые, говорил он, хранят верность друг другу всю жизнь. Было что-то ужасно милое в том, что он заговорил на эту тему, и даже обилие терминов, которыми он щедро пересыпал свой рассказ, не могло сгубить романтики. Когда его красноречие иссякло, Делия тихонько вздохнула и, чтобы не молчать, как истукан, заметила:

– Все-таки животные во многом лучше людей. Я хочу сказать, если бы люди всегда были так верны друг другу…

– Это все иллюзия, – ответил Эдвин, и в его голосе Делии послышалась досада. – Нельзя подходить к природе с человеческими мерками. В ней нет морали, одни только механизмы, и не все они так привлекательно выглядят. Вот, к примеру, орлы: они тоже живут постоянными парами; но знаете, что часто делают их птенцы, которые вылупились первыми? Пожирают своих младших братьев!

Он помолчал и добавил совсем другим тоном:

– Хотя такое и среди людей встречается.

Горькая усмешка, с которой он произнес эти слова, вмиг изменила его лицо: оно сделалось старше и жестче. Это так поразило Делию, что она не успела даже огорчиться из-за того, что в очередной раз ляпнула глупость. Что, если он и в самом деле не хочет ехать домой? Ей представилось, как он ежедневно стоит тут, у бульвара, и считает проходящие трамваи, загадав, что поедет на восьмом. И никто не знает об этом, никто не спросит, что он на самом деле чувствует.

– Пожирают только самых слабых, – сказала она тихо. – А остальные вырастают и покидают гнездо. Вот увидите, все будет хорошо.

Она завела разговор о его будущих экзаменах и об университете. Лишь когда лицо его просветлело, она засобиралась домой и, прощаясь, пожала легкую, прохладную руку, словно печатью скрепляя обещание: «Все будет хорошо».

29. Северный Балвин

Сколько он уже не бывал в полях – неделю, две? Жизнь несется, будто карусельная лошадка. Это в детстве между утром и вечером лежит бесконечность, а нынче день кажется мелким, как разменная монета: с полдюжины таких – вещь заметная, а каждый сам по себе – ничто. Лишь иногда карусель замедляется, и ты, покачиваясь в седле, вдруг видишь весеннее небо в хлопьях облаков и белые пахучие цветы на эвкалиптах; и, пока собаки рыщут в поисках зайца, ты понимаешь, что сам-то уже нашел, что хотел.

А тихо как! В ушах звенит от тишины. Только пискнет где-то птица – и опять смолкнет. Это после города-то, который ежедневно ввинчивается в уши грохотом и пылью оседает в легких. А здесь – воздух; простор. На многие мили раскинулись поля, и хоть места эти давно облюбованы охотниками, чувствуешь себя первопроходцем на девственной земле. Когда-нибудь город доползет и сюда, дайте только срок; там, где желтели лютики в траве, проложат улицы, построят дома. Вроде и нет в этом плохого: всё на свете развивается, растет. Но отчего-то греет мысль, что на его век этих просторов хватит.

Бело-рыжая молния метнулась через поле: это Джипси подняла зайца. Кейт бросилась за ней, вытянувшись в струнку, и мистер Вейр, охваченный азартом, пришпорил лошадь. Вот она, мечта мальчишки с Эмеральд-Хилла[34]! Он потерял покой с того самого дня, как мистер Картер, их сосед, впервые выпустил своих борзых; и как славно теперь, десятилетия спустя – этот ветер в лицо, и конский топот, и страстная немая погоня! Вот заяц сделал обманный маневр, кинувшись в сторону, и длинные собачьи лапы взрыхили землю на крутом повороте. Секунда потери – и дальше, стремительно и неумолимо, ритмично выбрасывая вперед остромордую голову. Наконец, обессиленный, заяц сдается – его всегда немного жаль, даже если он едва успевает вскрикнуть, тоненько и пронзительно. Но ничто не омрачает радости оттого, что ты здесь и под тобой – хорошая крепкая лошадка, так удачно купленная пару лет назад. Чайка мало годилась для охоты: слишком пуглива, прыгает скверно. Лошадь для парадных выездов. Одна видимость. Как он ругал тогда Джеффри за эту самовольную сделку. Все-таки город портит людей – город, где слишком многое делалось напоказ. Не только тело губит он своей вонью и шумом; страдает душа – вот что хуже. Стяжательство, разврат и тщеславие – это от них бежит человек в поля и, вдыхая прозрачный воздух, напитанный цветением, исцеляется.

Солнце поднималось все выше и припекало почти по-летнему. Домой совсем не хотелось, хотя сегодня он готов был пожурить себя за это. И ни при чем тут косые взгляды Хильды, которыми она провожала его. Пара часов субботним утром – это его законный отдых, даже если у дочери день рождения. Еще рано, сказал он сестре перед уходом, гости все равно будут после полудня. Он нарочно сказал «гости», словно разумел нескольких, хотя всех гостей-то – одна только мисс Фоссетт. А все почему? Кто воротит нос от соседей, будто они прокаженные? Да еще оставила раскрытым журнал с этой возмутительной статейкой. Нарочно оставила, чтобы, значит, растолковали ему, убогому: лучшая карьера для женщины – быть художником! Да где это слыхано, чтобы женщины делали карьеру?

Мистер Вейр кликнул собак и рванул повод, разворачивая лошадь в сторону дома. Он сам во всем виноват. Сам испортил ее: позволил работать в магазине, терпел ее выходки – всё думал, нервы; жалел. А теперь она воображает невесть что. Думает, родители вечны. А что потом? Остаться старой девой и жить, как Хильда, приживалкой у братьев? Посмотрела бы на Дороти: вот уж кто не тратил времени зря. В двадцать два года – обеспеченный муж, двое детей; что еще нужно для счастья? А эмали… да пропади они пропадом! На беду подвернулись ему эти курсы; на беду размечтался он, как триумфально вернется домой его дочь, ученица мастера, известного на весь мир, и как они всем докажут, что местное искусство может быть не хуже английского. Опасная вещь – тщеславие; жаль, что поздно это понимаешь.

Дом встретил его распахнутыми настежь окнами и бестолковой суетой. Мэгги и Софи, как обычно, ничего не успевали, а Хильда, как обычно же, бранила их дребезжащим от волнения голосом. Мистер Вейр потребовал покоя и, закрывшись в кабинете, занялся текущими делами. Он прервался лишь на обед и успел закончить все к тому моменту, когда в дверь кабинета постучали, сообщив, что гостья прибыла.

Он вышел к ним – и сразу заметил, как преобразилось всё вокруг с появлением мисс Фоссетт. Все улыбались, окружив ее в гостиной, собаки виляли хвостами; она же, растроганная и сияющая, похожая на девочку в этом клетчатом пальтишке, старалась одарить вниманием каждого, не пропуская и четвероногих.

– Похвалите их: они сегодня славно поработали, – сказал мистер Вейр, глядя, как гостья ласкает собак.

– Вы ездили на соревнования?

– Нет, это была просто охота, без номерков и судей. Чистое удовольствие.

– А на кого вы охотитесь? – спросила она, чуть смущаясь.

– Обычно на зайцев. Кроликов здесь тоже полно, но по ним работают другие собаки, помельче. Видите ли, кролики имеют привычку прятаться в норе, и их непросто вытащить оттуда.

Она слушала с неподдельным интересом, таким редким и таким лестным для любого рассказчика, что подумалось некстати: из нее, вероятно, выйдет отличная жена. Милая, бесхитростная девушка, которая не будет забивать себе голову карьерой и прочей ерундой; терпеливая, с любящим сердцем – это видно сразу. Такой спутницы он желал бы для любого из своих сыновей. «Погуляйте в саду: погода отличная», – сказал он им после чая и втайне обрадовался, увидев, с какой готовностью подчинился Эдвин. Ванесса хотела присоединиться к ним, но Хильда по-женски мудро задержала ее, напомнив о делах.

Когда обе они покинули комнату, мистер Вейр встал у окна и долго смотрел, как гуляет по саду юная пара. Кто знает – может, именно сейчас решается их судьба? Эдвин что-то рассказывал, оживленно жестикулируя, а мисс Фоссетт слушала – маленькая, по плечо ему. Наивные, чистые души. Им бы прочь из города: купить дом на окраине поля, завести хозяйство. Эдвин бы выучился на ветеринара, раз так любит животных. Дожить бы, увидеть, как все у них сложится. Подумать только: самый младший из его детей вот-вот обзаведется собственной семьей!

– У нее ангельское терпение, – заметил Джеффри, подойдя к окну. – Слушать научные теории вместо слов любви – непростое испытание для девушки.

– Оставь их в покое. Каким бы он ни был, он еще утрет тебе нос, когда женится первым.

– Бедная, бедная миссис Эдвин Вейр.

Это было сказано издевательски, нараспев, и мистер Вейр нахмурил брови, но тут в саду появилась Ваннесса – и он забыл, что хотел сердиться. Она нырнула меж цветущих вишен, такая же легкая, кипенно-белая; одни лишь золотистые волосы мелькали средь цветов, пока она бродила там. А потом ветки раздвинулись, и она вышла вновь, запрокинув к небу лицо.

– Смотри: она явилась из пены, – засмеялся Джеффри. – Как Афродита.


Присев возле клумбы, Ванесса принялась срезать цветы. Неубранные волосы мешали ей, она перекинула их небрежно через плечо, и Делию этот жест наполнил почти религиозным трепетом. Должно быть, так чувствует себя человек, попавший в райский сад, где все просто, первоначально и нетронуто, где красота – это сама жизнь и нет нужды бахвалиться этой красотой.

Она сказала Эдвину: «Простите», – и устремилась туда, где была сейчас нужнее.

– Давайте я помогу.

На клумбе пестрели анютины глазки: бордовые, желтые, пурпурные. В каждом бутоне запечатлена была, как поцелуй, распятая тень – не то бабочки, не то человека, у которого и руки, и ноги были крылаты. Нарядные и почти лишенные запаха, цветы эти часто украшали родительский дом: отец не терпел сильных ароматов, кроме розмарина. Неудивительно, что сейчас, при взгляде на них, Делии вспомнилась прежняя жизнь – так отчетливо, что она внутренне содрогнулась.

– Это в столовую, – сказала Ванесса, передавая ей охапку срезанных цветов. – Пусть будет там и пища для ума.

Она поднялась, отряхнула юбку и со словами: «Ах, да, маки; чуть не забыла», – направилась в палисадник.

Это зрелище поразило Делию еще час назад, когда она подъехала к воротам: в парадном саду, чью зимнюю невзрачность скрашивали прежде только чахлые розы, стояли в полный рост, навытяжку, огромные маки. Еще никогда ей не доводилось видеть такое изобилие их, такое богатство цветов. Кто придумал посадить здесь это красочное воинство? Она догадывалась и потому боялась спросить. А Ванесса тем временем щелкала садовыми ножницами, бестрепетно, привольно врезаясь в сплоченные ряды, набирая много, всех расцветок: белые с солнечной сердцевиной; кроваво-красные, огненно-желтые, переполненные жизнью так, что едва не выплескивалось из чашечек. Наконец воскликнула: «Довольно! – или слишком много»,[35] – и сделала знак возвращаться. У самого крыльца она порывисто нагнулась, сорвала фиалку и украсила ею волосы Делии, чуть коснувшись кончиками пальцев.

Не успела захлопнуться позади них входная дверь, как из гостиной, словно разбуженная сквозняком, полилась музыка: сначала пианино, похожее в граммофонном потрескивании на арфу, а затем женский голос, чистый и сладкий, как родниковая вода.

Я бы голубем-птицей стал,

И на крыльях умчался вдаль,

Свил гнездо бы себе в глуши

И остался навеки в тиши[36].

В гостиной собрались все, кроме Эдвина; три пары светлых глаз обратились к Ванессе, и она, то ли смущенная, то ли растроганная, окунула лицо в свой букет и не шелохнулась, пока не истаял последний аккорд.

– Я так ее люблю, – произнесла она с чуть суховатой, небрежной интонацией человека, не привыкшего говорить о чувствах; затем добавила, обращаясь к брату: – Это ведь твоих рук дело?

Тот не ответил и не изменил выжидающей, со скрещенными на груди руками, позы; лишь улыбнулся в ответ. А Ванесса, помедлив, отделила от своего букета самый большой алый мак и протянула ему. Затем повела взглядом по комнате, взяла цветок из охапки Делии и преподнесла его отцу все с той же торжественностью. Следом пришел черед тетки: ей достался белый мак.

– Как мило! – восхитилась хозяйка из своего кресла. – И Делии очень к лицу эта фиалка. А что ты возьмешь себе, дорогая?

– А мне, – обернулась она уже в дверях, – нимфеи[37].

Длинный обеденный стол в комнате напротив был еще пуст. Они расставили цветы по вазам и задержались, глядя в окно. Высоко в светлом небе висела жемчужинка Луны.

– Он постоянно дарит мне музыку, – сказала Ванесса, не поворачивая головы. – Походы на концерты, в оперу; пластинки. Эти записи Мельбы, по фунту штука – он мне все их готов скупить. Я чувствую себя чудовищем, когда сержусь на него. Но если б можно было взамен всех этих подарков получить один: нашу прежнюю дружбу…

– А я думала, – сказала Делия осторожно, – что вы очень близки. Так со стороны кажется.

– Сухой цветок между страниц – по-прежнему цветок. Но разница между живым и засушенным, думаю, вам очевидна. – Она круто повернулась, прошлась по столовой, тронув на ходу маковый бутон, и сказала: – Давайте поставим еще пластинку. Тишина навевает на меня меланхолию.

Она доверила Делии выбрать самой, и та, преисполнившись важности, долго раскладывала конверты – отдельно легкую музыку, отдельно арии из опер, пока не остановилась на песенке Маргариты из «Фауста». Трудно было угадать, что подойдет под настроение Ванессе, которая, едва вернувшись в гостиную, забилась в угол диванчика в эркере; но сама Делия любила этот веселый вальс еще с детства. У них дома тоже имелся граммофон и несколько записей с оперными ариями. Французский язык был ей непонятен – даже потом, повзрослев, она с трудом разбирала слова сквозь шуршание пластинки; но Адриан объяснил ей, что героиня вертится перед зеркалом и примеряет украшения. Эта картинка чудесно подходила к характеру музыки, и сейчас, опустив иглу на бороздчатый черный ободок, Делия живо увидела прелестную девушку, зачарованную собственной красотой.

«Поставьте еще», – попросила Ванесса, и она, окрыленная, сменяла одну пластинку другой. Музыка наполнила дом, и всякий, кто заглянул бы к ним сейчас, понял бы: здесь царит праздник. Так сопровождал любое событие в Лонсестоне их знаменитый духовой оркестр – тот самый, непременно добавил бы любой житель города, которым руководит сейчас блистательный маэстро Литгоу. За окнами начало смеркаться, и уже задернули шторы, а они все сидели и слушали Мельбу, пока не настало время переодеваться к ужину.

– Знаете, – сказала Ванесса; они стояли в коридоре второго этажа, собираясь разойтись по комнатам, – мне бывало так приятно, когда в Лондоне, в обществе, где я оказывалась, заходил разговор о Мельбе. У нас не много имен, которыми мы могли бы гордиться, это правда. Но тем ценнее каждое из них.

– Какой он, Лондон? – спросила Делия, желая еще чуть-чуть продлить их доверительную, наедине, беседу.

– Лондон… Там свет другой, совсем. Лебеди белые. И столько древнего, настоящего… не передать словами. Но люди все портят. Смотрят на нас, как на дикарей. «Ах, вы из колоний», – будто мы приехали из Индии. «Как мило». И обсуждают за спиной, как ты вульгарна и дурно одета. Роберт, он такой смешной, долго не хотел мириться с этим; все пытался доказать, что он не хуже других. Он учился там – в Лондоне и Вене, как отец; а потом вошел во вкус и уже не захотел возвращаться. Это понятно: там несравнимо больше возможностей. Но вы не представляете, каким нелепым они его считают.

Вот, значит, как оно на самом деле? Адриан не рассказывал ничего подобного – впрочем, она и сама была слишком мала, чтобы присутствовать при разговорах; так, перепадало иногда, по крупицам. Но и без этих рассказов у нее всегда было отчетливое чувство, что Англия – это место, к которому все они привязаны незримой нитью. Там жили многие поколения их предков; там было средоточие культуры, которую никак нельзя было потерять; и сердцем она всегда тянулась на Родину, которой никогда не видала. Это как прийти в старый дом, где родилась твоя мать. Но, выходит, в этом доме тебе могут быть не рады? «Они меня и на порог бы не пустили», – так ведь сказала однажды Ванесса о своих благородных английских дедах? Оценивать твою одежду, смеяться за спиной, лишь потому, что ты приехала из Австралии – какой ужас!

– Зайдите ко мне на минуту, – услышала она. – Я хочу вам кое-что показать.

Спальня Ванессы, выдержанная в белом и голубом, оказалась неожиданно просторной. Кроватей было две – видимо, прежде сёстры делили комнату. Казалось, здесь еще витает дух Дороти, которая вышла замуж четыре года назад. На фотографиях она была похожа на ангела, с безмятежным, чуть сонным взглядом и завитыми по моде светлыми локонами. Легко было представить, как она вырезает и наклеивает на стену эти розовые сердечки, которые выделялись теперь чужеродным пятном в скуповатом убранстве спальни.

– Смотрите.

Ванесса разложила на кровати платье – бархатное, цвета терракоты. Крой был необычным: рукава длинные и широкие, какие носили лет двадцать назад, но талия едва намечена и очень скромна отделка – лишь ворот и пояс искусно расшиты золотой нитью. И все же, при этой скромности, наряд не выглядел повседневным: до того богат был цвет, глубокий и теплый, как у тлеющих угольков.

– Это мамино эстетическое платье. Она носила его, когда ей было столько же лет, сколько мне.

– Очень красивое, – сказала Делия серьезно.

– Я хотела его надеть. Никогда прежде не надевала ее платьев…

– Так это же здорово! Вам будет очень к лицу. И никто вам ничего не скажет! В этом нет дурного…

Она запнулась и поняла вдруг, что произошло: Ванесса просила у нее совета! обращалась к ней как к человеку, чье мнение действительно важно! Что стало тому причиной? Не пластинки же; не ничтожный подарок, который она привезла сегодня. А, с другой стороны, не все ли равно?

Ровно в половине седьмого ударил гонг, и все спустились в столовую, где ярко горели лампы. Ванесса вошла последней. В этом удивительном платье, с косами, уложенными в две улитки по бокам головы, она была более чем когда-либо похожа на героиню старинных баллад. Немудрено, что все притихли и смотрели, как величественно она проходит к своему месту, как, расправив тяжелые юбки, садится – спокойная и прямая. Легко было разрушить чудо – шутливой репликой, неуместным восклицанием; но никто, даже тетка, не проронил ни слова. Лишь после того, как хозяин прочел благодарственную молитву, завязалась беседа. Вслед за супом подали жаркое. Разговор тем временем свернул на кого-то из родственников семьи, который в прошлом году поступил в университет.

– Хорошо, что он одумался и выбрал другое отделение, – сказал мистер Вейр. – Куда бы он пошел с дипломом по искусству? Их десятки выпускают каждый год, этих искусствоведов. А потом они идут работать клерками. А историк, глядишь, и пригодится где-нибудь.

– Он такой умный мальчик! – встряла тетка. – Луиза писала мне, что он делает блестящие успехи. Тебе есть с кого брать пример, Эдди.

– На историческом легко учиться, – отозвался Эдвин тоном знатока. – Если у тебя хорошая память и длинный язык, ты будешь делать успехи. Гуманитарные науки – это одна сплошная говорильня.

– Ты слишком категоричен, – заметила Ванесса. – Впрочем, как всегда.

– Но это правда! Попробуй затеять с ними спор – и тут же поймешь, что они не способны логически мыслить. А еще называют себя учеными. К девушкам это не относится, – добавил он снисходительно. – Им как раз к лицу изучать литературу, искусство… Кстати! Я на днях был в Публичной библиотеке и видел твоего преподавателя из художки, забыл его имя. Он сказал, что все в порядке, твое имя внесено в списки, и ты можешь приходить…

Ванесса, сидевшая напротив, побледнела и сделала страшные глаза, отчаянно сигнализируя брату, чтобы он замолчал; но было поздно: вилка застыла в руке у мистера Вейра, и выражение благодушия на его лице сменилось беспокойным недоумением.

– О чем он говорит, Несса? Что значит «внесено в списки»? Ты подавала просьбу о восстановлении?

В ответ она замкнулась и вся закаменела, плотно сжав губы. Все молчали: Эдвин покаянно, остальные выжидающе.

– Ты слышишь меня? Я задал вопрос.

– Да, я решила вернуться к учебе.

– Ты решила! Ты ни слова не сказала нам об этом! На какие деньги ты собралась учиться?

Делия сжалась, словно это ее подвергали допросу, такому неуместному в разгар праздника. Ах, если бы она знала заранее, можно было бы перебить Эдвина, отвлечь его! Но, увы, решение Ванессы было тайной и для нее.

– Я хотела рассказать. Но ты все равно не дал бы согласия.

– Разумеется, нет! У тебя достаточно образования, чтобы быть полезной семье. И не об учебе надо думать в двадцать пять лет!

Он хотел добавить еще что-то, но вспомнил, видимо, что за столом посторонние, и лишь бессильно потер висок.

– А вот я думаю, – послышалось с другого конца стола, тягуче, с ленцой, – что нет ничего ужасного в том, что девушка хочет заниматься рисованием.

– Да ты с ума сошел! Вы оба сошли с ума! Хочешь, чтобы твоя сестра погрязла в разврате?

– Но мама…

– Замолчи сию минуту, Джеффри! Как ты смеешь тревожить ее память? И ты, – он перевел взгляд на дочь, – зачем ты надела это? Что за маскарад?

– Это моя вина, – быстро сказала Делия. – Я попросила ее надеть это платье, потому что подумала, что оно очень красивое.

Она посмотрела на Ванессу; та едва заметно кивнула, что могло означать и благодарность, и прощение за невольную ложь. Нас трое, подумала Делия, и это придало ей сил. Втроем можно что-нибудь придумать, даже если мистер Вейр будет непреклонен.

Остаток ужина прошел в бесплодных попытках хозяйки возобновить беседу. Все были слишком подавлены сценой, и Делии мучительно хотелось остаться наедине с Ванессой, чтобы утешить ее. Поэтому, когда, выходя из столовой, Эдвин предложил ей выйти в сад, она ответила: «Простите. Не могу сейчас», – и, умоляюще прижав руки к груди, кинулась по лестнице наверх.

30. Бурк-стрит

В мастерских еще снимали фартуки и тщательно, как в операционной, мыли под краном руки, а она уже шла по улице, навылет простреленной закатом. Шла одна, благославленная в дверях коротким кивком (неужто провидение сжалилось над ней, одарив подарком, который она мечтала получить?). Золоченая улица сбегала с пологого холма и далеко впереди снова взбиралась навстречу слепящему диску. Сколько было раньше этих закатов, и гроз, и удушливых летних дней; был даже, помнится, град – вся Бурк-стрит покрылась тонким слоем белой хрустящей крупы, и трамваи, как по линейке, чертили параллельные прямые. А она собирала эту крупу, пересыпала, обжигаясь, из ладони в ладонь и думала о бабушке. То был удивительный год – первый год нового века. Удачливы те, кто рожден у границы; те же, кто пересекает эту границу подростком, удачливы вдвойне: кому, как ни им – уже не детям, еще не взрослым – острее всего ощущать момент перехода?

Этот год впечатался в ее память золочеными цифрами с календаря. Еще накануне, в замшелом викторианском декабре, она мечтала убежать из города: жить в палатке на гейдельбергских холмах, писать днями напролет, набрав полную палитру австралийского солнца (она тогда с ума сходила и от Робертса, и от Стритона). Но пробило полночь – и Австралия стала единым государством, суровая старуха в черном воссоединилась с возлюбленным супругом, и весь январь, не переставая, звонили – то за здравие, то за упокой. Жаркий, дымный, колокольный месяц. А осенью, к приезду герцогской четы, зажгли иллюминацию – и она думать забыла о холмах и палатках, влюбившись в этот новый, столичный теперь уже Мельбурн, где с парламентских ступеней лились потоки жидкого огня, а очертания Выставки сияли в темноте, словно чья-то рука обвела их светящимся карандашом. Гуляя среди толпы, заполонившей улицы, ахавшей и охавшей на все эти триумфальные арки и многотысячные лампочки, она впервые в жизни испытала хмельную гордость оттого, что родилась здесь. Ведь так просто свыкнуться с тем, что тебя окружает, и начать рваться куда-то еще. И она рвалась, не переставая в то же время черпать из всех кладезей, до каких могла дотянуться. Вот, между прочим, аркада Коула, куда сейчас лежал ее путь – сколько там всего было выужено? Последний улов совсем недавно дочитан – удивительный Мэлвилл, завалявшийся на самой дальней полке букинистического отдела. Полувековой давности томик, почти не листанный – это и зацепило ее тогда. Она всегда любила рыться в старых книгах, поэтому назначила сегодня встречу именно там.

Поднявшись на второй этаж, Ванесса прошла в галерею главного зала. Ни Делии, ни Фрэнки пока видно не было, и она обратилась к полкам. Здесь можно было бродить свободно, читать книги хоть целый день, даже если в кошельке у тебя ни гроша. Немудрено, что народ валил сюда валом, и магазин процветал вот уже тридцать с лишним лет.

Как всегда, она начала с отдела по искусству, а дальше двигалась хаотично, наудачу, лавируя между такими же, как она, любителями старья. Проходя мимо сухонького белобородого джентльмена, она заглянула в раскрытую книгу, над которой он склонился, – там была вклейка со множеством цветных рисунков. Ей стало любопытно, и она бросила якорь поблизости, уткнувшись в первый попавшийся томик и краем глаза наблюдая за соседом. Наконец он ушел, вернув книгу на место. Ванесса тут же разыскала ее – это были «Аборигенские племена Центральной Австралии», изданные всего десять лет назад. На иллюстрациях изображались наскальные рисунки, сделанные в черном и жженой сиене: силуэты зверей, растений, какие-то загадочные символы. Неведомый художник творил уверенно и вдохновенно, и ему не мешало ни его невежество, ни отсутствие штанов. Несмотря на простоту, рисунки завораживали; в них, казалось, заключено было некое тайное знание. Ванесса долго рассматривала их, пытаясь разгадать, пока Делия не окликнула ее.

– Вот вы где. Мы не опаздываем?

– Еще полно времени. Смотрите, что я нашла.

– Похоже на детские рисунки, – не очень уверенно сказала Делия, приглядевшись.

– Совсем нет. Ребенок, когда рисует, копирует то, что видит; художник же всегда выражает некую идею. Мы не знаем, что именно он хотел здесь сказать, но нет сомнений, что все эти круги и спирали – больше, чем просто линии.


Делия покладисто согласилась, хотя некоторые из рисунков и в самом деле были не сложнее того, что могла нацарапать Тави. Гораздо больше ее волновали новости. Сможет ли теперь Ванесса учиться? Неужели отец так и остался непреклонен?

– Я же вам говорила, – ответила Ванесса, помрачнев, – если ему что-то взбредет в голову, он будет упрямиться до скончания веков. Это ужасно. Я заходила недавно в школу, видела своего прежнего учителя – он большой художник, из тех, кому я когда-то мечтала подражать. Ездил в Англию в тот же год, что и я; потом в Париж. До сих пор выглядит так, будто совершил паломничество. Писать стал иначе. Я могла бы многому научиться сейчас… У вас случайно нет с собой денег взаймы?

Делия, сбитая с толку резкой сменой темы, обескураженно покачала головой. Новости огорчили ее, и не придумывалось ничего путного в утешение. Ванессе нужно вырваться из дома, чтобы обрести самостоятельность, но как это сделать, если не с помощью брака? А потом, в браке, она едва ли сможет учиться: это занятие не для замужних женщин. Выхода нет, разве что взять и уйти от родителей, как сделала Фрэнки. Но страшно даже представить, каких скандалов, каких страданий – и своих, и чужих – стоило ей это решение.

Наконец появилась сама Фрэнки – в своей неизменной темной юбке, кургузом жакете и маленькой шляпке, которая придавала ей задиристый вид.

– У тебя нет денег? – спросила Ванесса.

– Разумеется, нет! Ведь сегодня платит Паскаль, – отозвалась та с обезоруживающей простотой. – А что, ты хотела купить книжку?

– Хотела… Что ж, будем надеяться, что она пролежит здесь до завтра. А нам в самом деле пора.

У выхода из аркады они встретились с Паскалем и все вместе направились в ресторан «Фазолис». Итальянская кухня, сообщила Фрэнки, подтвердив догадку: от названия повеяло оперой. Воображение мигом нарисовало роскошный зал с сияющим серебром и хрустальными графинами, как в том кафе, куда они ходили однажды с Ванессой и мистером Вейром. Но, вопреки ожиданиям, взору предстало совершенно иное зрелище.

Керосиновые лампы, свисавшие с потолка, скупо освещали один-единственный длинный стол, за которым уже сидели несколько человек. Обстановка, хоть и скромная, была не лишена грубоватого уюта: простая деревянная мебель, на белой скатерти – вазы с искусственными цветами. Пахло чесноком и сигаретным дымом. Публика всё прибывала; многие, как видно, были знакомы друг с другом. Вокруг стола сновали две девушки с тарелками, полными нарезанной салями.

– Смотрите, – шепнула ей Ванесса, когда все четверо, найдя себе места, уселись. – Видите вон того джентльмена в больших очках? Это карикатурист из «Панча». А слева от него – виолончелист из оркестра маэстро Зельмана. Он умеет показывать карточные фокусы.

– Вот это да! А что за дама напротив них?

– О, это гроза местного общества. Забьет в споре любого мужчину. Представьте себе, в шахматы играет, знает четыре языка. А юноша рядом с ней – поэт.

Боже милостивый – поэты! музыканты! Ах, думала ли она когда-нибудь, что окажется среди таких людей? От волнения она чуть не забыла о еде – всё рассматривала собравшихся, гадая, кем бы мог быть тот грузный джентльмен или суровый бородач напротив, похожий на капитана дальнего плавания. За общим столом не смолкала беседа и непринужденно переходили из рук в руки графины с оливковым маслом. Вслед за салатами появились спагетти с пармезаном и тушеное мясо в большом медном горшке. Все, включая Ванессу и Фрэнки, пили вино, которого было в избытке, и Делия, чуть подумав, присоединилась к ним. Еда и кофе должны заглушить запах спиртного, к тому же Агата не имеет привычки целовать ее при встрече.

Между тем за столом становилось всё оживленней. Спор, разгоревшийся на дальнем его конце, быстро охватил сидевших рядом и перекинулся дальше с такой легкостью, словно всё происходило на званом ужине, а не в ресторане, где каждый сам по себе. Что за дивная атмосфера здесь! И до чего все милы – она каждого была готова обнять. Комната чуть плыла, как во сне; сплетались над столом голоса – высокие и низкие, сиплые и звонкие; кто-то говорил по-итальянски, кто-то – с сильным немецким акцентом, а у другого был правильный, но нездешний выговор – может быть, американский? Нить разговора оказалось непросто поймать: говорили сначала о реставрации Стоунхенджа, потом перешли к язычникам, к индусам с их многорукими богами. Грозная дама, способная переиграть в шахматы любого мужчину, заявила, что нигде не встречала столько высокодуховных людей, сколько в Индии.

– Мы проезжали через Тричи, – она говорила неторопливо, с интонациями человека, привыкшего ко всеобщему вниманию, – это город на юге Индии. Тамилы зовут его иначе, но нашему языку это название не по силам.

– Тиручираппалли, – вырвалось у Делии.

Шахматная дама вскинула лорнетку и выдержала паузу, которой раньше было бы достаточно, чтобы тут же, на месте, погибнуть.

– Благодарю, – сказала она наконец. – У вас, судя по всему, редкий талант. Однако к делу это отношения не имеет.

Почему ей до сих пор спокойно? Ни страха, ни мучительного чувства, будто каждый думает: «До чего нелепа эта девушка!» Вот, значит, каково это – быть защищенной от мира? Стоять в полный рост, как Хлоя… Она вдруг почувствовала, что может всё: вмешаться в разговор, высказать свое мнение; даже, может быть, поспорить. Но Делия, маленькая благоразумная Делия, скорчившаяся внутри Адрианы, молила: не надо, ты пожалеешь об этом; и Адриана уступила ей, снисходительно, как ребенку.

– А ваша сестра знает, что вы вернетесь поздно? – спросила Ванесса; она чистила яблоко: тарелки были убраны, им на смену принесены фрукты и сыр.

– Да. Я сказала ей, что звана на ужин к вашим соседям в Кэмбервелл.

Кто бы мог усомниться, что это была отличная идея? Агата не станет волноваться, ведь Кэмбервелл – самое благопристойное место во всем Мельбурне, и Ванесса подтвердила это одобрительным кивком.

– Но вы все-таки не пейте столько вина, – сказала она, помедлив. – С непривычки это может быть вредно.

– Нет, мне хорошо… Мне никогда в жизни не было так хорошо.

После кофе мужчины, как по команде, закурили, и Делия с Ванессой вышли на задний дворик, увитый виноградной лозой. Воздух был свеж, над крышами висела полная луна, освещая целую батарею огромных бочек. Из полуоткрытой двери ресторана послышалось пение; звучный баритон с чувством выводил слова итальянской арии под аккомпанимент пианино. Удивительный вечер. А ведь его могло бы не быть, если бы тогда, в Темпл-корте, она струсила и не присоединилась к спорщикам. Вывод был прост: если однажды переступить страх, то рано или поздно будешь вознагражден. Эта мысль показалась ей такой важной, что она тут же поделилась ею с Ванессой.

– Да, – ответила та задумчиво, – все это верно, как верно то, что пассивное желание сеет чуму. Но иногда я думаю, что мне не хватит сил довести все до конца.

– Мы что-нибудь придумаем! Не бывает такого, чтоб не нашлось выхода.

Она почувствовала, что выглядит немного глупо с этой своей горячностью, но Ванесса вдруг протянула руку и стиснула ее кисть. Подушечки пальцев у нее были неожиданно жесткими, будто бы в мозолях – должно быть, из-за работы в мастерской – и у Делии сжалось сердце от нежности.

– Вы не замерзли? – в дверях показалась Фрэнки. – Паскаль уже уходит. Он может нас проводить, если соберемся сейчас.

– Как кстати! – обрадовалась Делия. – Пойдемте?

Несмотря на все свои подвиги, она опасалась темных переулков. В тот единственный раз, когда она поздно вернулась домой от Фрэнки, Агата страшно рассердилась: ведь после захода солнца в городе творится Бог знает что! Толпы пьяниц и хулиганов – это в лучшем случае; в худшем же… нет, даже думать об этом не хочется.

Вчетвером они дошли до центрального вокзала: Фрэнки заявила, что никуда не торопится и с удовольствием подышит воздухом перед сном. Все были возбуждены, болтали, не переставая, и долго прощались у высокого арочного входа, над которым висели десять циферблатов, показывающих, когда отходят поезда. Ванесса уехала первой, помахав ей в окно. Еще через четверть часа прибыл состав до Сэндринхема. Заняв место в вагоне второго класса, Делия принялась перебирать события этого дня, чтобы насладиться ими еще раз. Как это здорово – иметь друзей! В Лонсестоне у нее не было ни единой близкой души, если не считать Агаты. Гости к ним приходили редко, а сама она почти никуда не выбиралась, кроме городских праздников и благотворительных базаров. Хотела вступить в какой-нибудь спортивный клуб – играть в теннис или в хоккей на траве – но отец считал, что женщина должна накапливать энергию, а не расходовать ее.

От станции до дома было совсем недалеко, но она так боялась пустынных улиц, что всю дорогу почти бежала. Перед самой дверью остановилась, тщательно оправила одежду и лишь после этого, волнуясь, вставила ключ в замок.

Агата сидела в гостиной за шитьем. Увидев Делию, она медленным, каким-то обреченным движением отложила свою работу и встала. Лицо ее было непроницаемо, руки молчали.

«Я вернулась, как обещала. Еще совсем не поздно. Что случилось?»

«Где ты была?»

«Я говорила… Меня пригласили в гости в Кэмбервелл».

«Как их фамилия?»

Этого вопроса Делия не ожидала и, смешавшись, выхватила из памяти первое, что отыскала там:

«Паттерсоны».

Карие глаза смотрели в упор, тяжело, неверяще.

«Я говорила с Тави. Она созналась, что ты брала ее с собой в город и оставляла там с чужими людьми, а сама уходила».

Внутренне содрогнувшись, она сумела все же овладеть собой.

«Я только хотела встретиться с друзьями! Прости, что я скрывала от тебя…»

«Перестань лгать! Тебя несколько раз видели на бульваре вместе с мужчиной!»

Рука замерла в воздухе, словно занесенная для пощечины. Делия сжалась, чувствуя, как остатки решимости покидают ее. Агата порывисто развернулась, схватила что-то со стола и сунула ей в лицо. Кулак раскрылся; на ладони лежала запонка, подаренная художницей.

«Я нашла это под кроватью!»

С ужасом, медленно поднимающимся из глубины, Делия вспомнила, что, одеваясь сегодня, смахнула с подзеркальника шкатулку и, видно, в спешке не всё собрала с пола. Она хотела было объяснить, но, взглянув на сестру, обмерла: огромные глаза, которые оставались сухими даже в самые трудные минуты жизни, были до краев налиты слезами.

«Я предупреждала, – руки не слушались ее, она то и дело прижимала ладонь ко рту, силясь не выпустить наружу рыданий, – столько раз предупреждала тебя, что это не доведет до добра. Чтобы ты держалась подальше от Вейров. Как теперь быть? Как жить дальше?»

Причем здесь Вейры? – мучительно билось в висках. Причем здесь… и вдруг пронзило дикой, невозможной догадкой: монограмма на запонке! Золотая эмалевая буква «Джи». Да неужто Агата решила… Господи, какой стыд!

«Это все неправда! Как ты могла такое подумать обо мне?»

Она уже и сама чуть не плакала и с болью в сердце хватала сестру за руки, надеясь, что сейчас все образуется, и завтра она забудет это, как страшный сон. Но Агатино лицо вновь отвердело, и жесты стали точными и безжалостными.

«Хватит. Ничего не желаю больше знать».

Она аккуратно свернула свое шитье, окинула взглядом комнату – убедиться, что все находится в безукоризненном порядке – и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась и добавила:

«Ты едешь домой. Завтра же я куплю билет на пароход».

Немые слова прогремели набатом в опустевшей гостиной. Качнулся под ногами пол, будто она уже была на корабле, и пришлось сесть на диван. Но ведь это немыслимо – уехать. Это по сути значит – умереть. В двадцать лет закончить жизнь. Она думала об этом не с ужасом – с изумлением, словно речь шла не о ней. Это кого-то другого можно отправить в Лонсестон, где в глухих комнатах тонут крики, поглощаемые обивкой на стенах. Стены там обиты тканью, как в сумасшедшем доме. Ведь это, на самом деле, и есть сумасшедший дом, в котором сажают за стол черный сюртук и где повсюду развешаны венки из розмарина.

Завтра Агата купит ей билет на пароход, сложит чемоданы, и тогда… Господи, ведь это в самом деле случится! К чему обманывать себя? «Не бывает безвыходных положений». Неужели она сказала это Ванессе всего час назад? Безвыходных… К горлу подступила тошнота, и ловушка – самый ужасный ее кошмар – стала надвигаться со всех сторон. Сейчас погаснет свет, и наступит спасительное забытье. Она откинулась на спинку дивана и уже приготовилась падать, как кто-то закричал ей: «Борись, борись!» Ведь смогла же – выйти на люди в мужском платье, увидеть Хлою… Ветер в парусах… Надо что-то сделать, сию минуту. Для начала встать; ноги дрожат, но это ничего. Пройти в свою комнату. Коридор темен и тих, Агата заперлась у себя. Прикрыть тихонько дверь, чтобы не разбудить Тави; зажечь лампу, прикрутив насколько можно. И… что дальше? Что бы сделал Адриан? Наверняка ему в жизни приходилось преодолевать трудности. Думай же, думай!

Друзья. Как она могла забыть? Их много, все вместе они что-нибудь придумают. «Лунгана» ходит из Мельбурна по понедельникам, средам и пятницам. Сегодня понедельник. Время есть.

Она осторожно, стараясь не шуметь, опустила крышку секретера и пошарила в поисках тетради для писем. Так и есть: внутри еще осталась пара почтовых марок и чистые открытки из тех, что она любила посылать родным. Она неизменно выбирала виды Мельбурна. Приятно было выводить послания на их обороте и приписывать в конце: «Это Выставка, там замечательный аквариум», или: «А это Австралийский дом – самое высокое здание в Империи». Но сейчас выбирать было бы смешно, и Делия вытянула первую попавшуюся открытку. Торопливо вписала адрес Фрэнки – будет надежней обратиться к ней, а не к Ванессе: мало ли, в чьи руки попадает у них почта. Покончив с адресом, она хотела задуматься, как получше оформить просьбу, но рука сама вывела то, что было правдивей и точнее любых объяснений. «Я гибну, – написала она. – Помогите».

31. Станция «Гленферри»

Захлопали двери вагона, впуская очередную порцию сонных пассажиров, и поезд, свистнув, тронулся дальше. Распахнулась внизу, под виадуком, улица, проплыла башня церкви, ослепительно белая в ясном небе – состав набирал ход, чтобы уже через пару минут притормозить у следующей станции. Времени оставалось немного, и следовало бы поторопиться – если, конечно, вообще начинать этот разговор сейчас. Но он колебался: не хотелось портить с утра настроение ни себе, ни Ванессе. А, с другой стороны, вот так просто сидеть и смотреть на нее, безмятежную, было невыносимо. Она думала о своем, и рука в белой перчатке покоилась на свертке книг так невинно, словно это были пособия по домоводству. Ни одна живая душа не догадалась бы, что там, под девичьими пальцами, лежит чудовищное сочинение, озаглавленное прямо и без прикрас: Psychopathia Sexualis.

Когда он обнаружил это, движимый своим всегдашним любопытством, у него едва хватило духу сдержаться: утренняя спешка и присутствие домашних не располагали к разговорам. Пока добрались до станции, пока сели в поезд, гнев улегся, и на смену ему пришла тревога. Легко было смеяться над теткой, которая вырезала из газет рекламы успокоительных и время от времени заводила разговоры о больнице в Кью. Но что, если в этом есть доля истины? Зачем нормальной девушке читать об извращениях и пороках? Спросить бы ее сейчас прямо – вдруг окажется, что это чужая книга, которую надо передать какому-нибудь врачу. Но, скорее всего, Ванесса вспылит и замкнется, выставив колючки справедливой обиды: как же, опять он сует нос в ее дела!

Уже остался позади Ист-Ричмонд, а он так ничего и не придумал, лишь раздул внутри тлевшее раздражение. Как могла его сестра, которой он всегда гордился, опуститься до такого? Это всё друзья, не иначе – те самые, с кем она теперь встречается под любым предлогом. Надо выяснить, что там за друзья. Пожалуй, даже хорошо, что он сдержался и не раскрыл карты сейчас.

Замедлив ход, они въехали под мост, и десятки пассажиров взялись за ручки дверей, чтобы распахнуть их еще на ходу и ринуться очертя голову в свои конторы и приемные. Ванесса поднялась, стряхнув задумчивость, и легко подхватила свой преступный сверток. На платформе и на лестнице она молчала; лишь потом, выйдя на гудящую, звенящую, затопленную солнцем улицу, бросила небрежно:

– Ты иди, а мне надо забежать к Мюллену[38]. Я ненадолго, только книги поменяю.

Джеффри подавил порыв навязать ей свое общество и посмотреть, как она будет выкручиваться. Для отвода глаз он перешел на другую сторону дороги, но едва Ванесса свернула на Коллинз-стрит, последовал за ней, стараясь не выпускать из вида ее голубой широкополой шляпы.

Разумеется, ни к какому Мюллену она не пошла. Миновала Квартал, нигде не задерживаясь, и через сотню ярдов после Квин-стрит скрылась в одном из домов. Он приблизился и, запрокинув голову, прочел название, написанное на самом верху, под карнизом: Темпл-корт. Хотелось заглянуть внутрь, но, поразмыслив, Джеффри счел за благо не рисковать и пустился в обратный путь.

На первом же перекрестке он свернул налево, чтобы пройти через конский рынок. Торги еще не начались, но седельные лавки и зернохранилища были уже открыты. Через распахнутые двери каретных мастерских виднелись высокие колеса фаэтонов, выкрашенные в черный и желтый, а в переулке орудовал молотком кузнец, закусив пару гвоздей и зажав лошадиную ногу между колен. В детстве это всегда было праздником – приходить сюда и, не смущаясь серьезной, грубоватой толпы, смотреть аукционы. Здесь продавали рослых битюгов с огромными копытами, опушенными белым волосом; неказистых кляч, на каких возили свой товар молочники и торговцы льдом; продавали статных рысаков и надежных – и под воду, и под воеводу – уэйлеров. Но больше всех ему нравились грациозные английские хакнэ, которые не бежали – летели, высоко вскидывая ноги. Таких лошадей брали для самых модных и дорогих экипажей, и он был уверен, что отец, как раз тогда присматривавший выезд, купит именно хакнэ. До чего же горьким было разочарование, когда вместо элегантного красавца с длинным хвостом он увидел невзрачного бурого пони. «На таких только уголь возить!» – дорого ему обошелся тогда этот дерзкий, в глаза, протест. Но обиднее всего было не наказание, а то, что мама, не шевельнув бровью, начала на этом пони выезжать. Она правила сама и держалась так, словно сидела в роскошном ландо, запряженном парой. Так он обнаружил, что взрослые способны притворяться, будто вещи вовсе не такие, какими видятся. Открытие было малоприятным; он не мог до конца объяснить себе, почему, но с той поры наивный самообман стал ему казаться чем-то нездоровым. А что до пони – на следующий год его продали, и стыду пришел конец.

Магазин был уже открыт, и Фредди стоял за прилавком в отделе часов.

– Сэр, – сказал он, поздоровавшись, – тут вас искала какая-то дама.

– Так рано? Просила что-нибудь передать?

– Нет… Мне показалось, что она немая: все писала на бумажке.

С чего бы это? – гадал он, раздеваясь в каморке позади прилавка; что могло заставить Агату прийти сюда после того ультиматума, который она предъявила в последнюю их встречу? Хотя, возможно, это была вовсе не она, а всего лишь певичка из мюзик-холла, сорвавшая накануне голос. Тут сквозь неплотно прикрытую дверь послышался звук колокольчика. Девять против одного, подумал Джеффри; вышел в зал – и понял, что не ошибся.

На Агате был темно-серый жакет, отделанный крепом, и маленькая шляпка в тон. Серый цвет ее портил: кожа казалась бледнее, а усталость – заметнее. В выражении глаз и в том, как угловато, неуверенно она приблизилась, было что-то странное. Она достала из сумочки клочок бумаги и карандаш, положила на прилавок и застыла в ожидании ответа.

На листке было написано всего два слова: «Где Делия?»

Он хотел сказать: что за глупые шутки? – но сбился с мысли, встретив ее взгляд, полный страха и мольбы. Вот что было ему незнакомо: Агата боялась. Агата пришла сюда, прождав сестру всю ночь и обезумев от каких-то абсурдных подозрений. Пришла сама, забыв про гордость, про недавнее свое торжество над ним, и теперь не требует даже, а просит. Голову кладет на плаху. А ведь Делия – он вмиг это понял – сидит сейчас в Темпл-корте.

При этой мысли ему стало жарко. Он обвел взглядом безупречное Агатино лицо, всегда обманчивое в своей мягкости, всегда закрытое. Полшага отделяло его от знания: так ли безнадежно нерастопима она внутри? Полшага, которые она, вне всякого сомнения, готова была сейчас стерпеть.

– Ах, милая Агата, – произнес он вслух. – Не я ли говорил вам, что судьба непредсказуема?

Ее лицо напряглось в попытке прочитать слова, и Джеффри ощутил странное удовольствие от того, что она смотрела на его губы, боясь упустить каждое движение.

– Говорил. Но вы не слушали – не потому, что глухи, а потому, что упрямы.

Она в отчаяньи придвинула к нему карандаш, и столько было бессилия в этом жесте, что невольно пришла на ум Гертруда с ее позорным бенефисом в саду. Обе они считали себя неуязвимыми – до поры до времени. А Делия, которая всегда была слабой и пугалась каждой тени, вдруг не пришла домой ночевать; и схлестнулась с ним на лестнице Выставки; и написала подложное письмо, чтобы помочь Ванессе.

Джеффри отодвинул карандаш и, не убирая руки, глянул в самую глубину тяжелых темных глаз. На целый миг она, Агата, стала всемогущей. Только она могла отменить решение, которое он уже принял. Достаточно было накрыть его ладонь своей.

Ну же.

Нет ответа.

Он поднял руку, тронул пальцами правую сторону лба и покачал головой: «Я ничего не знаю».

Агата отшатнулась; зло, шумно выдохнув, полоснула себя указательным пальцем чуть ниже губ, ударила кулаки друг о друга и захлебнулась потоком жестов. Он едва не пожалел о своем безрассудном блефе, но тут звякнул колокольчик, и Агата, перехватив его взгляд, обернулась и опустила руки. Снова на ум пришли беспомощные крылья – это был альбатрос, он вспомнил: подружка Ванессы, забавный китайский болванчик, декламировала стихи в их гостиной.

– Всего доброго, – произнес он с суховатой, формальной любезностью.

Слова, разумеется, предназначались вошедшим, но взгляд его оставался прикован к Агате еще долгих несколько секунд. Несокрушимо прямая, она проследовала к двери, потянула ее рукой в светло-серой перчатке и, в последний раз явив ему свой мягкий профиль, исчезла.

Потекло привычное: череда лиц, поклевки и подсечки, визиты знакомых, приносивших новости и сплетни, – но сегодня это не могло удержать его внимания. Мелькнула на заднем плане Ванесса, опоздав на целых полчаса, и он посетовал, что не может сию минуту узнать у нее, что случилось. Мысли раз за разом возвращались к утренним событиям. Прав ли он был, отказавшись от того, чего так долго желал? Но ведь Агата безнадежна. Вставить в рамку – вот и все, на что она годится. Такие люди подобны стеклу, которое проще разбить, чем, растопив, изменить форму.

Настало обеденное время, но Ванесса, как обычно, не спешила спускаться. В мастерских ее не оказалось, и Джеффри заглянул в литейный цех. Здесь было жарко и пахло маслом, которым смазывали чугунные изложницы[39]. Гудели насосы, поддувающие воздух в печи. Черноусый мастер в кожаном фартуке взвешивал готовый слиток, чтобы потом вписать его вес в гроссбух; другой мастер подбрасывал уголь в топку. У третьей, самой маленькой печи сидела на табуретке Ванесса и, часто смаргивая от яркого пламени, смотрела внутрь. Трогать ее сейчас было нельзя: момент ответственный, чуть передержишь – и вся работа насмарку. Он думал об этом всякий раз, когда держал в руках сделанные ею подвески и броши: как много труда стоит за этой красотой; сколько долгих часов надо просидеть за верстаком, закрепляя щипцами крошечные проволочки сканого рисунка или выписывая узоры резцом. Сам он не отличался терпением во время своего ученичества и лишь потом, чуть повзрослев, стал получать удовольствие от работы. Но и тогда уже он чувствовал, что люди – куда более интересный материал, чем металл и камень.

Тут Ванесса, таинственным образом уловив нужный момент, распахнула дверцу печи и ухватом достала плашку, на которой покоилась почерневшая от огня овальная пластинка.

– Это последний обжиг? – спросил Джеффри.

– Нет еще, – она скинула рукавицу и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Глаза у нее покраснели. – Ты идешь обедать?

– Хотелось бы.

– Подожди меня, я сейчас.

Он вышел во двор, чтобы чуть остыть, пока сестра снимает фартук, умывается и придирчиво инспектирует свое творение. Из окон кирпичной пристройки, где когда-то стоял злополучный пони, доносились удары штамповочных молотков и шум моторов, приводивших в движение станки. Там царствовал Петер, инженер-голландец, которого Джеффри называл Бульдогом за небольшой рост, агрессивность и поразительную выносливость. Когда на ежегодном пикнике для сотрудников затевались футбольные матчи, с ним было трудно тягаться. Мастера всегда играли против продавцов и конторских, и команда Петера нередко выигрывала. Но в этом году магазин обыграл мануфактуру в крикет с таким разгромным счетом, что приятно было вспомнить.

– Чему ты улыбаешься? – Ванесса появилась на пороге, натягивая перчатки.

– Да так, просто. Куда идем?

– В «Кристалл».

Ответ был предсказуемым, но сегодня Джеффри обрадовался ему. Не прошло и пяти минут, как они уже сидели за столом, и можно было задать наконец вопрос, мучивший его с самого утра:

– Ты не знаешь, что случилось с Делией? Её искала сестра сегодня утром.

Ванесса повертела вилку в руках, словно не решаясь открыться, и после долгой паузы сказала:

– Делия сбежала из дома.

Вот это номер, подумал он и снова, как на том давнем концерте, ощутил прилив изумленного восхищения.

– Ты шутишь.

– Совсем нет. Сестра хотела отправить ее обратно в Лонсестон. Ты бы уехал на ее месте?

Он представил эту сцену: Агата, уверенная, что он задумал ей отомстить, спешит отослать сестру подальше от греха. Это все разумно и понятно. Однако Ванесса права: кто захочет променять столицу на тасманийскую глушь?

– Где она собирается жить?

– Пока у друзей. А потом мы постараемся снять студию.

– Мы?..

Ванесса положила вилку и откинулась на спинку стула.

– Я ухожу, Джеффри.

– В каком смысле?

– В прямом. Собираю чемодан и ухожу. Я не могу так больше жить. Меня душит Кэмбервелл, душит этот дом.

– И ты думаешь, отец позволит тебе уйти?

– Пусть закопает меня живьем, если хочет, чтобы я осталась.

Она смотрела на него в упор – спокойная и торжественная, как титульный лист. Очевидно, побег Делии вдохнул в нее силы.

– И чем ты будешь заниматься?

– Найду работу и вернусь в художественную школу.

– Какую работу, Несса? Ты же с утра до вечера в мастерской.

– В этом все и дело. Мне придется уйти оттуда – хотя бы на время.

Уйти! Он продолжал зачем-то слушать ее негромкую, чуть сбивчивую речь – о том, что ей нужно сделать перерыв, отдохнуть от декоративности и попробовать стать настоящим художником. Но когда настала тишина, его охватила злость. Каких трудов ему стоило уговорить отца, чтобы тот оставил Ванессу в мастерской! Убедить, что ее работа важнее всего, что нельзя вот так вот взять и обескровить бизнес…

– Ты не можешь уйти, – сказал он твердо. – Во всяком случае, сейчас.

Ванесса нахмурилась, удивленно и недоверчиво.

– Но ведь ты поддержал меня! Тогда, за столом…

– Поддержал, потому что считаю, что женщина вольна писать картины, если ей хочется. Но почему ты думаешь только о себе? Мы платили за твое обучение не для того, чтобы ты бросила работу через год! Черт возьми, Несса, тебе ли жаловаться? Чего ты хочешь – еще славы? Ты и так без пяти минут лучший эмальер в Австралии.

– Да причем здесь слава? – она выглядела растерянной. – Я хочу выразить то, что у меня внутри, свои мысли и чувства. Мне тесно в рамках…

Она хотела сказать что-то еще, но оборвала себя. Оперлась локтем о стол, потерла висок и добавила тихо:

– Мама бы меня поняла.

– Мама, – возразил он с нажимом, – пожертвовала всем ради семьи.

Подошла курносая официантка с двумя тарелками супа, и в разговоре естественным образом наступил перерыв. Это было кстати: еще чуть-чуть – и он бы помянул «Психопатию», после чего все скатилось бы в обиды и перепалки. А сейчас главное – не выяснить отношения, а удержать Ванессу за верстаком. Но как это сделать? Будь на ее месте кто-то другой, он не стеснялся бы в средствах; но ее, сестру, шантажировать и запугивать, даже зная все слабые места… Он отбросил эту мысль с отвращением, точно паука стряхнул.

– Не ожидал, что ты так со мной поступишь, – сказал он сухо. – Я столько прикрывал тебя, столько плел небылиц, чтобы объяснить твои отлучки. Это свинство, Несса, по-другому не скажешь.

– В детстве ты больше помогал мне, но не попрекал этой помощью.

По ее голосу Джеффри понял: она дрогнула. Да, подумал он, не поднимая глаз; это правда. У него не возникало и мысли встать на другую сторону, если она с кем-то спорила. Если Боб ненароком обижал ее своей добродушной слоновьей неуклюжестью, это был лишний повод сцепиться с ним. А когда, шестилетней, она попала в мастерскую и тайком набила карманы драгоценными камнями, он ни слова никому не сказал, а вместо этого улизнул с ней на улицу через магазин. Они стояли по колено в луже – это был год большого наводнения – раскладывали камни на ладонях и смотрели, как на них играет солнечный свет.

– Слушай, – сказал он, – давай придумаем другой выход. Без скандала тебя не отпустят, а я попробую их уломать. Сниму тебе лучшую студию в Мельбурне. А ты останешься в мастерской. Пусть не на каждый день – это мы еще обсудим. Будешь жить в городе, не придется тратить время на дорогу…

На ее лице появилась тень сомнения; но, по крайней мере, она не отвергла предложение сразу. Надо было срочно бросить на весы еще что-то, покуда они колеблются.

– А хочешь, пригласим твоих друзей на следующей неделе? Когда еще выпадет такой случай, что все в отъезде?

– Какие глупости, зачем им встречаться у нас? – возразила она; но затем, чуть подумав, добавила: – Тем более что прислуга наверняка проболтается.

– Прислугу я беру на себя.

Ванесса испытующе посмотрела на него.

– Но ведь ты не любишь моих друзей. Я не хочу, чтобы ты опять начал на них нападать и все испортил.

– Как можно? – сказал он с укоризной. – Я буду тише воды, ниже травы.

Весы снова качнулись и замерли, подрагивая чашами. Но тут принесли мясо, и разговор пришлось отложить.

32. Хоторн

Небо было, как слоеный пирог: у самого горизонта лежало рыхлое кучевое облако, перечеркнутое перистым, длинным и серым, а сверху понемногу наползало еще одно, легкое, будто взбитые сливки. Хотелось запечатлеть это, но, увы – не владела она ни кистью, как Ванесса, ни фотокамерой, как Фрэнки. Впрочем, и они были сейчас вооружены лишь зрением, да памятью, да еще теннисными ракетками, которые на время лишили их способности к безмятежному созерцанию. Удары наносились в молчании, нестройным эхом откликались соседние пары – с полдюжины мячиков летали над сеткой, то опускаясь к зелени корта, то взлетая в небесную синь. Сама она в жизни не держала ракетки, а здесь, на виду у посторонних, пробовать стеснялась. Чтобы занять себя, прошлась до крикетной площадки, где белели фигуры играющих; постояла у эстрады, слушая духовой оркестр. Чуть поодаль группа девушек так азартно гоняла мяч хоккейными клюшками, что невольно потянуло в самую гущу. А что, собственно, ей мешает? Сейчас – понятно, нет денег, все зыбко и неустроенно; но потом, когда жизнь наладится (а она ведь должна наладиться?) нужно непременно приехать сюда и вступить в клуб.

Так думалось ей, пока она бродила, исследуя спортивный городок. Был здесь и крытый бассейн для купания, и футбольное поле, и площадки для крокета – неудивительно, что сюда съезжались люди со всех окрестных пригородов. Бассейн манил Делию особенно: ей ни разу еще не доводилось плавать. На Тасмании они редко выбирались к морю, да и что там за купание – ветер и лед, говорил отец; застудишь почки. Как она завидовала Агате, читая в ее письмах о школьных экскурсиях на побережье…

Стоило вспомнить о сестре, как опять защемило сердце. Это чувство преследовало ее все последние дни, с самого побега. Оно то отступало под напором деятельной, чуть суматошной поддержки, которой окружали ее друзья, то вновь накатывало. Достаточно было мелочи, совсем, казалось бы, посторонней – как та злополучная чашка, расписанная одной из художниц. «Забудьте о реализме в прикладном искусстве, – сказала Ванесса. – Он омерзителен». А Делии при взгляде на скупые, почти геометрические линии, которыми обрисована была алая телопея, вспоминался парадный Агатин сервиз с цветками вишни, и душа разрывалась на части. Что Агата теперь напишет отцу? Какой страшный выбор: или честно все рассказать, приняв на себя всю тяжесть его гнева, или лгать, что все хорошо, пока правда не всплывет сама. Но мучительней всего была мысль, что исправить ничего уже нельзя. Она готова была вернуться с повинной и просить прощения у сестры, но отъезд в таком случае был бы неизбежен.

Как теперь ехать к Вейрам в таком настроении? – с тоской подумала Делия – и спохватилась: им ведь надо успеть на поезд! Она поспешила обратно; издалека увидела, что обе подруги уже ждут ее у калитки перед теннисными кортами, и припустила чуть ли не бегом. Опоздают, опоздают!

По счастью, станция находилась рядом, за торговой улицей, где высилась серокаменная церковь с белым шпилем. Железное полотно проходило над дорогой, и нужно было подниматься по лестнице, чтобы попасть на открытую всем ветрам платформу. По виадуку уже грохотал поезд, волоча за собой дымный шлейф. «В последний!» – прокричала Ванесса сквозь шум. Вагоны были новые, тейтовские, и отыскать компанию не составило труда. Они сидели в некурящем отделении – Грейс, Паскаль и с ними молодой темнобородый мужчина в очках. «Ниниан Пирс», – представился он Делии чуть ядовитым тенорком, который тут же развеял исходившее от него благообразие. Усевшись напротив, она принялась искоса рассматривать нового знакомца. Его лицо и руки выглядели довольно ухоженными, как у городского жителя, но черный шевиотовый костюм был изрядно поношен и местами лоснился. Когда все поднялись – ехать было совсем недалеко – обнаружилось, что росточка он небольшого и ходит, смешно заложив руки за спину.

У станции они погрузились в извозчичью вагонетку и вскоре добрались до знакомой улицы, обсаженной пятнистыми платанами. Обе борзые выбежали к воротам, дружелюбно обнюхали каждого и вернулись на веранду, где стоял, поджидая гостей, Эдвин. Видно было, что он смущен, хоть и пытается скрыть это за нарочитой сдержанностью. Поздоровались, церемонно и настороженно, и вошли в холл, сразу сделавшийся тесным.

– Вы точны, как часы, – весело приветствовал их мистер Вейр. – Добрый день, мисс Делия. Мисс Вонг Чи, как неожиданно снова вас видеть.

– Неужели вы помните моя имя? – удивилась Фрэнки.

– Помилуйте: единожды запомнив такое имя, трудно его забыть.

– Ты, кажется, что-то обещал мне, – вмешалась Ванесса, и он мигом подчинился – не без удовольствия, как взрослый позволяет ребенку взять над собой верх в игре.

В гостиной уже был накрыт чайный столик. Кресло, в котором обычно сидела тетка – плюшевое, с подушками под спину и толстыми валиками вместо подлокотников – пустовало, и это сразу бросилось в глаза. Бывают такие люди: их присутствия не замечаешь, но как только они исчезают, ты понимаешь, что привык к ним. Сейчас тетка, должно быть, шевелила спицами в другом кресле и в другой гостиной, за семьдесят миль отсюда. Она постоянно что-то вязала – покрывальца, теплую одежду для бедняков, которым помогала методистская миссия. Когда-то, говорила Ванесса, они сидели вот так вдвоем – бабушка пряла, Хильда вязала, и было в этом что-то изначальное.

Появилась горничная, неся кипяток и два больших блюда с бутербродами и кексами. Угощение было как нельзя кстати: питались художницы кое-как, нередко ограничиваясь только завтраком и ужином. Поселившись в Темпл-корте, Делия взяла стряпню на себя, но много ли наготовишь на примусе? Когда девушкам надоедали яйца и консервы, они ходили в шестипенсовые забегаловки, которых в городе было видимо-невидимо.

Ванесса, уже без перчаток и шляпки, но по-прежнему в белом теннисном платье, разливала чай. Тем временем мистер Вейр, которому явно приятна была роль хозяина дома, сменил насмешливо-любезный тон на дружелюбный и завел подобающую случаю беседу.

– Чем вы занимаетесь, мистер Пирс? – спросил он.

– Я биограф.

– В самом деле? И о ком же вы пишете?

– О Маркусе Кларке.

За лаконичностью ответов Делии почудилась скорее склонность гостя к четкости формулировок, чем необщительность. Обилие вопросов, казалось, совсем его не раздражало, и так, каплю за каплей роняя, он рассказал о себе. Работал то там, то сям – почтальоном, клерком; по вечерам сидел над книгами в библиотеке, получая таким способом образование – как многие, добавил он с усмешкой. Стал писать статьи в газеты, так и дорос до литературной деятельности.

– Быть биографом, должно быть, непросто, – заметил мистер Вейр. – Это требует самоотречения.

– Не все жаждут славы, – был ответ.

Какое-то время все молчали, впечатленные этой отповедью; а затем Фрэнки сказала: не правда ли, странно, что трое крупнейших австралийских литераторов умерли молодыми и в нищете?

– А сколько это в процентах от общего числа? – поинтересовался Эдвин.

– Общее число не так велико, как тебе кажется, – сказала Ванесса. – Да и дело не в этом: было много писателей, художников с такой судьбой – даже в Англии, где народ культурней, чем здесь. Но есть вещи, которые там вряд ли могли бы случиться. Вот слушайте. Один наш художник – большой художник, поверьте мне, – написал картину. Ее купил какой-то богач, чтобы украсить свое поместье. Как-то раз к нему приехали гости, и от скуки им вздумалось пострелять. А картина, как на грех, изображала пастбище с коровами. Понимаете? Недавно ее снова выставили на продажу – с дырками в холсте. Так вот, – она выдержала паузу и веско подвела итог, – не знаю, как вам, а мне стыдно жить среди людей, которые стреляют в картины.

– Вы требуете невозможного, – сказал Паскаль. – Совсем недавно тут жили одни каторжники, откуда взяться культуре?

– Конечно, – подхватил Эдвин. – Да и вольным поселенцам было не до того. Они думали о том, как выжить.

– Но библиотеку-то они основали, когда еще и города не построили толком, – Фрэнки, забывшись, достала свой маленький портсигар, но тут же спрятала обратно. – В каком году это было, мистер Пирс?

– В пятидесятые. Не помню точно.

– Ну вот. Всего каких-то двадцать лет после прибытия Бэтмена[40].

– Библиотека – другое дело, – не сдавался Эдвин, – как и университет. Инженеры, врачи всегда нужны, в отличие от художников.

– Хорошо, – сказала Ванесса, – тогда объясни нам: для чего рисуют чернокожие? Они ведь дикари. Их должно заботить только то, где взять пищу и чем укрыться на ночь.

– Я не специалист по ним. Может, они так пишут послания друг другу.

– А вы, мистер Вейр? – с веселым вызовом спросила Фрэнки. – Что вы думаете о людях, которые стреляют в картины?

Он отозвался без промедления, ничуть не смутившись.

– Насчет тех людей ничего не могу сказать. Предполагаю, что они были заядлыми спортсменами, людьми практического склада, у которых нет времени на ерунду. Пили много пива, много курили и вообще ценили простые радости. Это все не так интересно, потому что их вы встретите на каждом шагу. Но я скажу вам вот что: если художник сумел изобразить коров так, что подвыпившая компания приняла их за настоящих, – это хороший художник.

Из распахнутых окон сочился душистый ветерок, и это было так приятно после целой недели в городе, что хотелось побыть здесь подольше. Заночевать, как прежде, в уютной голубой спальне с витражным окном, с которого смотрели попугайчики и кукабарры. Спуститься поутру в столовую и наблюдать с улыбкой, как хозяин дома, напустив на себя строгий вид, ругает собак: «А ну уйдите! На место, я кому сказал», – а те виляют хвостами и тянут длинные морды, зная, что им непременно перепадет кусочек со стола. Окажись она на месте Ванессы, ей было бы тяжело расстаться со всем этим.

– Мисс Делия, у вас не найдется для меня пары минут?

Застигнутая врасплох этим вопросом, она сумела только промямлить: «Конечно», – и проследовала за мистером Вейром по коридору, в ту часть дома, где обычно не бывала. Они вошли в комнату, которая, судя по всему, использовалась для завтрака. Размером чуть поменьше гостиной, она была обставлена скромнее, для своих: пара старомодных кресел, у окна – стол для утреннего чая. На стенах, крашенных в палевый цвет, висели живописные виды европейских городов, а в центре, над буфетом – сцена открытия Парламента: в родительском доме была точно такая же. Мистер Вейр предложил Делии сесть и опустился в кресло напротив.

– Я слышал, – начал он, – что вы сбежали из дома? Ваша сестра приходила ко мне на прошлой неделе, искала вас…

Ох, только не это! Она вся сжалась, чувствуя, как стыдом опаляет лицо. Ужасно было узнать об этом от Ванессы, но сейчас, перед ним, пережить все заново…

– Я сказал, что понятия не имею, где вы, но она, видимо, не поверила, потому что сделала вот так.

Делия понурилась: ей было стыдно смотреть ему в глаза.

– Что это означает?

– Лжец, – тихо ответила она.

Это несправедливо. Почему она снова должна расплачиваться за чужие поступки?

– Ваша сестра была права, – спокойно произнес мистер Вейр. – Я ведь знал, где вы.

– Знали? – изумленно повторила Делия, вскинув голову. – Но почему тогда… не выдали меня?

– А потому, что вы все сделали правильно. Вы поступили как человек, который сам хочет решать свою судьбу. И это очень храбрый поступок.

Она не верила своим ушам. Не смеется ли он? Нет, слова звучали искренне, и в глазах светилось то оживленное внимание, которое так льстило ей в самом начале их знакомства.

– Помните, я обещал вам помочь с работой, если наступят тяжелые времена? – продолжал мистер Вейр. – Думаю, этим пора заняться. Или вы уже нашли себе место?

– Нет пока… Ходила по двум объявлениям, набирали продавщиц. Но там столько желающих…

– Никуда не ходите. Продавщицы из вас все равно не получится, – он улыбнулся. – Дайте мне несколько дней.

– Спасибо, – сказала Делия и, не в силах выразить чувств, прижала к груди молитвенно сложенные руки. – Спасибо.

Как мало нужно, чтобы изменить отношение к человеку! Сколько раз она слышала от Ванессы горькие признания и ядовитые упреки в адрес брата – что он буржуазен и корыстен, что не желает ни с кем считаться. А как отзывалась о нем Агата? А Эдвин? Все это постепенно заслонило светлые впечатления от их первых встреч. Она поняла, что совсем не разбиралась в людях и безоглядно поддалась тогда внешнему, наносному. И вот опять все круто повернулось – из-за какой-то мелочи, из-за пары слов.

– Я совсем не храбрая, – выпалила она, ощутив вдруг непреодолимое желание довериться ему. – Мне было очень страшно. Если бы не друзья, не знаю, что бы со мной было…

– Так ведь храбрый не тот, кто не боится, – сказал он просто, – а тот, кто боится, но все равно делает.

С этими словами он поднялся, показывая, что не хочет более задерживать ее. Эта предупредительность и то, как почтительно он отступил, пропуская ее в дверях, совсем не вязались с образом недоброго, опасного человека, и у Делии отлегло от сердца.

В гостиной к тому времени остались только мужчины. Эдвин сказал ей, что Ванесса увела подруг в свою комнату, и Делия поднялась на второй этаж. Из полуоткрытой двери доносился голос Фрэнки, читавшей стихи. Она тихонько заглянула внутрь; на одной из кроватей лежала Грейс, пристроив медноволосую голову на коленях у Ванессы; на другой сидела Фрэнки с книжкой в руках.

– Заходи, – радушно сказала она, прервавшись. – О чем вы там говорили? Он приставал к тебе?

– Господи, нет! – вспыхнула Делия. – Какие глупости.

– Ты все-таки будь осторожней, – подала голос Ванесса. – На всякий случай. Давай дальше, Фрэнки.

Она перелистнула страницу, и в тишине комнаты зазвучало пылко, вдохновенно:

В иной стране я свет увидел Божий;

Я черный, но душа моя бела;

Английский мальчик – ангел белокожий,

Меня же мама черным родила[41].

Никогда прежде Делия не слышала таких стихов: в них говорилось не о любви и не о красоте природы. «Нам черные даны лицо и тело, но это только временный покров».

– Он писал это больше ста лет назад, представляете? – сказала Ванесса. – А люди до сих пор не понимают такой простой мысли.

– А кто это? – спросила Делия.

– Уильям Блейк.

Тот художник, чьи картины так поразили ее тогда, в саду! Значит, он еще и стихи писал? Она стала слушать внимательно, пытаясь уловить общее между тем, что видела на иллюстрациях в книге, и тем, что звучало сейчас в стенах девичьей спальни. Стихотворения были разными: то лирическими, то грустными и даже мрачными, но в каждом чувствовалось присутствие Бога, который протягивает любящую руку тем, кто отчаялся.

– Какие светлые стихи, – произнесла она негромко, боясь разрушить настроение.

– Это только первая часть, – сказала Ванесса. – Потом он разочаровался в своих идеалах и написал новый цикл. Стихи в нем – как темные двойники предыдущих, даже названия повторяются. Он будто спорит с собой-прежним.

– Выходит, он утратил веру? – огорчилась Делия.

– Он всегда верил, но вера у него была своя. Об этом не расскажешь в двух словах.

Разочаровываться, ошибаться – как это было ей знакомо! Она тут же прониклась симпатией к этому художнику и поэту, который не стал стыдливо замарывать то, что писал прежде, а вместо этого ответил сам себе. И теперь он, и юный, и зрелый – здесь, под одной обложкой. В тоненькой книжке – целая жизнь.

– А давайте посидим в саду, – сказала Грейс. – Там так пахнет волшебно.

– Точно, – подхватила Фрэнки. – Будем венки плести. И читать тоже можно там.

Они живо поднялись, взяли плед, книги и кинулись наперегонки по лестнице, смеясь и дробно стуча каблучками. Распахнув дверь, высыпали друг за дружкой на веранду, где в самом разгаре был спор о политике. Биограф расхаживал взад-вперед, горячился и пытался что-то доказать высоким от волнения голосом; Паскаль и мистер Вейр, сидя в плетеных креслах, выжидающе молчали. В руках у каждого была пузатая рюмка, хотя прежде Делия ни разу не видела спиртного в этом доме: даже в день рождения Ванессы на столе не было вина. Собаки дремали, развалившись на деревянном крашеном полу.

– А где Эдвин? – спросила она.

– Я думал, он с вами, – отозвался мистер Вейр.

Ушел к себе, подумала Делия с грустью; наверняка ему стало здесь неуютно. А, может, обиделся, что она убежала к подругам, которых теперь и так часто видит…

– Вы пока идите, – сказала она Ванессе. – Я скоро.

Вернувшись в дом, она заглянула сначала в гостиную, потом в комнату для завтрака и только в библиотеке нашла его, сидевшего у окна. Делия тихонько притворила за собой дверь и виновато улыбнулась, поймав его взгляд.

– Вы почему один?

– Так, – Эдвин неопределенно пожал плечами. – Все разошлись.

– А хотите, погуляем в саду?

Он не отвечал, и Делия подошла поближе, готовая уговаривать его, как ребенка, лишь бы он не сидел больше такой несчастный. Эдвин встал из-за стола, чуть нетвердо, словно плохо себя чувствовал.

– Я хотел вам сказать…

От него вдруг пахнуло спиртным, и Делия с изумлением поняла, что он пьян.

– Я хотел сказать, что вы очень добрая. Вы лучше их всех. Они вас не стоят…

– Не надо так, – мягко возразила она. – В каждом человеке намешано много разного, и хорошее, и плохое…

Она взяла его за руку, не зная, что еще сказать, как утешить. Эдвин сжал ее пальцы, крепко, почти до боли; другую руку положил неловко на плечо. Делия попыталась отодвинуться, но он вдруг притянул ее к себе и мазнул губами вдоль виска. Она запротестовала, встревоженная резким, неприятным запахом спиртного и этой внезапной настойчивостью, – и тут же хватка стала сильнее. Лицо уперлось в его плечо, нечем стало дышать; окатило тошнотворным страхом, и она забилась, силясь вырваться из ловушки. Кое-как высвободила рот, закричала, сама не слыша своего голоса – уже звенело в ушах, и надо было спасаться, спасаться, чтобы не ухнуть в черную яму. И вдруг все кончилось: ее отпустили; что-то глухо стукнуло за спиной, послышались голоса, и она, освобожденная, разрыдалась. Кто-то взял ее под локоть, повел, как слепую, повторяя: «Тише, тише», – голос мистера Вейра; она опустилась в кресло, все еще держа лицо в мокрых ладонях и судорожно всхлипывая.

– Посадите его на веранде, – сказал мистер Вейр кому-то поверх ее головы. – Пусть проветрится. Да не говорите девушкам ничего.

– Там треть бутылки, – донесся из дверей голос Паскаля. – То есть он рюмки две таких выпил.

– Идиот, – процедил сквозь зубы мистер Вейр и добавил уже другим тоном: – Как вы, мисс Делия?

– Я… ничего.

– Он сделал вам больно? Напугал вас?

– Не надо… Не спрашивайте.

Ей хотелось, чтобы в следующий миг все забыли о том, что произошло; или чтобы можно было отлистать этот день назад, как книгу. Она достала платочек, вытерла глаза и нос, который распух и болел, как от удара. Мистер Вейр принес стул и сел рядом с ней.

– Не волнуйтесь, – сказал он. – Я с ним разберусь, когда проспится.

Чем-то тревожным, предгрозовым повеяло от этих слов, и она отчетливо представила, как охотно мистер Вейр разберется с братом в отсутствие гостей.

– Прошу вас, не трогайте его! Он не хотел ничего дурного…

– Вы кричали, – веско заметил он. – Мы подумали, что вас тут режут.

– Он просто не знал, что меня… что я боюсь…

– Чего вы боитесь?

В его голосе послышались раздраженные нотки, и Делию охватило бессилие: еще немного – и он уйдет, и не будет больше возможности объясниться; но как можно объяснить то, о чем она старалась даже не думать?

– Пожалуйста, – взмолилась она; слезы вновь сжали горло. – Я не могу говорить об этом. Мне тяжело, мне страшно. Я упала в обморок тогда, на Выставке, помните? А вы ведь тоже ничего не сделали… И Эдвин не сделал. Пожалейте его.

– Не держите меня за дурачка! – он вдруг вспылил. – Вы вся трясетесь. Вы вопили на весь дом, но это его не остановило. С какой стати я должен его жалеть?

– Потому что вы сильный, – тихо сказала Делия. – А сильные должны быть добрыми. Знаете, это как с большими собаками, – ей вдруг пришла в голову эта мысль, и захотелось доказать ему, что он неправ, а не просто уговорить. – Есть такие собаки, с которыми охотятся на крупного зверя; и они так приучены, что не могут нападать на человека. Понимаете? Они слишком сильные, слишком опасные, и поэтому их делают добрыми.

Мистер Вейр усмехнулся. Она взглянула на него – упрямое, острое лицо, ничего мягкого, никакой надежды. Камнем упадет с неба и когтями разорвет, а потом улетит ввысь – легко, равнодушно.

– Вы были бы счастливы с ним, мисс Делия? Счастливы с человеком, которого постоянно приходится жалеть?

Она не ответила. Силы иссякли, она не могла больше бороться.

– Я не хочу, чтобы вы страдали, – продолжал он; голос звучал сухо, отстраненно. – Хотя бы потому, что вам и так вечно приходится страдать. Как вы живете с таким сердцем? Впрочем, неважно. Можете не волноваться за вашего Эдвина. Я ничего ему не сделаю.

– Вы обещаете? – воскликнула Делия, чувствуя, как стронулся камень с груди.

– Если вам достаточно моего слова – да, обещаю.

Он резко встал, словно хотел избавить себя от выражений благодарности. У самой двери задержался и бросил с ехидцей:

– А за волкодава, конечно, спасибо. Так меня еще никто не называл.

33. Австралийский дом

Далеко внизу сновали туда-сюда человеческие фигурки, ничтожные, как муравьи. Только что прошел дождь, но можно было лишь догадываться о том, как хлюпают по лужам конские копыта и чертят брусчатку узорные следы шин. А можно было и не догадываться вовсе – отречься от земной суеты, забыть, что есть на свете грязь, слякоть, мелкие заботы; какое ей, в конце концов, дело до этого, если она уже девять дней как вознеслась?

Канун ее вознесения был таким же сырым и ветреным. Прохожие прятались под зонтами, и никто не видел, как они втроем вошли в вестибюль Австралийского дома. Джеффри – проводник между мирами, лукавый бог в крылатых сандалиях – грохнул решеткой, нажал на кнопку лифта, и тяжелая кабина взмыла на умопомрачительную высоту. Делия произнесла благоговейным шепотом: «Я еще ни разу не была в лифте», – и сделалась как никогда похожей на героиню рейнольдсовской «Эпохи невинности».

Потом они оставили позади темное жерло шахты, поднялись пешком еще на один этаж – так паломник проползает на коленях последний участок своего пути; Джеффри звякнул ключами, провел их через комнату куда-то дальше, и вдруг во всю стену, от пола до потолка, им открылось небо – то высокое, неприрученное небо, которое одним лишь птицам подвластно. Делия ахнула и, в сущности, сделала это за двоих.

– Признайся, – сказала Ванесса, стараясь не выдать волнения, – это ведь безумно дорого?

– В жертву прими, о Афина, мою золотую телицу, – торжественно раздалось в громадной и гулкой, как бальный зал, комнате.

Она сглотнула комок, подумала растроганно: «Он помнит», а вслух сказала:

– Ты плут и разбойник.

Ей, однако же, с самого начала было понятно, что никакая это не телица, а плохо замаскированный троянский конь, и принять его – значило обречь себя на гнев и насмешки подруг. «Ты что, не понимаешь, что он купил тебя? – негодовала Фрэнки, узнав о студии. – Заточил в башне, чтоб не сбежала». Но она, заточенная, впервые за долгое время вздохнула свободно, и даже фабричный дым не был ей помехой. Где еще чувствовать себя богом-творцом, как не здесь, на одиннадцатом этаже небоскреба? Она забыла о времени, о еде, о глупом придуманном распорядке и писала три дня напролет: пустые рассветные аллеи в парке Фицрой, белых чаек на кофейных волнах. А ночью, когда в доме стихали звонки и стрекот печатных машинок, подолгу сидела в мастерской, не гася света, куталась в шаль и думала о том, что ее мансардное окно в тридцать пять футов длиною кому-то кажется сейчас маяком.

Ванесса повернулась к мольберту. Окинула набросок свежим взглядом – неправильно, все неправильно! – сняла лист и начала заново, чувствуя, как холодит спину незримое учительское присутствие. Беда в том, что ей хочется слишком многого. Как человек, намолчавшийся в одиночестве, начинает захлебываться словами, стремясь высказать сразу все, так и она теперь спешила и путалась. Надо все делать иначе. Сперва лепить форму, объем; думать о том, что пока это всего лишь яблоко, зеленое, твердое, с крутыми глянцевитыми боками. Остальное сделает фон, скупой, намеренно нейтральный: кусок белой стены, кремовая драпировка на стуле и лишь сбоку, для баланса, соломенное полукружье спинки.

Она отступила на шаг, и пальцы, сжимавшие пастельный мелок, сразу ослабли. Ужасно. Здесь пусто, там пусто, и опять слишком много света.

Бросив мелок в коробку, она обтерла руки, глянула в окно, на полосатую башенку вокзала (половина четвертого), и принялась разжигать примус. Есть по-прежнему не хотелось, но в глубине головы, за левым глазом, уже зародился жгучий, пульсирующий сгусток боли. Она ссыпала в джезву намолотый утром кофе и едва успела залить его водой, как на пороге появилась Делия. Воскликнула: «Кофе! Как хорошо», – и пошла по мастерской, нетерпеливо стягивая перчатки – оживленная, пахнущая дождем.

– Ну, рассказывай же, – Ванесса присела на табуретку возле примуса. – Трудно было?

– Ой, я так боялась, что ничего не запомню! Столько проводов… А делать все надо быстро, ведь пока соединяешь одного клиента, другие ждут. Слава Богу, начальница не очень строгая: все понятно объясняет и не кричит, если ошибаешься. Я так старалась… Понимаешь, – добавила она, разделавшись наконец с пуговицами на своем пальто, – я должна их убедить, что подхожу им. Тогда я смогу зарабатывать, и мы уж точно не пропадем.

– Ты справишься.

– Надеюсь… А ты – когда тебе в следующий раз работать?

– Завтра, – сказала Ванесса. Краем глаза она следила за бурой пенкой, которая уже набухала по краям радужными пузырьками.

– Вот и хорошо. Я утром оставлю тебе бутерброд, только ты, пожалуйста, съешь его.

Так трогательно звучала в ее устах эта напускная строгость, что невозможно было сдержать улыбки. По счастью, заботливость Делии никогда не превращалась в навязчивость. С ней было легко – пожалуй, легче, чем с кем бы то ни было.

Они уселись возле мансардного окна и пили кофе, глядя, как стелется пароходный дым над серой водой в доках. Отсюда, сверху, город казался чужим: попрятались кружева и завитушки, заострились черты – невольно приходили на ум журнальные офорты с видами Нью-Йорка. Костлявые башни, будто остовы на пепелище. В такие моменты она почти готова была согласиться с теми, кто ратовал за пленэр, за буш, за здоровое отшельничество. Морской берег, эвкалиптовые заросли – только они по-настоящему и достойны кисти. В них – сама суть. Но как же, мысленно возражала она, ведь есть и другое. Есть таинственная, как сон, «Старая конюшня»[42]. Есть «Аллегро кон брио» – картина, великая уже тем, что пробудила в ней желание стать художником. Она и прежде любила рисовать, пленившись раз и навсегда волшебным чувством линии в руке, но осознанным, взрослым это желание стало в тот день, когда она переступила порог мастерской на Коллинз-стрит. Все там было диковинно, по-сказочному пёстро: павлиньи перья, бумажные фонарики, и всюду шелка – богатые, яркие, страшно было даже думать прикоснуться к ним. Она приготовилась к чуду – и чудо не замедлило явиться. С небольшого прямоугольного холста дохнуло полуденным жаром и чем-то еще, нестерпимо родным, много раз виденным; и неважно, что она не застала эту улицу такой. В том-то и дело, что картина была не о Бурк-стрит, а о Мельбурне вообще – о том Мельбурне, где она родилась и прожила восемнадцать счастливых лет. О ней самой. Этот художник (она даже не рассмотрела его толком, в первый же миг захваченная остальным) непостижимым образом сумел выразить те ее чувства, которые она сама плохо осознавала.

Вот, пожалуйста, с грустью подумала Ванесса; разбередила душу. Как можно теперь поднять руку на священную белизну листа? Да еще водрузить перед собой – над собой! – геркулесову задачу: написать не конкретное яблоко, а яблоко вообще, первообраз яблока; сделать так, чтобы зритель, вместо того, чтобы думать о его хрусте и сочности, вспомнил бы Еву и Елену. Возможно ли это? Нужно ли? Ведь учат другому: ловить сиюминутное, думать прежде всего о цвете, потому что уже через полчаса он изменится. Но ей претило остановленное, мертвое.

Испугалась, сказала она себе со злостью, силясь выбраться из трясины малодушия. Каждый раз всё по новой: шаг вперед, два назад. Трусиха.

Трусиха, повторила она; отвернулась от пейзажа за окном и заметила на лице Делии беспокойное внимание.

– Я что-то сказала?

Озабоченный кивок.

– Извини. Это я себе.

– Ты не должна так говорить, – тихо, но твердо возразила Делия. – Это неправда. Знаешь… Когда я впервые приехала к вам в гости и увидела тебя с букетом, я подумала, что ты самый смелый человек из всех.

– Вздор, – бросила она, стараясь спрятаться за нарочитой суровостью. Только бы не поддаться искушению, не поверить ей, мягкосердечной. Хватит, нельзя вечно убаюкивать себя. – Хочешь правду? Если бы не ты, я бы так и не нашла в себе духу что-то изменить. Прожила бы жизнь, как тот художник у Мопассана. Помнишь? Он кареты гербами расписывал…

Она усмехнулась, подавив боль, которую сама себе причинила этим признанием. Встала, зябко повела плечами: хотелось запахнуться, прикрыть обнаженную душу. Делия молчала – что тут скажешь? – но выглядела очень взволнованной. Так, в тишине, прерываемой иногда шумом лифта за стеной, одна из них вернулась за работу, а другая вымыла чашки и ушла в соседнюю комнату, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Еще серия быстрых набросков, попытка изменить постановку – лихорадочные действия, бездумные и бесцельные, как хождение по клетке. Надо успокоиться. Нащупать идею. Ванесса вспомнила о книге, купленной пару недель назад у Коула. Тогда, в кутерьме событий, она не успела ее прочесть, а потом был переезд, и книга забылась окончательно. А ведь зря, подумала она, присев на корточки перед ящиком, который так и не удосужилась распаковать. Отыскала книгу, открыла на вкладке с иллюстрациями и вся отдалась неспешному созерцанию, стараясь не анализировать, а просто погружаться в них. Больше всего ее завораживала фигура, составленная из трех одинаковых по размеру, но разных по наполнению кругов: в одном была спираль, в других – круги поменьше. Несколько прямых линий соединяли их между собой. Что это: магический символ? Небесный механизм? В рисунке отчетливо ощущалось движение, но думал ли об этом чернокожий мастер, черкая по стене пещеры заостренным куском угля? Какая, в самом деле, связь между тем, что мы хотим передать, и тем, что видит зритель? Может, он один-единственный на свете, твой зритель – тот, кто созвучен с тобой настолько, чтобы получить твое послание неискаженным, без усилий прочитать его и, в конце концов, ощутить то же, что и ты.

Издалека донесся стук входной двери, а затем приглушенные голоса. Ванесса так и не выбрала, в какой из дней она будет «дома», и друзья приходили, когда хотели. Она была не против.

– Погода ужасная, – весело сообщила Фрэнки, отряхивая зонтик.

Грейс замешкалась в приемной, которую они использовали как холл, и вошла в мастерскую вместе с Делией.

– Вы так и оставили эту комнату пустой? – удивилась она. – Тут же полно места. Или вы собираетесь давать балы?

– Здесь слишком холодно по ночам. – Ванесса сняла незаконченный этюд и убрала его с глаз долой. – Мы спим в кабинете. Но, думаю, летом здесь будет хорошо. Так что, если вас выгонят домовладельцы, приходите к нам.

– Ну а книги? – не унималась Грейс. – В этом углу можно устроить отличную библиотеку. Хочешь, я покажу тебе мебельщиков в Китайском квартале? Там очень дешево, можно заказать любую полку по твоему размеру.

– У нас все равно нет лишних денег.

– Делия, ты разве не устроилась телефонисткой? – Грейс перевела взгляд на нее.

– Я пока учусь. Если все будет хорошо, меня возьмут.

– Со следующего года она сможет получать сорок два шиллинга в неделю, – вставила Ванесса. – Больше, чем я.

При этих словах Делия смущенно улыбнулась и, чтобы сменить тему, начала расспрашивать Грейс о новостях. Фрэнки тем временем склонилась над ящиком с книгами.

– С каких пор ты увлекаешься первобытной культурой? – спросила она.

– Зря смеешься, – сказала Ванесса, разбирая свой злосчастный натюрморт: свободных стульев было явно недостаточно. – Иногда мне кажется, что у них не грех поучиться. Они не окружают себя излишествами и свободны от предрассудков.

– Не бывает общества, свободного от предрассудков. Даже у дикарей их наверняка полно. Женщине там не дадут стать воином, будь она хоть трижды Жанна д'Арк.

– Откуда ты знаешь?

– А вот давай проверим.

Фрэнки полистала «Аборигенов Центральной Австралии»; ощупью, не отрывая глаз от книги, отыскала стул и села.

– О, слушайте, – провозгласила она. – Тут есть про брачные церемонии.

Она начала читать, и Грейс с Делией, до сих пор болтавшие в другом конце мастерской, притихли. Слова отдавались эхом от стен: комната вдруг стала слишком голой, слишком большой. «Чувство половой ревности, – читала Фрэнки, – развито в племенах недостаточно, чтобы предотвратить всеобщие связи или обмен женами во время корробори. Тот факт, что за незаконное сношение виновный может быть предан смерти, не является доказательством наличия ревности».

По ту сторону стекла проплывало большое, грязно-розовое облако; а здесь, внутри, неуклонно темнело, и Фрэнки, горбясь, склонялась над страницами все ниже. «Когда девушка достигает брачного возраста, – продолжала она бесстрастно, как лектор, – то есть четырнадцати или пятнадцати лет, мужчина, которому она предназначется, вместе с двумя родственниками мужского пола, отводит ее в буш и производит операцию с помощью каменного ножа…».

– Простите, – пробормотала Делия и покинула комнату так поспешно, что никто не успел и слова сказать.

Какие мы дурочки, подумала Ванесса с раздражением. Ладно бы Фрэнки – с нее станется: вести себя вызывающе, читать что угодно вслух, не стесняясь; целоваться с Паскалем в их гостиной (Джеффри страшно высмеивал ее потом, когда все разъехались – ее и почему-то Эдвина; был абсолютно невыносим весь вечер). Но она-то сама о чем думала?

– Хватит, Фрэнки. Это чтение не для всех.

– Нельзя же быть такой впечатлительной, – отозвалась та, пожав плечами.

Тут опять хлопнула входная дверь, и спор угас, не успев начаться. Слышно было, как Делия говорит с кем-то; затем шаги приблизились, и вошел Паскаль, а за ним мистер Пирс. Визит последнего ее удивил: этот немногословный джентльмен казался далеким от артистического круга. Старший брат Грейс, интеллектуал, университетский преподаватель, дружил с ним – так, кажется? Как бы то ни было, она сумела не показать удивления и встретила его радушно. Что-то в нем ее привлекало: должно быть, та самая немногословность; строгость; четкость формулировок. Он обвел мастерскую быстрым взглядом и заключил:

– Настоящее орлиное гнездо.

– Эту студию строили для фотографа, – зачем-то объяснила Ванесса, чувствуя в глубине души неловкость за то, что все эти просторы достались ей так легко.

Книги были забыты, откупорена бутылка красного вина, которую принесли с собой мужчины, и все сели в кружок – все, кроме Делии. Пока наполняли чашки (у них не было даже стаканов – так воплотились неосторожные детские грезы о цыганской жизни), Ванесса заглянула в спальню. Эта комната была самой обжитой из всех: здесь стояли две складные кровати с дубовыми спинками, так удачно купленные по объявлению, а между ними – дешевый комод, служивший также умывальным столиком. На комоде, рядом с эмалированным тазом, громоздилась целая батарея пустых бутылок: перед сном Делия наполняла их горячей водой, чтобы нагреть постели. Ведение хозяйства давалось ей без труда, и это вызывало в душе смесь ревности, уважения и трудной, неумелой благодарности.

– Пойдем, – сказала Ванесса. – Тебя все ждут.

Делия, сидевшая на кровати, вздохнула.

– Они считают меня нелепой?

– Перестань выдумывать. – Она постаралась, чтобы голос звучал как можно тверже. – Ты слишком много значения придаешь мелочам. Ну, вставай скорее, пойдем.

В мастерской уже зажгли лампы, и она снова плыла маяком в темнеющем небе. Говорили об архитектуре: Фрэнки убежденно доказывала остальным, что прогресс не остановить.

– Еще пара десятков лет, – заявила она, – и в Нью-Йорке не останется ни одной виллы. Все будут жить в многоэтажках, нравится вам это или нет.

– Но мы-то не в Америке, – резонно заметил мистер Пирс. – И чем плохи виллы?

– Вы сами, наверное, живете в городе? – Ванесса присела на ящик с книгами, предоставив Делии единственный свободный стул.

– В Карлтоне. А что?

– Если вы не жили в богатых пригородах, вам трудно представить, каково это. Ты весь как на ладони, а они – такие консервативные, такие напыщенные. Там нужно быть как все: выгодно выйти замуж, обзавестись кирпичным домом с горгульей на крыше. Там запрещают строить деревянные дома, вы знаете? А если в воскресенье ты посмеешь ударить по мячу, тебя предадут анафеме. Нет уж, жить надо или совсем в глуши, или в таких вот караван-сараях, где никому нет до тебя дела.

Она поймала себя на том, что сказала слишком много, и поспешила остудить пыл глотком вина. Ей нравился его кисловатый вкус: это был вкус разудалых пирушек у Фазоли и артистических посиделок в Темпл-корте; вкус простой, вольной жизни.

– Муравьи-отшельники, – многозначительно хмыкнул мистер Пирс. – Неизвестный науке вид. Вы считаете, это нормально, что люди станут запираться по своим норам? Сможет ли человек остаться человеком, если не будет общаться?

Гуманист, подумала Ванесса. Да еще со склонностью к морализаторству. Неудивительно, что он стал биографом. Она хотела ответить, но не смогла придумать ничего достойного: сознание вдруг потеряло ясность, и ее начало клонить в сон. Наверное, стоило все-таки поесть, но аппетита по-прежнему не было, и она выпила еще вина. Вокруг говорили о чем-то – голоса шумели, как морской прибой. Она вновь начала думать о яблоке. Если оно падает на голову, рождается открытие; но что должно упасть, чтобы этим открытием стало само яблоко?

Она смежила веки. Волны покачивали ее – прозрачные, искристые, цвета эмали номер двадцать четыре двадцать. А далеко внизу, на дне морском, сидел Ньютон, решая квадратуру круга – обнаженный и ничтожный, как муравей-отшельник.

34. Фернтри-Галли

Ванесса сказала, что помощи ей не нужно, и, вскинув этюдник на плечо, зашагала к дальнему краю платформы. Людей вокруг было немного: несколько дам в белых платьях и с зонтиками, компания молодежи в соломенных шляпах – те, кто готов был потратить львиную долю воскресного дня, чтобы побродить по настоящему бушу.

– Погода-то как разгулялась, смотрите! – воскликнула Делия, счастливо жмурясь от яркого солнца.

Повезло им несказанно. Всю неделю дни были сухими, но к субботе набежали тучи. Друзья и знакомые тут же забеспокоились, как пройдет регата; а ей, стыдно признаться, было не так жалко регаты, как своего долгожданного выходного, который тучей могло зацепить. После стольких часов монотонной работы хотелось гулять, запасаться впечатлениями впрок – одним словом, не сидеть дома. Так или иначе, вчерашний вечер обернулся настоящим праздником, и сегодня она уже не ждала большего; но судьба оказалась щедрее.

– Не отставайте, мисс Делия, – окликнул ее мистер Вейр. – Тут места дикие, легко заблудиться.

Это было правдой: сразу за платформой цивилизация заканчивалась, и тропинка уходила вглубь эвкалиптовых зарослей, где стеной стоял оглушительный стрекот цикад. Поначалу слева тянулось полотно узкоколейки, но затем и она свернула в сторону, и осталась лишь высокая, еще не выжженная солнцем трава на обочине. Справа же мягко поднимался лесистый склон горы. Тоненькие деревца с неподвижными серо-зелеными кронами устилали тропинку сетчатой тенью. Иногда видны были следы пожара, но жизнь давно взяла здесь верх, и из обугленных стволов во множестве росли молодые ветки.

За полтора часа, проведенных в поезде, они успели наговориться и теперь молчали, постепенно замедляя шаг, чтобы не нагонять идущую впереди компанию. Вскоре тропинка начала поворачивать влево. Показалось деревянное строение с полукруглой верандой, а чуть дальше – пустующий теннисный корт.

– Пойдем сразу наверх или хотите передохнуть? – обратился к ним мистер Вейр.

– Я бы посидела на обратном пути, – сказала Ванесса. – Надо гулять, пока солнце высоко.

Это звучало разумно, и Делия охотно согласилась. Мистер Вейр, оставив их ненадолго, вернулся с двумя длинными палками, которые нужно было использовать при подъеме как посох. Делии было приятно, что никто не усомнился, сможет ли она вообще взобраться на гору; никто не качал озабоченно головой, не говорил участливых слов. Но это означало, что теперь-то уж она обязательно должна подняться.

Сперва дорожка шла полого. Здесь уже не слышно было цикад, только ручеек журчал в траве да посвистывали птицы. Высоко в небе серебрились кроны эвкалиптов, а внизу, на залитых солнцем полянах, росли пышные зеленые опахала, словно собранные неведомой рукой в исполинские букеты: это были те самые папоротники, которые всякий ожидает увидеть, приехав сюда. Постепенно тропа сужалась и вслед за ручьем карабкалась все выше. Становилось жарко, а в лесу по-прежнему не было ни ветерка. Пару раз им навстречу попались несколько молодых людей; мельком оценив их запыхавшийся вид, компания продолжила свой победоносный путь с горы. Счастливчики, вздохнула про себя Делия. Подумаешь, хмыкнула Адриана.

– Давайте постоим здесь, – сказал мистер Вейр, когда они достигли маленькой, хорошо утоптанной площадки сбоку от тропы.

Судя по его голосу, ему самому привал был не нужен, но остальные члены экспедиции с радостью воспользовались предложением. Ванесса опустила наземь свой этюдник – он выглядел как неглубокий прямоугольный ящик с крышкой – и стала осматриваться. Лицо ее было серьезным. Она примеривается, решила Делия; изучает свет, тени. Жалко, что картина не может передать всего: как вода журчит, сбегая по склону; как разливаются по лесу птичьи трели и пахнет нагретой травой. А вот с помощью слов можно нарисовать все это, и даже больше. Она по-прежнему так считала, хоть Ванесса и не согласилась, когда однажды об этом зашел разговор в Орлином гнезде (так с легкой руки мистера Пирса теперь называли их студию). Любая проза, говорила она, по природе своей линейна. Даже если в тексте спрятано много смыслов, ты читаешь его постепенно, разматывая, как клубок. А картина способна тебя одним махом накрыть. И только картина может передать то, что неподвластно слову.

А есть ли на свете что-нибудь, невыразимое словами? – подумала Делия, когда они снова двинулись вверх по тропе. Вот, например, чувства. Иной раз сама не знаешь, отчего так тянет внутри: вроде бы больно, и в то же время хочется, чтобы эта боль продолжалась. Или сны – как их выразишь?

Она снова начала задыхаться и шла все медленнее, рывками, с силой вонзая посох в сухую землю. Папоротники росли здесь так тесно, что их кроны смыкались над головой. Какаду кричали хрипло и отрывисто, белыми пятнами мелькая среди ветвей.

– Еще немного, – ободряюще бросил им мистер Вейр, обернувшись. – Дай уже сюда свой чертов ящик, Несса.

– Нет, – выдохнула она.

Уже не было сил смотреть вверх, и глаз выхватывал лишь поваленные деревья, поросшие мхом, да качание темной Ванессиной юбки впереди. Тяжкий стук сердца отдавался в ушах. Она почти пожалела о своей самоуверенности – как вдруг, через несколько мучительных шагов, обнаружила себя на небольшой полянке против склона. Сквозь деревья просвечивал далекий синеватый пейзаж.

– И это все? – разочарованно сказала Делия, едва успев отдышаться. – Отсюда ведь ничего почти не видно…

– Мы еще не дошли до самого верха, – невозмутимо сообщил мистер Вейр. – Но вы можете остаться здесь, если хотите.

Напившись по очереди из фляги, они огляделись и обнаружили чуть поодаль маленький пруд. Мутная у берега, где полосой лежал яркий солнечный блик, в середине вода прояснялась и отражала изумрудное кружево папоротников и кроны деревьев, опрокинутые в безоблачную синеву. Ванесса, все еще раскрасневшаяся после подъема, стала раскладывать этюдник, и Делия мысленно с ней согласилась: место было красивое.

Ей ужасно хотелось постоять рядом и посмотреть, как из тюбиков выползают червячки красок, чтобы смешаться на палитре в разноцветные клейкие пятна; как кисть переносит их на прямоугольный кусок картона, где рождается картина; но она боялась ненароком помешать. Ванесса не раз сетовала на праздную публику, обожающую глазеть на нее и давать советы: стоит появиться с этюдником в парке, как из-под земли вырастает благолепный пожилой джентльмен или почтенная дама, которые лучше всех на свете знают, как правильно рисовать. «Мне кажется, я бы согласилась стать глухой, лишь бы не слышать их глупостей».

– Я, пожалуй, схожу наверх, – сказал мистер Вейр. – А вы подниметесь потом, если будут силы.

Делии стало обидно, что он так сказал. Теперь уж поздно было геройствовать, и самое разумное, что она могла сделать – это расстелить плед, предусмотрительно взятый из дому, и читать книжку. Женщины не лазят по горам, они должны сидеть и накапливать энергию. Еще чего! – подумала она, чувствуя, как пробуждается внутри кто-то сердитый. Ей захотелось во что бы то ни стало подняться на гору сейчас, и она украдкой, чтобы не отвлекать Ванессу, покинула поляну.

Узкая тропинка ничем не отличалась от предыдущей, вот только пения птиц уже не было слышно. Молчаливый лес обступал ее со всех сторон, и чудилось в этом какое-то насмешливое разглядывание: ну что, человечек, ты по-прежнему мнишь себя царем природы? Нет, она так не думала и старательно держалась извилистой тропы, будто Ариадниной нити. Людей навстречу не попадалось, пока за очередным поворотом она не увидела мистера Вейра, стоявшего у обочины. Заметив ее, он прижал палец к губам и показал куда-то в кусты. Делия осторожно приблизилась. В двух ярдах от них сидела буренькая птица, довольно крупная. Она по-куриному рылась в земле, и в такт ее движениям мелко вздрагивал большой ажурный хвост, отороченный двумя полосатыми перьями, изогнутыми, как вензеля. Очевидно, белая блузка Делии ее забеспокоила: блестящий круглый глаз с подозрением глянул на чужаков, и птица удалилась вглубь зарослей, неспешно ступая голенастыми ногами.

– Я никогда еще не видела лирохвоста, – восхищенно призналась Делия. – Только павлинов у нас в ущелье. Павлины, конечно, наряднее, но они совсем не дикие. А встретить животное в лесу – это как чудо.

– Вы, значит, решили забраться на самый верх? – с улыбкой спросил мистер Вейр.

– Решила, – сказала она, радуясь, что не придется больше идти по лесу одной. – Это далеко?

– Теперь уже нет.

И действительно, не прошло и десяти минут, как они достигли вершины. Она оказалась плоской и довольно пустынной – лишь несколько эвкалиптов росли на ней; остальную же часть занимала поляна, посреди которой торчало высокое деревянное сооружение с обзорной площадкой наверху. Народу там толпилось немало, и мистер Вейр сказал, что надо подождать, пока все уйдут. Однако вид, который открывался с горы, был и без того захватывающим: во все стороны, насколько хватало глаз, стелились поля, сады и пастбища, и все это пестрело, как лоскутное одеяло. А далеко-далеко, у самого горизонта, угадывался Мельбурн, подернутый кисеей дыма.

– Они ведь тоже могут нас видеть, там, в городе? – спросила Делия. – Не нас, конечно, а нашу гору вдалеке…

– Наверное, – отозвался мистер Вейр. – Если залезут повыше.

Делия вспомнила смотровую площадку под куполом Выставки; вспомнила ссору на лестнице и всё, что было потом, по ту сторону обморока. Какой он странный человек; весь, кажется, соткан из противоречий: то искренний, то скрытный; сердечный – и вдруг бессмысленно, несправедливо жестокий. Не будь этой темной стороны – ах, как бы она была рада ему! Так приятно было, рассказывая что-то, встречать его живой, заинтересованный, присутствующий взгляд. Нелегко удерживать внимание собеседника, если ты не прирожденный оратор: кто-то начинает подгонять, желая поскорей добраться до сути твоего сообщения; кто-то вежливостью маскирует безразличие и скуку, а кто-то спешит высказаться сам, зацепив, как крючком, несущественную деталь в твоем рассказе. Пожалуй, один только мистер Вейр умел слушать так, что хотелось соловьем разливаться. И рядом с ним было спокойно: ни одной нескромной реплики, никакой развязности, которая была свойственна иным гостям Орлиного гнезда. Даже сегодня, в лесу, она не опасалась его, даром что наедине.

А иногда случалось, что на краткий миг – как-то вдруг поворачиваясь к ней, загораясь летящим, беззаботным весельем – он становился замечательно красив, и это смущало ее, заставляя опускать глаза.

О чем же завести разговор? – силилась она придумать, рассеянно глядя вдаль. Давно обсуждены все новости: ее учеба, житье с Ванессой, вчерашний речной карнавал… Беседовать же светски, ни о чем, Делия не умела.

– Вы скучаете по сестре? – нарушил тишину мистер Вейр.

Скучает ли она? Ах, если б можно было объяснить так просто! Изо дня в день, ложась спать, она думала об Агате и терзалась одним и тем же вопросом: простит ли она когда-нибудь этот побег? Смогут ли они снова обнять друг друга, как сестры?

– Конечно, скучаю, – вздохнула она. – И по Тави… Знаете, это ужасно, когда приходится выбирать из двух зол. Не представляю, как ей сейчас тяжело, Агате…

– Но она знает, что у вас все в порядке? Вы пытались с ней связаться?

– Я оставила записку, когда уходила. А потом еще открытку послала, без обратного адреса. Написала, что у меня все хорошо, чтобы не беспокоилась. Но разве можно этим унять боль?


Делия так печально поникла, что он пожалел о своем необдуманном вопросе и попытался увести разговор в сторону.

– А с родными вы переписываетесь? У вас ведь на Тасмании отец, мама…

– Мачеха, – поправила она. Без тени горечи, без досады. Просто поправила.

– Мне очень жаль.

– Ничего… Я маму совсем не помню: мне было два года, когда она умерла. И как мачеха появилась в доме, не помню тоже. Она меня никогда не обижала. Правда, и не любила по-настоящему. Но нельзя ведь требовать любви от чужих, в сущности, людей.

Она хорошо это сказала: вроде бы и кротко, со свойственным ей невозможным всепрощением, но это была не та кротость, какой нередко маскируют жажду сочувствия. Трудно жалеть тех, кто держится с достоинством, а в Делии, в ее спокойном приятии мачехиной нелюбви, было в тот миг столько достоинства, что Джеффри не выдержал и заглянул ей в лицо. Однако чуда не случилось: она была такой же, какой впервые переступила порог их магазина.

– Но ведь рядом с вами были не только чужие… У вас большая семья?

– Не очень большая. У мамы нас было трое, но мой старший брат погиб. У мачехи есть сын, он сейчас учится в Европе; и еще двое младших, которые уже при мне родились. Но я не могу сказать, что у нас дружная семья, к сожалению. Других родственников почти нет, только тетка, мамина сестра, в Хобарте. Родители приехали из Англии, там остались все деды… Их я никогда не знала. А вы, откуда родом ваша семья?

Вопрос звучал искренне, но та поспешность, с которой он был задан, выдавала Делию с головой. Ей не хотелось говорить о своей семье, это было видно. Однако Джеффри не стал упорствовать и охотно ей подыграл. Рассказал про деда, абердинского часовщика, чудака и франта, до самой смерти разъезжавшего на велосипеде-пауке; про то, как на приисках дед познакомился с другим старателем, норвежцем. Они ведь тысячами стекались сюда во время золотой лихорадки: из Европы, Китая, Америки… Норвежец приехал с дочерью, и, пока он пытал счастье, она стирала и готовила. А через полгода дед женился на ней. Это была суровая северная красавица, выше деда на голову; Ванесса на нее похожа. Жизнь тогда была нелегкой: воду приходилось покупать втридорога у разносчиков, железных дорог еще толком не построили. Но бабушка была не робкого десятка и вырастила в этой неприветливой стране четырех детей – тех, что остались в живых. Почему она не уехала на родину, к своим снегам? Никто не знает: она не отличалась словоохотливостью. Дот считала, что виной тому была несчастная любовь, что будто бы в Норвегии остался человек, отвергнувший ее. Но, возможно, это лишь красивая легенда.

Пока они разговаривали, смотровая площадка опустела, и Джеффри сказал:

– Подождете меня? Я хочу подняться туда.

– Я тоже хочу, – с живостью откликнулась Делия.

– А не боитесь?

Она помотала головой, радостно, как ребенок.

Ступеньки, грубо прибитые к узкому деревянному полотну, вели вверх почти отвесно; вдобавок вся эта конструкция выглядела довольно хлипкой, и он протянул Делии руку, за которую она с готовностью уцепилась. Вдвоем на лестнице было тесновато, но она мало смущалась этой близостью и лишь сосредоточенно смотрела перед собой, чтобы не упасть, в то время как он раз за разом ощущал прикосновение ее бедра. В крови ли у них, Фоссеттов, эта странная невосприимчивость? Душевно Делия была гораздо гибче и податливей Агаты, но в остальном – что это: неведение, наивность?

И отчего она кричала тогда в библиотеке?

«Я всего лишь обнял ее», – сознался Эдвин, красный, как рак. Что ж, положим, ему нет резона врать. Но ведь люди не кричат от объятий.

Быть может, она боится пьяных?

Кто-то однажды испугал ее – это было ясно. Так испугал, что отбил в ней ту природную телесную чуткость, которая, рядясь любовью, одних заставляет терять голову, а другим дарит наслаждение и радость. Быть бесчувственным – не меньшее проклятие, чем быть глухим или незрячим. А некоторым, вроде Агаты, не повезло вдвойне.

Оказавшись на верхней площадке, Делия тут же порхнула к перилам и стала вглядываться вдаль. Она носила теперь, как и Ванесса, аскетическую одежду «передовых женщин»: простые блузки из белого хлопка и темные шерстяные юбки без отделки. Это, пожалуй, даже шло ей. К тому же теперь она стала совсем непохожей на Агату, и можно было оставить тщетные поиски знакомых черт.

Как странно, думал Джеффри, глядя на смутные очертания Мельбурна, окруженного мозаикой из зеленых и коричневых полей; ведь когда-то он сравнивал Делию с азуритом. Тогда он считал, что стоит только захотеть – и она сдастся быстрее, чем Гертруда.

Выходит, он ошибался?

– Пойдемте, мисс Делия. Нехорошо оставлять Нессу так надолго одну.

Она встрепенулась, с раскаяньем сказала: «Ох, что же мы…», и, ступив на лестницу, доверчиво сунула ему ладонь.

Делия, Делия. Как там было у Бернса?

– Прекрасен утренний рассвет, прекрасно роз цветение, но ничего прекрасней нет…

Он взглянул на нее – и осекся. В желтоватых глазах мелькнул испуг, но одновременно с этим щеки вспыхнули и порозовели губы. Джеффри чуть заметным движением перехватил ее руку, прижал палец к запястью поверх тонкой перчатки и ощутил бешеное биение пульса. Он спросил: «Вам нехорошо?» – но слишком заметно было обратное, и через худенькую руку его, словно током, ударило волнением.

– Я… нет. Очень жарко, – нетвердо произнесла Делия и, на глазах овладевая собой, добавила: – А откуда вы знаете Бернса?

– Ну как же, – протянул он, шутливой укоризной маскируя собственные чувства. – Я все-таки на добрую четверть шотландец.

Спускаясь к полянке с озером, они почти не разговаривали, стесненные общей неловкостью. По пути им встретились несколько молодых мужчин, идущих наверх, и Джеффри снова подумал о Ванессе. Но беспокойство оказалось напрасным: она отдыхала, сидя на пледе и лениво отмахиваясь от комаров, а картина сохла на этюднике.

– Мы видели лирохвоста, – весело сообщил он, желая поддразнить сестру. – И Мельбурн издалека. Ты еще можешь сходить туда, если хочешь.

Ванесса смерила их обоих внимательным взглядом и чуть нахмурилась.

– А ты проводишь меня?

Он пожал плечами.

– Ну, если тебе так хочется… Но вы, мисс Делия, ведь не полезете туда снова?

– Здесь должен кто-то остаться, – ответила за нее Ванесса. – Из-за вещей.

– Она думает, что вомбаты съедят ее картину, – объяснил Джеффри, улыбнувшись Делии. – Не бойтесь, мы скоро. А потом пойдем пить чай.

Идти наверх все той же дорогой было скучновато, но он хотел как следует устать. Ему не хватало этого в нынешней жизни – физической усталости. Дед каждый день ходил пешком из Южного Мельбурна в свою лавку на Бурк-стрит. Пока не было трамваев и поездов, люди были крепче, а теперь все экономят время, да и расстояния стали большими. Он сам позволял себе не спешить только по воскресеньям, добираясь в церковь на своих двоих, пока остальное семейство катило в коляске. Даже отец не мог одолеть этих двух миль – говорил, из-за сердца.

– Ты не должен так поступать, – сказала Ванесса ни с того, ни с сего; они шли по тропинке вверх. – Оставь ее в покое.

– О чем ты?

– Ты знаешь, о чем.

– Господи, Несса! – Он даже остановился, неприятно удивленный ее обвинениями. – Не будь занудой. Я не звал ее гулять со мной в лесу, она пришла сама. Надо было прогнать ее, так, по-твоему?

– Она еще глупая, а ты пользуешься этим. И не пытайся отнекиваться. Я видела ее лицо; оно говорит больше, чем все слова.

– А ты не только зануда, – сказал Джеффри, чувствуя внутри знакомое, как перед прыжком, напряжение. – Ты еще и ханжа. Думаешь, мое общество более опасно для нее, чем общество людей, читающих «Половую психопатию»?

Он ожидал презрительного взгляда, негодования, обиды. Но Ванесса помедлила, опустив глаза, и произнесла со спокойной, нешуточной угрозой:

– Если ты обидишь ее, я никогда больше с тобой не заговорю.

А потом, так и не взглянув на него, двинулась дальше по тропинке, ведущей наверх.

35. Квартал

Если бы кто-то сейчас спросил, что она любит больше всего на свете, Гертруда ответила бы: вот такой весенний день на Коллинз-стрит. Она даже замерла на миг, выйдя из магазина, и Люси вопросительно оглянулась. Кожаную коробку с новой шляпкой, заказанной специально для скачек, она держала так важно, словно это была чаша с причастием, и Гертруда невольно прыснула.

– Теперь в аркаду, – распорядилась она.

Грациозным движением подхватив юбку, она ступила на тротуар, в людское море, и поплыла бригантиной. Четыре дня, пело сердце, всего четыре дня осталось до главного праздника, которого с нетерпением ожидаешь целый год; и чем ближе день скачек, тем более сладким становится предвкушение. Наконец, наступает генеральная репетиция – речной карнавал с его украшенными лодками, степенно скользящими по темной воде; с его модными дамами, чьи зонтики и шляпки превращают южный берег Ярры в пеструю клумбу. А после уже остаются считанные дни, и нужно успеть заказать платье для скачек, если не позаботилась об этом раньше, и шляпку, и ждать, как в детстве – канун Рождества.

Она шла, привычно отслеживая боковым зрением детали: кто как одет, что изменилось в витринах и какие важные лица совершают сегодня променад по Кварталу. Двери магазинов беспрестанно открывались и закрывались, люди покупали фарфор у Вэбба и граммофонные пластинки у Аллана. Солнце играло в прятки, то ныряя за облака, то ослепляя ярким лучом. Какая все-таки будет погода во вторник? Она замедлила шаг, чтобы взглянуть на модели платьев в одной из витрин. Увы, там было все как всегда: ни намека на модные сейчас в Европе узкие юбки. Придется снова идти к миссис Клиффорд. Жаль, что ее ателье находится не в Сити: было бы гораздо удобнее, чем таскаться в Праран всякий раз, когда захочется чего-нибудь этакого.

В аркаде им ничего, в сущности, не нужно было, но разве можно пройти мимо, не заглянув хотя бы на минуту в кружевную лавку? Дольше нельзя: мама будет сердиться.

На Элизабет-стрит тоже было людно. Шли домохозяйки из среднего класса, одетые неброско и скучно; шли богатые матроны в темных шелковых платьях и школьницы в соломенных шляпах и юбках до колен. Спешили куда-то деловые господа в визитках и посыльные со свертками под мышкой… Но позвольте! Не старый ли это знакомый вон там, на углу переулка? Гертруда быстро отступила и спряталась за Люси, крепко ухватив ее за локоть. Да, это действительно был мистер Вейр в шикарном, с иголочки, клетчатом костюме и с неизменной черной тростью в руках. Он разговаривал с девицей, чье лицо показалось Гертруде знакомым; унылое, серенькое, оно как нельзя лучше подходило к ее простецкому наряду, вроде тех, что носят секретарши. Такие лица хорошо иметь служанкам, чтобы поменьше привлекали внимание… Вспомнила! Это же сестра портнихи. И это именно она была вместе с ним на концерте. Он еще говорил потом, что это всего лишь подруга Ванессы. Вранье, от начала до конца! Но почему они по-прежнему вместе? Болтают непринужденно, как друзья…

Ее вдруг охватило бешенство. Это же немыслимо! Чем заслужила его внимание эта безликая простушка?

– Что с вами? – шепотом спросила Люси.

Они приближались, и Гертруда отступила назад, в тень аркады. Кровь жарко билась в висках. Адрес! У нее ведь есть их адрес в Виндзоре. Надо написать ей; придумать что-нибудь. Обоим отомстить за ее страдания и слезы.

Тут грянули часы на почтамте; отзвонили мелодию и умолкли, словно набирали воздуху, прежде чем начать отбивать время. Раз…


Два, считала Делия; три. Звук был густым, полновесным, с торжественными паузами, не то что в Лонсестоне, где часы припадали на две хромые ноты. Четыре, пять. Последним ударом окатило улицу, и воздух еще долго дрожал, пока не успокоился окончательно.

– Так куда же вы ходите ужинать? – повторил мистер Вейр.

– Когда как. Иногда в шестипенсовые рестораны, иногда в Чайна-таун…

– Боже правый! – Он неодобрительно покачал головой. – И вы не боитесь?

– Я не хожу одна, – улыбнулась Делия. – У нас есть храбрые девушки, вот мы с ними вместе… Еще ходим к итальянцам. Там весело, все сидят за одним длинным столом, так у них принято. Ужин стоит шиллинг, и бесплатное вино сколько хочешь.

– Воображаю, что там у них за вино. Вы бы поаккуратней с этим. Хотите, я покажу вам действительно хорошее место?

Делия не раз слышала о дорогих ресторанах вроде «Дената», где ужин стоил целую гинею. Туда обычно водили девушек, чтобы пустить пыль в глаза. Ей не хотелось чувствовать себя обязанной, но отказаться от «Дената» только потому, что это дорого, было бы невежливо и чересчур щепетильно. Поэтому она сказала:

– Но ведь сейчас еще рано ужинать…

– А я не приглашаю вас ужинать, – отозвался он, разом открестившись от галантности и сделавшись похожим на мальчишку. – Но чай-то вы пьете?

Тут уж было нечего возразить. Обогнув аркаду, они свернули на Коллинз-стрит и смешались с нарядной гуляющей толпой. Это было самое сердце Квартала: книжная империя Коула, библиотека «Мюллен и Мэлвилл», музыкальный магазин Глена, где продавались билеты на все представления в городе. Туда-то, к Глену, они и зашли; миновали контору и через узкий коридор попали в прехорошенькое уютное кафе с зеркалами и тропическими растениями в кадках. Должно быть, это и есть «Вена», догадалась Делия. Она не раз видела вывеску снаружи, рядом с названием магазина. Их усадили за мраморный столик в уголке, и она живо вспомнила тот день, когда попала с Вейрами в кафе «Париж». Как это было давно! Какой наивной, провинциальной она казалась себе отсюда, из нынешней своей жизни.

– Нам еще повезло, что есть места, – заметил мистер Вейр. – Через три дня здесь будет яблоку негде упасть. И я вас заклинаю: попробуйте их фирменные пирожные с кремом. Моя сестра говорила, что готова душу продать за них.

– Ванесса? – удивилась Делия.

– Нет, моя другая сестра, Дот. Хотя Несса тоже часто ходила с нами, пока мы жили в Сити.

Он заказал ей чаю, а себе вина, объяснив, что не любит сладкого; и, откинувшись на спинку стула, стал рассматривать людей за соседними столиками.

– Мы однажды видели, как пьяные судьи плясали тут на столах, размахивая париками, – сказал он, понизив голос.

– Не может быть! Вы все выдумываете, – рассмеялась Делия. Она чувствовала себя с ним так легко, что рада была пококетничать в шутку.

– Клянусь! Спросите у Нессы. Это было в день, когда сняли осаду Мафекинга, десять лет назад. Весь город сошел с ума от радости. Все махали флагами, распевали песни; а маэстро Зельман – вы ведь знаете маэстро Зельмана, нашего дирижера? – вытащил на улицу рояль и начал играть. Это было здесь, у Глена. Да что рояль – они трамвай с рельс подняли! Я никогда такого не видел.

Розовощекая официанточка в белоснежном хрустящем переднике поставила перед Делией чашку чая и тарелку с пирожным – настоящий праздник после целого дня, проведенного на телефонной станции. А ведь пока это только учеба! Что будет, когда ее примут на работу, где нужно сидеть до восьми вечера? Я, наверное, похудею так, что и вовсе исчезну, озабоченно думала Делия, стараясь есть аккуратно и не торопясь.

– Ваша сестра была права, – сказала она, благодарно улыбнувшись. – Очень вкусно.

– О, наша Дот понимала в удовольствиях. Когда мы играли в греческих богов, ей всегда доставалась роль Афродиты.

Ванесса однажды рассказала, какие восторженные письма присылала ей Дороти из свадебного путешествия: между строк там умещался целый любовный роман самого откровенного содержания. Делию этот намек смутил, но мистер Вейр уже переменил тему.

Она не заметила, как пролетел час, и обнаружила это лишь тогда, когда ее собеседник потянулся к жилетному карману и щелкнул крышкой на циферблате.

– Вы спешите? – огорчилась она. – Я вас задержала?

– Нет, что вы, – беззаботно ответил мистер Вейр. – Сегодня мне как раз некуда спешить. А вы, вас никто не ждет? Может, проводите меня до магазина?

Делия охотно согласилась. Гостей в Орлином гнезде не предвиделось: они теперь приходили по субботам; значит, Ванесса будет рисовать до позднего вечера, а ей останется только читать или заниматься мелкими делами по хозяйству.

Снаружи висело низкое солнце, и дымный воздух окрашивал его багрянцем. Толпа понемногу редела, магазины закрывались один за другим, но на улице по-прежнему было шумно. Они прошли через книжную аркаду и начали подниматься по Бурк-стрит. Две длинные тени, одна побольше и маленькая рядом, двигались впереди них по пыльной мостовой. Назад придется идти прямо против солнца, подумала Делия; но когда они достигли перекрестка, мистер Вейр сделал приглашающий жест, и она, сама не зная почему, последовала за ним.

Дверь открыл помощник, грузный юноша, которого Делия видела раньше. Витрина была уже пуста, и мальчишка в дальнем конце зала подметал пол.

– Отец здесь? – спросил мистер Вейр.

– Ушел полчаса назад, сэр. Вы не просили задержать его…

– Ну, ничего страшного, я поговорю с ним позже. Ступай домой, я закрою.

При виде украшений в стеклянных шкафчиках Делия вспомнила о вопросе, который давно хотела задать. Она нырнула рукой в сумочку и нащупала там прохладный кусочек золота.

– Можно вас спросить, – начала она неуверенно, словно речь шла о чем-то сомнительном, – что вы думаете вот об этом?

Мистер Вейр взял запонку и бегло осмотрел ее.

– Ничего особенного, в общем-то. Никаких отличительных признаков. Могла быть сделана где угодно.

– А у вас?

Он поднес запонку к глазам и прищурился.

– Нет, это чужое клеймо.

Вот все и выяснилось, подумала Делия с грустью; как жестоко обманулась Агата. Столько боли, столько слез – из-за одной маленькой вещицы.

– Значит, клеймо ставят на каждом украшении? – спросила она, чтобы не молчать.

– По большей части, да. Вот смотрите.

Он зашел за прилавок и достал откуда-то большую лупу. Под толстым выпуклым стеклом золотая ножка запонки разбухла, и Делия разглядела рисунок в виде животного с поднятой передней лапой.

– Геральдический лев, – сказал мистер Вейр. – А у нас клеймо вот такое.

Из-под прилавка появились изящные дамские часики в серебряной оправе. На крышке было выдавлено что-то вроде колокольчика.

– Знаете, почему у нас такое клеймо? Наша фамилия происходит от слова, которым в геральдике обозначают беличий мех. Помните сказку про Золушку? Когда ее переводили, то слово vairé, то есть мех, перепутали с verre, стекло. Вот откуда у Золушки хрустальные туфельки, – заключил он с улыбкой.

– Но почему колокольчик?

– Так изображают этот мех на гербах. Он второй по важности после горностая, но некоторые великие люди носили именно его. Например, основатель династии Плантагенетов. Мы с ним немного похожи, нас даже зовут одинаково, и родились мы почти в один день.

– Откуда вы все это знаете? Вы же…

Делия умолкла на полуслове, осознав, что чуть не сказала бестактность. Но он подхватил:

– Не учился в школе, не читаю книжек? Это вам Эдвин наябедничал? Да не тушуйтесь вы. Я не читаю книжек, это правда. Но так было не всегда.

Мистер Вейр оглядел зал – там было пусто, мальчишка, закончив подметать, ушел.

– А хотите, я покажу вам мастерские?

– Хочу, – обрадовалась Делия.

Он запер входную дверь на ключ и открыл другую, позади прилавка. Делия вошла; это была маленькая комнатка с несгораемым шкафом, парой стульев и вешалкой для пальто. Свет падал сквозь узкое оконце под потолком.

Тут щелкнул замок за спиной, и этот ледяной звук вдруг наполнил Делию страхом. Что я делаю? – подумала она, увидев совсем рядом высокую фигуру мистера Вейра. Она вспомнила, какие сильные руки были у Эдвина, хоть он и казался тщедушным, и похолодела. Нет, все это глупости, сказала себе Делия, пытаясь успокоиться; он не станет делать ничего дурного. Давно бы сделал, если бы хотел.

Из каморки был выход во двор, где виднелись другие строения, и на лестницу. Здесь находится, сказал ее провожатый, тяжелая техника: токарный станок, большие прессы, где золото прокатывают в листы. А вон за той дверью – литейный цех, где из всякой мелочевки вроде монет получают золотые и серебряные слитки. Но сейчас печи погашены, и смотреть там не на что.

Они поднялись на второй этаж и очутились в просторном помещении с большими окнами. Вдоль стен тянулись широкие столы, где стояли тиски и другие, менее понятные приспособления. Везде царил образцовый порядок, не было видно ни соринки, ни стружки. На стульях лежали фартуки, а рядом с каждым рабочим местом к столу был прикреплен то ли карман, то ли чехол размером с хорошую котомку.

– А это зачем? – спросила Делия.

– Карманы? В них сметают мусор во время работы. Потом он идет на переплавку. Ничего не должно пропасть. Видите раковину? Когда мастера моют руки после работы, крупицы золота оседают в фильтре. Ну, идемте дальше. Самое интересное – наверху.

Еще одна лестница, широкая, с элегантной баллюстрадой темного дерева, вела на третий этаж, где, по словам мистера Вейра, раньше была их квартира.

– Отец построил этот дом перед тем, как жениться, – объяснял он на ходу, позвякивая ключами. – Сейчас тут конторы и склады, только одна из детских стоит пустая. Я там иногда ночую.

Комната, куда они вошли, была заставлена несгораемыми шкафами, и мистер Вейр принялся отпирать их один за другим.

– Вы когда-нибудь держали в руках триста пятьдесят фунтов? Нет-нет, снимите перчатку, – скомандовал он, стянув свою. – Так нельзя, надо чувствовать.

Три годовых зарплаты телефонистки – в одном лишь маленьком узком бруске из темно-желтого металла! Делия подставила ладонь – и охнула от неожиданности: слиток оказался тяжелым, как гиря, и она чуть не уронила его.

– Не бойтесь, – рассмеялся мистер Вейр, подхватив снизу ее кисть. – Как видите, богатство – нелегкая ноша.

Выпуская ее руку, он словно ненароком провел по ней подушечками пальцев; это движение, хоть и не было неприятным, наполнило ее сердце тревогой. Но ничего не последовало, и Делия устыдилась собственной мнительности.

Соседний шкаф был поделен на секции, заполненные камнями всех размеров и цветов. Среди них попадались необработанные – грубые куски минералов, часто с гладкими стеклянистыми срезами, на которых виднелись узорчатые прожилки; однако большинство камней были искусно обточены и отполированы. Небесно-голубые сапфиры, алые рубины, пурпурные аметисты друг за другом извлекались из ящиков, и у нее разбежались глаза от этого изобилия.

– Ой, я знаю: такой камень носит Ванесса! – воскликнула Делия, когда мистер Вейр положил ей на ладонь голубовато-серый шарик размером с крупную вишню. Стоило чуть-чуть повернуть его, как он вспыхивал холодным, таинственным сиянием.

– Верно, это лунный камень. А вот тасманийский бриллиант. – В ее руке оказался прозрачный бледно-желтый самоцвет. – На самом деле это просто топаз, который добывают на острове Флиндерса, в местечке Килликранки. Но он может быть очень красивым, если его хорошо огранить.

– И вы это делаете здесь?

– В основном да. Настоящие бриллианты мы не граним, покупаем готовыми. Вы устали, наверное? – добавил он чуть озабоченным тоном. – Я вас утомил?

– Что вы, – встрепенулась Делия, – я очень рада, что попала сюда.

– Правда? Ну отлично, – сказал мистер Вейр, запирая сейфы. – Просто мне показалось, что вы погрустнели.

А в самом деле, что произошло? – удивленно подумала она; ведь опасения ее не подтвердились. И только как следует прислушавшись к себе, она поняла: все это время, рассматривая камешки, она надеялась, что ее снова коснутся сухие, внимательные пальцы.

Ничего более не сказав, он повел ее обратно к лестнице и начал спускаться; но через пару ступенек вдруг остановился и повернулся к ней. Теперь они были почти одного роста, и Делия впервые заметила, что глаза у него – серо-зеленые, в бледных прожилках, паутиной расходящихся от зрачка.

– Не грустите, – произнес он с такой теплотой, что у нее заныло в груди. – Я знаю, вы хотели бы быть другой… Но послушайте, ведь это написано о вас: «Прекрасен утренний рассвет…»

Ухнуло куда-то сердце, и Делия вцепилась в перила.

– Прошу вас…

– Прекрасно роз цветение, но ничего прекрасней нет…

– Мистер Вейр, – взмолилась она, испугавшись бессилия, которое вот-вот навалится на нее.

– Нет, – сказал он серьезно. – Ни один мистер Вейр не имеет права стоять к вам так близко. Джеффри.

Он стал читать дальше – медленно, напевно, понизив голос до уровня задушевной беседы. Она зажмурилась; лицо опалило стыдом, когда зазвучали последние строки, а вслед за этим внутри, под ложечкой, что-то лопнуло, и мёд потек по жилам. Из ниоткуда проступили невесомые объятия, которых она не замечала раньше. Делия успела радостно отметить, что ловушки нет, а потом губам стало тепло, и пружинисто-мягко прильнули усы, слабо пахнущие чем-то приятным. Большая ладонь легла ей на затылок; рот обхватило влажным кольцом, и Делию словно потянуло в воронку, пульсировавшую жадно и жарко. Она почти испугалась и, задыхаясь, глотнула воздух плененным ртом; но тут ей меж губ осторожно проникло живое, виноградно-терпкое, и стало совсем иначе. Будто вспыхнуло что-то в мозгу и рассыпалось искрами, озаряя неведомое до того момента знание: оказывается, можно быть близкими настолько, что стираются все границы, и твое сокровенное перестает быть запретным для другого, а понятие стыда остается там, где ходят люди разделенные. Делию накрыло нежностью, и она подалась вперед, уперевшись ладонями в тонкую шерсть его жилета. Вино, выпитое им в кафе, начало пьянить ее тоже, и это был так прекрасно, что хотелось плакать от счастья.

Наконец он отстранился, разом лишив ее чувств – обоняния, осязания, вкуса; стало пусто, как прежде, когда лишь пустота была ей знакома. Делия открыла глаза, не смея поднять их выше темного, тугого, безупречной формы галстучного узла; трудно, оказывается, в первый раз заглянуть в лицо тому, кто стал с тобой так близок. Он стоял безмолвно, как будто чего-то ждал, и Делия растерялась. Нужно что-то сделать? Сказать что-то?

– Вы себя видели? – его голос звучал изумленно, неверяще. – Видели себя когда-нибудь? Стойте здесь!

Он торопливо сбежал вниз по лестнице; что-то грохнуло, и быстрые шаги стали нарастать, возвращаясь.

– Смотрите.

Широкая круглая рама приблизилась, как жерло колодца; потянуло желанной и страшной прохладой иного мира, и Делии почудилась уже шляпа на темных кудрях… Но не Адриан был в зеркале. Лишь через несколько ударов сердца она смогла узнать то, что когда-то было плохим карандашным наброском. Неведомая рука прошлась по нему кистью, и засияли глаза, щеки расцвели, а губы, всегда тонкие и бескровные, чуть припухли и налились красным.

– Знаете, кто вы? – услышала она. – Тасманийский бриллант. Только очень-очень редкий, из тех, что, может, и не существуют вовсе.

Еще несколько секунд промедления, удивления, восторга – и она решилась наконец поднять взгляд над резной рамой и увидеть в его лице подтверждение чуда. А потом рама исчезла. Мир сузился до настоящих, крепких объятий, от которых уже не было страшно; и он – Джеффри – завладел всеми ее чувствами, вместе и по отдельности наполняя их собой. Слух затопили жаркие и дерзкие слова, которые прежде казалось немыслимыми, и тело вновь свело нестерпимо сладкой судорогой. В какой-то момент так тесно стало внутри, что из напряженного горла вырвался то ли всхлип, то ли стон. Делия сама не могла понять, хочет ли освободиться или наоборот, вжаться сильнее, до боли. Но он – Джеффри – лучше знал, что ей нужно, и пощадил, разорвав поцелуй.

Он провел Делию к черному ходу, но прежде чем выпустить ее за дверь, наклонился и, скользнув по щеке душистыми усами, шепнул в самое ухо: «Килликранки».

36. Орлиное гнездо

«Мне приснилось сейчас удивительное чувство», – написала она и задумалась, поглаживая пальцем карандаш. Что значит – приснилось чувство? Разве так говорят? Ведь сон – это, в первую очередь, картинка. «Мне снилась белая арка, а в ней двор, похожий на тот, что я видела в детстве, но в то же время другой». Глупость какая-то. Да, она видела двор, своей жутковатой, нечеловеческой пустотой напоминавший «Старую конюшню». Но главным было именно чувство, испытанное ею во сне. Тишина и чуть тревожное ожидание. Истечение; переход. Проклятье, до чего неуклюжи слова! Вот если бы это нарисовать…

Прямо здесь, под недописанной строчкой, Ванесса отчеркнула нижнюю границу арки и стала делать набросок, стараясь как можно точнее вспомнить детали. Вот здесь валялось колесо (тележное? А может, колесо от прялки? Она не успела рассмотреть). Белая сорочка висела на веревке. Окна во дворик распахнуты. Колорит землистый, яркий, но не дневной, а скорее закатный. Густые, будто бы масляные тени. Надо попробовать повторить все это; лучше завтра, чтобы можно было работать, не прерываясь.

Ванесса убрала тетрадь в тумбочку и спустила ноги на прохладный паркет. Умывшись, она уложила заплетенные на ночь косы по бокам головы, чтобы лишний раз не возиться с прической, и после недолгого раздумья решила надеть синее шелковое кимоно, купленное два года назад в «Либерти». Это была затея Мюриель: она выбирала себе индийскую пижаму («Роберту понравится»), а Ванессу больше влекли экзотические мелочи вроде японских вееров. Но кимоно и в самом деле было красивое. Надеть его, правда, довелось всего пару раз, в Лондоне: дома отец запретил носить такое, как он выразился, «бесстыдство».

С тех пор, как она поселилась здесь, суббота стала ее любимым днем недели. Джеффри легко отдал ей целый выходной плюс несколько свободных часов по утрам, так что можно было оставаться дома и в ожидании гостей заполнять день неспешными делами, наслаждаясь тем, как полновесно каждое чувство. Войти в мастерскую, захлебнувшись светом. Намазать на кусок хлеба покупной апельсиновый джем и пить чай, стоя у окна, – без ножей, без салфеток, без церемоний. Потом час-другой рисовать натюрморты: кувшин, шахматные фигуры – стараясь избавиться от постылой декоративности, которая змеей вползала в каждую ее картину. А после полудня начинали приходить друзья.

На сей раз первой появилась Фрэнки и с порога взяла ее в оборот.

– Будет выставка, – возбужденно сообщила она, бросив шляпку на стул.

– Как, еще одна? Вы же устраивали в сентябре…

– Нет, эта будет домашней. Нас пока пятеро, Нелли – хозяйка. Ты участвуешь?

– Не знаю, – нахмурилась Ванесса. – У меня и работ хороших нет толком…

Новость, однако же, разбудила в ней волнение. Захотелось окунуться в радостную подготовительную кутерьму: отбирать, развешивать, пусть даже и не свое; обмениваться мнениями и ревниво наблюдать за реакцией гостей.

– А когда выставка?

– В следующие выходные.

Пришла Грейс и, мигом оценив обстановку, принялась мягко убеждать ее не спешить с отказом. Попросила показать работы («Я точно помню, у тебя было что-то интересное»); рассматривала долго, с пристрастием. Наконец вынесла вердикт:

– Вот эти я бы точно взяла.

Это были два пейзажа, сделанные в Фернтри-Галли: один с прудом, другой с эвкалиптами. Технически они казались ей неплохими, но не хватало чего-то еще. Она и сама не могла понять, в чем тут дело, однако, подумав, согласилась выставить их: чужое мнение бывает полезным.

Пока Ванесса разбирала свой спонтанный вернисаж, Грейс высыпала на тарелку принесенное печенье. Субботние чаи в Орлином гнезде нередко проводились в складчину: настоящее спасение при их теперешней гордой нищете. Снова загудел лифт за стеной, щелкнула входная дверь, и Делия воскликнула, забыв даже поздороваться:

– Какая ты красивая!

– Ну что за глупости, – сказала Ванесса; она возилась с посудой. – Это всего лишь кимоно.

– Оно похоже на старинное платье, – не унималась та. – Тебе очень идет.

– Кстати, о платьях, – вмешалась Грейс с другого конца мастерской. – Я ведь все-таки съездила в Праран.

Вся беспечность Делии вмиг улетучилась, и она застыла на месте, смяв в руке перчатку. Потом спросила вполголоса:

– И как?

– Мне показалось, дела у них идут хорошо. Ателье выглядит прилично, клиенток хватает – при мне приходило несколько. Принимает молодая дама, очень приятная.

– Она… слышит?

– Ну разумеется. Как бы она иначе работала?

– А еще кто-нибудь был?

– Кажется, видела твою сестру, мельком. Темные волосы, глаза большие, как ты описывала. Она дала записку приемщице и сразу ушла куда-то наверх.

– Да, – сказала Делия рассеянно, – очень трудно найти хорошую переводчицу. Если бы я осталась…

– Хватит, – Ванесса подошла к ней и отняла измятую перчатку. – Если бы ты осталась, то сидела бы сейчас в Лонсестоне. У твоей сестры все хорошо, слышала ведь.

Это возымело действие, и Делия, пробормотав: «Да, конечно» и стряхнув оцепенение, кинулась переодеваться: вот-вот должен был прийти мистер Пирс. Нинни, как его называла Фрэнки, не только сделался завсегдатаем их субботних пикников, но вдобавок приводил с собой интереснейших людей, большей частью мужчин. Публика была пестрая, но всех объединяло одно: салонным любезностям они предпочитали горячие обсуждения и споры, которые в этой поднебесной студии вспыхивали от малейшей искры. И каждый раз, приветствуя гостей, Ванесса благодарно думала о Нинни, хотя совсем недавно – стыдно вспомнить – считала его занудным моралистом.

Он явился с предсказуемой точностью и протянул ей связку тоненьких эвкалиптовых веток, перетянутую суровой нитью. От длинных листьев цвета разбеленного хрома запахло лесом.

– Я подумал, что вам должно этого не хватать здесь, в городе, – скороговоркой объяснил он, не дав ей раскрыть рта.

Избавившись от этого эксцентрического букета, мистер Пирс с независимым видом заложил руки за спину и отрекомендовал своего очередного спутника. Им оказался джентльмен, давно переступивший порог среднего возраста, но лишенный какой бы то ни было важности и солидности. Лысая, как бильярдный шар, голова казалась маленькой на высоком и чуть полноватом туловище, облаченном в свободный шерстяной костюм, а глаза за стеклами очков смотрели выжидательно и хитро. Услышав имя визитера, Ванесса на миг лишилась дара речи: оно было чересчур громким для ее кружка. Иллюстратор, художник и критик, известный своими новаторскими взглядами – могла ли она надеяться, что он придет к ней сам? Скованная волнением, Ванесса поздоровалась и отступила, пропуская обоих мужчин в мастерскую. На столе уже стояли чашки, примус гудел, и все было, на самом деле, замечательно. Когда новый гость с несвойственной его возрасту прытью подскочил к мансардному окну и восхищенно сказал: «Вот это да!», она рассмеялась и почувствовала облегчение.

Народ тем временем продолжал прибывать. Ванесса с радостью отметила, что белокурый молодой англичанин, с которым они в прошлый раз взахлеб обсуждали Блейка, пришел снова и что заглянул ее навестить Паскаль, несмотря на его ссору с Фрэнки. Забежали на минутку Пим и Нелли, да так и остались, увидев именитого гостя. Говорил в основном он: о бессилии европейского подхода к изображению австралийской природы, о проблемах реализма вообще – и удивительно было слышать все это именно сейчас, когда она сама начала задумываться о чем-то подобном.

– Скажите, пожалуйста, – раздался вдруг девичий голос, такой непривычно звонкий и уверенный, что Ванесса не сразу узнала его, – если живопись перестанет быть реалистичной, как же она сможет выполнять свое главное предназначение?

– А какое главное предназначение живописи? – лукаво поинтересовался художник, сделавшись похожим на коварного экзаменатора.

– Ну как же, – ответила Делия. – Отражать действительность, разве нет?

Какая муха ее укусила? – удивленно подумала Ванесса. Хорошо еще, что он, этот человек, не похож на сноба и едва ли способен обидеть собеседника, каким бы неискушенным и наивным тот ни был.

– Как вам сказать… Мнение это, видите ли, немножко устарело. Да; сейчас – спросите любого, и вам назовут дюжину предназначений и целей. Нести красоту, учить морали и прочая. На самом же деле никакого универсального предназначения попросту нет. Понимаете? Есть человек с кистью или, там, с комом глины в руках. У этого человека есть некие идеи, мысли, ощущения, которые он хочет донести до других. Вот это-то и есть главное в искусстве: личность его творца. Если он внутренне свободен и ничего не боится, он сможет создать что-то настоящее. Остальное – шелуха.

«Да, так и есть», – отозвалось что-то внутри: так глаз отмечает точность найденного оттенка. Славная маленькая Делия; как хорошо, что она все-таки не утратила непосредственности, которая позволяет детям, не страшась, задавать вопросы, какими глупыми бы они ни казались.

Минут через сорок художник откланялся, оставив после себя запах крепких сигар и ощущение чего-то значительного. Какое-то время все молчали, а затем Фрэнки завела разговор о японской живописи, цитируя прочитанную недавно статью. Раскол между традиционным и современным, поиски путей – все это было понятно и знакомо, и странно даже, какими близкими, на поверку, могут оказаться совершенно разные народы. Очень быстро, впрочем, тема изменила направление и прибилась к другим берегам, но никого это не беспокоило. В разгар беседы Ванесса почувствовала на себе чей-то взгляд, повернула голову, и мистер Пирс сконфуженно потупился. Она машинально провела рукой по волосам – не растрепалась ли? – и вновь обратилась в слух: белокурый оксфордский выпускник говорил о смысле искажения пропорций в картинах Блейка. И снова ей казалось, что все это она давно подозревала и предчувствовала, а теперь лишь находит подтверждения своей правоты. Самообман? Ах, если бы знать.

Ванессе не хотелось отпускать гостей – что время? разве это время? – но они, один за другим, выходили из круга и долго прощались с ней в дверях, словно бы смущенные ее огорчением. Разговор истаивал, бледнел, как бесконечный канон, из которого постепенно исчезают голоса. Она высказала идею о том, что современный человек избалован реализмом и не способен воспринимать глубокую символику – и обнаружила, что ее партия стала последней.

– К слову, о символах, – сказала Грейс после паузы. – В Обществе художниц Виктории будет лекция на эту тему. Думаю, тебе было бы интересно.

– Я сто раз объясняла, – с досадой ответила Ванесса, – что не могу позволить себе даже эти жалкие девять шиллингов на членский взнос.

– Ну, а если поговорить с отцом, чтобы он поднял тебе жалованье? Это ведь унизительно.

– Он не будет слушать. Этого он и добивается: чтобы я сдалась и вернулась. Хочет доказать мне, что женщина не способна жить самостоятельно. Но мы еще посмотрим, кто из нас упрямей.

– Я скоро буду зарабатывать, – торопливо вставила Делия; ей было явно неловко слушать этот разговор. – Уже со следующего месяца. Тогда ты сможешь вступить в общество.

– Обязательно приходи, – подала голос Фрэнки. – Там устраивают столько интересных вечеров, обсуждений… Женщины должны держаться вместе, ты согласна?

Да, пожалуй, она была согласна. Пусть не удалось возобновить учебу, но хотя бы эта малость – общаться со своими, делиться опытом – была бы сейчас очень кстати. Да, и выставка! Она чуть не забыла об этом. Даже Делия еще не знает.

– Как здорово! – оживилась та, услышав новость. – И ты будешь участвовать?

– Думаю, что да. Это в следующие выходные. Ты ведь поможешь нам? Мы организуем чай, нужно будет все подготовить…

– Конечно, – сказала Делия, но прозвучало это не очень уверенно. – Правда, в воскресенье мне надо будет уйти…

Она отвела глаза и чуть покраснела. В первый миг Ванесса подумала, что речь идет о сестре, что Делия решила нанести ей визит и помириться; но потом вспомнила, как странно она себя вела в день Кубка Мельбурна: нервничала, тянула время, собираясь; убеждала остальных идти без нее – «Я найду вас потом, на ипподроме». Хитрости ее были шиты белыми нитками, но тогда, в суматохе, Ванесса не догадалась, в чем дело.

– Ты встречаешься с Джеффри, ведь так?

Делия зарделась еще сильнее, но поняла, очевидно, что отпираться и дальше бессмысленно.

– Что в этом плохого? – тихо сказала она.

– Господи, какая ты глупая! Я ведь тебе говорила. Брось это. Забудь. Он совсем не такой, каким может казаться.

– Это все неправда! Я тоже так думала сначала, но потом поняла…

– Да это же абсурд! Посмотри на него и на себя: разве такой человек тебе нужен?

– Ах, вот как, – сказала Делия с горькой усмешкой. – Ты думаешь, раз я некрасива, мне и пара нужна такая же?

– Что за вздор ты несешь!

– Несса права, – мягко заметила Грейс. – Мужчинам нельзя доверять. Послушай нас, это добром не кончится.

– Мне почти двадцать один год, я сама могу распоряжаться собой.

– Ну, вот после дня рождения и начнешь распоряжаться, – спокойно ответила Ванесса. – А пока, извини, мы не можем тебя отпустить.

– Вы не имеете права! Да что же это… Агата тоже говорила, и не пускала, но вы-то? Вы же сами живете, как хотите!

– Прости, – повторила она. – Но пока ты с нами, мы за тебя в ответе.

Ох, как трудно было ей вынести взгляд Делии, полный обиды и упрека; вынести ее безмолвный уход – и почувствовать себя распоследней свиньей, лицемеркой, которая отказывает в радостях другим, но не себе. Хотелось разрубить этот чертов гордиев узел немедленно, крикнуть ей вдогонку: «Иди и пеняй потом на себя».

– А может, пусть их? – задумчиво произнесла Фрэнки, словно прочитав ее мысли. – В конце концов, ничего смертельного не произойдет…

– Да ты в своем уме? – возмутилась Грейс. – Она и не подозревает, какими чудовищами могут быть мужчины. Зачем ей это? Вот выйдет замуж… а нет – тем лучше.

Её слова дали Ванессе подобие утешения; но когда обе подруги ушли, она вновь помрачнела. Делия упрямо отсиживалась в спальне, так что пришлось прибираться в одиночестве. Споласкивая чашки под краном в уборной, она думала о том, что совсем недавно Делия прогуливалась по их саду вместе с Эдвином, и тетка с отцом в один голос твердили: лучшей пары не сыщешь. Что у них не заладилось? Вероятно, была какая-то ссора, хотя оба предпочитали об этом молчать. А теперь – что ей делать? Умыть руки или настоять на своем, рискуя со всеми разругаться? Можно, конечно, попытаться поговорить с Джеффри, но ведь он снова начнет разыгрывать дурачка.

Вернувшись в комнату, она убрала посуду – благодаря стараниям мистера Пирса у них был теперь не только стол, но и шкафчик – и уселась за эскизы. Несмотря на ничтожное жалованье, работа ее не тяготила: паять и резать в стенах родного дома приятней, чем служить официанткой или продавщицей. А отец – пусть воюет. Пусть они все обижаются, сколько хотят, но она будет делать то, что считает нужным – отныне и во веки веков.

37. Мост Принца

В неярком, облачном свете вода казалась серебристой и беспрерывно дрожала, покрытая мелкой сетчатой рябью: день был ветреный. Каменная лестница вела с моста на набережную, довольно узкую и грязную, где Делия прежде не бывала. Травянистый берег круто скатывался к причалу, у которого стояли, чуть покачиваясь, вёсельные лодки; с другой стороны набережной тянулась вереница мрачноватых построек, похожих на склады.

– Постойте тут, – сказал им Джеффри и направился к билетному киоску, чей матерчатый купол делал его похожим на цирк.

От реки пахло водорослями и чем-то еще, сыроватым и затхлым. Ванесса отошла к лесенке, по которой спускались на причал, и, облокотившись на перила, стала следить за чайками. Со станции долетали паровозные свистки. Делия поискала глазами Джеффри и вдруг заметила в очереди к кассам знакомую фигуру. Несмотря на непривычный светлый костюм и соломенную шляпу, узнать мистера Пирса было легко: он стоял, заложив руки за спину, и слегка раскачивался взад-вперед, как делают нетерпеливые люди. Делия хотела позвать Ванессу, но та не видела ее, а кричать было неловко.

– Смотрите, кого я встретил, – весело сообщил Джеффри, подойдя к ним.

– Тоже решили покататься, мистер Пирс? – спросила Делия. Подруги любили беззлобно подтрунивать над ним, и она невольно усвоила этот легкий, чуть фамильярный тон.

– Да вот, – он сделал неопределенный жест и снова спрятал руку. – Погода хорошая.

Как будто это что-нибудь объясняло.

Ванессу тоже удивило его появление. Но, с другой стороны, город не так уж велик, заметила она. Тем более в выходной.

– Хотите взять лодку?

– Да нет, я не большой любитель. Вот моторный катер – другое дело. Понимаете, прогресс…

Такое совпадение выглядело совсем уж необычно. Неужели Ванесса встречается с ним тайком? – думала Делия, глядя им в спину, пока они спускались с набережной по узкой лесенке. Нет, это совсем на нее не похоже.

Прогулочный катер стоял в конце причала. Крутобокий и длинноносый, с крашенными в синий цвет бортами, он был снабжен плоским навесом и вмещал двенадцать человек, не считая капитана. Выстроившись гуськом, пассажиры начали по очереди забираться внутрь: нарядное семейство с тремя детьми, пожилой господин с тростью крючком. Увидев, как неловко мистер Пирс подал Ванессе руку, Делия не удержалась и тихонько спросила:

– Думаете, он случайно здесь оказался?

– Ш-ш-ш, – ответил Джеффри. – На свете не бывает случайностей. Это я его позвал.

Так вот оно что! «Не пережи