Book: Записки из Города Призраков



Записки из Города Призраков

Кейт Эллисон

Записки из Города Призраков

© Вебер В.А., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Эдли и Рису,

самым милым парням на свете


Пролог

Подумайте о моменте, маленьком сантиметре времени, в котором вы существовали бы вечность, если б нашлась возможность уложить время вдоль линейки. Может, он преследовал бы вас в том голубом дюйме полубессознательного состояния, в котором пребываешь перед тем, как окончательно проснуться.

Мой сантиметр: я и Штерн. За неделю до отъезда в художественную школу.

Если бы я могла остаться там, в моменте до того, как все изменилось, я бы осталась в нем навеки.

Я вижу, как он стоит передо мной, расправив плечи, золотистый, подвешенный в солнечном свете, который выглядит как мед. Черные завитки густых волос… Как широко посажены его глаза, ярко-синие на солнце… Маленькая щелочка между передними зубами, которую, улыбаясь, он всегда пытается скрыть рукой…

Я в сарае позади «О, Сюзанны», ярко-пурпурного дома, который построили мои родители до того, как я появилась на свет. Штерн так назвал дом в четыре года, когда начал заниматься музыкой с мамой. В честь первой песни[1], которую мама научила его играть. И он неразрывно связал дом с той песней.

«О, Сюзанна, не плачь ты обо мне». Так он поет всегда, едва видит дом. Я слышу, как он поет, и вижу, как он подходит.

И именно в этот момент я бы нажала кнопку «Остановись».

Улыбка, расползающаяся по всему его чертову божественному лицу. Тишина. Ничего еще не началось, а ничему не начавшемуся не нужно заканчиваться. «Остановись».

Я могу стоять здесь, у двери дощатого сарая, ожидая, пока он подойдет, глядя на его чертово божественное лицо до скончания веков. И больше нам ничего бы не пришлось делать.

И нам не пришлось бы изменяться.

И ему не пришлось бы уйти.

Глава 1

Шевелись.

Но только потому, что нет другого способа рассказать эту историю.

– Слишком жарко для физического труда, Лив, – жалуется Штерн, когда мы поднимаем огромную картину, которую я нарисовала за лето – морской пейзаж, небо, истекающее синевой в густо-зеленые волны, – с высокой стопки других картин, лежащих в сарае позади «О, Сюзанны». Голос моего лучшего друга хрипловатый и спокойный, совсем не такой, как в далеком детстве.

Он поднимает картину над головой, тогда как я наклоняюсь к пыльной земле и беру другую картину: черных дроздов в кронах пальм. Штерн и я замираем в сумраке сарая, нам не хочется выходить под солнце. Хлопковая материя топика прилипла к каждому квадратному дюйму моей кожи.

– Нам лучше выйти отсюда, – говорит Штерн, похлопывая по бетонному полу сарая кожаной подошвой сандалий «Найк». Поднимается облачко пыли. – Или мы умрем прямо здесь.

Штерн направляется к Джасперу, моему ржавому, старому, лягушино-зеленому «Капри»[2], названному так, потому что цветом тот напоминал Штерну болотных лягушек, которых он называл не иначе, как Джаспер.

Завтра мама и папа повезут меня (и Джаспера) обратно в школу, всю дорогу от моря до сверкающего озера. Они в последний раз соглашаются терпеть присутствие друг друга в ограниченном пространстве автомобильного салона ради меня. Потом они оставят нас (меня и Джаспера) на милость Мичигана, и я скрещу пальцы в надежде, что индейское лето[3] наступит до того, как все завалит снегом, а они самолетом вернутся домой, где стоит вечная жара. Мама позвонит, чтобы сообщить, что долетели они «благополучно». И не станет делиться подробностями того, что последует за моим отъездом: отец тоже отбудет (они решили, что этого не произойдет, пока я в доме), а перед этим они решат, кто что возьмет, и в гостиной будут громоздиться коробки, а на паркетном полу лежать полотнища пузырчатой упаковки, пузырьки которой я так любила схлопывать.

Они уже три месяца жили врозь, а неделей раньше оформили развод. Мама знает, что их развод для меня – большое горе. И пока старается обходить его стороной, уповая на то, что время – искусный лекарь таких открытых ран.

– Догоняй, Ливер! – кричит Штерн, замечая, что я отстаю.

– Надсмотрщик рабов, – бурчу я, выхожу из сарая спиной вперед, чтобы направиться к багажнику ржавого «Капри», стоящего на подъездной дорожке.

За окном я вижу папу, готовящего обед. Сквозь чистое стекло мука, которую он просеивает, выглядит мягко падающим снегом. До прошлой зимы я не знала, как выглядит снег. В Майами его не бывает. Штерн заставил меня связаться с ним по скайпу, когда снег пошел в первый раз, и поставить компьютер у окна так, чтобы он мог наблюдать за ним вместе со мной.

Наконец-то мы выбираемся из сарая. Укладываем обе картины в багажник, наши пальцы липкие от пота.

– Мило, – говорю я со вздохом. – Ладно. На том и остановимся? – И широко улыбаюсь, задираю верхнюю губу, пока не обнажаются десны.

Он показывает мне язык, вытирает руки о шорты и идет к сараю. Я следую за ним.

– Мы остановимся, когда закончим, – говорит он. И тут же останавливается, вздыхает. – Не могу поверить, что ты уже уезжаешь. – Что-то ищет в кармане шортов. – Между прочим, я кое-что для тебя сделал, чтобы ты вспоминала меня в долгие, долгие мичиганские вечера. – И протягивает мне си-ди с надписью «Л. ШТЕРН, ФОРТЕПЬЯННЫЙ БОГ» (ниже маленькими красными буквами: «Лукас Штерн против Джульярда: практические занятия величайшего музыкального гения нашей страны»).

Я беру си-ди в руку, театральным жестом прижимаю к груди.

– Вау! Какая честь, Эл Штерн, фортепьянный бог. Но я думаю, неужели недостаточно того, что я уже сто двадцать раз слышала, как ты сыграл каждое произведение под чутким маминым контролем?

Он улыбается.

– Я знаю, да. Но разве тебе не хочется быть здесь и видеть наяву, как играет фортепьянный бог? Особенно если он что-то запарывает и ему нужен человек, которому он потом может поплакаться в жилетку, чтобы чуть поднять себе настроение?

Очередная капелька пота катится по моей спине.

– Вероятность, что фортепьянный бог что-то запорет, нулевая, – говорю я. – И ты знаешь, что я бы осталась здесь, если бы мой чертов триместр не начинался так рано.

– И еще один великий вызов: обедать дважды с твоими родителями, одному, каждый вечер в твое отсутствие.

– Что ж, – я кладу диск на коробку с маркировкой «ЛИВ-МИЧИГАН», кожа на моей челюсти натягивается, – тебе остается пообедать еще пару раз до того, как папа переедет к Хитер. – Я глубоко вздыхаю и бросаю на Штерна тоскливый взгляд. – Если бы си-ди помог с этим…

Он елозит мыском сандалии по бетонному полу.

– Извини, Ливер, – мягко говорит он. – Я не хотел этого касаться. – Его баскетбольные шорты начинают сползать вниз, но он подтягивает их, прежде чем наклониться за следующей картиной. Я успеваю заметить черную полоску волос, уходящую вниз от пупка. И живот плоский, никакого жирка. Штерн такой высокий. Кожа загорелая. Губы алые.

– Что ж, они практически и твои родители, – быстро говорю я, надеясь, что слова изгонят нежданную дрожь, которая пробегает по моему телу. – Я хочу сказать, что в это лето ты провел с мамой больше времени, чем я.

– Я не могу назвать приятным времяпрепровождением подготовку к прослушиванию в Джуль-ярде. Иной раз кажется, что пальцы сейчас отвалятся. – Он прижимает к груди одну из моих аляповатых картин. – Хотя твоя мама клёвая. Моя такой никогда не будет.

– Если отбросить в сторону всю эту шизофрению, ты хочешь сказать? – Я говорю это в шутку, но слово «шизофрения» оставляет во рту странное послевкусие.

В отдельные дни она нормальная. Лучше, чем нормальная, – классная. Штерн все еще берет у нее уроки, когда она действительно принимает лекарства (не так много думает о том, как они отупляют ее креативную душу), когда она безопасная, когда ее пальцы скользят по клавишам, создавая музыку, заставляющую замереть там, где ты есть, и замечать все прекрасное, что окружает тебя.

Его пальцы тоже способны на такое, прекрасные пальцы, которые сейчас сжимают край моей картины; я чувствую странное, внезапное нервное возбуждение, как в тот момент, когда тебя пристегивают к пластиковому сиденью русских горок перед тем, вагончик покатится вниз. Это чувство нарастало во мне долгое-долгое время – и я до сих пор не знаю, как мне его назвать.

До прошлого года я даже не смотрела на него как на парня. Я знаю о нем все: что впервые он по-настоящему поцеловался с Марисоль Фуэнтес в восьмом классе, в ванной матери Марисоль. Я знаю, что маленьким мальчиком ему нравилось надевать одежду матери, вплоть до головной повязки и клипсов. Я знаю, что он больше всего боится попасть в автомобильную аварию и лишиться рук.

Но все это не помогло мне осознать, что в один прекрасный день все изменилось, причем ни один из нас не понял, Как или Что. Штерн – мой забавный, пухлый, завернутый на музыке маленький Штерн – внезапно превратился в еще одного парня со щетиной на щеках и ямочкой на подбородке, которая становится больше, когда он улыбается.

Я не могу этого отрицать, как ни стараюсь. А я стараюсь. Но Штерн неоспоримо и бесспорно привлекательный. Как я не замечала этого раньше?

На долю секунды я встречаюсь с ним взглядом, и его глаза блестят: словно он тоже знает – что-то… переменилось. Мы присаживаемся и беремся за следующую раму, большой картины, и – глаза в глаза – несем ее к двери сарая, за которой ослепляющее светит солнце. Я вижу, как ветер качает провода. От жары кружится голова, тяжелые листья пальм гнутся к земле. Дьявольское солнце.

С картинами мы почти закончили, и я приваливаюсь к горячему металлу автомобиля, вероятно, прожигающему дыры в моем топике. Штерн хитро улыбается – с такой улыбкой его лицо начинает напоминать обезьянью морду, – когда идет ко мне с одной из последних картин.

– Я нашел, на мой взгляд, лучшую, – говорит он, вскидывая брови.

– Вроде бы я не просила тебя выбирать, Штерни…

И тут он поворачивает картину, чтобы я могла ее видеть: автопортрет. Автопортрет нагишом. Буфера. Огненный клок в промежности. Я нарисовала его в прошлом году по заданию. Чтобы студенты лучше узнали друг друга. Мы все нарисовали. Мой труд не оценили. «Непропорционально», – прокомментировала миссис Уэбб, и остальные студенты согласно покивали. Вернувшись этим летом домой, я спрятала автопортрет в сарае, чтобы больше никогда о нем не думать, и не думала, пока Штерн не откопал его.

– Отличная… э… работа, Лив, – говорит Штерн, едва сдерживая смех. – У тебя такие красивые… мазки.

Я пытаюсь вырвать картину из его рук, но он держит ее крепко.

– Дай сюда, говнюк! – кричу я, прыгаю на него, обхватываю за талию, чтобы защекотать.

Он поднимает картину над головой и всем весом наваливается на меня. Мы падаем на горячий, пыльный двор у самого края подъездной дорожки, пыхтя и толкаясь; картина выскальзывает из его пальцев, лицевой стороной вверх, застывает на гравии. Я уже на нем, оседлала, обхватив ногами бедра, но прежде чем успеваю потянуться к картине, он скидывает меня с себя, оказывается на мне; теперь одна его нога между моих, а руки заводит мне за голову, и я не могу ими пошевелить. Смотрю на него снизу вверх, у его головы золотой нимб, я тяжело дышу, вся потная.

– Не дергайся, – говорит он, глядя на меня сверху вниз, чуть осипшим голосом. – Я серьезно: это прекрасная картина, Оливия.

По жару на щеках я понимаю, что лицо у меня пунцовое. И у него тоже. Щеки налились кровью. Его большие, светло-карие глаза проходятся по мне таким взглядом, будто он никогда не видел меня раньше. Мы замираем, жара атакует нас со всех сторон. А потом нерешительно он касается рукой моей щеки и тянет меня к себе, целует в губы, очень нежно. Я чувствую его пальцы в своих волосах, его большая рука у меня на затылке. Жар заполняет все мое тело, когда я прижимаюсь к нему, целую в ответ. Позволяю глазам закрыться, когда он еще сильнее прижимает меня к себе, и перестаю замечать жару. Перестаю замечать все, кроме странного чувства, пульсирующего во мне: мое тело тает и сливается с его. «Штерн. Это Штерн».

Он отстраняется на мгновение, и когда я открываю глаза, чтобы посмотреть на него, мой желудок резко уходит вниз, как на русских горках. Его глаза.

Его светло-карие глаза стали серыми.

Я подаюсь назад, голова кружится, моргаю несколько раз: его глаза не меняют цвет. Мы поцеловались, и теперь его глаза не меняют цвет на прежний. Мир наклоняется, тащит меня с собой. Я не могу найти точку опоры, не могу сообразить, что к чему. Его кожа более не загорелая, она цвета старой газеты.

Внезапно – как при вспышке фотоаппарата – небо теряет синеву, становится тяжелым. Я несколько раз моргаю, но оно такое же: мутно-серое, дезориентирующее, словно я попала в черно-белый сон.

«Нет. – Я трясу головой. – Нет». Паника захлестывает меня. Я не могу шевельнуться. «Серое пространство». Место, о котором рассказывала мне мама: мертвое, без музыки, без цвета. «Это серое пространство?»

Это происходит. Я схожу с ума. Как мама.

Штерн выглядит подавленным.

– Это… это была ошибка, – бормочет он. – Я не… я не думал. Это просто случилось. – Кусает губу. – Я надеюсь, это не… Я не хочу, что это повлияло на наши отношения. Мы же друзья.

«Нет».

– Штерн… – Грудь сдавило, голос едва слышный. Я не знаю, как объяснить случившееся, не показавшись совсем рехнувшейся. Нет у меня нужных слов. Я не могу сказать ему, что не сожалею об этом и никогда не буду сожалеть, что я это хотела. Поэтому просто сижу. Молча. В ужасе. Он встает, избегая встретиться со мной взглядом.

– Я… мне надо идти на работу… – Он отряхивает от пыли баскетбольные шорты. – Забыл, что обещал сменить Лупа… Послушай, скоро увидимся, хорошо?

И всё.

Мгновения спустя, все еще сидя в пыли, я наблюдаю, как он быстро идет к своей теперь серой «Тойоте», даже не оглянувшись, чтобы помахать рукой. Я наблюдаю, как серый дымок выхлопа поднимается к серому небу.

Серое. Серое. Серое. «Серое пространство». Мертвое место. Мамины руки замерли на клавишах, когда она рассказывала мне о нем. «Пока у меня есть музыка, пока я здорова, Серое пространство держится в стороне».

Я стучусь затылком по дереву, стараясь выбить то, что залезло в голову. Но застряло крепко. Ужасная, вызывающая тошноту серость. Повсюду.

А под серой тяжестью острая, пронзающая тревога: почему до этого момента я не отдавала себе отчет в том, что хочу Штерна? Хочу – именно так. Хочу бороться с ним в темной пыли, и целовать его губы, и зарываться пальцами в густые черные волосы, и держаться за руки на вечеринках. Я всегда радовалась, когда видела его, приходя домой, но не осознавала этого.

Но он сказал, что это ошибка. Что он этого не хотел. Тогда почему сделал?

Моя голова не перестает кружиться. Мир по-прежнему каменно-серый.

Первый раз разум мамы «выкинул фортель» – по крайней мере, я впервые услышала об этом, – на двенадцатом году моей жизни. Она не сомневалась, что видит змей, выдавливающих вверх клавиши ее кабинетного рояля. Стояла над инструментом с мясницким тесаком, дожидаясь, когда они выползут, чтобы отрубить им головы. Потом, после того, как папа успокоил ее и глаза очистились от тумана, она сказала: «Что-то происходит со мной. Что-то не то. Я боюсь».

Бум! Гром разрывает темно-серое небо, теплые капли дождя шлепаются на мою кожу: я понимаю, что мои глаза подвели меня не полностью. Надвигается гроза. Я поднимаюсь, иду к автомобилю, захлопываю крышку багажника. Приваливаюсь к горячему металлу и позволяю дождю смыть пыль с кожи.

Завтра я уеду от жары и качающихся пальм далеко-далеко. Потом несколько дней буду устраиваться в новом общежитии, закончу картины. Если Штерн не позвонит в течение недели, сдамся и позвоню ему сама. Скажу, что люблю его. Услышу в ответ его сбивчивые признания, и влюбленными станем мы оба. И мои глаза снова увидят цвета, придут в норму.

Я не волнуюсь.

Да только есть в моих планах одна неувязка.

Через неделю Штерн будет мертв.

И за мамой приедут глубокой ночью, чтобы препроводить ее в камеру Броудвейтской тюрьмы по обвинению в убийстве Штерна.



Глава 2

– Чуть меньше года, – говорю я доктору Левину, моему окулисту, прижавшись лицом к тяжелому металлическому устройству и глядя на изображения, которые проецируются на стену. Цветные изображения, да только цветов я не различаю.

Десять месяцев я абсолютный дальтоник. Десять месяцев после поцелуя, десять месяцев с тех последних мгновений, проведенных со Штерном. Десять месяцев после его смерти. Ничего не могу с собой поделать и гадаю, как будут выглядеть сегодня, четвертого июля, фейерверки на фоне оттенков серого неба.

Я начала забывать, как выглядят цвета. Перестав рисовать, я начала забывать и многое другое. Ощущения кисточки в руке, ощущения мастихина, запахи угля и скипидара. Я больше не разгадываю загадки: а что появится на холсте? Я доверяла живописи. Полагалась на нее. Но теперь все ушло. Доверие испарилось, как дым, вместе со свободой моей матери, самой важной дружбой в моей жизни и моими отношениями с папой.

Теперь остается только одно: ожидать неизбежного.

Девять дней. Девять дней до начала слушаний. Девять дней, по прошествии которых они скажут нам – официально, – что она ушла навсегда.

Доктор Левин проявил себя с лучшей стороны, назначив консультацию на праздничный день. Возможно, как и у меня, лучшего занятия у него не нашлось. Он отодвигает устройство в сторону и вновь зажигает свет, подсаживается ко мне. Он уже час занимается моими глазами. Пневматическим тонометром проверял внутриглазное давление, направлял в зрачки яркий луч, словно хотел разглядеть, что у меня с обратной стороны затылка, показывал листочки с цифрами, нарисованные точками на фоне других точек.

– Оливия, – мягко начинает он. – Никаких признаков повреждения сетчатки твоих глаз нет. Если на то пошло, ты на удивление хорошо различаешь оттенки серого.

– И что? Что это означает? – Я наклоняюсь вперед из большого кожаного кресла.

Он сдвигает очки ближе к переносице.

– Церебральная ахроматопсия[4], на которую ты вроде бы жалуешься, практически неизвестна. Это исключительно редкое состояние, почти всегда – результат какого-то повреждения затылочной доли на обоих полушариях мозга, и маловероятно, чтобы такое случилось с тобой.

Я чувствую, как краснею.

– Я… теперь я не могу даже рисовать. – Горло перехватывает, я стараюсь откашляться.

– Я не говорю, что это пустяк, как и не говорю, что не верю тебе, Оливия. – Доктор Левин мягко кладет руку мне на плечо, словно говорит с четырехлетним ребенком… собственно, он так и говорил со мной с тех пор, как мне исполнилось четыре годика, не считая необходимым изменить голос. – Что я хочу сказать… не думаю, что причина происходящего с тобой физическая.

Я, сощурившись, смотрю на него.

– Тогда почему это происходит со мной?

Теперь он откашливается, достает ручку из-за уха, рассеянно возвращает на прежнее место.

– Может, тебе надо подумать о том, чтобы поговорить с кем-нибудь из… с кем-нибудь из профессионалов. Я знаю нескольких блестящих специалистов. Уверен, тебе это пойдет на пользу.

Он вновь пытается положить руку мне на плечо, но я инстинктивно отдергиваю его.

– Что вы такое говорите?

Он вскидывает обе руки, ладонями вверх.

– В этом нет ничего постыдного. Я сам несколько десятилетий хожу к психоаналитику. Это нормально.

Кабинет внезапно становится холодным, как морг. Я знаю эту дорогу: моя мать прошла такой же, и ему это известно.

– Вы думаете, я чокнутая.

– Нет. – Он трясет седой головой. – Я говорю, что в последнее время тебе пришлось многое пережить… больше, чем достается большинству.

Я не отвечаю, но поспешно выбираюсь из кресла. Он вздыхает, пока я быстро иду к двери. Я не хочу говорить о том, что мне пришлось пережить, ни с ним, ни с кем-то еще.

Первый раз я попала к психоаналитику в двенадцать лет. Сразу после того, как безумие матери проявилось во всей красе. Доктор Эдли Нолан, старикан с длинным лошадиным лицом, после двух отвратительных сессий сказал мне, что бе-зумие у меня в генах. И мне надо только дождаться, когда оно проявит себя.

После этого папа уже не заставлял меня вновь пойти к психоаналитику; думаю, он чувствовал себя виноватым за нанесенную мне травму. И потом, папа же не знает, как далеко все зашло.

Никто не знает.

Доктор Левин открывает дверь, выпускает меня в приемную и останавливает, прежде чем я успеваю убежать.

– Оливия. Послушай… я знаю тебя с детства. Я слушал, как твои родители говорили и говорили о тебе. Я знаю, как важна для тебя живопись. Как всегда была важна.

Мысленно я отвечаю: «Да. И что?» Я смотрю на мой ноготь с облупленным черным лаком. Годом раньше я бы увидела, что он фиолетовый.

– Продолжай рисовать карандашом или углем – пока ограничься черным и белым, – продолжает он. – Цвета вернутся к тебе, когда ты будешь к этому готова, не волнуйся об этом. Вот увидишь… все образуется наилучшим образом. Я знаю, что образуется. – Он одаривает меня улыбкой, приберегаемой для детей и недоумков. – Ты молодая, надолго это не затянется. Постарайся расслабиться, ради меня, хорошо? Сможешь это сделать?

Какое-то время я сижу в автомобиле, прижавшись лбом к раскаленному рулевому колесу, не думая о том, что воздух так нагрелся, что им практически невозможно дышать. Стайка шести– или семиклассниц идет по высохшей лужайке перед автостоянкой, направляясь, несомненно, на пляж. Груди-прыщики прикрыты бикини, шорты короткие-прекороткие, полностью открывающие коричневые ноги.

Коричневые, потому что их ноги более темно-серые в сравнении с моими.

Я в этом уже поднаторела: отличаю синее от красного или коричневого. Запоминаю точный оттенок и текстуру почтовых ящиков и знаков «Стоп», а потом сравниваю с футболками или блеском для губ, или песком. Это трудно: определять цвет того или иного по оттенкам серого.

Девчонки толкают друг друга в идущих впереди мальчишек, на телах которых еще не растут волосы, смеются, вертятся.

Я включаю двигатель и – на полную мощность – кондиционер, чтобы заглушить все прочие звуки. Они напоминают о времени, которое теперь вызывает у меня только грусть: до моего отъезда; до того, как мама начала видеть то, чего нет; до того, как папа решил, что он этого больше не выдержит; до того, как мы со Штерном подумали, что нас связывает нечто большее, чем ДДГ[5]. До того, как мы узнали, что не вечны, и хорошая, легкая жизнь не всем преподносится на блюдечке с голубой каемкой.

Я выкатываюсь из парковочной ячейки, проезжаю мимо комплекса врачебных кабинетов. Кроны пальм обвисли в этой жаре, для моих глаз они тускло-серого цвета. Я задаюсь вопросами: когда с головой у меня станет еще хуже, когда я начну видеть то, чего нет, когда более не смогу это скрывать, когда все узнают…

Для мамы это началось на первом курсе колледжа – именно тогда появились первые, незаметно подкрадывающиеся признаки: лампы вдруг становились невероятно яркими, из темноты доносились голоса людей, словно усиленные динамиками.

Я читала, что шизофрения обычно проявляет себя, когда человеку от пятнадцати до двадцати пяти лет, инициированная травмой или неожиданным событием (обратите внимание).

«Это начинается, – звучит в ушах тихий вкрадчивый голос. – Именно теперь это и начинается».

Мобильник жужжит в кармане моих любимых обрезанных шортов, истертых на заду и заляпанных краской. Может, это Райна. Звонит, чтобы упросить меня прийти на яхту ее дяди и посмотреть фейерверк. Мы со Штерном приходили каждый год.

В этом году меня заставили пойти на ужасную корпоративную отцовскую вечеринку, и Райна уже предложила мое – и Штерна – место на яхте Тиф и Хилари из команды по плаванию. Я иногда думаю, а не хвалится ли она? Мы все любим вести тайный счет нашим друзьям: Оливия – минус один, Райна – плюс два. Но может – каким-то чудом – она хочет наплевать на все и встретиться со мной на автомобильной стоянке, чтобы потом мы крепко напились, а после этого, шатаясь и поддерживая друг друга, завалились в тот бальный зал. Я проверяю мобильник на следующем светофоре. Но сообщение от папы: «Не забудь о сегодняшней вечеринке».

Сердце падает как камень. «Сегодняшней вечеринке». Чертово сообщение! Папа, очевидно, думает, что меня радует перспектива провести вечер Четвертого июля в компании богатых риелторов и их грудастых (сплошной силикон) жен. Разумеется, он не так много знает о том, что меня теперь радует. В последнее время я вижу его нечасто. Свое время он делит между будущей женой, Хитер, и «Елисейскими полями», строящимся кондоминиумом для богатых. И в присутствии Хитер не говорит с техасским акцентом. Произносит слова иначе, куда более четко.

Несколько месяцев тому назад, когда я узнала, что папа собирается жениться на Хитер – честное слово, второй такой зануды на Земле нет, – я не смогла в это поверить. Они встречались чуть больше года – познакомились на собрании группы поддержки людей, близкие которых страдали «эмоциональной неуравновешенностью», – до того, как отец подал документы на развод. Я даже не знала, что он посещал собрания такой группы.

Отец и мама жили раздельно менее трех месяцев, в течение которых он и эта коза все сильнее влюблялись друг в друга. А потом отец сделал ей предложение. И позвонил мне в январе, в понедельник утром, перед первой парой – историей искусства, – чтобы мягким голосом (как будто от этого легче) поставить в известность. Мне пришлось отключить связь, чтобы я смогла блевануть. До этого времени я лелеяла мысль, что Хитер – заменитель, временная фигура в жизни папы, и он вот-вот осознает, что не сможет любить никого, кроме мамы.

К тому времени цветов я все равно не различала, так что совершенно перестала рисовать и сложила все рисовальное в большой армейский рюкзак, чтобы больше не видеть. Вместо того, чтобы корпеть над домашними заданиями, я ходила на вечеринки, переспала с множеством всем недовольных учеников, прежде чем окончательно не бросила школу и не вернулась в Майами. Дома уже полтора месяца, и остается только удивляться тому, как замедлилось время. Такое ощущение, что часы научились отсчитывать одну секунду там, где раньше отсчитывали две.

Я все еще не рассказала папе о сером пространстве, о цветовой слепоте. По-прежнему убеждаю себя, что цвета вернутся, если я никому не буду говорить об их исчезновении.

Нетерпеливый гудок. Водитель «Мерседеса» жмет на клаксон. Должно быть, прошло уже несколько секунд, как красный свет сменился зеленым. Я бросаю мобильник на пассажирское, в пятнах от кофе, сиденье и жму на педаль газа. «Еду! – кричу я себе, пепельному небу, зеркалу зад-него обзора. – Еду!»

Когда я приезжаю домой, Хитер пьет ледяной чай, сидя за кухонным столом.

– О, как хорошо, что ты вернулась. – Ее заостренные черты еще больше заостряются туго стянутым светловолосым конским хвостом. Для меня она выглядит альбиносом: и волосы, и кожа одинаково тускло-светло-серые. – Дейв уже начал волноваться, – а вдруг ты забыла про вечеринку. Ты хорошо…

– Да. Отлично, – бормочу я, обрывая ее, и бегу наверх. Меня бесит, что она зовет папу Дейвом. Просто Дейвом, будто в каком-то частном клубе, членом которого она стала.

В своей комнате я пытаюсь подобрать одежду на сегодняшний вечер. Голос папы звучит в голове, когда я роюсь в ящиках и просматриваю платья, висящие на плечиках в стенном шкафу: «Лив, постарайся немного привести себя в порядок на эту вечеринку, хорошо? Ради меня».

Это что-то новое. Внезапно возникшая у папы идея, что мне надо «приводить себя в порядок». Мама бы защитила меня: ей всегда нравился мой стиль. Хитер, с другой стороны, не заметит креативность, даже если та даст ей крепкого пинка под зад. Она признает только то, о чем ей говорят другие люди: выращенный в морской воде жемчуг, пастельные тона от «Энн Тейлор»[6], сумочки от «Коуч»[7].

Единственное хорошее, что вышло из этой женщины, – ее пятилетняя дочь Уинн, к счастью, слишком маленькая, чтобы понимать непристойную умеренность ее матери. Уинн – единственная причина, по которой я могу одеться и не выглядеть полной дурой. Несколько недель тому назад она помогла мне разобрать платья по цветам, думая, что это игра. И как же малышке понравилось в нее играть. Беззубая улыбка не сходила с ее лица по мере того, как росла каждая кучка. «И какого цвета эти платья, Уинн?» – спрашивала я ее, когда она застенчиво смотрела на одну из кучек. «Синие! Они синие, Ливи».

Так что теперь у меня есть двенадцать цветовых ярлыков, написанных корявым почерком пятилетней девочки, приклеенных скотчем к дну ящиков и в различных частях стенного шкафа. Я высовываю голову в коридор и зову малышку: «Панда! Помоги мне выбрать мой сегодняшний наряд». Я слышу ее торопливые шаги. Приглушенные ковром, она подбегает и обнимает мои ноги.

– Гвиззли! – пищит она, прижимаясь к моим ногам еще сильнее. Когда я приезжала домой в последний раз, мы обсуждали, какими станем медведями, если инопланетяне приземлятся в Южной Флориде и превратят всех в медведей. Я не сомневалась, что она выберет для себя панду, отталкиваясь исключительно от моей детской набивной игрушки, которую я передала ей на прошлое Рождество… а получила от Штерна во втором классе после того, как мне вырезали аппендикс. Не имело никакого смысла смотреть на нее каждый вечер, только возрастало ощущение пустоты и одиночества.

Она врывается в мою комнату и выбирает «темно-перпурное» платье в облипку без лямок, кожаные сандалии со шнурками до колен из «коричневато-желтой» обуви и ожерелье из сандалового дерева, которое раньше носила мама.

– И что ты собираешься делать этим вечером, маленький медвежонок? – спрашиваю я ее, вглядываясь в свое отражение в зеркале над туалетным столиком, пробегаясь пальцами по волнистым каштановым волосам (теперь грязно-серым), строя глазки и надувая губки. Уинн меня копирует, вертится из стороны в сторону в платье с широкой балетной юбкой.

– Собираюсь смотреть фейерверки с Лайзой. Могу я пойти с тобой? Пожа-а-алуйста? – Она поджимает губы и встает навытяжку, как солдат, в широко раскрытых глазах мольба.

Я поднимаю ее на руки, прижимаю к себе, целую в веснушчатый нос, прежде чем опустить на пол.

– Знаешь что, Панда? Мне бы хотелось пойти с тобой. Но тебе и так очень понравятся фейерверки. Я знаю.

Я отправляю Уинн в ее комнату, чтобы завершить приготовления к вечеру, и наблюдаю, как она радостно бежит по коридору.

Через несколько минут Хитер зовет меня снизу:

– Оливия? – И пусть я не отзываюсь, продолжает говорить: – Я собираюсь завезти Уинн к Джеффри и оттуда поехать на вечеринку. Твой отец уже там. – «Попутного ветра». – Так я увижу тебя там через несколько минут? – Я слышу ее вздох, представляю себе, как она стоит внизу, упершись руками в узкие бедра, смотрит на пустую лестницу, ждет.

– Да! – наконец кричу я. – Увидимся там.

Я заканчиваю последние приготовления: сдвигаю груди под платьем, крашу ресницы тушью, накладываю слой блеска на полные губы.

На вечеринке будут юноши из частных школ – сыновья чудовищно богатых инвесторов «Елисейских полей» – в полной экипировке богатеньких сынков. Но даже если способны думать исключительно головкой, а не головой, мне хотелось, чтобы они нашли меня красоткой. Больше теперь я уже ничего не хочу. А вот это осталось.

Запах плюмерии смешивается с другими цветочными ароматами: белого имбиря, лилий, шалфея, когда я на велосипеде еду на вечеринку моего папы по боковым улицам, где поменьше автомобилей. Еду не очень быстро, потому что не хочу вспотеть, а это в Южной Флориде не так-то просто, особенно летом. Океан рокочет все сильнее по мере того, как я приближаюсь к нему.

Я заезжаю на автомобильную стоянку «Елисейских полей», только чуть взмокнув и с сердцем, бьющимся в животе. «Елисейские поля» – первое путешествие папы в дикий мир коммерческой недвижимости. Мы с Райной называем это место Городом призраков: с того самого раза, как впервые ступили на здешнюю территорию, нас обоих всегда пробивает дрожь, стоит нам попасть сюда.

Строительство началось примерно за четыре месяца до смерти Штерна и ареста матери. Суд установил залог в один миллион долларов, гораздо больше, чем мог позволить себе отец. Всякий раз, приезжая из школы, я видела все больше и больше «Елисейских полей» и все меньше и меньше мамы. Может, поэтому у меня начинало ныть под ложечкой всякий раз, когда я проезжала мимо. Ирония в том, что пешая прогулка от нашего старого пурпурного дома до «Елисейских полей» займет не больше пятнадцати минут. И завершение строительства – бьющее наотмашь напоминание о том, что мама окончательно ушла от меня, от всех нас, словно это ее зарыли в землю и папа построил что-то огромное, и уродливое, и дорогое, чтобы скрыть могилу.

Город призраков, с какой стороны ни по-смотри.

Горло саднит. Будь я сейчас с Райной и Штерном, мы бы слушали Боба Дилана и пили пиво «Миллер хай лайф» на палубе яхты ее дяди Питера.



«Штерн. – Его фамилия бьется во мне, как второй пульс, когда я сажаю велосипед на цепь и тащусь к безукоризненно чистым стеклянным дверям вестибюля Города призраков. – Мне его недостает. Очень».

Я не рассказала Райне о нашем поцелуе почти год тому назад, хотя обычно делюсь с ней всем. Но чего мне хотелось, так это делать вид, будто его и не было. Расскажи я ей о поцелуе, утрата стала бы еще горше.

Когда я вхожу в «Океан», бальный зал «Елисейских полей», меня охватывает ощущение, знакомое любому ученику, впервые переступающему порог новой школы. Внутри Город призраков великолепен и старается показать товар лицом: все сверкает – и хрустальная люстра, и светло-серые гранитные стены. Для всех остальных, догадываюсь я, они кремовые.

Вестибюль залит светом. Огромные сверкающие окна выходят на тусклый гравий автомобильной стоянки. Если бы они смотрели на океан. Если бы океан находился с этой стороны здания или со всех сторон. Если бы океан мог вздыбиться и поглотить это здание, от которого веет злом. Я пробегаюсь подушечками пальцев по поверхности кабинетного рояля, который поставили, уж не знаю зачем, рядом с мягкими густо-серыми (красными?) диванами в другом конце вестибюля.

Будь мама здесь, она открыла бы крышку, через секунду ее пальцы нашли бы клавиши, и все эти самодовольные богачи собрались бы толпой за ее спиной и слушали, зачарованные. «Они все хотят покинуть Серое пространство, – сказала бы она мне. – Они не осознают, что они мертвые, пока не вспомнят, как все это звучит, когда ты живой».

Я замечаю папу, сидящего за столиком с Тедом Оукли, другом семьи, который нашел деньги под этот сверкающий новизной кошмар и втянул в эту историю отца, когда его работа строителем умерла в паре с рынком жилья Майами. Я зигзагом прокладываю путь между рядами девственно чистых столиков, к которым приставлены стулья с высокой спинкой, мужчинами в деловых, похоже, сшитых у одного портного, костюмах-тройках и их загорелыми и подтянутыми женами.

На полпути чуть не падаю, споткнувшись о салфетку, кем-то брошенную на пол, и ловлю насмешливый взгляд Брюса Грегорхоффа, который сидит за ближайшим столиком в компании Остина Морса, приемного сына Теда Оукли, кретина в квадрате.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что говорили они обо мне, Оливии Тайт: дочь убийцы, исключенная из художественной школы, с отклонениями от нормы. Несколько других парней из подготовительной школы Финнегана поглядывают на меня, всесторонне оценивают.

Пару месяцев тому назад Брюс и Райна нашли друг друга на какой-то вечеринке в частной школе. Она позвонила мне в тот же вечер, возмущенная, чтобы сказать, что он запустил ей руки в штаны секунд на десять, и все это время Райна казалась себе диваном, который он ощупывает в поисках рассыпавшейся мелочи. Я отвернулась от их столика и достала мобильник, чтобы отослать ей эсэмеску: «Мистер Эдуард Лапатель здесь. Хочет, чтобы ты заглянула на огонек».

Я мечтала, чтобы она на это ответила: «Жалко, что ты не со мной, Лив. Без тебя совсем кисло».

Но когда мой мобильник завибрировал в руке, я прочитала совсем другое: «Нееееет! Этот козел!!! Рассказала Тиф и Хил, и они в осадке». Теперь Райна в команде пловцов, и ее начали замечать «классные ребятки». Перед ней открываются новые перспективы, и мне там места нет. Зато есть Тиф, есть Хилари.

Папа замечает меня и кричит на весь зал: «Оливия Джейн! Мы здесь!» Парни вновь смотрят на меня и смеются. Я бросаю на них короткий («да пошли вы») взгляд и ухожу в громком цо-канье каблучков по паркету.

Тед Оукли встает из-за столика, широко улыбаясь.

– Оливия, как хорошо, что ты вернулась домой. Прекрасно выглядишь.

Он заключает меня в сверхдолгое объятие. От него хорошо пахнет, успокаивающе, по-стариковски… как дорогим лосьоном после бритья и даже еще более дорогим спиртным.

– Ты что-то похудела, – говорит отец. – Возьми мою тарелку, а потом сходи за добавкой. – Он мягко тянет меня к себе, и я усаживаюсь рядом. Вот вам и еще одно изменение, случившееся с тех пор, как мир стал серым: вкус еды стал другим. Я даже представить себе не могла, насколько солнечная желтизна перца улучшала его вкусовые качества или краснота – томатный соус на равиоли, который теперь выглядит отвратительным шлепком грязи.

Я отодвигаю тарелку.

– Я не голодна, папа. Съела на ленч огромный сэндвич.

Произнося эти слова, чувствую, как опять краснею. Не могу ему сказать, что серое пространство действует на все, отнимает голод, чувства. Я хочу кому-то сказать, очень хочу. Но не могу рисковать. Не могу допустить, чтобы папа подумал, что его единственная дочь на дороге в Крейзи-Таун, той самой, по которой уже прошла его бывшая жена. Он бортанет и меня, если узнает? Отправит куда-нибудь?

Нет. Он не должен узнать.

Отец и Тед переглядываются: молчаливое «ох уж эта молодежь» одновременно выводит из себя и успокаивает.

– Знаешь, Остин где-то здесь… – говорит Тед, оглядывая толпу. – Вы двое еще не пообщались?

– Нет, я его не видела, – лгу я, заставляю себя отправить в рот вилку рукколы (для меня салат каменного цвета), чтобы не сказать Теду ужасную правду: у меня с Остином нет повода для об-щения.

Остин всегда присутствовал в моей жизни, но находился вне пределов досягаемости. Мы играли маленькими детьми, но когда пришла пора идти в начальную школу, он отправился в дорогую частную, тогда как меня определили в обычную городскую. Так что наши различия обозначились сразу: он – избалованный самовлюбленный говнюк, мать и отчим которого богаче бога, а я – странноватая девица, обожающая рисовать, чья мамаша рехнулась и убила своего ученика-вундеркинда.

Так что никаких точек соприкосновения быть у нас не может по определению.

Я замечаю Хитер: она приближается к нашему столику с застывшей улыбкой чихуахуа и развевающимися светлыми волосами.

– Что ж, это сигнал, – говорю я, не обращая внимания на то, как грубо это звучит. Поднимаюсь со стула аккурат в тот момент, когда она подходит к нам.

– Оливия! С чего такая спешка? – спрашивает Хитер, нервно поправляя, вероятно, розовое отрезное платье и наблюдая, как я отодвигаю стул.

– В туалет, – чирикаю я, проскальзываю мимо нее, но направляюсь к бару.

Бармен выглядит молодым. Я думаю, он чуток обкуренный, во всяком случае, выглядит таким. Заказываю «Стеллу», когда подходит моя очередь, в надежде, что туман в голове заставит его забыть о необходимости поинтересоваться моим удостоверением личности.

– Вам двадцать один? – спрашивает он с кубинским акцентом.

– Если на то пошло, мне двадцать два, – отвечаю я, помня не дающий осечки девиз Райны: «Стой на своем, пока не доживешь до этих лет».

После паузы он пожимает плечами.

– Хорошо, Мейми, как скажете. – Поворачивается, берет стакан, начинает наливать. Я достаю из кошелька пару долларов, кладу в его банку для чаевых с таким видом, будто для меня это обычное дело.

– Gracias[8], – улыбаюсь я ему. Его взгляд на мгновение задерживается на моей груди.

– Г-м-м. – Кто-то откашливается у меня за спиной и похлопывает по плечу. По спине пробегает холодок.

Я медленно поворачиваюсь, ожидая наткнуться на неодобрительный взгляд папы или Хитер. Но это Остин Морс. Он смотрит на стакан в моей руке и ухмыляется.

– Только не торопись, детка, хорошо? А не то еще облюешься.

Все в Остине Морсе говорит об одном: «Я всегда был лучше, чем ты», – от идеально уложенных густых рыжевато-соломенных волос, волевой челюсти и ровных зубов до, как говорила моя мама, геркулесовской фигуры. Рост шесть футов и два дюйма, капитан школьных команд по плаванию и лакроссу[9]. Дерзкий, надоедливый кретин с телом греческого бога. Просто удивительно, что чуть ли не всю жизнь его воспитывал Тед Оукли, который женился на матери Остина, когда тот был еще младенцем. От Теда Оукли моя семья видела только хорошее даже после ареста мамы, и я не могу представить себе, как вышло, что Остин не впитал в себя хотя бы капельку доброты отчима.

– Между прочим, я пью с четырнадцати, – говорю я.

– Правда? – Он оглядывает меня с головы до ног. – Я слышал и о другом, что ты делала с четырнадцати…

Не следовало мне проглатывать его наживку, но я проглатываю.

– Например?

– Сама знаешь. Я вроде бы помню эпическую историю о том, как ты дрочила Хиту Пратту в подвале дома его родителей.

Я хорошенько прикладываюсь к пиву, надеясь, что холодная жидкость собьет румянец с моих щек.

– Хит Пратт только мечтал об этом. Сомневаюсь, чтобы я подошла к нему, даже если бы кто-то одолжил мне свою руку.

– Так ты у нас ханжа? – шепчет он, наклонившись к моему уху, потом внезапно выхватывает стакан из моей руки, выпивает одним глотком и протягивает мне пустой стакан, лукаво улыбаясь. – Это огорчительно.

Мне действительно хочется ударить его.

– Я не ханжа.

Он смеется.

– Сможешь доказать?

Я вижу, как он переглядывается с другими парнями из школы Финнегана: Брюс быстро кладет на стол нож для стейка, который держал у горла Митча, едва замечает мой взгляд.

Внезапно я чувствую, что более ни секунды не могу находиться в этом зале, где все смотрят на меня, пытаются не смотреть, но ничего не могут с собой поделать… словно я – лежащая на асфальте жертва автомобильной аварии, а они медленно проезжают мимо, чтобы получше разглядеть, как сильно мне досталось.

Я дожидаюсь, пока бармен отвернется, а потом перегибаюсь через стойку и хватаю первую попавшуюся под руку бутылку: «Серого гуся». Потом разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к двери.

– Эй, Пруди?[10] – В его голосе слышится разочарование.

– Иди со мной, если хочешь. – Не знаю, почему я ему это предлагаю. Мне без разницы, пойдет он или нет. Мне даже без разницы, если он утонет.

Остин колеблется.

– И ты называешь меня ханжой? – спрашиваю я. Поворачиваюсь, прохожу через фойе, потом миную дверь, и меня облепляет удушающая жара.

Через несколько секунд шипит пневматика расходящихся створок двери, и вот он стоит на бетоне рядом со мной.

Глава 3

– И где этот блинский костер? – спрашивает Остин. Мы идем вдоль берега, он в нескольких шагах позади.

Я не отвечаю. Остин Морс заслуживает страданий от девичьего молчания, если вы спросите меня. Чем дальше мы уходим, тем больше становится комок у меня в горле. Он уже размером с кулак. Мы приближаемся к моему видавшему виды старому дому – отец построил его сам, мать выкрасила в ярко-пурпурный цвет, – возвышающемуся на сваях, будто неуклюжий, обесцвеченный пеликан. «О, Сюзанна».

– Ты знаешь, куда мы идем? – спрашивает он. Я оглядываюсь, но не отвечаю. – Берег-то длинный.

– Доверься мне, – говорю я. – Я знаю эти места лучше, чем ты думаешь.

Город призраков слишком близко. Так близко от «О, Сюзанны», что меня это убивает. Прежде чем построили Город призраков, мы могли любоваться Майами. Теперь – только тенями, отбрасываемыми его массивным фасадом.

Бутылка охлаждает подмышку, водка плещется у ребер. Я не знаю, может, это проявление шизофрении, но, клянусь, я слышу ее – маму – в «шур-шур» океана. Волны, набегающие и откатывающиеся назад – длинные, худые мамины пальцы, пробегающие по клавишам, поднимающиеся на мгновение, словно глубоко вдохнуть.

– Давай присядем здесь, – наконец объявляю я, бросаю сумочку и усаживаюсь на холодный песок перед уже много лет заброшенными пирсами, небезопасными, вход на которые запрещен. Дерево выедено солью и шершавое, кое-где блестит от водорослей, везде торчат ржавые гвозди. Когда я училась в шестом классе, один старый пирс развалился и парочка, стоявшая на нем, оказалась в больнице с травмами позвоночника. В результате нижняя половина тела у обоих осталась парализованной.

Остин усаживается рядом со мной.

– Пустынно здесь. – Он просеивает песок между пальцами и смотрит на бутылку между нами. Вскидывает брови. – Запивать нечем?

– Мне запивать не обязательно, – отвечаю я, хватаю бутылку с песка, вытаскиваю пробку и делаю большой глоток. Водка обжигает, по пищеводу и желудку растекается тепло.

Остин в изумлении смотрит на меня.

– Ну, ты даешь. Никогда не видел, чтобы девушка пила водку из горла́. – По голосу чувствуется, что я произвела на него впечатление. С парнями вроде Остина такое случается всегда, если они встречают девушек, подобных мне: вышедших не из богатых семей, в детстве бегавших босиком по песку. Он добавляет: – Да и немногие парни на такое способны. Я, разумеется, в их числе. – Остин улыбается, тянется за бутылкой, поднимает, и струя водки течет ему в рот. Он проглатывает, потом начинает кашлять, гримасничает, трясет мягко-серой (светловолосой) головой. – Ух. Хороша…

– Я могла украсть для тебя только лучшее, Остин Морс. – Я вновь прикладываюсь к бутылке, слушая, как волны играют одну из маминых сонат. Древние пирсы трещат и стонут. Делаю еще глоток, прежде чем он забирает бутылку. Я уже чувствую, как оттаиваю по краям, согреваюсь. Алкоголь работает: воспоминания о маме, о Штерне затуманиваются, уходят, становятся не такими важными.

– Разве ты не училась некоторое время в какой-то художественной школе? – Он делает еще глоток, вытирает рот подолом рубашки, и я вижу его загорелый живот. Полоску белых (светлых) волос, уходящую вниз, в светло-серые (хаки?) шорты. Я удивлена, что ему известно о моем отсутствии. Не думала, что его радар отслеживал меня.

– Да… училась. – Я упираюсь ладонями в песок, вспоминаю короткий период свободы, вдали от Майами. – А разве ты не учился в «Рэнсом эверглейдс»[11], прежде чем тебя выгнали за торговлю наркотиками, и твой отец перевел тебя в «Финнеган»?

– Да, было такое, – отвечает он и улыбается, словно все это сущая ерунда, если ты – сын мультимиллионера. – Когда моего приятеля Криса арестовали во время того же рейда, он в школу не вернулся. Получил срок в исправительной колонии, а потом нашел работу в «Тако белл»[12]. И… как тебе Мичиган? – спрашивает Остин, вероятно, с тем, чтобы сменить тему.

– Скукота, – отвечаю я. – Средний Запад. Полно толстяков.

– В твоей школе? Я думал, художникам положено голодать. – Он икает и корчит гримасу. Я смеюсь, мои пальцы вышагивают по песку к «Серому гусю». Тот факт, что у Остина обычные человеческие реакции, в частности, икота, по какой-то причине удивляет меня и поднимает мне настроение.

– Нет. Они сидят на траве и весь день едят «Велвиту»[13]. Даже не рисуют. – Я сбрасываю туфли, вскакиваю и начинаю кружиться, чувствуя, как тепло растекается по всему телу, остановиться не могу, и мне совершенно все равно, что подумает обо мне Остин Морс или кто угодно в Майами или в Мичигане. Мне на это абсолютно наплевать.

Несколько секунд молчания, а потом:

– Брюс говорил мне, что закрутил с Райной. – Остин поднимается с песка, берет ракушку и зашвыривает через один из пирсов в воду.

– Да. – Я смеюсь, тоже нахожу ракушку и бросаю ее. – Ты лучше скажи ему, чтобы в следующий раз он надевал перчатки, когда будет подкатываться к одной из моих подруг.

– А ты лучше скажи ей, чтобы она поменьше болтала. – «О-о-ох. Все внутри горит».

Я игриво толкаю его.

– Да ладно. Моя девушка знает, что делает. Поверь мне.

– В этом случае, – он толкает меня, – можешь ты дать мне номер ее мобильника?

Я иду дальше, проигнорировав его последний вопрос – «Я действительно заигрываю с Остином Стивенсоном Морсом?», – зарываясь ногами в песок, наблюдая за пеной, которую оставляют океанские волны, откатываясь от берега.

Мне нравится говорить с Остином Морсом, потому что нет в нем никакой глубины. Он наполнитель. Пух. Одна приятная глазу видимость. Я для него инопланетное существо – пазл, который еще только надо сложить. И есть что-то возбуждающее в подчинении себе такого человека. Эта власть, идущая от ощущения, что ты – девушка, знающая, что тебе нечего терять.

Когда я ловлю на себе его взгляд, что-то кружится у меня в груди, бурное и шипучее, как шампанское.

– Так… что ты думаешь о новом кондо? – Он встает и подходит ко мне, предлагая мне бутылку. – Крутой, правда?

Еще большой глоток, и мир начинает чуть покачиваться. Я хмурюсь, глядя на Остина.

– «Елисейские поля» – это мрак, – отвечаю я и понимаю, что язык начинает заплетаться. – Райна и я – мы называем этот кондо Городом призраков, знаешь? Только не говори отцу. Потому что он за него заплатил! – Я икаю, спотыкаюсь о камень, вновь пытаюсь покружиться.

– Вау, девочка. – Он ловит меня, прежде чем я плюхаюсь лицом в песок. – Может, нам пора забрать у тебя бутылку водки?

– Подожди подожди подожди. – Я поднимаю руку с выставленным указательным пальцем. Протягиваю к его губам. – Послушай, Ос-тин. Никто не поставит Ливи в угол[14]. – Я смеюсь, снова кружусь. – Ты видел тот фильм, да? Я знаю, он старый, но о-о-очень хоро-о-о-ший. – Что-то внутри отщелкивается, и дикое, пьянящее чувство вырывается из клетки. Я хватаю бутылку, прикладываю ко рту еще для одного глотка. – Так мы пойдем купаться или как?

– Не думаю, что это такая уж хорошая…

Я не даю ему закончить.

– Ш-ш-ш. Это отличная идея.

Я направляюсь к волнам, стягивая платье вниз, обнажая черный кружевной бюстгальтер, который купила у французского изготовителя нижнего белья на Этси[15]. Остин застывает, наблюдая за мной. Я чувствую себя сиреной, истории о которых мама читала мне из «Одиссеи», словно прямо сейчас заворожила Остина Морса, стягивая платье вниз, ниже ребер, ниже пупка, с ягодиц, бедер, голеней. Я могу сказать, что он дышит по-другому – медленнее, глубже, – когда я поднимаю платье с песка, оставшись только в бюстгальтере и трусиках, и бросаю ему.

Дрожь поднимается по бедрам.

– Теперь ты, – объявляю я. – Пора мне увидеть тебя без рубашки.

– Но мой бюст не такой сексуальный, как у тебя, – шутит он, расстегивает единственную пуговицу, открыв грудь на дюйм. Подступает ко мне. Внезапно слышится вой сирен, яркие огни мигают за спиной Остина. Копы.

Остин оборачивается, его глаза округляются, полные ужаса. На мгновение он застывает.

– Черт. Одевайся, Оливия. Мы должны идти.

Он бросает мне платье. Я наблюдаю, как оно летит по дуге и приземляется мне на ноги. Подхватываю его, внезапно в замешательстве, испуганная. Допрыгалась. Папа меня убьет. «Нам надо спрятаться».

– Спрятаться? Не получится. – Остин подходит ко мне, поднимает платье, сует мне в руки. – Пошли, Лив. Не будем терять время.

Копы все ближе. Я отшатываюсь от него… пьяная, отчаявшаяся.

– Ты иди.

Он качает головой, словно не может поверить, что кто-то может быть такой тупой, а потом бежит к «Елисейским полям». Оборачивается еще раз, последний, чтобы крикнуть: «Давай!» Но фонари копов слишком близко, так что он прибавляет шагу. Я натягиваю платье через голову и наблюдаю, как тело исчезает в его тенях, все еще застывшее, а страх прокладывает тропу в тумане, который застилает разум. Завывания сирены все ближе, и, понимая, что ничего другого не остается, я ныряю под настил ближайшего пирса. Вжимаюсь в темноту, от избытка адреналина горит кожа, тело покалывает иголочками. Под пирсом воняет: чем-то рыбным и неприятным.

Патрульный автомобиль останавливается. Я задерживаю дыхание и замираю. Лучи фонарей приближаются. Коп щелкает языком, словно сзывает куриц, а не подростков. Я не могу допустить, чтобы они меня нашли: папа очень нервно воспринимает все, связанное со мной, особенно после того, как я вылетела из художественной школы.

Кра-а-ак. Что-то трескается у меня за спиной. Шаги. Чье-то дыхание. «Ох, дерьмо». Горло сжимает. Я так напугана, что едва не подпускаю в трусы.

– Сигарета у тебя есть? – спрашивает грубый, хриплый голос.

Медуза, местная безумная бомжиха, стоит за спиной. Протягивает мне расческу с выломанными зубьями.

– Я дам тебе это. Бесплатно, за сигарету, – говорит она.

– Нет, – шепчу я, еще не придя в себя, осознавая, что это правда: моя сумочка осталась на песке, там, где сейчас бродят копы с фонарями. Дерьмо в квадрате. – Ничего нет.

– Ничего нет? Nada?[16] – Она спрашивает, глядя на меня темными, затуманенными глазами.

– Сюда, Том! – Это один из копов.

Когда фонари сдвигаются в нашем направлении, какой-то глубинный инстинкт прорывается на поверхность, и я бросаюсь в воду. Плыву в злых волнах, холод пронизывает тело, я ухожу под воду с головой и продолжаю плыть.

Когда поднимаю голову, я уже в пятидесяти футах от берега. Выкашливаю соленую воду изо рта, гадая, как скоро уйдут копы. Прибой сегодня сильный, океан чернильно-черный. Голос одного копа добирается до меня, как далекое бульканье, я вижу, как луч по воде смещается ко мне, снова ныряю, отплываю подальше, задерживаю дыхание, насколько могу.

Наконец, больше не в силах терпеть, поднимаю голову и хватаю ртом воздух. Но в тот самый момент на меня обрушивается волна. Соленая вода наполняет рот, нос, легкие. Я отплевываюсь и кашляю, пытаюсь поднять голову повыше, но течение тащит меня назад. Вниз. Под поверхность. Тащит все сильнее.

Я изо всех пинаюсь, пытаясь поднять над водой губы, ноздри, что угодно. Тело начинает слабеть, пока я барахтаюсь, теряя последние силы, ради единственного глотка воздуха. Слышу только удары собственного сердца, растворяющиеся в гуле воды, которая хочет меня поглотить. Ее много, много, и я не могу выбраться из нее. И тут перед моим мысленным взором возникает Штерн: каким я видела его при нашей последней встрече, позолоченный солнцем, цвета меда. Его рот, губы, язык двигаются, озвучивая слова песни, которую он поет: «О, Сюзанна, я до смерти замерз, о, Сюзанна, не плачь ты обо мне, не плачь».

Сквозь водочный туман до меня доходит: Штерн умер здесь. Именно здесь. Здесь его тело сбросили в воду. Океан забрал его; заберет и меня. Уже забирает. Бороться смысла нет. Не могу остановиться. Не могу. Не могу…

«Я замерзла до смерти Сюзанна замерзла до смерти не плачь не плачь не плачь ты обо мне».

И тут из-под воды что-то хватает меня: руки, за талию. Тащат. Поднимают. Сердце вновь бьется. Воздух. Я приподнимаюсь над волнами, выкашливаю воду из легких, все горит. Я не борюсь, какая там борьба. Я не знаю, то ли возвращаюсь к жизни, то ли ухожу в другой мир.

Мгновения спустя эти же руки укладывают меня на берег, тогда как я жадно хватаю ртом воздух и рыдаю, заново учусь дышать. Все болит, все. Я открываю глаза, всматриваюсь в фигуру, которая рядом со мной, сквозь пелену слез.

Юноша.

Пытаюсь разглядеть его черты в свете яркой луны. Но соображаю еще плохо, перед глазами плывет, и я ничего не вижу, пока нас не освещает яркий прожектор проплывающего мимо моторного катера. Свет на мгновение выхватывает его лицо.

Мир по-прежнему здесь, невероятно спо-койный.

Нет. Нет.

Невозможно.

Сердце рвется из груди. Тело превращается в ледышку. Я вот-вот потеряю сознание.

Когда он, наконец, поворачивается ко мне, лицо расплывается в улыбке: этой прекрасной, солнечной улыбке. Всегда заставлявшей меня улыбнуться в ответ.

Штерн.

Глава 4

Я не могу оторвать от него глаз: черные завитки волос, белизна кожи, маленькая ямочка на подбородке. Мой Штерн. Мне он снится. Я крепко закрываю глаза, чувствую загривком прохладный, влажный песок. «Проснись, Оливия. ПРОСНИСЬ». Я щипаю себя, сильно, несколько раз моргаю, но ничего не изменяется.

Ладно. Не сплю. Тогда – умерла. Наверняка.

«Серое пространство. – Мамины слова скребут в черепе. – Место мертвых».

Вдохи-выдохи короткие, быстрые, голова легкая-легкая, и мне, наконец, удается прошептать: «Штерн». Удается произнести его фамилию вслух, но ощущение такое, будто все мое тело вдруг забросали тяжелыми камнями.

– Ливер.

Вот он: знакомый изгиб губ, произносящих это слово… это прозвище, которое сидит в запертой коробочке внутри меня. Вот они: идеальные, очень мягкие губы в нескольких дюймах от моего лица, произносящие это слово. Мне снится что-то поразительное, ужасающее и невозможное.

– Тебя здесь нет. – Я должна за это держаться. Это факт.

– Правда? – Он смотрит на свои длинные, белые руки, кожу предплечий ниже закатанных рукавов фланелевой рубашки. – А где я? – спрашивает он.

– Ты мертв. – И это тоже факт. Штерн мертв. Штерн мертв, потому что моя мама убила его.

Штерн хмурится.

– Я полагаю, одно не исключает другого, так?

– Наоборот. Исключает. Одно определенно исключает другое. – Я тру лоб, пытаюсь медленно сесть.

– Очевидно, нет.

– Очевидно, да. – Мертвая, спящая или рехнувшаяся. Одно из трех. – Ты не сможешь убедить меня в чем-либо, если я знаю, что это невозможно.

– Признай, если что-то и невозможно и существует, тогда о невозможности говорить нельзя. – Штерн прикрывает рот, когда улыбается, чтобы спрятать узкий зазор между зубами. Он придвигается ко мне по песку, его рука в считаных дюймах от моей. Закрывает глаза.

– Я почувствовал тебя, Ливер. Я почувствовал, что ты приближаешься ко мне. И я потянулся к тебе, и оказался здесь. На этом пляже. Перед «О, Сюзанной». И ты была здесь. – Он трясет головой, открывает глаза, смотрит за пирс и дюны на мой старый, ветшающий пурпурный дом. Он по-прежнему нежилой, даже после десяти месяцев. Продать его невозможно. Папа говорит, что «это чертов рынок», но я подозреваю, что причина в убийстве, произошедшем в нескольких ярдах от дома. Невидимая кровь пропитала песок, ползет к нему, как колючие вьюны. Он понижает голос до шепота: – Я утонул, так? Я это помню. Больше ничего. Только воду.

– Да. – У меня перехватывает горло. Я дрожу рядом с ним: от него идет холод, даже от кончиков его пальцев: такое ощущение возникает, если в жаркий день суешь руку в морозильник.

– Я помню, – спокойно говорит Штерн. – «О, Сюзанна» – последнее, что я видел. Единственное, что я помню. – Он смотрит на меня, белки его глаз словно светятся.

Мертвый. Он мертвый. Сон или призрак. Это слово пробивает тоннель к какой-то темной части моего мозга, нажимает какую-то невидимую кнопку, и все внезапно становится совершенно реальным и не менее нереальным одновременно. Переход, переход между мирами.

Серое пространство. Я попала в некое место, в другое измерение, без цвета, населенное мертвыми?

«Нет. Она его выдумала. Это не настоящее место, это вообще не настоящее». Мама выдумала Серое пространство, место, где нет искусства, нет чувств, холодное, темное место, в котором чувствуешь себя мертвой. Так она пыталась здраво описать, куда попадает, когда депрессия особенно сильная, когда создавать музыку нет никакой возможности.

Оно не настоящее.

Меня трясет, я обхватываю руками грудь. Я должна сохранять спокойствие. Я должна думать логически.

– Ты мне снишься. – Озвучивание этих слов придает им убедительности. – Ты мне снишься, потому что мне тебя недостает, потому что я постоянно думаю о тебе. В прошлом году говорили об этом на уроках психологии, когда обсуждали сновидения. – Я стучу себя по голове, пытаясь проснуться.

– Ливер. Прекрати. Послушай меня, – в голосе Штерна слышится волнение. Ему надо, чтобы я его выслушала.

Его баскетбольные шорты заканчиваются чуть выше колена и кажутся более реальными, чем все его тело. Он сильно прибавил в росте к тому лету, когда ему исполнилось семнадцать, к последнему лету, лету, когда он умер. Он в клетчатой рубашке. В красную (оттенка знака «Стоп») и зеленую клетку. Рукава закатаны.

Я пытаюсь ухватиться за песок, чтобы найти точку опоры, но он просачивается между пальцами.

Мы нашли эту рубашку вместе. В торговом центре, на рождественские каникулы. Он перемерял с десяток других, прежде чем нашел эту, и потом носил ее каждый вечер, достаточно холодный, чтобы надевать фланель. Сейчас, конечно, и красное (как знак «Стоп»), и зеленое (как скошенная трава) стало серым. Белые полоски между квадратами серого я разглядеть не могу.

Штерна кремировали после того, как океан вышвырнул на берег его тело. Его тело – пепел. Тело Штерна – пепел. У Штерна нет тела. Штерн больше не существует. Я смотрю на юношу из пепла. Его нет.

– Ты должна помочь мне, Ливер. – Он говорит сдавленным голосом… голосом, от которого у меня сжимает горло. Слышать призрак моего лучшего друга – даже если он в моей голове и нигде больше, – который говорит так, будто ему плохо, это ужасно. – Я застрял. В месте, где меня быть не должно. Ты должна помочь мне выбраться оттуда. Думаю, я сейчас здесь, с тобой, по этой причине.

– Я не могу тебе помочь. Ты… ты не насто-ящий.

Я замерзаю. Мое платье мокрое, прилипло к коже, спина в песке. Я отказываюсь встретиться с ним взглядом, хотя чего мне действительно хочется, так это смотреть на него и верить, что он настоящий и живой, и обнимает меня, и мы держим в руках по банке дешевого пива, и горит костер, и рядом лежит доска для серфинга. Я снова щипаю себя, сильнее, чем прежде. «Почему я просто не могу проснуться?»

Штерн хмурится.

– Ты такая упрямая, когда думаешь, что права. – Он качает головой, его черные кудри мотаются из стороны в сторону. Кожа светится. – Всегда была такой упрямой.

Бум! Над нами внезапно взрываются фейерверки. Мне они всегда нравились. Только в прошлом году Штерн, и Райна, и я лежали на палубе яхты дяди П., смотрели на них, раскрыв рты, обращенные к небу, словно яркие звезды собирались приземлиться на язык, а потом растаять в горле, как сахар. Теперь все эти звезды для меня пепел. Я пытаюсь встать. В желудке жжет, и когда я наклоняюсь вперед, к коленям, меня рвет соленой водой.

«Процесс пошел. Ты сходишь с ума. Шизо шизо шизо».

Я выпрямляюсь. Не могу заставить себя посмотреть, здесь он или нет, был он здесь или нет, хватаю сумочку и бегу по песку.

– Лив! – Я слышу его далекий голос, хотя ощущение такое, что он шепчет мне в ухо.

Его голос тает, потому на часть моего мозга, в которой живет надежда, говорит: «Все это не настоящее, скоро закончится. Сны всегда тянутся и тянутся, но потом заканчиваются. Они заканчиваются. Ты не чокнутая. Тебе это снится. Просто снится».

Но другая часть мозга говорит: «Серое пространство. Может, оно настоящее. Как оно нашло меня?»

Я бегу – голова кружится – по пустынному пляжу, мимо полусгнивших пирсов, песок взлетает, осыпает икры. Дыхание у меня частое и неглубокое. В горле пересохло. Я чувствую, как окончательно тает водочный туман.

Пьяная. Я напилась. До поросячьего визга. Практически ничего не ела, расстроилась, испугалась, вот и получила водочную галлюцинацию о моем лучшем друге, вернувшемся с того света, чтобы спасти меня. Вероятно, я только думала, что тону, а на самом деле волны выбросили меня на берег.

Я крепко прижимаю ладонь ко лбу, словно пытаюсь не дать мозгу выпариться через кожу, смотрю на фары автомобиля, который мчится по темной дороге. «Я не чокнутая. Я не чокнутая. Я не чокнутая. Я не чокнутая».

Повторяю эту мантру снова и снова, пока не успокаивается дыхание. Вызволяю велосипед с автомобильной стоянки у «Елисейских полей». Седлаю его, ставлю ноги на педали. Медленно еду домой по тротуарам, пешеходным дорожкам, подальше от шоссе, стараясь сосредоточиться только на дороге, стараясь заглушить собственный разум.

Плумерия растет вдоль улицы, тротуар тянется передо мной, сердце громко стучит в такт словам, которые я повторяю в голове и уже начинаю им верить.

Призраки не настоящие.

«Я не чокнутая. Я не чокнутая. Я не чокнутая. Я не чокнутая. Я не чокнутая».

Глава 5

– Они не настоящие. Я знаю, это факт, – говорит Райна, наклонившись ко мне, ее темные волосы, заплетенные в косу, спускаются по спине, большие глаза блестят в солнечном свете. – Кассиди закончила прошлый год президентом комитета мини-сисек, а теперь у нее прямо-таки буфера. Это так очевидно. Такое… – ее руки рисуют арки от ключиц до нижних ребер, – …за ночь не вырастет.

Райна продолжает разглядывать раздутый профиль Кассиди с расстояния в несколько сотен футов. Кассиди и еще несколько девушек, которых я знала в средней школе, сидят на расстеленном на траве одеяле, курят гвоздичные сигареты. До меня долетает горько-сладкий запах дыма. Мы с Райной дружили с Кассиди в шестом классе. Но потом она кинула нас ради более крутых подруг, которые принимали противозачаточные таблетки и выбривали виски. С тех пор Райна пытается во всем конкурировать с ней.

Иногда я думаю, что Райна конкурирует и со мной: кто из нас более клевая, забавная, уникальная. Я не знаю, зачем ей это нужно. Я ей не соперница. Райна, конечно же, на голову выше. Ее мать кубинка, отец из Миннесоты, и что она ни делает, куда ни идет, люди таращатся на нее. С ней трудно не соглашаться. Обычно как она скажет, так и будет.

Взрыв дикого смеха доносится от их ком-пании.

– Силикон, точно? – Когда я говорю, в голове пульсирует боль. Каждый звук – голос Райны, скрип качелей, жужжание насекомых – ножом режет затылок. Малейшие вибрации бьют меня как током.

Восемь дней до слушаний, на которых маме вынесут приговор. Восемь дней, и она сможет покинуть камеру, где ее держали десять месяцев, как какого-то рычащего зверя. Восемь дней до того, как она попросит судью признать ее умалишенной и ее отправят в другую клетку.

Я оглядываю парк в поисках тех, у кого может возникнуть желание бесплатно прокатиться на карусели, к которой я приставлена. Большинство подростков, которые болтаются вокруг, хоть раз да пытались: проскакивали мимо меня и запрыгивали на одну из древних фаянсовых лошадок, надеясь, что я не замечу, что едут они зайцами. Этим летом у меня только одна работа: собирать по два доллара и пятьдесят центов, отрывать билет и кричать на тех, кто нарушает правила департамента парков и развлекательных заведений Майами. Ну, а тех, кто берется за эту работу, на которую мне посоветовал устроиться папа, называют карусельными суками.

Я прижимаю колени к груди, обнимаю их руками. Бахрома обрезанных шортов прилипает к бедрам, футболка, выданная департаментом парков, душит: горло такое узкое и высокое. Я раздражена, мне дурно, я потная. Снимаю с руки резинку для волос, убираю их с шеи и завязываю узлом.

– Ты в порядке, крошка? – спрашивает Райна. – Что-то ты бледная. – Она, как и папа, ничего не знает про мои глаза. После того, как доктор Левин попытался отправить меня к психиатру, я не рискую сказать кому-нибудь еще. Собираюсь скрывать мою цветовую слепоту… и чем дольше, тем лучше.

Я не знаю, что и ответить. Могу думать только о прошлом вечере: одна на берегу, холод стекает с кончиков его пальцев и передается мне через песок. С кончиков пальцев Штерна. Почему он казался мне таким настоящим?

– Я просто…

Прежде чем я успеваю закончить предложение, два парня, которых я знаю по каким-то пляжным вечеринкам прошлого и позапрошлого лета – большие любители жечь костер, всегда воняющие водорослями, – прыгают на карусель, не заплатив ни цента, и начинают погонять лошадей, шлепая по бокам и издавая порнографические стоны. Отвратительно.

– О-ох! Прогони их, девочка! – Райна хлопает меня по спине.

Я встаю со скамьи. В голове все сильнее пульсирует боль.

– Сначала надо заплатить за билет! – кричу я. – Или вы выметаетесь с карусели. Правила устанавливаю не я. Каждый раз одно и то же.

Слава богу, они не возражают. Один – низкорослый, широкоплечий, с сальными волосами, в футболке с Бобом Марли, щурится на меня поверх солнцезащитных очков.

– Оливия, так? – спрашивает он, рукой вытирая пот со лба, потом руку – о мешковатые шорты. – Приходишь иногда на вечеринки на Бист-Бич, да?

Я киваю.

– Да. Приходила.

– Я думал, ты переехала или что-то такое. – Он замолкает. – Ты вернулась, потому что твою?..

Второй парень кашляет. Поклонник Боба Марли разом обрывает фразу. «Маму». Он знает. Они оба знают. И этим я обретаю над ними какое-то подобие власти: когда девушка, у которой мать – убийца, просит тебя что-то сделать, ты это делаешь. Не задавая вопросов.

– Мою что?

– Э… э. Я… я подумал о ком-то еще, извини… – отвечает он, его щеки темнеют. Наверное, он краснеет; как хорошо осознавать, что это я еще различаю.

– Наслаждайтесь сегодняшним визитом сюда. У нас прекрасный парк, – и я приклеиваю к лицу широкую, насквозь фальшивую улыбку.

Они смотрят на меня, и в их взглядах читаются зачарованность и страх, будто я могу внезапно прыгнуть на кого-то из них и вцепиться в горло. «Еще увидимся», – говорит второй, высокий, чуть сутуловатый, прыщавый, они поворачиваются и уходят.

В этом Мичиган отличался в лучшую сторону: там большинство ничего не знало о моей маме. Я рассказала только моим самым близким друзь-ям: Таю, Руби, Аманде, и то по минимуму. Мне пришлось объяснять, почему я пропустила две недели занятий: на похороны, на траур. И когда вернулась в школу полубезумной – внезапно начинала плакать, или часами сидела, уставившись в одну точку, или ударялась в пьяные загулы, – они старались не лезть в душу. Поощряли есть побольше шоколада и плакать в кровати под мыльные оперы.

Они сосредотачивались на собственной жизни, на домашних заданиях, которые я не выполняла, на классных занятиях, которые я не посещала. Руби за неделю нарисовал мой портрет маслом, о чем я понятия не имела. Потому что много спала.

Просыпалась рядом с парнями, которых видела в коридорах, но чьих имен не знала. Иногда не могла вспомнить, как они вообще оказались в моей комнате в общежитии или что мы делали. Как много я им позволяла, хотя не сомневалась, что дойти до конца не позволяла никому. Какая-то безумная моя часть приберегала это последнее, хотя кто знает почему. Я знала только одно: человек, которому я хотела отдать все, ушел навсегда.

Я просто не хотела думать. Не хотела освобождать место для мыслей. Если бы эта машина завелась, она бы уже не остановилась, раскручивалась бы и раскручивалась, пока не взорвалась бы у меня в черепе.

Я возвращаюсь к Райне, сажусь на скамью. Ноги подгибаются.

– Отличная работа, – она похлопывает меня по плечу. – Нелегкую ношу ты взвалила на себя, Оливия Джейн Тайт, и никто не справился бы с этим лучше, чем ты. – Она откидывается на спинку скамьи, допивает «Маунтин дью» и намеренно громко рыгает. Даже отрыжка у нее клевая. Это раздражает.

– Так ты развлеклась прошлым вечером? – спрашивает Райна. – Говорила с этим Брюсом, у которого вместо головы головка? – Тут она смотрит на меня, глаза становятся большими, как блюдца. – Подожди-подожди… ты с кем-то закрутила? Поэтому ты сегодня такая странная?

С моих губ срывается стон, я смотрю на свои серые руки, лежащие на серых коленях. Мозг продолжает биться о череп.

– Нет. Определенно нет. Там был Остин Морс, и мы вместе выпивали на берегу, но появились копы… Он убежал. Мне пришлось прятаться в одиночку… Как бы то ни было… Это… это не имеет значения.

– Он убежал без тебя?

У меня нет сил говорить Райне, что я попросила его. Она наклоняется ко мне, кладет руки мне на колени.

– Что ж, ты дала ему понять… дала понять всем этим тупорылым парням из частной школы… они не могут ухлестывать за тобой и выйти сухими из воды.

– Да ничего особенного. Правда. Если на то пошло, я сама сказала ему, чтобы он убегал. Но потом… – Я замолкаю. Сказать это вслух другому человеку равносильно признанию в безумии. Райна скажет папе, как только выйдет из парка. Папа позвонит в больницу. Я приду домой, чтобы найти там армию санитаров, поджидающих меня со смирительной рубашкой. Они загрузят меня в фургон, запрут в комнате с обитыми мягким материалом стенами в психиатрическом отделении. А потом выяснят, что мир для меня стал серым, и уже не выпустят меня оттуда. Никогда.

– Потом?.. – подталкивает она меня, щурясь на солнце.

Я глубоко вдыхаю, глядя на пустую карусель.

– Райн, ты веришь в призраков?

– Э… редко. – Она смеется, убивает комара, усевшегося ей на руку. – А они тут при чем?

– Не знаю… просто вчера мне приснился странный сон. – Я лгу. Скрестив руки на животе, проглатываю комок, возникший в горле. Ее пренебрежение к призракам меня обидело, даже кровь чуть закипела. Закружилась голова, мне пришлось глубоко вдохнуть, что перед глазами очистилось, и только потом я продолжила: – Этот странный сон не выходит у меня из головы. – От волнения я снимаю резинку, заново сворачиваю волосы в пучок, цепляю резинку, отдельные пряди падают мне на плечи, прилипают к потной шее.

– Знаешь, что тебе нужно? Эротический сон. Может, этой ночью тебе приснится, как я милуюсь с Джоуной Тристом в центральном круге футбольного поля. Тогда ты полностью позабудешь свой кошмар.

– Б-р-р. Это звучит как кошмар, – пытаюсь я пошутить, но внутренности у меня скрутило узлом, и я чувствую, как с каждой секундой он затягивается все туже. – Плюс Джоуна Твист достиг потолка в седьмом классе. С тех пор скатывается все ниже. – Я вздыхаю. – Так грустно. Какой у него был потенциал.

– Каждому свое, – говорит Райна, пожимая плечами с пренебрежением, которое могут позволить себе только настоящие красавицы. Она вытягивается передо мной, и несколько парней, которых я не знаю, не могут оторвать от нее глаз. Отворачиваются, лишь когда она смотрит на них. – Памятник Штерну открывают на следующей неделе.

Желудок у меня уходит в пятки и тянет за собой сердце. «Точно», – бормочу я.

– Это какой-то еврейский ритуал, который проводят на кладбище. Все приходят, и говорят молитвы, и…

– Я знаю, что это, – излишне резко обрываю я ее.

Райна не реагирует.

– Так ты собираешься пойти? Я хочу сказать, я знаю, это странно, потому что… – Она замолкает.

– Можешь договаривать, Райн.

Райна вздыхает.

– Из-за твоей матери.

– Я думаю, мне пора работать. – Горло у меня сдавлено, слова еле прорываются наружу, словно им приходится пролезать сквозь узкую щель. После похорон я не видела родителей Штерна. Не хотела видеть, как они смотрят на меня, потому что я дочь моей матери. Они винят меня. Я знаю, что винят.

Райна кивает, но определенно сомневается, что я хочу прервать разговор по этой причине.

– Да, конечно. Работа… это важно.

Я проверяю время по мобильнику. 16:30. Короткий вздох облегчения.

– Разумеется, – говорю я. – Но она уже закончилась. Пора домой.

– Хочешь, пойдем ко мне и посмотрим кино? Или приготовим сандей? По старинному рецепту? – Она забрасывает большую холщовую сумку на плечо.

Я обнимаю ее, потому что она по-прежнему моя самая близкая (живая) подруга.

– Не могу. Пообещала отцу, что сделаю для него кое-какую работенку. Предстоит разгребать дерьмо в Городе призраков.

– Печально, – говорит она. Бросает последний злобный взгляд на Кассиди и ее окружение. – Хочешь, чтобы я пошла с тобой?

– Хочу, но тебе нельзя. – Я поднимаю с земли и закидываю на плечи ранец для книг. – Папа не разрешает никого приводить, когда его нет, и он еще злится на меня за то, что я рано ушла с вечеринки, никому ничего не сказав. – Я отвожу глаза, боясь, что она уличит меня во лжи. – Позвонить тебе позже?

– Конечно, – говорит она, и я иду к маленькой будке, чтобы закрыть карусель. Ряды белых ламп разом выключаются. Теперь лошади более темные, тусклые. Заперев денежный ящик (практически пустой) в будке, я предлагаю Райне следовать за мной. Мы идем вдоль забора вокруг карусели, запираем калитку, чтобы никто не мог проникнуть на территорию без бдительного ока билетерши. Этим завершается моя дневная ра-бота.

После того как калитка надежно заперта, мы с Райной идем на автомобильную стоянку, где мой велосипед с сиденьем цвета банана посажен на цепь у знака «Стоп».

– Черт, – говорит она, глядя на мобильник. – Я забыла, что родителей Паркера этим вечером в городе нет. У него могут быть гости. Так что потом скинь эсэмеску, хорошо? – Она крепко прижимается ко мне, прежде чем мы расходимся к нашим экипажам. – Уже скучаю по тебе!

– Ты тоже, – говорю я, наблюдая, как она поворачивает ключ в замке. Морщусь, когда вижу, как ее стройная фигура ныряет в жаркий автомобиль (темно-синий, я помню, но теперь для меня черный), длинная коса змеится по спине.

«Тук-тук-тук», – стучит в голове молоток.

* * *

Восемь дней. Сердце стучит, когда я еду по обсаженной лилиями подъездной дорожке к Городу призраков; мой ранец впитывает в себя маленькие озерца пота со спины, в тех местах, где касается ее. Я встаю на педали, когда склон прибавляет крутизны, пот течет по рукам, лбу, шее. Восемь дней. Я задаюсь вопросом, что она делает целый день в своей камере? Гадаю, злится ли она из-за того, что мы не нашли миллион долларов наличными, чтобы вызволить ее из тюрьмы, куда ей предстояло вернуться после вынесения приговора. С другой стороны, как она могла ожидать, что мы соберем миллион, если для залога у нас не нашлось бы и ста тысяч?

Я приковываю велосипед к фонарному столбу, достаю из ранца папку-гармошку, полную квитанций, контрактов, счетов – я перестала в них заглядывать, как только поняла, что каждый документ интересует меня не больше теоремы Пифагора, – прижимаю к груди и иду к сверкающему входу. Достаю ключи из бокового кармана моей плетеной сумочки, отпираю замок, открываю дверь, захожу.

– Папа? – зову я: рассчитывала увидеть его здесь, тоже с папками, помочь подготовить кабинет к совещанию, которое должно начаться через час, поставить стаканы, бутылки. Кондиционер работает, и моя кожа покрывается мурашками, пока я добираюсь до середины вестибюля. Пахнет только что законченным строительством. Такой запах надолго остается в подвалах, но вестибюль, конечно, выглядит лучше подвала, прежде всего благодаря этим огромным квадратным окнам, через которые вливается свет. Я прибавляю шагу, поворачиваю налево, в короткий коридор, который ведет к административной зоне кондоминиума, где находится и кабинет папы и Теда Оукли, гадаю, найду ли я там кого-то из них, погруженного в работу. Негромко стучу, а в ответ – тишина.

У меня нет ключа от кабинета, поэтому я кладу папку-гармошку на пол у двери.

Мобильник жужжит в кармане, эсэмэска от папы: «Все еще на совещании в кейтер-компании. Скоро подъеду, и займемся делом».

Само собой. Отец весь в приготовлениях к свадьбе на пару с будущей женой, а его плоть и кровь ждет в доме, который, как ему известно, ненавидит. Но на первом месте у него сейчас Хитер – не я.

Я возвращаюсь в вестибюль. Если уж приходится ждать, то здесь, по крайней мере, работает кондиционер. По мне, это единственное, ради чего стоит сюда приходить.

Я замечаю лежащий у двери сложенный лист. Поднимаю его – хрустящий, легкий – и разворачиваю, как только мой зад устраивается на холодном полу, а спина прижимается к стене слева от двери. Это компьютерная распечатка, какой-то архитектурный чертеж, выполненный системой автоматического проектирования. Я разглаживаю его ладонью, пробегаю пальцами по прямым линиям, углам, изгибам, понимаю, что из таких вот чертежей родилось это отвратительное сооружение из кирпича, бетона и стекла, в котором я сейчас нахожусь. Я вижу только пол, стены, потолок, а на чертеже еще и сложная система труб, которые пронизывают всю структуру, змеятся в стенах, тянутся над потолками, встречаются и разбегаются вновь.

Змеятся в стенах. Змеи в стенах.

Горло сжимает. Импульсивно я достаю карандаш и начинаю рисовать, стремясь превратить трубы во что-то еще. Окружаю их кольцами, вьюнами, цветами, крыльями птиц, заостренными перышками.

Мое тело исчезает. Боль в голове уходит вместе со всеми спутанными мыслями. Я снова дышу полной грудью. Моя рука порхает, мчится, танцует словно сама по себе.

Свобода. Один лишь миг, но все же. Я ощущаю мамину версию моря, чувствую призрачных богов, о которых она всегда рассказывала истории, спускающихся с небес и покачивающих меня на своих руках. И тут в мою голову откуда-то прокрадывается Штерн. Я вижу улыбку на его лице, океан за нашими спинами. Как мы плавали вместе поздними вечерами. Его тело рядом с моим. Как я всегда знала, что он идет, еще не увидев. «…Не плачь ты обо мне. Из Алабамы еду я, и банджо на спине».

– Как красиво! – Голос пугает меня, и мой желудок вновь завязывается узлом.

Я не успеваю повернуться и посмотреть, кто это, потому что в следующее мгновение, я еще и не моргнула, он уже сидит рядом со мной на мраморном полу.

Штерн.

Он вернулся.

Глава 6

– Лив. Перестань меня игнорировать. Посмотри на меня. – Выдуманный призрак рядом со мной на сверкающем полу. Он в той же одежде, что и вчера: баскетбольные шорты, которые он часто носил при жизни, выбранная с таким тщанием клетчатая фланелевая рубашка.

Я не смотрю на него, потому что он не настоящий. И я это знаю, потому что не чокнутая. Я здравомыслящая личность, ожидающая своего отца, разрисовывающая чертеж этого уродливого здания.

– Эй, послушай. Тебе надо посмотреть на меня. Я не знаю, сколь долго смогу оставаться здесь. – Штерн на мгновение замолкает, потому что видит: я коротко глянула на него. Он наблюдает за мной, пристально, неотрывно. – Ливер, ты должна прислушаться ко мне. Твоя мать не убивала меня, Ливер. Я хотел сказать тебе об этом прошлым вечером, но ты убежала и…

Я начинаю напевать себе под нос, блокируя его слова. «Просто игнорируй его. – Я убеждаю себя продолжать дышать, хотя воздух опять с трудом находит путь в легкие. – Он не настоящий. Если ты будешь игнорировать его, он уйдет. Ты не чокнутая. Ты не чокнутая. Ты можешь заставить его уйти».

– Она этого не делала, понимаешь? Я это знаю. Возможно, это единственное, что я знаю наверняка. Именно это я и хотел тебе сказать.

Я вижу, что рисунки начинают расплываться, чувствую выступившие на глазах горячие слезы. «Исполнение желаний»: фрейдистская теория, подсознательные устремления выходят из снов, истерические фантазии. Я внимательно слушала в тот день на уроке психологии. Меня это интересовало. Я подношу карандаш к бумаге, рисую что-то абстрактное, ничего конкретного.

– Ты слышала, что я только что сказал? – Теперь он сидит на корточках передо мной, его руки на моих коленях, лицо в нескольких дюймах от моего. Странно, но он него пахнет костром. – Ты понимаешь? Она невиновна. Ты можешь помочь ей. Ты можешь помочь мне.

Меня начинает трясти, несбыточные надежды сжимают мои внутренности, как лианы-мутанты. «Прекрати. Просто прекрати». Я хочу встать, я хочу убежать, но не уверена, что ноги удержат меня.

Штерн садится, по-прежнему передо мной, затихает. Какое-то время молчит. Смотрит на широкие стеклянные створки двери вестибюля, на автомобильную стоянку.

– Что здесь было прежде? – Он оглядывает просторный, залитый светом вестибюль, более темный коридор, отходящий от него, шоссе, которое видно за воротами. – Пастушье поле, так? Мы играли тут в бейсбол! Ох… одно из первых воспоминаний, которое пришло ко мне после того… после того, как я оказался там, где сейчас нахожусь. До чего приятно.

– Райна и я называем это место Город призраков, – осторожно говорю я, отдавая себе отчет, что веду разговор с кем-то несуществующим. – Она говорит, что здесь плохая энергетика.

– Она права. Так и есть… я это чувствую. – Его темные кудри торчат во все стороны. Он никогда с ними не справлялся. – Ты это слышишь?

– Слышу что?

Он закрывает глаза, возможно, чтобы лучше слышать.

– Кто-то плачет… ты слышишь?

Я качаю головой: не слышу. Не слышу ничего, кроме шуршания толстых пальмовых листьев, которые иногда касаются стеклянных стен, да далекого гула автомобилей на шоссе.

Я решаю, что больше не буду дожидаться отца. Мне нужно уйти отсюда: от этого момента, этого безумного, воображаемого, истерического момента. Я складываю архитектурную схему и сую в сумочку.

– Куда ты собралась? – спрашивает он.

– Домой, – отвечаю я резко. – Тебя здесь нет, Штерн. – Я смотрю ему в глаза. – Я тебя вы-думала.

Как только я это произношу, он неистово дрожит, а потом исчезает. «Пуф!» Вот так. Я трясу головой, сердце бьется быстро, кожа горячая, ее покалывает. Я схожу с ума. Я точно схожу с ума.

Я запихиваю сумочку в ранец, надеваю его на плечи, спешу к стеклянной двери, к своему велосипеду. Влажность такая сильная, что мне нечем дышать. Руки трясутся, когда я пытаюсь вставить ключ в замок цепи, но я справляюсь, залезаю на широкое, горячее сиденье, качу по длинной, усыпанной гравием подъездной дорожке, потом по Воробьиной улице к променаду.

Дорога за спиной словно в тумане. Шины бьются о неровности променада, образы заполняют голову, запретные, нежеланные воспоминания.

Когда мамина паранойя усилилась, она не могла выйти из дома без бейсбольной биты. Доктор увеличил дозу лекарств до такой степени, что она едва могла шевелиться, не то чтобы куда-то пойти. Она говорила, что таблетки туманят сознание, что ей проще бояться смерти от укуса гремучей змеи, чем сидеть перед роялем, зная, что никакого вдохновения нет, а пальцы не могут вспомнить ни одной мелодии, которые легко играли раньше.

Одна из ее сонат, которая всегда вызывала мысли о папе, – ритмичный, успокаивающий стук ковбойских сапог по залитой дождем улице, – звучит в моей голове, пока я еду.

Дома кондиционер работает на полную мощность. Я оставляю туфли и остальное в выложенной плиткой прихожей, заглядываю в темную кухню, вижу ящерицу, которая бежит по дальней стене. Оставляю велосипед, поднимаюсь на второй этаж в свою комнату, запираю дверь, едва переступив порог, жду, пока сердцебиение придет в норму.

Эта комната для меня все еще чужая. Мне недостает комнаты, в которой я выросла: деревянный пол, турецкие ковры, мамина детская мебель, которую мы вместе перекрашивали, когда я была маленькой. Только моя кровать прежняя, и мне не терпится забраться под покрывало, чтобы спать долго и крепко… может, и не проснуться. Уснуть вечным сном. Как уснул он. Я задаюсь вопросом: а есть ли пение там, где он сейчас, в Нигде? Есть ли там колыбельные? Может, я пущу его в свою голову, когда засну. Может, позволю ему спеть мне. «А ночью я увидел сон, такие, брат, дела, и в этом сне с холма ко мне моя Сюзанна шла. Не плачь, не плачь, Сюзанна, не плачь ты обо мне».

Я поворачиваюсь, готовая юркнуть под покрывало, и замираю: Штерн. Терпеливо сидит у моего стола, наклонившись вперед, смотрит на меня.

– Знаешь, – он улыбается так, будто ему больно, – ты всегда ездила на велосипеде как де-вочка.

У меня возникает желание закричать, повалить его на землю, вцепиться в лицо ногтями. Вместо этого я закрываю глаза, прижимаю руки к ушам, затягиваю: «Я тебя не слышу я тебя не слышу я тебя не слышу» и «Я не чокнутая я не чокнутая я не чокнутая…».

Штерн встает и направляется ко мне.

– Ты не чокнутая, – говорит он. И когда он это говорит, я чувствую, как его руки накрывают мои: ощущаю дрожь там, где он ко мне прикасается.

Мои глаза распахиваются: он так близко, такой холодный.

– Почему это происходит? – шепчу я.

– Послушай. – Голос его ровный, такой успокаивающий и знакомый. И внутри у меня что-то разбивается. Это же здравомыслящий парень, рядом с которым я росла всю мою жизнь, парень, который всегда знал, как вернуть меня на землю, когда я боялась, нервничала, расстраивалась. Парень, который служил мне якорем. – Я понимаю, тебе это кажется безумием, но если все упростить до предела, речь о следующем: человек, который меня убил, все еще здесь. Ходит среди вас. На свободе. И этот свет, который я вижу, оттуда, где нахожусь… когда тянусь к нему… он посылает меня к тебе. И не только потому, что ты моя лучшая подруга. Не потому, что мы клялись в вечной дружбе, понимаешь? – В голосе появляется мольба. – Ты можешь мне помочь. Ты должна мне помочь. Мы должны с этим разобраться. Найти убийцу. Покончить с ним.

Я смотрю на него пристально.

– Я не могу тебе помочь, Штерн. Убийца не на свободе. В тюрьме. Убийца – моя мать.

Он качает головой.

– Она этого не делала.

Теперь меня трясет, я в ярости, вся горю.

– Ты рехнулся? Есть улики. Они нашли ее рядом с тобой… с твоим телом. Потребовалось много времени, чтобы осознать такое, но мы осознали или начали осознавать, и теперь мне надо с этим только сжиться, понимаешь? – Я моргаю, изо всех сил пытаюсь изгнать дрожь из голоса. – Отец хотел остаться в «О, Сюзанне», хотел, чтобы Хитер переселилась туда. Ради меня. Но мы не смогли. Люди каждый день забрасывали дом яйцами. Писали на нашей двери ужасные слова. Делали все, чтобы мы никогда, никогда не забыли. – Я глубоко вдыхаю, чтобы взять себя в руки. «Ты говоришь с тем, кого нет. Он не настоящий. Его не существует». Я продолжаю напоминать себе об этом. – Извини. – Я поворачиваюсь к нему лицом. – Это так странно – спорить с тем, кого здесь нет. Особенно если он в разгаре лета носит рождественскую фланелевую рубашку.

– Там, где я, всегда холодно, – отвечает он искренне и просто. Пауза, потом он спрашивает: – Здесь есть что-нибудь из музыкальных сочинений твоей мамы?

Я слишком устала, чтобы задаваться вопросами о необъяснимой логике моей галлюцинации.

– Несколько коробок, которые я не разрешила папе сдать на склад. – Я тру глаза. – Ноты, блокноты, что-то еще… Почему ты спрашиваешь?

И тут он проходит мимо меня – по телу опять дрожь – к двери спальни.

– Отведи меня к ним, – говорит он, и я слышу волнение в его голосе. – Я собираюсь доказать тебе, что я настоящий.

– Они там. – Я иду к стенному шкафу. Картонные коробки спрятаны в глубине, под моими туфлями и старыми шарфами, потому что отец перевез все мои вещи из старого дома, но я их еще не разбирала. Вытащив коробки из шкафа, я стою рядом, глядя на них.

– Открой, – просит Штерн.

Я медленно отдираю клейкую ленту, откидываю клапаны. Теперь, когда коробки открыты, видны стопки бумаг. И сдержать слезы уже нет никакой возможности: это музыка моей мамы. В смущении я отворачиваюсь от Штерна.

– Ну, – наконец спрашиваю я, – это ты хотел увидеть? Ноты?

– Нет. Должна быть черная деревянная шкатулка с белыми нотами на боковинах.

– Я никогда не видела у мамы такой шкатулки.

Я лезу в первую картонную коробку, медленно, осторожно ощупываю нотные листы с обтрепанными краями, словно боясь, что они рассыплются в пыль от моих прикосновений: как теперь рассыпается она в моих кошмарах.

– Посмотри в другой коробке. Здесь шкатулки нет. В той, – указывает он. – Давай.

Я уже не борюсь с его голосом. Отодвигаю первую коробку и берусь за следующую. Наверху несколько старых альбомов с фотографиями, а под ними маленькая черная шкатулка. С белыми нотами на боковых сторонах. По моим рукам ползет холодок. Я никогда не видела этой шкатулки. Уверена в этом. Так как я могла ее выдумать?

Штерн опускается на колени рядом со мной, и я дрожу, когда он приближается еще на несколько дюймов.

– Она. – В голосе слышится радостная удовлетворенность. – Открой ее. Там тонкий слой чего-то, а под ним «Сливочные карамельки Гетса». Она всегда давала их мне после урока. Знала, что они мои любимые. И однажды сказала, что прячет их здесь, чтобы ни ты, ни твой папа до них не добрались.

Чувствуя, будто моя рука принадлежит не мне, я поднимаю крышку шкатулки, чтобы найти тонкую деревянную пластинку, как и предупреждал Штерн. Медленно убираю ее и вижу «Сливочные карамельки Гетса», уложенные в два слоя. Я смотрю на Штерна.

– Господи… – Чувствую, как убыстряется пульс, а чувство облегчения наполняет меня одновременно с ужасом. «Он настоящий. Иначе быть не может».

Он кивает.

– Да.

Вопросы проносятся в мозгу, слетают с губ.

– Ты помнишь, что случилось? Как тебя убили? – Слова душат меня. Штерн. Мой Штерн – здесь. Настоящий, но и ненастоящий. По-преж-нему не вернувшийся, по-прежнему не мой.

Штерн трет лоб, на лице тревога.

– Нет.

– Тогда откуда такая уверенность, что моя мама невиновна? Как ты помнишь, где она прятала карамельки, но не можешь вспомнить, что случилось ночью, когда тебя убили?

Штерн поджимает губы.

– Та ночь была… темной. Почти все мои воспоминания темные. Но я просто… знаю. Я все еще могу, как это сказать, кое-что чувствовать. Я чувствую тебя. И я чувствую, что с моей смертью что-то не так. Вероятно, поэтому я здесь, понимаешь? Незаконченное дело. Воспоминания отрывочные… я не знаю, откуда они берутся. Я не знаю, почему я что-то помню, а что-то – нет. Сейчас многое не имеет смысла, но я думаю, это часть… умирания. Возвращения туда, где тебя быть не должно. Большая часть воспоминаний недостижима. Ускользает от меня.

Он поднимает на меня глаза, и на мгновение наши взгляды встречаются.

Я глубоко вдыхаю. «Что ж, я ему подыграю. Чтобы посмотреть, куда это ведет».

– Ладно… давай начнем от печки. Что ты помнишь?

Дверь открывается одновременно со ртом Штерна.

Папа.

Я мгновенно поворачиваюсь к моему лучшему другу, к моему возлюбленному, к моему Штерну, но он ушел. Исчез. Не знаю, почему я так поражена: он же призрак. Настоящий призрак, со всеми присущими призракам возможностями.

И я не знаю, почему в душе такая пустота.

– Господи, – говорит папа, шумно втягивая воздух через нос. – Я так переволновался. Ты могла умереть, тебя могли похитить. – Он поднимает руку к лицу, закрывает глаза, никак не может успокоить дыхание. – Я же просил тебя подождать. Что случилось? Ты забыла сказать мне, что у тебя более важные дела? – Капельки пота блестят на лбу под тронутыми сединой волосами. Он достает носовой платок из кармана пиджака, в котором всегда его носит. Из-за этого мама называла его старомодным.

Я воинственно смотрю на него, пусть даже он прав: я совершенно о нем забыла, удрала, когда появился Штерн.

– Ты не оставил мне ключ от кабинета, поэтому я оставила тебе папку с файлами. – К счастью, лгать я умею. – Извини, но я не могла болтаться там, пока вы с Хитер не закончите переговоры с девятьсот семьдесят третьей по счету фирмой, организующей свадьбы.

– Я отменил встречу с мистером Поумроем. Сказал ему, что должен убедиться, а не лежишь ли ты сейчас в какой-нибудь канаве Либерти-Сити. На эту встречу он приехал из Ки-Уэста, а я отправил его назад в «час пик». – Он вздыхает, теребит в руках старомодный носовой платок. – Нельзя так поступать, Лив. Я пытаюсь наладить бизнес. Твоя безответственность может стоить мне клиента.

– Ты мог бы и не отменять встречу. – Я не отрываю глаз от ковра, пытаясь отогнать чувство вины. – Я не виновата в том, что ты чего-то испугался. Я не беззащитная двухлетка, знаешь ли. Так что перестань волноваться. Сосредоточься на своих клиентах и на своей краснеющей невесте… Я в порядке. Всё у меня отлично!

– Я знаю, что ты не в порядке, – ровным голосом говорит он. – Слушания приближаются, и я знаю, что ты чертовски испугана, так же, как и я. Так что не вешай мне лапшу на уши, Оливия. Тебе шестнадцать, и пусть ты думаешь, что этого достаточно, чтобы считать себя старой и мудрой, ты все равно моя дочка, – говорит он. Убирает носовой платок в карман, его взгляд смягчается. – Для меня ты всегда важнее любого клиента. Ты это знаешь, правда?

Я киваю. «Знаю». Но, по правде говоря, не знаю. По крайней мере, в последнее время.

Он уже направляется к двери, останавливается, потом поворачивается ко мне.

– Между прочим, а с кем ты говорила?

Я недоуменно смотрю на него, и он добавляет:

– Только что. Перед тем, как я вошел.

– С Райной, – быстро отвечаю я, кося глазом на коробки с мамиными вещами, которые стоят на ковре. Папа их не упомянул. И хорошо. – Общались по скайпу.

Он качает головой, его взгляд говорит: «Я знаю, что ты врешь, и этим еще больше разочаровываешь меня».

– Я знаю, к чему ты стремишься. – Он вздыхает. – И ничего у тебя не получится.

Папа, вероятно, думает, что я каким-то образом пытаюсь расстроить его свадьбу с Хитер. Но я отказалась от этих попыток, как только узнала, что они обручились. Он уже слишком глубоко увяз в этой трясине.

Папа закрывает за собой дверь моей комнаты с легким стуком. Рефлекторно я хватаю с кровати подушку и швыряю в закрытую дверь. Она мягко падает на пол. Я усаживаюсь рядом с мамиными коробками, подтягиваю колени к груди. Беру карамельку из маминой секретной шкатулки для сладостей. Бедный папа. Бывшая жена сумасшедшая, а теперь еще и дочь ку-ку.

Но… если Штерн реальный, если он прав, тогда есть шанс, что я не чокнутая. Тогда я в шоколаде. В здравом уме… по крайней мере, пока.

Каждый год на мой день рождения мама проводила не один час, готовя мне торт, пробуя новые рецепты, новые комбинации. Она помешивала глазурь в большой керамической миске, звала меня: «Подойди сюда, Лив. Скажи, что нужно добавить», – и давала попробовать с серебряной ложки с длинной ручкой. Красила глазурь в розовый цвет свекольным соком или в сапфировый – черничным, а потом поливала ею многочисленные пики и долины.

И я знаю: если есть даже малейший шанс, что Штерн говорит правду, я его выслушаю, помогу, сделаю все возможное и невозможное.

На секунду я приваливаюсь к краю кровати, стараясь понять, что же мне делать. На потолке вижу маму, улыбающуюся мне из глубин белого океана.

«Пусть он будет настоящим».

Паника змеей заползает в грудь, и я выпрямляюсь. Если он не настоящий, если так все начинается… что за этим последует? И чем все закончится?

«Пожалуйста. Пожалуйста, Боже… пожалуйста, кто угодно. Пусть он будет настоящим. Пусть он не ошибся».

Он должен быть настоящим.

Я это докажу.

Глава 7

Я намереваюсь позвать Райну на помощь, но не более секунды. Она не поймет. Куда ей?

Есть у Райны одна особенность: иногда она так действует мне на нервы, что я могу закричать. Я люблю эту девушку и, возможно, без нее умерла бы в какой-нибудь канаве, но иногда я думаю, что наша дружба – еще один трофей, который ей хочется заполучить. На следующей неделе она пойдет на кладбище, будет стоять рядом с родителями Штерна, будто его лучшая подруга, изображать святую, тогда как я, Засранка с большой буквы, не смогу предстать перед их глазами. И звание «Самой сострадательной подруги погибшего парнишки» достанется…

Райне!

А ведь именно я их познакомила, и это убивает. В шестом классе мы с Райной ходили на обществоведение, и она выглядела такой одинокой – только что переехала в Майами из Миннеаполиса, – и мне понравилась прядь розовых искусственных волос, которую она вплетала в свой темный конский хвост. Поэтому я пригласила ее к себе на ночь. Штерн – он всегда учился в спецшколах, которые помогали развивать его музыкальный талант, – пришел, чтобы поесть пиццы с грибами и посмотреть «Площадку»[17]. Тогда мы впервые и провели вечер втроем. Собственно, не только вечер, но и большую часть ночи. Говорили о Миннеаполисе, о том, как ее отец вдруг сменил город, а месяцем позже сюда же приехали она, и ее мать, и три сестры, потому что мать нашла здесь работу переводчика. Райна научила меня подводить глаза широкой полосой, а потом мы прокрались в стенной шкаф мамы и переоделись в ее концертные платья, да еще натянули на головы колготки. Изображали из себя музыкальный дуэт «Колготочные головы», а Штерн выступал нашим менеджером, организовывающий нам концерты во всех самых известных клубах Северной Америки, Западной Европы и Китая.

После этого мы стали практически неразлучными.

Но первой его нашла я.

Я глубоко вздыхаю: Штерн. Мама. Сердце бьется быстрее, откликаясь на его слова: «Она этого не делала; она невиновна».

Я встаю, начинаю срывать с себя рабочую одежду, потом поворачиваюсь к стенному шкафу, где все развешено по цветам, надеваю чистый «синий» топик с пуговицами на груди, замшевые «бежевые» шорты, широкий пояс с головой барана на пряжке, черные ботинки «Док Мартенс» с розовыми шнурками: для меня все серое, только разного оттенка.

В итоге я выгляжу некой смесью ковбоя, клоуна, механика и стриптизерши. Меня это вполне устраивает. Тем более что на уме у меня совсем другое: попытаться выяснить, если ли правда в версии моего мертвого лучшего друга в словах о невиновности мамы. Для этого необходимо найти человека, с которым я могла бы поговорить: кого-то живого. Время на исходе.

Я не видела маму шесть месяцев: последний раз – когда приезжала на зимние каникулы и сквозь толстую пластиковую панель. Папа заставил меня пойти. Я злилась на нее, больше, чем злилась, но даже тогда не думала, что она сделала это сознательно. Мама как раз не принимала лекарства, потому что работала над новыми произведениями. Раньше она тоже отказывалась от лекарств, когда писала музыку, и все обходилось, если не считать легких приступов паранойи или истерики. Но на этот раз больной разум отправил ее в какую-то новую реальность, и из этой реальности она вернулась уже с кровью Штерна на руках.

Я слышала и такую сплетню, циркулировавшую над болотом флоридских школьников: развод послужил последней каплей, свалившей ее в пучину безумия.

Прежде всего не следовало ей отказываться от приема лекарств. Она же знала, к чему это может привести. Но, похоже, понадеялась на авось. И вина за это, конечно же, лежала на ней. За это я не могла ее простить. Не хотела прощать. И не желала видеть.

Если только…

Если только она этого не делала.

Желудок урчит, но я его игнорирую и иду на крыльцо с ноутбуком. Впечатываю в строку поисковика фамилию маминой адвокатессы: «Коул, адвокат, Майами». Я не помню ее имени. Может, и не знала. В любом случае Коул с не известным мне именем провела с мамой многие и многие часы, допытываясь до истины. Если мама действительно не убивала, у женщины наверняка возникли бы сомнения, она начала бы искать бреши в выводах следствия.

Когда я напечатала фамилию, машина выдала мне сотню различных Коулов, а когда начала кликать каждого, адвокатов среди них не нашлось. Вероятно, где-то я ошиблась. Или с самой фамилией, или с ее правильным написанием.

Я глубоко вдохнула. Отцу сказать ничего не могла. Он ясно дал мне понять, что намерен двигаться дальше и забыть все, связанное с мамой. Кто еще мог подсказать мне, где найти маминого адвоката?

Поездка в поместье Оукли много времени не занимает, но разница между районами более чем существенная. Извилистая, обсаженная пальмами подъездная дорожка ведет к особняку, в сравнении с которым дом папы и Хитер – и это самый дорогой дом, где мне доводилось жить, – выглядит придорожной лачугой для карликов.

Мне становится не по себе, когда я паркую мою старую ржавую развалюху у гаража на четыре автомобиля, рядом с «БМВ» Теда. Только начало смеркаться; солнце, скатывающееся в океан, вытянуло тени. По крытой дорожке я направляюсь к парадной двери их дворца, совершенно белого, невероятно огромного, этакого архитектурного мамонта, с множеством широких окон, черепичной крышей, французскими дверями, верандами, галереями с резными колоннами, мраморными столиками.

Я вытираю потные ладони о шорты и дважды нажимаю на кнопку звонка, прежде чем Клер Оукли распахивает дверь, широко улыбаясь наколотыми ботоксом губами.

– Оливия, дорогая, как приятно тебя видеть! Я так рада, что ты заехала. – Она крепко обнимает меня. – И очень вовремя. Мой инструктор только что отбыл, а Тед на сегодня свое отплавал.

Она ведет меня по сверкающему мрамором коридору – золотая подвеска болтается под подбородком – и засыпает меня вопросами: нравится ли мне новый кондо, согласна ли я с тем, что Хитер такая милая, пойду ли я в городскую школу осенью и знаю ли кого-то из нового класса, пришлют ли мои отметки из художественной школы

Я киваю, и улыбаюсь, и отвечаю «о, да» на каждый вопрос, правда это или нет.

– Тед? – говорит она, наклонившись к маленькому аппарату внутренней связи в конце коридора, одновременно нажав на белую кнопку.

Тут же из динамика раздается резкий голос Теда:

– Я в кабинете, дорогая. Тебе что-то нужно?

Клер сильно загорелой рукой обнимает меня, направляя к двери кабинета Теда, легонько стучит.

– Здесь Оливия. Ты в приличном виде? – Она хихикает, сжимая мне плечо. Я слышу, как стул Теда отъезжает по деревянному полу.

– Оливия! Заходи, заходи. – Он распахивает дверь. Кладет мясистую руку мне на плечо, тянет к себе. В сумраке кабинета его нос выступает еще больше. Он в гарвардской футболке и хорошо сшитых темно-серых брюках. Я догадываюсь по покрою и оттенку, что они цвета хаки. В его кабинете пахнет кедром и одеколоном… а может, это одеколон с запахом дерева. – Хочешь чего-нибудь, милая? Воды со льдом? Чая? Кофе? – Тед предлагает мне сесть по другую сторону стола из темного дерева.

– Слушай, и у нас есть потрясающая запеканка, которую приготовила нам Маджоли, если ты захочешь кусочек, – добавляет Клер с порога. Я-то думала, что она давно ушла. Ее рука лежит на бедре, на пальце кольцо со сверкающим камнем размером с Техас. Другой рукой она перебирает жемчужины на шее. – С луком-пореем и грюйером. И разумеется, мы будем счастливы, если ты останешься к обеду!

– Спасибо, я не голодна, – отвечаю я, провожу пальцами по резьбе подлокотника. – Перекусила перед тем, как выйти из дома. И пообещала, что сегодня буду обедать дома.

– Тогда попрощайся со мной перед отъездом, дорогая. – Клер одаривает меня ослепительной улыбкой и ретируется в коридор. Я какое-то время перебираю пальцами резьбу. Тед откидывается на спинку вращающегося стула, проходится рукой по редеющим волосам.

– Действительно, так приятно видеть тебя здесь, Оливия. Нам тебя недостает. Я знаю, что и твоему отцу тоже.

Я пытаюсь скрыть недоверие.

– Он слишком занят со свадьбой, чтобы… – Я замолкаю.

– Поверь мне, – говорит Тед. – Сейчас он много работает, но при этом безумно тебя любит. Ты не сходишь у него с языка. – Он наклоняется вперед, кладет руки на стол. – Так… чем обязан таким удовольствием, маленькая мисс?

Я откашливаюсь, глубоко вдыхаю.

– Я… насчет мамы.

– Твоей мамы? – Он определенно удивлен. – Не знаю, смогу ли я помочь, но постараюсь. Выкладывай. – Он убирает ручку со стола в средний ящик, накрывает одну руку другой.

– Просто хотела узнать, как связаться с ее адвокатом… Коул? Имени не знаю.

– Кэрол?

«Да. Кэрол. Все правильно».

– Я… у меня есть несколько вопросов, которые я хотела бы ей задать. О деле мамы. – Я борюсь с желанием скрестить руки на груди. В этом огромном кабинете чувствую себя такой беспомощной. Даже слова даются с трудом.

– Каких вопросов? – Тед пристально смотрит на меня.

Я колеблюсь, разглядываю блеск и тени поверхности его стола.

– Слушания на следующей неделе… и я хотела бы узнать побольше о том, что она будет говорить, что она… в смысле, Кэрол… думает о возможном исходе. Есть ли какие-то новые улики… которые могут что-то изменить. – Я поднимаю глаза на Теда. Они полны жалости, и я чувствую, что выгляжу дура-дурой.

Он потирает подбородок, ерзает на стуле королевского размера, берет «Блэкберри», что-то там находит, пишет на листочке, пододвигает его ко мне. «Кэрол Коль». Я искала не ту фамилию.

– Здесь телефон и адрес Кэрол, – говорит он. – Но я не хочу, чтобы ты питала особые надежды, Лив. Для тебя это будет болезненно. Если ты что-то испытаешь, так это разочарование. – Он тяжело вздыхает. – Нам всем недостает Мириам, и мы бы хотели, чтобы все это просто ушло, но так не бывает. – Он тянется к моей руке. Я позволяю ему сжать ее. – Я очень сожалею, милая. Тебе столько пришлось пережить. Если бы я думал, что могу чем-то еще помочь твоей семье, сделал бы это тотчас же. Ты знаешь, что сделал бы.

Гигантская комната вроде бы сжимается и сжимается, и я уже чувствую, как она расплющивает меня и мне нечем дышать. Я беру листок, складываю, сую в задний карман. Потом в голову приходит новая мысль.

– А другой адвокат? – выпаливаю я. – Первый мамин адвокат, который вышел из дела. Грег Фостер, да?

На лице Теда изумление, он откидывается на спинку стула, будто ему переломили позвоночник. В свое время отказ Фостера защищать мать поразил его не меньше, чем нас.

– Послушайте, – говорю я. – Я понимаю, вы не думаете, что это что-то изменит, но мне хотелось бы поговорить с ним. На всякий случай.

Он вскидывает руки, ладонями вверх.

– У меня нет никакой информации о мистере Фостере. Может, он переехал. Ты не спрашивала у отца?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я буду вам очень признательна… очень признательна, если вы не скажете ему о нашем разговоре.

– Я понимаю, – кивает Тед, его лицо смягчается улыбкой. – Мне действительно очень жаль, Оливия. Я знаю, как тебе хочется все исправить. – Он встает одновременно со мной. – Но лучше всего для тебя попытаться двигаться дальше. – Он обходит стол и отечески обнимает меня. – Приезжай к нам еще, лады? Может, как-нибудь пообедаешь с семьей?

Мне удается пробормотать что-то невнятное. И, когда Тед возвращается за стол, я выскальзываю в длинный, освещенный хрустальными канделябрами коридор.

Помню об обещании попрощаться с Клер, я нахожу ее рядом с домом, она поливает цветы в угасающем свете.

– Приезжай в самом скором времени, – говорит она мне, когда мы обнимаемся на прощание. – И поздоровайся с Остином на обратном пути. Ос! – кричит она в сторону бассейна.

Я замираю: совершенно забыла, уж не знаю почему, что могу наткнуться на него.

– Что? – отвечает он. Голос приглушенный. Слышится плеск воды.

– Я уверена, он обрадуется, увидев тебя, – шепчет мне Клер. Если бы только эта милая, подколотая ботоксом Клер знала о нашей короткой tête-à-tête на песчаном берегу…

Я подавляю желание рассказать, что он уже видел меня… видел всю, включая и уникальное французское нижнее белье. Впрочем, он мог быть слишком пьяным, чтобы помнить.

– Что, мама? – вновь зовет Остин.

Клер подталкивает меня к каменным ступеням, которые ведут к бассейну, где Остин плавает на спине. Я чувствую, как она неотрывно смотрит на меня. Удрать невозможно, хотя на мгновение и возникает желание сбежать через боковую калитку. Вместо этого я набираю полную грудь воздуха, жду, пока голова появится из воды у ближнего ко мне бортика, и заставляю себя поздороваться: «Привет, Остин».

Он разворачивается, капельки воды летят с волос.

– Вау. Оливия Тайт. – Судя по голосу, он, что странно, рад меня видеть. Плохая девушка. Бедная девушка. Девушка, которая напивается и на берегу снимает платье перед мальчиками. Он чуть придвигается ко мне, кладет руки на бетонный бортик. – И что ты здесь делаешь? – Он улыбается. – Скучала по мне?

Присутствие этого недоумка странным образом расслабляет узлы в моем животе. Я словно вновь и вновь смотрю ремейк одной и той же романтической комедии. Заранее знаешь, что грядет и чем все закончится.

– Я пришла, чтобы повидаться с твоим отцом, так что не возбуждайся. – Я наблюдаю, как вода у его тела вскипает при каждом движении. – Работаешь над закатным загаром?

– Можно сказать и так, Тайт.

Остин вылезает из воды, берет полотенце с шезлонга, который стоит рядом со мной, вытирает воду со стройного торса, ног, плеч. Он весь в веснушках, которых я не замечала ранее, когда видела в цвете. А около темных, с цент, сосков кудрявятся завитушки волос. Он придвигается ближе, всеми своими шестью футами и двумя дюймами, и внезапно нависает надо мной.

– Послушай, – говорит Остин, и его идеальное лицо совершенно серьезно. – Я хочу извиниться за то, что сбежал прошлым вечером… Выпил больше, чем думал. – Он улыбается. – Не каждый день девушка может меня перепить.

Я отворачиваюсь. От его взгляда меня вдруг бросает в жар.

– Ладно, проехали, – бормочу я. – Я тоже прилично набралась.

– Понятно. – Он понижает голос. – Ничто не сравнится с твоими пурпурными трусиками. – Г-м-м. Значит, он помнит. Всё. Я сильно прикусываю нижнюю губу. От ветра поверхность воды идет рябью.

Я проверяю мобильник на предмет пропущенных звонков и эсэмэсок, которых нет, и объявляю сдавленным голосом:

– Черт. У моей лучшей подруги кризис. Должна идти. – Бросаю мобильник в сумочку, неуклюже машу ему рукой и торопливо ухожу.

– Эй, Рыжик, – зовет Остин, прежде чем я успеваю открыть калитку. Я поворачиваюсь, сжимаясь от прозвища. Не слишком оригинальное, но лучше, чем Огненная мохнатка, как меня называли чуть ли не каждый день в седьмом классе. Он подзывает меня. Я остаюсь у калитки, положив руку на задвижку. – Подойди на секунду. Только на секунду.

Я медленно подхожу к нему.

– Что? – В моем голосе раздражение.

Остин наклоняется, чуть ли не прижимает губы к моему уху.

– Я просто хочу, чтобы ты знала, – шепчет он. – Пурпур – мой любимый цвет.

Я даже не хочу знать, какого цвета сейчас мое лицо.

Глава 8

Я звоню Кэрол Коль в пятницу утром, перед работой, но слышу лишь ее монотонный голос, записанный на автоответчик: «Это офис Кэрол Коль, адвоката. Дни приема с понедельника по пятницу, с девяти утра до пяти вечера. Пожалуйста, оставьте после сигнала подробное сообщение с вашим номером и временем звонка, и мы в самом скором времени вам перезвоним. Спа-сибо».

Семь дней. Цифра не дает мне покоя, рыбьей костью торчит в горле.

Глубокий вдох. Слова налезают друг на друга:

– Привет. Меня зовут, э… Оливия Тайт. Я… мне нужно поговорить с Кэрол, то есть с миссис Коль. Кэрол Коль. О моей матери, Мириам Тайт. Пожалуйста, перезвоните мне, как только сможете. Это важно. – Я замолкаю, потом вношу поправку: – Нет. Срочно. Это срочно. Спасибо.

Работа – сплошное расстройство. За день заплатили только двое: мать и ее непоседа-дочка с косичками. Я взяла их пять долларов и наблюдала, как медленно вращается карусель. Круг за кругом, под визг маленькой девочки. Катались они чуть ли не вечность.

После их ухода я проверяю мобильник каждую минуту: жду ответного звонка, пальцы нервно теребят подол моей рабочей футболки с надписью «Парки и развлекательные заведения Майами», просто схожу с ума. Семь дней.

И все это время, хотя я уверена, что никто не уделяет мне ни малейшего внимания, клянусь, я чувствую чей-то взгляд, буравящий мне затылок. Но всякий раз, когда оборачиваюсь, чтобы поймать того, кто следит за мной, осознаю, что я одна и никого за спиной нет.

Я сую мобильник в карман сумки, пальцы касаются блокнота для рисования. Я достаю его, открываю на коленях; этого вполне достаточно, чтобы напомнить мне, как легко я рисовала, всякий раз картина просто изливалась на холст. Начинаю рисовать подростковую парочку, которая качается на качелях: они обнимаются, жадно целуются. Но я продолжаю видеть Штерна. Я вижу только Штерна. Его губы, зубы. Его руки. Черноту его волос в каждой тени, в каждом отраженном солнечном луче. Всюду он.

«Прекрати, Оливия. Прекрати». Я начинаю рисовать баньяновую рощу в центральной части парка, лезущие из земли корни. Но лицо Штерна продолжает возвращаться ко мне, куда я ни смотрю. В смерти он другой. Под широко посаженными светло-карими глазами теперь черные пятна.

Гроза собирается в половине четвертого – огромные, беременные дождем облака, – громовой раскат прокатывается по небу. Все спешат укрыться в своих автомобилях, прежде чем польет дождь, за исключением одного мальчишки, Карлоса, которого я знаю – жили по соседству, – и его никчемных дружков. Они орут, бегают по траве босиком. Бомжиха копается в мусорном баке у фонтанчиков с водой: ей на грозу на-плевать.

Я решаю закончить работу на час раньше, чтобы попасть в офис Кэрол Коль до его закрытия. Оглядываюсь в поисках управляющего и, убедившись, что поблизости его нет, быстро подвожу итог дня: обесточиваю скрипящую карусель, после чего запираю и будку, и калитку на территорию карусели.

Карлос и его дружки все еще бегают по траве, и мне надо пройти мимо них. Почему-то застеснявшись – действительно, было бы перед кем, – я через голову снимаю потную рабочую футболку, оставаясь в еще более потном и запачканном краской топике, убираю альбом для рисования в сумку, чтобы его не так сильно вымочило дождем, перевязываю конский хвост и теперь готова пересечь их тропу по пути к автомобилю.

Как только я приближаюсь, мальчишки начинают новую игру: сминают пустые, жирные, мокрые упаковки из-под картофельных чипсов в комки и бросают в бомжиху, которая, наклонившись, все роется в мусорном баке в нескольких футах от них. За комками из фольги следуют пустые банки из-под «Слайта» и «Колы». Бомжиха на мгновение оборачивается, чтобы посмотреть, кто ее достает. В руке она гордо сжимает какие-то вымоченные бумажки. Я узнаю ее, подойдя ближе: Медуза. Три оставшихся зуба показываются над ее нижней губой, когда она хмурится, а потом возвращается к прерванному занятию; мокрые волосы прилипли к лицу.

– Убирайся отсюда, рехнувшаяся сука! – кричит Карлос, угодив ей в правое ухо банкой из-под газировки.

Она на мгновение хватается за ухо и тут же продолжает рыться в мусорном баке, будто потеряла что-то очень ценное и ничто не помешает ей найти эту вещь. Добытые сокровища она бросает в пластиковый пакет у ее ног: пустые сигаретные пачки, сломанную заколку, вымазанные в грязи перчатки из латекса. Друзья Карлоса продолжают бомбардировку. Банки попадают в поясницу, костлявое правое плечо, в другое ухо. Медуза все ниже сгибается над мусорным баком, но продолжает копаться в его содержимом.

Карлос подходит к ней, с заостренной палкой в руке, которой начинает тыкать в спину. Словно она – лежащий на обочине мусор. Его дружки гогочут.

Охваченная яростью, я подхожу к нему, вышибаю палку из руки.

– А ну, пошел отсюда, – не говорю – рычу. – Немедленно. Я позвоню моему боссу. Я позвоню копам.

– Господи. Ладно, ладно. Мы просто дурачимся. – Карлос поднимает обе руки, по-прежнему смеясь.

– Или я тебе накостыляю, или ты уберешься отсюда. Выбор за тобой. – Я сжимаю кулаки.

– Да ладно. Ей-то без разницы. Видишь? – Он указывает на Медузу. Бомжиха вновь к нам спиной. Дружки Карлоса его поддерживают и смотрят на меня так, словно я – неадекватная училка, которая только что на три недели запретила им появляться в школе за жевание резинки на уроке.

Что-то во мне лопается, чуть ли не в самом сердце.

– Ты думаешь, что можно бросать мусор в человека, который в чем-то отличается от тебя? – напираю я на него.

– Ах, черт, я забыл. – Карлос ухмыляется. – У тебя же чокнутая мамаша. И знаешь, – он оценивающе смотрит на меня и медленно облизывает губы, – ты гораздо сексуальнее, когда не кричишь на людей.

И я вижу, как он мне подмигивает. Тут – ба-бах – все во мне взрывается.

– Пошел отсюда. Быстро! – кричу я, громче, чем собиралась. – Чего ты, нах, ждешь?

Мальчишки ждут вердикта Карлоса. Тот пожимает плечами, давая другим сигнал к отступлению. Когда они уходят сквозь дождь, он оборачивается и кричит через плечо:

– Наверное, у тебя в семье безумие передается по наследству!

– Наверное, у тебя в семье все рождаются говнюками! – кричу я в ответ. Во мне бурлит ярость. Я освобождаю правую руку, поднимаю смятую банку из-под газировки и швыряю ему в затылок. – Удолбыши! – кричу я. Все четверо, смеясь, убегают.

Я все еще стою, глядя им вслед, успокаивая дыхание, когда Медуза, прихрамывая, подходит ко мне. Вытягивает сжатую в кулак руку и говорит: «Tu mano»[18], – низким, прокуренным голосом, указывая на мою руку трясущимися пальцами цвета пепла.

– Чего вы от меня хотите? – в недоумении спрашиваю я, меня мутит от идущей от нее вони.

– Abrete, – отвечает она. – Открой.

Я подставляю ладонь, и она бросает на нее маленькую, грязную монетку. В ней просверлена маленькая дырка, словно ее носили на шее.

– Спасибо тебе.

Она накрывает мою ладонь своей и, улыбаясь, медленно возвращается к мусорному баку и продолжает в нем рыться, теперь уже без помех.

Я верчу монетку в пальцах, пытаясь понять, что на лицевой стороне: вроде бы там что-то выгравировано, но мешает корка грязи. Поэтому я просто сую монетку в карман шортов и бегу к воротам теперь уже под проливным дождем: словно небу вспороли брюхо и хлынула кровь.

Глава 9

Звонок. Женщина, сидящая в приемной офиса Кэрол Коль, щурится на меня сквозь стекло, и я вижу, как ее рука ныряет под деревянный стол к кнопке, открывающей замок. У меня вновь ощущение, будто за мной наблюдают, как в парке. Может, развивается чувствительность к присутствию призраков? Я готова к тому, что Штерн в любой момент материализуется из воздуха. Щелкает замок, дверь открывается, и я захожу в кондиционированную прохладу приемной. Влажные шорты тут же прилипают к бедрам.

Стены тускло-серые, светлее ковра, темнее забранных в пучок на затылке волос секретарши и ее помады. Мебель в приемной ультрасовременная, по виду дорогая. Сплошь прямые углы и острые кромки. На маленькой пластмассовой табличке, которая стоит рядом с компьютером секретарши, надпись «Жанетта». Гигантская репродукция Мане – грязные, расплывающиеся пятна серого – украшает стену за ее спиной.

– Привет. Мне нужна Кэрол Коль. – Я пытаюсь обойтись без суетливых движений рук, но тут же понимаю, какой мокрой и встрепанной выгляжу в этой аккуратной, ухоженной приемной, начинаю расправлять складки топика и приглаживать волосы.

Не поднимая головы, Жанетта водит мышкой по коврику, вглядываясь в компьютерный мо-нитор.

– Я вижу, в четыре пятнадцать… – Она смотрит на часы, хмурится, поднимает на меня глаза. – Она вас ждет?

– Нет. Ну, я не знаю. Но это срочно. – Я одергиваю топик, подтягиваю резинку на конском хвосте. Чувствую, как слова накапливаются под языком. Взгляд у нее теплый. Она хочет меня выслушать. – Скоро начнется процесс моей мамы… – Я замолкаю, качаю головой. – Мне действительно надо ее увидеть. Миссис Коль. Я могу ждать всю ночь, мне без разницы.

– Давайте поглядим, что можно сделать, – мягко говорит она. Плоть трясется на ее руках, когда она снимает трубку и нажимает на квадратную кнопку на корпусе. Разглядывает длинные, накрашенные ногти, пока говорит в микрофон: – К вам пришли. Оливия Тайт?.. – Она смотрит на меня, ожидая подтверждения. Я киваю. Она что-то записывает в блокнот, потом кусает колпачок ручки. Ее зубы оставляют в пластике новые вмятины. – Да. Да, хорошо. Ага. И вы хотите, чтобы я переставила… Нет. Ладно. – Она кладет трубку, встает из-за стола, подходит к коридору. – Пошли, bonita[19]. – Она указывает в сторону кабинетов. – Нас ждут.

Я иду за ней, мои вымоченные дождем туфли шумно чавкают в тишине коридора. В конце Жанетта предлагает мне повернуть налево у скульп-туры дельфина. Сделав это, я оказываюсь перед стеклянной стеной.

За ней – большая комната. Кэрол что-то яростно печатает, сидя за столом. Я видела ее лишь пару раз и не отдавала себе отчета, как она похожа на птицу: маленький, заостренный клюв, маленькие глазки с пронзительным взглядом, коротко стриженные светлые волосы, похожие на перышки.

Я откашливаюсь, стучу в открытую дверь. Она поднимает голову. И шея длинная – птичья.

– Оливия, – говорит она, точнее, командует, голос резкий, пронзительный. – Как ты, – это не вопрос. – Заходи. Заходи. Присядь. Тебя не затруднит закрыть за собой дверь? Я буду тебе крайне признательна. – Она перекладывает какие-то папки на столе, достает ручку из-за уха и вставляет ее в квадратную подставку на столе, который шириной с добрую милю.

– Извините, что заявилась без приглашения, – начинаю я, у меня перехватывает горло. – Но я позвонила…

– Да. Знаю. Но сегодня у меня совершенно безумный день. Ужасно себя чувствую, Оливия, ужасно. Я рада, что ты зашла. – Она смотрит на изящные золотые часы на запястье. – Времени у нас немного… у меня встреча через несколько минут. Но мы их используем, так? – Она кивает, отвечая на собственный вопрос. – Да.

Мои бедра прилипают к кожаному сиденью, хотя оно холодное, как лед. В желудке жжение, жар поднимается к горлу, проникает в рот.

– Я хочу задать несколько вопросов о…

– …о твоей матери. Да. – Она энергично кивает, словно заранее знала, о чем пойдет речь. – Насчет приближающихся слушаний, я полагаю? Ты хочешь знать, какова ситуация? Чего ждать? Что ж, Оливия, я не хочу тебя обнадеживать. И говорю это прямо. – Картины на стенах, похоже, дрожат от ее слов. Я моргаю, жду, когда дрожь уйдет. – Ты хочешь пить? Вода со льдом подойдет? Я позвоню Жанетте.

– Нет. Пить я не хочу. – Я говорю громче, чем хотела. «Еще один симптом ранней шизофрении: неспособность контролировать собственный голос». Вроде бы я читала об этом в Википедии. – Без воды я обойдусь. Я просто хочу знать, вы… вы абсолютно уверены? – Я глубоко вдыхаю. – У вас есть хоть какие-то сомнения? Я хочу сказать… или вы абсолютно уверены?

Кэрол ерзает на стуле, переплетает пальцы.

– Я собираюсь сказать тебе снова, Оливия, потому что держаться за ложные надежды бессмысленно, – говорит она после паузы. – Я нисколько не сомневаюсь в том, что твоя мать убила Лукаса Штерна. Косвенных улик предостаточно. К примеру, под ее ногтями обнаружена ДНК юноши. Но я также уверена, что среди причин, побудивших ее это сделать, не было злобы. Сказался стресс, обострилась шизофрения, в тот момент она не отвечала за свои действия. В этом нас поддерживают медицинские эксперты. У нас есть даже результаты сканирования мозга. Так что мы идем в суд не с пустыми руками.

– Но тогда почему она просидела в тюрьме десять месяцев?

– Десять месяцев – это абсолютно минимальный срок до проведения судебных слушаний с вынесением приговора, Оливия, – отвечает Кэрол. – Я знаю, что тебе об этом известно. Нам еще повезло, что суд пройдет менее чем через год после предъявления обвинения.

В голове пылает огонь. Свет резкий, обжигающий. Внезапно я хочу только одного: сражаться за мать.

– Могло ДНК оказаться под ногтями после смерти? Если она по какой-то причине прикоснулась к телу, или случайно, или… – Я замолкаю, чуть успокаиваясь, держать руками за края си-денья.

Она поджимает губы.

– Это правда, Оливия; конечно же, могла быть вероятность того, что твоя мать этого не делала… что она прикасалась уже к трупу, – говорит Кэрол Коль голосом слишком тихим и твердым для ее изящного лица певчей птицы, – если б не одно маленькое обстоятельство.

– Какое?

– Она призналась.

Я смотрю на нее, не веря своим ушам, чувствуя, как кровь отливает от лица. Я провела слишком много времени, не вникая в подробности предварительного разбирательства и самой смерти Штерна, в дыму сигарет с травкой и пьяных загулах, и каким-то образом совершенно упустила этот момент.

– Призналась?

– Она поняла, что наделала. Поняла, что приговор будет более щадящим, если она возьмет на себя ответственность.

– Но разве она не может выступить в свою защиту? Она же моя мама, у нее должна быть причина, оправдание?

– Твоя мать прошла две медицинских экспертизы. Обе пришли к заключению, что состояние здоровья не позволяет ей предстать перед судом. – Кэрол хмурится, в глазах жалость. – Наша единственная надежда – признание ее невменяемой. По крайней мере. В этом случае ее поместят в психиатрическую клинику, где она получит необходимое лечение. Где о ней будут заботиться.

Кабинет плывет у меня перед глазами, словно я закрыла их после того, как выпила слишком много.

– И это все? Этим все и закончится?

– Да, – отвечает Кэрол чуть мягче. – Этим все и закончится. – Она смотрит на часы, хмурится. – Четверть пятого. Позволишь тебя проводить?

Я ей не разрешаю. Иду одна по длинному коридору от кабинета Кэрол, ощущая себя глупой. Ссохшейся, замерзшей. Как я могла позволить моей голове – глупой, выдумывающей призраков голове – разжечь во мне огонь надежды?

Я крепко обнимаю себя руками, направляясь к лифту. Жанетта смотрит в другую сторону, телефонная трубка прижата к уху, а это означает – спасибо Тебе, Господи, – что мне нет нужды говорить с ней. Я хочу домой, хочу забиться под покрывало в темноте. Нет смысла упираться. Бороться не за что. Как моя мать официально, по закону, стала сумасшедшей? Сумасшедшей до такой степени, что не может даже появиться в зале суда, перед судьей и присяжными, не может выдержать суд?

Все это не имеет смысла. И при этом на каждом шаге в голове отдается не оставляющий надежд вывод: «Она призналась». И пока я жду лифта, слежу за изменяющимися числами, отслеживающими движение кабины, которую я вызвала, мне открывается еще одна истина: ты тоже безумна.

«Ты безумна. Ты безумна».

Створки расходятся.

Тед Оукли выходит из лифта.

На его лице изумление.

– Оливия… так ты приходила, чтобы повидаться с Кэрол… не ожидал увидеть тебя. – Он похлопывает меня по спине, в другой руке крепко держит брифкейс, в котором, похоже, лежит что-то очень тяжелое.

– Да. – Я несколько раз моргаю. – Она сказала мне…

Он меня обрывает:

– Мне очень жаль, дорогая, но я опаздываю. – Он смотрит на часы. – Загляни к нам в самом скором времени!

Тед быстрым шагом уходит по коридору, а я занимаю его место в кабине лифта со странным ощущением, будто что-то не так. Я забыла, что Кэрол еще и адвокат Теда Оукли. Но, разумеется, именно он нашел Кэрол после того, как первый адвокат мамы неожиданно отказался вести ее дело.

Я прохожу мимо элегантного «БМВ» Теда и направляюсь к своей развалюхе, которая стоит в десятке ярдов. Поворачиваю ключ в замке, открываю дверцу, сажусь на чертовски горячее сиденье. Вставляю ключ в замок зажигания, завожу двигатель, включаю радио на максимальную громкость, чтобы заглушить древесных лягушек. В горло словно вставили камень.

Я перескакиваю с одной радиостанции на другую, выезжая со стоянки: сорок лучших, альтернативный рок… Наконец ловлю желанное: «…так солнце жгло, что я замерз, Сюзанна, ты не плачь». Внезапно лицо Штерна – это все, что я вижу, лицо напротив моего, слова, слетающие с его языка.

Я его слышу… клянусь, я его слышу, как будто он здесь.

«О, Сюзанна, не плачь ты обо мне. Из Алабамы еду я, и банджо на спине». У него такой забавный южный выговор. Я слышу его. Как будто он здесь. Как будто он поет рядом со мной.

И тут я осознаю: он поет рядом со мной.

Я подпрыгиваю, чуть не выезжаю на встречную полосу. «Господи! Штерн… Господи!» Я выравниваю автомобиль, сосредотачиваюсь на том, что едет впереди.

– Я до смерти замерз, Сюзанна, не плачь, не плачь обо мне. – Его волосы в еще большем беспорядке, чем при жизни.

– Перестань петь. Просто перестань, пожалуйста. – Я вырубаю радио. – Все кончено, Штерн, понимаешь? Моя мать призналась. Мириам Тайт убила тебя. Все кончено. – Он рядом, и я чувствую, как его кожа излучает холод.

– Послушай, Ливер, – говорит он, – призраки не появляются без причины, правда?

Я бросаю на него короткий взгляд. Его глаза сверкают. Так трудно отвернуться.

– Ты здесь потому, что я тебя выдумала. Это галлюцинация. Бред. – Горло перехватывает, я откашливаюсь.

– Ты знаешь, что это чушь, – мягко говорит он. – Даже если тебе легче в это поверить. Я здесь. Я говорю тебе правду. Посмотри на меня, Ливер.

Я только крепче сжимаю руками руль. Он вздыхает.

– Ты всегда была упрямой. Или нет?

– Я не упрямая. И взгляды у меня очень широкие. Господи… как смеешь ты, призрак, влезать в мою жизнь, когда я только пытаюсь сжиться со всем этим дерьмом, и еще говоришь мне, что я упрямая?

Он смеется.

– Ну, призрак я, призрак. А что делать? – Он наклоняется и обнимает меня. От неожиданности я дергаюсь, автомобиль чуть не слетает с дороги.

– Ты чуть меня не убил! – Я сильнее надавливаю на педаль газа, смотрю прямо перед собой. Внезапно я уже не грущу, потому что в ярости.

Штерн все еще сидит рядом со мной, напевает себе под нос «О, Сюзанну».

– Разве недавно я не спас тебе жизнь?

Я почти забыла его руки, обнимающие меня, силу, с которой он удерживал меня над волнами, пока я выкашливала воду.

– Может, не следовало тебе этого делать.

– Будь осторожна с желаниями. Смерть – не пикник, Ливер. Во всяком случае, я так не думаю. Правда, сравнивать мне все труднее: то, что было жизнью, забывается…

– Жизнь тоже не пикник, – отвечаю я. – Поверь мне.

А ведь так просто все закончить: резкий поворот руля влево. Я уже думала об этом. Но что-то всегда меня останавливает: какое-то неистовое желание жить. Я чувствую, как и сейчас оно пульсирует во мне, хотя другая сторона – Серое пространство – подкрадывается, искушает.

Какое-то время мы едем молча. Потом Штерн откашливается.

– Эльвира Мадиган: это имя тебе что-нибудь говорит?

– Эльвира Мадиган? – Я потираю лоб. Тупая боль нарастает между глаз. – Нет. А что?

– Точно не знаю. – Его глаза темнеют, он напряженно думает. – Вдруг это имя вернулось ко мне. Память подбросила. Но зачем и почему не знаю. Все в тумане. Многое в тумане. Может, оно и важное.

– Здорово. Еще одна «важность», с которой я должна разбираться, потому что ты слишком мертв и тебе под силу только появляться передо мной, подталкивая к мысли, что я безумна. – Я стучу рукой по рулю. Только сейчас отдаю себе отчет в том, как же я на него зла. Наверное, злилась давно: за то, что он ушел, за то, что испортил мне жизнь. И кричать на него приятно.

Но когда я поворачиваюсь к Штерну, торжествуя, он смотрит на меня, глаза его невероятно огромные, в них страх. И все его тело трясется, вибрирует, быстро-быстро.

– Что… что такое? – От ужаса леденеет в груди. – Я не хотела, Штерн. Извини.

Но слишком поздно.

Он ушел.

Опять.

– Штерн, – произношу я вслух, в гремящую тишину автомобиля. Ничего. И тут же злость сменяется стыдом и сожалением. Я все-таки надеюсь, что он вернется, потому что знает, как мне хочется верить в него.

Глава 10

Едва добравшись до дома, я усаживаюсь перед «Макбуком». Лицо Штерна стоит перед моим внутренним взором. Я вела себя с ним ужасно, злобная и жестокая.

Прежде чем успеваю себя отговорить, набираю в поисковой строке «Эльвира Мадиган». Выясняется, что она артистка датского цирка, которая заключила со своим бойфрендом договор о взаимном самоубийстве. Европейский режиссер снял фильм, основанный на событиях ее жизни. Какое отношение давно умершая датская циркачка имеет к моей маме или к убийству Штерна?

И однако… что-то это должно означать; не мог мой разум выдумать это имя. Или мог?

Я закругляю мой безрезультатный поиск, переключаюсь на почту. Три письма от подруг по художественной школе.

Роз Патель: «Обкурилась, чувиха. Отчасти». Обычное дело.

Мими Баркер: «Вечеринка «Ночь Дэвида Линча» вдвоем с крошкой Сэмми». Скорее это будет вечеринка «Ночь Дэвида Линча» с восьмьюдесятью. Насколько я помнила, Мими Баркер ходила только на такие.

Рита Тиммерман: «Принята в старшую независимую студию мистера Мозеса!!!»

Я долго смотрю на это письмо. Я могла бы попасть туда в этом году: так меня убеждали преподаватели, пока не начался весь этот ад. Независимая студия – элитный класс старшеклассников, куда ежегодно отбирают только двенадцать человек.

Раз уж я мучаю себе, решила я, то могу сделать еще один шаг и просмотреть альбом с фотографиями Штерна: сердце сжимается до размеров грецкого ореха, дыхание учащается, горло перехватывает.

В кармане шортов настойчиво звенит мобильник: Райна. Я колеблюсь. Мне хочется – очень – с кем-то поговорить, поговорить с моей лучшей подругой в этом мире, но какая-то моя часть не может подавить негодование, которое она у меня вызывает: она тусуется со своими новыми друзь-ями из школьной команды по плаванию, у нее нормальная жизнь, она может пойти на кладбище к могиле Штерна.

Но в последний момент я принимаю звонок. Мне необходимо услышать человеческий голос. Мне необходимо услышать ее.

– Привет. – В моем голосе полнейшее изнеможение.

– Девочка, что сейчас делаешь?

– Я дома. – Выключаю компьютер, словно она может увидеть, что я делаю. – Где ты? Судя по голосу, куда-то спешишь.

– Еду в дом Паркера. Там сегодня вечеринка. Для богатых деток.

– Слушай, я сейчас немного занята, Райн…

– Извини, Лив. Считай, что уже освободилась. Ты даже представить себе не можешь, каких трудов мне стоило включить тебя в список гостей. Так что ты должна появиться. Надень что-нибудь модное и тащи сюда свой костлявый зад.

– Список гостей? На каких вечеринках составляют списки гостей? Райна?

Тишина. Она отключила связь. В раздражении я чуть ли не швыряю мобильник на стол, и он тут же откликается: эсэмэска от Райны:

«Ты знаешь, тебе надо выбраться из дома… Встречу тебя перед домом П. в пятнадцать. Пожалуйста, не порти вечер. Пожалуйста. P. S. Везде крутые парни. На короткое время».

Я вздыхаю, еще секунду смотрю на пустой экран. Поиск Эльвиры Мадиган не принес ничего важного. Я тащусь к стенному шкафу, достаю мое любимое платье: темное, атласно-синее, которое теперь кажется мне угольно-черным, с глубоким V-образным вырезом, демонстрирующим грудь. По меньшей мере, вечеринка поможет мне отвлечься от Эльвиры Мадиган. И от художественной школы. И от мамы. И от Штерна.

* * *

– Это открытый бар, поэтому берите то, что хотите и когда хотите, – говорит нам Паркер Розен, указывая бокалом для шампанского. Другая его рука прилипла к пояснице поклонницы плейбоевского зайчика в шелковом верхе от бикини и короткой юбке. Паркер богатый, круглый и очень претенциозный. Любит носить рубашки для гольфа и говорить о налоговых вычетах для богатых, хотя по возрасту еще не может голосовать и никогда (насколько мне известно) не работал.

– Только ничего не трогайте там, – Паркер указывает на безупречно чистую, уставленную антиквариатом комнату, в которой легко уместились бы все комнаты моего дома, – и не прикасайтесь к акустической системе, идет?

Он ведет нас на заднюю террасу, где полно юношей и девушек из частных школ в разной степени раздетости. Одни танцуют, другие болтают. Кто-то в шелковых летних платьях, а кто-то в бикини. Полно народу и в мелкой части огромного бассейна с подсвеченной водой. Райна хватает меня за руку и сжимает, когда Паркер и его светловолосый зайчик направляются к группе парней без рубашек, но в пиджаках спортивного покроя, каждый с высоким запотевшим ста-каном.

– Убери лицо, – говорит Райна, видя, что я хмурюсь. Ее длинные шелковистые черные волосы сегодня заплетены в две косы. – Давай и мы развлечемся. – Она ведет меня в бар, все еще держа за руку. Наливает водку в два стакана, добавляет клюквенного и апельсинового сока, помешивает мизинцем. – Коктейль называется «Водочный рассвет». Видишь? Цвет совсем как у рассветного неба.

Я беру стакан. По цвету в него налита серая грязь.

– Да. Определенно.

Она делает глоток и с трудом подавляет рвотный рефлекс.

– Следующий коктейль будешь смешивать ты, хорошо? – Смотрит на толпу, пьет маленькими глотками ядреную смесь, хмурится. – Что думаешь? Есть парни, с которыми стоит поговорить?

– Я сомневаюсь, что кто-то из них будет говорить с нами. Они за милю учуют, что мы ездим на подержанных автомобилях. – Я оглядываю огромную террасу. Диджей смешивает ревущую хаус– и поп-музыку, а вечеринка напоминает мне черно-белый фильм, проецируемый без звука на большой экран.

Солнце садится в океан – темная полоска, подчеркивающая серое полотнище неба. Меня похлопывают по плечу. Я подпрыгиваю от неожиданности и поворачиваюсь. Остин Морс.

– Не ожидал увидеть тебя здесь. – Он улы-бается.

– Райна притащила меня. Я никого не знаю, – резко отвечаю я, отпиваю из стакана, пытаюсь скрыть гримасу, когда проглатываю. Отчасти я рада, что вижу его. Может, он что-то шепнет мне на ушко, спросит, какого цвета у меня сегодня нижнее белье. Я отвечу неопределенно, чтобы он продолжал гадать.

Это все игра.

И да, конечно, возможно, мне нравится его внимание.

Райна сурово смотрит на него. Она все еще думает, что он поступил безобразно, «кинув» меня на пляже.

– Ох, Остин, как хорошо, что ты подошел. Это приятно, как и всегда. Лив… я хочу заглянуть в туалет… там фонтан. Хочешь посмотреть?

– Э-э, я… нет. Обойдусь.

Она смотрит на Остина, потом на меня, рука упирается в бедро.

– Ты уверена?

Я киваю. Хочу, чтобы она оставила нас. Хочу, чтобы хоть раз выбрали меня.

Райна поворачивается к Остину, наставляет на него палец.

– Отнесись к моей девочке с уважением, понял?

Он отдает скаутский салют:

– Так точно.

Райна разворачивается на каблуках и идет к дому, коктейль плещется в ее стакане. У нее привычка ничего не есть перед вечеринкой, чтобы спиртное действовало быстрее: я догадываюсь, что несколько глотков уже сработали.

– Ты знаешь меня, – говорит Остин.

– Что?

– Ты сказала, что никого здесь не знаешь. Но ты знаешь меня.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Пожалуй.

– Я уже собирался уходить… – Он отпивает из пивной бутылки темного стекла. На этикетке написано вроде бы что-то немецкое.

– А теперь у меня есть повод остаться.

– И что это за повод, Остин Морс?

Его пальцы касаются моих, когда он берется за мой стакан.

– Попробовать твой напиток, разумеется. Я знаю, ты в этом специалист. – Он глотает, закашливается, вытирает рот обратной стороной ладони. – Это же ужас.

– Просто ты еще не дорос до напитков больших девочек, так?

Я беру у него стакан и чувствую, как его глаза проходятся по мне, загораются. «Чего он от меня хочет?» – гадаю я. И тут же возникает второй вопрос, более важный: «Чего хочу от него я?»

Со стороны бассейна доносится громкий всплеск: несколько девушек, взявшись за руки, смеясь, полуголые, прыгают в воду на глубокой стороне бассейна. Но Остин даже не смотрит на них. Его горящие глаза не отрываются от меня.

– Ты производишь на меня впечатление, Оливия. Ты это знаешь?

– Откуда? – Я наблюдаю, как его стеклянно-серые (синие?) глаза продолжают изучать мое лицо. – Из-за того, что меня не берут эти говняные напитки, даже в большом количестве?

– Нет, ты производишь на меня впечатление вообще. – Он переминается с ноги на ногу, приближается на несколько миллиметров.

Я фыркаю, искоса смотрю на него, подавляю желание послать его на все четыре стороны.

– Ты уже крепко набрался, Остин Морс?

– Если на то пошло, я трезв, Оливия Тайт. – Он наклоняется ко мне, и я улавливаю запах его цветочного одеколона. – Позволишь пригласить тебя? На свидание?

Я чуть не подавилась коктейлем и спрятала лицо за стаканом, чтобы не встретиться с ним взглядом. Свидание с Остином Морсом? Остин Морс, недостижимый полубог из выпускного класса частной школы, приглашает на свидание меня, девушку-художницу, мать которой убийца? Я буквально вижу нас – возможно – пьяно прижимающимися ртами в каком-то укромном уголке. Но настоящее свидание? Появление вдвоем там, где могут встретиться люди, которых мы знаем?

Голова у меня идет кругом от «за» и «против».

– Послушай, я действительно не…

Я замолкаю. Замечаю Райну, которая выходит из двери рука об руку с высоким парнем в баскетбольных шортах, который очень похож на Штерна. Я моргаю. Не он. Какой-то случайный знакомый.

– Да ладно, – говорит Остин. – Только одно свидание, Рыжик. Ты и я.

Но я едва слышу его, тело горит, сердце бьется в горле. Штерн снова в мое голове, его утрата, его призрачное присутствие.

Перед мысленным взором проносится наш поцелуй. Я никогда не говорила ему, чего хотела. Я никогда не говорила ему, что хотела от него все: его улыбку, смех, неспешный голос, тепло обнимающих меня рук. Его голос, поющий вдалеке, прибавляющий громкости по мере приближения: «О, Сюзанна, не плачь ты обо мне. Из Алабамы еду я…»

И теперь, когда он становится таким огромным в моей голове, знакомые иголки холода колют мою плоть, и он здесь. Штерн, настоящий Штерн, точнее, призрак Штерн: чуть расплывающийся и бледный на фоне четко очерченной, загорелой реальности Остина. Дерьмо. Я пытаюсь не смотреть на него, но так трудно отводить глаза.

«Серая реальность», – говорит тихий голос между моих ушей.

– Что-то не так? – спрашивает Остин, всматриваясь в меня.

– Что? Ох… я увидела человека, которого знаю и… я просто… – Я качаю головой, улыбаюсь Остину, нарочито игнорируя Штерна. Очевидно, Остин не видит и не слышит его. – Ерунда.

– Ты уверена? Все хорошо? – Остин наклоняется ближе.

Как и Штерн. Он встает рядом со мной, его ледяное плечо окатывает меня волнами холода, прежде чем он отступает на шаг, морщится, хватается за руку. «Мы должны поговорить», – настаивает Штерн.

– Значит, договорились? – одновременно спрашивает Остин.

С десятого класса два парня не боролись так яростно за мое внимание. Тогда я напилась на первой же вечеринке вне кампуса и играла в карты на раздевание с группой более старших парней-художников.

– Нет. Я хочу сказать – да. Я хочу сказать…

Штерн смотрит на меня. Я опять дрожу. Неловко улыбаюсь Остину.

– Я… э… сейчас вернусь, – бормочу я.

– Куда ты? – спрашивает он. Райна, слава богу, уже не стоит у двери в дом. Сейчас мне совершенно не хочется выслушивать ее вопросы и отвечать на них.

– В туалет, – быстро отвечаю я, уже уходя. Штерн держится рядом.

– Вот, значит, чем занимаются крутые богатые детки вроде Остина Морса? – спрашивает Штерн, его голова двигается в такт быстрому электронному ритму, который наполняет весь дом, кудряшки мотаются из стороны в сторону. – Всегда знал, что это потеря времени.

Я не реагирую. Не хочу, чтобы меня видели разговаривающей с воздухом. Мы идем по длинному открытому коридору второго этажа, вечеринка видна через большущие окна, которые занимают чуть ли не всю выходящую во двор стену, фонари ярко светятся в темноте, бассейн – гигантское светлое пятно.

– Сюда, – шепчу я.

Мы заходим в спальню, и я нахожу выключатель: как я понимаю, это комната старшего брата Паркера. Он, очевидно, проводил здесь не так много времени после поступления в Стэнфорд. Несколько дипломов за участие в «Модели Сената»[20] и грамоты за академические успехи украшают стены.

– Ты думала обо мне, – мягко говорит он. – Я могу это почувствовать. Находясь в Нигде, я могу это почувствовать.

– Я пыталась нормально провести вечер. И не думать о тебе.

– Но ты думала, так?

Я вздыхаю.

– Да, думала. – Смотрю на него, потрясающе высокого, потрясающе красивого, в той же рождественской фланелевой рубашке и смешных блестящих баскетбольных шортах, которые ему придется носить остаток вечности. – И что? – спрашиваю я, отпивая от стакана. Напиток становится еще противнее. Я ставлю стакан на сверкающую полированную полку рядом со сверкающей «Плейстейшн» под огромным плоским телевизором. – Теперь, умерев, ты можешь читать мои мысли? – Я скрещиваю руки на груди, очень надеясь, что такое ему не под силу.

– Нет. – Штерн пристально смотрит на меня. – Но я тебя чувствую. Почувствовал этим вечером. Все равно что меня засосало в соломинку и выплюнуло рядом с тобой. – Он чешет голову.

– Штерн. Послушай, – мне приходится сбавить напор, – тебе нечего тут делать. Ты уже не часть этого мира. Мне нужна нормальная жизнь. Друзья.

Штерн приподнимает бровь.

– Как Остин? Ты однажды сказала, что он «сверхпривилегированный идиот».

– Он и есть сверхпривилегированный идиот, но при этом… ну, не знаю…

– Мечтательный?

– Живой. – Я внезапно вымотана донельзя. Матрац жесткий, как и все в этом доме: жесткое, новое, сплошные углы.

Я хочу, чтобы он ушел.

Нет. Неправильно. Я хочу, чтобы тогда не уходил, чтобы мы могли вернуться на вечеринку вдвоем. Мы бы посмеялись над Паркером и его глупыми подругами-зайчиками, и он прыгнул бы в бассейн, и я бы хохотала как безумная. И мне бы совсем не требовался Остин Морс и его ухаживания. Мне бы никто не требовался.

– И этого достаточно? – спокойно спрашивает Штерн.

Я смотрю на него, горло перехватило. Мой секрет по-прежнему при мне, жжет низ живота: я его люблю. Всегда любила его. И то, чего я хотела от него, теперь недостижимо. Нормальная жизнь. Нормальные отношения. Возможность обнимать его, если возникает такое желание. Не тревожиться из-за того, что он может исчезнуть в любой момент.

– Возможно, – отвечаю я.

Штерн садится рядом, и меня обдает холодом, словно я нырнула в ледяную воду. Я встаю, отхожу к большому экрану в другом конце комнаты, провожу пальцем по аккуратно сложенной стопке ди-ви-ди на полке, только для того, чтобы находиться подальше от него.

– Есть что-нибудь хорошее?

– Море, – отвечаю я, не отрывая глаз от ди-ви-ди. – Знаешь, – говорю я ему, проглатывая возникший в горле комок, – есть даже фильм об Эльвире Мадиган. Не здесь, конечно, а вообще. Я прочитала о нем в Сети. Может, нам следует посмотреть его. Чтобы найти зацепки.

Он внезапно поднимается с кровати и уже стоит рядом со мной на паркетном полу, заглядывая через плечо.

– Эльвира Мадиган… – Смотрит на меня, глаза возбужденно вспыхивают. – Разумеется… саундтрек! Лейтмотив!

– Что?

– Это музыкальное произведение я готовил для моего прослушивания в… – Он щурится, похоже, пытается что-то вспомнить.

– В Джульярде, – напоминаю я ему. – Ты играл его снова и снова с моей мамой.

– Да. Конечно. В этом все дело. Потому я и вспомнил имя… – Он улыбается, победоносно, теперь же все ясно.

Бессмысленность всего этого бьет, как кулак. Я возвращаюсь к кровати, сажусь.

– И это ты называл важным? – Я смотрю на него, руки начинают трястись. – Музыкальный урок? Естественно, ты помнишь то, что отыграл десять тысяч раз!

– Ты думаешь, я хочу, чтобы такое продолжалось? Думаешь, я этим наслаждаюсь? – Штерн качает головой, губы сжаты. – Хорошего здесь только одно: я вижу тебя. – Он смотрит на меня. Смотрит сквозь меня.

Я же смотрю на колени. Если посмотрю на него в этот момент, что-то взорвется. Вся эта тревога и эмоции должны выплеснуться наружу, так или иначе.

Если бы я не прикасалась к нему. Если бы мы никогда не встречались. Если бы я не обнимала его. Если бы могла перестать его любить. Если бы могла притянуть его рот к своему и целовать и целовать, вечно вечно вечно. Если бы могла его забыть.

Невозможно. Все это невозможно.

– Лив, – мягко начинает он. – Я знаю, ты испугана.

– Разумеется, я испугана. Я даже ни с кем не могу об этом поговорить, потому что меня примут за чокнутую. Я не хочу в один прекрасный день осознать, что и впрямь… – Я замолкаю, от ужаса не в силах закончить мысль.

– Послушай, – спрашивает он, его голос, словно стрела, пронзает меня, – почему бы тебе просто не поговорить с ней?

– Поговорить с кем?

– Ты знаешь с кем, – говорит он. По его телу пробегает судорога.

– Я… я не…

Дверь приоткрывается, и Штерн тут же исчезает. На пороге стоит Остин. Я задаюсь вопросом, как долго он так стоял… слышал ли, как я говорила ни с кем. Злиться мне на его появление или благодарить.

– Я тебя искал. – Он хмурится, потом садится рядом со мной на кровать. От его кожи идет тепло – не то что от Штерна, – а его тело с накачанными мышцами продавливает матрац. – Что ты здесь делаешь?

– Мне стало нехорошо. Я подумала, может, немного полежать. Но, похоже, мне не хватает свежего воздуха. – Я все еще дрожу после разговора со Штерном… словно он открыл замок, охраняющий какую-то темную, пыльную часть моего разума и вытащил все мои секреты.

– Хочешь, чтобы я погулял с тобой у дома?

Остин встает и берет меня за руку. Я позволяю держать ее и поднять меня на ноги. Это приятно, когда рядом кто-то живой, кто-то настоящий.

– Я думаю, мне лучше поехать домой.

– Что ж, я провожу тебя до машины.

– Велосипеда, – поправляю я его.

– Велосипеда, – повторяет он. – Это круто. Ты на велосипеде. – Ему это кажется очень экзотичным.

Остин смещает руку на мою поясницу – его жар проникает в меня, и какая-то моя часть хочет отдернуться, но я этого не делаю, потому что мне нравится его прикосновение, – и ведет вниз. Я оглядываюсь в поисках Райны, чтобы сказать ей, что ухожу, но не вижу ее. Решаю, что отправлю ей эсэмэску, как только Остин покинет меня.

Горячий воздух прилипает к коже, когда мы прокладываем путь в толпе юношей и девушек на парадной террасе: Райны нет и здесь. Потом спускаемся к моему скромному маленькому «Швинну», который дожидается у начала подъездной дорожки. Я достаю ключи, вставляю нужный в цепной замок, бросаю цепь в корзинку для багажа после того, как освобождаю велосипед.

– Счастливого пути, – говорит он, положив одну загорелую руку на седло, а второй взявшись за левую ручку руля, прежде чем я успеваю оседлать велосипед и уехать. Смотрит на меня так, словно я новый биологический вид, который он только что открыл для себя. – Так о свидании мы договорились, да?

– Конечно.

– Потрясающе. – Глаза у него такие нежные, и он наклоняется ко мне через сиденье, чуть склонив голову набок.

Он собирается меня поцеловать. Я наклоняю голову к нему, но когда поднимаю глаза, вижу лицо Штерна, а не Остина. В ужасе отдергиваю голову до того, как наши губы успевают встретиться. «Пришли мне эсэмэску», – говорю я и быстро седлаю велосипед. На его лице только начинает проступать изумление, а я уже кручу педали, выезжаю с подъездной дорожки к дому Паркера Розена и по боковым улицам направляюсь к Сорок второй авеню.

В голове снова и снова повторяются слова Штерна: «Почему бы тебе просто не поговорить с ней?»

«Поговорить с кем?»

«Ты знаешь с кем».

Глава 11

Шесть дней.

Я лишь однажды проделала получасовое путешествие, чтобы повидаться с мамой в Броудвейтской тюрьме, шесть месяцев тому назад, и встреча эта произвела на меня такое жуткое впечатление, что больше возвращаться туда желания у меня не возникало. Тогда со мной ездил отец. Мы практически не разговаривали на извилистой дороге, проложенной среди полей, ни на автостраде, съезд с которой привел нас к тюрьме.

Сегодня ощущения другие, в белом автобусе с табличкой «БРОУДВЕЙТ» в маленьком окошке над ветровым стеклом. Я не пошла на работу, хотя суббота – самый прибыльный день. Даже не позвонила Джорджу, чтобы сказаться больной.

Сквозь мутноватое окно я смотрю, как небоскребы Майами – дрожащие в жарком солнечном свете – исчезают из виду. Поднимаю ноги, прилипшие к сиденью, подсовываю под бедра хлопчатобумажное платье. Кондиционера нет. Я закрываю глаза и мыслями сосредотачиваюсь на Штерне: идущий он него холод сейчас пришелся бы очень кстати.

Мы подъезжаем все ближе, и желудок уже в узлах. Наконец я вижу ее, возвышающуюся вдали: Броудвейт, тюрьма, где мама провела последние десять месяцев в ожидании судебного приговора.

Все замолкают при подъезде к тюрьме, словно боятся, что это ужасное место засосет в себя тех, кто посмеет подать голос. Я крепко закрываю глаза и вижу маму, какой хочу навсегда ее запомнить: длинные волнистые волосы, струящиеся по худенькой спине, длинные ноги (она бежит со мной по прибою), длинные пальцы (она ищет для меня ракушки или окаменевшие морские звезды).

Я не хочу, чтобы эту маму заменила та, что находится сейчас в тюрьме: мама, обвиненная в убийстве, с нездорового цвета кожей, в грязных, потных футболке и трениках, без океана волос.

– Ох, милая. Ливи. Это ты. Ты здесь. – Мамин голос хриплый, надтреснутый. Спортивный костюм великоват для нее, волосы обстрижены слишком коротко. Неровно. Обстрижены так, будто кто-то хотел, чтобы она выглядела насколько возможно отталкивающей и безумной. И она выглядит уставшей, старой и безумной.

Мама поворачивается к охраннице, чтобы спросить, можно ли обнять меня, и, получив разрешение, тянется ко мне и прижимает к груди. Не знаю почему, но я застываю в ее руках. «Привет, мама», – бормочу я. Это все, что я успеваю сказать, прежде чем сдаюсь, прижимаюсь к маме, обнимаю с такой силой, что боюсь сломать ей ребра. Моя мама.

Охранница пристально наблюдает за каждым нашим движением. Она обучена подозревать всех. Мама теперь должна спрашивать разрешение на все: сходить в туалет, принять душ, послушать музыку. Она писала мне об этом в каждом из трех писем. Еще она написала, что руки у нее иногда сильно трясутся, и писать ей тяжело, и здесь нет рояля, так что она не может даже мечтать о том, чтобы на нем поиграть.

Теперь от нее и пахнет иначе, когда мы стоим, крепко прижимаясь друг к другу: не сладкой плюмерией, и имбирем, и океаном, но чем-то затхлым, едким, много раз продезинфицированным, как больничный коридор.

Охранница кивает ей, стоя у двери.

– Почему бы вам обеим не присесть, мисс Тайт?

– Пойдем, милая, – говорит мама. Слезы текут из глаз, когда она подается назад и берет меня за руку. Ее кожа по-прежнему мягкая. – Нам лучше сесть. Тиша не любит, когда ее не слушаются, – и она смеется.

– Да, мэм, не люблю, – буднично отвечает Тиша. Хотя я вижу, что мама ей нравится. Я вообще не могу представить себе, чтобы мама кому-то не нравилась. Даже в тюрьме, где заключенные больше напоминают диких зверей или гниющие отбросы, чем живых, прекрасных человеческих существ.

Мама ведет меня к широкому, пустому столу, и мы садимся напротив друг друга на холодные пластмассовые складные стулья в холодной, белой, без единого окна комнате, в которой нет ничего – ни цвета, ни музыки, ни света. Во многих смыслах мы с мамой пойманы в одном и том же месте.

Она держат меня за руки: наши руки лежат на столе. Я все еще не знаю, что сказать… как начать.

Мама заговаривает первой.

– Сколько тебе лет, Оливия? Ты все еще в старшей школе? – спрашивается она, ее глаза полны слез. Она откашливается, кажется смущенной. – Они дают мне много… так много лекарств… я… я очень быстро все забываю… – С ее губ слетает деланый смешок, она рассматривает свою ладонь.

– В следующем году я пойду в выпускной класс, – говорю я ей едва слышно, мой голос теряется в серости комнаты. – В выпускной класс старшей школы, – добавляю я, чтобы прояснить ситуацию. – Я вылетела из художественной школы, мама. Ты помнишь, что я училась в художественной школе?

– Ох, художественная школа! Лив, я так рада за тебя. Это так… так… здорово. – Я вижу, что ей трудно говорить.

– Нет, мама, не здорово. Я вылетела оттуда. Мне предложили уйти.

Она обдумывает мои слова в явном замешательстве.

– Знаешь, мне это не нравится, Оливия. Совершенно не нравится. Как они могли выгнать тебя? Ты так хорошо играла.

– Рисовала, мама, – поправляю я, мое раздражение нарастает. Именно она нацелила меня на живопись, говорила мне, что я особенная, что у меня получается, что нет ничего важнее в мире, чем создание произведений искусства. – Не играла. Музыка – это твое. – Я смотрю на ее руки. – Ты прекрасно играешь, мама. У тебя множество премий и дипломов, мама. Помнишь?

Он вскидывает на меня глаза, руки начинают трястись.

– Мои руки… их часто сводит судорога. Мне не дают от этого лекарств. Даже тигровый бальзам. Мазь в стеклянной баночке, от которой пахнет ментолом…

– Может, я смогу тебе его привезти.

Она качает головой.

– Нет. Нет, они не разрешат. – На ее лице морщин больше, чем раньше: у губ, глаз, на лбу, и уголки рта чуть опущены. – Я просто не могу поверить, что ты здесь. Мне так недостает тебя… – Голос надламывается, она начинает плакать. Она всегда принимала лекарства, они сглаживали колебания настроения. А если не принимала, то большую часть времени проводила в студии: сочиняла. Если плакала, рыдала или выла, все эти звуки глушились музыкой. Я, во всяком случае, ничего не слышала. – Это самое худшее, – говорит она, – и мои руки. – Поднимает их, и я вижу, как они трясутся. – Я не могу даже играть, Ливи. Ничего не могу делать.

Я хочу сказать ей, как мне ее недостает – голоса, музыки, доносящейся ко мне из гостиной, руки, прижатой к моему лбу, чтобы проверить, нет ли температуры, озорной улыбки глубокой ночью, когда мы выскальзывали из дома, чтобы посмотреть на гигантские волны, которые обрушивались на берег. Я хочу сказать ей, как мало от всего этого я тогда понимала.

– Все будет хорошо, мама, – говорю я, хотя, разумеется, не будет. – Мы подумаем, как это сделать. И сделаем. Я знаю, у нас получится. Ты всегда знала, как изменять жизнь к лучшему, мамик. – Я со стулом обхожу стол, ставлю стул рядом с ее, обнимаю маму за шею. Мне так недоставало ее, я это всегда знала в глубине души. Моя мамочка.

Тиша откашливается у меня за спиной, похлопывает по плечу. Я отрываюсь от мамы, смотрю на нее, и она качает головой.

– Извините, мисс, но я должна попросить вас вернуться на другую сторону стола. Для вашей же безопасности.

– Но она моя мама, – протестую я. – У меня все отлично. Что это за правило? Она моя мама

Тиша смотрит на маму, и та покорно отодвигает свой стул от моего.

– Мириам знает, какие здесь правила, – говорит Тиша, возвращаясь к двери, по-прежнему многозначительно глядя на маму. – И она знает, что случается с теми, кто их нарушает.

Глубокий вздох, и я поворачиваюсь к маме. Время уходит.

– Мама… мне нужно… мне нужно кое-что у тебя спросить. – Я сжимаю ее руки.

Она сжимает мои, но в замешательстве качает головой.

– Что-то не так, милая?

– Мама. Послушай… в ту ночь, когда тебя нашли рядом с телом Штерна… в тот день ты принимала лекарства, так? Мама?

– Я не… я не знаю, о чем ты спрашиваешь меня, Ливи. Я не понимаю, при чем тут мои ле-карства?

– Когда они нашли тебя, со Штерном, – понижаю я голос, – ты ничего не соображала, мама. Я думаю, ты не помнишь, что случилось.

– Ливи, – она говорит чуть ли не со смехом, – почему ты шепчешь? Что за большой секрет?

– Господи, мама. – Я убираю руки. – Я говорю о юноше, которого, по их словам, ты убила. Моем лучшем друге. Твоем ученике.

– Я не знаю… я не знаю, о чем ты говоришь. – Она оглядывается, пытается сжаться, как испуганное животное. – Тебе надо в туалет?

– Что? Нет. Мама, посмотри на меня, ты сказала, что не помнишь. Не помнишь, что перед тем случилось, так? Так? Мама?

– Да… я не помнила. Не помню, – говорит она, ее подбородок дрожит.

– Посмотри на меня. – Она не смотрит, не может. Я наклоняюсь ближе. – У тебя есть враги? Кто-нибудь хотел намеренно причинить тебе вред?

– Враги? Откуда у меня враги? Почему ты задаешь такие странные…

– Кто-то тебя подставил, мама. – Как только я произношу эти слова, мне становится абсолютно ясно, что это правда. – Ты не должна быть здесь, – продолжаю я, вновь сжимаю ее руки, оглядывая эту холодную, вонючую, пустую комнату с голыми стенами, лишенную всего человеческого, всего живого. Как она оказалась здесь? Что-то не складывается. – Ты никого не убивала… ты бы не смогла. Ты не убиваешь даже насекомых. Помнишь? Ты что-нибудь помнишь? О чем-нибудь?

Мой голос добавляет пронзительности. Слова потоком изливаются из меня, и я знаю, что права. Другого быть не может. – Ты даже не разрешала мне убивать пауков, ползущих по стенам, хотя я их боялась. Ты всегда учила меня, что у всего есть душа, помнишь? Ты в это веришь. Ты не могла кого-то убить. Не могла.

Она убирает руки. Пристально смотрит на них. Начинает дрожать.

– Была кровь… кровь на моих руках… кровь. Кровь. Была кровь. Кровь на моих руках, – говорит она, сначала тихо, потом громче, громче, и это уже не слова, ничего такого, что я могу понять… Она раскачивается взад-вперед на стуле, прижимает руки к ушам, дергает себя за волосы.

– Мама. Пожалуйста, прекрати. Посмотри на меня, просто посмотри на меня. – Я пытаюсь переключить ее внимание на меня, пытаюсь вытащить ее из ямы. Из бреда.

Она на минуту успокаивается, смотрит в никуда, далеко-далеко, хватается руками за край стола, наклоняется вперед и шепчет: «Бис-кейн-бискейнпятьдесят-вторая-бискейн-пятьдесятвторая», – и с губ летит слюна.

Я качаю головой, подаюсь назад. Ее бессвязное бормотание пугает меня… белиберда, которую она говорит с такой важностью. Она продолжает бубнить одно и то же, только не бубнить, а кричать, громче и громче, а ее руки мечутся по воздуху, как два больших мотылька: «БИСКЕЙНБИСКЕЙН-ПЯТДЕСЯТ-ВТОРАЯ-БИСКЕЙНПЯТЬДЕСЯТВТОРАЯ…»

– Мама. Чего ты хочешь? Что тебе нужно? – кричу я. В отчаянии, когда Тиша срывается со своего поста у двери, отрывает руки мамы от ушей и заводит их за спину.

– Мисс Тайт. Все хорошо. Все будет хорошо. – Она достает из нагрудного кармана формы что-то вроде мобильника, говорит в него, когда я отодвигаю стул от стола.

Мама извивается и пинается, кричит, как младенец. Тиша держит ее крепче.

Я хочу оторвать от нее взгляд, но не могу. Не могу отвести глаза в сторону.

– Вы должны успокоиться, мисс Тайт.

Но мама не успокаивается, ее глаза вылезают из орбит, она продолжает вырываться, сальные волосы, уже мокрые от пота, прилипают ко лбу, и она кричит, кричит. Кричит.

В комнату влетают двое охранниц. Я наблюдаю, как одна помогает Тише держать маму, а вторая достает шприц и вгоняет иглу в правую руку. Я наблюдаю, как голова мамы валится набок, глаза закатываются, струйка слюны – как паутинка – растягивается с нижней губы до футболки.

Тут я срываюсь с места, выскакиваю из комнаты свиданий, бегу по холодным, сырым коридорам, которые пахнут мочой и дезинфекцией. Проскакиваю рамки металлоискателей, маленькую армию охранников у передней двери, тяжелые железные ворота с колючей проволокой по верху – и со всех ног мчусь к пустой стоянке, где ждет автобус, чтобы увезти нас всех из этого места.

Глава 12

Я сплю – мне плохо, щемит сердце – всю обратную дорогу до города. Мама в каждом кадре моего черно-белого кошмара: голова, откинутая назад, иглы, торчащие из лица, плеч, предплечий; кистей нет.

И тут в мой сон прокрадывается воспоминание: я маленькая девочка, и она рядом с моей кроватью, со стаканом красного вина в руке, рассказывает историю на ночь: я этого требовала чуть ли не каждый вечер. Во сне я слышу ее ясно и отчетливо. Как и происходило наяву.

«Расскажи мне еще раз, мама. Расскажи мне, как ты жила в океане».

«До встречи с твоим папой я была русалкой. Плавала в воде и хотела петь, но ни слова не срывалось с моих губ…»

«Ни единого слова?»

«Ни единого. А теперь закрой глаза, если хочешь, чтобы я продолжала, – говорит она мне. – Но у меня был прекрасный хвост, с плавниками цвета самого синего неба, и я спала на подушках-волнах, и ждала, что случится что-то хорошее. А потом, однажды, бог прибыл с визитом и сказал, что хочет дать мне что-то важное».

«Рояль?»

«Да, кабинетный рояль. До того вечера я никогда не видела рояля. Он стоял у кромки воды, и когда я села за него, мои пальцы начали играть. Тут начали подходить богини с волосами цвета огня. Как у тебя. Такими же рыжими. Они так оживились и начали танцевать, и все изме-нилось».

«Что изменилось?»

«Хвост и плавники превратились в ноги, волосы стали такими длинными… А когда я открыла рот, оказалось, что я могу петь».

«Но ты больше не могла жить в океане?»

«Это правда».

«Но пока у тебя есть рояль, пока ты можешь создавать красоту, ты свободна».

«Да, Оливия. И ты – самая красивая красота, созданная мною».

«Я?»

«Да», – говорит она, и красные капли вина падают с ее руки, и кровать уплывает, и я уплываю, и появляется покалывание.

Я просыпаюсь и вижу трех комаров, раздувающихся от моей крови. Автобус сворачивает на автостоянку торгового центра «Море и солнце».

Водитель кивает мне, когда я выхожу. У него лицо человека, который набирал и набирает вес в каждой из этих поездок в тюрьму и обратно.

Кожу покалывает, когда я иду к своему автомобилю; вновь возникает ощущение, что за мной наблюдают: ощущение, будто чьи-то глаза не отрываются от меня, чего-то ожидают. Я верчу головой, людей на автостоянке хватает, но все они ищут свои прожорливые седаны или побитые временем пикапы, а не меня.

Я усаживаюсь на раскаленное сиденье и выезжаю с автомобильной стоянки – рулевое колесо обжигает руки, – стараясь не думать о маме, о том, как она потеряла самообладание, едва я упомянула Штерна. Словно я повернула какой-то тумблер и пропустила через нее электрический ток безумства. Ее дергание и крики… не хочется даже вспоминать об этом.

– Она это сделала, Штерн, – говорю я, остановившись на красный свет, громко, зло, словно он может от этого появиться. До сих пор не понимаю, почему могу вызвать его, когда особо и не стараюсь, но у меня не получается, когда он мне действительно нужен. Кто это регулирует? Кто посылает его ко мне? – Ты меня слышишь? Она это сделала. Сечешь? Она ушла. – Я стучу по рулевому колесу ладонью. – Ты ушел, и она тоже ушла, с той ночи, как убила тебя. Ты говнюк. Ты мертвый говнюк.

Нет ответа. Я оглядываюсь и вижу, как парни, которые сидят в автомобиле, стоящем рядом, указывают на меня в открытое окно их «Лесабра»[21] и смеются надо мной: чокнутая девица, разговаривает сама с собой. Я опускаю стекло, разгоряченная, яростная. «Занимайтесь своими делами!» – кричу, нажимаю на клаксон, без всякой на то причины, чтобы пошуметь. Автомобили передо мной приходят в движение – наверное, красный сменился зеленым, – и я выруливаю на автостраду, вне себя от злости, даже глаза горят яростью.

Поднимаю стекло и опять кричу. Никаких слов – один только дикий крик, вырывающийся из какой-то лопнувшей трубы, а не из меня. Кричу, пока не начинает саднить горло, пока не осознаю, что по щекам текут слезы, пока до меня не доходит, что соль на языке не воображаемая, а настоящая. Я теперь не знаю, что действительно вижу и чувствую, а что надо списывать на собственное воображение. Тем не менее продолжаю кричать, и вопить, и плакать, пока не проезжаю щит-указатель над головой, сообщающий о ближайшем съезде: «БИСКЕЙНСКИЙ БУЛЬВАР, СЪЕЗД 12А».

Что-то щелкает в голове. Бискейн. Бормотание мамы. Значит, не белиберда.

Перекресток.

Я тут же сворачиваю на правую полосу, игнорирую возмущенные гудки других водителей, все мое тело гудит. Бискейнский бульвар и Пятьдесят вторая – это перекресток на границе торговых рядов в Маленьком Гаити. «Когда мама там побывала?» Я ищу место для парковки между прачечными-автоматами, ботаниками[22] и автомобильными мойками. Я знаю, что она иногда заглядывала в ботаники, спрашивала средства, подстегивающие креативность, если с сочинением музыки не ладилось.

Я поворачиваю за угол и нахожу свободный пятачок на Сорок шестой улице, на пыльном прямоугольном пустыре за чередой вросших в землю домов. Мужчина в майке, с черными дырами вместо нескольких зубов, помогает мне припарковаться между двух больших фургонов. Гремит музыка. Ее источник – стереомагнитофон, стоящий на крыльце дома, который я проехала раньше. На том же крыльце сидит мужчина в застегнутой на все пуговицы цветастой рубашке. У него под рукой стакан и кувшин с каким-то напитком.

В этом уголке Маленького Гаити меньше пышности и больше комаров, пищи для которых хватает. Здесь нет навесов из пальм, мексиканской лаванды и баньяна, которые иной раз перекрывают всю улицу. Однако ничего ужасного тоже нет, просто уединенное и относительно спокойное место; лишь изредка из открытого окна доносится голос мужчины, выкрикивающего одно слово, что-то вроде «wouj». Оно касается моих волос. Райна говорила мне, что на креольском это «рыжая». У ее матери был бойфренд с Гаити. Он тоже так меня называл, когда я приходила к ним.

Дома, продовольственные лавки и ботаники разнесены довольно далеко друг от друга, между ними полосы сухой травы и сорняков. Хотя рядом никого нет, мое сердце гулко бьется: словно идешь по темному дому, в котором живут привидения и в любой момент какое-то жуткое существо можем выпрыгнуть из теней и наброситься на тебя. Жара давит на плечи, в ушах звенит гудение мух.

На углу Пятьдесят второй улицы и Бискейнского бульвара только стоматологический кабинет. В недоумении я пересекаю тротуар, поднимаюсь по трем скрипучим ступенькам, чтобы разобраться, что к чему. Мамин стоматолог (и мой, соответственно) – доктор Финк, и он практикует в Брикелле[23]. Невозможно представить себе, что у него есть еще и филиал в Маленьком Гаити.

Тем не менее я нажимаю на кнопку звонка, щелкает замок, дверь открывается. Внутри не так жарко: на окне маленькой приемной изо всех сил пыхтит кондиционер. Когда я вхожу, молодая женщина-администратор отрывает взгляд от клавиатуры компьютера. На ее столе работает маленький вентилятор, сдувает с лица несколько прядей волос.

– Извините, мисс, но мы не работаем, – говорит она мне, пытаясь скрыть рукой зевок. – Часы приема с понедельника по пятницу с восьми до шести, а в субботу до часу дня. – Глаза у нее теплые, миндалевидные, совсем как у Райны, даже радужки одного оттенка серого. – Если хотите записаться на прием, позвоните в понедельник.

– Я не хочу записываться на прием, – отвечаю я. – Мне надо кое-что узнать. О преступ-лении.

Ее голова, кажется, откидывается назад под тяжестью волос, густых и длинных, когда она поворачивается ко мне, сдвигается на край вращающегося стула, внезапно заинтересованная. Наклоняется над столом.

– Вы говорите… о взломе? Автоматическую прачечную на Пятьдесят третьей ограбили на прошлой неделе, но у нас пока все в порядке.

Я качаю головой, пунцовею, смущенная тем, что вообще пришла сюда, решив, что чушь, которую несла моя мама, что-то да значит.

– Нет… я говорю про убийство. – Мне едва удается произнести это слово.

– Убийство? – Ее глаза широко раскрываются. – Когда?

– Чуть меньше года тому назад, – выдавливаю я из себя.

У нее тут же вытягивается лицо.

– Ох. Что ж, тогда меня спрашивать незачем. – Она чуть сдвигает вентилятор, и теперь холодный воздух добирается и до меня. – Мы здесь меньше шести месяцев. Вы пишите статью для школьной газеты или как?

– Да. Школьной. – Мне трудно дышать. Мамины слова все-таки ничего не значили, а я – безумная дочь безумной Мириам Тайт – услышала в них то, что, видать, хотела услышать. – Все равно, огромное вам спасибо.

Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, когда Роскошные Волосы говорит:

– Раньше здесь находилась адвокатская контора, если это может помочь. Фостера или кого-то такого.

Я замираю. По спине пробегает холодок. Я поворачиваюсь к ней. Ее темная кожа сияет под яркими потолочными лампами.

– Грега Фостера? – шепчу я.

– Точно. – Она широко улыбается, возвращается к экрану компьютера, заправив за ухо прядку волос, упавшую на лицо. – Грега Фостера.

Я шагаю к столу, наклоняюсь к ней.

– Он оставил информацию? Адрес его нового офиса, что-нибудь?

– Сладенькая… я действительно…

– Пожалуйста. – У меня сжимает горло. – Не могли бы вы взглянуть? Это… это действительно важно… для статьи.

– Мое имя там будет?

– Да. Безусловно, – отвечаю я. – Я сошлюсь на вас.

При этих моих словах ее взгляд теплеет на сто градусов. Она разворачивается на стуле к металлической стойке с папками на другом конце стола. Я наблюдаю, как она роется в бумагах, что-то напевая себе под нос. Стоя на цыпочках, гляжу, как она перебирает лист за листом. Через пару минут она достает один и протягивает мне.

– Тут не написано, это адрес работы или дома, но больше ничего нет. – Внизу она большими буквами пишет свои имя и фамилию – «ДЭНДРА МЕНДЕС», – и лишь потом передает лист мне. На угловом окне щелкает кондиционер. – Удачи вам. И не забудьте принести экземпляр газеты со статьей, хорошо? Мне всегда хотелось увидеть напечатанным свое имя. – Она смеется.

Я крепко сжимаю в руке лист с адресом Грега Фостера в Уэст-Палм-Бич, шагая к своему автомобилю мимо пустырей, облезших пальм, мужчин, которые бормочут: «Wouj», сидя на крыльце своих врастающих в землю домов. Я уже чуть ли не бегом огибаю угол Сорок шестой, спеша к своему запыленному автомобилю. Что-то звенит в моей голове… может, колокол надежды. Не зря я съездила к маме. Не зря повидалась с ней.

Я ей нужна. Я нужна для того, чтобы находить здравый смысл в ее белиберде. И я сделаю все, что смогу. Шесть дней. Шесть дней, чтобы все исправить.

Я помню, что бывала в Уэст-Палм еще ребенком, с папой: он показывал мне дома, которые построил. По пути мы обязательно заходили в магазинчик за «Снежными шариками» – пирожными с кремовой прослойкой, обсыпанными кокосовой стружкой. Он говорил мне, что дома, которые он строил, принадлежали нам, пока кто-то их не покупал или не въезжал в них, и позволял мне выбрать цвет двери или наличников. Я всегда выбирала пурпурный, так что все они отчасти напоминали «О, Сюзанну». И долгое время, проезжая мимо дома с пурпурной отделкой, я считала его своим.

Рухнувший рынок строительства новых домов выбил папу из строителей. Он согласился поучаствовать в гигантском проекте в сфере коммерческой недвижимости, потому что за проектом стоял Тед Оукли. Да и не видел он другой возможности заниматься любимым делом. Возможно, папа думает, что Город призраков оживит умерший рынок жилого домостроения Майами. Точно так же он думал, что психическое здоровье мамы изменится к лучшему, если он на ней женится.

Я думала, что это героический поступок: мой крепко стоящий на ногах, здравомыслящий отец, способный на все. Но теперь я осознаю, что его просто тянуло у умирающему и беспомощному. К тому, что не спасти.

Как мама.

Как, возможно, я.

Я ввожу адрес Грега Фостера в навигатор: это место в семидесяти пяти милях, «час пик» уже практически наступил. Мне все равно. Я включаю тупую радиостанцию сорока лучших поп-песен, подпеваю вслух, громко, песни и долгая дорога отвлекают меня, я не так нервничаю. «Что он скажет? – гадаю я. – Что ему известно?»

Райна и я рассуждали по ходу долгих трехчасовых телефонных разговоров в мой последний семестр в художественной школе, почему Грег Фостер бросил дело мамы на полпути. Райна предполагала, может, он влюбился в мою маму и это сводило его с ума. Вот он и отказался от защиты, чтобы спасти собственную психику. Я думала, что причина в пьянстве. Райна сказала, что, возможно, он и пил, и влюбился в маму, и, будучи пьяным, попытался подкатиться к ней, а она его уволила.

Я задаюсь вопросом, насколько все выглядело бы иначе, если бы Штерн сидел рядом, живой, на пассажирском сиденье, если бы в тот день умер другой парнишка, которого мы оба не знали. Он бы захотел быть со мной, противостоять Грегу Фостеру, держать меня за руку, когда мы бы шли к нему, смотреть на него в упор, как бы говоря: «Не шути с нами, мы настроены серьезно». И как же мне хочется, с того самого дня, как мы со Штерном поцеловались, чтобы рядом был человек, который точно знал, что мне нужно, даже если бы я не успела сказать ни слова.

Даже если бы мир навечно остался серым, не думаю, что все было бы так плохо, находись рядом со мной Штерн, живой, из плоти и крови, настоящий.

После Боки машин стало заметно меньше, так что по автостраде 95 я быстро добралась до шоссе 1. Когда свернула с шоссе, небо уже начало темнеть. Миновав деловой район Уэст-Палм с его высотками, кондоминиумами и большими магазинами, я въехала в более узкие улицы живых кварталов и скоро добралась до района, именуемого «Пальмовая роща», о чем узнала из огромного щита-указателя, установленного между двух пальм.

Вот теперь мне действительно хотелось, чтобы Штерн был рядом. Но увы…

Я в порядке. И все будет хорошо. Так говорю я себе, поворачивая на улицу Грега, аллею Формозы. Дома здесь большие, роскошные. С широкими окнами, под черепицей, с гаражами на три автомобиля. Внутренний голос советует мне приглушить музыку, что я и делаю, словно могу услышать его голос, доносящийся ко мне из-за пальм.

«Нужный вам адрес впереди, по правую руку», – сообщает навигатор. Оглушающе громко в тишине салона. Сердцебиение учащается, меня прошибает пот, я на малой скорости ползу к дому Грега, останавливаюсь у предыдущего дома, на всякий случай.

«На случай чего?» Я даже не знаю, чего боюсь.

В Уэст-Палм прохладнее, чем в Майами. Небо свинцово-серое. Готова спорить, реальные цвета великолепны: яркая смесь оранжевого, фиолетово-синего и красного. Я представляю себе эти цвета, когда иду по чистому тротуару, создавая другое небо у себя под ногами: нижнее небо. Глубоко вдыхаю, продолжаю идти.

Дом Грега Фостера такой же большой и монументальный, как и остальные: вокруг растут пальцы и акации, от земли идет густой, сладкий аромат. Пурпура в элементах отделки нет.

Я поднимаю тяжелую бронзовую колотушку и дважды с силой стучу в дверь. Нет ответа. Я прижимаюсь ухом к двери, пытаясь уловить доносящиеся изнутри звуки, но ничего не слышу. Если они и есть, то очень тихие, растворяющиеся в стрекотании соседской газонокосилки и далеких сплетнях птиц. Я пробую еще раз, стучу даже сильнее. «Давай. Окажись дома. Окажись дома, черт побери». Я едва подавляю желание нагнуться и прокричать в узкую щель под дверью – и на всю округу: «Грег Фостер, выходи».

На секунду прислоняюсь лбом к двери. Стучу еще раз, прежде чем сдаться. Его нет дома.

Когда возвращаюсь по подъездной дорожке, соседка, миловидная пожилая дама лет шестидесяти, в бейсболке на коротко стриженных волосах, велосипедках и футболке с короткими рукавами и надписью – темными, яркими буквами – «ПЕРЕЖИВШАЯ РАК ГРУДИ», выключает газонокосилку и направляется ко мне через широкую, только что выкошенную лужайку, машет рукой.

– Привет! – кричит она, подходя ближе. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Возможно. – Я направляюсь к ней, к тому месту, где заканчивается неухоженный участок Грега и начинается ее, поддерживаемый в идеальном порядке. – Я ищу Грега Фостера.

Тревожная, сухая улыбка мелькает на ее лице.

– Я Дебра Килмюррей. – Она протягивает обе руки, чтобы пожать мою. Кожа у нее темно-серая – наверное, проводит много времени на солнце, – и между костяшками начали появляться почечные бляшки.

– Оливия Тайт, – я пожимаю ее руку. – Так вы знаете мистера Фостера?

Она снимает бейсболку, держит у бедра.

– Ох, дорогая. Да… знала. – Она чуть краснеет. – Вы были его подружкой? – спрашивает она.

Я отвечаю первой ложью, пришедшей в го-лову.

– Он мой дядя. – Женщина вскидывает брови. – Мы никаких отношений не поддерживали… я не видела его с давних пор… сильно разругался с моей матерью, и все такое. – Я смотрю себе под ноги. Земля в это время дня всегда выглядит как цемент, когда солнце опускается за горизонт.

– Так у Грега была племянница, о которой он мне никогда не говорил. – Она цокает языком, качает головой. – Вот, значит, как. Я думала, у него вообще нет родственников… Он оставил все деньги какой-то благотворительной организации. Кажется, лесному заповеднику. Он любил природу. Наблюдал за птицами, что-то сажал в огороде. И так далее. – Она снова цокает языком, говорит мягко. – Очень милый человек.

– Подождите… оставил свои деньги? Вы говорите мне…

– Ох, милая. – Она прижимает руку к груди, ахает. – Вы действительно ничего не знаете? Не могу поверить, чтобы никто…

– Не знаю чего? – недоуменно спрашиваю я.

– Ох, нет, сожалею, милая, что именно мне приходится говорить вам об этом, но Грег… – мгновенная пауза, – Грега больше нет. Ужасная история…

– Что с ним случилось? – удается промямлить мне. – И когда?

Женщина наклоняет голову, печально смотрит на меня.

– Шесть месяцев тому назад. Дом с тех пор продается, но как только люди узнаю́т, что произошло, они, полагаю, пугаются. – Она понижает голос, ее глаза не отрываются от земли. – Его нашла приходящая уборщица, знаете ли. Он висел в спальне, со сломанной шеей… вы понимаете.

Глава 13

– Я позвоню вам, если вспомню что-нибудь еще, – обещает Дебра Килмюррей, прежде чем я ухожу, ошарашенная, к своему автомобилю. Я написала ей свой телефонный номер, как только ко мне вернулся дар речи, настояла на том, чтобы она его взяла… на всякий случай. Сумерки уже сменились темнотой, и у меня такое ощущение, будто я плыву сквозь нее.

Колеса моего «Капри» несут меня вперед, по улицам с гладким асфальтом, словно это не автомобиль, а субмарина. Деревья над головой колышутся, как водоросли, как коралловый риф, прячущий неведомых существ, которые наблюдают за мной.

Я еду, а меня со всех сторон атакуют вопросы, сужают кольцо окружения. Что значит смерть Грега Фостера? И значит ли что-нибудь? Почему никто ничего мне не сказал?

Грег Фостер начинал мамино дело. Вроде бы добился существенного прогресса. Говорил отцу, что с оптимизмом смотрит на исход процесса, говорил мне, что волноваться не о чем. Сказал мне, что вытащит ее из Броудвейта, и очень скоро, и у нас очень сильная позиция. А потом бросил ее. Бросил, вселив в нас радужные надежды, и, согласно Дебре Килмюррей, повесился в своей спальне. Кэрол Коль встала у руля, и внезапно все стало безнадежным, и перспектива признания мамы невменяемой превратилась в единственный выход. Все обернулось так, будто Выхода Нет И Остается Только Сдаться.

И теперь мне хочется вернуться домой, броситься в объятья отцу, прижаться к его белой футболке, пахнущей песком, и солью, акациями, которые росли в саду нашего старого дома, и высказать ему все, что я чувствую. И он скажет: «Ты просто ложись и закрой глаза, а я посижу рядом с тобой, пока ты будешь спать, и не позволю ни одному кошмару пробраться в твою голову».

Но у меня не выходит. «Приус» Хитер стоит на подъездной дорожке. Это означает, что она дома. Это означает войти в дом и увидеть их вместе, обнимающимися или сидящими у телевизора в гостиной, а может, готовящимися к какой-нибудь глупой настольной игре, чтобы мы втроем поиграли в нее перед сном. Я предпочту слететь с дороги, чем войти в дом и выражать радость от «Скрабла» или «Богла»[24]. В итоге я сижу в автомобиле на подъездной дорожке, наблюдая за отсветами телевизора. Достаю из сумочки мобильник, чтобы узнать, что поделывает Райна, но прежде чем успеваю набрать номер, мобильник начинает звонить. Номер мне не знакомый. Только после третьего звонка я отвечаю:

– Алло?

– Оливия Тайт?

Мне требуется секунда, чтобы понять, чей это голос.

– Остин, – говорю я, пытаясь скрыть нервозность, которую вызывает его голос. Перед мысленным взором возникает наш почти поцелуй. А потом – более стертый образ лица Штерна, которое в последнее мгновение заменило собой лицо Остина. – Разве я… давала тебе номер моего телефона?

– Нет. Но он есть на твоей страничке «Фейсбука». У тебя всё в порядке?

– Я собиралась поехать на ту вечеринку в Лодердейле с Райной, – лгу я. – Но не знаю… а что? – Я проверяю, как выглядят мои волосы в зеркале заднего обзора, трясу ими, освободив от резинки, которая удерживала их в конском хвосте.

– Как я понимаю, планов на вечер у тебя нет. Давай встретимся в гавани. Будет тебе сюрприз.

– Сюрприз?

– Намекну какой: не столь веселый, как ночное купание полуголыми, но зато нас за него не арестуют. Ну… скорее всего, не арестуют. – По голосу я чувствую, как он улыбается.

Трудно поверить, что Остин Морс не счел за труд найти номер моего мобильника. И позвонил по нему. Чудеса. Я легко могу представить себе полтора миллиона девушек из частных школ, которые красиво одеваются и ездят на сверкающих «БМВ», бросающихся к его ногам.

Но может, он устал от таких девушек? Может, на самом деле ему нравились чудаковатые девицы вроде меня?

– Отлично. – Так нужный мне повод не идти домой. – Когда?

– Сейчас, Оливия Тайт. Я буду там в десять. – Конец связи.

С подъездной дорожки я отправляю эсэмэску папе: «Вернусь поздно. Люблю. Лив».

Он отвечает, буквально через несколько секунд: «Только не очень поздно!! Развлекайся. Я тебя люблю».

Я заплетаю волосы в свободную косу, накладываю на губы блеск с вишневым ароматом, брызгаюсь жасминовой туалетной водой, которую давным-давно оставила в бардачке Райна, и нажимаю на педаль газа.

Остин Морс. Папа всегда говорил, что удивить, да еще как, может любой. Такое точно случилось с ним, со всеми нами: такой сюрприз, что мало не покажется.

«Сюприз» Остина, за который нас не арестуют, на поверку оказывается яхтой.

Когда я вижу ее, сразу возникает ассоциация с гигантским белым бананом со скамьями для сидения, веревками, чтобы тянуть, мачтой, слишком высокой для такой маленького корпуса, огромным раздутым гротом с тремя полосами по центру и парусом поменьше, который Остин называет стакселем.

– Не упади. – Остин ловит меня за талию, когда яхта внезапно поднимается на гребне волны. Теперь, когда мы вышли из гавани, ветер набирает силу и волны побольше. Грот раздувается еще сильнее, подстраивается под ветер. Полосы поднимаются и опускаются, словно танцуют.

– И не подумаю, – отвечаю я. Но не сразу освобождаюсь от его руки. – Я уже ходила под парусом, Остин Морс. Яхты не только для сверхпривилегированных. – Кончики его пальцев задерживаются на моей талии. Тепло пронизывает живот.

– Как, ты не слышала? Мэр издал несколько новых указов после твоего отъезда. Необходимо показывать квитки о жалованье отца, если ты хочешь выйти из гавани под парусом.

Ничего забавного, но как он это сказал – с каким серьезным лицом, – вот что заставило меня рассмеяться. Это приятно – находиться рядом с ним, ощущать, что на тебя обращают внимание, и это никак не связано ни с мамой, ни со Штерном, не вызывает боли. Я думала, моя скорбь по Штерну не оставит места для другого человека.

Но возможно, сердце – орган, пребывающий в постоянной готовности, открытый для любых изменений к лучшему.

Оба паруса хлопают, грот раздут, как чья-то большая щека, если при выдохе сомкнуть губы; стаксель не отстает. Меня стаскивает вдоль деревянной скамьи, когда Остин подтягивает грот и яхту качает вправо, прежде чем она вновь выпрямляется. Его лицо застыло от напряжения. Он выбирает все складки, чтобы паруса стали ровными, как целлофан, которым обтягивают крышку сервировочного блюда.

– Ты действительно научился этому в Финнегане?

– Да, – отвечает он. – Но я и хотел этому научиться. Эта яхта принадлежала отцу. Он оставил ее мне. – Я смотрю на его губы, на мышцы, которыми бугрятся руки.

– Ты много о нем помнишь? – Я вдыхаю запахи соленой воды, водорослей, холода океанских глубин, думаю о маме, о ее историях про русалок, которые теперь возвращаются ко мне во сне.

– Скорее нет, чем да. Вроде бы он кормил меня хот-догом на игре «Марлинов»[25]. Но, возможно, это фантазия. Мне было только три года, когда он умер. Рак у него нашли вскоре после моего рождения, и мама говорит, что большую часть времени он провел в больницах, но я ничего этого не помню. – Остин достает зажигалку из кармана клетчатых шорт, несколько раз зажигает, возвращает обратно в карман.

– Но я помню тебя совсем маленькой. – Он улыбается. Зубы у него очень белые. Супербелые, как новая звезда. – Я помню вечеринку, которую устроили твои родители, нам тогда было по четыре или пять, и ты ходила голая и категорически отказывалась что-либо надеть…

– Что? Я такого не помню!

– А я помню. Моя мама не разрешала мне играть с тобой, хотя я и хотел, думаю, она боялась твоей агрессивной сексуальности четырехлетки. Боялась, как бы ты меня не развратила.

– Круто. – Я складываю руки на груди. – Не могу поверить, что ты использовал в одном предложении слова «четырехлетка» и «сексуальность».

– Что ж, по отношению к кому-то еще я их уже никогда не использую, знаешь ли. – Он вскидывает брови, и я не могу не улыбнуться.

– Ты еще более странный, чем я всегда думала, Остин.

– Я всего лишь человек на яхте своего умершего отца и ищу ответы на самые сложные вопросы, которые ставит жизнь. Так?

Я не знаю, как реагировать. В голове вертится только одна мысль: «Может, его отец в Сером пространстве, вместе со Штерном».

– Здесь здорово, – наконец изрекаю я.

Остин бросает на меня взгляд, который я не могу истолковать.

– Гораздо лучше, чем болтаться в доме, где мама постоянно занимается самоусовершенствованием, а Тед долгие часы проводит в кондоминиуме. Или где он их там проводит.

– Что значит «где он их там проводит»?

Остин отвечает не сразу. Сначала только смотрит на черную простыню неба. Я вместе с ним смотрю на ту же черноту, и меня в голове роятся разные мысли, в том числе и самые банальные, о том, какие мы маленькие и как огромен океан; ощущение, что эта бескрайность может нас поглотить, пугает, но при этом и греет.

Яхта скользит по волнам. Паруса хлопают под ветром.

– Он просто постоянно занят, – наконец нарушает паузу Остин. – Мама часто кричит на него, если он приходит домой глубокой ночью. – Он наклоняется ко мне, одна рука по-прежнему на руле, ведет нас в выбранном направлении. – Я думаю, он может бегать по бабам, за ее спиной. А может, она знает. И я знаю, что моя мать иной раз может быть такой сукой, что мне хочется ее убить. Он мой отец. Понимаешь? Воспитал меня и делает все, чтобы осчастливить мою мать… или делал. Но он также научил меня никому не доверять. – Остин качает головой. На лице изумление, словно он не ожидал, что выложит все это другому человеку. – Извини, Тайт. Не хотел вести с тобой такие серьезные разговоры. Ни с кем никогда об этом не говорил.

Я не знаю, что и ответить, удивлена тем, что Остин Морс способен на такие мысли.

Задаюсь вопросом: а так ли правильны его подозрения насчет Теда? Тед на такое способен? Хотя я знаю Теда всю свою жизнь, известно мне о нем крайне мало.

А главное, думаю я – не зная, правда, насколько это важно, – что Остин чувствует себя преданным. Словно правила каким-то образом изменились, когда он отвлекся.

– Я понимаю, – киваю я. – Хочу сказать, у меня родители. Которые оказались совсем не теми людьми, какими я их себе представляла. Разочаровали меня. Поверь мне, я понимаю. От этого больно.

– Да. – Он смотрит на воду. – А как ты, Тайт? Скажи мне что-нибудь хорошее.

Он кусает губу. Я улавливаю запах его одеколона: лимон, и инжир, и что-то темное. Деготь. Мульча. Мне приходится бороться с желанием накрыть его рот своим и прижаться к нему, крепко. Такое же возбуждение я испытывала, когда рисовала: чистый холст, ждущий моих прикосновений, краски, льняная олифа, уголь, лен.

И чувство это превращает – почти – призрак Штерна в давний, забывающийся сон.

Я ощущаю жар, идущий от тела Остина, – и одновременно холод, распространяющийся в груди всякий раз, когда я думаю о Штерне.

– Я много рисовала обнаженных людей, – бормочу я, пытаясь избавиться от холода. Может, если я буду говорить, он уйдет. Все уйдет; останется только этот момент с Остином. – Старух. Толстяков. Они садились перед нами, снимали халаты и часа три сидели под ярким светом, но время это проходило очень быстро. Мне это нравилось. Я обожала рисовать больших голых толстых людей. Гораздо интереснее, чем худышек. С множеством морщин, складок, теней…

– Если тебя послушать, получается, что рисовать Мэттью Полса гораздо интереснее, чем меня, потому что он весит три сотни футов?

Я смеюсь, чувствуя, как растапливается лед, сковавший мою грудь.

– Именно.

– И будь у тебя выбор, этим вечером ты бы плавала под парусом с ним, а не со мной, так?

– Ты все понимаешь правильно. – Я улы-баюсь.

Остин смеется, игриво касается моего колена.

– Тогда почему ты перестала рисовать, если тебе это так нравилось? – Он поворачивает яхту налево, она кренится, полосы на гроте пляшут, расплываются.

Пауза, я думаю, что на это ответить.

– У меня не очень хорошо получалось, – наконец нахожусь я. Не могу сказать, что мир растворился в серости. Тогда он подумает, что я чокнулась. И я хочу ему нравиться, что странно. Мне кажется, для него важно, чтобы я ему нравилась.

– Правда? – Он так близко, излучает сильный юношеский дух. – Меня это удивляет. Ты многое видишь как никто. – «Если бы он только знал!» – Твоя мама тоже рисовала? Или только играла на фортепьяно?

У меня начинает гореть лицо.

– Только играла, – отвечаю я, чувствуя, как пальцы начинает покалывать: так бывает, если я заболеваю, или нервничаю, или меня что-то тревожит. Я пробегаюсь руками по волосам, пытаясь сосредоточиться на его лице, на россыпи веснушек у переносицы.

Его свободная рука уже между моих коленей. Я чувствую пульсирующий жар и напряжение, передающееся им. «О Господи!»

– Где ее держат?

Мне так жарко, что я боюсь вспыхнуть, как сухая солома. Бормочу:

– В Броудвейте. Пока.

– Да… это жестоко. – Остин смотрит на меня. Его пальцы по-прежнему у меня между колен. – Есть виды безумия, которые заложены генети-чески?

Я смотрю на него, лицо пылает, во рту пересохло.

– Я не… Почему ты спрашиваешь? – Я сдвигаю колени и подтягиваю их к груди. – Ты… ты думаешь, я чокнутая?

«Он это видит? Все это видят?»

– Нет-нет. Разумеется, нет. Извини… неудачная шутка. – Его рука ложится на мою ступню в сандалии. Я убираю ступню, внутри все горит.

– Потому что я не чокнутая. Господи, Остин. Почему ты так говоришь?

Он вновь накрывает теплой ладонью мою ступню.

– Это действительно глупая шутка, и я извиняюсь. Действительно извиняюсь. Если по правде, я думаю… ты просто безумно сексуальна. С тобой весело. Возможно, ты самая здравомыслящая из всех моих знакомых. И самая умная. – Вода бьется о борта яхты, большой парус хлопает, Остин смотрит на меня большими, подсвеченными луной глазами. – Ты мне нравишься, Оливия.

Мой желудок вздыбливается, рот заполняется горячей слюной, как бывает перед рвотой. Я проглатываю ее, крепко хватаюсь руками за скамью. Волны продолжают бить в борта, и я чувствую, что они каким-то образом уже во мне, плещутся, стараются подняться ко рту и вырваться густым потоком.

– Мне нужно на берег. – Я пододвигаюсь к любовно окрашенному борту яхты, гребни волн добираются до моих пальцев, стараются утянуть меня в темную глубину. Я отшатываюсь, поднимаю глаза к звездному небу. – Думаю, меня сейчас вырвет.

Именно это и происходит: я блюю и на дно яхты умершего отца Остина, и в глубокое темное море с пеной на гребнях волн.

Глава 14

Свет все еще горит в гостиной. Почти полночь. Хитер и папа, похоже, еще не спят. Возможно, даже ждут меня, нервно ерзают на диване, маленькими глотками пьют кофе и молятся, чтобы я не лежала в какой-нибудь канаве с перерезанным горлом.

Я осторожно поворачиваю ключ в замке парадной двери. Мне все еще не по себе и от прогулки под парусом, и от мыслей – они не отпускали меня всю обратную дорогу, – а не увидел ли Остин (пусть он и клялся в обратном) какой-то намек, нюанс, малую толику, указывающие, что я медленно, но верно покидаю мир здравого смысла.

Когда вхожу в дом, понимаю, что здороваться ни с кем не придется: папа и Хитер отключились на диване в гостиной, окруженные стопками приглашений на свадьбу. Он обнял ее одной рукой. Она уткнулась лицом в его плечо, светлые волосы растрепаны, торчат по все стороны; одной рукой она обхватила его за талию. Из колонок старой стереосистемы, которую папа привез из «О, Сюзанны», льется песня Джонни Кэша, и я крадусь к блоку управления, который стоит рядом с большим экраном новенького телевизора, чтобы выключить музыку. В тишине их сонное дыхание слышится более отчетливо.

Хитер чуть похрапывает во сне: приглушенно, мягко, как и положено, если у тебя идеальный кукольный носик. Выдох отца, пройдя по его длинному туловищу, срывается с губ с легким «пух». Я оставляю лампу включенной, чтобы они не проснулись в темноте, и на цыпочках ухожу по мягкому ковру, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж и к моей комнате. Мобильник начинает вибрировать в сумочке. Наверное, Райна. Я его не достаю: разговаривать неохота.

Включаю старую лампу с треснувшим абажуром, которая занимает бо́льшую часть моего ночного столика, начинаю раздеваться; тело отяжелело от усталости. Смотрю на серые округлости и более темные впадины моего тела, вспоминая два месяца в седьмом классе, когда проделывала это долгие часы, вечером, перед тем, как лечь спать. Я морила себя голодом: позволяла себе один ломтик подсоленного хлеба с салатом и яблоко за весь день. Застенчивая, неуверенная в себе. Но тогда у меня было все. Все. А я этого даже не осознавала.

Отворачиваюсь от зеркала, надеваю старую, широкую ночную рубашку: футболку, которую папа носил в колледже. Уже забираюсь в неприбранную с утра постель – и замечаю что-то завернутое в одеяло и простыни. Что-то теплое. Тело. Медленно дыша, осторожно, я разворачиваю и одеяло, и простыни.

– Уинн! – я вздыхаю. – Господи… – Она сонно моргает от моего голоса, трет глаза одной рукой.

– Ливии-и-и-и! – пищит Уинн, подпрыгивает, чтобы обнять меня за шею. – Ты дома! – Она в пижаме с русалками. Я замечаю несколько листов бумаги, лежащих на кровати. Старые рисунки, догадываюсь я, видя на них какие-то линии.

Я шумно выдыхаю.

– Уинн, – начинаю строгим взрослым голосом, отрываю ее руки от своей шеи. Сажусь на корточки рядом с кроватью. Она смотрит на меня большущими глазами щенка, лицо в обрамлении светлых кудряшек. – Почему ты не спишь в своей кровати, и… – я указываю на рисунки, – где ты это нашла?

Ее глаза становятся еще больше, с мольбой смотрят на меня.

– Я проснулась и больше не могла заснуть, Ливи, – говорит она, ее пальчики по одеялу крадутся к моим. – И я пришла сюда, чтобы найти тебя, и нашла твои рисунки, и они мне очень понравились, и… – она тактично замолкает, ее пальчики уже танцуют на моей руке, она кусает нижнюю губку, – …ты нарисуешь меня? Потому что ты очень хорошо рисуешь, и я хочу показать Кимми и Лайзе. Ливи, пожалуйста? Пожа-а-а-алуйста?

Я поднимаю листки с кровати и быстро просматриваю их. Старые рисунки времен средней школы и начала старшей: наш старый дом, наш милый старый пес, Коуди, набросок к портрету мамы, который я как-то сделала в День матери, Райна на берегу с водорослями вместо волос.

– Рыться в чужих вещах нехорошо, Уинн. Это мои личные вещи. И ты не должна в них рыться!

– Но, – она начинает всхлипывать, – мне не хотелось спать и-и-и я нашла их случайно. – Она смотрит на меня большими щенячьими глазами, прижимая одеяло к груди. – Я уже извинилась, так что теперь ты нарисуешь меня? Я больше никогда не буду этого делать, крест на сердце или чтоб мне сдохнуть. Кимми научила меня этому вчера, хотя мама думает, что это некрасиво, – говорит она гордо, накручивая одну кудряшку на пальчик.

– Я… я действительно устала, Уинни. – Я складываю листы, убираю их в глубины стенного шкафа.

– Пожалуйста? – Уинн чуть не рыдает, а мне вдруг вспоминается совет доктора Левина, такой неожиданно уместный: «Продолжай рисовать карандашом или углем – пока ограничься черным и белым».

Я поворачиваюсь к Уинн.

– Хорошо, Панда. – Я поднимаю ее на руки, хихикающую, укладываю на плечо. – Я тебя нарисую, но сначала тебе придется вернуться в свою кровать.

По пути я достаю блокнот для рисования и угольный карандаш из моего ранца для книг и несу ее в спальню с розовым ковром. Включаю ночник в форме божьей коровки. В сумраке мне кажется, что все укутано туманом: и линии, и углы, так что поначалу мне приходится вспоминать, что и где. Уинн спрыгивает на кровать, забирается под одеяло, окруженная множеством набивных игрушек. Я раскрываю блокнот на чистом листе.

– Ты готова, Уинн? Потому что ты не сможешь двигаться, как только я начну.

Она прижимает набивную панду, которую я ей подарила, к груди, целует в нос и говорит ей, очень серьезно:

– Все будет хорошо, Панда. Тебя ждут сладкие сны, и я все время буду с тобой.

Так ей иногда говорит Хитер, если Уинн слишком испугана, чтобы заснуть. Я задаюсь вопросом: может, она научилась этому на собраниях группы поддержки, где встретила папу? Может, все, кто посещал эти собрания, жили с «эмоционально нестабильными» людьми и им требовался кто-то, чтобы заверить их, что они не останутся одни до того, как уснут?

Уинн смотрит на меня, сияющая, улыбаясь во весь рот, демонстрируя дыры от трех выпавших молочных зубов.

– Готова!

Я начинаю водить карандашом по листу; первые движения натужные, я не доверяю своей руке, глазам, линиям на белой бумаге. Но потом, когда я уже нарисовала клубничный овал ее лица и перехожу к широким, с бахромой ресницам, глазам, носу-пуговке, кукольному рту, со мной происходит чудесное превращение. Как случалось и раньше. Прошлое, настоящее и будущее сливаются в одно длинное, наполненное терпением, спокойное мгновение, когда все, кроме рисунка, не имеет ровно никакого значения.

Я перестала замечать апельсиново-яблочный запах комнаты Уинн, фотографии Уинн и Хитер, которые, надев рукавицы, держались за руки перед гигантской пирамидой тыкв где-то на Севере, фотографию улыбающегося, с серым лицом, отца Уинн, прикрытую стеклом и втиснутую в гладкую деревянную рамку, маленькие воздушные шарики, нарисованные в двух углах. Я перестаю замечать все, кроме множества линий и теней, которые переносят Уинн – наконец-то спящую, тихонько посапывающую – на лист бумаги передо мной. Закончив рисунок, целую девочку в лоб.

Вернувшись в свою комнату, приваливаюсь к деревянному изголовью кровати и позволяю руке зависнуть над новым чистым листом. Пытаюсь вспомнить мамино лицо, каждый квадратный дюйм ее кожи, тени скул, точный изгиб челюсти, кончик носа, который, по ее мнению, очень уж напоминал картошку, форму ушных раковин, падающие на спину волосы. Но получается не очень. На образы накладывается мама из Броудвейта – мама из Серого пространства – с обстриженными волосами, торчащими над ушами, едва достающими до шеи. Я делаю несколько набросков, серые мешки под глазами получаются огромными, пугающими, неправильными. Еще одна попытка. Еще. Все не так. Лицо расплывается. Оно ушло в другую реальность. Где тишина. Место, где не существует искусства.

«Да только, – напоминаю я себе, – не существует Серого пространства. Оно не может быть реальным».

Я смотрю вниз, мои рисунки вызывают отвращение: они ужасны. Полное говно. Я вырываю их из альбома, сминаю в плотные шарики, бросаю в корзинку для мусора, которая стоит рядом с моим письменным столом. В раздражении срываю одеяло с кровати, яростно кусаю его, чтобы удержать крик. Не могу остановиться. Срываю с кровати шелковые простыни. Мама всегда думала, что шелковые простыни – глупая, ненужная роскошь, а теперь спит на стальной койке, и в пяти дюймах от головы унитаз, а у меня шелковые простыни и большие окна, все купленное на деньги Города призраков. Теперь мы можем выглядеть как все, теперь папа может доказать, что он не хуже других, что случившееся не подкосило его. И теперь он может позволить себе более дорогое, лучшего качества, больших размеров.

На прикроватном столике жужжит мой мобильник. Новая эсэмеска. От Райны. «Почему ты игнорируешь меня? Мы с Тиф на Бист-Бич. Подъезжай. Шампанское и пиво. Костер. Красота. Давай, при…»

Я не отвечаю.

Простыни горкой лежат на корзинке для мусора, и на них я бросаю альбом. Подальше от себя. Какая же я глупая! Подумала, что в этом спасение: в медленном движении карандаша по бумаге, в творении, в мыслях о том, что я могу убежать от себя…

Он себя не убежишь.

Я выключаю лампу, заползаю на голый матрас. Холодно и неудобно. Поджимаю колени к груди под ночной рубашкой, немного ворочаюсь – от усталости больше ворочаться не могу, – и все проваливается в темноту.

В последнее время мои сны более реальные, чем сама реальность. Я в кровати, и Штерн рядом со мной, и он теплый. Мы оба притворяемся, будто спим, но я не могу спать, потому что его руки на моем теле. Каждая клеточка моего тела притягивается словно магнитом к тем местам, где его руки касаются моей кожи. Такие теплые. Он такой теплый, и пахнет от него, как и всегда, стиральным порошком, которым его мать стирает одежду, с легкой примесью «Мальборо», сигарет, которые курит его отец, и только сквозь них пробивается собственный запах Штерна. И его лицо слишком прекрасно, чтобы отводить от него глаза. Слишком, блин. Прекрасно. Его губы чуть разошлись. И его тело слишком близко, чтобы спать. Каждая частичка моего тела вибрирует.

Я слышу его дыхание. Я чувствую биение его сердца через простыню и покрывало, которые разделяют нас на считаные дюймы. Свет проникает в зазор между шторами. Наши колени соприкасаются. Я готова кричать от счастья.

«Не закрывай глаза, – вновь и вновь говорю я себе. – Оставайся здесь навечно. Если ты не заснешь, сможешь оставаться здесь навечно. – Легкая улыбка на его лице, словно ему снится что-то очень, очень приятное. Он начинает напевать «О, Сюзанна», только тихонько, словно это колыбельная, предназначенная для того, чтобы загнать меня в сон, с которым я борюсь всеми силами. Но песня так успокаивает, что я ощущаю себя слишком усталой, чтобы не дать векам сомкнуться. «О, Сюзанна, не плачь ты обо мне. Из Алабамы еду я…» – слишком устала. Слишком. Держись.

Держись, еще минутку. – «…и банджо на спине». – Еще секундочку…

* * *

– Ливер! Лив! Эй! Проснись!

Со стоном я еще крепче прижимаю колени к груди. Внезапно мне очень холодно. И по ощущениям до утра еще далеко. Но солнечный свет бьет в шторы моего окна.

Утро. Воскресенье. Осталось пять дней.

Кто-то дует мне в правое ухо, и я вскакиваю с кровати, теперь уже полностью проснувшаяся. Две верхние пуговицы фланелевой рубашки Штерна расстегнуты.

– Штерн! – Я отворачиваюсь, щеки пылают: я боюсь, что он все-таки может читать мои мысли и знает, что всю ночь он снился мне лежащим рядом со мной в постели, и мне хотелось, чтобы ночь эта растянулась на целую вечность. – Что ты здесь делаешь? Который час? – Я замечаю, что он смотрит на меня в одной ночной рубашке, подбираю с пола одеяло, заворачиваюсь в него, внезапно застеснявшись.

– Не знаю, Ливер. – Он оглядывается, замечает свет, часы на прикроватном столике. – Одиннадцать с чем-то. Семнадцать. Одиннадцать-семнадцать.

На работу я опоздала – если бы собиралась пойти.

– Слушай, а у призраков стучаться не принято? – Я складываю руки на груди. Прикидываюсь, будто рассержена, но на самом деле его присутствие меня каким-то образом успокаивает. Может, и маме нравятся ее галлюцинации: они как близкие друзья, которых начинает недоставать, если они долго не появляются.

У Штерна моя внезапная стыдливость вызывает смех.

– Из-за чего-то нервничаешь? – спраши-вает он.

Я пожимаю плечами, смущенная тем, что смутил меня призрак.

– С другой стороны, ты все это видел и раньше. – Это правда: нельзя пройти сквозь детство, не увидев своих близких друзей голыми, по той или иной причине.

Он смотрит на меня, в глазах искорка интереса и искреннее изумление.

– Правда?

Я просто киваю, гадая, насколько избирательна его посмертная память. Если Штерн не помнит события, которые предшествовали его смерти, и не помнит бесчисленные купания вместе и раздевания друг перед другом, как он может помнить наш поцелуй?

– Знаешь, я все гадала, когда ты появишься снова, – говорю я. – Мне уже начало казаться странным, что ты не преследуешь меня.

Он застенчиво улыбается.

– Знаешь что? Возможно, ничего более приятного ты мне не говорила. Или говорила, но я уже не помню. Что очень возможно. Во всяком случае… я обожаю полураздетых женщин.

Мое сердце замирает, когда он садится на мою кровать, наклоняется ближе, с широко раскрытыми глазами. Я глубоко вдыхаю, хочу уловить его запах, но он пахнет как воздух. Как ничто.

– Ливер, я вспомнил. Вспомнил. – Он взволнован.

– Да, и что? – Я нервничаю. «Он скажет про поцелуй? Прямо сейчас?» Сердце колотится. Я жду продолжения.

Он почесывает затылок.

– А в следующее мгновение оказался здесь. Перенесся сюда. Какое-то время наблюдал, как ты спишь. Не знал, что ты храпунья…

Я встаю с кровати, в ужасе, в недоумении, – «он это выдумал или как?» – и поднимаю с пола мятое платье. Снимаю ночную рубашку и надеваю его.

– Это действительно странно, Штерн.

Он смеется.

– Я шучу. Я просто перенесся сюда. Ты меня перетащила. Ты тоже не так проста, знаешь ли, так что не веди себя так, будто странный здесь только я. – «Он знает. Он знает о моем сне. О поцелуе. Обо всем». – В любом случае… – он соскальзывает с кровати на пол, встает на колени, животом прижимается к краю, ставит локти на кровать, укладывает подбородок в ладони, – я слышал музыку, Лив. И не чувствовал себя таким счастливым… ну, наверное, целую вечность. Музыка словно вытаскивала меня из трясины. А потом там оказалась ты. Точнее, здесь. Я оказался здесь. С тобой.

– Ох. – Мое сердцебиение возвращается к нормальному.

«Ох» – это все, что я могу сейчас вымолвить. Наверное, потому, что какая-то моя часть надеялась: на этот раз он пришел, чтобы рассказать все, что вспомнил, в том числе и о его неумирающей любви ко мне и всем с этим связанным. Глупая, я такая глупая. Он что-то вспомнил, из того, что может нам помочь. Что-то важное, а не какую-то невозможную, сверхъестественную любовную связь, которую я сочинила в голове, тоскуя о нем.

Штерн закрывает глаза и начинает играть на невидимой клавиатуре, установленной на кровати. Тело становится ярче, будто светится изнутри. Трудно не видеть в нем мою маму: она выглядела точно так же, когда играла. Иногда она не пускала меня в студию, потому что ей требовалось сосредоточиться, и я подглядывала за ней через щелочку.

– Я помню… большой концерт. Может, и конкурс, – продолжает он. – Я нервничал, очень нервничал из-за этого.

– Джульярд. Вот о чем ты, наверное, думаешь. Последний концерт, в котором ты отыграл. – Я смотрю на него, ожидая чего-то нового. – Зазвонили какие-то другие колокольчики?

Он качает головой.

– Это все, что я действительно помню. Что это случилось. Этот большой концерт. Перед ним у меня скрутило живот. – Он шумно сглатывает слюну. – Чем дольше я здесь нахожусь, тем более смутно все выглядит. Или почти все. – Он смотрит на меня. – Ты по-прежнему отчетливая, кто ты была. Есть, – поправляется он. – Кто ты есть.

Игнорируя бурю в сердце ради более важных вопросов, я хватаю ноутбук, ставлю на кровать, нахожу папку со статьями из «Герольда» о его блестящей музыкальной карьере, его шокирующей смерти: я собирала их как одержимая сразу после случившегося, и от каждой меня просто мутило. «Лукас Штерн был вундеркиндом, настоящим гением. Если бы его юная жизнь не оказалась столь трагически короткой, он бы стал первым в своем выпуске, первым в профессии, первым в мире».

И другие, много других, которые я долгие часы анализировала в поисках зацепки. Штерн лишь пожимает плечами; статьи не вызывают ничего, кроме удивления, горя, а иногда и веселого смеха.

Я замечаю фотографию Тани Лайвин в нижней части одной из статей. В ней упоминалась смерть девушки в ту же ночь – правда, тело так и не нашли. В обеих смертях, конечно же, обвинили майамскую полицию, оказавшуюся неспособной обуздать насилие. Что-то в ее лице – возможно, глаза – так напоминает мне Райну, что начинает жечь желудок.

Мой взгляд смещается к ее шее: что-то с ней странное, словно ее вывернули непонятным образом, но приглядевшись, я вижу, что у нее шарф чуть светлее, чем естественный цвет кожи. И выглядит она как девушка, которая может носить розовый шарф.

Я закрываю статью и смотрю на Штерна. Новая мысль только что пришла в голову. Я даже боюсь спросить. Он вновь играет на невидимых клавишах. Тело нависло над ними, следуя музыке в его голове.

– Эй, Штерн? – Я сглатываю, освобождая горло от комка. Он поворачивается ко мне, все еще играя в воздухе. – Как ты думаешь… как ты думаешь, твои родители что-нибудь знают?

Он перестает играть, руки падают, как плети.

– Мои родители?

– Я про свою маму. Тебе не кажется, что они могут знать, кто в действительности это сделал?

– Никогда. – Он хмурится. – Если бы знали, они бы не позволили арестовать твою маму.

– Ты… ты их видел?

На его лице отражается тревога.

– Попасть, куда хочется, не получается, – отвечает он, медленно качая курчавой головой. – Мне бы хотелось, но я не могу.

Я собираюсь спросить, повидал бы он Райну, если бы ему предоставили выбор, но мне стыдно. Я уже хочу, чтобы он оставался моим личным призраком.

Руки Штерна вновь начинают играть на воздушной клавиатуре.

– Ливер, – говорит он, его глаза сверкают. – Я должен это сыграть. Песню, с которой я готовился к конкурсу. Эльвиры Мадиган. Если я ее сыграю, она, возможно, поможет мне вспомнить. – Он встает и быстро идет к двери моей спальни.

– У нас нет инструмента.

– Твоя мама учила меня играть. – Его пальцы скользят по невидимой поверхности. – Где-то здесь должен быть рояль.

* * *

– Может, я взяла не тот ключ, – бормочу я Штерну, пытаясь повернуть ключ, который нашла в столе папы в замке запертой двери маминой кладовой.

Номер «108В»: дверь среди многих в холодном, без единого окна, пахнущем краской коридоре большого склада, с мерцающими под потолком лампами. Папа отправил сюда кабинетный рояль, как только маму забрали в тюрьму. Склад расположен в Либерти-Сити, самой бедной, медленно разрушающейся части Майами. Папа заявил, что в доме нет места для него, Хитер, Уинн, меня и кабинетного рояля, на котором никто не будет играть. Но я знаю, что причина не в этом. Я думаю, ему становилось бы грустно всякий раз, когда он видел бы его. Потому что, думаю, ему очень недостает мамы. И он сожалеет о том, что ее место заняла Хитер, поспешная замена. Он понимает, что является главной причиной всех наших проблем.

Я стучу в дверь кулаком.

– Этот чертов замок!..

– Расслабься. Полегче, – говорит Штерн. Он всегда сглаживал острые углы, всегда меня успокаивал. Я смотрю на него – высокого, странного, стройного и прекрасного. Он встает позади меня, я чувствую, как холод его кожи иголками колет мои руки. – Ты слишком нервничаешь.

– Я не нервничаю, – лгу я. Иголки колют и ладонь, которая лежит на ручке. Мы почти соприкасаемся; от него идет и холод, и знакомое бурлящее тепло.

Ключ наконец-то поворачивается в замке, дверь распахивается на ржавых петлях. Мы входим в маленькую, темную комнату. Я включаю свет, и он заливает пыльное пространство. Лампа висит над кабинетным роялем. Ее кабинетным роялем, который загнали в затянутый паутиной угол. Рояль, само собой, закрыт.

Я медленно подхожу к маминому старинному «Стейнвею», смотрю на него, наблюдаю, словно он внезапно может отрастить ноги и помчаться прочь из этой клетушки. Я провожу рукой по скамье, прежде чем сажусь. Она холодная.

Штерн тоже подходит. Я радуюсь его близости, его пронизывающему до костей холоду, когда вдыхаю запах клавишей из слоновой кости, словно они хранили в себе частичку мамы, а теперь выдохнули.

Штерн садится рядом со мной. Он весь вибрирует, подносит руки к клавишам, пальцы заметно дрожат.

– Черт, – мягко выдыхает он, пытаясь заставить клавиши двигаться. Напрасный труд.

Его взгляд буравит их. Наконец он сдается, кладет руки на колени.

– Я не могу даже прикоснуться к ним, – в голосе горечь поражения.

Я смотрю на сверкающие белые и черные клавиши. Глубокий вдох и признание:

– Я… я не различаю цветов. Внезапно. Перестала различать перед тем, как ты умер.

Штерн удивленно смотрит нам меня, склонив голову.

– Ты серьезно? Совсем не различаешь цветов?

– Только черный, белый и оттенки серого. Все выглядит так, будто покрыто пылью, – говорю я ему, легонько нажимая на клавишу. Раздается сухой звук. – Еда, люди, одежда, огни светофора. Мой мир – Помпеи.

– И ничего не случилось? Никакого… спускового механизма? – спрашивает он. Я прикусываю губу, наблюдая за ним, оценивая блеск его глаз. Вновь мое любопытство разгорается жарким пламенем: «Он знает? Помнит, что произошло между нами?»

Я качаю головой, разгоняю все опасения и тревоги, роящиеся в голове. Прокладывая путь мысли: «Скажи ему! Ты должна ему сказать».

– Это произошло при нашей последней встрече. – Я чувствую, как гулко бьется сердце. У меня нет другого выбора: все мое естество требовало этого признания.

Но он если и помнит наш поцелуй, не подает вида, ничего о нем не говорит.

– Лив. – Он подсаживается чуть ближе и мягко говорит: – Мы должны помочь друг другу.

После моего громкого признания я, честно говоря, ожидала услышать от него другое.

– Помочь друг другу? – повторяю я.

– Да. – Он говорит легко и уверенно. – Ты – не различающая цветов художница, я – мертвый пианист.

– И что? Как мы можем друг другу помочь? – Свет на несколько секунд ярко вспыхивает, потом тускнеет. Я ерзаю по скамье.

– Вот так.

Он встает, обходит меня сзади, и я чувствую его, он облепляет меня. Ноги охватывают мои ноги, руки ложатся на мои руки, пальцы прижимаются к моим пальцам, которые лежат на клавиатуре. Все мое тело дрожит, полыхая жаром и замерзая одновременно. Я спиной вжимаюсь в него, трясущаяся, горящая, испуганная, печальная, удивленная, еще не уверенная, чего он от меня хочет, как мне надо сесть, сколь долго мы пробудем в таком положении. Его пальцы начинают двигать мои по клавишам, сначала неуклюже; учить мои руки, пальцы, как сильно надо нажимать на клавиши, чтобы добиться нужной последовательности звуков. Я едва дышу. Я ничего не соображаю. Поэтому просто сдаюсь. Его пальцы нажимают на мои: в первые мгновения медленно, потом набирая скорость, они движутся, скользят, несутся по клавишам.

Музыка исторгается из меня, из нас, удивительная, полнокровная, страстная. Она пронизывает меня. Мои ноги дрожат, кровь приливает к пальцам. Ноты рвутся наружу; кажется, я могу попробовать их на вкус, увидеть каждую в отдельности, сверкающую, вибрирующую.

Он играет одну и ту же песню, снова и снова, и кажется, что я внутри нее. Перенеслась обратно в те последние, жаркие, неспешные дни, когда все жили – не тужили. И мама. И Штерн.

И на короткое мгновение, клянусь, я вновь вижу цвета. Белоснежность его кожи, красноту моего платья, синие мыски его кроссовок. Я смотрю на руки Штерна, охватывающие мои руки, но все равно не связанные с ними, не здешние, из другого мира… и мне больше всего хочется, чтобы он стал материальным, чтобы я действительно смогла прижать его к себе и еще раз поцеловать этот теплый, живой рот, еще два раза, еще миллион раз.

– Проснись, – шепчу я ему, внезапно чувствуя, что такое возможно. – Проснись и оживи.

– Я думаю, что большего мне не достичь, – шепчет он мне в ухо, когда соната достигает пика и мы сливаемся в какой-то другой реальности, где нет тел, нет жизни и смерти, плоти и крови.

Соната заканчивается. Мне этого не хочется, потому что музыка, обрываясь, уносит меня из такого далекого безопасного места, возвращает в этот мир. Штерн еще несколько мгновений вжимается в меня, дрожит всем телом, как обычно дрожит перед тем, как исчезнуть. Я тоже прижимаюсь к нему, тревожась, что он исчезнет, тогда как мне хочется, чтобы он остался. И чувствую его, то место, где пребывает Штерн, когда он не со мной: бескрайнюю темноту, весь ее ужас.

Даже когда он отстраняется, ощущение, что он со мной, остается. Его лицо перекошено, он хватается руками за край скамьи, словно у него вдруг разболелся живот.

– Что не так? Ты в порядке? – Я придвигаюсь к нему, но он подается в сторону, поднимает руку, чтобы остановить меня.

– Это… это больно – находиться так близко от тебя.

– Извини.

– Но больно обоим, Ливер. Ты это знаешь, так?

Он уже на другом конце скамьи, и мы смотрим друг на друга. Он кусает нижнюю губу, убирает за ухо кудряшку густых волос. Одной ногой я то надавливаю, то отпускаю педаль маминого кабинетного рояля.

Какое-то время мы оба молчим – и это теплое, уютное молчание.

– Итак, – наконец вырывается у меня, – это помогло? Ты вспомнил что-нибудь еще?

Штерн вздыхает.

– Не знаю. Не думаю. Но было действительно приятно. – Он с секунду смотрит на меня, потом переводит взгляд на свои руки.

Мы сидим на холодной скамье моей мамы чуть ли не час – во всяком случае, по ощущениям; не разговариваем, не испытываем потребности говорить. Нам хватает вибраций тел друг друга – моего теплого и его ледяного, – и мы позволяем этой клетушке удерживать нас чуть дольше, словно мы маленькие заблудившиеся дети. Такие мы и есть.

– Пошли отсюда, – наконец говорю я, встаю и закрываю крышку кабинетного рояля, остававшуюся открытой все эти месяцы, проведенные мамой в тюрьме, когда она не могла должным образом ухаживать за роялем. И как только я это делаю, на пол сыплются какие-то бумаги, ранее прижатые крышкой к передней панели. Я наклоняюсь, чтобы осторожно собрать их, все до единой. Наверное, это ноты, над которыми работала мама перед тем, как разверзся ад. Она не относилась к аккуратным и педантичным людям, но это составляло часть ее обаяния. Во всяком случае, я так думала.

– Что это? – спрашивает Штерн, заглядывая мне через плечо.

– Ноты, наверное, – рассеянно отвечаю я, сдувая пылинки с каждой поднятой бумажки. – Рекомендательные письма… одно адресовано приемной комиссии Джульярда… – Я всматриваюсь в текст. – Тут о тебе, Штерн. – Я сажусь рядом с ним, продолжаю читать, озвучивая самые интересные места. – Мама написала его непосредственно перед конкурсом, перед… всем. Насчет какой-то Мариэтты Джонс, которая… которая что-то тебе сделала? – Я читаю дальше. – Неправомерное поведение, – цитирую я, разбирая мамин почерк. Встречаюсь взглядом со Штерном. Он всасывает между зубами нижнюю губу, пытаясь вспомнить стертое из его разума смертью.

– Что там еще написано? Просто прочитай мне.

– Хорошо… некоторые места трудно разобрать из-за плохого почерка и зачеркиваний, но… – и я продолжаю, всматриваясь в страницу, – …сделаю все, что смогу. – Театрально откашливаюсь и начинаю читать: – «Всем, кого это касается… я должна сообщить о случае неправомерного поведения, касающегося двух участников текущего конкурса на получение стипендии, – Мариэтты Джонс и моего ученика Лукаса Штерна. Узнав, что Лукас будет исполнять музыкальное произведение, выбранное ею, Мариэтта прямо подошла к моему ученику на автомобильной стоянке после репетиции 15 июля и сказала ему, что «сделает все возможное, чтобы не дать ему исполнить это произведение». По моему убеждению, это серьезная угроза, указывающая на намерения причинить физический ущерб. В свете этой информации я считаю, что Мариэтту Джонс необходимо снять с конкурса на основании пункта 12А правил проведения конкурса, где указано на абсолютную недопустимость подобных угроз, которые могут привести к физическому насилию в отношении кого-либо из участников. Пожалуйста, свяжитесь со мной, если потребуются ответы на дальнейшие вопросы. Мириам Тайт».

Штерн и я переглянулись, оба остолбенели. Мои руки тряслись так сильно, что я едва не разорвала этот волшебный листок бумаги на два.

– Мариэтта Джонс?

Штерн пожимает плечами, пытается вспомнить, пытается еще сильнее.

– Мариэтта Джонс… – повторяет он неуверенно. – Мариэтта Джонс, Мариэтта Джонс, Мариэтта Джонс…

И тут, внезапно в голове щелкает.

– Рыбья харя! – восклицаю я.

– Рыбья харя? – Штерн как-то странно смотрит на меня.

– Девушка, которая мутила воду перед конкурсом! Как же я не подумала о ней раньше! Ты мне о ней говорил, много раз. Я просто… я не знала ее настоящего имени. Потому что ты называл ее исключительно Рыбья харя.

Он смеется, смотрит на свои руки.

– Рыбья харя. Это довольно забавно. И что она мне сделала?

– Она, вероятно, ожидала, что ты в последний момент сменишь произведение. Потому что она старше и все такое. Ты не сменил, она стала тебе угрожать, поэтому мама и написала это письмо. Да… совсем про нее забыла.

Штерн смотрит на меня, в глазах печаль.

– Джульярд… я хотел туда попасть, очень, да?

– С пяти лет. Ты только об этом и говорил.

– Вау. – Он обхватывает себя руками, его трясет. – Это, конечно, неприятно, если кто-то еще исполняет твое произведение… Может, поэтому Мариэтта так поступила. Хотела, чтобы я не мешался под ногами.

– Возможно. Но тогда она совершенно ку-ку. Это же просто безумие… в том году ты даже не конкурировал за стипендию, потому что мог поступать в Джульярд только годом позже.

– Тогда почему я…

– Ты сказал, что хочешь сыграть лучше всех, чтобы они тебя заметили и более благосклонно отнеслись годом позже. И ты бы сыграл, – с жаром добавляю я. – Этого она и боялась. Все знали, что ты гений и, пусть на год младше, выиграешь у всех, потому что этого достоин. Я хочу сказать, ты репетировал, как маньяк. Я слышала. Каждый день по много часов. – У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на Штерна, ушедшего в себя. Мне хочется – отчаянно, – чтобы он вспомнил или, по крайней мере, перестал за-бывать.

– Раз письмо здесь, – спрашивает он, – значит, твоя мама так и не отправила его?

– Не знаю. Это, очевидно, черновик, а поскольку она написала его перед тем, как все началось, у нее, возможно, не было шанса перепечатать его и, соответственно, отправить… – Мне не хватает воздуха, в груди все горит. – Может, она хотела отправить письмо, но потом Мариэтта узнала об этом… и помешала.

Я сажусь на скамью, охватываю себя руками. Пальцы холодные, как лед.

– Мариэтта каким-то образом выяснила, что мама собирается отправить такое письмо… я хочу сказать, что мама вполне могла позвонить Мариэтте или ее родителям, чтобы попытаться исправить ситуацию без привлечения третьих лиц. Это логично… Мариэтта все подстроила так, чтобы возложить вину на маму. Она отражала прямую угрозу всей своей карьере – или, по крайней мере, воспринимала ситуацию таким образом.

– Но подожди… ты действительно думаешь, что эта девушка могла убить меня и подставить маму, чтобы выиграть какой-то конкурс, который я в том году все равно выиграть не мог? – Штерн качает головой, иссиня-черная кудряшка падает на лоб. – Это… это безумие.

– Да… конкурс и ее репутация. И, Штерн… некоторые из этих деток действительно безумные. Ты сам рассказывал мне безумные истории о людях, когда они в стрессовой ситуации и их снедает честолюбие. Дети, которые намечают себе карьеру в искусстве, именно такие… во всяком случае, некоторые. Когда речь идет о наградах, престиже и прочем. Конкурсы сводят их с ума. Она, очевидно, ненавидела тебя и угрожала тебе, – напоминаю я ему, размахивая письмом в воздухе. – Ты бы не сказал об этом моей маме, если бы не воспринял угрозу серьезно, так? Если бы речь шла о детской шалости.

– Да, Лив… не сказал бы. – Голос у него мягкий и осипший. Стоит мне услышать этот голос, и я чувствую себя, как дома. – Итак… что же нам делать? – спрашивает он, потом смотрит на меня, и я вижу на мгновение, словно нам по пять лет и впереди много-много времени.

Я тщательно складываю листок.

– Мы ее найдем. – Голова болит, сердце стучит. – Сегодня. Сейчас.

И тут, глядя в лицо моему лучшему другу – на его мерцающий образ в этой пропахшей прошлым комнате, заполненной прежней жизнью мамы, нашими прежними жизнями, я на мгновение останавливаю время. Я разворачиваю его назад. Разворачиваю так далеко, чтобы у него вновь забилось сердце, кожа стала теплой и никто не находил причины стукнуть его по голове и сбросить в воду, чтобы там он и умер.

Да как кто-то думает, что есть что-то важнее жизни?

Эта мысль заставляет меня повернуться к нему, непроизвольно, и наклониться, и пробить это странное поле времени, и жизни, и смерти, и потянуться лицом к его лицу.

– Лив. Нет! – кричит он, словно старается меня остановить, словно ему больно. Я подаюсь назад, и наши взгляды встречаются на долю мгновения, и прежде, чем я успеваю пробормотать: «Штерн о боже я любила тебя все это время после твоей смерти», – пуф! Он уходит. Словно никогда здесь и не было.

И я догадываюсь, что это моя вина.

На секунду время развернулось, и он пришел ко мне. Он был моим.

Я приваливаюсь к закрытому кабинетному роялю, меня разбирает злость, желудок ноет, как и всякий раз, когда я теряю его, но где-то внутри пульсирует маленькое неугасимое пламя радости.

Глава 15

Я целую на прощание мамин кабинетный рояль, провожу рукой по закрытой крышке, словно укладываю его спать, и быстро пробегаю по коридорам склада под мерцающими лампами, спеша к своему автомобилю.

Я все еще не отошла от недавних ощущений: ноги Штерна обнимают мои, его руки, пальцы на моих пальцах, наше яростное музицирование, наши пальцы, скользящие по клавишам маминого рояля, словно этот фокус для вечеринки в узком кругу мы практиковали не один год.

Вдали собираются грозовые облака. Я включаю левый поворотник, чтобы выехать со стоянки, пытаюсь повернуть руль влево и осознаю: не могу. Что-то совсем не так: мой автомобиль стал ниже, опустился к земле, прямо-таки скребет днищем по дороге. Я сворачиваю, насколько у меня получается, к тротуару в конце улицы, перевожу ручку переключения скоростей на «парковку» и выхожу из автомобиля, когда начинают падать первые большие дождевые капли.

Моя покрышка – нет, все мои покрышки – сдутые. Я наклоняюсь, ищу проколы, осколки стекла, гвозди. Вижу ровный, длиной с дюйм разрез в боковине переднего левого колеса.

Из любопытства обхожу автомобиль и осматриваю остальные колеса: на всех такие же разрезы длиной в дюйм. Никакого стекла. Никаких маленьких острозубых зверьков. Такие же разрезы. Я отступаю на шаг, голова у меня идет кругом. Я понимаю: кто-то сделал это намеренно.

Шутка… глупая шутка. Вероятно, ничего больше.

Райна знала бы, что с этим делать. У Райны на все есть ответы, а если их нет, она знает, как поднять мне настроение.

Рингтон Райны прозвучал три раза, прежде чем она приняла вызов.

– Лив! Где тебя носит, девочка?

– Райн, – у меня перехватывает голос, когда я произношу ее имя. Мне недостает подруги. Мне недостает ощущения, что я нормальная. Я стараюсь не плакать, но, очевидно, она понимает: что-то не так.

– Лив… что с тобой? Ты в порядке?

– Можешь ты забрать меня, Райн? – выдыхаю я. Дождь молотит по крыше.

– Что? Что случилось? Где ты?

– В Либерти-Сити.

– В «Свинине и бобах»?[26] Слушай, что ты там делаешь одна? Разве ты не должна быть на ра-боте?

– Работу я опять прогуляла, – говорю я ей. Выдерживаю паузу. – Хотела проверить ниточку.

– Ниточку?

– Забери меня. Я вызову эвакуатор, как только закончу разговор с тобой. Я около И-Зет-стор-ит[27] на северной Шестьдесят второй.

Дожидаясь ее приезда, я рисую. Рисую деревья, согнутые дождем, рисую дома, похожие на коробки на другой стороне шоссе. Рисую провода, протянутые между фонарными столбами, и намокшее белье на провисших веревках. Рисование помогает скоротать время, поэтому меня не тяготит пребывание в автомобиле, ожидание, пока меня заберут.

Райна обнимает меня, как только я ныряю в «Тойоту-Универсал» ее матери. Ее мягкая футболка пахнет сигаретами. Этот притупленный запах смешивается с особенным запахом Райны – шалфей, и персик, и сандаловое дерево, – и у меня в горле вновь возникает комок.

– Мне недоставало тебя, – говорю я.

– И мне тоже, маленькая леди. – Она вздыхает и выруливает на шоссе. – Эвакуатор заберет твою бедную тачку?

– Да. В мастерскую рядом с моим домом. – Я пролистываю айпод Райны, избегая ее взгляда.

Она искоса поглядывает на меня.

– Ты такая худая: я могу пересчитать все твои ребра.

– Все у меня хорошо. В последнее время есть совершенно не хочется.

– Собралась в анорексички? Потому что, клянусь богом…

– Нет, не хочу я становиться анорексичкой, – прерываю ее я. – Я… просто о многом надо подумать. Это… действительно трудно объяснить.

– Слушай, а почему бы не попытаться, Лив? Я твоя лучшая подруга. Если ты не скажешь мне, что с тобой происходит, как, по-твоему, я смогу помочь?

– Ты не можешь помочь, Райна. – Я отворачиваюсь к окну. Потому-то я избегала ее. Знала, что это случится.

– Откуда ты знаешь? Ты не единственный человек в мире, которому пришлось столкнуться с чем-то плохим. – Она едет, глядя прямо перед собой, держась за руль обеими руками, и это так не похоже на Райн. Я понимаю, что она злится. – Ты меня отсекаешь.

– Ладно, хорошо! – взрываюсь я. – Моей маме на этой неделе должны вынести приговор, мой отец не хочет об этом говорить, и никто не может посоветовать мне, как ей помочь. – Внутри все начинает рваться, слезы подступают к глазам. – Она не должна быть в том месте. Она там умирает, Райна. И умрет, если я не вытащу ее оттуда. И… – Я прикусываю язык, и наблюдаю, как шоссе заползает под колеса длинной черной лентой.

– И?.. – подталкивает она меня.

– Штерн. – «Ладно. Выкладывай, Оливия. Выкладывай все».

Я делаю глубокий вдох, продолжаю возиться с айподом, смотрю в окно, на пятно на сиденье. Еще один глубокий вдох. «Скажи ей, – торопит мозг губы. – Ты должна ей сказать».

– Это звучит безумно, Райна, да, я понимаю, но… я его видела.

Пауза.

– Что значит «ты его видела»?

– Я видела его несколько раз. Его призрак.

– Что? – Теперь она едет медленно, словно забывает о том, что надо придавливать педаль газа, если хочешь, чтобы машина двигалась.

– Сначала я в это не поверила… подумала, что у меня галлюцинации… но теперь… он показал мне мамину шкатулку, о которой я ничего не знала. Полную карамелек. Он говорит, мама не убивала его, и… мы играли на рояле, чтобы оживить его память по части того, что случилось той ночью. Поэтому сегодня я оказалась в «Свинине и бобах»: там папа хранит мамин рояль. А потом какой-то козел проколол мне все четыре колеса. И я не знаю, что мне теперь делать, как помочь. Они оба нуждаются в моей помощи. Но… я не знаю, как им помочь, Райн.

– Лив, – говорит она очень мягко. Теперь нас окружают знакомые улицы. Небо начинает успокаиваться, дождь уже не льет как из ведра. Ее руки – светлые углы на черном круге руля. Де-ревья режут небо на сегменты, листья обвисли на черных ветвях. – Ты сводишь себя с ума. Понимаешь? Ты не чокнутая, но ты горюешь, очень сильно, и… и поэтому видишь… чего нет. После смерти бабушки… она прожила с нами десять лет, и ты знаешь, мы действительно были очень близки… мне казалось, что я иногда ее вижу, стоящую в дверях моей комнаты или прячущуюся в моем стенном шкафу. – Она смеется. – Я абсолютно не сомневалась, что она пряталась в моем стенном шкафу.

– Что ж, может, она…

– Нет, просто послушай, Лив. Она не пряталась. Но я так хотела, чтобы она была здесь, что выдумала ее. В этом нет ничего необычного. Я ходила к психотерапевту, помогающему справиться с утратой близкого человека, мама отправила меня к этой даме, и тогда я, конечно, сопротивлялась, но мне помогло, девочка.

Я смотрю на проплывающие мимо деревья, на поднимающееся небо. «Мне нет нужды обращаться к психотерапевту, помогающему справиться с утратой близкого человека. Мне нужно помочь маме, и мне нужно помочь Штерну».

– От тебя не зависит, что случится с твоей мамой, ты ничего не можешь изменить. Как бы тебе ни хотелось, не можешь. И Штерн мертв, – говорит она, будто я глупая, будто до меня это никак не доходит. – Он не возвращается. Я знаю, тебе не хочется этого слышать, но, думаю, может тебе надо просто… смириться с этим.

– Смириться? Как я могу смириться? Моя мама не смирилась бы, окажись там я. Она бы боролась, пока не сумела бы все поправить.

В какой-то момент Райна уже свернула на обочину, но я только сейчас осознаю, что мы не движемся.

– Но ты не можешь ничего поправить. Именно об этом я и толкую. Ты не можешь помочь. Это не твоя работа.

Я качаю головой, злость закипает в груди.

– Видишь? Я ничего не говорила, потому что знала: ты не поймешь.

– Я понимаю. Я знаю Мириам, и она никогда бы не одобрила то, что ты сейчас делаешь. Знай она, как ты страдаешь ради нее, ее бы это убило. И ты можешь отрицать, что я права.

Не имело смысла и дальше убеждать ее в чем-то таком, во что она не готова поверить: наверное, у меня была бы такая же реакция, если б она рассказала мне то, что я – ей. Призраки. Точно. Я бы отреагировала так же. Я то ли всхлипнула, то ли засмеялась.

– Да. Ей бы не понравилось. Она бы огорчилась. – Я смотрю на руки. – Не знаю, что мне теперь делать. Этому никто не учит.

– Смирись, Лив. Смирись. Твоя мама действительно сильная женщина, как ты и говорила. Она справится, что бы ни случилось. Она выдержит. Она будет бороться.

Мы молчим следующие несколько минут, пока едем по Майами, серость которого сегодня невероятно тяжелая, к Кокосовой роще, к гладкой бетонной подъездной дорожке папы. Я не могу воспринимать этот дом своим. Мой дом вбирает в себя маму и наполнен африканскими масками, керамическими блюдами, нотными листами, инструментами, поэзией и не сочетающимися друг с другом стеклянными вазами, в которых стоят собранные неподалеку цветы. И я готова отдать все, чтобы его вернуть. Что угодно.

Райн отщелкивает ремень безопасности, поворачивается ко мне. Ее глаза влажные и теплые; какая-то далекая часть моего мозга все еще отмечает, что они цвета корицы, или, по крайней мере, что они уже не цвета корицы. Она наклоняется и крепко обнимает меня.

– Мне недостает тебя, Лив. И я хочу, чтобы все стало хорошо. Я хочу, чтобы с тобой все стало хорошо. Господи, я действительно хочу.

Я обнимаю ее.

– Ты должна приехать вечером. – Она вытирает глаза тыльной стороной ладони. – Мы посмотрим старые серии «Настоящей крови»![28] Выпьем яблочного мартини![29]

Я пытаюсь проглотить мои сомнения, комок, который торчит в горле с того момента, как я вернулась в Майами. Может, она права. Может, мне следует прийти к ней домой, и смотреть телевизор, и пить сладкое спиртное, и забыть обо всем другом? Именно это делают другие девушки, у которых нормальные матери, и нормальные семьи, и нормальные мозги.

– Звучит неплохо. – Но тут перед моим мысленным взором возникает лицо Штерна, и я знаю, что не смогу. Качаю головой. – Извини, Райн. У меня есть работа.

– Работа? – Она не верит своим ушам. – Какая у тебя еще работа? Почему ты не можешь тусоваться со мной, вместо того чтобы вгонять себя в…

– Безумие! Я понимаю! – взрываюсь я, в груди пожар, сердце бешено бьется. – Ты думаешь, я рехнулась. И знаешь что? Ты права. Я ненормальная. Я не могу просто сидеть и пить яблочный гребаный мартини и смотреть «Настоящую кровь», когда моя мать заживо гниет в камере. И если от подруги тебе нужно именно это… – я хватаюсь за ручку двери, – тогда, возможно, тебе надо позвонить кому-то еще. Той же Тиф. Или Хилари.

– Ты серьезно хочешь катить на меня баллоны за то, что у меня…

Слишком поздно. Я выскакиваю из салона, с треском захлопываю дверцу. Волна злости подхватывает мое тело, и я несусь на ней, не думаю, не оглядываясь.

Райна опускает стекло, кричит вслед:

– Лив… остановись. Поговори со мной. Лив! – В голосе слышится обида и недоумение. – Я никогда не считала тебя чокнутой.

Я спешу к двери. Не оборачиваюсь. Не сдаюсь.

– Ты не сможешь меня игнорировать! – кричит Райна. – Я тебе не позволю. И надеюсь, ты это знаешь.

Я захлопываю за собой парадную дверь и приваливаюсь к ней спиной. Слышу, как отъезжает автомобиль Райны, шум затихает вдали. Чувствую, как сжимается сердце. Пытаюсь успокоить дыхание. Папы, Хитер и Уинн дома нет. Штерн – в черной дыре ничто.

И я одна.

Глава 16

«Насладитесь, пожалуйста, этой мелодией, пока абонент, вызываемый вами, возьмет трубу». Песня Люпе Фиаско[30]. Трубу берут почти сразу.

– Так, так, так. – Остин замолкает, я слышу кашель, стук закрываемой двери. – Это ты.

– Это я. – Я крепко сжимаю мобильник – и вдруг начинаю нервничать.

– Я думал, может, в ту ночь ты умерла от морской болезни и никто не счел необходимым сообщить мне… Слушай, извини, что никак не могу пригласить тебя на свидание, которое не заканчивается рвотой.

– Как я понимаю, обычно твои свидания так не заканчиваются.

– Пожалуй, что нет. – Он откашливается. – Но ты в порядке?

Я отвечаю не сразу, глубоко вдыхаю.

– Остин… я… – но тут же ничего не могу с собой поделать. – Нет. Не в порядке.

– А что не так? – В голосе удивление, искреннее сочувствие. – Я слышу плач, Тайт?

– Я не плачу. – Я провожу рукой по носу. Потом рассказываю о прорезанных шинах, и он слушает внимательно, молча.

– Срань господня. Это отвратительно. Почему кто-то это сделал? Ты вроде бы не из тех, кто постоянно с кем-то цапается.

– Не из тех. Может, чья-то шутка, но… – Я еще крепче сжимаю мобильник. – Это может быть что-то личное.

– Я не совсем тебя понимаю.

– Связано с роялем… с мамой, с тем конкурсом… Я… сейчас не могу в это влезать.

«Не могу опять говорить о призраке-Штерне. О Сером пространстве. О безумии».

– Хочешь приехать сюда? – спрашивает Остин. Я слышу, как кто-то зовет его из другой комнаты. – Секундочку. – Его рука закрывает динамик, я разбираю свое имя и голос Теда, но не слова. – Тед спросил, не хочешь ли ты приехать к обеду. Дома он обедает разве что по большим праздникам.

У меня перехватывает дыхание.

– Э… гм-м… нет, не думаю, что смогу. – Я глубоко вдыхаю кондиционированный воздух. – А ты… может, ты сможешь подъехать сюда?

Короткая пауза.

– Я собирался встретиться с парнями, но могу присоединиться к ним в любой момент. А от твоего предложения отказаться невозможно. – Я буквально вижу, как улыбка расползается по его лицу. Восхитительная, но при этом и самодовольная улыбка.

– Хорошо. – Решимость во мне набирает силу. Я это начала – и не остановлюсь. Не отступлюсь, что бы ни говорила Райна. – Я хочу попросить об услуге.

Адрес Мариэтты Джонс записан в ее информационном разделе на «Фейсбуке». Более тысячи ссылок выскакивают, когда я «гуглю» ее имя. «Мариэтта Джонс выигрывает золотой билет в Джуль-ярд». «Джонс побеждает лучших из лучших, чтобы попасть в лучшую музыкальную школу». «Пианистка берет верх, несмотря на постоянную борьбу с тревогой и депрессией». Все это статьи из «Сан сентинел» и «Палм-Бич пост», издающихся в Уэст-Палм-Бич, где проживает семья.

Слава богу, Остин не задает много вопросов, говорит только: «Я не знал, что ты предпочитаешь втроем, Лив», – когда я передаю ему адрес.

Мы вводим адрес Мариэтты Джонс в навигатор автомобиля Остина и отправляется в путь. Он позволяет мне листать его айпод, и я с трудом нахожу «Бон Айвер»[31] в море рэпа, ритм-и-блюза и сорока лучших песен.

– Я знал, что ты выберешь именно это. – Голос его звучит торжествующе, когда он сдвигает солнцезащитные очки с волос, чтобы прикрыть глаза от яркого послеполуденного солнца.

– Это ты о чем?

– Так. – Он качает головой, но я знаю – он чего-то недоговаривает. Потом улыбается. – Ладно. Признаю́сь. Я загрузил эту музыку в мой айпод, рассчитывая, что тебе понравится.

– Ты… просто догадался? – Я выпрямляюсь на кожаном сиденье и изучаю идеальность его профиля. Легкая горбинка носа, ясные глаза, длинные ресницы, плавный изгиб губ. – Женская интуиция?

– Не совсем. Я посмотрел, что тебе нравится, на твоей страничке «Фейсбука». Вот так. Можешь посмеяться.

– Нет. Я думаю… я думаю, это очень мило, Остин.

Он улыбается, широко и открыто. Ослепительно белые зубы. Удивительно, как несколько минут в компании Остина Морса – с запахом его одеколона, жаром кожи, румянцем щек, маленькими веснушками у переносицы – позволяют отсечь и Штерна, и утренние события.

Я не знаю, как это происходит… как можно любить одного человека и так сильно хотеть другого в одно и то же время.

Мой мобильник жужжит раз за разом от эсэмэ-сок Райны («Лив прекрати ты неправа; Лив это нелепо; СЕРЬЕЗНО ЛИВ ПЕРЕСТАНЬ ИГНОРИРОВАТЬ МЕНЯ»). К этому времени мы уже еле ползем в трехчасовом транспортном потоке. И «Эмме, давным-давно»[32] закончился.

Остин переключает нас на радио.

– Не волнуйся, Тайт, – говорит он мне и вертит черный диск. Прекращает, только когда на маленькой полоске экрана начинает мигать строка «60-е на 6». – Я знаю, чего ты хочешь.

Я закатываю глаза, достаю альбом для рисования из сумочки и начинаю переносить на бумагу мчащиеся автомобили, полосы движения, высокие облака, ослепляющую яркость солнца. Я не замечаю, как мы сворачиваем с шоссе и углубляемся в жилой район – ее район, – пока Остин не выключает радио, чтобы объявить:

– Заканчивай, Рыжик. Мы на месте.

Я закрываю альбом – и замираю, внезапно напуганная. Молчаливо прошу его не выключать двигатель. Может, он прямо сейчас даст задний ход или постарается отговорить меня от встречи с Мариэттой…

– Послушай, я не думала, как строить наш разговор, – признаю́сь я. – Вообще об этом не думала.

– Что ж, сейчас поздно говорить об этом. – Он вылезает из автомобиля, обходит его, открывает мою дверцу. Я наблюдаю, как бугрятся мышцы под его белой футболкой. – Вылезай, Тайт. Мы уже здесь. И сейчас прижмем эту девку к стенке. – Мачо Остин Морс, как и всегда. Странное дело, но мне сразу становится легче. Я опускаю на землю подгибающиеся ноги.

Мы идем по длинной подъездной дорожке к большому трехэтажному, с широкими окнами дому Джонсов, застывшему и молчаливому. Сердце трепещет в груди. Остин хватает меня за руку, внезапно, когда мы добираемся до двери. От удивления я руку не вырываю.

– Я прикрою тебе спину, Оливия. – Он целует костяшки моих пальцев мягкими губами. – Серь-езно. Дай мне знать.

Я глубоко вдыхаю, нажимаю на кнопку звонка, слышу, как ручка с другой стороны двери поворачивается, словно кто-то стоял там, поджидая нас, зная о нашем прибытии. Дверь открывается. За ней хрупкая темнокожая девушка с большущими, в пол-лица глазами, в балетках – розовых, я уверена, хотя и не различаю цвета, серых, но чуть светлее желтых и потемнее белых, да и кремовых.

– Резиденция Джонсов, – говорит она хорошо поставленным голосом, в котором есть что-то от робота.

Я колеблюсь, смотрю ей на ноги. Она стоит в четвертой позиции: правая ступня перед левой, повернута под невероятным углом. Определенно робот.

Остин первым нарушает паузу.

– Мы ищем Мариэтту. – Он говорит спокойно и уверенно, очень красивый парень, прикрывающий мне спину.

Девушка вскидывает брови, приподнимается на мысках, отчего ее тело вытягивается в струнку.

– По какому поводу? – спрашивает она, опускаясь на пятки.

– Мы ее друзья, – без запинки отвечает Остин.

– Гм-м-м… – Девушка ухмыляется. – Я в этом очень сомневаюсь.

– Это еще почему? – спрашивает Остин.

– Потому что у Мариэтты нет друзей.

Короткая неловкая пауза.

– Послушайте, – говорю я. Мое нетерпение нарастает. Я наблюдаю, как двигается ее маленькое, идеальное тело: она словно разминается перед балетной репетицией. И это раздражает. – У нас есть общие музыкальные интересы, понимаете. – Я приближаюсь на шаг к двери, заглядываю в прихожую: большое зеркало, длинный чистый уходящий коридор, никаких семейных фотографий, край сверкающего «Стейнвея» в гостиной, видимый с того места, где я стою. – И мне нужен ее совет по одному музыкальному произведению, которое я скоро должна сыграть… для прослушивания… в Джульярде. – Я прикусываю губу, надеясь, что она не разглядит ложь на моем лице.

Именно в этот момент из дома донесся шум. Появились девичьи пальцы, ухватившиеся за перила лестницы. Чистые, с отменным маникюром. И это все, что я смогла разглядеть. Остальное пряталось в тени.

– Я не знаю, кто вы, и разговаривать с вами мне неинтересно, – железный голос Мариэтты разносится по большому дому. – Закрой дверь, Аннабель. Я отдыхаю. – Пальцы исчезают. Дверь наверху захлопывается.

Аннабель уже собирается закрыть входную дверь. Мы с Остином одновременно протягиваем руки, чтобы остановить ее.

– Вы ее сестра? – спрашиваю я.

– Да. – Она упирается большим пальцем левой ноги в пол, дважды оборачивается вокруг оси и легко ставит на землю вторую ногу.

– Вы отлично танцуете. – Я обаятельно улыбаюсь ей, решив попробовать новую тактику. Из дома тянет мягким цветочным ароматом, к которому примешивается что-то металлическое, дезинфицирующее. – Вы собираетесь поступать в Джульярд?

– Возмо-о-ожно… – Она склоняет голову набок и смотрит на меня, руки подняты над головой, пальцы вытянуты. – Но если вы пришли, чтобы спросить Этту о Джульярде, она определенно не станет с вами говорить.

– Почему? – спрашиваю я.

– Да, – поддакивает стоящий рядом со мной Остин. – Или, учась в Джульярде, она теперь выше того, чтобы общаться с обычными людьми?

Аннабель в открытую смеется над нами, словно подчеркивая, какими жалкими она нас на-ходит.

– Врете вы отвратительно. – Она делает еще один пируэт, на этот раз оторвав правую ногу от пола на шесть дюймов и грациозно изогнув на удивление мускулистую спину. – Если бы вы действительно были ее друзьями, то знали бы, что в Джульярд ее не приняли. – Она щурится, усмехаясь. – В старшей школе она сломала девушке пальцы. Еще одной пианистке. Перед началом занятий в выпускном классе.

Мы с Остином ошарашенно переглядываемся. В чистом виде вредительство.

– И она украла у другого парня ингалятор. Он даже не был пианистом. Играл на скрипке. Просто ей не нравился. Он чуть не умер. – Аннабель складывает руки на груди и ухмыляется. – И знаете что? Ингалятор все время лежал в ее рояле. Глупо.

– Вау, – качает головой Остин. – Она совсем ку-ку.

– Вы не понимаете, – говорит Аннабель, – и не поймете. – Она вновь начинает прикрывать дверь перед нашими носами. Остин вновь вытягивает руку, чтобы остановить ее. Она пытается захлопнуть дверь, но он сильнее.

– Подожди, поговори с нами. Почему мы не понимаем?

– Ах-х! – Она оставляет попытки захлопнуть дверь. Быстро оглядывается, потом выходит на крыльцо, прикрыв дверь за собой. Моргает от яркого солнца, прикрывает глаза маленькой ладошкой: даже этот обычный жест выглядит грациозным. На крыльце, в солнечном свете, она выглядит еще моложе. – У нас нет выбора, ясно? Вы представить себе не можете, какая она, жизнь с нашими родителями… – Она настороженно оглядывается. – Мы должны быть лучшими, – продолжает она, понизив голос, – или придется пенять на себя.

– Аннабель! – доносится из глубин дома громкий злой мужской голос.

Аннабель подпрыгивает.

– Это мой отец. Должна идти. – У меня ноет сердце, когда она поворачивается к двери и начинает открывать.

– Подожди, Аннабель. Еще один вопрос. – Голос Остина обволакивает; такой голос заставит любую девушку остановиться и повернуться. Аннабель так и делает, густо покраснев. – Твоя сестра этим утром не ездила в Майами?

– В Майами? – Девушка качает головой. – Она многие недели не покидает дома. В депрессии с тех пор, как… вы понимаете, о чем я.

– АННАБЕЛЬ!

Аннабель вновь подпрыгивает, открывает дверь на щелочку, протискивается в нее, шепчет на прощание: «Пока», – и захлопывает дверь.

Мы стоим на крыльце и смотрим на закрытую дверь; запах сладкой акации – она обрамляет лужайку перед домом – внезапно становится прогорклым и удушающим.

Пять дней, и ничего не сделано. Пять дней, а я ни на шаг не приблизилась к тому, чтобы помочь Штерну… или моей маме. Остин обнимает меня за талию и ведет к автомобилю. Я ему позволяю: у меня нет ни воли, ни энергии шагать самой.

Мы сидим в автомобиле, в самом конце подъездной дорожки к дому Мариэтты Джонс. Почти шесть часов. Предвечерний свет вливается в окна, уже не такой яркий.

– Как я понимаю, шины тебе проколола не она, – говорит Остин.

Я закрываю глаза, приваливаюсь головой к окну.

– Наверное, нет. – Путь от двери до автомобиля Остина выжал из меня последние силы.

– Так может… кто-то от нечего делать?

– Нет. Не думаю, что это случайность. – Я подтягиваю колени к груди. Остин не орет на меня, требуя, чтобы я убрала ноги с сиденья.

– Почему? Что происходит, Тайт? Выкладывай.

Я вздыхаю, глубоко, и выжимаю из себя слова:

– Это связано с моей мамой.

– Да, ты это уже говорила.

– Все это дерьмо повалилось, как только… – я удерживаюсь от упоминания Штерна, – …как только я начала думать, что, возможно… возможно, она этого все же не сделала. Как только я начала копаться в ее деле, у меня появилось ощущение… будто за мной кто-то наблюдает… или что-то. – Я смотрю на него; внезапно в голове сверкнула новая мысль: «Включая тебя. Такой говнюк… и вдруг захотел встречаться со мной». – И все твердят мне, что я должна перестать копать, отступиться. Словно… словно происходит что-то еще. Что-то большое.

– Подожди, подожди… давай разберемся. Ты думаешь, есть шанс, что Мариэтта Джонс убила этого парня, а не твоя мать? – Он проводит рукой по ручке переключения скоростей. – И все пытаются… прикрыть ее?

«Этого парня». Тут я напоминаю себе: Остин же знать не знал, кем был Штерн.

– Ты слышал, что сказала ее сестра? Они должны быть лучшими, или пеняйте на себя. Я хочу сказать… кто знает, на что она могла пойти. Она уже едва не убила какого-то скрипача. Может, она кого-то наняла. Может, те люди, которых она наняла, чтобы грохнуть Штерна, теперь проткнули колеса моего автомобиля. – И пока я говорю, мне уже представляется, что именно так все и было. – Может, нет у нее никакой депрессии. Может, она ее изображает, потому что боится меня. Вдруг я подобралась слишком близко? Она же прячется, ты сам видел.

– Прячется? – Остин качает головой. Морщится, словно глотнул лимонного сока, и я знаю, что за этим последует. – Со стороны все это выглядит странно. – Я открываю рот, чтобы запротестовать, но он останавливает меня. – Сначала выслушай. – И тянется к моей руке. Я не собираюсь уступать, но каким-то образом ничего не могу поделать с собой: словно он зачаровал меня прикосновением, теплом, лимонным ароматом одеколона. – Мой отец нанял лучшего адвоката в городе, – мягко продолжает он своим обволакивающим голосом, ненавязчиво уговаривающим: «Позволь мне тебя раздеть». – Если бы существовал хоть малейший шанс, что она невиновна, если бы существовала хоть одна юридическая лазейка вытащить ее из тюрьмы, даже при условии, что она это сделала, твоя мать сейчас была бы на свободе. И если лучший адвокат Майами ничего не может поделать, значит, и ты ничего не добьешься.

– Видишь, о чем я? Почему все отговаривают меня? – фыркаю я. Настроение у меня мрачное, я чувствую себя совершенно беспомощной.

– Потому что мы воспринимаем ситуацию со стороны, а ты – нет. – Остин поворачивает ключ в замке зажигания, автомобиль трогается с места. – Все остальные видят то, чего не хочешь увидеть ты: тебе надо отступиться. И поверить: если все, кого ты знаешь, твердят одно и то же, возможно, правда на их стороне, а не на твоей.

«Все, кроме Штерна». Воздух застревает в горле. Пальмы над нами раскачиваются, как трава.

Я смотрю на его профиль: безумно совершенное лицо греческого бога. Если Остин и страдал, как случается с некоторыми детьми, когда страдание это растет в них, будто раковая опухоль, он об этом забыл. Его отец умер, когда он был слишком маленьким, чтобы горевать о нем. Счастливый мальчик, страдавший в том возрасте, когда воспоминания быстро стираются. У меня так не вышло. И боль от страдания только нарастала.

«Каждый в итоге получает свое», – именно эту фразу сказала мне мама, когда я пришла из школы плача. Потому что Бобби Роуч подумал, что мои волосы очень уж напоминают томатный соус, и бросил в меня камнем в школьном автобусе. «В итоге он получит свое. Каждый в итоге получает свое».

Остин прав. Я хочу отступиться. На данный момент я хочу только одного: отступиться.

– Ты прав, – шепчу я.

– Я знаю. – Остин пытается выжать из меня улыбку, но я слишком устала, что изобразить ее в этот момент. Несколькими мгновениями позже он запускает «Бон Айвер» на своем айподе. Ведет автомобиль с одной рукой на руле, а второй – на ручке переключения скоростей. – Послушай, моя мама шлет мне эсэмэски с того самого момента, как я поехал к тебе. Обед в шесть, и она приготовила лингуини и что-то с крабами, и если ты не приедешь, она просто выбьет мне глаз.

Пусть и вымотанная донельзя, я не могу не улыбнуться.

– Выбьет глаз? Это очень серьезно. Похоже, не только у меня безумная мамаша. – Мои руки, лежащие на коленях, не знают покоя. – Но я не думаю, что смогу, Остин. Я действительно…

– Голодна? Я тоже. И знаешь, Клер и Тед не оставят меня в покое, пока ты не приедешь на обед. Ты просто должна. Это воскресный обед. Событие. И потом, я не смогу столько возить тебя по округе, если останусь с одним глазом.

– Ты приспособишься. Со временем.

– А ты жестока, Рыжик. Ты это знаешь?

– Я не знаю ничего, Остин.

– То есть «да» произнесено. Потому что я хочу точно знать, смогу играть в лакросс в этом году или нет.

– Думаю, я приложу руку к тому, что у тебя останутся оба глаза, – говорю я, прижимая колени к груди, глядя на оживающие фонари, которые приветствуют сгущающиеся сумерки. – Но только потому, что не могу позволить себе лишиться шофера.

Глава 17

– Мы так рады, что ты смогла составить нам компанию, – говорит Тед и подмигивает, наливая в наши стаканы вино.

Мне нравится Тед – в том числе за то, что он не раздумывает, прежде чем наполнить вином большие стаканы шестнадцатилетних подростков. Остин и я пьем. Я задаюсь вопросом, а озадачивает ли Остина это «двойное свидание» с его родителями так же, как озадачивает меня.

Остин сидит рядом со мной за столом из темного дерева. Его колено едва касается моего колена, но я ощущаю идущий от него жар. Я гоняю крабовое мясо по тарелке. Клер выжидающе смотрит на меня.

– Вкусно? – Она наклоняется вперед, чтобы лучше слышать мой ответ.

Я энергично киваю, улыбаюсь, жую. Проглатываю, снова улыбаюсь.

– Очень, благодарю вас. Очень, очень вкусно.

Их кухня больше, чем вся «О, Сюзанна»: сверкающая плитка пола, высокий потолок, гигантская плита для готовки, две отдельные духовки, огромный холодильник, высокие, в шесть футов экспрессионистские полотна, которые Клер, возможно, прибрела по миллиону за штуку.

Остин подавляет смех, отправив в рот вилку с макаронами, и этим смешит меня. В этот день я практически ничего не ела. Четыре или пять глоточков вина, и я уже навеселе.

– Ости… где твоя салфетка? – спрашивает Клер, будто он – маленький мальчик. – Почему она у тебя не на коленях?

Тот, надувшись, берет салфетку со стола, расстилает на коленях.

– Уже там, мама. Ты счастлива?

– Остин, придержи язык, – говорит Тед. – У нас гостья.

Я чувствую пальцы Остина на своем колене, медленно поднимающиеся по бедру. Сбрасываю руку, заметив взгляд Клер. Тут же она переглядывается с Тедом. Я откашливаюсь и выпиваю еще глоток вина.

– Как домашняя жизнь, Оливия? – спрашивает Тед. – Ты рада, что вернулась? Работа в парке нормальная?

– Да, она… нормальная. – Я набиваю рот макаронами, чтобы он не доставал новыми вопросами. Замечаю, какая темная кожа у него под глазами, словно он достаточно давно не может выспаться.

– Только нормальная? – Ну не хочет он от меня отстать.

– Ну да, я в том смысле, что все отлично. Я, правда, устаю. Тяжело целый день сидеть на скамье и ждать, когда же кто-нибудь придет прокатиться.

– Устаешь? Ты не больна, милая? – спрашивает Клер, озабоченно вглядываясь в меня.

– Дело в том, вы знаете… – я на мгновение встречаюсь взглядом с Остином и отвожу глаза. – Слушания. Приговор маме. – «Не делай вид, что и в твоей жизни все идеально», – думаю я, вспоминая. Что говорил мне Остин на яхте: насчет Теда и Клер, ночных отлучек, возможном вранье. В любом случае оба показывали себя мастерами иллюзии. Я думаю, к таковым относится большинство людей, пусть каждый по-своему.

Тед хмурится и кивает.

– Какие новости с того фронта?

– Я просто… интересовалась. – Я отпиваю вина.

– Интересовалась чем? – спрашивает Клер.

– Разговаривала с людьми, – уклончиво отвечаю я. Задаюсь вопросом, а что бы они сделали, если б узнали, что среди людей я числю приз-рака.

– Что-нибудь раскопала? – спрашивает Тед, встает, чтобы наполнить вином стаканы сидящих за столом.

Вино настраивает меня на дружеский лад, развязывает язык. Я откидываюсь на спинку стула и честно признаюсь:

– Пока еще нет. Но чувствую, что приближаюсь к пониманию случившегося. И знаю, что все пытаются убедить меня отступиться, но я пока не готова. Совершенно не готова. – Я пожимаю плечами, смотрю на Теда, который стоит рядом со стулом Клер. – Сдаваться я не собираюсь. Я знаю, что она этого не делала. Точно знаю.

– Дерьмо! – вскрикивает Тед, отпрыгивает назад: он случайно перевернул стакан Клер, и вино теперь везде, даже на его накрахмаленной белой рубашке. К счастью, на Клер не попадает ни капли. – Черт побери! – Вино расползается по рубашке, как чернила по снегу.

– Успокойся, Тедди. – Клер уже встала и берет салфетку, чтобы смочить в раковине и принести ему. – Завтра отвезу в химчистку. – Другую салфетку она кладет на стол, и я вижу, как та впитывает темную жидкость, словно жаждущее растение.

– Она совершенно новая, – ворчит Тед, вытирая пятно мокрой салфеткой. – Господи, Клер… Неужели ничего нельзя сделать? Разве у тебя нет какого-нибудь пятновыводителя?

Остин смотрит на меня и закатывает глаза. Его мать встает из-за стола, вздыхает и исчезает из кухни; идет, как я понимаю, в чулан, набитый чистящими средствами, которые использует приходящая прислуга. Тед тяжело вздыхает, смотрит на Остина, потом на меня. Какое-то время все молчат: вслушиваются в шебуршание Клер.

– Тед, – наконец не выдерживает Остин, – ты будешь доедать макароны или…

Все еще раздраженный, Тед смотрит на стол, на испачканную виной рубашку, потом говорит: «Бери, Ос», – и пододвигает тарелку Остину. Делает глубокий вдох – и разом превращается в сдержанно-уверенного Теда Оукли, которого я знала всю жизнь. Теда Оукли, который знает, как и что надо сделать. Теда Оукли, который сразу скажет, кому позвонить. Забавно, конечно, но в этот самый момент в его кармане звенит мобильник. Тед его достает, смотрит на дисплей, вздыхает, потирая голову.

– Придется принять этот звонок. – Он виновато улыбается. – Надеюсь, ты простишь меня, Оливия. Клиенты. Манеры – это не про них. Настоящие варвары – звонят, когда все обедают. – Он встает, прежде чем Клер успевает вернуться с пятновыводителем. – Я так рад, что ты сумела заскочить к нам. Всегда приятно тебя видеть. Заезжай в любое время, хорошо? Обещаю, в следующий раз обойдемся без пролитого вина и взрыва эмоций.

Он идет к своему кабинету. Я слышу, как закрывается дверь.

– Извини. – Остин пожимает плечами. – Обычно он не срывается, особенно перед другими людьми.

С минуту я сижу молча, только мну в пальцах салфетку. Потом взрываюсь:

– Тогда почему устроил?

Остин резко поворачивается ко мне.

– Что?

– Тед. Почему, ты думаешь, он сорвался? Я хочу сказать… Я начала говорить о слушаниях, и тут…

– Я говорил тебе. Последние пару недель он очень напряженно работает… Ты понимаешь, огромные деньги стекаются в «Елисейские поля». Да и с мамой проблемы.

– Ох, – у меня начинает крутить живот. – Это плохо.

– Он справится, – говорит Остин, и я ощущаю его дыхание, очень, очень близкое к моей коже. И пахнет от него хорошо: сладостью вина, с легкой перчинкой. Лимонный одеколон кружит голову, вызывает легкую сонливость.

Я поворачиваюсь к часам над плитой: почти восемь. Поздно. Папа, наверное, не находит себе места: раньше я отключила телефон, чтобы защититься он бомбардировки эсэмэсками, устроенной Райной. Он, скорее всего, предполагает, что я уже мертва.

Я достаю сумку из-под стола и проверяю мобильник. Как и ожидалось, почтовый ящик забит эсэмесками от Райны и папы. Но в основном от папы. Я их не читаю.

– Ты в порядке, Рыжик? – спрашивает Остин, начиная есть макароны с тарелки Теда. Рыжик. Это слово сейчас для меня ничего не значит. Может означать что угодно. Может – и ничего.

– Папа, – объясняю я. – За последние четыре часа прислал мне полсотни эсэмесок.

– Ты не сказала ему, что будешь обедать у нас?

Я устало качаю головой. Чувствую, как закрываются глаза, ужасно хочется спать.

– Ты такая мятежница, Оливия. – Он кладет руку на мое голое колено, сильно сжимает. – Просто дьяволица.

От вина я совсем расслабилась. На мгновение я вновь обычная шестнадцатилетняя девушка, флиртующая с парнем, которой хочется прикасаться к нему, хочется, чтобы он прикасался к ней, хочется бегать в прибое, разбрасывая одежду по мокрому песку. Я кладу руку на его бедро, двигаюсь вверх, прежде чем убрать.

– Так я могу рассчитывать, что меня отвезут обратно в ад?

Глава 18

– Оливия Джейн! – Попалась. Злобный голос папы вырывается из кухни.

Я, чуть покачиваясь, выхожу на линию огня. Он пьет виски со льдом, сидя за кухонным столом.

– Папа… извини, что не послала тебе эсэм-эску… я была с…

– Я не хочу об этом слышать, Оливия. – Он качает головой, постукивает по столу стаканом. Мешки под его глазами такие же темные, как у Теда Оукли. Может, Город призраков высасывает их досуха. – Примерку платья подружки невесты назначили на сегодня еще месяц тому назад, Лив. Ты знаешь, как огорчилась Хитер. Я послал тебе двадцать эсэмесок, и никакого ответа.

Дерьмо.

– У меня сдох телефон. Я совершенно забыла. – Я подволакиваю ноги по полу. Не могу сказать ему, что нашла себе занятие получше, чем примерять платье от Энн Тейлор, предназначенное для старых дев среднего возраста, вдруг решивших подцепить себе мужа. – Я это сделала не специально.

– Ты так говоришь, Лив, но я думаю, что это только слова. – Он проводит рукой по редеющим волосам. – Ты никогда не умела скрывать свои мысли. И меня убивает твое полное безразличие к нашей свадьбе. Действительно убивает.

– Ты и вправду ожидаешь моего участия? – Я смотрю на него, смотрю на лицо моего папы и думаю, почему теперь оно выглядит для меня совсем другим. Почему оно выглядит чужим… таким же чужим, как этот его дом, кухня, невеста, вся жизнь после мамы.

– Я ожидаю, что ты примешь во внимание чувства других. Иногда ты не обдумываешь свои решения, а в результате своими действиями причиняешь боль.

Я практически выпрыгиваю из стула от этих его слов, но написанное на его лице «этим ты ничего не добьешься, юная леди» удерживает меня на месте.

– Я уже сказала, что пропустила примерку платья непреднамеренно. Это была ошибка. Ты тоже делаешь ошибки. Большие. Блондинистые. – Я не хочу этого говорить: просто срывается с губ. Он откидывается на спинку стула и начинает качать головой. – Но мне делать то же самое не позволяется? Ты когда-нибудь прислушивался к себе?

– Я не тот, кому надо слушать. – Отец потирает глаза, он внезапно выглядит уставшим. – Знаешь, Оливия, я думаю, тебе пора еще раз с кем-нибудь поговорить.

– С еще одним мозгоправом? – Я вжимаюсь в спинку стула, меня прошибает жаром. Слова моего первого психиатра навсегда останутся в памяти: «Психиатрия не в силах уберечь человека от шизофрении, Оливия. К сожалению, нам приходится сначала ждать, а потом лечить». И он еще улыбнулся. Чуть ли не рифма получилась.

Я пристально смотрю на папу.

– Ты серьезно?

– Да, Лив. Я знаю, в первый раз все закончилось ужасно, но это было давно, да и с выбором мы сильно ошиблись. На этот раз мы найдем кого-нибудь получше… того, кто действительно поможет. На этот раз поищем как следует. – Он тянется через стол к моей трясущейся руке, но я ее отдергиваю. – Ты через многое прошла слишком юной, чтобы понимать, и под юностью я не подразумеваю глупость, так что не пытайся вцепиться мне в горло. Просто чертовски юной.

Дыхание у меня становится быстрым и резким.

– Значит, теперь ты думаешь, что я чокнутая. Ты думаешь, я такая же, как она. – Я подтягиваю колени к груди и смотрю в пол; он блестит под потолочными лампами, словно только что вымытый. Здесь все слишком чистое. Стерильное.

– Лив, а сейчас ты просто инфантильная. Ты знаешь, я так не думаю. – Папа вздыхает, трет подбородок. Он уже в щетине. Маме она нравилась. Мама говорила, что эта щетина – лучшая щетка для спины, если там что-то зачешется. – В твоей жизни сейчас много изменений…

– Да? Таких, как Хитер? – Я корчу гримасу.

– Не говори так со мной, Оливия Джейн. Не смей так говорить со мной, – предупреждает он. – Я знаю, для тебя это трудно, но я ее люблю, и тебе придется дать ей шанс. Ты даже не пытаешься получше узнать ее. Просто невзлюбила с первого дня. Ты должна перестать портить ей жизнь.

– С какой стати? – выплевываю я, глядя на каплю, образовавшуюся на краю стакана. – Я вообще не понимаю, что ты в ней нашел, папа? У нее же в голове пустота. – Ладонью я постукиваю себе по виску, словно это деревянное полено. – Она идиотка. Она…

– Думай, что говоришь, Оливия, – резко обрывает меня папа. – Хитер – невероятная женщина и очень сильная. Она понимает больше, чем ты знаешь… – он имитирует мое постукивание, – …обо всем этом.

– Обо всем этом, папа? – вскидываюсь я. – Она тоже чокнутая, но очень хорошо умеет это скрывать?

– Ее первый муж покончил с собой, – буднично отвечает папа, и его голос заставляет меня замолкнуть. – Когда Уинн еще не исполнилось года, Лив. Приставил пистолет к голове, в их спальне. Она вошла – и увидела его в таком виде.

Я не могу дышать, представляю себе крошку Уинн, которая не получила шанса узнать своего отца.

Как и Остин.

Злость уходит, меня чуть трясет, я не знаю, как реагировать. Мне это тяжело, очень тяжело.

– Я сожалею, папа. Искренне сожалею. Я не знала.

Папа смотрит в стакан. Губы – твердая полоса.

– Он страдал маниакально-депрессивным психозом, и в какой-то момент депрессия совсем подмяла его. Лекарства перестали помогать. Думаю, он просто не видел другого выхода. Как ты понимаешь, для Хитер это было сильным ударом. С тех пор она проделала немалый путь, но это процесс. Как и для всех людей, у кого в жизни случается невозможное. Она не так уж отличается от нас, Лив. – Отец чуть поднимает подбородок, почесывает шею длинными пальцами, прежде чем вновь взяться за холодный стакан. – Поэтому не следует тебе предполагать, будто ты знаешь, что довелось пережить другому человеку. – Его глаза темные, проницательные, серьезные. – Хитер понимает, что мы пережили с мамой. Что продолжаем переживать.

Я откашливаюсь.

– Тогда почему вы ведете себя так, будто мамы не существует? Она не умерла, папа. И ты ее любил. Да. Ты ее любил. Как ты мог просто перестать ее любить? – Я глотаю слезы, катящиеся мне в рот, злюсь на себя из-за того, что дала слабину, заплакала. – Ты устал от нее и отправился в какую-то тупую группу поддержки, что там тебе помогли в общении с ней, но вместо этой помощи нашел ей замену. И ты заменил «О, Сюзанну», и свою прежнюю жизнь, и свою прежнюю работу. Всё. – Я смотрю на него в упор. – Ты заменил ее, папа.

– Заменил ее?

Отец откинулся на спинку стула и смотрит на меня с открытым ртом, потрясенный. Какие-то мгновения мы сидим молча. Потом он встает, опираясь о стол, словно ноги не могут удержать вес тела, и внезапно выглядит глубоким стариком. Уходит в темный коридор без единого слова. Я сижу, проглатывая слезы, на сердце камень, думаю о том, что он пошел наверх. Смотрю на электронные часы микроволновки. 8:17, 8:18. Цифры расплываются.

Но тут он возвращается. Несет стопку писем, перевязанную шпагатом. Осторожно кладет их на стол. Потом руку – на письма, нежно, словно они голова ребенка, которого он хочет успокоить.

– Все десять месяцев, пока она там, я писал ей по письму каждую неделю. – У него дрожит голос. – Когда у нее просветление, она отвечает. Я ее не бросаю. Делаю все что могу в сложившейся ситуации. И не знаю, что можно сделать еще. Я знаю, ты думаешь, все могло пойти по-другому, но не пошло. Потому что пошло так, а не иначе. И вот что я тебе скажу насчет твоей мамы, Лив. Она хочет, чтобы мы были счастливы. – Он садится, пододвинув свой стул к моему. – Это в каждом ее письме. Она хочет, чтобы мы были счастливы. Потому что она нас любит.

– Нет. – Я трясу головой, желая все вернуть, открутить назад. Время. Историю. Все плохое, успевшее случиться. – Нет. Без нее не будет у нас счастья!

– Ливи Ливи Ливи!

Уинн врывается на кухню, в пижаме, прежде чем я успеваю продолжить. Босые ноги шлепают по полу. Она прыгает мне на колени, руками обнимает за шею, покрывает лицо маленькими поцелуями.

– Привет, Уинн. – Я осознаю, что меня трясет.

Уинн прикладывает пальчик к влаге под правым глазом.

– Почему ты грустная, Ливи?

Я обнимаю ее. Теперь папа не виден.

– Все у меня хорошо, Уинни, – шепчу я ей, хотя на самом деле все не так. – Все отлично.

Я слышу, как открывается и закрывается входная дверь. Поворачиваюсь и вижу Хитер, скидывающую в прихожей замшевые туфли, в руках сумка из «Уолмарта».

– Мамочка! – кричит Уинн, выскальзывает из нашего объятия. Хитер входит на кухню, ставит сумку на столешницу у раковины, наклоняется, чтобы поцеловать Уинн. Все четверо в сборе. Счастливая маленькая семья.

Папа поднимается со стула, идет к ней, легонько целует в губы. Стопка писем лежит на столе, рядом змеится кусок шпагата. Я пытаюсь закрыть глаза и заткнуть уши, чтобы не слышать их «счастливых» приветствий: «дорогой», «милая», «я скучал/скучала по тебе». Уинн опять у меня на коленях, накручивает мои волосы на маленькие пальчики.

– Оливия! – Голос отца строгий. – Я думаю, ты что-то хочешь сказать Хитер.

Я сижу молча. Папа и Хитер нависают надо мной. Уинн пищит рядом с ухом. После нашего разговора ему все равно хочется протащить меня через это. Он желает выслушать моли извинения, хотя извиняться надо ему. Несправедливо. Я сожалею, что ее муж покончил с собой, но это не моя проблема. Не должна я извиняться за все чертовы преступления этого мира, за все плохое, что люди делают друг другу.

Но выбора у меня нет. Я набираю полную грудь воздуха и бормочу:

– Извиняюсь. – Это все, на что я способна. Сосредотачиваюсь на белокурой головке Уинн, чтобы не видеть ни Хитер, ни папу. Не хочу смотреть на лицо Хитер и представлять себе тот день, когда она, с малышкой Уинн на руках, увидела мозги своего мужа, расплесканные по ковру. Не хочу видеть в ней что-то человеческое.

– Спасибо, Оливия. Я тебе за это признательна. Но знаешь что? – Хитер отходит от папы и направляется ко мне. Уинн поднимает ручки, Хитер наклоняется, поднимает ее. – Все образовалось как нельзя лучше. Я посмотрела платья в твоем стенном шкафу и заказала то, которое наверняка тебе подойдет. – Она кладет руку мне на плечо. – А если не подойдет, мы всегда сможем его поменять.

Я ерзаю на стуле, выдавливаю из себя улыбку.

– Хорошо.

– Я надеюсь, ты понимаешь, как для меня важно твое присутствие в мой большой день.

Ее улыбка болезненно, раздражающе искренняя. Ее большой день. Но это чистая, неоспоримая правда: рядом с ней папа расцветает, просто светится счастьем. И она рядом с ним. И догадываюсь: я выгляжу говнючкой, пытаясь все это у них отнять – ради чести, и невыполненных обещаний, и разрушенных семейных уз, и поломанной судьбы матери.

– Спасибо, Хитер. – Я пытаюсь, окрасить слова хоть намеком на эмоции. – Я действительно сожалею, что совершенно забыла о сегодняшней примерке. Ужасно себя чувствую. – И едва эти слова слетают с губ, я осознаю, что так оно и есть.

– Дорогая, не так это и важно. Я знаю, на тебя столько свалилось… Возможно, я тоже забыла бы, если бы не выходила замуж. – Она переводит взгляд с меня на папу. Ее глаза чуть выпученные. Я пытаюсь догадаться, какого цвета ее блузка. Гораздо темнее, чем кожа, светлее ночного неба, чуть более насыщенная, чем знак «Стоп». Бордо, наверное, или темно-красная. – Вы двое уже поели? Уинн я накормила раньше, но сама умираю от голода.

Папа качает головой.

– Я ждал тебя.

– Я поела пару часов тому назад. – Быстро перевожу взгляд на Уинн, чтобы не встречаться с их взглядами. – Может, я пойду погулять с Уинн, пока вы найдете что-нибудь из еды?

Папа и Хитер переглядываются.

– Отличная идея, Оливия, – отвечает Хитер, поднимая руку к груди. – Это так приятно – побыть вдвоем. Хотя бы какое-то время.

– Да-а-а-а! – Уинн подпрыгивает у меня на коленях. – Да да да!

– Клево. Мы ненадолго. Между прочим, Хитер, – я решаю проверить мои логические способности, – мне нравится цвет этой блузки. Отлично гармонирует с кожей.

Она поднимает руку, оттягивает рукав.

– Да? Я сомневалась, подойдет ли темно-красное к моим волосам. – Она подмигивает мне. – Но раз так говорит художница, значит, это правда.

По моему телу пробегает дрожь: я не ошиблась. На мгновение я переполняюсь радостью, словно перепрыгнула пропасть, отделяющую мир цвета от Серого пространства, но лишь на мгновение.

– Нет проблем. – Я по-прежнему избегаю взгляда отца. – Увидимся позже, хорошо?

– Домой к девяти! – кричит нам вслед Хитер. – И это только на сегодня, Уинн! Так что не привыкай к этому!

Когда мы с Уинн выходим в прихожую, я чешу носом ее макушку.

– Куда едем? – спрашиваю я ее, прежде чем опустить на пол, чтобы она надела сандалии. – Пляж?

– Пляж! Девять! Вау-вау-вау-вау-вау!

– Ой, папа? – кричу я из прихожей. – Это длинная история, но мне придется взять твой автомобиль, хорошо? Я одолжила свой Райне! – Не время сейчас упоминать прорезанные шины и эвакуатор.

Да и вообще, чего не добавить еще одну ложь к груде остальных?

Уинн высовывается из окна чуть ли не наполовину всю короткую дорогу к пляжу, как маленький, томящийся в клетке зверек, которого только на короткое время выпустили в большой мир. Я указываю на «Елисейские поля», когда мы проезжаем мимо, и говорю: «Посмотри, Уинн, Город призраков», – и она повторяет, зачарованно, изумленно, будто это первые произнесенные ею слова: «Город призраков». Воздух вокруг благоухает молочаем и кринумом, запах сладковатый, травянистый, чуть едкий. Уинн принюхивается, оглядывается.

– Там действительно живут призраки?

– Не знаю, Уинн, возможно. Его назвали так не поэтому. Мы с Райной придумали это название. – Я заезжаю на автомобильную стоянку у пляжа, в двух улицах от съезда к Городу призраков. Не хочу парковаться рядом: место это вызывает у меня страх.

– Я боюсь призраков, – признается Уинн. – Надеюсь, если они там живут, но по окрестностям не шастают. Даже Поп-поп Вуши.

– Не волнуйся, Уинни. Ты в полной безопасности.

– Обещаешь?

Я перекрещиваю пальцы, чтобы она могла их видеть.

– Обещаю.

Когда мы добираемся до пляжа, от солнца остается тоненькая полоска, зажатая между темными глыбами неба и океана, так что горизонт выглядит как огромное горизонтальное печенье «Орео». Город призраков возвышается совсем рядом. Уинн крепко держит меня за руку, когда мы бежим по песку: мой старый дом впереди, и мы направляемся к нему. «Ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш…» – Уинн имитирует звуки волн, перепрыгивает через узкие языки воды, которые забираются чуть дальше на берег, иногда касается их сандалиями. «Ш-ш-ш-ш… ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…» Я указываю на старый, похожий на ящик, двухэтажный дом, для меня лучшее место в этом мире.

– Там я выросла.

– В том пурпурном доме? – спрашивает Уинн; она так взволнована, что пищит, а не говорит.

– В том пурпурном доме, – повторяю я, и мне больно, что для меня пурпур – тошнотворный оттенок серого.

– Вау-вау-вау-вау. – Она замолкает, руками обхватывает мою ногу. – Это же дом принцессы.

Сердце молотом стучит у меня в груди: я не заходила в дом с прошлого лета, и тогда, до моего отъезда, мне там нравилось, несмотря на развод родителей, и мама еще не была убийцей, и Лукас Штерн жил и дышал как все. Но – внезапно – мне надо подойти поближе.

– Хочешь взглянуть на него, Уинни? – спрашиваю я, опускаясь на колени, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Да, я хочу, Ливи. Мы вправду можем пойти туда? Можем? – Ее большие глаза сверкают.

Я встаю, беру руку Уинн в свою. Такую крохотную, такую теплую.

– Вау-вау-вау-вау.

– Уинн… перестань так говорить.

Она запирает рот на замок. И выбрасывает ключ.

Мы забираемся на дюну, которая отделяет пляж от двора дома, снимаем сандалии: так легче идти по крупному песку, лавируя между островками высокой травы. Я ищу хоть что-либо, оставленное мамой: потерянное колечко, соскользнувший с шеи шарф… но ничего не нахожу.

– Мы с мамой ходили здесь каждый день. Она несла меня, когда я была совсем маленькая. Хочешь, чтобы я понесла тебя?

– Нет, мне нравится, как пальцы проваливаются в песок.

– Только поэтому? Ты же у нас независимая дама.

– Так говорит мама. Она разрешает мне выбирать на ленч то, что я захочу. Разрешает мне выбирать пирожные.

– Да? И что тогда ты выбрала сегодня?

– М-м-м-м, с шоколадной крошкой, – сообщает Уинн. – И она разрешает мне выбрать, какой формы я хочу сэндвич, и я захотела сердечком. И она позволяет мне взять десертный нож, и я сама подре́зала ломтик хлеба до нужной мне формы. – Уинн подтягивает пижамные штаны, очень медленно, чтобы они не мешали ей втыкать пальцы в песок.

Тут в голову приходит мысль, что Хитер действительно хорошая мать. Воспитывала Уинн сама, после всего, что случилось, и никогда не жаловалась. Сильная женщина. И я думаю, что отчасти понимаю, почему папу тянет к ней. Почему он в ней нуждается. Почему она хорошая для него пара.

– Моя мама тоже разрешала мне выбирать ленч, но я не помню, чтобы когда-нибудь вырезала из хлеба сердечко. Так что тебе очень повезло. – Я указываю на зазор между землей и домом, установленным на сваях, фута в три. – Мы там прятались и играли.

Мы останавливаемся. Уинн заходит под дом.

– С Райной?

– И со Штерном. – Я тоже залезаю под дом, и мы сидим на земле, бок о бок.

– Ты до сих пор с ними играешь? – спрашивает Уинн, набирает горсть мягкой светлой земли, высыпает.

– В каком-то смысле. Но все иначе, когда ты взрослеешь, Уинн.

– Как это? – Уинн морщит носик.

– Становится сложнее. И твои друзья меняются… и ты меняешься. – Но я не озвучиваю: «И ты влюбляешься, и они целуют тебя, и говорят, что это всего лишь ошибка, и они умирают, и твои глаза перестают видеть цвета».

– Ох. – Уинн берет меня за руку, ее глаза большие и испуганные. – Мы можем идти дальше?

Мы проходим вдоль боковой стены необычного и прекрасного пурпурного дома, в котором я выросла; большая луна уже поднялась позади нас. Комары висят плотными стаями. Уинн пытается отгонять их всем маленьким тельцем: извивается, когда они переходят в атаку. Я словно накрыта туманом детства: маленькая, где-то испуганная, но при этом чувствую цельность и защищенность.

Лужайка. Подножие пальмы, огород, где мама выращивала овощи и целебные растения, засыпаны опавшими листьями, мусором, осколками стекла. Несколько окон разбиты, трещины змеятся по стеклам там, где они не вылетели, на парадной двери надпись краской из баллончика: «Детоубийца. Дьявол. 666. Я НАДЕЮСЬ ТЫ СГНИЕШЬ».

Мне хочется закрыть глаза Уинн, но я этого не делаю. Я застываю. Потому что кто-то идет к нам с другой стороны дома… женщина, маленькая и сгорбленная. Она катит перед собой тележку для покупок из торгового центра и что-то бубнит, похоже, обращаясь к нам. Уинн обнимает мою ногу.

– Кто это, Ливи?

Я кладу руку ей на голову.

– Не волнуйся. Не волнуйся. Это… – Я отрываю ее от моей ноги, беру за руку, и мы уходим тем же путем, которым пришли. Колеса тележки скрипят: женщина следует за нами. В тележки позвякивают банки и бутылки.

– Chica[33], – хриплый, с сильным акцентом голос мне знаком, так же, как согнутая спина и торчащие во все стороны волосы, в лунном свете напоминающие нимб. Конечно, кто еще бродит по этому участку берегу днем и ночью, собирая «сокровища». Я поворачиваюсь к ней. К Медузе.

– Мне нечего дать тебе, Медуза. Извини. – Я крепко держу Уинн за руку. Та смотрит на бомжиху, широко раскрыв глаза, и сосет большой палец. Я тащу ее за собой. Колеса тележки скрипят следом.

– Я вижу тебя, chica, я вижу. – Она замолкает, шаги все ближе. – Ten cuidado. Будь осторожна.

Что-то ледяное ползет у меня по спине. Уинн смотрит на меня.

– Почему она говорит так странно?

– Она просто так говорит, – шепчу я, поднимаю малышку на руки, прижимаю к себе. Она обвивает руками мою шею.

Из любопытства, может, немного и от отчаяния, я смотрю на Медузу, лицо которой изрезано глубокими, черными морщинами. Бомжиха что-то бормочет себе под нос, почесывается.

– Темный человек, – внезапно говорит она, ее глаза вдруг становятся ясными, она пристально всматривается в меня. – El hombre del sombra vendra para ti tambien[34].

– Темный человек. – Я подхожу к ней. Воняет от нее ужасно: я дышу ртом. Уинн скулит у меня на руках. – О чем вы говорите? Кто этот темный человек? – Сощурившись, я вглядываюсь в нее, жду. – Господи! Скажите что-нибудь!

Уинн еще крепче вцепляется в мою шею. Я глажу ее по головке, успокаиваю шепотом.

Медуза уходит в себя, закрывается от внешнего мира. Ее глаза, кажется, тонут в глазницах. Она что-то бормочет, начинает кусать руки.

Я поворачиваюсь и ухожу от моего старого дома, все более напоминающего лачугу, к дюне, пляжу, моему автомобилю. На полпути к автостоянке еще слышу ее бормотание.

Сажаю Уинн на переднее сиденье. Пристегиваю ремнем безопасности. Она не спит, но на удивление спокойна. Предупреждение Медузы не выходит из головы всю дорогу домой: «Ten cuidado. Будь осторожна. El hombre del sombra. Темный человек».

«Она сумасшедшая, – напоминаю я себе. – Бессвязно бормочущая, чокнутая бездомная женщина».

Тогда почему меня так трясет?

Глава 19

Четыре дня.

– Оливия? – надо мной стоит Джордж, Босс карусели, лицом напоминающий гончую.

– Джордж. Привет. – Я выпрямляюсь на скамье, где дремала последние полчаса, вместо того, чтобы следить за каруселью: а вдруг кто запрыгнет? Деньги мне платили в том числе и за это. – Извини… на секунду закрыла глаза.

Ночью мой сон заполняли прятавшиеся в стенном шкафу чудовища, которые не сумели сожрать меня в более юном возрасте. Раньше-то я могла убежать от них в родительскую спальню, скользнуть в постель между папой и мамой и тут же вырубиться.

У Джорджа я и так на плохом счету. Он позвонил Теду Оукли, который хорошо знает Джорджа и добыл мне эту работу. Тед сообщил мне о недовольстве Джорджа через Остина, добавив от себя, что он прекрасно понимает моего работодателя, и поставил в известность папу. Тот позвонил мне, когда я засыпала вновь после звонка будильника, чтобы сказать железным голосом, что я должна немедленно вытаскивать зад из кровати и отправляться на работу. Иначе мне не поздоровится.

И вот я здесь.

– Карусель выглядит о-о-чень грязной. Ты мыла ее на прошлой неделе? – Джордж скрещивает руки на животе, глядя на меня сверху вниз. Молочно-серые капли пота блестят на крысино-серой коже. Впечатление такое, будто морщины на лице забиты грязью. – Ты знаешь, Оливия, что среди прочего должна мыть карусель. Каждую неделю. Почему бы тебе не заняться этим прямо сейчас? По-моему, отличное время для того, чтобы…

– …помыть карусель. Да, сэр. Будет исполнено, сэр. Одна нога здесь – другая там, Джордж, – прерываю я его. Пытаюсь подняться со скамьи, радостно улыбаюсь, избегаю ответа на предпоследний вопрос, потому что я не мыла карусель на прошлой неделе.

Я спешу к сарайчику на другой стороне парка, прежде чем он успевает уличить меня в нарушении еще какого-нибудь пункта глупого регламента, утвержденного департаментом парков и развлекательных заведений.

– Я вернусь, чтобы проверить, как ты справилась! – кричит Джордж мне вслед.

Я раскатываю шланг от сарая до карусели. Сначала окатываю водой поворотный круг, сбоку и сверху, потом перехожу к каждой подвешенной на консоли лошадке. Неспешно окатываю каждую часть. Серые капли грязи катятся на землю с морд лошадок, их грив, спин. После помывки они выглядят такими же грязными, как и прежде, но чуть другого оттенка. Отличная работа.

Мытье карусели состоит из двух частей. Первая – обдать все струей. Вторая, куда более скучная, – стереть грязь с каждой головы и гривы. Я представить себе не могу, почему карусель становится такой грязной. За неделю на ней катается от силы человек сорок. Наверное, ночью ее используют для своих игр грязные гномы, только для того, чтобы досадить мне.

Я выключаю воду, сворачиваю шланг, возвращаюсь в сарай. Нахожу ведро, выдавливаю в него жидкого мыла, ставлю под кран, открываю воду. Пока ведро медленно наполняется, я думаю о Райне. Будь она здесь, мы бы вдоволь посмеялись над похожим на гончую Джорджем, над нелепыми заданиями, которые мы должны выполнять, работая у него за жалкие гроши.

Я вздыхаю, постукиваю по ведру ногой, чтобы пузырьки мыла распределились равномерно. Не следовало мне так злиться на нее в автомобиле. Она мне помогла, а я показала себя отпетой сукой. И теперь она наверняка думает, что мне нужна помощь мозгоправа. А кто не так думает?

Ведро наполнено, и я тащу его к карусели. Ставлю у платформы, мочу губку, опустив руку по локоть в воду.

Работа эта медленная и невыносимо скучная. Я двигаюсь по кругу, стремясь смыть грязь с каждой раскрашенной лошадиной морды и гривы с максимальной эффективностью и с минимумом усилий.

Именно тогда я замечаю сложенный листок бумаги, прилепленный скотчем к темно-серому уху единственного карусельного единорога.

С губкой в руке, с льющейся по предплечью водой, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за мной, и только потом отлепляю листок от уха единорога и разворачиваю его.

Какая мать такая и дочь.

* * *

Я злобно смотрю на него, словно могу испепелить его взглядом.

Никаких знаков препинания: глупо, но это первое, что пришло мне в голову.

Крики приближающихся подростков вывели меня из транса и побудили к действию. Я сминаю листок, бросаю губку в ведро, марширую к ближайшей урне, рву ужасный листок бумаги в мельчайшие клочки. Оглядываюсь: вновь чувствую на себе эти глаза. Невидимые глаза, связанные только с воздухом и пространством. Более ни с чем.

До конца моей смены еще три часа, и Джордж обязательно придет, чтобы проверить, как я работаю. Но мне все равно. Я запираю карусель, поднимаю с травы велосипед и качу к маленькому гриль-бару на Уиннвуд, где Райна по вторникам, средам и четвергам работает кассиром до половины восьмого вечера.

Четыре дня. Мало времени. Совсем мало.

Истина мне уже открыта: я не смогу сделать этого без нее. Мне нужно припасть к ее плечу и выплакаться. Мне нужно, чтобы она это позволила. Мне нужно позволить себе это сделать.

Но приехав, я вижу за кассовым аппаратом тощую блондинку, которая лениво перелистывает «Ю-Эс уикли». Не Райну. Я изо всех сил пытаюсь не разреветься перед девушкой, которую даже не знаю: отсутствие Райны только усиливает желание выплакаться. Я закатываю велосипед под арку у двери и заглядываю в гриль-бар.

– Эй! – Девушка быстро захлопывает еженедельник, оглядывает меня, но потом решает, что возмущаться нет смысла: все равно никто в гриль-бар не ломится. – Чего-нибудь надо?

Запах жареных куриц валит с ног.

– Вы не знаете, где Райна?

– А. Э… – Девушка пытается вспомнить. – Она на какой-то церемонии.

Тут вспоминаю и я.

– На кладбище?

Девушка кивает.

– Да, что-то связанное с умершим другом.

Я чувствую, как у меня холодеет все тело. Кладбище. Памятник. Сегодня.

Я проверяю время по мобильнику, бормочу: «Спасибо». Опять вскакиваю на велосипед, быстро кручу педали. Церемонию на кладбище собирались начать в половине одиннадцатого, а уже час дня. Я даже не собиралась идти, тогда почему я так злюсь из-за того, что не пошла? Может, потому что упустила лучшую, самую очевидную возможность наконец-то повидаться с родителями Штерна – практически моей второй семьей – после столь долгой разлуки? А может, потому что она там, а я – нет. Она помнила, в отличие от меня.

Я очень медленно еду к дому Штерна. Всей душой надеюсь, что приеду слишком поздно – или слишком рано, – и не увижу большинство родственников и Райну, собравшихся в гостиной у U-образного дивана, на котором мы со Штерном так любили играть.

Первая встреча с его родителями после похорон со всей очевидностью подтвердит, что он ушел: во всяком случае, его материальная составляющая. Если я не буду спешить, тогда смогу поддержать, пусть и на несколько минут, ту часть моего сознания, которая не примирилась с потерей не только Штерна, но и всей его семьи, и фермерского дома, расположенного в лесу, и всех деревьев, на которые мы обычно лазали, и куличей из земли, которые мы обещали съесть, но в последний момент трусили и бросали друг другу в лицо, чтобы потом липкая грязь стекала по коже и капала с ресниц.

Штерн: первый парень, которому я показала мои медленно растущие грудки в игре «правда или вызов». Штерн: парень, который научил меня съедать корень зеленого японского хрена, не подавившись; научил, что сонная артерия – то самое место, в которое надо ударить ножом, если ты хочешь наверняка убить человека, который однажды плюнул лошади между глаз за то, что она, без всякой на то причины, сбросила меня на землю и я сломала руку в трех местах…

И тут, с головой уйдя в воспоминания, я обнаруживаю, что прибыла к дому Штерна с кирпичным фасадом, U-образным диваном в гостиной, армией деревьев и ржавым, чуть наклонившимся баскетбольным кольцом слева от подъездной дорожки.

На подъездной дорожке стоит и забрызганная грязью «Тойота» Райны. Темно-зеленая. Цвет я помню по памяти, но это еще не все. Я могу и не видеть автомобиль, чтобы его почувствовать. Мои сверхъестественные способности развиваются.

Я сажаю велосипед на цепь у тонкого дерева на соседской лужайке и осторожно открываю дверь, чтобы она не скрипнула. Слышу приглушенный разговор в той части гостиной, которая не видна от двери. Я стою в прихожей и впитываю все то, что раньше видела многократно: стены в семейных фотографиях, маленькая кухня с разрисованными кафельными плитками, развешанные на крючках сковородки. В прихожей столик, заставленный керамическими статуэтками колли. В туалете – дверь приоткрыта – я вижу стойку с журналами и зеркало в рост человека. Мне всегда нравился этот туалет.

Голос матери Штерна мягко шелестит в нескольких футах от меня и странным образом успокаивает. Умиротворяет. Это правильно. Мне надо быть здесь. Они мне родные. Они моя семья. Я приближаюсь на шаг и слышу завершающие слова предложения: «…сказала тебе? И ты действительно думаешь, что Оливия в это верит?»

Внутри у меня холодеет. Кровь шумит в ушах.

– Если честно, не могу утверждать, что она верит, миссис Штерн, – голос Райны.

«Невозможно. Не могла же она рассказать им…»

– И она действительно сказала, что видела его? – спрашивает отец Штерна.

У меня останавливается сердце. Рассказала. Мое признание, не предназначавшееся для других ушей; мое горе.

– Я не уверена, следовало ли мне касаться этого, особенно сейчас. – Голос Райны переполняет поддельное сочувствие, нужное ей – я в этом уверена – лишь с тем, чтобы растопить их сердца, еще больше отдалить от меня. – Я думаю, ей нужна помощь, и я не знаю, кому еще сказать. Ее отец сейчас в очень сложном положении, с этим приговором, с женитьбой…

Мать Штерна начинает плакать: я едва слышу рыдания, которые она изо всех сил старается подавить.

– Ей так его недостает. Так недо… – закончить фразу она не может.

– Наверное, – говорит Райна. – Я действительно думаю, что ей нужна помощь. Но она сразу начинает злиться, стоит мне заикнуться об этом. Меня она не слушает.

– Они действительно любили друг друга, эти двое. – Тихий голос Марка дрожит. – А вы втроем дружили как никто.

– Да. А теперь я… я чувствую, что теряю ее. – Голос дрожит и у Райны.

Я чуть переставляю ногу, и скрипит половица. «Черт, черт, черт». Все трое замолкают.

– Привет? – зовет Бет. – Кто пришел?

Я замираю. Меня поймали.

Все трое появляется в дверном проеме.

Видят меня, застывшую, объятую ужасом.

Руки Бет взлетают к груди, лицо бледнеет, словно призрак – это я. И без того миниатюрная, она ссохлась еще сильнее. И под глазами темные мешки. Темно-темно-серые. Марк тоже похудел, выглядит грустным, лицо в глубоких морщинах. Райна просто потрясена. А может, я просто вижу себя, отраженную в их лицах.

– Оливия! Ох, дорогая… – Бет прикладывает руку ко рту, начинает плакать. Марк обнимает ее за плечи. Райна берет за другую руку.

– Не следовало мне приходить, – выдавливаю я из себя. – Простите. За все. – И тут злость, горе, боль утраты взрываются в голове, я разворачиваюсь, проскакиваю дверь и бегу к моему велосипеду. Борюсь с замком, когда ко мне подбегает Райна.

– Лив. Я не знала, что ты придешь. Я… я не знала, что ты здесь.

– Поэтому и нельзя говорить за чьей-то спиной, – рычу я. – Никогда не знаешь, кто может услышать.

Она пытается отобрать у меня маленький ключик, но я отталкиваю ее, по-прежнему пытаюсь вставить его в замочную скважину. Ее губы дрожат, когда она наблюдает за моей борьбой с замком, руки она складывает на груди.

– Я только хочу тебе помочь. – Она всхлипывает. – Все этого хотят. Мы тебя любим.

– Если бы ты любила меня, – кричу я, – то не пришла бы тайком от меня в дом родителей Штерна, чтобы сказать им, что я чокнутая! И не передавала бы им то, что я доверила только тебе. Но для тебя же главное – быть в центре внимания, так? И знаешь что, Райн? Если ты действительно хочешь мне помочь, просто отвали, ясно?

Она качает головой, по щекам текут слезы. Но она и не пытается что-то сказать в свою защиту. Поворачивается на каблуках – длинная, глупая коса висит на спине – и бежит к дому. Я замечаю родителей Штерна, которые все это время стояли у двери. Наблюдали за нами. Осуждали меня.

Наконец я справляюсь с замком, бросаю цепь в корзинку, вскакиваю на велосипед – желудок завязался узлом – и мчусь как бешеная. По обеим сторонам дороги все сливается.

Приговор маме огласят через четыре дня, и, осознаю я, на моей стороне остался только один человек, единственный, кто готов помочь; и этот человек – Остин Морс, которого двумя месяцами раньше я ненавидела всей душой. Мой единственный оставшийся друг.

Глава 20

Я звоню Остину, как только добираюсь до дома и осознаю, что здесь мне находиться хочется меньше всего: одной, в кровати, думая о Штерне. Не желающей его прихода и одновременно жаждущей новой встречи с ним. Так что я поднимаюсь и иду в конец квартала, чтобы не видеть дом. Направляю эсэмэску папе, чтобы предотвратить возможную истерику: «Аккумулятор почти разряжен буду с райной допоздна».

Потом выключаю мобильник. В последнее время для меня это обычное дело.

Вскакиваю с бетона, как только подъезжает Остин. Распахиваю дверцу, падаю на кожаное сиденье. Всасываю рыдание, поднявшееся к горлу, обратно в легкие.

– Итак, Рыжик, куда едем?

– Пока вперед, – отвечаю я, подтягиваю колени к груди. Приваливаюсь щекой к холодному стеклу. – Мне все равно куда. – «Я позвала, и он приехал». Мое тело отмечает это с благодарностью и жадно.

Уличные фонари пролетают мимо, я провожаю их пальцем по стеклу. Правая рука Остина смещается с ручки переключения скоростей на мое бедро. Держит крепко, словно Остин боится, как бы я не уплыла; пальцы, теплые, продвигаются вверх, вдоль шва обрезанных шортов, отчего по всему телу бегут мурашки.

Именно такое отвлечение мне и нужно. Рядом с Остином мне не нужно думать о Штерне. Райне. Моем папе. Хитер. Не нужно думать о моей маме и о том, что времени у меня практически не осталось.

Остин возвращает руку на руль и резко поворачивает направо. По ориентирам – роще медных пальм посреди площади Артура, вырытым котлованам, ожидающим, пока их заполнят сталью и бетоном, чтобы возвести очередной высотный дом, – я понимаю, что мы близко и от берега, и от «О, Сюзанны». Спрашиваю:

– И что нам делать в Городе призраков?

Остин чуть поворачивается ко мне, чтобы широко улыбнуться.

– У меня есть ключи от пустой квартиры. И я подумал, что мы можем проверить, как там и что. Убедиться, что все готово к вселению новых хозяев. А если по-простому, – он вновь улыбается, демонстрируя ямочки, – я просто хочу пого-ворить.

Еще правый поворот, и длинная, с широкими дугами, подъездная дорожка приводит нас к вылизанному фасаду комплекса. Ноги-руки не желают меня слушаться, желудок завязывается узлом, как случается всегда, если я оказываюсь вблизи Города призраков, но пальцы его правой руки поглаживают мою левую ладонь, и я оттаиваю.

Он паркуется в тупике, примыкающем в автомобильной стоянке для гостей, и мы выходим из машины. Шорты прилипают к бедрам. Жарко, по-другому здесь не бывает. Цикады уже поют в высокой траве, но в остальном мертвая тишина. Ощущения такие, будто я плаваю вне собственного тела, наблюдая сверху, как мы идем к центральному входу. Остин поворачивает ключ, тонированные стеклянные створки большой двери раздвигаются, и мы входим в прохладный кондиционированный вестибюль, который ведет к лифтам, лестнице, кабинетному роялю (и я пытаюсь игнорировать комок, мгновенно возникающий в горле), бальному залу «Океан». Слева почтовое отделение и прачечная, спуск в гараж и боковые входы, справа – административное крыло.

Я не привыкла к тому, что огромные окна вестибюля зашторены. Именно свет, вливающийся в них, хоть как-то скрашивал гнетущую тоску этого места, пусть окна и выходят на автомобильную стоянку. Так что теперь в вестибюле темно и тихо. Лифты еще не работают, и мы пользуемся фонариком мобильника Остина, чтобы найти дорогу к лестнице. Поднимаясь, мы держимся за руки.

– Эй, – игриво шепчет он. – Только не толкайся, Тайт.

– Я не нарочно. Если бы они не сделали лестницу такой узкой, – отвечаю я, прижимаясь боком к нему, словно ничего другого не остается, – мне бы и не пришлось толкаться.

– Да, действительно, как мало здесь места. – Остин прижимается ко мне. – Мне определенно придется обратить на это внимание Теда.

Что-то во мне начинает расслабляться. Но пока мы продолжаем подъем, перед мысленным взором проплывают образы призрака Штерна на берегу, и в моей комнате, и за роялем в студии моей мамы. Я пытаюсь изгнать их один за другим.

Мы идем и идем, прижимаясь друг к другу. Наши руки соприкасаются, и он переплетает мои пальцы со своими. Моя кожа горит. Его ладонь холодная. На лестнице пахнет, как в старом подвале: чем-то сладким, и сырым, и очень холодным. Когда добираемся до двери, на ней табличка «ЭТАЖ 6». Остин отпускает мою руку, чтобы открыть дверь.

Мы останавливаемся перед дверью квартиры 608, сбрасываем сандалии, аккуратно ставим у стены. Ковер в коридоре толстый и очень мягкий. Фонарик мобильника, наш единственный источник света, превращает наши пальцы в маленьких белых инопланетян, скользящих в темном ворсе, податливом, как речной ил.

– Что ж, мы пришли. – Голос нервный, Остин вытаскивает из кармана ключ и открывает дверь.

– Вау! Ничего себе. – Похожая на дворец квартира производит впечатление. Мраморные полы залиты медленно угасающим солнечным светом, вливающимся в огромные окна, которые выходят на океан. Я чувствую жар тела Остина, который в сантиметрах от меня; чувствую спиной, чувствую кожей, когда иду к большой стеклянной двери, ведущей на террасу, сдвигаю ее, и бриз с соленого океана налетает на нас, тут же начиная играть с моими волосами.

Мое тело гадает, какими они будут, прикосновения рук Остина. И я гадаю, как он прикоснется ко мне, получится ли у нас, каким будет наш поцелуй. Гадаю, удастся ли ему успокоить мой растревоженный, суетящийся разум.

Я возвращаюсь в комнату, и мы садимся на прохладный мраморный пол. Я чувствую, Остин смотрит на меня и чего-то ждет – и дожидается: моего сдавленного рыдания, которое я пытаюсь подавить, но тщетно. Несмотря на все мои попытки поставить заслон, события второй половины этого дня не отпускают, перед мысленным взором все тот же Штерн. Я выпихиваю его, каждый клеточкой моего тела, чтобы сосредоточиться на Остине.

Остин – это жизнь, новая жизнь (красивый, веселый, неожиданно добрый Остин), с его большими руками, и веснушками, и мышцами, и уверенностью.

– Оливия, – по голосу понятно: он хочет, чтобы я взглянула на него, и я, наконец, иду ему навстречу. – Помнишь, о чем мы говорили? Тебе надо забыть об этом. Забыть обо всем этом дерьме, связанном с твоей матерью. Пожалуйста, обещай мне.

Я качаю головой. Он думает, что дело в маме, и я знаю, отчасти он прав, но от этого упрямства во мне прибавляется.

– Обо всем этом дерьме? – повторяю я.

– Я не это имел в виду. Ты знаешь, что не это. Иди сюда, Рыжик. – Он хватает меня за плечи, и я пытаюсь сбросить его руки, но он мне не позволяет, его хватка крепкая, настойчивая. – Просто расслабься.

– Трудно расслабиться, когда кто-то просит тебя об этом.

– Я не прошу тебя, я заставляю. – Его пальцы сдвигаются по плечам к шее, а потом по позвоночнику, вниз, вниз, вниз. Я дрожу под его прикосновениями.

– Ощущения приятные?

– Не знаю, – отвечаю я.

– Не знаешь? – В голосе Остина слышится обида, словно никто и никогда не говорил ему, что не все он может делать на высшем уровне.

– Сильнее.

– Правда?

– Кости не треснут, Остин.

Пауза. Его руки находят мои ребра, медленно смещаются чуть выше, пальцы уже у основания моих грудей. Я дрожу сильнее, жду его, жду. Он наклоняется ко мне, его губы у моего уха.

– Ты уверена?

– Да, – бормочу я. – Уверена.

– Что ж, тогда…

И он разворачивает меня – сильные руки, сильные руки – лицом к нему, и его рот касается моего рта, медленно и возбуждающе, и он целует меня. Предложение остается незаконченным, повисает между обрывом и далекими камнями внизу. Его большие ладони движутся вверх-вниз по моим рукам, талии, ногам, крепко сжимают меня, словно раньше ему никогда так сильно не хотелось прикасаться к другому человеку. Словно никогда не удавалась в такой степени насладиться этими прикосновениями.

Губы Остина, губы Остина Морса такие мягкие. Наши языки движутся вместе, обследуя хребты зубов и губы друг друга. Он обнимает меня за талию, прижимает спиной к сдвижной стеклянной двери на террасу, ласкает грудь, спускается ниже, и я чувствую, что мои ноги превращаются в желе, мой мозг превращается в желе, все во мне вибрирует, гудит, жужжит.

– Оливия.

Его пальцы – медленно – приближаются к пуговице моих шорт. Я помогаю ему. Я хочу остаться без них. Наши пальцы вместе возятся с пуговицей, пока та не выскальзывает из петли, и он расстегивает молнию, она расходится, и шорты скользят по моим бедрам, голеням, ступням, отлетают в другую часть комнаты. Его руки возвращаются к моим ногам, моим бедрам, мягкому треугольнику трусиков.

Мои руки ходят вверх-вниз по рельефным мышцам груди, снимают с него рубашку. Его – проделывают то же самое с моим топиком. Я никогда не встречалась с таким парнем, как Остин, парнем, абсолютно уверенным в себе, которому даже не надо спрашивать, чего я хочу.

– Ты прекрасна. Господи… ты прекрасна, – шепчет он мне в ухо, дыхание его теплое и щекочет. – Я давно хотел это сделать. – Он целует мой рот, потом нежную кожу на шее…

– Подожди… – Я напрягаюсь под ним. – Я что-то слышу. Кого-то.

Он вновь целует меня в шею, в ухо. «Что такое?» – пытается подтянуть меня поближе, но я отползаю.

– Нет… остановись на секунду. – Я прикладываю ухо к стене. – Ты слышишь? Кто-то плачет… – Я сажусь. – Ты действительно не слышишь?

Остин тоже садится, волосы спутаны. Губы тянутся к моему уху.

– Ты, наверное, слышишь крики чаек.

– Нет. Это… звуки не снаружи. – Я встречаюсь с ним взглядом. Он прикусывает нижнюю губу. – Сюда кто-нибудь уже вселился?

– Нет. Мы здесь одни. Поверь мне. Хорошо? – Он поднимает руку, палец утыкается в ложбинку между грудей, спускается вниз к пупку. И шум в голове заглушает все остальные звуки.

– Ладно, – говорю я, и мы возвращаемся к прерванному занятию.

Остин поднимает меня, и я уже на нем, мои ноги охватывают его бедра. Он укладывает меня спиной на пол, целует живот, целует ниже, и ниже, и ниже. И пусть мраморный пол холодный и жесткий, я этого не замечаю. Я не замечаю ничего другого, кроме его губ, его языка, его дыхания на моей коже.

«Б-з-з-з-з-з-з-з». Его мобильник. Мы замираем, тяжело дыша.

– Не обращай внимания, – говорит он.

«Б-з-з-з-з-з-з-з».

Я улыбаюсь, игриво, тянусь рукой к карману его шорт.

– Этим вечером ты собирался встретиться еще и с другой девушкой, Морс?

– Эй… перестань. Просто положи его… – Он пытается выбить мобильник из моих рук.

– Не волнуйся. – Я открываю экран. – Я не скажу ей, что…

Но замираю, не в силах оторвать глаз от эсэмэ-ски на экране.

«Ты за ней приглядываешь?»

– Кто это? – спрашивает Остин, но я едва слышу его голос.

Смотрю на эсэмэску, пытаясь уловить ее смысл: «Ты за ней приглядываешь?»

– Кто это, Тайт?

«Ты за ней приглядываешь?»

Я отталкиваю его, хватаю топик, начинаю одеваться.

– Тед, – отвечаю я, сверля его взглядом. – Он хочет знать, приглядываешь ли ты за мной.

Остин берет мобильник с пола, смотрит на экран, потом, в ужасе, на меня.

– Оливия… я объясню.

– Объяснишь, что означает его вопрос: «Ты за ней приглядываешь?» – Мне внезапно так холодно, что я вот-вот начну стучать зубами. – Ответь мне, Остин. Тебя наняли мне в няньки или как? И что все это означает?

Он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее, оглядываюсь в поисках моей разбросанной одежды.

– Нет. Пожалуйста, Оливия. Совсем нет. – Он качает головой, потирает загривок. Я хватаю трусики, шорты быстро-быстро натягиваю первые.

– Ты врешь, – выплевываю я. – И неумело.

Он вздыхает, собирает свою одежду, прижимает к груди вместо того, чтобы начать одеваться.

– Ладно, – говорит он. – Тед попросил пригласить тебя на свидание, оказать ему услугу. Но это было в самом начале…

– Услугу? – Я срываюсь на визг, мой пронзительный голос напоминает крики чаек. Я закрываю глаза, открываю. Комната кружится. – Так я объект благотворительности?

– Послушай… это было в самом начале.

– И что пообещали тебе? Что ты получал за оказание такой услуги?

Остин отводит глаза, бормочет:

– Новый автомобиль.

– Новый автомобиль? – Комната все кружится. Я должна выбраться отсюда. – Это потрясающе. Это просто потрясающе. Знаешь что? Да пошел ты на хрен, Остин. Как я только могла подумать, что ты способен вдруг так разительно измениться и…

– Оливия, послушай меня. Я пытаюсь быть с тобой честным. Ты мне нравишься! Действительно! Я бы не имел с тобой ничего общего, если бы…

– Да, что ж, теперь и я не буду иметь с тобой ничего общего! – Я влезаю в шорты. Мои пальцы так сильно трясутся, что я с огромным трудом справляюсь с пуговицами. – Ты думаешь, что каждая девушка в этом мире готова отдать все, чтобы пойти с тобой?

– Перестань, Оливия. Пожалуйста. Не будь такой. Я пытаюсь быть честным.

– Для этого слишком поздно, Остин. Я знаю, кто я для тебя. Я знаю, кто я для Теда. Абсолютно чокнутая. Точь-в-точь как моя мать.

– Ты ошибаешься. Что мне сделать, чтобы убедить тебя? – Он шагает ко мне, пытается обнять за талию. Я отскакиваю, складываю руки на груди.

– Сумасшедшая, требующая постоянного присмотра. А на меня ты всегда плевать хотел.

– Это неправда.

Я поднимаю с пола сумочку, бегу к двери, в коридор; Остин все еще в трусах, остальная одежда прижата к груди, зовет меня, когда я пересекаю темноту коридора, спеша к еще более темной лестнице:

– Стой. Прекрати, Оливия. Вернись.

Наконец я добираюсь до вестибюля, бегу по мраморному полу, кровь шумит в ушах, дыхание с хрипом вырывается из груди. Я вновь слышу рыдания, далекий плач девушки, и только выскочив за дверь, осознаю, что плачу я.

Глава 21

Я думаю о маме, когда быстрым шагом, а где и бегом, увеличиваю расстояние до Города призраков, направляясь к дому. Думаю о том, как все началось для нее: когда у нее в голове начало все перемешиваться и она уже видела и слышала то, чего нет.

Все эти люди, хорошие люди с добрыми намерениями, пытающиеся уберечь меня; логически я понимаю, что они стремятся именно к этому. Тогда почему я испытываю такое негодование? Почему каждая новая открывшаяся истина – словно нож в сердце? Почему никто, кроме меня, не понимает, что творится в моей душе?

Черт. Остин. Я же собиралась только использовать его. Как отвлечение. Как не-Штерна… как кого угодно, но не Штерна. Я же не собиралась заходить так далеко. Не собиралась допускать, что на каком-то уровне Остин начнет мне нравиться.

Но он мне нравится. Нравился. Мне нравилось находиться с ним рядом. Я думала, он повзрослел, стал другим, у нас может… Господи. Я подумала, что этот Остин-гребаный-Морс действительно мной увлекся, по собственной инициативе. И угодила в расставленные им сети. Остин Морс встречался со мной, чтобы заполучить новый автомобиль. Автомобиль. Господи.

Я такая глупая. Такая, такая глупая. Такая слепая. Подумать только, потратила на него даже столько времени, хотя его у меня катастрофически мало.

Четыре дня. И это все, что у меня есть.

Штерн, Штерн, ну почему тебе пришлось умереть? Почему ты не смог остаться?

Я включаю мобильник. От папы только одна новая эсэмэска: «Береги себе, дорогая. Возвращайся не слишком поздно. Люблю. Папа». Теперь он спокоен, лишь когда рядом с ним Хитер. И меня это только радует. Если бы не она, он бы выпрыгивал из штанов: посылал по сорок тысяч сообщений в час, не получая ответных от меня. Более того, возможно, запретил бы мне выходить из дома.

Чайки кричат над песком, трясут клювами, машут крыльями. Их крики совершенно не похожи на услышанные мной в Городе призраков.

Не могу представить себе, что делает сейчас Остин, да мне и без разницы. Может, все еще стоит, разинув рот, в дверях, ожидая моего возвращения, рассчитывая, что я упаду ему на грудь, признаюсь в своих слабостях и слезно попрошу спасти от самой себя.

И тут тепло растекается по телу, на одно лишь мгновение: его руки на моей талии, груди, его губы на шее… А-ах. Я же позволила ему снять с себя трусики.

Я сую руки в карманы шортов и отбрасываю с пути какой-то мусор. Небо уже темное. Я гадаю, действительно ли Остин думает, что я красивая, сексуальная, удивительная… или Тед велел ему так говорить. Может, Тед проинструктировал его и по части поведения: «Сначала расслабляющий массаж. Потом комплименты. И раздевай ее, сынок. Снова комплименты, притворись, что тебе без разницы, даже если на ней окажутся бабушкины трусы».

«Но па-апа…»

«Не папкай, Остин. Сейчас Оливия нуждается в нашей поддержке. Если ты не скажешь ей, как тебе нравятся ее буфера, она может просто покончить с собой».

Я уже на полпути к дому, когда в сумочке звонит мобильник. Вероятно, Остин, с новыми извинениями. Я достаю мобильник, смотрю на высветившийся номер.

Незнакомый.

Я огибаю группу малолеток, чуть ли не полностью перегородивших променад, нахожу пустую скамейку, прежде чем ответить.

– Алло? – мой голос нервно-напряженный.

– Оливия? – женский голос. Немолодой женщины.

– Да?.. – Я жду.

Женщина вздыхает.

– Как хорошо, я уже боялась, что неправильно записала номер. – Она смеется, откашливается. – Я Деб Килмюррей… соседка Грега Фостера. Мы виделись в субботу.

Напряжение чуть отпускает.

– Да, конечно. – Я пытаюсь изгнать из голоса недоумение, но не имею ни малейшего понятия, почему она позвонила. Я ожидала увидеть номер папы, или Остина, или Райны. Но не ее.

– Как ты, милая?

– Все хорошо, – осторожно отвечаю я. – А вы?

– Отлично, отлично. Я обещала позвонить, если появится новая информация о твоем дяде. – Она вновь откашливается.

– Моем?.. – На мгновение я забыла, что, по моим же словам, Грег Фостер приходится мне дядей, пусть мы много лет и не виделись. – Да. Конечно. – Я ставлю сандалии на край скамьи, вжимаюсь спиной в спинку, с нетерпением жду продолжения.

– Знаешь, это даже не новая информация. Просто я все перепутала. И не знаю, так ли это важно… – Я слышу шуршание. Они ищет нужную газетную страницу? – Ох, дорогая, извини, что задерживаю. Но я подумала, что ты захочешь узнать. Я ошиблась, называя благотворительную организацию, которой Грег… извини, мистер Фостер… оставил свои деньги. Я сказала тебе, что это какой-то заповедник, но…

– Сказали. Он любил наблюдать за птицами и все такое. – У меня начинает сосать под ложечкой. И не хватает дыхания.

– Любил, и именно поэтому я ошиблась. Решила, что деньги пошли в национальный заповедник Каллена. Оказалось, что нет. Он оставил деньги больнице Шеферда-Каллена, которая, судя по всему, специализируется на исследовании шизофрении.

– Что вы сказали? – медленно переспрашиваю я. Мне кажется, что в руке у меня не мобильник, а кусок пластика.

– Ох. Плохая связь? – Я слышу, как она постукивает по своему мобильнику. – Я сказала, что Грег Фостер оставил все свои деньги психиатрической больнице Шеферда-Каллена. Больше четырех миллионов долларов. Для их исследовательского подразделения, которое занимается шизофренией. И знаешь что? – продолжает она более пронзительным голосом. – Он оставил их не от своего имени.

– А от чьего же имени он оставил деньги?

– От чьего? Ох, да, я записала: от имени Мириам Тейт. Это ее имя?

У меня останавливается сердце.

Мама.

– Алло? Ты здесь?

– Я… да. Здесь, – слышу я свой голос. Перед глазами все кружится. Океан, променад, группа малолеток, передающих по кругу бутылку пива в бумажном пакете. Мама.

– Я нахожу это очень странным, – миссис Килмюррей говорит и говорит. – Он был таким дружелюбным… мы частенько болтали… но он никогда не упоминал ее…

«Он вышел из процесса, покончил с собой и оставил все свои деньги от имени матери. Почему?»

– Я… извините, миссис Килмюррей, я должна идти, – бормочу я.

– Ох! Конечно, милая. Дай мне знать, если я смогу…

Клик.

Домой я добираюсь к десяти часам. Слышу работающий телевизор в спальне папы и Хитер. Они смотрят сериал «Место преступления: Майами». Уинн уже наверняка спит. Но кто-то оставил включенной маленькую лампочку над раковиной на кухне, а на столе залитое шоколадной глазурью печенье с предсказанием, перевязанное ленточкой. На целлофановой обертке написано «Дэвид и Хитер», в окружении белых сердечек: готова спорить, образец того, что получат все гости на свадьбе.

Мне интересно, как папа устраивал свою свадьбу с мамой.

Я беру печенье и несу его в свою комнату наверху, сажусь, приваливаясь спиной к кровати, пытаясь найти логическое объяснение. Четыре дня. Грег Фостер. Четыре. Какое абсурдное число. Чувствую, что мне подбрасывают все новые элементы пазла, медленно, чтобы я окончательно запуталась. Штерн.

Я ставлю ноутбук на колени, вытаскиваю все статьи, которые нашла за последний год после смерти Штерна. Почти шестьдесят. В каждой может содержаться информация, которую я проглядела, что-то запрятанное между слов, не уловленное мною.

Я сосредотачиваюсь на моем любимом фотоснимке: Штерн в костюме и при галстуке, прислонившийся к маминому кабинетному роялю. На фотоснимке его глаза темные и серьезные, и я представляю себе, что в них отражается вся мамина студия: турецкие ковры, и стопки книг и папок с нотами, и старинная лампа с керамическим абажуром на рояле, и маленький, в рамке рисунок, который я сделала для нее, с дальнего угла фотоснимка.

Я гадаю, вглядываясь в его глаза на фотоснимке: сможет ли он увидеть меня, если все каким-то чудом станет таким же, как прежде?

Но что я действительно хочу, так это вернуться в прошлое и все изменить. Я больше не стала бы отключать мобильник, прерывая разговор с мамой, если она раздражала меня. Я больше не упускала бы ни единой возможности крепко обнять ее, или прогуляться с ней по лесу за нашим домом, или пройти вдоль прибоя, или глубокой ночью расстелить одеяло для пикника и посидеть рядом с ней, вслушиваясь в грохот волн, огромных, и ужасных, и холодных, набрасывающихся на берег.

Всякий раз, когда я не помогала ей готовить обед, чтобы поболтаться в торговом центре в ожидании Хосе Руиса, или Риса Зайдена, или Марка Лунера, которые если и показывались, по большей части игнорировали меня; всякий раз, когда я не говорила ей, как сильно ее люблю… каждая клеточка моего тела, каждый вдох, каждое движение пальцев хотят прокрутить время вспять и все исправить.

Четыре дня. Я перечитываю новые статьи, смотрю на новые фотоснимки, потому что не могу остановиться. И когда добираюсь до фотографий Тани Лайвин, девушки, которая исчезла одновременно со Штерном, а выглядит как Райна, я не могу игнорировать сосущего чувства, поднимающегося из живота. Я ничего не добилась, зато испортила отношения со всеми, кому я небезразлична.

Я опускаю компьютер на пол. Но мне надо что-то делать, надо как-то отвлечься. Из стенного шкафа я вытаскиваю коробку со старыми рисовальными принадлежностями, которую привезла из художественной школы. Не прикасалась к ней после приезда. А тут срываю клейкую ленту, замираю на несколько секунд, а потом решительно открываю клапаны, чтобы заглянуть внутрь.

Первым, конечно, до меня добирается запах тюбиков с масляными красками, картонка с которыми стоит поверх моих альбомов для рисования красками и углем, олифы, гуаши, акварельных красок, запачканной замши, тряпок для протирки кистей и деревянного пенала, в котором лежали кисти и камышовые перья, с черными от туши остриями. Этот запах разом переносит меня в комнаты с занавешенными окнами, с множеством мольбертов, с кистями, с заляпанным краской полом, к подрамникам, к полотнам, которые мне не терпелось натянуть на них; он переносит меня в мою прежнюю жизнь, когда раздельное проживание родителей представлялось мне самым худшим из того, что могло случиться, да и то я думала, что это явление временное. Когда я могла показывать Штерну снег по скайпу.

Мои пальцы роются в картонке из-под обуви, один за другим поднимают тюбики с краской, аркой – как рисуют лучи солнечного света – выкладывают на полу. Теперь я не могу различать цвета без сверхъестественных усилий или не посмотрев на наклейку. У горлышка одно из тюбиков еще влажная липкость. Краска остается на пальцах, красная, как я понимаю. Чуть темнее знака «Стоп», но определенно красная. Красные краски сохнут целую вечность, дольше, чем любой другой цвет.

Чуть ли не на самом дне мои пальцы нащупывают что-то совершенно не похожее на тюбик. Вытаскиваю сей странный предмет. Компакт-диск.

Я кручу его в руке. Надпись темным маркером по центру «Л. ШТЕРН, ФОРТЕПЬЯННЫЙ БОГ», ниже маленькими буквами: «Лукас Штерн против Джульярда: практические занятия величайшего музыкального гения нашей страны».

Сердце прыгает в груди, я потрясена тем, что напрочь забыла об этом компакт-диске. А ведь Штерн дал мне его в память о себе. Так он сказал в тот день… в день, когда мы поцеловались, как туманом окутанные пылью и жарой. В день, когда что-то произошло с моими глазами. В день, когда я в последний раз видела его живым. И я ни разу не прослушала этот диск.

Я долго смотрю на него, прежде чем достать из стенного шкафа еще один реликт – проигрыватель компакт-дисков, который появился у меня в первых классах средней школы. Вставляю штепсель в розетку у моей кровати. Руки дрожат. В горле комок. Я вставляю диск в проигрыватель и запускаю нажатием клавиши.

Несколько секунд полной тишины, и я уже думаю, что он забыл нажать на клавишу «Запись» перед тем, как начать играть, но потом я слышу голос, его голос. Меня начинает трясти. Его живой голос.

«Привет, Лайвер. Это я, Лукас Штерн. (Подтверждение на лицевой стороне си-ди). Я записал для тебя этот диск в память о себе, в период времени, предшествующий началу моей международной известности и, естественно, поступлению в Джульярд. Duh[35]. Поэтому… – он насвистывает, нежно, мелодию «О, Сюзанна». – И вот что еще, спасибо, что собралась прослушать. И ты знаешь… за то, что ты моя лучшая подруга. Ладно. Достаточно сентиментального трепа».

Я валюсь на кровать, и закрываю глаза, и слушаю, потому что больше ничего не могу. Каждая сыгранная им нота проглатывает меня, возрождает. Проглатывает вновь. Я вижу его лицо, когда он играет: такое серьезное. И глаза такие сверхъ-естественно ясные, словно в такие моменты он понимает что-то важное, более важное, чем все знания, что хранятся в наших головах.

Потом фальшивая нота в записи выдергивает меня из транса; нота, отличающая запись от исполнения того же произведения в студии моей мамы. «Странно. Штерн никогда не фальшивил». Мелодия повторяется, или более точно, Штерн вновь играет эту мелодию, снова и снова, и всякий раз я слышу фальшивую ноту. Определенно фальшивую. Я, не трогая диск, охваченная ностальгией, вдруг вытаскиваю альбом с рисунками из большой коробки и начинаю его пролистывать.

Пролистываю мои старые рисунки, пока не нахожу лица Штерна. Он поднялся в мою комнату – я вижу его как живого, – сел на пол, привалившись к моей кровати. Хотел, чтобы я нарисовала его строгим, со сжатыми в узкую полоску губами. Я начала. «Не улыбайся, – требовала я снова и снова, но он, похоже, просто не мог оставаться серьезным. – Штерн, я не могу тебя рисовать, если ты постоянно шевелишься. Ты получишься уродом: все черты сместятся с положенных мест». Но он уже хохотал, как гиена, даже не считая нужным прикрывать зазор между верхними передними зубами. И таким я его и «сфотографировала», увеличив зазор между зубами до такой степени, что создавалось ощущение, будто у него нет одного зуба.

«Ты выглядишь здесь как настоящий бродяга, Штернум», – сказала я ему. А он оскалился и принялся играть на воображаемом банджо: «О, Сюзанна, не плачь ты обо мне. Из Алабамы еду я, и банджо на спине». Под его записанную музыку я начала петь, глядя на мой рисунок углем, и из глаз вновь покатились слезы: «Из Алабамы ехал я и банджо прихватил, в Луизиану ехал я – любовь мою найти…»

– …Погода ясная была, а дождик лил и лил. Так солнце жгло, что я замёрз – мне белый свет не мил. О Ливер, не плачь ты обо мне.

Он здесь. Настоящий или призрачный. Мне без разницы. Он здесь.

– Штерн! – кричу я.

Под глазами большие круги, и лицо словно мерцает. Появляясь и исчезая, совсем не как у живых людей, и за губами черная дыра веч-ности.

– Лив. – Он смотрит на меня, глаза темные и серьезные. – Прийти к тебе все труднее. Гораздо труднее. Но я это сделал.

Пауза. Я вижу, как поднимается его грудь, я вижу, как тело дрожит под рождественской фланелевой рубашкой, я вижу. Какая серая у него кожа… Мне его недостает. Даже когда он здесь, рядом со мной. Здравая часть рассудка подсказывает, что это не так. Его нет, он ненастоящий. И мне недостает его, недостает его живого. Его глаза широко раскрываются.

– Эй… почему мелодия такая знакомая?

– Потому что ты ее играешь. Репетируешь, – напоминаю я ему с мольбой в голосе, надеясь, что под эту музыку он что-то да вспомнит. – Та самая, которую мы сыграли на мамином кабинетном рояле.

Какое-то время мы молча слушаем.

– Ты ее записала?

Я медленно качаю головой.

– Ты сделал для меня компакт-диск. Я только что его нашла.

– Когда я это сделал? Откуда он у тебя?

– Ты отдал его мне при нашей последней встрече, перед тем, как я вернулась в художественную школу. – Я проглатываю очередной комок, возникший в горле. Пытаюсь улыбнуться, и мне удается. – Но ты фальшивил.

– Фальшивил? – Он улыбается, бледный, идеальный. – Невозможно.

– Послушай.

Я прокручиваю запись назад, и мы слушаем. Фальшивая нота, и я наблюдаю, как он склоняет голову и морщится.

– Видишь? Эта нота!

– Ты права. Но это не я. Что-то там с клавиатурой… – Он закрывает глаза, кусает губу, начинает играть на воображаемых клавишах. – Это рояль.

– С маминым такого быть не могло, – указываю я. – Он всегда был идеально настроен, за этим она следила неукоснительно. На каком рояле ты играл?

И едва я задаю этот вопрос, ответ слетает с моих губ: «Город призраков».

Мы смотрим друг на друга.

– Но подожди… Строительство Города призраков не закончили до… – я не могу заставить себя произнести последние слова. Это так глупо.

– До моей смерти, – заканчивает он до меня. Его тело дрожит, кожа то становится прозрачной, то в ней добавляется серости.

– Но вестибюль уже построили, – медленно говорю я. По спине бежит холодок. – Его полностью обставили, чтобы показывать перспективным клиентам. В любом случае, кабинетный рояль в вестибюле стоял. Наверное, ты ходил туда, Штерн. Иногда играл там.

Штерн закрывает глаза. Долго молчит. Потом говорит:

– Наверное, я нашел способ тайком проникать в вестибюль… и мог репетировать там по ночам. – Он хмурится, прошлое возвращается к нему. – Я помню, как иду по дюнам… вокруг меч-трава. Пахнет болотом.

В груди гулко бьется сердце. Я пытаюсь представить себе, как все могло быть. «Если в тот вечер он не был в маминой студии… и он помнит, как тайком проникал в Город призраков, чтобы репетировать…»

– Ты был там в ту ночь, когда все произошло! – Слова горячим потоком вырываются из меня.

Он пожимает плечами.

– Не знаю. Не помню.

– Ладно, просто закрой глаза, – говорю я ему, – и слушай запись. Представь себе, что ты там, и этот ты играешь, и тогда, возможно… что-то вернется. – Я всматриваюсь в его лицо, пока он слушает, словно хочу пробиться взглядом в него разом и сломать те блоки, которые сдерживают воспоминания. – Что угодно. Даже вроде бы неуместное.

Взгляд Штерна смещается на рисунок, указательный палец движется вдоль линий, отделяющих черное от белого, нарисованное от пустоты.

– Я помню свет, по другую сторону окон. Внезапно вспыхнувший свет. – Его лицо напрягается, он хочет вспомнить. – Но это все. Остальное – серая тень.

– Эти окна выходят на автомобильную стоянку, – медленно говорю я. – Внезапный свет, возможно, фары. Кто-нибудь приезжал, пока ты играл? Ты что-нибудь слышал?

Он кусает губу, закрывает глаза, лицо перекашивается, как от боли.

– Крики, – наконец отвечает он.

– Крики? Какие крики? – наседаю я.

Он открывает глаза.

– Голоса. Спор.

– О чем? Ты помнишь, что они говорили?

На лице Штерна боль, борьба. Он силится остаться здесь, просто остаться со мной, тогда как нигде тянет его обратно во тьму. Он обхватывает себя руками, продолжает дрожать всем телом.

– Что происходит? Ты в порядке? – Я в ужасе, что он исчезнет до того, как удастся найти отгадку. – Пожалуйста. Пожалуйста, попытайся остаться.

– Я пытаюсь, Лив. Это трудно… – Дышит он с трудом. – Все как в тумане. Я… мне даже трудно вспомнить, почему я здесь… что делаю.

Я прикусываю губу, думаю. С минуту мы сидим молча.

– Город призраков, – объявляю я. Вскакиваю. В животе разгорается жар. – Может, есть какие-то документы о том, что происходило той ночью. Записи о том, что люди работали. Или о взломе. О чем-то таком, что произошло и случайно зацепило тебя. Хотя… – Я задумываюсь, отбрасываю волосы с глаз. – Если речь о полицейских донесениях, я, пожалуй, и так все знаю. Отец говорил мне… – Несмотря на кондиционированный воздух, мой лоб блестит от пота. – Город призраков, – повторяю я, уже в полной уверенности, что именно там все и произошло. – Мы должны ехать туда. Сейчас.

Штерну удается кивнуть.

Я надеюсь, он останется достаточно долго и доедет туда со мной. Бегаю по комнате в поисках ключа от Города призраков, который дал мне папа на прошлой неделе. Роюсь в карманах каждых шортов, ветровки, ощупываю ковер. Наконец подхожу к Штерну, который ходит взад-вперед, только не по ковру, а над ним.

– Дерьмо.

– Что? – Он перестает ходить, одна кудряшка нависает над глазом. – Что не так?

– Ключа нет. Куда-то подевался.

– Ты уверена? – Он дергает манжеты. – Так где-нибудь есть еще один.

– Да… должен быть. Папа все делает в четырех экземплярах. Но прячет их. Он такой странный. Наверное, приходил сюда в мое отсутствие и забрал ключ, который давал мне. Возможно, тревожился, что я воспользуюсь им по своему усмотрению.

– И ты бы воспользовалась, – указывает Штерн, сухо улыбается. Он едва сохраняет цельность, отдельные его части вдруг становятся прозрачными, чтобы тут же вернуться в прежнее состояние. Он непрерывно ходит, сгибает и разгибает пальцы. – Не можешь ты зайти к нему?

Если он что-то решил, остановить его невозможно. По этой причине, вероятно, он продолжает приходить ко мне, не сдается, не идет туда, где ему положено быть. По этой причине, вероятно, он был любимым учеником мамы. Никогда раньше ей не приходилось сталкиваться с таким напором и целеустремленностью.

Я качаю головой.

– Он начнет задавать слишком много вопросов. С тех пор, как я вылетела из художественной школы. Он думает, что мои намерения преступны. Если я попрошу у него ключи, он будет следить за каждым моим шагом.

Штерн все ходит.

– Ты можешь позвонить кому-то еще?

Я задумываюсь. Желудок словно наливается свинцом.

Остин.

Глава 22

Я беру мобильник. Остин звонил мне четыре раза, прислал одну эсэмэску. «Оливия, мы действительно должны поговорить. Пожалуйста, позвони мне. О».

Я отправляю ответ: «Говорить еще не готова. Скоро. Но ты можешь оказать мне услугу?»

«Хорошо, – тут же отвечает он. – Что угодно».

Я отворачиваюсь от Штерна, не хочу, чтобы он видел текст моей следующей эсэмэски: «Оставь для меня открытой дверь вестибюля Города призраков. Думаю, я на обратном пути где-то потеряла мой бюстгальтер».

Я смотрю на экран мобильника, стоя спиной к Штерну. Остин вновь отвечает практически мгновенно: «Конечно. Нет проблем».

Желудок трепыхается. Я поворачиваюсь. Штерн смотрит на меня.

– Ну? – спрашивает он.

– Можно ехать.

– Кому ты отсылала эсэмэски?

– Остину Морсу, – отвечаю я. Он пронзает меня взглядом, и я отворачиваюсь, чувствуя себя вываленной в грязи, виноватой.

Захожу в большой стенной шкаф, меняю обрезанные шорты и футболку на мягкое хлопчатобумажное черное платье, надеваю туфли без каблука на резиновой подошве.

– Ты думаешь, это хорошая идея?

Я поворачиваюсь к нему.

– Если ты не можешь усилием воли протащить меня сквозь стену, тогда других вариантов у нас нет. – Я бросаю в сумочку мобильник, набираю полную грудь воздуха. – Мы докопаемся до истины, Лукас.

Он грустно улыбается. Я уже много лет не называла его по имени. Никто не называл, за исключением родителей. Но каким-то образом истинное имя возвращает его в реальность. И на мгновение мы оба становимся теми, кем были всегда – Оливией и Лукасом. Он – мой Лукас. Я – его Оливия. Мы застываем, глядя друг на друга.

Затем жужжит мой мобильник, и чары рушатся. Я читаю эсэмэску Остина: «Открыта». Такую короткую.

Подхожу к Штерну, пытаюсь прикоснуться губами к его холодной щеке. Не получается. Воздух идет рябью, не позволяя перекинуть мостик от живой к мертвому. Не могу я прикоснуться к нему, но, может, оно и к лучшему.

Он идет к входной двери, мы бесшумно выскальзываем из дома, закрываем дверь за собой.

Я запрыгиваю на велосипед, Штерн устраивается позади меня.

По пути он дрожит, прижимаясь к моей спине. Но для меня его затянувшееся присутствие сродни чуду. Раз он здесь – не все потеряно, шансы вызволить маму из тюрьмы еще есть.

Четыре дня. Как же хочется, чтобы она оказалась на свободе уже сейчас, могла гулять под этими деревьями с толстыми стволами, глубоко пустившими корни в землю. Ветерок обдает меня густым ароматом плюмерии.

Скоро все изменится. Она дала мне жизнь, а теперь я спасу ее. Изменю все к лучшему.

Штерн как-то держится, зацепился за этот мир. Мы не разговариваем. Я сильнее кручу педали, пот струится по лицу, соль на губах, языке. Болит живот, там словно стучит второе сердце, стучит за нее. Позволяет мне крутить педали быстрее, чем всегда. Пальмы проскакивают мимо. С серыми стволами и кронами, из земли торчат корни баньянов, ветер прижимает к земле дикий шалфей.

Скоро справа высится громада Города призраков, и я сворачиваю на подъездную дорожку. Спрыгиваю с велосипеда. Странная тишина пугает меня. Я медленно качу велосипед через лужайку к парадному входу. Дверь открыта, как и обещал Остин.

Мы со Штерном переглядываемся. Мой желудок завязывается узлами, когда мы идем по широкому, темному, мраморному вестибюлю. Я рада, что он со мной; думаю, только благодаря ему я до сих пор не отступилась от задуманного, продолжаю бороться за свою маму.

Гостиная с кабинетным роялем по правую руку, мы сразу входим в нее и начинаем бродить по комнате в темноте в поисках какого-то знака, лучика надежды.

Я смотрю на большую копию картины Моне в золоченой раме на дальней стене, на папоротники в кадках у окон. Если бы кто-нибудь вломился сюда… но что они могли взять из вестибюльной мебели? Квартиры еще не построили, не то что обставили. Но может, они хотели добраться до административного крыла? Нацелились на компьютеры, телефонную станцию, другое офисное оборудование?

– Я хочу осмотреться, – шепчу я Штерну и поворачиваю в темный коридор, ведущий к офису.

Дверь приоткрыта. Я протягиваю руку к выключателю, но передумываю: не могу отделаться от ощущения, что Остин где-то здесь, в здании, отчаянно хочет поговорить. И если он здесь? Если войдет и увидит меня, что-то вынюхивающую? Скажет Теду? Как я ему все объясню?

С гулко бьющимся сердцем я выдвигаю нижний ящик, достаю папку со множеством листков. Но разве поймешь в темноте, какой из них прольет свет на случившееся той ночью? Кто приезжал сюда? Кто спорил?

Ничего. Никаких зацепок. Я чувствую себя совершенно беспомощной. Комок в горле растет, угрожая задушить меня. Я не знаю, что рассчитываю найти. Расписку кровью? Подписанные показания убийцы?

«Думай, Оливия, думай». Штерн проник в вестибюль, чтобы репетировать на кабинетном рояле. Если это был взлом, почему у кого-то еще не возникло желания залезть сюда?

Может, по той же причине и Остин привез меня в Город призраков… пусто, темные углы, никто не мешает раздевать и раздеваться. Я замечаю связку ключей, лежащую на столе, на самом виду.

И новая мысль приходит ко мне.

Может, и не было никакого взлома.

Может, в ту ночь человек открыл дверь своим ключом.

Да только ключа от вестибюля не было ни у кого, кроме моего отца…

И Теда.

– Оливия, – тихий мужской голос за спиной.

Я замираю, несколько листков выпадают из моих рук. Все застывает, по-моему, даже время. А потом я поворачиваюсь, лицом к нему.

Глава 23

Щелк. Тед Оукли закрывает дверь у себя за спиной. У меня гулко бьется сердце. Тед. Он мог быть здесь в ту ночь. Тед мог приехать с одной из своих любовниц: Остин намекал, что их хватало.

Мысленно я зову Штерна. Он все еще в гостиной у рояля? «Лукас. Лукас. Мой Лукас».

– Что вы здесь делаете? Где Остин? – Все эмоции ушли из моего голоса. Ни страха, ни страсти. Голос автомата – не человека.

Он не отвечает на мой первый вопрос.

– Оливия, – по-прежнему чуть ли не шепотом, с отеческими интонациями. – Остин спит. Как следовало спать и тебе. Ты знаешь, который час?

Я смотрю на него, оглядываюсь.

– Да, – меня начинает трясти. Я не хочу трястись. Не хочу показать ему, что я в ужасе, а я внезапно жутко его боюсь. – Я знаю, который час, – отвечаю я, пытаясь изгнать дрожь из голоса. – Мы договорились встретиться здесь с Остином, – лгу я. – Он отправил мне эсэмэску. Мы собирались встретиться.

Тед смотрит на меня так, будто никогда не видел более безумного существа.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, дорогая. Остин давно уже улегся спать. Утром у него тренировка, – говорит он медленно, голос вызывающе спокойный. Приближается ко мне на шаг, протягивает руку к моей голове, словно собирается померить температуру. – Ты хорошо себя чувствуешь? Может, нам позвонить твоему отцу и попросить его приехать за тобой?

Я пячусь от него, упираясь в его стол; меня тошнит от того, что ко мне относятся как к ребенку, как к идиотке, как к чокнутой.

– Это неправда. Я получила от него эсэмэску. Я… кто-то прислал мне эсэмэску с его мобиль-ника!

Тед улыбается и качает головой.

Я продолжаю:

– Вы… вы попросили его приглядывать за мной. И не потому, что тревожились о моем здоровье. Нет… – Теперь до меня доходит, так неожиданно и быстро, что я едва не теряю сознания. – Нет, вы попросили его шпионить за мной, потому что я начала копаться в деле мамы, потому что осознала: она не могла этого сделать. Никоим образом не могла.

Фраза: «Это сделали вы» – у меня на языке, но я ее не произношу. Что-то останавливает меня: что-то связанное с убежденностью, что фраза эта вытолкнет его за край пропасти, на котором он пока балансирует.

Эта фраза может вытолкнуть за край и меня. И все же, и все же я не хочу, чтобы эта моя догадка подтвердилась.

Тед стоит, глядя на меня так, словно закинулся или обкурился, словно мгновением раньше я сказала ему, что он перенесется в сказочную страну, где все даром и никто не стареет, если он выпьет мой кул-эйд.

– Ох, дорогая, ты не в порядке, так? – Он подходит ко мне, кладет большую руку мне на плечо, поглаживает его, прежде чем я сбрасываю руку. Тень от носа падает на лицо.

– Я тревожился о тебе, – мягко продолжает Тед. – Мы все тревожились. Так все начиналось и с твоей матерью, знаешь ли, когда она была в твоем возрасте. Ты начала… видеть то, чего нет?

– Что? Нет. Я не вижу того, чего нет. Почему все думают?..

– Ты знаешь, Оливия, – прерывает он меня. – Эта болезнь наследственная. Сожалею, что приходится это говорить, но у большинства болезнь впервые проявляется в подростковом возрасте. – Улыбка играет на его чисто выбритом лице. Руки опущены вниз. Он в костюме. В полночь. И костюм чернильно-черный. – Я просто тревожился о тебе, понимаешь? Я не знаю, что ты ищешь. – Он указывает на раскрытые папки, разбросанные бумаги. – Но здесь ты ничего не найдешь. Это ясно? Здесь ничего найти нельзя. Ты думаешь, что все настроены против тебя, что всё не так, что все пытаются причинить тебе вред. – Он качает головой, наклоняется, чтобы собрать бумаги, и аккуратно кладет их в нижний ящик стола. – Это паранойя, милая.

– Почему вы здесь? – спрашиваю я, наблюдая, как он задвигает ящик и выпрямляется. – Если мне начало что-то чудиться, что вы здесь де-лаете?

– Некоторым из нас приходится работать допоздна, маленькая мисс. Я знаю, ты этого не понимаешь. Твои родители никогда не работали слишком много, за всю их жизнь… но это, конечно, мое личное мнение. Что ж, все мы там, где мы есть, по той или иной причине. – Что-то происходит с его голосом: он становится более пронзительным, без слов ускоряется.

– Кто-то взял этим вечером мобильник Остина. Кто-то отправил мне эсэмэску. Вы? Вы знали, что я буду здесь, так? – Тед все смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, словно все, сказанное мною, – сущая нелепица.

И какая-то моя часть в этом с ним соглашается. Как убийцей Штерна мог быть Тед? Даже подумать об этом – безумие. Он же для нас как святой. Он взял отца деловым партнером в проект «Город призраков», когда тот потерял работу. Он нашел маме нового адвоката после того, как Грег Фостер вышел… Грег Фостер, который покончил с собой, выйдя из процесса. Грег Фостер, оставивший больнице огромную сумму денег от имени мамы.

Элементы пазла начинают складываться в голове. В ушах шумит кровь.

Грег Фостер намеревался добиться оправдания мамы. Он нам это говорил. Но внезапно он уходит, Кэрол занимает его место, спасибо Теду, и мы имеем то, что имеем.

Тед хотел, чтобы мама оставалась за решеткой.

– Вы ее подставили, – внезапно вырывается у меня, и я точно знаю: это правда. Меня бросает в жар, в холод, снова в жар, словно внутри щелкает переключатель.

– Сладенькая, я действительно не знаю, о чем ты…

– Мой вопрос – почему? – обрываю я его, пытаюсь обойтись без дрожи в голосе.

Его лицо начинает подергиваться.

– Никто не знает, почему возникает душевная болезнь, Оливия. Это одна из многих трагедий…

– Нет! Почему он? Почему Штерн? Что произошло в ту ночь?

Тед достает из кармана мобильник и начинает набирать номер. Я вышибаю телефон из его руки, быстро отступаю назад, пока не прислоняюсь к стене. На его лице шок.

– Скажите мне, что произошло в ту ночь. Я хочу знать о вашей подружке, той, которую вы привезли сюда. Вы приезжали потрахаться?

По лицу Теда проскальзывает тень печали, он хмурит лоб. Но голос его бесстрастный.

– Кто рассказал тебе о Тане?

Я шумно вбираю в себя воздух. «Таня…» – повторяю медленно, растягивая имя, воспоминания. Девушка, которая выглядит как Райна. Таня Лайвин.

Девушка, исчезнувшая в ночь гибели Штерна. Девушка, которая на газетном фотоснимке носила розовый шарф.

Исчезла. Она исчезла.

– Что вы с ней сделали? – В голосе все смешалось, меня мутит. «Мне нужно позвонить папе. Мне нужен Штерн. Мне нужно закричать».

– Ты не знаешь, что говоришь, Оливия. Ты больна. Так? – Он подходит ко мне, сжимает руками мои запястья. Я пытаюсь вырвать, но он держит крепко. – Сядь. Хорошо? Просто сядь, Оливия. Просто. Сядь. – Он заставляет меня сесть на вращающийся, обитый кожей офисный стул отца. Его руки смещаются к моим плечам, толкают меня к спинке стула.

– Прекратите. Отстаньте от меня. – Я пытаюсь вывернуться, оттолкнуть его, но он отодвигает стул к стене, удерживает меня на нем, стоит рядом, смотрит на меня сверху вниз. – Отстаньте от меня.

– Послушай, – говорит Тед, в уголках рта поблескивает слюна. – Ты не знаешь, что говоришь. Тебе все чудится. – Он наклоняется ко мне, и от него разит спиртным. Он словно облился виски. – Ты понимаешь меня? – На этом вопросе голос надламывается.

Я пулей вскакиваю со стула, чтобы метнуться к двери. Но он загораживает мне путь, вновь хватает за плечи. Человек, который прикидывался, что заботится обо мне, с давних, давних пор. Я кричу, пытаясь вырваться из его цепких, сильных рук.

– Оливия, я не хочу причинять тебе вреда, совершенно не хочу, – заверяет он меня, его челюсть каменеет. Я замечаю, что одежда на нем грязная: на рубашке длинное, овальное пятно (кофе?), но костюм, конечно, безупречного покроя. Я не могу оторвать глаз от пятна. Чтобы Тед Оукли где-то появился в грязной рубашке?

– Вы уже причинили мне вред, – шепчу я. Комната начинает вращаться перед глазами. – Вы убили моего лучшего друга. Вы отправили мою мать в тюрьму, где она занимает ваше место. Вы прикидываетесь готовым прийти на помощь, и добрым, и заботливым, но на самом деле вы… вы лжец. – Сдерживаться нет никакой возможности, и я выдаю все. – Вы убийца. И я собираюсь сказать об этом всем, чтобы они знали, чтобы каждый знал. – И тут я плюю, плюю ему в глаза – во всяком случае, целюсь.

Тед на мгновение захвачен врасплох, и его хватка на моих плечах слабеет, и я бегу к двери, и открываю ее, и успеваю сделать два шага в коридор, когда он догоняет меня и затаскивает обратно. Прижимая к себе. Чуть ли не несет на руках.

– Я никому не хотел причинять вреда. У меня не было выбора. Будь у меня выбор, Оливия, – его голос дрожит, – я бы избрал другой путь.

– Вам, значит, пришлось? – Я такая испуганная и злая, что готова взорваться. И продолжаю вырываться из его рук.

– Все не так просто. – Он качает головой. Я думаю, он даже плачет. – Нет. Не просто. Я не хотел… причинять им вреда. – Он сам не свой, дрожит всем телом. Трясутся и удерживающие меня руки. И я вся дрожу. – Я не убийца.

Горячая волна злобы накрывает меня.

– Вы трус. Вы погубили мамину жизнь. – Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком силен. Крепче сжимает мои руки и заламывает за спину, прижимает меня лицом к стене за его столом.

– Я не хотел убивать Таню. Я не хотел ее убивать. – Он тяжело дышит, чуть ли не рыдает.

– Господи. – Последний элемент пазла встает на место. Штерн увидел Теда с Таней. Увидел, как Тед убил ее. – Она же была ребенком, как и он, – удается вымолвить мне, и тут он ударяет меня лбом в стену, и я вскрикиваю.

– Вы ее трахали. Вы обманывали Клер. – Грудь горит, легкие в огне. – Почему вы это делали?

– Думай, что говоришь. Ты ничего не знаешь.

– Я знаю, что вы трус, – возражаю я, и он вновь бьет меня головой о стену, сильно. Я прикусываю язык, кровь течет в горло. Густая. С металлическим привкусом.

– Я люблю жену. Я люблю Остина. И я не хочу, чтобы все ушло. Я должен это делать в интересах семьи.

– В интересах семьи?

Но Тед меня не слушает, только держит так крепко, что я не могу шевельнуться.

– Я не… я не аморальный человек, – продолжает он. Мои запястья схвачены накрепко. – У меня семья, Оливия. Ты не понимаешь, потому что слишком молода. Ты не замужем, у тебя нет детей. А у меня есть. Я понимаю. Ставки для меня выше. Я все делал ради них. Ради моей семьи, Оливия. – Его хватка слабеет, и я пытаюсь оттолкнуть его, но он тут же сжимает мои запястья сильнее, а второй рукой вдавливает мой лоб в стену. – Это был бы конец моей жизни. И жизни Клер. И жизни Остина.

– А как насчет жизни Тани Лайвин? Насчет жизни Лукаса Штерна? И людей, которым он дорог? Вы даже не знаете… жизни скольких людей вы растоптали. Он не сделал ничего плохого. Вы убили его только потому, что он оказался не в том месте и не в то время. – Я пытаюсь повернуться лицом к Теду, чтобы выцарапать ему глаза, но он локтем вжимает меня в холодную стену кабинета.

– Я пытался поговорить с ним. Я пытался. Он не стал меня слушать. – Я чувствую, как дрожит его тело у меня за спиной. Тед еще крепче сжимает мои запястья. – Я предложил ему деньги, много денег, но он не хотел и слышать об этом. Глупый мальчишка. У меня не было выбора… не было никакого выбора. Не было… – С его губ срывается рыдание, жалкое рыдание глубокого старика.

– Вы отвратительны. Вы чертовски…

Удар. Ослепляющая боль в голове. Я сползаю на пол. Перед глазами все плывет. Я пытаюсь сесть и не могу. Я чувствую, как он отходит от меня. Проходит время – я не знаю, сколько. Не могу двигаться. Ничего не вижу.

А потом вдруг вижу Теда, сквозь туман, сгустившийся перед глазами. Он забирается на стул, что-то снимает со стены над дверью. Какой-то датчик. Остаются только свисающие провода. Потом он открывает дверь в коридор и возвращается, неся что-то в руке… большую бутылку, стеклянную, с какой-то жидкостью… начинает поливать столы и ковер. Знакомый запах: виски. Громкий удар, будто что-то разлетелось. Все происходит так быстро, что я не могу сообразить, что к чему, не могу понять, что он творит.

Его голос доносится до меня издалека.

– Извини, Оливия, – голос прерывается, он плачет. – Мне так жаль. Я надеялся, что мы сможем поговорить, что ты проявишь благоразумие. Ты мне небезразлична, Оливия, ты для меня как дочь. Ты должна это знать. Оливия, милая, я этого не планировал, будь уверена. Ты должна понять. – Чиркает спичка, поднимается стена огня, хватая меня за руки, за ноги. – Все будет выглядеть как несчастный случай. – Дверь захлопывается, щелкает замок.

Я едва могу открыть глаза, потому что от ковра начинает подниматься дым, окутывать меня.

Кабинет горит.

Глава 24

Кабинет наполнен туманом и черным воздухом. Ими же начинают заполняться легкие, так быстро все происходит. Воздух густеет, каждый вдох вызывает боль. Я пытаюсь добраться до двери, огибая огонь, лижущий ковер, принявшийся за ножки стола, но кажется, что огонь везде и на меня со всех сторон надвигаются стены жара.

Я ничего не вижу, ничего не слышу. Моргаю. Жадно открываю рот. Ни звука. Слишком жарко. Слишком жарко.

Но я все-таки ползу по той части ковра, которая еще не горит; голова пульсирует болью; хорошо хоть, что запястья не сломаны, пусть и в синяках. И пространство, по которому я могу ползти, неуклонно сужается. Но я хватаюсь за ворс и подтягиваю себя, хватаюсь и подтягиваю, хватаюсь и подтягиваю. Пытаюсь кричать, но голос подводит меня. «Пожалуйста. Помогите мне. Кто-нибудь, помогите». И тут я думаю о нем: если он ощущал то же самое, если задыхаться в дыму и захлебываться в воде – одно и то же, тогда у нас одинаковые смерти. «Штерн».

Я вижу его лицо… словно оно прямо передо мной, когда я тяну себя вперед. Каждая клеточка моего тела напрягается, болит все, каждый дюйм тела. Я должна дотянуться до этого лица. Я должна добраться до двери. Я слышу пламя, вижу его жадные рты, пожирающие все вокруг с треском и рокотом.

Провода, свисающие по стене, подсоединялись к детектору дыма. Потому не слышны сирены, потому никто не спешит на помощь.

Я вновь пытаюсь звать, кричать, но только кашляю, а словам места нет.

Ковер под руками мокрый, пропитанный жидкостью. Я пытаюсь вдыхать чистый воздух, но чистого воздуха нет. Запах бьет в лицо… мои легкие готовы взорваться… я готова взорваться. «Штерн». Я тянусь к нему – к двери, – а потом тянусь вверх и вверх, к ручке. Моя рука добирается до ручки, хватается за нее, пытается повернуть. Заперто.

В голове ни единой мысли, а потом – дыра в воздухе, в материи пространства, в ткани времени. Яркая вспышка: образ, воспоминание. Папа держит меня за руки и кружит на лужайке в струйках распылителя воды. В мельчайших капельках воды солнце рисует радуги. Мама наблюдает с крыльца, машет рукой. Ее рука исчезает всякий раз, когда я, смеясь, проношусь сквозь струйки воды.

Распылительные головки. Трубы. Вода.

Чертеж. Система автоматического проектирования. Еще одно воспоминание: чертеж из папок отца. Змеи. Я разрисовывала его цветами и листьями в тех местах, где их соединяли маленькие прямоугольники.

Снова туман. И распылитель – еще один раз, – и лицо отца, на которое падает солнечный свет, пробившийся сквозь листву. Струйки воды мочат лица, волосы, одежду.

В голове пустота. Я борюсь изо всех сил, чтобы не потерять сознание. Голос Штерна вокруг меня. Накатывает волнами, как дым. Но я не знаю, здесь он или нет.

Мои руки сквозь густой дым нащупывают ножки стула, тоже мокрые от виски, но еще не пылающие. Я цепляюсь за них, заставляю себя подняться на ноги. Чтобы добраться до проводов – Тед отсоединил от детектора дыма, – чтобы соединить их. Наверное, это лучший способ поднять тревогу и расправиться с этим дымом, который залепляет мне легкие, отнимая жизнь. Дым стоит стеной. Я опираюсь о стену ладонями, заставляю колени не подгибаться, пытаюсь удержать каждую мышцу и косточку от признания поражения. Ощупываю стену в густом дыму и нахожу маленькую выступающую квадратную коробочку. Пожарная тревога.

Я ищу провода. Грудь разрывается. Не могу дышать. Не могу дышать. Соединяю провода наощупь, без уверенности, что правильно, сознание уходит.

Ничего не меняется. Мои пальцы находят коробочку, еще раз, а потом находят маленький переключатель… щелкают им.

И тут же комната наполняется ревом. Все мокрое, вода льется из распылителей на потолке. Моя голова – один гигантский мокрый крик.

Я отключаюсь, но прихожу в себя, когда где-то вдалеке слышатся крики, и я тоже кричу. Мои руки скользят по стене, колени подгибаются, и я наконец сползаю на пол. Желудок уходит в пятки, как на русских горках. Грохот, вспышка.

Крики, крики. Дверь открывается. Врываются люди. Сапоги. Шлемы. Голоса, которых я не узнаю, руки, поднимают, поднимают меня.

Тишина.

– Ливер, ты не можешь оставаться здесь.

Очень темно. Штерн рядом со мной. Нет эха, нет пепла или холода, пространства вокруг нас не существует. И тут я осознаю: «Я умерла».

– Еще нет, – возражает он. – Уходи, или ты здесь застрянешь.

– Я хочу остаться с тобой, – голос долетает из далекого далека, но я чувствую, что он рядом, и я тянусь к нему. Когда мы соприкасаемся, то падаем друг в друга, наши крики встречаются, чтобы стать рекой. Мы сливаемся в единое целое.

– Нет. Ты не хочешь здесь оставаться. Это Нигде, Ливер. Серое пространство. Мы не сможем оставаться здесь вдвоем.

Снежинки. Я вижу его голос, как маленькие точки света, летящие сквозь темноту и исчезающие. Едва появившись. Тысяча крохотных смертей в один-единственный момент. «Серое пространство», – шепчу я, понимая, что раньше я находилась лишь на его краю и теперь шмякаюсь в середину. Я его часть.

– Как долго я здесь?

– Не знаю, Ливер. В Сером пространстве нет времени.

– Я не могу оставить тебя, Штерн. – Мой голос зависает между невидимыми стенами, а затем его засасывает в ничто. – Если есть возможность провести с тобой еще одну минуту, я на это пойду. – Я чувствую, будто завернута в шелка, будто плыву сквозь туман-облако.

– Лив… я должен уйти. И после ухода уже не смогу вернуться.

– Никогда?

– Я смогу приходить к тебе во сне.

– Я едва помню свои сны.

– Эти ты вспомнишь.

– Штерн…

– Лив…

– Лукас…

– Оливия Джейн…

– Я хочу, чтобы ты знал… – Я замолкаю. Это мой последний шанс, и поэтому, бестелесная, посреди Нигде, я говорю ему: – Я люблю тебя.

– Я любил тебя с тех пор, как нам исполнилось четыре, – просто отвечает он.

– Но в тот день… когда мы поцеловались, ты сказал, что это ошибка. Ты убежал. Помнишь?

– Разумеется, помню. Это не было ошибкой, Лив. В голове у меня помутилось. Я не знал, что с этим делать. Думаю, мы оба не знали. Но я всегда любил тебя. Всегда. И буду любить тебя, пока ты вновь не придешь ко мне. Как-то и где-то. Очень, очень нескоро. Ты придешь ко мне.

– Пожалуйста, Штерн. Пожалуйста, позволь мне остаться здесь. Мы любим друг друга. Позволь остаться. – И это все, чего я хочу. Остаться здесь. Здесь я никогда не буду чувствовать себя одинокой, потому что мы со Штерном слились друг с другом. Мы стали едины. – Мое место там, где ты.

– Нет, Оливия. – Его голос такой нежный. Его голос. Голос, который я всегда буду слышать в голове, голос, который я буду слышать до самой старости, когда уже не смогу двигаться. – Ты должна жить. И я должен умереть.

– Но я не хочу возвращаться. Я не знаю, как.

– Просто… – начинает он. – Я чувствую, как его тело покидает мое, и потом его губы касаются моих, на мгновение обжигают. – Проснись.

Глава 25

– Просыпайся, Ливи. Ливи, Ливи, Ливи, – голос Уинн. Пиканье мониторов и поскрипывание колес в коридоре. Я шевелюсь, пытаюсь открыть глаза: все очень яркое.

Короткое воспоминание о губах Штерна, скользящих по моим губам, холодном, темном Нигде, которое держало нас. «Он меня любит».

Я пытаюсь сесть, но даже попытка двинуться вызывает ощущение, будто меня пронзают ножами. Большая часть правого плеча онемела от боли. В груди все горит.

Голос отца, очень близкий:

– Хитер, позови медсестру. Она шевелится. Она просыпается.

Просыпаюсь… я проснулась. Я жива. «Нет». Я хотела остаться. Я хотела остаться с ним, в том завернутом в шелка месте навсегда. Почему он не захотел, чтобы я осталась?

Голос Хитер:

– Просто нажми ту кнопку у кровати, Дейв. Это кнопка вызова.

– Эта?

– Да, дорогой. Она самая. – Голоса тихие, нерешительные. Голос Уинн совсем другой.

– Я хочу нажать! – визжит она.

– Ш-ш-ш, – одергивает ее Хитер.

Легкие жжет, глаза болят: я пытаюсь открыть их, но все слишком яркое. Лицо Штерна разбивается об меня, как волна. Его голос поет, как и в тех случаях, когда он бежал по дюнам к «О, Сюзанне»: «Погода ясная была, а дождик лил и лил. Так солнце жгло, что я замёрз – мне белый свет не мил. О Ливер, не плачь ты обо мне».

Я жду. Я жду, что он придет, как и прежде. Это последнее место, которое он видел живым: «О, Сюзанну», мой дом. И каким-то образом дом звал его ко мне.

Всегда, но не сейчас.

И я начинаю понимать: он ушел от меня. Мой Штерн. Моя любовь. Сердце сжимается в груди, сворачивается клубком, словно раненый зверек.

Я чувствую, как маленькие пальчики сжимают мои.

– Уинни, – хриплю я.

Маленькие пальчики еще сильнее сжимают мою правую руку. Большие пальцы охватывают левую, другие, тоже большие, поглаживают висок, убирая волосы за ухо.

– Папа.

Я поворачиваю голову, открываю глаза чуть шире, вижу его улыбку, солнце за его головой, потолок, высокий и широкий, как небеса.

– Который час? Как долго я пробыла здесь?

– Лив. – Уголки его рта дрожат, когда он произносит мое имя. Он садится рядом со мной на кровать, целует мои щеки, лоб, нос. – Ты пролежала без сознания почти тридцать шесть часов. Мы не знали… очнешься ли ты. – Он качает головой, в глазах слезы. – Ливия, ты так нас напугала. Не знаю, что бы я делал, если бы потерял тебя. – Он вновь целует меня в лоб, и я чувствую влагу его лица. Уинн уже на руках Хитер, и та мягко покачивает ее с другой стороны кровати, чтобы успокоить. – Моя сладкая, маленькая девочка, – говорит папа, убирая прядь волос с моего лба. – Райна тоже прописалась здесь. Две ночи не отходила от тебя, держала за руку. Так устала, что час тому назад я попросил ее поехать домой и немного поспать.

Мысль о Райне на какие-то мгновения согревает меня, но тут же я холодею: я потеряла практически два дня. Два дня пролежала в коме. И теперь осталось два дня, а потом наступит Судный день.

– Мама знает? – шепчу я.

Прежде чем он успевает ответить, дверь распахивается. Входят несколько человек, в том числе и женщина в белом халате, ее темные волосы небрежно собраны в пучок.

– Она очнулась. – Женщина улыбается папе, подбадривая его. Трое людей – я догадываюсь, интерны – подходят к моей кровати, и папа отступает в сторону, чтобы они могли осмотреть меня.

– Привет, Оливия. Я доктор Кейри, – представляется мне невысокая женщина, берет за руку, считает пульс. – Я приглядывала за тобой после того, как тебя привезли сюда, и перевязывала твои ожоги. Ты помнишь, что произошло? – Молодой интерн – симпатичный парень, если бы не огромная черная родинка на левой щеке, – трет о мой лоб термометр-полоску.

– Пожар. Я находилась в кабинете папы… и Тед… – но тут я захожусь в кашле.

Она прикладывает руку к моей груди, сажает меня чуть повыше, выслушивает стетоскопом легкие.

– Ладно. Не торопись. Отдыхай. Твоим легким крепко досталось.

Другой интерн – высокая, худющая женщина – что-то делает с мешком с жидкостью на штативе, прежде чем закрепить на моем бицепсе манжету для измерения давления и накачать ее.

– Сто двадцать на восемьдесят, – докладывает она.

Доктор Кейри кивает:

– Хорошо. Идеально.

Приступ кашля затихает. Я пытаюсь вдохнуть.

– По шкале от одного до десяти как ты оцениваешь свое самочувствие?

Я задумываюсь. С давлением все в порядке, но тело…

– На четыре. Не очень. Грудь сильно болит и голова. И мое плечо. И выше колена. – Я смотрю на себя и вижу, что упомянутые мною места перевязаны. Наверное, ожоги, о которых она упоминала. И тут я думаю о моем времени в Нигде, со Штерном, как наши губы соприкасались в темноте, когда мы сливались воедино. Там я чувствовала себя хорошо. Лучше, чем хорошо: идеально.

Но я вернулась. «Ты должна жить», – сказал он, и я должна жить.

– Пока ты была без сознания, мы провели всестороннее обследование. Легкие у тебя восстановятся полностью, и с остальным все будет хорошо. Но ты надышалась окиси углерода и дыма. Несколько месяцев дышать будешь с бо́льшим трудом, чем всегда. Словно астматик. Просто удивительно, что ты до сих пор с нами. Наверное, оттуда кто-то приглядывает за тобой. – Она смотрит в потолок. Улыбается, около глаз собираются морщинки. Интерны тоже улыбаются. – Несколько дней ты будешь чувствовать себя не в своей тарелке, в некотором недоумении. Тебе надо побольше отдыхать. Если ничего экстраординарного не случится, завтра мы тебя выпишем.

– Завтра? – повторяю я слабым голосом. «Нет у меня так много времени». – А если я уже прекрасно себя чувствую? Могу я выписаться из больницы сегодня?

– Вероятно, нет, Оливия, но все возможно. Мы будет постоянно контролировать твое состояние и посмотрим, что можно сделать. – Доктор Кейри направляется к двери, интерны – за ней. – Я еще вернусь. Надо взять у тебя кровь на анализ. Позвони, если тебе что-нибудь понадобится. – Дверь за ними захлопывается.

Я поворачиваюсь к отцу и возвращаю разговор к тому месту, где нас прервали:

– Мама?

Он смотрит на Хитер. Вытирает каплю пота с верхней губы.

– Мы не стали ее тревожить. И доктор думает – слава Богу, – что все образуется.

Я сажусь повыше на больничной кровати, стараясь не смотреть на иглу, торчащую из моего предплечья, трубка от которой тянется к шта-тиву.

– Папа… – Я начинаю плакать, и он сжимает мою руку. Я почти умерла, могла остаться где-то между мирами и уже не вернуться сюда. Я моргаю от слишком яркого света в больничной палате и плачу сильнее, скорблю по Штерну, которого окончательно потеряла. – Тед… он был там… он… – Я вновь начинаю кашлять.

– Ш-ш-ш, дорогая, – говорит папа. Хитер – Уинн обезьянкой держится за ее шею – подходит к нему. – Мы все знаем про Теда.

От изумления кашель только усиливается. Когда приступ проходит, мне удается прохрипеть:

– Знаете?

– Он взял на себя всю ответственность.

– Правда?

Он вздыхает.

– Я сам не поверил, когда услышал. Он бы вышел сухим из воды, если бы копы не остановили его. За управление автомобилем в пьяном виде. – Папа кладет руку мне на лоб. – Нашли в багажнике зажигалки, спички. Он устроил пожар, чтобы получить страховку. Я ничего не знал о его планах. Но, Лив, он понятия не имел, что ты внутри. Абсолютно. Из-за этого не находит себе места. И поверь мне, я его не жалею. – Глубокий вздох. – Велики шансы, что он сядет в тюрьму, и на большой срок. Подождем и посмотрим. Для нас это шок.

Я борюсь с болью в легких.

– Папа… я о другом.

– Успокойся, Лив. Чем меньше ты говоришь, тем лучше.

– Нет… есть о чем поговорить. – Я сажусь еще выше, пристально смотрю на него. Глубоко вдыхаю. – Тед Оукли сжег Город призраков не ради страховки. Он пытался убить меня.

Папа вскидывает брови.

– С какой стати Теду Оукли пытаться убить тебя? – мягко спрашивает он. – Я думаю, у тебя просто путается в голове. Ты же слышала доктора Кейри? Она предупредила, что несколько дней так и будет.

– С головой у меня все в порядке, папа. Послушай меня. Он убил еще двоих. – У папы округляются глаза, он переглядывается с Хитер. – Он узнал, что мне это известно, и попытался убить меня. Запер меня в твоем кабинете и поджег его. Какая там страховка! Ты должен мне поверить… должен… – Я опять закашливаюсь, выхаркивая черноту из своих легких.

– Лив, – мягко говорит Хитер, опуская Уинн на пол. – Тебе нужно отдохнуть, понимаешь, дорогая? А потом мы обо всем этом поговорим, через несколько дней, когда тебе станет лучше.

– Все у меня отлично! – взвываю я, чувствуя себя совершенно беспомощной. Они все сгрудились у моей кровати, смотрят на меня как на инвалида с отключившимся мозгом. – Вас там не было! Я знаю, Тед-гребаный-Оукли, – Хитер закрывает уши Уинн, – убийца, а вы думаете, что я свихнулась, но это не так. Он подставил маму. А когда я догадалась об этом, заманил меня в ловушку. Взял мобильник Остина и…

– Оливия, пожалуйста… твоя мать призналась в убийстве. И хотя Тед сделал что-то ужасное, обвинять человека в том, что он сознательно пытался…

– Пусть она договорит, Дэвид, – вмешивается Хитер. И в эту секунду я люблю эту женщину.

Папа откидывается на спинку стула, трет лоб.

– Тед взял мобильник Остина. Узнал, что я попросила Остина оставить открытой дверь в Город призраков. Он знал, что я буду там одна. – Я перехожу к главному. – Перед тем, как Штерн умер, исчезла девушка, Таня Лайвин… вы можете это проверить. У Теда и Тани был роман. Он сам сказал мне об этом. Остин говорил мне, что Тед обманывает жену, но я не думаю, что он что-то знал наверняка. Думаю, Таня собиралась обо всем рассказать и разбить семью Теда, поэтому он ее убил. Он убил и Штерна, а вину возложил на маму.

Я жду каких-либо изменений в лицах папы и Хитер, осознания глубины падения Теда. Но они смотрят на меня, и в глазах читается жалость. Даже Уинн прониклась общим настроением – стоит рядом со мной и поглаживает руку, в которую воткнута игла. Словно жалеет больного котенка.

– Я не знаю, что ты слышала от Остина или какие отношения у Теда с Клер, но насчет мамы это чистая ерунда. Мы говорили об этом миллион раз.

– Ее подставили!

Папа смотрит на меня и вздыхает.

– Ты чертовски устала. – он наклоняется вперед, накрывает мою руку своей. – Ты в шоке. Но мы поставим тебя на ноги. – Он нажимает на кнопку вызова медсестры. – Пусть они сделают все необходимые анализы, чтобы мы могли как можно быстрее отвезти тебя домой, где ты действительно выспишься.

– Мы поставим тебя на ноги, – обезьянничает Уинн и улыбается, показывая дырки вместо зубов.

Но они не знают, откуда я только что вернулась. Они не знают, что я просто обязана довести дело до конца.

«Осталось два дня. У нас есть ответы, Штерн, – посылаю я ему свою мысль. Надеясь, что она достигнет адресата, где бы он сейчас ни находился. – Теперь нам нужны доказательства».

Остаток дня и вечер я провожу в палате, или смотрю отупляющий телевизор, или пытаюсь вновь заговорить с папой о Теде. Все мои попытки он пресекает. Чем более настойчивой я становлюсь, тем меньше внимания обращает он на мои слова, и в какой-то момент, думаю, просто перестает меня слушать. Воспринимая мои слова бредом. Вечером приходят медсестры, чтобы перевязать наиболее серьезные ожоги на груди, плече, бедре. Отмачивают повязки в холодной воде, насухо все промокают, накладывают стерильные салфетки, перевязывают, закрепляют бинты хирургической лентой.

Только наутро меня наконец-то выписывают. Один день. Один паршивый день. Папа и Хитер хлопочут надо мной, укладывают в постель. Приносят поднос с соками и супом, ставят мой компьютер на стул у моей кровати, на случай, если я захочу что-нибудь посмотреть на Нетфликс[36].

– Если тебе что-то понадобится – просто крикни, – говорит мне Хитер, когда она и папа уже у двери. – Мы будем внизу.

Я решаю, что нет смысла вновь заводить разговор о Теде. Пока нет доказательств, я ничего не добьюсь.

– Я не калека, – отвечаю я им. – Если мне что-нибудь понадобится, я спущусь вниз.

– Ты слишком уж гордая, Лив. – Папа пытается обратить все в шутку. – Если два с половиной человека согласились бы в мгновение ока выполнять любое мое желание, я бы непременно этим воспользовался.

Он закрывает дверь. Я лежу в постели с закрытыми глазами, потому что потолок над головой вращается. Есть еще один элемент пазла, который не занял положенного места в обще картине: тело Тани. Штерна, еще не мертвого, но потерявшего сознание и тяжело раненного, Тед сбросил с пирса. Это означало, что Штерн попытался убежать, добраться до «О, Сюзанны», где ему обязательно оказали бы помощь. Тед, вероятно, преследовал его по берегу.

Но тело Тани так и не нашли. Штерна вынесло на берег… и довольно быстро, потому что кровь еще не успела свернуться, продолжала течь из раны и попала на руки мамы, когда она нашла и скорбела о нем. Но не тело Тани. Его на берег не вынесло. Почему? Как могло тело исчезнуть? Что он с ним сделал?

Я перекатываюсь на бок, глубоко задумываюсь, но ничего в голову не приходит.

Я перекатываюсь на спину, дышу глубоко, думаю, стараюсь не плакать.

«Я могу это сделать».

Я вспоминаю все, что произошло после первого появления Штерна. Как он показал мне спрятанные карамельки. Как мы вместе играли на кабинетном рояле на складе. Спущенные колеса. Странные отношения между мной и Остином, которым я до сих пор не могу подобрать подходящего названия. Как мы отправились в гости к Мариэтте Джонс. И какой результат дала эта авантюра? Нулевой.

Что-то я упускаю. Мариэтта Джонс вновь вспомнилась мне: в связи с историей Аннабель об ингаляторе одноклассника, который Мариэтта спрятала в своем рояле. В том месте, куда могла приходить снова и снова.

В месте, находившемся рядом с ней… слишком очевидном. Чертовски очевидном.

Разумеется. Тед поступил точно так же: спрятал улики в самом близком к себе месте, на территории его любимого проекта, месте, которое он знал как свои пять пальцев, которое держал под полным контролем. В месте ее убийства.

– Срань господня, – шепчу я себе. – Город призраков. – Стройку тогда еще не закончили. Кондоминиум только возводили.

Тело он спрятал там. Я в этом уверена, уверена больше, чем в чем-либо еще. Но как мне это доказать?

Через несколько минут я встаю и осторожно иду в ванную. Груди и плечо красные, опухшие, а лицо в зеркале призрачное – того и гляди растает в воздухе. Может, я принесла частицу того места с собой… частицу Штерна, остающуюся во мне после того, как мы слились воедино вне времени, вне пространства, лишенные какой-то формы? «Я любил тебя с тех пор, как нам исполнилось четыре».

Думаю, я тоже любила его все это время: только до меня это дошло за неделю до смерти Штерна.

Но во всяком случае, я это поняла. Мы оба поняли. Сердце не меняется. Теперь я это знаю. А может, знала всегда.

Я найду способ все исправить.

Я выхожу в коридор, мягко закрываю за собой дверь комнаты. Хитер и папа о чем-то беседуют на кухне. Стоя в коридоре, я едва могу разобрать их приглушенные голоса, доносящиеся снизу. Затаив дыхание, я прислушиваюсь.

– …Да, я согласна, что она в шоке, Дэвид. Я пребывала в таком же состоянии, когда нашла Лиама. Какие только мысли не вертелись в голове… ничего не имело смысла. Но не думаю, что мой случай уникальный.

– Через несколько дней она придет в себя, поверь мне.

– Дорогой, я думаю, это не всё… я думаю, стрессовая ситуация, в которую она попала, да еще завтрашний приговор Мириам… Она выдумывает истории, чувствуя, что у нее нет другого выхода. Я хочу сказать, это слишком тяжелая ноша для шестнадцатилетней… для любого.

– И что я могу сделать? Что мне делать?

Короткая пауза, а потом:

– Убеди ее с кем-нибудь поговорить, Дэвид. С профессионалом, который знает, как действовать в подобных обстоятельствах. Мы с этим уже не справимся. Нам это не по плечу.

Еще пауза. Я задерживаю дыхание, дожидаясь его ответа:

– У нее… у нее был ужасный опыт психотерапии… давным-давно, Хитер. Доктор, которого мы нашли через школу. Меня это так огорчило… – Он замолкает.

– Дэвид… ты ей отец.

Папа вздыхает.

– Ты права, – говорит он устало, но решительно. – Она поднимет скандал, но я ей отец. Я заставлю ее пойти.

– Со временем она поймет, когда у нее самой будут дети. – Я слышу поцелуй. Содрогаюсь.

Я возвращаюсь в свою комнату, меня распирает от злости, я отбрасываю вещи, лежащие на полу, ранец для книг летит через комнату; я сворачиваю блузки и грязное нижнее белье в тугие комки и швыряю в стены. Это приятно. Кожа горит, и легкие горят, но я не обращаю внимания и бросаю, бросаю… Затем хватаю грязные коротенькие шорты, которые я носила чуть ли не каждый день – и в тот день, когда оказалась с Остином в Городе призраков, перед тем, как едва не сгорела заживо, – и бросаю их с особой яростью в потолочный вентилятор. Когда они ударяются об него, что-то вылетает из кармана и падает на ковер в паре футов от меня.

Я подхожу, сажусь на корточки. Монетка. Монетка, которую Медуза дала мне в парке в тот день, когда я отогнала от нее Карлоса и его дружков-недоумков. Я верчу ее в пальцах, начинаю отскребать прилипшую грязь. Обнаруживаю, что это совсем не монетка, а круглая серебряная подвеска, и на ней выгравированы три буквы: М.К.Т.

Инициалы моей мамы. Мириам Кэтлин Тайт.

Я видела ее раньше: помню, как она свисала с тоненькой серебряной цепочки. Ее мать подарила моей эту подвеску на шестнадцатый день рождения. Я даже не знала, что мама потеряла ее. Медуза, живущая на пляже, ее нашла. Это же обычное занятие Медузы – постоянно бродить и находить потерянное.

Постоянно бродить. У меня перехватывает дыхание. В ту ночь… она могла что-то увидеть в ту ночь.

Медуза. Я поднимаю с пола свои любимые коротенькие шорты, осторожно надеваю, не обращая внимание на головокружение, на резкие уколы боли в легких. Выскальзываю из комнаты, в самый последний момент вспомнив про сумочку, спускаюсь вниз. Папа и Хитер все еще на кухне, пьют чай из больших белых кружек. Я проскакиваю мимо двери, надеясь, что они меня не заметят. Увы.

– Оливия Джейн, – папа поднимается со стула, невероятно быстро, и выходит в прихожую до того, как я успеваю открыть входную дверь. – Пытаешь удрать?

– Нет, папа. – Я поправляю сумочку, заглядываю на кухню. – Привет, Хитер! – Голос мой очень, очень веселый.

Она тепло мне улыбается.

– Как самочувствие, Оливия?

– Гораздо лучше, – отвечаю я, – но у меня приступ клаустрофобии. Ничего, если я проедусь вдоль улицы?

– Если у тебя клаустрофобия, в твоем распоряжении весь дом, Лив, – заявляет отец, но я слышу в его голосе мягкость. – Плюс нам скоро менять твои повязки. Доктор Кейри сказала, каждый день, если ты хочешь, чтобы все зажило и не инфицировалось.

Я приближаюсь к двери, кладу руку на ручку.

– Смотри, – я достаю мобильник из сумочки, показываю отцу, потом снимаю ключи от его пикапа с гвоздика у двери, улыбаюсь во все тридцать два зуба, – если я тебе понадоблюсь, даже через десять минут, просто позвони. Я буду рядом и в полной безопасности, будь уверен. Обещаю вам, все будет хорошо. Со мной все будет хорошо. Я люблю вас обоих и вернусь, прежде чем вы заметите, что я уехала. Отлично! Скоро увидимся!

Папа стоит с круглыми глазами, впитывая в себя мой поток слов. Я открываю дверь, захлопываю за собой и запрыгиваю в его старый «шеви», прежде чем он успевает меня остановить.

Сжимаю старую мамину подвеску в руке, пока еду по Уэст-Гроув, мимо Бист-Бич и торгового центра «Смути-Кингед», где работала после первого года учебы в старшей школе, к той полоске берега, рядом с которой стоит «О, Сюзанна». Той полоске берега, где оборвалась жизнь Штерна, где его сбросили в океан под безмолвным оком луны. Я оставляю папин пикап на ближайшей стоянке и иду по траве к мягкому песку. Останавливаюсь через каждые несколько шагов, чтобы отдышаться. Легкие горят, словно их то и дело протыкают ножом. Состояние ужасное.

Старый дом высится неподалеку, и солнце слишком яркое. Я не вижу надписей на стенах и двери. Прокручиваю время назад. Мне восемь лет, и я бегу домой после того, как мы со Штерном лазали по деревьям. Окна моего прекрасного пурпурного дома сверкают золотом. Мамина музыка разносится по пляжу и зовет меня. «Обед, Ливи, – говорит музыка. – Папа готовит мясо по-техасски. Позже ты сможешь помочь мне с глазурью для торта. Цвет выберешь сама, милая». Музыка смеется, набирает силу, взрывается, захлестывает меня, растворяет в себе, я готова слушать и слушать ее. До конца вечности.

Но я не могу, поэтому прокручиваю время вперед, в настоящее: тот же берег, мой старый, разваливающийся дом детства, поиск Медузы. С океана дует ветер, злые волны с силой набрасываются на берег, разлетаются фонтанами брызг, утаскивают с собой песок. Впереди горит костер, от одного его вида и запаха легкие болят еще сильнее. Рядом с ним несколько человек. Они смеются. Кто-то играет на гитаре: мелодию я не узнаю.

Я осматриваю пирсы, пока не замечаю лачугу, построенную под одним из наиболее сгнивших. Я видела, как Медуза появлялась из нее, но никогда к ней не приближалась. Лачуга крошечная: из досок и кусков дерева, которые Медуза собрала на берегу. Вместо двери – парусиновое полотнище. Воняет гадостно.

Я заглядываю внутрь. Медуза свернулась в углу: похоже, спит; бок прикрыт полотенцем, спина прижата к деревянной стене, второе полотенце на ногах. Остальное пространство лачуги завалено мусором: кучи ракушек, коробок из-под пиццы, стеклянных бутылок, целая гора разнокалиберных шлепанцев и другой обуви.

– Медуза, – тихо зову я, чтобы не испугать.

Ее глаза открываются. Она медленно садится, спутанные седые волосы падают на лицо. Глаза красные, кожа под ними висит темными складками, словно ей не терпится сползти с мышц и костей и убежать. Полотенце с ног она подтягивает к груди: не могу сказать – то ли замерзла, то ли испугалась.

– Оливия, – говорит она, облизывая тонкие, растрескавшиеся губы.

– Мне надо поговорить с вами. – Она еще крепче прижимает полотенце к груди. – Окажите мне услугу, – добавляю я еще мягче.

Она всматривается в меня, молча, склонив голову, глаза поблескивают, язык то появляется, то исчезает, словно проверяет, какой сегодня воздух.

Не зная, как еще объяснить, что мне от нее нужно, я разжимаю кулак – на ладони лежит очищенная подвеска, которую протягиваю ей. На солнечном свете подвеска бы заблестела.

– Моя мама, – продолжаю я, волны наполовину глушат мой голос. – Вы нашли эту подвеску. Дали мне. Вы знали ее. Вы знали, кто она.

Она кивает. Медленно поднимается на четвереньки, ползет по мне. С согнутой спиной, на дрожащих руках и ногах. Приблизившись, поднимается, распрямляет, насколько возможно, спину и с грустью смотрит на меня.

– Si, да, tu madre[37]. Ты видишь. Я это нашла. – Медуза указывает на подвеску. – Она потеряла ее.

Я облизываю губы.

– Давно… в прошлом году… она была здесь, и юноша, которого убили. Вы тоже здесь были? Вы видели?

Ее голова начинает трястись, все тело, губы изгибаются и распрямляются, всасываются в рот, прижимаясь к деснам, и отходят от них. Я вижу, что она уже теряет связь с реальностью, уходит в свой мир.

Наклоняюсь к ней, говорю тихо и спокойно:

– Медуза, мне ничего от вас не надо. Я только должна знать, что вы видели, если видели, ничего больше. Пожалуйста, – молю я. – Пожалуйста.

– Si. Lo vi, – внезапно говорит она. Несколько раз моргает, смотрит на волны. – Я это видела.

– Что вы видели? Вы видели его… юношу? Высокий… с черными волосами…

– Я его видела. Si. Sangre, cubriendo todo su cuerpo…[38] – Она показывает на голову, потом вниз на грудь и руки.

– По его телу. – Я тяжело дышу. – Кровь?

– Si, по его телу. Кровь. Везде… – Ее руки сжимаются в кулаки, раскрываются. Она начинает рыть песок. – Мужчина преследует его, бьет по голове un ladrillo[39], и sangre, кровь, и юноша – se callo[40]. – Она показывает, падает на песок, закрывает глаза, тело дрожит. – Я предупреждаю тебя, этот человек. Я вижу… этот темный человек… он бросает юношу в воду. Он убегает.

Темный человек. Тед. Я пытаюсь подавить дрожь, которая начинает меня бить.

– Этот темный человек видел вас?

Она качает головой.

– Я пряталась там. – Указывает на один из пирсов впереди.

– А моя мама? – настаиваю я. – Что случилось?

– Она приходит, mas tarde[41], и юноша уже вновь на песке, – шепчет Медуза, подносит пальцы ко рту. – Y, entonces, todavia estrava sangrando – кровь у него все идет, – и она видит его, и громко кричит, и бежит, и садится, и кладет голову на колени, и руками касается головы, крови, и она плачет, и она очень печальная…

– Она пыталась остановить кровотечение, – шепчу я. – В голове у нее помутилось, – говорю я. – Она каким-то образом поверила, что именно она причина кровотечения, именно она каким-то образом убила его. У нее просто помутилось в голове.

– Она целует его голову. Она говорит: «Мне так жаль. Мне так жаль». Она все время плачет.

Я это буквально вижу: моя мать на песке со Штерном, кровь течет ей на колени, он умирает у нее на руках. И все во мне взрывается: чернота в легких, каждый внутренний орган, каждая мозговая клеточка, и я плачу тяжелыми, горючими, солеными слезами.

– Потом за ней пришла la policia. Она говорила только: «Мне так жаль, мне так жаль», – и она огляделась и сказала: «Скажите Оливии, что мне так жаль. Скажите ей, что я люблю ее».

Перед тем, как ее увели, она обратилась ко мне. Я думаю над словами, которые она повторяла вечером, поглаживая мои волосы при свете лампы на прикроватном столике, когда ветер легонько надувал занавески: «Ты самое прекрасное, что я создала. Прекраснее музыки, больше, чем музыка».

«Она этого не сделала. Штерн был настоящим. Он настоящий. Я в своем уме».

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, девочка, – шепчет Медуза, ее рука на моей голове, и я обнимаю ее ноги, и она продолжает повторять «ш-ш-ш», и я долго-долго остаюсь рядом с ней.

«Скажите ей, что я ее люблю». Никто мне не сказал. Да и зачем.

Я всегда это знала.

Глава 26

С соседнего холма я наблюдаю – у меня на коленях блокнот, – как металлические шары рушат закопченные стены Города призраков.

Это оглушающее, великолепное зрелище. Отец его лицезреть не смог. Он все еще злится на себя за то, что поверил Теду, а не мне, все еще в ужасе от того, что человек, которому он полностью доверял, оказался, как он сам и сказал, «чертовым маньяком».

Как только папа действительно созрел для того, чтобы выслушать всю историю, я ему ее рассказала: Штерн, правда, стал «внезапной догадкой». Базировалась моя история главным образом на выводах из информации, полученных от Остина, и на том, к чему привела меня логика. Поскольку больше не имело смысла скрывать мою цветовую слепоту, я рассказала и об этом. Он встревожился, задал мне миллион вопросов, постоянно обнимал и прижимал к себе, но уже определенно не думал, что я чокнутая. А мне больше всего требовалось именно это. Он пообещал найти мне хорошего врача, заверил, что мы что-нибудь придумаем. И это меня вполне устраивало. Приятно, когда от родителей нет тайн.

Я тянусь к тюбику акварели, выжимаю чуть-чуть на маленький мольберт, окунаю в нее кисточку. Мне без разницы, что краска выглядит для меня черной, хотя на тюбике написано «Ализариновая красная». Мне нравится, что я вновь рисую кистью, веду ее кончик по бумаге.

Итак, я рисую. Я рисую пыль, поднимающуюся в небо, рисую смерть этого гиблого места. Смерть, которая, возможно, возродит жизнь.

Удивительно, но в полицейском участке вчера вечером Медуза не замерзла. Ей дали одеяла, горячего чая, и как только она начала говорить, все получилось более чем складно. И что еще удивительнее, они слушали.

Я рассказала им правду: о поджоге, о том, как Тед заманил меня в западню после того, как я отправилась в Город призраков, чтобы найти улики против него. Я рассказала им о Тане Лайвин, о том, что у нее и Теда был роман. Они навострили уши, услышав ее имя. Весь год они пытались найти ее убийцу, и они подозревали Теда, потому что знали, что он разговаривал с Таней по телефону и обменивался с ней эсэмесками, но пока что понятия не имели, как связать его с ее исчезновением. Они предупредили нас, что в случае с богатым, располагающим хорошими адвокатами человеком косвенные улики далеко не всегда ведут к обвинительному приговору. Но они убедили окружного прокурора отложить судебный процесс моей мамы в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Так что она получила шанс.

Я наблюдаю, как они работают, мужчины в пыльных сапогах и светоотражающих куртках, под облаками, готовыми пролиться дождем. Это музыка – слышать, как валятся стены. Скоро останутся только груды пыли, штукатурки, дерева и осколков стекла, в которых они будут искать человеческие останки. Кости. Зубы.

Я рисую темницу, в которой сидели наконец-то освобожденные призраки, и я рисую Штерна, каким запомнила до того, как все изменилось: подсвеченного солнцем, с ослепительной улыбкой, взглядом, устремленным в сарай нашего старого дома, «О, Сюзанны». Я закрываю глаза и теперь слышу только скрежет огромных машин, срывающих с лица земли Город призраков, и думаю о его лице: прямые углы челюсти, глаза, заглядывающие в глубины моей души, – о том, что даже черный, серый и белый, он казался более многоцветным, чем любой другой человек, когда-либо увиденный мной.

Вот я и рисую его, стоящего в углу большого, измазанного акварельными красками листа, моего лучшего друга, который даже в смерти заставил меня сражаться, когда я уже думала, что все кончено. Я полощу кисточку в банке с водой.

До сих пор не знаю, что реально. Может, Штерн – выдумка моего измученного мозга, призванная освободить, вывести на поверхность все то, что я уже знала в глубине души. Может, мой разум решил, что столько боли одному телу не выдержать, вот он и сформировал образ Штерна, чтобы я смогла как-то разделить с ним свою боль. Чтобы у меня оставалась надежда. Чтобы я сама не пошла ко дну. Чтобы продолжила любить. И бороться.

И однако… сомнения оставались. Если вспомнить то, что мог знать только Штерн. Если принять во внимание ощущения, которые возникали у меня перед его приходом: словно мы оба перебрасывали мост через пропасть между жизнью и смертью, которая существовала в сером пространстве, ранее неведомом нам обоим. Я даже представить себе не могу, как это все можно выдумать.

Я закончила Штерна и рисую Медузу. Копы попытались отправить ее в приют, предложив ей чистую постель, и душ, и много чего еще, но она отказалась. Ей нравится жить на песке, искать сокровища. Я рисую ее на большой куче сверкающих расчесок, океан вздымается вокруг ее ног, превратившихся в хвост с плавниками. То есть она может нырнуть и спастись, если возникает такая необходимость, если ей угрожает опасность, совсем как русалка в маминых историях, которые она рассказывала мне в детстве. Медуза всегда знает, где обрести дом.

Тяжелые облака опускаются ниже, большие зубастые машины уже растаскивают крупные обломки, и тут за моей спиной слышатся шаги. Я поворачиваюсь, и сердце учащенно бьется. Остин, поднимающийся по склону холма. Под глазами темные мешки, словно в последнее время он тоже плохо спал.

Я не знаю, что ему известно. Я не знаю, в курсе чего он был. И когда я смотрю на его лицо, я думаю о Теде, хотя биологически они не родственники. Я начинаю быстро паковать рисовальные принадлежности.

– Оливия… подожди. Пожалуйста, не уходи.

– Остин, я не могу говорить с тобой.

– Только послушай секундочку. Пожалуйста, – молит он. Голос сиплый, севший. – Я давно уже тебя ищу. Потом понял, что ты, скорее всего, здесь.

– Ладно, – киваю я, но мне как-то не по себе. Хотя я у него в долгу… во всяком случае, считаю, что должна его выслушать. – Садись.

Он садится нерешительно рядом со мной.

– Я пытался поговорить с тобой с того момента, как узнал, что ты в больнице. Полиция приходила в дом. Они допрашивали Теда о пожаре. Он сказал, что все дело в страховке, знаешь ли…

– Я знаю, что он сказал.

Остин хмурится, смотрит в землю.

– Оливия… я знаю, ты можешь мне не верить, но я действительно ничего не знал. Ничего. А потом было уже поздно.

– Ты пришел, чтобы сказать мне об этом? Что сообразил, о чем речь, слишком поздно? – Вдалеке рушится еще одна стена здания.

– Нет. – Он пробегает пальцами по волосам. – Я пришел, чтобы извиниться. За… за все. За то, что держал все в секрете от тебя слишком долго.

– Почему ты ничего не сказал раньше? Почему просто не признался во всем? Многое бы изменилось к лучшему. Остин… все эта история не по зубам ни тебе, ни мне.

– Оливия. Если бы я знал, что есть причина, по которой он хочет держать тебя под колпаком… помимо того, что он о тебе тревожится… я бы сразу все рассказал. – Остин прикусывает нижнюю губу. – Тед воспитывал меня чуть ли не всю жизнь. Был мне отцом… – У него перехватывает дыхание, он закашливается. – Я не знал, что все это ложь, – выплевывает он.

Я смотрю на развалины, на серое небо, на участок шоссе, которое ведет в Броудвейт, к крохотной камере мамы.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты.

Остин шумно сглатывает слюну.

– В тот вечер, когда ты приходила на обед и он сорвался… я сказал тебе, что он, возможно, расстроен из-за какой-то сделки. Но после того, как я отвез тебя домой, осознал, что сорвался он после того, как ты упомянула о слушаниях.

Я киваю, и на его лице отражается печаль: она читается в опущенных уголках его прекрасного рта, в тике его правой щеки, под глазом.

– Я продолжал думать об этом, о странностях его поведения. И потом, другим вечером, в кондоминиуме, – он краснеет, бросает на меня короткий взгляд, – после нашей ссоры и твоего ухода, у меня возникло предчувствие беды: как будто он замешан в чем-то плохом и ты – уж не знаю, как и с какого бока, – тоже к этому причастна. – Он обхватывает руками колени, крепко, будто ему надо за что-то держаться. – Я спросил его об этом. Хотел знать, почему он одержим тобой и тем, что ты делаешь, что говоришь. Почему он хотел, чтобы я с тобой сблизился. Я сказал ему, что все это дурно пахнет и, по-моему, он мне насчет чего-то лжет. Я сказал ему, что он, похоже, ходит налево. И тогда он… взорвался.

– И что ты сделал?

– Ну… я попытался дозвониться до тебя… но ты не отвечала. Я пошел спать, в надежде, что утром смогу с тобой связаться. Когда проснулся, мобильника на прикроватном столике не нашел. Мне показалось это странным, потому что я точно положил его туда перед тем, как отключиться. – Он вновь прикусывает нижнюю губу, моргает, прикрывает глаза от солнца. – Я позвонил на него с маминой линии стационарной связи… и услышал, как он звонит в кабинете Теда. Увидел эсэмэски.

– Те, что он посылал мне. Прикидываясь тобой.

Остин откашливается, вырывает травинку, которая растет рядом с одеялом; видно, как под мятой рубашкой поло напрягаются мышцы живота.

– Да. Те. Потом приехали копы, чтобы поговорить с Тедом. Он говорил о страховочной афере… это не имело смысла. И полиция упомянула девушку, которая оказалась внутри, когда вспыхнул пожар. Они упомянули тебя. Он причинил тебе вред. Я это знал. Я… – Он смотрит на меня, его начинает трясти. Я никогда не видела трясущегося Остина Морса. Я никогда не видела даже взъерошенного Остина Морса. – Я не знаю, почему я сразу не сказал все копам, прямо там… может, моей маме. Я просто… стоял столбом. Может, я идиот, но я хотел сначала поговорить с тобой, других мыслей у меня не было. Я звонил тебе домой, снова и снова. Я звонил в больницу. Они сказали, что тебя уже выписали. Я позволил ему причинить тебе вред… мне надо было это предотвратить… я не знал, что он задумал… – У него перехватывает дыхание.

– И ты меня искал?

– Я бы искал тебя вечность. Правда, Тайт. Я так легко не отступаюсь.

Остин придвигается ко мне, нерешительно берет мою руку в свою. Его большую, теплую руку. Против воли лицо Штерна осаждает мой ра-зум, втыкает иглы боли в мои обожженные легкие. Я задаюсь вопросом, а так ли это всегда, если тебе кого-то очень недостает: нож вонзается в нутро, стоит только подумать об утрате… Я возвращаюсь в настоящее. В здесь и сейчас. К Остину. К парню, которого я ненавидела. К парню, которого хотела. Парню, которого прощу за незнание. В конце концов, как мало мы действительно знаем.

Я прикасаюсь кончиками пальцев к его лицу, потому что он выглядит таким грустным, и мне внезапно хочется пожалеть его, показать, что его печаль не осталась незамеченной. Он целует мои пальцы, один за другим, гладит мою ладонь. Держит меня за руку под грохочущую симфонию разрушения Города призраков.

– Оливия?

– Да?

– Я боюсь.

– Знаю.

– Я боюсь того, что случится… когда все это разрушат, – говорит он, наблюдая за машинами, поглощающими кирпич, бетон, стекло; сжимает зубы, правой ногой ковыряет землю. – Мама ничего не говорит. Она просто… она кричит, а потом из нее слова не вытянешь. Дом какой-то другой. Словно его укутала темнота, даже в ясный день… – Он замолкает, смотрит на меня.

– Что бы ни случилось, Остин, ты не один, – говорю я ему и легонько целую в щеку. – И никогда не будешь один.

– Обещаешь, Тайт? – В тихом голосе надежда.

– Да, Морс. Обещаю.

Я встаю, поднимаю одеяло с травы, складываю, убираю в ранец для книг рисовальные принадлежности. Протягиваю Остину руку, чтобы поднять его с земли. Все новые патрульные машины съезжаются к руинам Города призраков; копы то и дело включают фонарики, переговариваются по рациям.

– Пошли. – Я беру его под руку, дрожу, чувствуя присутствие множества призраков, которые вскользь касаются моей теплой, обожженной, живой кожи. – Нечего нам тут больше делать.

Остин предлагает отвезти меня домой, но я отказываюсь. Хочу пройтись, подержать в руках листья, позволить влажному ветерку охладить кожу, высушить пот, почувствовать землю под ногами. Я иду медленно, длинным путем. Добираюсь домой только через час.

Запахи обеда приветствуют меня, как только я открываю дверь: густые запахи варящихся макарон, жарящегося мяса, оливкового масла, чего-то еще, положенного в сковороду. Я вижу Уинн в гостиной: лицо освещают отблески работающего телевизора, мультяшные герои визжат так громко, что она меня не слышит. Папа сидит за кухонным столом, Хитер стоит рядом, массирует спину, успокаивает.

На мгновение я вижу папу и Хитер не родителями, а обычными людьми, которым хорошо рядом, которые помогают и поддерживают друг друга. И тут же вновь вижу их родителями – и немного сержусь, потому что старикам не положено прикасаться друг к другу, когда молодые могут застать их за этим занятием.

Я стою в дверях. Он поднимает голову, видит меня.

– Ливи… дорогая… – По звуку его голоса, по блеску глаз я знаю: что-то случилось. Бросаю ранец для книг и одеяло в прихожей, спешу к нему. Он встает, обнимает меня.

– Папа… что? Что такое?

– Полиция…

– Я только что оттуда. Видела демонтаж. – У меня скручивает желудок. – Они что-то нашли?

Он еще крепче прижимает меня к себе.

– Кости.

– Тани? – спрашиваю я, гадая, стоит ли сейчас Штерн рядом со мной, невидимый даже для меня.

– Им еще надо провести экспертизу. Чтобы знать наверняка. – Папа шумно выдыхает. – Они собираются сделать все быстро. Разумеется, это все меняет. Это улики… вещественные доказательства того, что Тед причастен к другому убийству, что он преступник, что он использовал маму в своей игре, манипулировал ею, основываясь на том, что знал о ней, о ее болезни.

Мама. Я хочу позвонить ей, бежать к ней, устроить пикник на песке и бегать с ней в прибое. Я задаюсь вопросом: может, мне все это снится? Я чувствую, что я парю, лечу, сотканная из света и воздуха.

– Мы вытащим ее оттуда, Лив, мы ее вы-тащим…

У него перехватывает дыхание. Хитер подходит к нам, обнимает меня, и ее руки соприкасаются с руками папы. Что-то происходит помимо нашей воли, что-то меняется, и тогда тебе приходится приспосабливаться. Или умереть с голоду. Это свобода. Выбор, который ты должна сделать, чтобы двигаться вперед, чтобы жить.

Я позволяю им обоим обнимать меня, зажатая между их сердец; запахи обеда окутывают нас, поднимаются к потолку. «Мы вытащим ее оттуда».

Глава 27

Но мама не приезжает домой.

Полиции требуется неделя, чтобы подтвердить, что в Городе призраков найдены останки Тани Лайвин, и арестовать Теда.

На маминых слушаниях, восемь дней спустя, скорее формальных, чем необходимых, с губ прокурора слетает самое лучшее из когда-либо придуманных человеком слов: «Невиновна». И еще три, невероятных и удивительных: «Все обвинения сняты».

Мы все плачем. Папа, и Хитер, и Райна, которая пришла и сидит рядом со мной, и держит мою руку на своих коленях, а скамья очень похожа на церковную. И мы все обнимаемся и не отпускаем друг друга чуть ли не часы.

Невиновна.

Все обвинения сняты.

Свободна.

Но при этом домой она не едет.

Она не может прокрутить время назад и стереть все, что случилось, через что ей пришлось пройти.

Тед Оукли, сначала арестованный за поджог и отпущенный под невероятно высокий залог (разумеется, такие деньги для него не проблема), арестован вновь – не только за убийство, но и за распространение наркотиков. Кокаина. После первого ареста прокурор Майами получил ордер на обыск дома Теда, и его подчиненные нашли много любопытного: гору спрятанных документов, свидетельствующих о финансировании строительства Города призраков на деньги, заработанные Тедом на кокаине.

Прокурор Майами получил роскошное дело: с причиной знакомства Теда с Таней. Причина ее смерти состояла в том, что она решила таким способом оплатить свое обучение в колледже, восемьдесят тысяч долларов. Тед взял ее не только в любовницы, но и в сбытчицы: из кампуса Майамского университета деньги текли устойчивым потоком. Но в какой-то момент она стала требовать от Теда больше денег и больше внимания. Начала угрожать, он пришел в отчаяние, вот и похоронил ее под новым многоквартирным комплексом, тогда еще недостроенном. А Штерн умер, оказавшись нежелательным свидетелем.

Эффект домино.

Увязнув слишком глубоко, Тед рехнулся. Вся его жизнь могла пойти под откос: чтобы этого не случилось, он предпочитал обрывать жизни других. Сомневаюсь, что он видел себя убийцей, и уж точно ни в чем не раскаивался, находя себе все новые оправдания.

Тед Оукли считал, что ему дозволено больше других. Естественно, он богатый, влиятельный, щедрый. А мама больна, разводится и живет на жалованье учителя музыки и – иногда – на гонорары от исполнения ее музыкальных произведений. Всем проще следовать такой логике. Всем проще верить, что она могла убить в момент помутнения сознания.

И я знаю, что сознание может помутиться у любого.

Нет среди нас защищенных или невосприимчивых к хаосу, из которого родилась Вселенная. Мы созданы из хаоса и будем возвращаться в него снова, и снова, и снова. Наши сердца будут биться ради него, тогда как разумом мы будем искать порядок и находить, почти всегда, что его нет.

– Здесь направо, – говорю я Райне. – Конец Коллинс-стрит… там будет указатель. – Я смотрю в окно, ищу его: «Кейлиер-Хаус». Солнечный свет вливается в ветровое стекло, кожа Райны сверкает, заплетенные в косу длинные темные волосы напоминают обсидиане.

– Смотри. Видишь? – Я указываю на дом по левую сторону улицы… не просто дом, а старинный викторианский особняк с крашеными ставнями. Большая просторная лужайка. Пальмовые рощицы, цветы, японский садик справа, просторная веранда. Скорее курорт, а не психиатрическая клиника. Мамина награда: покинуть тюрьму, чтобы попасть в другое заточение, для тех, у кого плохо с головой.

Райна резко поворачивает, заезжая на автомобильную стоянку. Меня бросает вперед, я хватаюсь за живот.

– Ты в порядке, девочка? – Райна ставит ручку коробки передач на парковку, смотрит на меня. Я глубоко вдыхаю, отвечаю кивком. – Закрой на секунду глаза, – требует она. Я закрываю, а потом чувствую, как ее большие пальцы нажимают на мой лоб. – Это твой третий глаз, – говорит она мне. – Мамин новый бойфренд, учитель йоги, только что научил меня этому. Пробуждает твою интуицию или что-то такое.

Ее руки пахнут табаком «Драм», который она держит в маленькой нише под радиоприемником и жасминовым лосьоном для рук.

– И что это должно означать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – признает она. – Чувак делает это всякий раз, когда я его вижу. – Я открываю глаза, и мы обе смеемся. Узел в моем животе начинает развязываться. – Черт, – мягко добавляет она. – Так хочется, чтобы Штерн был здесь.

Он возникает перед моим мысленным взором будто живой, и я осознаю: она столь многого не знает… я должна так много рассказать ей.

– Я… я любила его. – Я смотрю на мои руки, лежащие на коленях. – Я никогда тебе не говорила. Мы поцеловались за неделю до его смерти. Мы любили друг друга. – Я встречаюсь с ней взглядом и чувствую, что в моих глазах слезы.

– Ну… да. – Райна вытирает влагу с моих щек. – Это же было очевидно, с первого дня. Он всегда так тебя любил. – Она вжимается спиной в спинку сиденья и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. – Я даже ревновала, потому что вы, казалось, видели только друг друга. – Ее миндалевидные глаза блестят, голос мягкий. – Я рада, что ты до этого дошла. И рада, что ты наконец-то сказала мне.

Я киваю, проглатываю комок в горле. Какое-то время мы сидим молча.

– А что… – нарушает она жаркую тишину, – …у тебя с Морсом? У вас уже все на мази или как? – Она вскидывает брови, улыбается.

Я шлепаю ее по бедру ладонью.

– Ну?.. – настаивает она.

– Я не знаю, Райн. Он действительно… очень клевый, и мне нравится быть с ним, но после того, что случилось… – Я замолкаю. – Чувствую, что буду идиоткой, если кому-нибудь доверюсь. – Я провожу пальцем по приборному щитку, оставляя на нем свободную от пыли полоску. – Со Штерном я никогда такого не чувствовала. Никогда. Даже не задавалась вопросом, хороший он парень или нет, – просто знала, что хороший. И сравняться с ним никто не может. Лучше Штерна никого нет.

Райна тянется к моей руке, зажимает между своих у себя на коленях.

– Лив, речь не о том, чтобы найти другого парня, который заменит тебе Штерна. Ты права, второго такого, скорее всего, нет. – Руки у нее теплые. Между нашими пальцами образуется холодная пленка пота. – Может, ты просто должна позволить людям любить тебя. Должна дать им шанс.

– Сейчас мне трудно пойти на это.

– Я знаю, детка.

Мы сидим в жарком автомобиле еще несколько секунд, молча, с переплетенными пальцами.

– Наверное, мне пора идти, – говорю я.

Райна обнимает меня, и я ощущаю на себе ее руки, даже когда вылезаю из автомобиля.

– Оставайся с мамой сколько захочешь, – говорит она мне. – Я подожду.

* * *

– Она в конце коридора. Комната тридцать шесть, – говорит медсестра, указывая, где мамина комната. Отдельная комната. И никакой тебе охраны.

Я прижимаю к груди глиняный горшок с денежным деревом, которое принесла маме, благодарю медсестру и иду по коридору с большими окнами, в которые вливается свет. На подоконниках много комнатных растений, которые пьют этот свет, становясь зеленее и зеленее. Лоб у меня в поту, руки дрожат.

Тридцать шесть. Серебряные цифры блестят на двери. Я тихонько стучу. Изнутри доносятся какие-то звуки, словно ножки стула скребут по полу. Я наклоняюсь к денежному дереву, вдыхаю его запах. Хочу на чем-то сосредоточиться, на чем-то конкретном.

Открывается дверь. Лицо мамы, подсвеченное солнцем. Моя мама… она сияет.

– Ливи!

Она прижимает меня к себе, крепко обнимает. Я держу денежное дерево у нее за спиной. Я ожидала увидеть грязный спортивный костюм, в котором видела ее в Броудвейте, но на ней красивые черные слаксы и белая шелковая блузка с круглыми перламутровыми пуговицами, которую она всегда надевала на репетиции.

Прижавшись лицом к ее шее, я ощущаю безмерное облегчение: пахнет она, как и всегда, плюмерией, хотя рядом этих растений не видно, и самую малость океаном. Эти запахи вернулись к ней словно по мановению волшебной палочки.

– Моя милая девочка, – говорит она моим волосам, и я утыкаюсь носом в плечо мамы, чтобы и дальше наслаждаться ее ароматом. – Мне нравится твое зеленое платье. – Отступает на шаг, оглядывает меня. – Ты слишком худая, Лив, но платье очень красивое. Подходит к твоим рыжим волосам. – Легонько касается моего перевязанного плеча, царапины над глазом. – Эти повязки, правда, с твоим нарядом не сочетаются, – шутит она, вновь прижимает к себе, чтобы поцеловать в лоб.

– Я принесла это тебе. – Теперь я отступаю на шаг и протягиваю ей денежное дерево. – Я подумала… подумала, что оно напомнит тебе о доме.

Она улыбается, широко. Берет горшок и ставит на подоконник.

– Посмотри на него. – Глаза у нее ясные, голос четкий; она выглядит нормальной, выглядит сама собой. – Совсем как в моей старой студии, Лив. Мне нравится. Мне очень нравится.

Комната небольшая, обставлена скромно, но это ее комната. Кровать в углу, около нее вязаный ковер, мягкие занавески с маленькими цветочками, подвязанные с обеих сторон огромного окна – никаких тебе решеток, – которое выходит в сад, маленький деревянный письменный стол и…

– Твой кабинетный рояль! Мама! Как он здесь оказался?

Я подхожу к нему – всего несколько шагов, – пробегаю пальцами по скамье, крышке, гладкому верху.

– Твой отец. – Мама улыбается. – Он попросил Мередит Кейлиер – она здесь хозяйка – подобрать мне комнату, в которую можно поставить рояль. И она подобрала. – Мама похлопывает рукой по роялю.

Мое сердце начинает биться сильнее – от надежды.

– Папа это сделал?

– Конечно.

Я пытаюсь прочитать ее взгляд, найти в нем вывод, совпадающий с моим: они по-прежнему любят друг друга. Собираются вновь сойтись. Оба это знают – больше, чем когда бы то ни было, – но слишком боятся, чтобы озвучить эти мысли.

– Мама… ты не думаешь… может…

Я не договариваю – боюсь, что слишком разволную ее; пусть она сейчас принимает другие лекарства, и они вроде бы работают, никогда не знаешь, что произойдет, когда она сломается. «Она не убийца, но это не значит, что она здорова», – так сказала мне Норма, ее лечащий врач, на прошлой неделе, когда я плакала в трубку, умоляя отпустить маму к нам, к обычной жизни.

«Она не готова, – заявила Норма. – Ей нужно время, чтобы поправиться, чтобы стать такой же, как прежде, а пока необходимо наблюдение специалистов. Просто навещайте ее. Она хочет видеть вас здесь. Хочет, чтобы вы видели, как она поправляется».

Я хочу сказать ей прямо сейчас, когда она берет обе мои руки в свои: «Пошли домой». Ее тонкие пальцы обнимают мои, и кожа у нее мягкая. Кожа моей мамы.

– Мы не собираемся опять сходиться, Ливи, – говорит она, и мое сердце проваливается в самый низ живота. – Твой отец и я будем всегда любить друг друга, но под нашей семейной жизнью подведена черта.

– Но… если вы любите друг друга, тогда почему? Почему нет? – Я понимаю, это отчаянная, детская логика, но ничего не могу с собой по-делать.

– Потому что… – она вздыхает, убирает за ухо прядь волос, – …этого недостаточно. В конце концов. Мы… мы двигались каждый в своем направлении, отдаляясь друг от друга, долгое время. Мы оба хотели этого, пусть это и болезненно. Мы поступили правильно – и твой отец, и я. Я действительно так думаю, Лив. Можешь мне по-верить.

Я смотрю на нее.

– Я просто не понимаю, когда все изменилось, мама. Я хочу сказать… мне казалось, что вы идеальная пара. Во всем подходили друг другу. Почему вы разошлись?

– Лив, мы оба стремились, чтобы все у нас получилось. Хотели, чтобы получилось, и какое-то время вроде бы нам это удавалось. Мы не хотели причинять тебе страдания. – Она замолкает, насупливает брови, на лбу глубокие морщины. – Но нас относило друг от друга, пропасть между нами углублялась, и мне было очень плохо. Мне давали ужасные лекарства, ты помнишь, я не могла встать с постели, не могла сочинять, ничего не могла делать, а я, вместо того, чтобы пойти к врачу, как следовало, просто перестала их принимать, и стало только хуже. Твой отец прошел через многое. Мы оба прошли через многое. Из-за этого наши отношения начали разваливаться: в голове у меня творилось что-то ужасное. Это было плохо. Это было неправильно.

– Но он все еще любит тебя, мама.

– Я это знаю, Лив, – говорит она, берет меня за руки; ее глаза сверкают, такие ясные. – И ради той любви, которую я испытывала и испытываю к твоему отцу, я позволила ему уйти. Жить своей жизнью. Я знаю, вроде бы в этом нет особого смысла, когда я говорю об этом вслух, но это и мой единственный путь к выздоровлению.

– Но ты не думаешь, что Хитер…

– Я все знаю о Хитер, – прерывает она меня, чувствуя, что я хочу сказать какую-то гадость, – и о том, что ей пришлось пережить. Она, похоже, хорошая женщина, Лив. Такая, судя по всему, и нужна твоему отцу, так что я за него только рада. Действительно рада, потому что если бы я выбрала ненависть, это решение не было бы правильным. Честное слово, Лив. Я имела возможность выбирать и выбрала радость. Ясно? Я сосредотачиваюсь на хорошем, на том, что у меня есть. – Она сжимает мою руку. – В этом месте мне хорошо, и люди заботятся обо мне, пока я определяюсь с тем, как мне самой заботиться о себе. Я наконец-то начала выздоравливать, учиться тому, как это можно сделать, Лив. Поверь мне.

– Мама. – Я поворачиваюсь к кабинетному роялю, поднимаю крышку. – Мне нужно знать…

– Что, дорогая?

– Штерн. – Едва я произношу его фамилию, она напрягается, на лице стыд. Но я продолжаю, потому что должна, должна знать. – Мама… почему ты призналась?

Слезы текут из глаз.

– Я… я думала, что сделала это, – говорит она. – Мои руки были в крови… и я думала… я хотела… – С губ срывается крик боли. – Я слишком давно не принимала лекарства, и в голове все помутилось, Лив. – Глубокий вдох. – Я не хотела тебе этого говорить, но, и это правда, я думала о том, чтобы покончить с собой. Больше чем думала. В то время очень плохо соображала. В голове образовалась черная дыра, все у меня перепуталось… я просто подумала, что, должно быть, убила его. Я ничего не помнила… ничего. Только мои руки. Его голову на моих коленях…

– Все хорошо, мама. – Интуитивно я подхожу к ней, обнимаю.

Она винила себя все это время в смерти Штерна. Она держала всю вину в себе, не позволяла своему разуму открыть правду о той ночи.

Через несколько минут мама отступает на шаг, мы беремся за руки, окруженные белым. Белые стены. Белая кровать. Белое солнце. Мы присаживаемся на скамью у рояля.

– Как видишь, Ливи, – наконец говорит она, – здесь не такая и дыра, правда? Все простенько, я знаю… но я думаю, мне здесь неплохо. Что скажешь?

Я оглядываюсь. Белые стены. Белая кровать. Белое солнце. Белые стены. Голые стены. Какая-то мысль формируется в голове… передается пальцам. Я резко поднимаюсь со скамьи, кладу руки маме на плечи.

– Подожди минутку, мама. Хорошо?

– Куда ты идешь?

– Сейчас вернусь, мама! Одна минутка!

Я бегу по широкому, залитому солнцем коридору, мимо сестринского поста, нескольких других пациентов, которые что-то делают в общей столовой, радиоприемника, настроенного на волну НОР[42], кричу женщине с короткой стрижкой, которая сидит за стойкой в вестибюле, «Сейчас вернусь» – и выскакиваю на автомобильную стоянку. Райна спит, тихонько посапывая, на откинутой назад спинке переднего сиденья. Я сую руку через опущенное стекло, отпираю дверцу, беру ранец для книг, нажимаю на кнопку блокировки дверного замка, бегу назад.

Когда возвращаюсь, мама все еще за роялем.

– Подумала, что ты, возможно, свихнулась и убежала из города, – шутит она, опираясь локтями на крышку рояля.

– Нет-нет, – говорю я ей. – Просто вспомнила, что кое-что тебе привезла.

Я отодвигаю стул от стола и расстегиваю ранец.

Достаю альбом для рисования, уголь, красную ручку, чернила. Мама оживляется. Я тоже, глядя на ее лицо.

– Живопись для твоего нового места, – говорю я. – Но рисовать мне лучше под музыку.

– Ох, Лив… я не… мои руки… они еще не такие, как прежде, знаешь ли.

– Мама… как будет звучать музыка – неважно. – На мгновение мелькает мысль о том, чтобы рассказать о моих «рисовальных» проблемах, но что-то меня останавливает… возможно, страх, что она начнет винить себя. Тогда свет уйдет из ее глаз, а процесс выздоровления затормозится и в голове все опять перемешается. Поэтому о себе я ничего не рассказываю. – Просто играй.

– Что ж, – вздыхает мама, – только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Она медленно поднимает крышку, пальцы зависают над клавиатурой, словно она не знает, что делать дальше. Но потом руки касаются клавиш и уже двигаются сами: наполняют комнату звуками, которым действительно удается в каком-то смысле остановить время, заставить забыть обо всем плохом. И когда я рисую ее, она такая же, какой всегда и была, когда играла: молодая, и длинноволосая, и с русалочьим хвостом, и сильная, и страстная, и здоровая.

Свободная.

Я осторожно вырываю лист, когда заканчиваю, и кладу перед ней.

– Лив. – Она поворачивается ко мне, мой рисунок трясется в ее руках, когда она на него смотрит. – Ты помнишь. Историю про русалку.

– Разумеется, помню, – отвечаю я. Меня переполняет радость, я удивлена, что мое тело еще не разорвалось от нее. – Это моя любимая история.

Она кладет рисунок на скамью и подходит, чтобы обнять меня. Крупные слезы счастья катятся по нашим щекам, когда мы стоим, покачиваясь, словно танцуем. В ее белой комнате, с белыми занавесками, белым ковром, белым солнечным светом, голубым небом. Голубым небом.

– Мама! – Срань господня срань господня срань господня.

Она отстраняется, в тревоге смотрит на меня.

– Что-то не так? Что не так? Что?

– Нет… просто… небо. – Мы поворачиваемся, чтобы взглянуть на него. Надежда, которая вдруг вспыхнула во мне, не умирает: я вижу, что оно голубое.

Не серое. Голубое. Я думала, что лучшее слово в английской языке – «невиновна», но теперь меняю свое мнение.

Это «голубое».

Все мое тело расцветает: никогда в жизни не видела ничего более яркого, более сверкающего, чем это небо. Сегодня. Я уже и забыла, каково это – видеть его. Видеть цвет.

Голубое. Каждая моя клеточка восторгается им.

– Действительно, небо прекрасное, правда? – говорит она, и я открываю глаза еще шире, потому что хочу, что их полностью затопила голубизна. – Мы должны выйти из дома, чтобы насладиться им, Лив. Оно слишком хорошо, чтобы смотреть на него через окно.

Я колеблюсь. В животе трепещет страх… страх, что все это исчезнет, как только я покину ее.

– Что ты собираешься делать?

Она оглядывается на кабинетный рояль.

– Думаю, буду продолжать играть. – В ее глазах блеск, который я узнаю: полуночный озорной блеск, и щеки у нее зарумянились, я это вижу. Никогда не думала, что такая мелочь вызовет у меня щенячий восторг, от которого мурашки бегут по коже: я уже и забыла, что можно так радоваться.

– Я скоро вернусь, мама, – обещаю я и снова обнимаю ее. Она целует меня в лоб. Ее губы мягкие. И волосы хорошо пахнут. Пустячки… пустячки, значение которых не осознаешь, пока они не уходят, а потом возвращаются вновь, словно по мановению волшебной палочки. – Очень скоро.

Я выхожу из маминой комнаты, стою за дверью долгую минуту, пока до меня вновь не доносятся звуки музыки, потом иду по коридору, возвращаюсь к жизни, которая ждет меня за порогом «Кейлиер-Хаус».

К Райне, которая уже проснулась и подпевает радиоприемнику, дожидаясь меня.

К яркому лазурному небу.

Глава 28

По другую сторону хаоса – порядок.

Порядок – это то, что мы обращаем в явь: инстинкт, вбитый в наши лягушачьи мозги, чтобы помочь нам не опускаться на все четыре конечности, даже если вокруг нас царит хаос, пытающийся сбить нас с ног, отправить в бездонное Нигде, в Серое пространство.

Люди умирают. Иногда они умирают слишком рано. И тогда горе едва не сокрушает все.

Едва. Но потом приходит осознание, что жить все-таки стоит, даже для того, чтобы еще раз вдохнуть очень специфический запах твоей матери, запах, который ты ощущала, когда она вечером наклонялась над тобой, прежде чем ты засыпала, и рассказывала тебе снова и снова о том, что делало человека свободным, и что ты создана для чего-то, и ты поймешь, для чего именно, пусть на это уйдет немало времени, пусть даже твое предназначение – запомнить эту историю и рассказать ее или сохранить.

Ты помнишь, как это важно – жить, потому что есть любовь, даже если ты не можешь прикоснуться к ней руками или губами. Есть любовь.

– Лив! – Хитер зовет меня, стоя у лестницы с Уинн на руках, покачиваясь взад-вперед в сверкающих розовых туфлях без каблука.

– Почти готова! Почти! – Я наклоняюсь через перила. Мои волосы – влажное месиво, мое платье наполовину надето, краска все еще пятнает мои предплечья и локти: я забыла оттереть ее в душе.

Хитер выглядит прекрасно. Я – как чучело: ненакрашенная, туфли провалились в какую-то загадочную черную дыру, образовавшуюся среди развалов одежды на полу моей комнаты (кто знает, что еще я обнаружу в ней, если действительно начну искать); тюбики с краской разбросаны по подоконнику, картина, над которой я работаю очень медленно весь прошлый месяц, с тех пор, как первый раз навестила маму, на мольберте блестит красно-коричневым, зеленым, ярко-желтым, олифой. Всякий раз, заканчивая картину, я отвожу ее маме. Она уже начала шутить, что за неимением другого места я использую ее комнату вместо выставочной галереи.

– Я еду в церковь, – говорит Хитер. – Моя сестра ждет в машине, а твой отец уже там. – Она улыбается, улыбка счастливая и нервная. – Скоро увидимся.

– Ско-о-оро уви-и-идимся, Ли-и-иви, – пищит Уинн.

Я сбегаю вниз. Подобрав платье, чтобы не запутаться в подоле, беру Уинн на руки. Повязки с меня наконец-то сняли, и я только привыкаю к шрамам, выступающим и розовым, и пытаюсь найти способ превратить их в нормальную кожу. Райна говорит, что с ним я выгляжу «круто». Пэм, моя новая психотерапевтша, которая чем-то напоминает восторженную, повзрослевшую, познавшую прелести йоги и хиппизма Райн, говорит, что физическое тело – идея себя, что-то вроде шрама: недолго существующая складка времени, мимолетное связующее энергии и сердца, преходящее, теряющееся в вечности.

– Мама-сэндвич, – шепчу я на ушко Уинн, и она так заразительно смеется, будто никогда не слышала ничего более смешного. Мы наклоняемся к Хитер, я подаюсь правее, Уинн – левее, и мы одновременно целуем ее в обе щеки. Он нее пахнет медовой росой и лаком для волос.

Я опускаю Уинн на пол, и она продолжает вертеться, восхищаясь блеском своих туфелек с забавными помпонами.

– Тебе нужна помощь? – спрашиваю я Хитер. – С платьем, автомобилем, чем-то еще?

– Как смотрится мой макияж? Все хорошо? Мои волосы… они не растрепались? Может, распустить их? – спрашивает она, касаясь пучка на затылке, которые держат воедино заколки с жемчугом, и всматривается в мое лицо, боясь увидеть: «Ох, ох, ты все сделала неправильно».

Снаружи ее сестра нетерпеливо жмет на клаксон. Хитер глубоко вдыхает.

– Я просила ее не приезжать, – говорит она. – Я уже опаздываю, а от нее столько суеты.

Я совершенно уверена, что папа сейчас нервно меряет шагами какую-нибудь комнату в церкви, все от нервов. Вчера перед обедом он час репетировал со мной ответы на вопросы священника.

– Ты выглядишь идеально, – заверяю я ее, понимая, что именно этого ей хочется. Совершенства. Порядка. И в этом нет ничего плохого.

– Не думала я, что буду так нервничать. – Она смеется, выдыхает, качает головой. Одной рукой поправляет платье на груди, другой хватает руку Уинн. – Ты успеешь к четырем?

Я киваю.

– Буду стараться.

Несколько минут спустя, когда я уже в своей комнате, надела туфли и накладываю последний слой блеска для губ, раздается трель дверного звонка. Я поправляю мамину серебряную подвеску, чтобы та легла точно посередине, и спешу вниз, чтобы открыть дверь.

– Оливия Тайт, – говорит он, во фраке, привалившись к дверному косяку. Проводит рукой по густым, светлым волосам, оглядывает меня с головы до ног. Шумно сглатывает слюну, прежде чем продолжить. И может вымолвить всего лишь: – Вау… Я хочу сказать. Вау.

По какой-то причине я в этот момент могу думать только об Уинн, о том, как она верещит, пребывая в крайнем волнении: «Вау-вау-вау-вау-вау». Конечно же, я начинаю смеяться, глупо улыбаюсь, смущаюсь, делаю шаг к нему.

– Остин Морс.

Он кладет руки на талию моего шелкового сине-голубого платья, прижимает к себе – к теплой груди и быстро бьющемуся сердцу, – и я не закрываю глаза, и мы целуемся на пороге, и солнечный свет золотит его лицо. И продолжаем целоваться, пока не начинает жужжать мой мобильник.

Райна. «Вытаскивай руку из штанов Морса и приезжай за мной!»

– Пора, – говорю я ему и стараюсь вырваться из его объятий, но это трудно, очень трудно, хотя я до сих пор не разобралась окончательно, кто для меня Остин и кем я его воспринимаю. Просто очень приятно с кем-то целоваться. Я целую его губы, ямочку на правой щеке, сверкающую на солнце скулу. – Да, пора… Который вообще час? Это всего лишь человеческое изобретение… часы…

Он смеется.

– Я думаю, время обретет значение, когда речь пойдет о твоей свадьбе.

– Ох. Да… свадьба. – Я с удивлением смотрю на него. – А я-то гадала, чего это ты во фраке.

Остин перебирается на заднее сиденье моей ржавой развалюхи, когда появляется Райна: сегодня с двумя косами и в изумрудно-зеленом платье. На часах самое начало пятого.

Мы втроем едем – стекла опущены и сентябрьский ветер безобразничает с нашими волосами – мимо плюмерий и сладких акаций, аромат которых смешивается с запахом свежескошенной травы. В радиоприемнике поет Боб Дилан. Как будут выглядеть мои волосы, когда мы выйдем из автомобиля, меня не волнует. Сейчас мне хорошо как никогда. Поэтому ничего меня не волнует.

Мы проезжаем мимо Доувдейл-парк. Карусель такая яркая: все лошадки чисто вымыты, с пастельными гривами и большими зелеными глазами. Я и забыла, какая она красивая, как я часами каталась на ней, маленькой девочкой, сидя на коленях мамы.

И тут в зеркало заднего обзора я вновь вижу его: воспоминание о нем, в цвете, живого, сидящего на заднем сиденье рядом с Остином. На мгновение нас четверо, забившихся в мой автомобиль, словно мы едем на двойное свидание, о котором никто, кроме нас, не знает. Я и Штерн. Мой Штерн. И прямо здесь и сейчас я вижу, как он – Штерн – высовывает лицо из окна, как делал всегда, и ветер треплет его черные волосы, и его светло-коричневые глаза щурятся от предвечернего солнечного света.

На секунду – на секунду, которая длится вечность, – он поворачивает голову и смотрит мне в глаза. Он улыбается, он улыбается, не волнуясь о щелочке между передними зубами; улыбается, и я знаю, что означает его улыбка: он свободен.

А потом он уходит. На этот раз не мерцает, не дрожит. Вдруг начинает ярко-ярко светиться, и я его уже не вижу. Но когда моргаю, еще целую минуту вижу яркость на том месте, где он был, словно смотрю на солнце. И я осознаю, что должна сказать ему, что любила его, даже если я немного безумна, независимо от того, есть призраки или их нет. Я должна это сказать. Кто знает, было ли все произошедшее реальным для него, чувствовал ли он что-нибудь, действительно ли мы слились воедино в каком-то другом месте. Для меня это было реальным, таким же реальным, как окружающий меня мир; я побывала в Сером пространстве и помогла ему покинуть его.

Райна наклоняется к радиоприемнику чтобы добавить громкости песне «По четвертому кругу», и мы с ней начинаем подпевать. Подпевает даже Остин, но путает слова, потому что только недавно заценил Боба Дилана, и я мчусь на свадьбу моего отца с подругой, которую люблю, и парнем, которого могу полюбить, и еще одним, которого буду любить вечно, пусть он и ушел.

Но мы здесь. И небо окрашено как минимум в четыре цвета. И ты свободен.

Так что мы поем. Мы поем, поем очень громко, во весь голос. Поем весь оставшийся путь.

Выражение признательности

Сначала и прежде всего я должна выразить благодарность длиной и весом в тридцать или сорок взрослых слонов Лексу Хильер, Лорен Оливер и Роде Белзе, которые убеждали меня стремиться к лучшему, за их доверие, идеи, находки, за то, что всегда оказывались рядом, чтобы вселить спокойствие и уверенность, за то, что заставляли оттачивать каждую фразу, даже когда она уже сверкала, как бриллиант, за то, что были учительницами, маяками и участницами вечеринок, когда выдавалась такая возможность.

Стивена Барбару, удивительного литературного агента, и Грега Фергюссона, благодаря которому и вторая моя книга нашла уютный дом, лучше которого невозможно себе и представить; за превосходную, вдумчивую редактуру, благодаря которой многие части этой книги обрели смысл, а главное, за готовность и желание в любой момент процитировать «Мир Уэйна»[43].

Обитателям Хэтца: Даниэле Дюгай, Лэндону Ньютону, Энни Райф, Грейс Лоуман, Камиле Дэнджер по прозвищу Пудель, всем моим друзьям (я перечисляю их в голове и скоро вытатуирую их имена вдоль позвоночника, обещаю). Любая девушка может быть только счастлива, если они на ее стороне. Спасибо вам спасибо вам спасибо вам за все. Благодаря вам мое сердце все понимает правильно.

Всем людям, которых я встретила в Майами, – особенно Барбаре (и такому классному псу по кличке Дмитрий). Они теперь навсегда среди самых добрых, самых великодушных людей, когда-либо встреченных мною. Они приняли меня в свой круг, и готовили мне еду, и показывали, какой удивительный, необычный и действительно уникальный их город. (Но никакой благодарности очень агрессивным комарам, которые не знали меры и при первой возможности галлонами пили мою кровь: позор вам.)

Эс – за любовь и сердечную боль. Любой ответственный писатель, и человечный, вероятно, должен научиться и первому, и второму.

Наконец, моей семье: за безграничную поддержку, за безграничную любовь и миллион других безграничностей, о которых трудно достаточно внятно написать. Думаю, я гораздо более счастливая, чем могу это осознать. Но я пытаюсь. Пытаюсь.

Примечания

1

«О, Сюзанна» («Oh! Susanna») – песня, написанная «отцом американской музыки», композитором и поэтом-песенником Стивеном Фостером в 1848 г. Одна из самых популярных американских песен всех времен.

2

Автомобиль «Форд Капри» выпускался в 1961–1986 гг.

3

Американский аналог бабьего лета.

4

Ахроматопсия (ахромазия, цветовая слепота) – отсутствие цветового зрения при сохранении черно-белого восприятия.

5

ДДГ – дружба до гроба.

6

«Энн Тейлор» – сеть магазинов модной женской одежды. Основана в 1954 г.

7

«Коуч» – американская компания, производитель аксессуаров класса люкс. Основана в 1941 г.

8

Gracias – спасибо (исп.).

9

Лакросс (от фр. la crosse – «клюшка») – командная игра, в которой две команды стремятся поразить ворота соперника резиновым мячом, пользуясь ногами и снарядом, представляющим собой нечто среднее между клюшкой, ракеткой и сачком. В Канаде игра является национальным летним видом спорта.

10

Пруди – уменьшительное от англ. prude (ханжа).

11

«Рэнсом эверглейдс» – одна из ведущих частных школ Майами (обучение с 6-го по 12-й класс). Основана в 1903 г.

12

«Тако белл» – международная сеть ресторанов быст-рого питания адаптированной мексиканской кухни.

13

«Велвита» – американский сыр, разновидность чеддера. На рынке с 1908 г.

14

Аллюзия на фразу «Никто не поставит Малышку в угол» из фильма «Грязные танцы (1987).

15

«Этси» – сайт-магазин для изделий ручной работы и старинных товаров.

16

Nada – нет (исп.).

17

«Площадка» (The Sandlot) – американская спортивная комедия, вышедшая на экран в 1993 г.

18

Tu mano – твоя рука (исп.).

19

Bonita – красотка (исп.).

20

«Модель Сената» – ежегодная национальная студенческая конференция (в США их проводят несколько учебных заведений), нацеленная на стимулирование законотворческого процесса в Сенате США.

21

«Бьюик Лесабр» – модель автомобиля, различные модификации которой выпускались в 1959–2005 гг.

22

Ботаника (a botánica) – эзотерический магазин, торгующий средствами народной медицины, религиозной символикой, амулетами и компонентами, используемыми в магии или альтернативной медицине. Здесь также можно купить масла, благовония и духи, многим из которых приписывают особые свойства.

23

Брикелл – один из центральных районов Майами. Это высотный район, финансовый бизнесцентр Майами с большой плотностью населения. Здесь находится множество жилых многоэтажных башен с роскошными апартаментами, престижные отели, дорогие заведения питания и магазины.

24

«Скрабл» и «Богл» – игры в слова.

25

«Майамские марлины» – профессиональная бейсбольная команда.

26

«Свинина и бобы» (англ. Pork and Beans) – сленговое название ЛибертиСити.

27

ИЗетсторит (англ. EZstore it) – американская компания, обеспечивающая складирование и хранение вещей. Располагает складскими помещениями во многих штатах страны.

28

«Настоящая кровь» (True Blood) – американский драматический телесериал с элементами фильма ужасов и черного юмора. На телеэкранах с 2008 г.

29

Яблочный мартини – коктейль на основе водки и яблочного сока (яблочного сидра или яблочного ликера). Включен в список официальных коктейлей международной ассоциации барменов.

30

Люпе Фиаско (наст. имя Васалу Мухаммад Джейко, р. 1982) – современный американский рэписполнитель.

31

«Бон Айвер» (Bon Iver) – американская индифолкгруппа, созданная в 2007 г.

32

«Эмме, давнымдавно» (англ. «For Emma, Forever Ago») – дебютный альбом группы «Бон Айвер».

33

Chica – девочка (исп.).

34

Темный человек придет, чтобы тебя тоже (исп.).

35

Русское слово «да», написанное английскими буквами. Указание на российские корни Штерна.

36

«Нетфликс» («Netflix») – американская компания, занимающаяся прокатом фильмов в Сети.

37

Твоя мать (исп.).

38

Кровь, текла по всему телу (исп.).

39

Кирпич (исп.).

40

Не двигается (исп.).

41

Слишком поздно (исп.).

42

НОР/NPR (Национальное общественное радио/National Public Radio) – крупнейшая некоммерческая организация, которая собирает и затем распространяет новости с 797 радиостанций США. Число слушателей радиостанции в течение каждой недели составляет примерно 32 миллиона человек (около 10 процентов населения страны).

43

«Мир Уэйна» («Wayne's World») – американская эксцентрическая комедия (1992).


home | my bookshelf | | Записки из Города Призраков |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу