Book: Фантомное чувство (сборник)



Фантомное чувство (сборник)

Ричард ЛОВЕТТ


ФАНТОМНОЕ ЧУВСТВО


Фантомное чувство (сборник)

Повести. Рассказы


УРАВНИВАНИЕ

Рассказ

Richard A. Lovett. Equalization. 2003.


Андру после ежегодной процедуры Уравнивания пробуждается в новом теле. Но на этот раз смена тела прошла не так, как предписано инструкциями, и у него появляется уникальный шанс осуществить свою мечту.



Сознание вернулось в хаосе красок, которые расплывались узорами, пульсировавшими в барабанных ритмах, настолько оглушительных, что, казалось, мир сотрясался. В ушах стоял непрерывный рев. Я понятия не имел, где нахожусь, мало того, едва соображал, кто же я на самом деле. Впрочем, тут не было ничего необычного. За последние двадцать лет я проходил через это столько раз, что почти привык. Но потом внезапно в мозгу словно щелкнуло, и все прояснилось. Зрение сфокусировалось, яркие краски поблекли, превратившись в приглушенную пастель потолка, барабанная дробь и рев отступили, стихнув до шепотка сердцебиения и мерного ритма дыхания.

Я лежал на кушетке в кабинете уравнивателя.

Мне не следовало приходить в себя так быстро. Что-то, должно быть, пошло наперекосяк, прервав процедуру прежде, чем она набрала силу. Я попытался сесть, оглядеться, хотя бы перевести взгляд с потолка на стены, но не пустили фиксирующие ремни, опрокинув назад с такой силой, что я едва не потянул мышцу.

— Ну-ну! — упрекнул голос, донесшийся откуда-то справа. — Вы же не новичок в таких делах! Кому лучше вас знать, как опасно дергаться сразу же после уравнивания!

Хозяин голоса медленно вплыл в поле зрения. Лысеющий коротышка с небольшим брюшком, выряженный в лабораторный халат уравнивателя. Странно, в сон меня погрузил другой… И кабинет, как я теперь понял, оказался другим… Там, где раньше был книжный шкаф, теперь стояла вешалка. Там, где висела фотография, изображавшая солнечный закат в пустыне, красовался акварельный пейзаж с елями и заснеженными горами.

Я заснул в Кейптауне, в Южной Африке. А проснулся, судя по всему, на Западном побережье Северной Америки.

— Значит, все кончено? — выпалил я, удивленный столь быстрым возвращением голоса.

— Разумеется. Можете считать, что весь следующий год вы снова…

Он справился со своими записями.

— …на беговой дорожке. Но сначала вам необходимо обрести чувство равновесия.

Он расстегнул ремни, которыми я был привязан к кушетке.

— Когда почувствуете, что готовы, можете сесть.

Я поднял руку, поднес к глазам, осторожно сжал пальцы в кулак, разогнул по одному. Что-то определенно было не так. Движения — плавные и естественные, без дрожи и судорожных подергиваний, как это обычно происходит в первые минуты, пока мозг приспосабливается к контролю за новым телом. Я снова согнул руку и машинально поскреб там, где чесалось. Неприятные ощущения сразу прекратились: я нашел «критическое место» с первой попытки.

Мне стало не по себе. И хотя вскакивать так рано — совсем уж глупая затея, все же не мешает узнать, что, в конце концов, происходит.

Я опасливо приподнялся на локте, потом свесил ноги на пол, искоса наблюдая за уравнивателем.

— Надо же, как вы быстро адаптируетесь, — заметил он. — Я просто поражаюсь, до чего лабильны спортсмены.

— Это все тренировки, — промямлил я. — Они учат слушать свое тело. Но…

Я осекся. Едва не выпалил: «Но не до такой же степени».

Это еще зачем? Откровенничать с ним?

Пытаясь двигаться заученной походкой (но вместо этого скользя с неописуемой легкостью), я приблизился к зеркалу, занимавшему целую стену.

— Хочу посмотреть, как я буду выглядеть весь этот год.

Фигура в зеркале была высокой, тонкой, я бы сказал, скелетообразной: типичный бегун на длинные дистанции. На нее уже успели напялить красно-белый спортивный костюм, и, к счастью, новое тело ничуть не напоминало предыдущее. Уравниватель оказался прав: перенос разума прошел успешно.

И все же что-то было неладно. Координация возвратилась чересчур быстро. Я чувствовал себя так, словно пробыл в этом теле не один день. Более того, оно выглядело знакомым. Хотя последние достижения в уравнивании сделали легкую атлетику безумно популярной — сущий рай для спортсменов, в котором большинство забегов кончается рывками перед финишем, — в мире всего несколько сотен настоящих бегунов, так что всегда есть вероятность узнать свое новое тело. В принципе, такого не должно быть, но, говорят, иногда случается.

За последние уравнивания я побывал в Южной Африке, Австралии, Японии, Кении и Финляндии. Где бы ни выступало это тело прежде, я не встречал его ни в одном из этих мест. По крайней мере, оно не использовалось никем, кто знал бы, что с ним следует делать.

Так где же я встречал его раньше?!

Но тут, сообразив, что вряд ли уместно перебирать столь антиэгалитарные[1] мысли в кабинете уравнивателя, я попытался выбросить крамолу из головы.

Ничего не получилось.

Словно собака, упорно грызущая кость, я возвращался к ней, сначала воскрешая недавние воспоминания и постепенно переходя к более тусклым. Густые курчавые волосы — очень характерная черта, но я не мог припомнить ничего подобного у своих предыдущих соперников. Я взбодрил память — и неожиданно кое-что стало проясняться. Это было абсурдно, нелепо и до того противоречило здравому смыслу, что я едва не отмахнулся от собственной идеи.

Правда, найти ей подтверждение оказалось легче легкого. Но для этого мне пришлось подождать, пока уравниватель выйдет из кабинета.

Чувствуя себя последним дураком, я нагнулся и задрал правую штанину спортивного костюма. Вот он… именно на том месте, где я его помнил: шрам, длиной почти в дюйм, уже побледневший от времени. Памятка давно прошедших лет, когда я налетел на садовую скамейку, играя в салочки в детском саду.

Я был поражен, оглушен и сбит с толку. Я разделся до трусов и принялся тщательно изучать свое тело. Кто-то — вернее, предыдущие владельцы — неплохо позаботился о нем. Мышцы тугие и накачанные. Ни унции лишнего жира. Шрамов прибавилось, но ни одного послеоперационного. Я помял пальцами щиколотку, которую несколько раз растягивал в детстве, и нашел ее в отличном состоянии. Хотя наверняка можно сказать только после хорошей тренировки.

И тут я вспомнил про уравнивателя. Мне следует признаться во всем и пройти процедуру заново.

Нужно позвать его. Произошла ошибка. Надо отказаться от этого тела.

Этого требует закон! Я с преувеличенной осторожностью стал натягивать на себя одежду. Я знал, как пользоваться этим телом, следовательно, получил незаконное преимущество. Я не заслужил его: и без того прошлый сезон для меня был успешным. Слишком успешным.

Но я продолжал одеваться.

Будь проклят общественный долг, мне нужно мое тело.

…Мне четырнадцать. Я стою в кабинете своего первого уравнивателя, одновременно нервничая, гордясь оказанной честью и сгорая от волнения. Теперь все дети подвергаются уравниванию в четырнадцать лет. Это обычная процедура, и поговаривают, что скоро допустимый возраст снизят до двенадцати.

Вот уже два года как я был самым быстрым в интернате — редкая удача, когда разум бегуна естественным образом контролирует тело атлета. И я всеми силами стремился показать себя, стать первым в команде способных подростков.

«Диагностика одаренности показывает, что у вас два пути, — сообщил уравниватель. — Благодаря тренировкам ваше тело пригодно для карьеры стайера. Разум может быть уравнен либо для поступления на подготовительные медицинские курсы, либо для продолжения занятий бегом. Повезло, что у вас есть выбор. Что бы вы предпочли?»

«Идти за своим телом», — не задумываясь, выпалил я.

Уравниватель в ужасе охнул.

«Молодой человек, это одно из самых антиэгалитарных заявлений, которые я когда-либо слышал. Если бы не ваш возраст, я бы внес замечание в досье. Поверьте, меня так и подмывает послать вас на медицинские курсы, только чтобы преподать достойный урок».

Бег — это все, что меня интересовало, и тогда всего лишь из-за своей идиотской реплики я потерял бы возможность заниматься любимым делом!

«Я… я говорил о другом, — еле слышно пролепетал я. — Просто я выбираю тело и знаю, что не смогу его сохранить. Это… это очевидно».

Уравниватель долго молчал, а когда заговорил, упрек оказался на удивление мягким.

«Тело мало что значит… но ты хотел бы попробовать, верно?»

Одним нажатием клавиши этот человек мог уничтожить мои мечты. Правда, над ним стояли уравниватели рангом повыше, а уж над этими высился безликий монолит Уравнивания, но даже самый ничтожный уравниватель в глазах подростка — существо, приближенное к Богу. В сравнении с ним тренеры и школьные учителя были ничтожествами. Впервые я стоял перед человеком, способным принять решение, которое может изменить мою судьбу.

Но все же в манере поведения этого уравнивателя, в его отношении ко мне было нечто вызывающее на откровенность. И я, к собственной досаде, вдруг обнаружил, что усердно киваю.

«Согласен, сэр. Знаю, это неправильно, но я столько тренировался, что… что вроде бы не помешает посмотреть, каким станет мое тело».

«Я так и думал. Однако не надейся. Если ты станешь бегуном, тело и разум будут распределены по разным учебным заведениям. И нет гарантии, что либо ты, либо твое тело когда-нибудь закончите это самое заведение и получите профессию».

Это мне, разумеется, было известно. Однако каким бы окончательным ни казался выбор перед первым уравниванием, всегда есть шанс не выдержать испытаний. Люди и тела, не прошедшие отбор и не получившие высокой оценки, становятся заводскими рабочими и продавцами. Иногда я завидую им, хотя бы потому, что их уравнивают, только если грядет повышение в должности. Но я испытываю подобные чувства постоянно — во время бешеного вращения огней, когда мое сознание борется за контроль над очередным новым телом.

В четырнадцать лет все это казалось таким далеким…

«Ты все еще хочешь быть бегуном?» — спросил уравниватель.

«Да, сэр. Это все, о чем я мечтаю с тех пор, как помню себя».

«Но ты понимаешь, что случится, если твое желание исполнится? Ты необыкновенно азартен, обладаешь поистине боевым духом. И чтобы уравновесить это, тебя всегда будут наделять неполноценным телом. Бегать будет не так легко, как сейчас».

«Знаю, сэр. Ничего, все в порядке. Я верю в Уравнивание».

Уравниватель снова замолчал и, хотя по-прежнему смотрел на меня, мыслями явно был далеко. Я попробовал скрыть неловкость, воскрешая в памяти узор на ковре. Возникло неприятное ощущение: он читает в моей душе, вытаскивая на свет Божий секреты, которые я боялся открыть даже себе самому.

Когда уравниватель заговорил снова, мое сердце подпрыгнуло, но слова его были прямыми и откровенными.

«Вера в себя — хорошая штука, Андру. Что же, пусть так. Но на будущее… следи за тем, что говоришь, иначе попадешь в беду. А теперь убирайся. Жду тебя в День Уравнивания Спортсменов, то есть в будущем месяце».

Я смылся, благодаря его за решение, но искренне страдая от выговора.

— Я верю в Уравнивание, — твердил я себе. — Хочу верить. Разве этого недостаточно?



— …вот, выпейте-ка. Вы слишком резко встали. Все спортсмены чересчур самонадеянны… Вам нужна помощь?

Интересно, сколько я простоял перед зеркалом? Очевидно, слишком долго. К счастью, уравниватель не понял, в чем дело.

— Спасибо, — пробормотал я. — Наверное, вы правы, я излишне тороплю события, но, думаю, сейчас все в порядке… Скажите, где я теперь живу? Мне пора.

— Уверены? Впрочем, спортсмены — народ крепкий. Профессия, должно быть, обязывает. Это Ванкувер, Британская Колумбия. Добро пожаловать в Канаду, и тому подобное. Если любите свежий воздух, здесь его хоть отбавляй. Центр города — пешеходная зона с воздушными мостиками между зданиями, и все такое. Говорят, здесь сплошные дожди, но сам-то я никогда не суну носа на улицу. Предпочитаю оставаться дома. Кстати, о доме…

Он сверился со своими записями.

— …Арко-блок, 51С.

Я кивнул. Вообще-то, после каждого уравнивания мне приходится записывать подобные сведения, иначе я их просто забываю. Но сегодня моя память была сверхъестественно острой, словно я провел все эти годы, начиная с первого уравнивания, где-то между второй и третьей кружками пива и только сейчас трезвею. В принципе, я давно понял, что острый ум складывается из двух понятий: «интеллект» и «способности». Поэтому уравнивание так хорошо срабатывает для докторов, адвокатов, художников — и уравнивателей. Если ваш интеллект куда выше, чем необходимо для избранной профессии, уравнивание притупляет его невеликими способностями. Если же вам достался, мягко говоря, не первоклассный интеллект, уравнивание компенсирует его разнообразными способностями. Думаю, это имеет какое-то отношение к трансмиттерам[2] и строению головного мозга, хотя я никогда не разбирался в биохимии.

Уравниватель продолжал выдавать информацию.

— Квартира номер 3702. Дверь открывается только на отпечаток вашего пальца. Не пытайтесь идти пешком — это около двух километров. В городе хорошо развита система скользящих дорожек с картами местности в каждом квартале. — И, положив руку мне на плечо, он добавил: — Бегайте в стае.

При этом вид у него, был такой, словно уравниватель давал благословение.

— Помните, победителем может стать КАЖДЫЙ. Желаю, чтобы на вашу долю досталось определенное количество выигрышей, но во имя Уравнивания, будем надеяться, что победы и поражения окажутся в допустимых пределах.

Мой последний шанс признаться во всем.

«Если меня поймают, — думал я, — пощады не будет».

Я пожал руку уравнивателю, пробормотал несколько благодарственных фраз и с деланной осторожностью направился к двери.



Впервые за долгое время я чувствовал себя прекрасно. Живым. Слишком живым, чтобы запереться в четырех стенах. Кроме того, на завтра назначены региональные соревнования, и я хотел испробовать тело. Теоретически, лучший способ для этого — найти терминал и запросить Сеть, где тренируются местные профессионалы. Но профессиональный трек небезопасен: я хотел проверить скорость, и результаты могли бы вызвать недоумение среди знатоков. Поэтому я плыл вместе со скользящей дорожкой, пытаясь обнаружить вывеску спортивного клуба, куда был разрешен доступ посторонним. И нашел его почти сразу, хотя дорожка пронесла меня мимо. Я вышел на следующем перекрестке, вернулся к входу и обнаружил обычный ассортимент теннисных кортов и тренажеров. Выходит, единственное место для бега — залитые дождем улицы, которых, очевидно, никогда не видел уравниватель? Но табличка уведомила, что клуб умудрился втиснуть четырехсотметровую туннельную беговую дорожку в периметр административного здания, шестью этажами выше. Раздевалка, что было особенно приятно, оказалась на том же этаже.

Я совсем забыл, насколько тесны подобные клетушки, особенно по сравнению с раздевалками для профессионалов. Правда, клаустрофобией не страдал и вполне мог часок-другой потерпеть низкие потолки и узкие коридоры.

Стащив свой спортивный костюм, я швырнул его в шкафчик и нажал большим пальцем идентификационную панель, чтобы запереть замок. Еще одно нажатие открыло дверь в помещение для разминки. Несмотря на то, что была середина дня, здесь толпился народ. Я пробрался к свободному мату, ловя по пути недоуменные взгляды и почти физически ощущая волну возбуждения при виде моей красно-белой формы: спереди кленовый листок, а на спине гордая надпись: «Команда Канады».

Честно говоря, все это чушь. Только вчера я был членом команды Южной Африки, в следующем году вполне могу оказаться бразильцем. Но внимание привлекали не столько сами символы, сколько указание на мой статус бегуна. Форма — просто знак того, что я профессионал высокого класса, и неизменно привлекает внимание.

Впрочем, сегодня я предпочел бы остаться незамеченным. В первую минуту я решил уйти, но потом передумал. Вряд ли кто-то из присутствующих донесет на меня: большинство просто не способно отличить первоклассную тренировку от средненькой.

Приступив к обычной разминке, я поразился неподатливости собственных мышц. Наверняка все дело в напряжении. Я боялся, что Уравнивание обнаружит свою ошибку, и меня поймают до того, как я вообще соображу, что намереваюсь делать. Можно выиграть завтрашний забег, но мне хотелось большего. Совершить нечто по-настоящему значительное, то, что смогу позже вспоминать с гордостью, каким бы суровым ни оказалось наказание. У меня есть всего один шанс, до того как система Уравнивания заподозрит неладное.

Я потрусил на беговую дорожку. Первый круг прошел медленно, наравне с любителями. Вокруг меня вскоре образовалась группа дилетантов, наслаждавшихся состязанием с профессионалом.

И тут я сообразил, что они так же антиэгалитарны, как и я.

Но я уже был в своей стихии: мчался вперед, прислушиваясь к своему телу и опасаясь той боли или судорог, которые преподносят былые травмы. Не почувствовав ничего, я стал наращивать темп, улыбаясь про себя, когда мои спутники — один за другим — оставались позади. Я бежал легко, с чуть большей скоростью, чем позволяло мое предыдущее тело. Координация была идеальной. Щиколотка не подводила. Давно уже я не чувствовал себя так хорошо.



«Разум и тело — единое целое», — подумал я и впервые не ощутил укола совести.

Последние четыреста метров я просто пролетел, как на крыльях.

«Интересно знать, на что я способен!»

Достигнув финиша, я задыхался, но был на седьмом небе. И не мог поверить секундомеру: лучшего результата на отрезке в четыреста метров я еще не достигал! Собственно, это был лучший результат этапа для любого стайера, бегущего на десять тысяч метров. Если я сумел добиться такого на дистанции, которую никогда не преодолевал на соревнованиях, что меня ждет завтра?!

— Попробуй, — раздался чей-то голос аккурат у моего локтя.

— Что?

Я повернулся и отыскал владельца голоса — седеющего бородатого старичка в потрепанном спортивном костюме.

— Давай, попытайся, — повторил незнакомец. — Завтра, на отборочных.

Он читал мои мысли!

— О чем вы? — надменно осведомился я.

Старик покачал головой:

— Здесь не место для разговоров. Давай сделаем еще круг, только помедленнее. Немного придем в себя.

Не дожидаясь согласия, он встал на дорожку, предназначенную для медленного бега, и потрусил себе потихоньку. Я колебался, боясь ловушки, но желание узнать ответы перевесило опасения. Коротким спуртом я догнал его и притормозил, семеня следом.

— Что же я должен попробовать?

— Не просто победить. Думай масштабнее! Иди на рекорд.

— Рекорд… — тупо повторил я.

Что знает этот человек? Неужели он следил за мной? Так почему же не звонит в Уравнивание?

— Я вас не понимаю…

— Послушай, Андру… да, я знаю, кто ты. Почему ты сохранил это тело и не потребовал повторного уравнивания?

«Интересно, почему? — спросил я себя. — Может быть, потому, что чувствую себя в нем естественно».

— Что вы знаете о моем теле? — спросил я, не ответив.

— Достаточно. Нет времени для объяснений. Послушай, тебя не тронут до соревнований, а потом… Дольше сохранять это тело ты не сможешь. Поэтому поставь рекорд завтра, если желаешь воспользоваться случаем. Нанеси удар Уравниванию.

В этом последнем предложении содержалось столько всего, что я опешил.

— Удар? — тупо повторил я. — Зачем? Я простой бегун… Не вмешивайте меня в политику!

Старик замахал руками, словно отгоняя комаров.

— В таком случае я возвращаюсь к прежнему вопросу: почему ты сохранил это тело?

На этот раз я знал ответ.

— Я хочу бегать!

— Может, бег и есть твоя политика? А впрочем, решай сам. Просто если хочешь чего-то достичь, действуй побыстрее.

— Я даже не знаю, насколько подготовлено тело, сколько оно тренировалось. Что будет, если у меня не получится?

— Тогда тебе конец, и некоторым хорошим людям тоже. Это может случиться, даже если ты победишь, хотя трудно сказать заранее… Но, по крайней мере, наши усилия будут вознаграждены.

Я хотел задать вопрос, но старик прошипел:

— Смени тему, сейчас мы окажемся в толпе.

Черт возьми, я сгорал от любопытства. Но он был прав, поэтому я послушно начал:

— Это зависит от тела. Если я узнаю, что обладаю хорошим рывком перед финишем…

Секундой спустя нас догнала группа бегунов, и меня снова окружили восхищенные почитатели. Старик отстал, пробрался сквозь толчею, поднял потрепанную спортивную сумку и исчез в толпе, спешившей на скользящие дорожки.



Направляясь к своей новой квартире, я перебирал в памяти подробности этого странного разговора. Рассеянно приложил большой палец к замку, шагнул внутрь и остановился, обозревая жилище. Ничего не скажешь, Уравнивание прекрасно справляется с подобными вещами. Интерьер выглядел знакомым, как и картина над диваном… но детали отличались.

«С точки зрения Уравнивания, квартиры — как люди, — понял я. — Каждый различен, но различия могут быть сглажены: главное — впечатление».

Мои размышления были прерваны донесшимся из спальни шорохом. Секунду спустя из двери выплыла женщина в помятом красном платье; она небрежно отводила с заспанных глаз пряди длинных темных волос.

— А, вот и ты, — приветствовала она. — Прости, что встречаю в таком виде. Устала сидеть без дела, вот и решила вздремнуть.

— Извини, забежал на трек, потренироваться.

— Неужели? — воскликнула она. — По-твоему, это разумно? Вот я после уравнивания едва ноги передвигаю. Спотыкаюсь на каждом шагу!

Она провела рукой по платью в тщетной попытке разгладить морщинки.

— Взгляни, на что я похожа. И все потому, что прошла уравнивание всего два дня назад! Кстати, ты мог бы растянуть щиколотку — и тогда прощай весь нынешний сезон!

— Таковы все бегуны, — осторожно заметил я. — Норовят при каждой возможности испытать новое тело.

Она сменила тему:

— Что хочешь на ужин? Поскольку завтра ты бежишь, вряд ли следует заказывать что-то жирное или тяжелое.

«Она знает, что нужно спортсменам, — подумал я. — Значит, уже жила хотя бы с одним».

Я не всегда получаю женщин после подобных процедур: такие удовольствия Уравнивание распределяет только при условии успешного сезона, как дополнительный стимул. Награждает сексом, хотя и наказывает телом, в котором становится все труднее завоевать тот же приз в следующем году. Мне уже третий год подряд выделяется компаньонка, и я заметил, что они проходят уравнивание по графику, сходному с моим. Вот и эта женщина прошла уравнивание между двумя назначениями. Я впервые задался вопросом: так ли уж необходимы повторные процедуры женщинам, когда они меняют временных спутников, или это делается для того, чтобы разорвать эмоциональные привязанности — нет ничего лучше неоднократного уравнивания, чтобы вынудить тебя начать новую жизнь… Впрочем, какое мне дело?

— Как насчет спагетти и зеленого салата с помидорами и огурцами? — спросила она.

В голове мелькнуло неприятное воспоминание.

— Только без лука, пожалуйста. От него у меня несварение.

— Что? Как это ты умудрился так быстро узнать?

Следи за тем, что говоришь!

Я лихорадочно пытался вывернуться.

— У одного из моих предыдущих тел была аллергия на лук, вот с тех пор я и осторожничаю. На всякий случай.

Женщина кивнула.

— Понимаю. Люди часто путаются. Такое происходит на каждом шагу.

Она одарила меня кривоватой улыбкой, открывшей, между прочим, отличные зубы.

— Я ведь блондинка, верно?

И, не дожидаясь ответа, подошла к кухонной панели и принялась программировать ужин.



Я ел молча, сначала тревожась, что сделал очередную ошибку, потом молчал от благоговения, поскольку каждый глоток пробуждал очередную волну почти забытых воспоминаний. Ощущения — это функция тела, а не разума, и, очевидно, разум не может окончательно приспособиться к переменам. Наслаждаясь каждым кусочком, я сознавал, что со своего первого уравнивания ни разу по-настоящему не чувствовал вкуса.

Насытившись, я отодвинул тарелку и развалился на стуле.

— Хватит, и больше не предлагай, иначе завтра я не смогу бежать… Расскажи о себе.

— Что ты хочешь знать? — растерянно пробормотала она.

— Ну, для начала — кто ты?

— Я твоя временная подруга.

— И это все?

— Не понимаю, о чем ты.

— Ну, например, как тебя зовут?

На этот раз страх уступил место гневу.

— У меня нет имени! Это антиэгалитарно! В нашем интернате ни у кого не было имени.

Я слышал о таких интернатах, но их не так много. Даже самые рьяные последователи Уравнивания не слишком ценят удобство обращения «эй, ты!».

— Так как же тебя называть?

В какой-то момент мне показалось, что она и в самом деле ответит «эй, ты!». Но она пробормотала так тихо, что я едва расслышал:

— Как хочешь. Последний парень, к которому меня послали, звал меня Димплз.[3]

— Которых у тебя больше нет.

— Верно.

— Ее глаза были опущены, но теперь в голосе отчетливо прозвучали презрительные нотки:

— Бьюсь об заклад, ты что-нибудь придумаешь.

— И прежде чем я успел понять, чем заслужил подобный ответ, она расправила плечи, вскинула подбородок и с вызывающим видом встретила мой взгляд:

— Какая разница? Твой статус гарантирует тебе временную супругу класса 9, а я — в моем нынешнем теле — вполне этому классу соответствую.

Ее гнев тут же сменился неуверенностью. Она нерешительно встала и отступила от стола, чтобы лучше показать свою фигуру. Веселенькое платьице вдруг показалось мне странно неуместным.

— Или ты считаешь, что я чересчур остро реагирую? Если да, скажи.

У меня голова шла кругом. Вчера мне было бы наплевать, есть имя у моей временной жены или нет. Еще более ошеломляющим оказалось желание обращаться с ней иначе, чем требовал вердикт Уравнивания. Честное слово, она была прелестна! И явно боялась, что я дам о ней плохой отзыв.

— Нет, — покачал я головой, — чересчур острая реакция меня не удивила бы.



Проснулся я рано. Внутренности сводило от напряжения.

«Я не могу сделать это. Мировой рекорд — это немногим меньше двадцати шести минут. Я даже не уверен, точно ли запомнил…»

С внезапной решимостью я спрыгнул с кровати и направился к информационному терминалу, уместившемуся в углу между туалетным столиком моей временной спутницы и мужским комодом с зеркалом. Потихоньку уселся, наклонился к экрану и, запоздало вспомнив, что женщина еще спит, прошептал:

— Запрос в библиотеку. Минимальная громкость. Визуальный показ: рекорды в беге на длинные дистанции. Десять тысяч метров. Первоочередность: Команда Канады.

— Последовала минутная задержка, на экране вспыхивали слова: ИДЕТ ПОИСК.

Меня всегда поражает, до чего же легко выудить из Сети антиэгалитарную информацию. Может, это всего лишь дань реальности: пока люди имеют доступ к телекоммуникациям, ограничивать поток информации попросту бесполезно. А может, Уравниванию безразлично, известно вам что-то или нет: главное, не применять знания на деле. Так или иначе, информации хоть отбавляй, хотя обычно она упрятана так, что методами стандартного поиска ее не обнаружить. Я не знал, окажутся ли слова «Команда Канады» распознаваемой строкой поиска, но если нет, на этот случай имеется с дюжину других.

Иногда мне кажется, что Уравнивание ошиблось, не послав меня на медицинские курсы. Я люблю бег, но все же он не полностью владеет моим существом. Даже в своем «двухкружечно-пивном» состоянии времени на размышления у меня остается больше, чем хотелось бы. Одно из моих увлечений — история, и за прошедшие годы я многое узнал о зарождении Уравнивания.

В самом начале методика переноса разума использовалась для туризма («поехать на Борнео, пожить там годик в шкуре туземца») или в секс-клубах — совершенное извращение в современном мире, где отношения так же преходящи, как и тела. Однако толчок развитию методики был дан, когда одна не слишком большая азиатская страна была уличена в попытке уравнять свою армию, превратив ее в команду безликих и одинаковых суперсолдат. Последовавшая война была короткой, но жестокой: суперсолдаты, очевидно, оказались весьма хороши, но слишком немногочисленны, чтобы выстоять против союза срочно объединившихся и смертельно напуганных соседей. В результате родилась система Уравнивания, когда правительство вместе с промышленностью начало лицензировать методику, пытаясь ее контролировать. Через год кому-то пришла мысль заменить профсоюзы на гильдии, членам которых гарантировали равные навыки, и вскоре Уравнивание приобрело мировое могущество. Но, похоже, уроки той азиатской войны запомнились: следовало создать власть на века, а вместе с властью — культурные ценности и законы экономики, действующие куда более эффективно, чем военная мощь. В этом случае ваши подданные никогда не поймут, что давно завоеваны и покорены.

Полагаю, именно поэтому мой экран может выдать самые что ни на есть антиэгалитарные сведения, хотя, судя по полученной справке, за последние двенадцать месяцев этот сайт посетило всего 134 человека. Вот он, выделенный красным рекорд: двадцать пять минут сорок восемь секунд, — установлен за пятнадцать лет до внедрения Уравнивания неким спортсменом по имени Хозе Энрике Фернандо Гонсалес.

Интересно, зачем ему четыре имени?

Шелест ткани и шаги за спиной возвестили о том, что моя временная супруга проснулась.

— Вижу, ты ранняя птичка, — заметила она, пока я поспешно выключал экран, а когда повернулся, поспешно опустила глаза. Сначала мне показалось, что она вот-вот скажет о необходимости как можно скорее расстаться и подать просьбу о переводе. Такое бывает нечасто, но иногда Уравнивание сводит совершенно неподходящих людей. Личности труднее уравнять, чем тела, умы и квартиры.

Но она уселась за туалетный столик и принялась рыться в ящичке, пока не нашла пилочку для ногтей.

— Не пойми меня превратно, — начала она, внося невидимые изменения в контуры своих ногтей, — но одна из тех вещей, которые я ненавижу больше всего, — это необходимость полгода из кожи вон лезть, прежде чем сообразишь, как лучше укладывать волосы, делать маникюр и выяснять, какие фасоны выглядят лучше на новом теле.

— Значит, ты обычно работаешь со спортсменами?

Моя временная подруга старательно трудилась над ногтями, не поднимая глаз. Тремя ногтями позже она отложила пилку.

— Ты мой второй спортсмен, — сказала она. — В прошлом году у меня был прыгун с шестом.

— Тот самый, который звал тебя Димплз?

— Да. Полный кретин! Я испытывала тебя. Пыталась доказать, что все вы, спортсмены, одинаковы, но ты не попался на удочку. Тогда я поняла, что, сколько бы странных вопросов ты ни задавал, я останусь с тобой. Прыгун с шестом почти закончил карьеру: он из тех, кто годами делал одно и то же. Впрочем, он накопил достаточно денег, чтобы уйти на покой… Он все еще один из лучших, но как только Уравнивание поймет, что он всего лишь делает необходимые телодвижения, его выкинут — с перспективой остаться тренером в спортивном клубе и надоедать окружающим историями о былой славе. Он знал, что его ждет, и вымещал свою досаду на мне. Я никак не могла ему угодить.

— Ты донесла на него?

— Нет. Я знала нескольких женщин, пытавшихся таким способом выслужиться перед Уравниванием, но ведь этим ничего не добьешься. Сколь ты ни полезна Уравниванию, это уменьшает твою ценность как временной жены. — Она помолчала и внезапно продолжила: — До этого прыгуна меня прикрепляли ко всяким университетским типам. Странная штука: молодые ученые, по крайней мере те, кто заслужил право иметь временных подруг, очень быстро поднимаются по лестнице — с каждым ежегодным уравниванием они получают все лучшие и лучшие мозги. Старшие профессора уравниваются приблизительно раз в пять лет. Однажды я досталась важной шишке, химику-органику. Тот, похоже, пустил в ход все свои связи в Уравнивании, чтобы выбрать именно меня, и удерживал при себе целую вечность.

— Каким он был?

— Старым. Гениальным. Эгоистом. Таким же чванливым, как Старший Уравниватель.

— К счастью, с подобными персонажами я встречался нечасто.

— Считай, тебе повезло. Ты больше похож на молодых исследователей, только гораздо лучше.

— Чем же?

— Ты интересуешься не только разумом, но и телом. Можно подумать, что после нескольких уравниваний людям безразлично, какое тело им достанется… но это не так. А ты милый. Странный, но милый.

Она улыбнулась.

— И, что же подняло тебя с постели так рано? Мне придется терпеть это целый год?

— Успокойся, — ответил я. — Просто просматривал характеристики старта разных спортсменов.

Она подняла глаза и внимательно посмотрела на меня. Неужели что-то подозревает?

— Ты всегда так нервничаешь перед забегом?

— Нет, но сейчас особый случай, — осторожно ответил я, пытаясь найти правдоподобное, но достаточно уклончивое объяснение. Она не побоялась открыться мне, и после ее исповеди я жаждал ответить тем же, но риск был слишком велик. Все же… будь я проклят, если отделаюсь бессовестным враньем. — Видишь ли, результат настолько непредсказуем, особенно с новым телом…

От дальнейших объяснений меня спас писк терминала.

— Запрос, — объявил компьютер.

— Принимаю.

Экран снова ожил, высветив вчерашнего уравнивателя.

Время остановилось.

«Пойман! — вопил разум. — Беги! Скройся!»

Должно быть, паника изменила мое лицо, потому что я ощутил пристальный взгляд временной жены, хотя пилка для ногтей продолжала свое гипнотическое шурх-шурх-шурх. Но уравниватель выглядел таким же неудачником. Интересно, это игра или Уравнивание старается, чтобы мелкие служащие имели вид столь же безобидный, насколько первые уравниватели — устрашающий. Если бы меня собирались поместить под домашний арест, уж, наверное, подобную новость сообщил бы кто-то рангом повыше. Этот же тип — простой техник.

— Я рад, что застал вас, Андру, — сообщил он по-приятельски. — Вы, спортсмены, привыкли рано вставать, не так ли? Я всего лишь хотел сказать, что забыл дать официальную гарантию на ваше тело. Высылаю вам копию…

Пока он говорил, в углу экрана замигала иконка.

— …но вам понадобится экземпляр на бумаге, удостоверенный отпечатком большого пальца. Его я перешлю почтой, в понедельник, с утра.



Только сейчас я сообразил, что все это время сидел не дыша, и сейчас постарался выдохнуть как можно медленнее и незаметнее. Сердце бухало кузнечным молотом, и казалось, любой мог заметить, как пульсирует сонная артерия. Может, видеосвязь на том конце оказалась паршивой, но, скорее всего, он действительно был просто техником. Наверное, встань я на голову и начни распевать на суахили, он и это сопроводил бы наблюдением: «Вы, спортсмены…»

Его голос все дребезжал и дребезжал:

— Счастливы сообщить, что вы здоровый тридцатичетырехлетний мужчина в первоклассном состоянии. У вас есть десять дней… простите, осталось девять… чтобы отметить возможные дефекты. Если же таковых не обнаружится, вы обязаны вернуть тело в его теперешнем состоянии, минус обычный износ. Плюс коэффициент на использование тела в качестве бегуна на длинные дистанции. Кстати, между нами: я сам не раз наблюдал, как Уравнивание игнорировало серьезные ортопедические проблемы. А вот не любят они значительных изменений массы тела, избыточного холестерина, повышенного артериального давления, патологии печени и тому подобных вещей, указывающих на издевательства над телом путем неумеренного потребления еды, спиртного и наркотиков.

Я приглушил звук, и уравниватель стал еще больше похож на старомодную надувную игрушку. «Гарантией» звался медицинский отчет о состоянии тела перед очередным уравниванием. Без него даже нельзя было выйти за дверь. Мало того, что существовал риск отвечать за все недомогания и дефекты тела, всегда необходимо было знать историю болезни, чтобы правильно планировать тренировки.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Жду с нетерпением. Но теперь мне пора. Сегодня состязания.

— О, конечно, — кивнул он. — Рад быть полезным.

Я нажал кнопку. Его лицо застыло, сморщилось и исчезло.

Моя временная супруга перестала притворяться, будто занята подпиливанием ногтей.

— Значит, ты так рвался на старт, что забыл гарантию.

Очевидные вопросы повисли в воздухе. Ни упрека, ни осуждения… ничего. Тишину прервал писк очередного звонка.

Мое тело, похоже, обладало неистощимыми запасами адреналина. Пульсация чистейшего безрассудного страха угрожала расслабить кишечник, а сердце снова заколотилось со скоростью ста восьмидесяти ударов в минуту. Старик был прав в одном. Если я решусь, это должно произойти сегодня. Тянуть опасно.

Игнорировать звонок тоже нет смысла: этим ничего не выиграешь. Поэтому я снова оживил экран, правда, с десятисекундной задержкой, чтобы немного прийти в себя. И тут рядом возникло какое-то движение, затем под столешницу прокралась рука, чтобы лечь на колено поверх моей собственной, плотно прижатой к бедру, словно массировавшей готовые к рывку мышцы. И снова связь между нами была безмолвной, но на этот раз близость добавила некую новую нервную дрожь…

Тут на экране высветилось изображение загорелого до черноты молодого блондина с глазами поразительной синевы. Я не узнал тела, но это, разумеется, ничего не значило.

— Простите, что беспокою вас в утро состязаний, — извинился он, — но я плохо перенес уравнивание и не смог позвонить вчера вечером. Меня зовут Арон, я ваш новый тренер.

Пьянящая мешанина страха, адреналина и женского прикосновения трансформировалась в облегчение: не нужно никуда бежать.

— Рад знакомству, — прохрипел я, чувствуя поднимавшуюся в душе потребность поболтать, тем более, что телу было необходимо сжечь бесполезный адреналин.

— Но, простите…

Я поколебался, сообразив, что человек мне абсолютно «незнаком, однако рефлекс болтливости оказался сильнее здравого смысла.

— Ваше имя, — выпалил я, — довольно необычное. Вы Этнический Возрожденец.

К счастью, Арон оказался не из тех, кого легко оскорбить.

— Что-то вроде. Меня воспитывали в еврейском интернате. Таких, как я, не слишком много, но поскольку мы не настаиваем на кошерных телах, то и не привлекаем особого внимания.

— Но вы сохранили имя.

— Разумеется. Я к нему привык. Все имена имеют этнические корни. Возьмите хоть ваше: это фонетическая форма от Э-Н-Д-Р-Ю, имени, достаточно часто встречающегося в христианских интернатах.

Адреналин неуклонно снижался, вытесняемый любопытством.

— Я этого не знал, — признался я. — Это только показывает, насколько я невежествен в религии.

Или до чего мне на все это наплевать.

На самом деле мне было известно одно: наиболее влиятельные группы могли иметь собственные интернаты и ограничивать уравнивание членами своего круга.

Занятый собственными мыслями, я едва не прослушал слова Арона.

— …позвонил, чтобы предупредить: не слишком усердствуйте сегодня. Болельщики ничего особенного не ждут. Действуйте спокойнее, попытайтесь понять, чем обладаете, и постарайтесь не покалечиться. Вопросы есть?

Я покачал головой.

— О'кей. У выхода ровно в десять вас будет ждать такси.

— Спасибо, — кивнул я, отключаясь.

25,48. Мой результат никогда не превышал двадцати восьми, и я еще не встречал человека, который смог бы закончить забег меньше, чем за 27,30. В отборочных состязаниях невозможно преодолеть и 28.

Десять часов спустя я разминался на стадионе: короткие пятидесятиметровые пробежки, придающие мышцам упругость. У меня уже преимущество: некоторым моим соперникам пришлось лететь ночью, и последствия уравнивания накладывались на смену часовых поясов. Кстати, подобный способ передвижения не слишком эгалитарен, но это часть комедии ошибок, которая делает отборочные соревнования такими популярными. На стадионе собралось почти двести тысяч человек, а камеры Инфосети служили безмолвным свидетельством того, что еще несколько миллионов следят за результатами в своих домах и пабах.

Как раз в тот момент, когда я вознамерился сделать передышку, мое внимание привлекли седая борода и знакомый голос. Старик занял место в переднем ряду, метрах в пятидесяти от стартовой черты, и, превосходно играя роль болельщика-ветерана, с энтузиазмом приветствовал каждого бегуна, который имел несчастье подойти ближе. Адресованные мне слова ничем, не отличались от тех, которыми он напутствовал остальных.

— Ты можешь! — вопил он. — Мы знаем, что у тебя получится!

— Кто ты? — прошипел я.

Он опасливо оглянулся на соседей, но тут же пожал плечами:

— Поймешь через несколько минут, — пояснил он. — А пока это останется нашим маленьким секретом.

Он соскользнул с места и ступил в ближайший проход. Я последовал за ним со своей стороны барьера.

— Ну вот, — объявил он, отыскав наконец более или менее спокойное местечко, — так-то лучше.

Он с видимой небрежностью оперся о барьер, хотя руки его трепетали, как раненые бабочки.

— Не знаю, с чего и начать… я ведь годами старался вообще не говорить.

Он уставился на свои руки с таким видом, словно не мог понять, откуда они появились. Я украдкой глянул на часы, пытаясь определить, сколько времени осталось до забега, а когда снова поднял глаза, оказалось, что старик пристально смотрит на меня.

— Пять минут, — предупредил я.

Он кивнул, глубоко вздохнул — и разразился речью.

— Я член маленького дружеского сообщества, — объяснил он. Слова лились потоком, как паводковые воды сквозь прорванную дамбу. — Мы следили за вами с той поры, когда вам исполнилось двенадцать… никогда еще не видел лучших природных способностей… вы истинный спортсмен, и никто, кроме вас, не способен поставить рекорд. Я в этом уверен. — И со смешком добавил: — Подумать только, а ведь я собирался послать вас на медицинские курсы.

Сначала до меня не дошло.

Узрев, как на моей физиономии медленно проступает нечто вроде озарения, он улыбнулся.

— Вижу, вы сообразили.

— Но почему? Почему именно вы, уравниватель?

— Возможно, потому, что я уравниватель.

Он подался вперед, понизив голос так, что я едва его слышал, хотя слова вылетали еще быстрее и с большим пылом.

— Каждый день я вижу сотни случаев бессмысленного расточительства. Может, все началось с целью помочь не слишком талантливым людям, но получилось, что Уравнивание уничтожило индивидуальность. И поэтому расслоение в обществе стало еще заметнее…

— Но при чем тут я и этот забег?!

— Все очень просто. Как бы хорошо ни справлялась со своей работой система Уравнивания, всегда найдутся индивидуальные различия. А поскольку люди есть люди, каждый хочет быть лучше соседа. В уравненной профессии эти различия ничтожно малы. Если идешь к дантисту класса 3, то получишь протез класса 3, независимо от того, кого выберешь. В спорте Уравнивание имеет противоположный эффект. Оно увеличивает небольшие различия, превращая их в победу или поражение. И зрители верят, что их собственные крохотные отличия способны возвысить их над толпой. Не слишком, в меру, но все же… То есть спорт выполняет функцию предохранительного клапана. Но все это верно до той минуты, пока не появляется по-настоящему талантливый спортсмен… Словом, отборочные соревнования идеально подходят для наших целей, потому что неожиданный рекорд становится сюрпризом. Что же до тебя… ты был выбран единогласно. С первой встречи я распознал в тебе сердце индивидуалиста и способности великого бегуна. Сегодня твой день.

Старик показал на беговую дорожку:

— Иди, Андру. Покажи болельщикам то, что они не смогут забыть. Лети, как ветер!

Если он думал, что этим напутствием можно от меня отделаться, то сильно ошибся, хотя времени и вправду оставалось мало. Каждый раз, открывая рот, старик вызывал очередной залп вопросов. Почему никто не поговорил со мной с самого начала? Я бы мог уничтожить весь их план, потребовав повторного уравнивания. Неужели меня проверяли, желая посмотреть, сохраню ли я тело? Или знали ответ с самого начала?

Я молчал.

Старик понял мое смятение по-своему.

— Хочешь пример бессмысленного расточительства? Ты уже успел заметить, как умна твоя временная жена? В другом мире она стала бы выдающейся личностью. Здесь же просто не вмещается ни в один стандарт — и вот ее судьба. Быть временной подругой — это единственная профессия, которую ей могут предложить.

Меня словно ударили в живот.

— Хотите сказать, что она тоже с вами?

Я вспомнил прикосновение ее губ к мочке уха, восторг, вызванный ее тихими увещеваниями. Неужели все это было продумано заранее?

— Господи, конечно, нет, — рассмеялся старик. — На такой риск мы бы не отважились. Некоторые из моих друзей даже тебя не хотели посвящать в суть дела… Нет, когда компьютер выбрал ее в качестве твоего потенциального партнера, мы изучили ее биографию и немного подправили систему, чтобы эта женщина наверняка попала к тебе. У вас, похоже, немало общего, хотя сомневаюсь, хватит ли времени, чтобы это обнаружить.

— Ты использовал меня! — заорал я. — И ее тоже! Ты ничем не лучше их!

Я метнулся к дорожке. Меня предали! Пусть старик соловьем разливается насчет индивидуализма, для него я только пешка. Но больше этому не бывать. Я последую совету Арона, не стану корчить из себя рекордсмена, и если Уравнивание все же поймает меня, что же, до сих пор я не сделал со своим телом ничего антиэгалитарного. Мне это зачтется.

Распорядители соревнований начали вызывать на старт. Я оглядел соперников. Многие тела я узнал. Какие-то были незнакомы. Этим утром здесь собралась почти вся команда североамериканских профессионалов.

И сегодня… сегодня я могу побить всех…

Нет! Этого не будет!

Моя стартовая позиция была в заднем ряду, ближе к внешней стороне беговой дорожки. Я всегда любил это место, потому что здесь никто не собьет тебя с ног, когда все участники разом сорвутся с места, пытаясь обойти друг друга на первом же повороте. В свои хорошие дни я находил ни с чем не сравнимое удовольствие, опережая соперников по одному. До сих пор я не понимал всю чудовищною антиэгалитарность подобного метода…

Динамики разнесли по всему стадиону:

— Сейчас будут отданы три команды: «На старт», «Приготовиться», затем выстрел. Всем ясно?

Среди собравшихся на старте прокатилось утвердительное бормотание, хотя большинство, явно нервничая, отмолчалось. Стартовый ритуал был данью традициям и не менялся десятилетиями. Я снова оглядел соперников и, глубоко вздохнув, попытался успокоить разбушевавшийся желудок.

— В таком случае, — продолжал стартер, — бегуны, на старт!

Сорок тел напряглись. Вот оно! Стук сердца колокольным звоном прозвучал в ушах. И неожиданно все, кроме забега, ушло на задний план. Сейчас важна только скорость. Я понял, что принял решение; на этот раз — самостоятельно. Единственный поступок, за который отвечу сам. Я отдам этому состязанию все, что у меня есть.

— Приготовиться.

Стартер поднял пистолет. БУМ! Все ринулись вперед, стараясь в безумном рывке достичь внутренней дорожки до первого поворота.

Следует найти темп и держаться его, приказал я себе.

Я неуклонно догонял ближайшего соперника, одновременно уголком мозга изучая его технику бега.

Чересчур перенапрягается. Зря тратит кучу энергии.

К концу круга я был на шестом месте и почти поравнялся с лидерами.

«Если сохранять этот темп, пожалуй, я скоро останусь в одиночестве. Не стоит обгонять сразу всех».

Ко второму кругу я был четвертым.

— Шестьдесят семь секунд, — выкрикнул кто-то, когда я пробегал мимо. На больших часах высветилась цифра 1:07.

Я пришел в ужас, потому что отставал на пять секунд. И хотя бег мне давался легко, почти невозможно было представить, что удастся сохранить существующий темп, не говоря уже о том, чтобы постепенно увеличивать скорость на протяжении остальных двадцати пяти кругов.

«Сдавайся, — уговаривал я себя. — Вполне достаточно выиграть забег. Кому вообще нужны эти рекорды? Как-нибудь в другой раз».

Но в глубине души было понятно, что другого раза не выпадет.

Собравшись с духом, я увеличил темп, усилил толчки и попытался обойти лидеров.

«Не спеши. По одному», — то и дело напоминал себе я, оставив позади еще двух соперников. Оставался только один. Почуяв опасность, он резко рванул вперед, сохраняя между нами расстояние метра в два.

Вот и хорошо. Теперь мне есть за кем гнаться.

Два круга я пробежал за две одиннадцать. Уже лучше, но все еще недостаточно. Для того, чтобы поставить рекорд, нужно преодолевать каждый этап за шестьдесят две секунды. Я наддал еще немного.

К концу третьего этапа лидер начал уставать. Когда я обгонял его, толпа взревела, и мне не удалось отметить время. Кроме того, я не был уверен, кого приветствуют зрители: меня или другого победителя — на самом поле стадиона шли финальные соревнования по прыжкам в высоту.

«Не сбавляй темпа, — твердил я себе. — Не важно, что творится где-то в другом месте. Лучше у тебя все равно не выйдет. Так что и этого должно хватить».

Хватило, но едва-едва. На четвертом этапе я наконец набрал нужную скорость, пробежав два круга за 2:04. Но при этом не компенсировал прежнее отставание. А я уже начал выдыхаться. Болело все, что только может болеть.

На шестом этапе меня немного подбодрил вид трех отставших соперников. Двое просто осторожничали, боясь искалечить свои новые тела, но третий вызывал сочувствие. Его наградили еще не сформировавшимся телом неуклюжего юнца, и он явно не привык к чересчур длинным ногам, поскольку спотыкался каждый раз, когда ступня ударялась о землю раньше его ожиданий. Мне хотелось крикнуть что-то ободряющее, но в голову ничего не лезло. К тому же ровное дыхание было необходимо для других целей.

В очередной раз миновав стартовую черту, я заметил мимолетное смущение на лицах судей и сообразил, что они никак не могут решить, сколько я сделал кругов: одиннадцать или двенадцать.

— Одиннадцать, — попытался крикнуть я, но из горла вырвался хрип.

На следующем этапе судьи поняли, что к чему, но еще через два стали путаться уже мои мысли. Забег казался бесконечным, и каждый шаг давался с усилием. Пройдена всего половина дистанции, почему же мне так больно?!

Я знал, что потерял еще несколько секунд, но даже восстановив в памяти, на каком этапе нахожусь, никак не мог поймать правильный темп.

Сосредоточиться! Забеги выигрывают только те, кто умеет концентрировать внимание.

Я стал «прозванивать» себя. Большой палец!

Пришлось повторить привычное заклинание, которое я использую, едва замечаю, что начинаю терять форму: «Весь смысл в том, чтобы правильно отталкиваться большим пальцем».

К двадцать первому кругу я был на восемьсот метров впереди ближайшего соперника, но все же потерял десять секунд. Придется делать рывок. Но пока еще рано, иначе собьюсь перед самым финишем.

И без того все ждут, пока я скисну.

«Представь, что соперник опережает тебя на десять секунд, — сказал я себе. — Это семьдесят метров. Вперед! Догони его!»

Осталось всего два круга. Я набрал две секунды. Недостаточно. Восемьсот метров — чересчур длинное расстояние для финального броска, но ждать уже нельзя. Зрители сидели неестественно тихо. Напряжение было таким ощутимым, что, казалось, перехватило петлей глотки болельщиков.

В начале последнего круга я отставал на пять секунд. Воздух со свистом вырывался из легких. Я стремительно терял форму. Меня охватило отчаяние.

«Упаду перед финишем…»

И тут неожиданно меня поддержала толпа. Двести тысяч голосов гнали меня к финишу, и хотя никто не подозревал о моей истинной цели, я не мог подвести их. И ощутив небывалый, ранее не испытанный прилив энергии, словно в бреду, я пошел на заключительный круг. Впереди уже виднелся финиш, но ноги подгибались, будто резиновые, легкие горели, а своего тела я не чувствовал вовсе. Только воля и крики толпы несли меня вперед. Отрешившись от всего мира, словно со стороны я наблюдал, как преодолеваю последние сто метров и падаю в объятия кого-то, стоявшего сбоку.

«Кто-то» оказался Ароном. Я ухитрился благодарно кивнуть, но прошло не меньше минуты, прежде чем восстановилось дыхание и удалось задать единственно важный вопрос.

— Арон, — простонал я, — мое время… вы не видели… какое время…

— Пока не знаю. Я наблюдал за вами, а не за часами. В жизни не видел, чтобы так бежали.

Синие глаза сияли.

— Великолепно! Поразительно!

Откуда-то материализовалась моя подруга, но выражение ее лица было сдержанным.

— Так вот оно в чем дело, — проговорила она своим излюбленным тоном, бесстрастным, ничего не выражающим.

Мне хотелось отвести ее в сторону, поговорить подробно и откровенно, извиниться, объяснить, что я слишком поздно понял, чем она отличается от обычных заурядных подружек: ведь необходимо время, чтобы разглядеть в людях индивидуальность, поглощенную уравниванием…

Но сказал я только одно:

— Прошлой ночью до меня дошло, что я не хочу возвращаться к прежней жизни, когда никто не называл меня странным… или милым.

Я запнулся, не зная, что за этим последует, и попробовал было потянуться к ее руке, но отстранился.

— Если решишь уйти, чтобы не запачкаться всем этим, я пойму. Уверен, Уравнивание захочет потолковать с тобой.

Несколько секунд она молчала — почти вечность. В ее движениях скользила неуверенность, хотя к этой неуверенности примешивалось что-то еще, поблескивавшее под самой поверхностью. Но стоило ей заговорить, как верх мгновенно взяли твердо заученные приемы «школы обаяния» и приобретенный с годами лоск.

— Ты именно этого хочешь?

Я покачал головой.

— Нет. Но я не знаю, какой будет наша жизнь. Просто я хочу чего-то большего, чем партнера в постели и горничную. Как бы то ни было, мы сможем многому научить друг друга.

Я помедлил, наблюдая, как она потихоньку расслабляется.

— Видишь ли, возможно, быть рядом со мной опасно.

Она ответила тенью своей знаменитой кривой ухмылки.

— Я уже поняла. Зато не придется скучать.

Потом взяла меня под руку и придвинулась поближе, оттащив заодно на пару шагов от Арона, который, правда, и без того ничего не слышал в окружающем бедламе.

— Теперь моя очередь, — сообщила она. Я буквально видел, как в голове у нее крутятся шестеренки: так бегун, идущий на старт, мысленно пытается отсечь все, кроме предстоящего забега. Мы, спортсмены, называем это «входить в зону».

Она либо нашла эту зону, либо сдалась, но все равно бросилась вперед, очертя голову.

— Прошлой ночью я была не до конца честной.

Ее рука напряглась, а взгляд скользнул к ярким цветовым пятнам и движениям — финалу соревнований по прыжкам в высоту.

— Учредители моего интерната действительно не признавали имен. Многие из нас, и мальчики тоже, готовились стать временными мужьями и женами, и считалось, что без имен будет проще. Личность начинается с имени. Но формального запрещения не было.

Ее глаза блеснули, и на какое-то мгновение показалось, что сейчас с ресниц сорвутся слезы. Но она тут же выпрямилась, глубоко вздохнула и наконец-то взглянула мне в глаза.

— Зови меня Эми. Когда мне было двенадцать, некоторые девчонки втайне выбирали себе имена, мне понравилось это. Я ни разу не произнесла его вслух, даже тогда. Настоящая Эми была учительницей музыки. Она была слишком хороша для своего класса уравнивания, но все мы не обращали на это внимания, потому что… ну, потому что она учила нас гораздо большему, чем просто музыка. Словом, это достойное имя.

Слеза все-таки упала, и она, выпустив мою руку, принялась яростно тереть глаза, смазав тушь.

— Прекрасное имя, — похвалил я и снова был вознагражден улыбкой. Эми почти привычным жестом взяла меня под руку, слегка прижалась и уже хотела что-то сказать, когда на поле началась свалка. Трое мужчин, одним из которых был бородатый старик, схватились с кем-то из судей. Не успел я опомниться, как старик сорвал микрофон с шеи судьи и обернулся к ближайшему сектору:

— Леди и джентльмены! — объявил он, легко перекрыв говор толпы. — Леди и джентльмены! Наш победитель Андру прошел дистанцию за двадцать пять минут пятьдесят одну секунду!

Мои внутренности словно стиснуло ледяными пальцами страха. Эми, ощутив мое напряжение, вопросительно посмотрела на меня, но я не мог найти слов, чтобы признаться: как быстро я ни бежал, но все же отстал от рекордного времени на три секунды. А ведь я мог побить рекорд, но упустил возможность, промедлив первые три круга…

Однако старик еще не закончил.

— Это минутой меньше, чем результат любого спортсмена, бежавшего эту дистанцию за последние двадцать лет! — завопил он. — Сегодня Андру едва не установил рекорд всех времен и народов. Андру…

Его голос вдруг замер: видимо, кто-то отключил питание. Но было слишком поздно. На стадионе царило настоящее безумие. Болельщики посыпались на поле. Рев стоял невероятный. Медленно-медленно до меня дошло: рекорд — это ложная цель. Главное, что я участвовал в забеге всей своей жизни. Постепенно рев толпы вошел в русло:

— Анд-ру! Анд-ру! — скандировали болельщики, и волны обожания докатывались до меня, омывая снова и снова.

Старик каким-то образом нашел возможность пробиться ко мне.

— Поклонись, Андру! Ты первый настоящий герой, которого увидел мир за долгое-долгое время, — хмыкнул он. — Я рад, что ты был на нашей стороне. В какой-то момент я опасался потерять тебя.

Я равнодушно посмотрел на него, пытаясь разглядеть за внешним добродушием лицо фанатика.

— Я не на вашей стороне. Могу согласиться с вашими целями, но не с вами.

— Но именно мы сделали тебя тем, кто ты есть, — умоляюще забормотал он, и я неожиданно понял, что он чувствует себя преданным.

— Нет, вы просто позволили мне стать тем, кем мне предназначено быть, — поправил я, хотя гнев уже остывал.

Передо мной стоял уравниватель моего детства, мягко упрекающий меня за совместные грехи.

— Вы совершили ошибку, — объяснил я, — хотя и не сегодня. Вам нужно было давным-давно довериться мне.

— Возможно, — пожал он плечами. — И что же нам делать дальше?

Хороший вопрос. Какая-то часть меня жаждала признаться ему, что я хочу лишь одного: никого не видеть и ни о чем не знать. Чтобы меня оставили в покое. Но, обдумывая ответ, я вдруг заметил на краю беговой дорожки маленького мальчугана, таращившего на меня широко раскрытые глаза. Совсем ребенок, лет восьми — десяти, и пока еще далекий от проблем уравнивания. Вероятно, прибежал из ближайшего интерната поглазеть на состязания. Целых десять секунд мы смотрели друг на друга, пока очередной людской водоворот не загородил от меня мальчишку. Уже поворачиваясь к старику, я знал, что мне остается одно: простить его.

— Пойдем дальше, — сказал я. — Теперь обратной дороги нет. Но что, по-вашему, предпримет Уравнивание?

Старику пришлось повысить голос, чтобы перекрыть гомон болельщиков.

— Пока можно не беспокоиться насчет Уравнивания. Сегодня они побоятся мстить: просто не выстоят против общественного мнения.

Я согласно кивнул.

— В таком случае — отпразднуем. Заодно обсудим следующий забег. — Я перевел взгляд сначала на Арона, потом на Эми, отпустившую мой локоть, но крепко сжавшую ладонь. — Все четверо.

— Звучит неплохо, — откликнулся старик. — До сегодняшнего дня я не позволял себе верить в лучшее, но у меня все же появились некоторые идеи…



План старика оказался крайне простым.

— Продолжай бегать, — советовал он, — и на следующий год откажись от уравнивания. Думаю, болельщики поддержат тебя, не желая видеть, как их герой превращается в посредственность, а как только ты создашь подобный прецедент…

Но он все же промахнулся. С тех пор я успел усвоить, что делает мир со своими героями, и модель слишком часто оказывалась весьма однообразной. Люди забывают. Они ожидают чуда при каждой встрече с вами, а на следующий день им уже нужно что-то новое. А вот Уравнивание обладает долгой памятью. Оно не торопится, выжидает, зная, что притянуть тебя к суду не имеет права. Да и зачем суд?

В моем случае все было проще простого. Через две недели после отборочных я установил рекорд в очередном забеге, а месяц спустя побил и его. За этим последовала целая вереница новых побед, но прошло полгода, и я вывихнул ненадежную щиколотку, столкнувшись с другим бегуном. Наверное, я никогда не узнаю, было ли это подстроено, хотя подозрения есть: бесконечные победы отнюдь не прибавили мне популярности среди спортсменов. Но мотив не играл роли. Главное, что за следующие несколько месяцев я участвовал всего в двух состязаниях и не добился особых успехов, так что к концу года никто не возмутился, когда меня наряду с остальными подвергли уравниванию.

Понятия не имею, где они отыскали то тело, в котором я теперь существую. Должно быть, предыдущий владелец перенес либо инсульт, либо серьезную аварию, а может, и то, и другое разом. Как бы то ни было, Уравнивание спасло его разум, одновременно заточив мой. Обе ноги и рука парализованы. Я не способен говорить связно, и даже приходящая сиделка меня почти не понимает.

Зато я могу печатать. И хотя на это ушло немало времени, я научился выходить прямо в Сеть. Я пишу эти строки по ночам, когда все спят. Печатаю одной рукой на том терминале, что стоит у моей постели. Правда, дело продвигается медленно, уж очень трудно дотягиваться до клавиатуры, но я по крайней мере вижу экран. И чего-чего, а времени у меня хоть отбавляй.

Не печальтесь обо мне. Даже если я никогда не встану с этой кровати, все равно не пожалею о тех двадцати пяти минутах — единственном, чего никогда не сумеет отобрать у меня Уравнивание. Плохо только, что я так ничего и не узнал о судьбе Арона, Эми, старика и его друзей-заговорщиков. Но заговорщики, по крайней мере, сознавали всю степень риска. А Эми… дорогая Эми, нашего с тобой года оказалось недостаточно… впрочем, как и целой вечности.

И все же мы знаем: когда-нибудь Уравнивание потерпит поражение. Я видел это в глазах мальчугана. Обязательно появится новый герой. И тогда, о читатель, не пропусти! Подбадривай его криками, веди к победе и не забывай, что он в тебе нуждается! И кто знает: вдруг этим героем будешь ты?

В конце концов, если вы читаете это, значит, отыскали одну из моих тайных связей, запрятанных среди мировых рекордов. Бороздя стоячие воды Сети, вы уже доказали, что почти столь же антиэгалитарны, как и я. Поэтому, когда подвернется возможность сделать что-то поистине великое, хватайтесь за нее непременно. Лучше один год быть по-настоящему живым, чем всю жизнь существовать под снисходительным оком Уравнивания.

Я нахожу некоторое утешение в том, что Эми — где бы она ни была — наверняка согласится со мной.


Перевела с английского: Татьяна ПЕРЦЕВА.


ОРУЖИЕ МАССОВОГО ПОМРАЧЕНИЯ

Рассказ

Richard A. Lovett. Weapon of Mass Distraction. 2004.


Человек пытался купить билет на поезд за наличные и вызвал жуткий испуг у кассирши. Девушка выбрала не те книги в магазине, и к ней возникли неприятные вопросы. Некая организация может существенно осложнить вашу жизнь. Во всем виновата угроза терроризма.



Первой жертвой оказался Герберт Даппелмейер. — Простите, мистер Даппелмейер, но я не могу продать вам билет на этот поезд, — объявила кассир, и хотя лицо оставалось невозмутимым, колени так тряслись, что только со второй попытки ей удалось нашарить ногой кнопку сигнализации. За шесть месяцев работы Джинни ни разу не приходило в голову бояться клиента. До сегодняшней минуты. Но это вполне понятно: Герберт был ее первым Красным. Сам Герберт ничего не заметил. Впрочем, и в этом не было ничего удивительного: он крайне редко замечал что-либо, помимо происходящего в его собственной голове.

— Все в порядке, — успокоил он. — Я не спешу.

Времени у него действительно было много, а кроме того, он мысленно воспроизводил лекцию на тему эволюционной биологии пустынной растительности, которую ему предстояло читать через несколько дней, а поэтому не все ли равно, где это делать: в поезде или на вокзале?

— Не могли бы вы найти мне место на следующем? — рассеянно спросил он и осекся. Что-то, сказанное Джинни, проникло через барьер теории развития пустынных однолетних растений.

— Я вас знаю? — осведомился он.

В любых других обстоятельствах Джинни рассмеялась бы и выбрала один из десятка готовых ответов на случайно вырвавшееся у Герберта старое как мир клише, которым мужчины испокон века пользуются для знакомства с женщиной. Но сейчас, когда на экране компьютера его имя вспыхивало большими красными буквами, а надпись внизу настоятельно советовала немедленно вызвать охрану, девушка держалась из последних сил, стараясь не показать паники.

«Этот мужчина — террорист. И прихлопнет меня, как муху», — подумала она.

На самом деле Герберт был добрейшей души человек и любил насекомых едва ли не так же преданно, как растения, но этого Джинни не знала, а мигающие на экране буквы напугали ее до полусмерти.

Поэтому она решила игнорировать второй вопрос Герберта и ответить на первый, хотя в смятении забыла даже посмотреть расписание.

— Простите, но и на него все билеты проданы.

Она не сообразила, что сделала серьезную ошибку, назвав его по имени. Герберт протянул ей сорок девять долларов, а она так и не потребовала его паспорт. И узнала его имя только потому, что быстродействующие оптические сканеры считали отпечатки его пальцев, пока он передавал банкноты через стойку. Если верить мастеру, который устанавливал оборудование, эти сканеры с их базой данных, работавшей в режиме он-лайн, могли идентифицировать любого человека за доли секунды. Так что ей было совершенно необязательно требовать паспорт, хотя Джинни слышала о террористе, пойманном только потому, что тот предъявил фальшивое удостоверение, не совпадавшее с именем, установленным по отпечаткам пальцев. Обычно Джинни рассматривала сканирование как способ улучшить обслуживание пассажиров. В основном люди любили, когда их приветствовали по имени, но, с другой стороны, большинство пассажиров — законопослушные граждане. Красные попадались крайне редко.

Герберт пожал плечами:

— Ну давайте поищем на следующем.

Джинни покачала головой, опасаясь сделать еще одну ошибку и разозлить этого опасного типа, выглядевшего в глазах окружающих мирным, слегка прибабахнутым профессором.

— Мне очень жаль, но и на следующем все места заняты.

Она твердо знала, что террористы всегда стремятся выглядеть обычными людьми. Много лет подряд они могут вести себя как ничем не примечательные граждане, а потом их главари отдают приказ убить, и они фанатично подчиняются во имя фашизма, или неокоммунизма, или Аллаха, или очередного из миллионов других «измов», о которых Джинни имела весьма смутное представление. Но правительство наконец нашло способ решить проблему, и Джинни оказалась «на передовой».

Даже глубоко законспирированные террористы должны покупать еду, одежду и бесчисленное множество других вещей, включая железнодорожные билеты. Пути всего это можно проследить. Недаром статистики изучают потребительский спрос террористов, пытаются создать модель, построить график, который можно использовать для определения вероятности того, что каждый потенциальный покупатель билета может также оказаться террористом. Джинни повезло (или не повезло, в зависимости от того, как на это поглядеть), она столкнулась с первым на этом вокзале Красным, с тех пор как вошла в действие новая система идентификации. Если удастся выжить, она станет героиней. Но в данный момент она просто тряслась от страха.

— О'кей, — вздохнул Герберт. — Что же, вполне можно поехать и завтра.

Он снова протянул ей деньги.

— Дайте мне билет на первый же поезд, где есть свободные места.

А вот этого Джинни никак не могла сделать. Если отдать билет, он повернется и уйдет!

На такой случай ей был дан строгий приказ: постараться задержать его до прибытия охраны. Так гласило правило номер один. Но где же охрана?

Ничего не поделаешь, приходилось импровизировать.

— Предварительная продажа требует кредитной карты, — сухо объявила она.

Ничего подобного не требовалось, но откуда ему знать!

Герберт наконец начал терять терпение.

— Прекрасно, — процедил он, открывая бумажник, после чего сунул деньги обратно, вытащил карточку и шлепнул на стойку. — А теперь давайте чертов билет!

Охрана — ни слуху, ни духу.

Джинни прекрасно знала, что случится дальше. Автомат не примет карточку, и ей придется все это объяснять постепенно накалявшемуся человеку, который в любой момент может понять, что загнан в угол.

— Простите, но это против правил, — выпалила Джинни, пытаясь любым способом отвлечь его. Беда в том, что у нее не было особого опыта в интригах плаща и кинжала. Ее задача — помогать людям, если они Зеленые, или осторожно провести их через все препоны, если они Желтые или Оранжевые. Не в ее привычках тормозить дело.

Но все же она сумела выкрутиться и на этот раз.

— Это дебетовая карта, а мне нужна кредитная.

За свою жизнь Герберт купил сотни железнодорожных билетов (самолеты не годились для коротких поездок, и он ненавидел водить машину), но до этой минуты ему не приходилось сталкиваться с подобным.

— И что?

У Джинни не было времени подумать, поэтому она, очертя голову, бросилась изобретать:

— Дебетовая карта — все равно что наличные. А мне нужна кредитная.

Не успели слова сорваться с языка, она поняла весь идиотизм сказанного, но что поделать, обратно не возьмешь, хотя по лицу Герберта медленно расползалось возмущение.

— Не я пишу правила, я только им следую, — поспешно добавила девушка.

При всем своем бесконечном терпении к диким растениям Герберт не выносил дураков. Вот и сейчас физиономия его налилась краской, на верхней губе и лысине выступили капли пота.

— Вы когда-нибудь слышали о Марке Твене? — прошипел он, перегнувшись через стойку.

Джинни изо всех сил старалась не сбежать, хотя все же невольно отшатнулась.

— Да! — едва слышно пискнула она.

— Твен, — объявил Герберт, брызжа слюной ей в лицо, — изобрел термин для таких людей, как вы! Он назвал вас «властью ничтожеств». — Он еще больше подался вперед и, ткнув в нее пальцем, разразился целой тирадой: — Вы держитесь за идиотские мелочные правила и вещаете с таким видом… — снова фонтан слюны, — словно имеете право проповедовать от имени Божьего. Неудивительно…

От продолжения Джинни спасло прибытие охраны. Первым на сцене появился Рамон Хуан Карлос, который мирно пребывал в туалете, где вызов Джинни застал его в самый неподходящий момент, который только можно представить. Но все обошлось, и он сразу же заметил Красного террориста, навалившегося на стойку и целившегося в кассиршу чем-то, что вполне могло оказаться пистолетом.

Рамон знал свои обязанности. Этот толстенький, лысый пятидесятилетний коротышка представляет угрозу поезду, угрозу национальной безопасности и, что самое немаловажное, угрозу Джинни, перед которой Рамону до смерти хотелось отличиться. Он сбил Герберта подножкой, которая сделала бы честь любому полузащитнику, и рухнул вместе с ним на мраморный пол, придавив беднягу своим немалым весом.

Очнулся Герберт в помещении охраны и долго не мог понять, что с ним случилось. Раскалывалась голова, трещали ребра, в мозгу тяжело ворочались мысли о женщине, отказавшейся продать ему билет. К сожалению, он почти забыл лекцию о диких растениях, но это оказалось самой малой из бед, поскольку его окружала толпа охранников и полицейских, по какой-то причине уверенных, что перед ними террорист. На его руках поблескивали наручники, и довольно долгое время всем было плевать на его больную голову и ноющие ребра.

Герберт так и не смог понять все детали того, что с ним стряслось. В тюрьме детективы вежливо объяснили, что компьютер с большой вероятностью определил его как террориста. Мало того, он усложнил свое положение, рассердившись на кассира, пытавшегося задержать его.

— Повезло еще, что вас не пристрелили, — заявил один из детективов, хотя адвокат Герберта заподозрил, что власти намеренно блефуют, стремясь избежать неминуемого судебного иска.

Даже адвокат с огромным трудом докопался, какая именно программа сочла профессора ботаники террористом.

— Я смог восстановить только часть истории, — сказал он, когда Герберта наконец освободили. — Остальное засекречено.

Далее адвокат объяснил, что Герберт подписался на несколько малоизвестных иностранных журналов, а компьютер ошибочно посчитал подписную плату переводом денег за рубеж.

— Они исправляют эту ошибку, так что вы по крайней мере помогли другим ученым, — утешил адвокат.

Кроме того, Герберт часто ездил в такие подозрительные места, как Марокко, Сирия, Монголия, Таджикистан, республика Чад и Судан.

— Лично я понимаю, что все дело в вашем интересе к пустыням, — продолжал адвокат, отмахиваясь от несвязных протестов Герберта. — И многие из этих стран не имеют ничего общего с терроризмом. Но находятся рядом с потенциально террористическими государствами, и это привлекло внимание компьютера. Получается также, что, кроме вас, все эти страны в комплекте посетили совсем немногие путешественники, и это тоже сыграло свою отрицательную роль.

Кроме того, по его предположению, Герберт сделал две очевидных ошибки.

— Первая — это крайне неудачное решение платить наличными за билет в один конец. Одно это почти наверняка должно было вызвать подозрения. Далее: перед тем как покинуть город, вы оплатили все свои счета. Да, верю, им подошел срок, но в сочетании с билетом в один конец это выглядело чертовски подозрительно. Думаю, однако, что истинным фактором, сыгравшим роль спускового крючка, было трудноуловимое сочетание всего этого с вашими предыдущими поступками. Скажем, вы, в отличие от остальных, не побежали покупать аварийный комплект средств жизнеобеспечения или потратили слишком большую, а может, слишком малую часть дохода на еду, одежду и путешествия. Или взяли напрокат в «Блокбастере» недостаточное количество фильмов. Словом, одному Богу известно. Беда в том, что какими бы невинными ни были ваши действия в отдельности, компьютер увидел нечто подозрительное в самой модели поведения.

Герберт покорно кивнул, но адвокат втайне опасался, что биолог всегда будет иметь неприятности с подобными программами-профайлами. Беднягу угораздило родиться истинным чудаком — в эпоху, когда всякое уклонение от стереотипа не только не приветствовалось, но и попадало под обстрел недружелюбных глаз и подвергалось тщательному изучению.

«Не высовывайся, Герберт», — подумал адвокат, прощаясь с клиентом. Но вслух не сказал. Спасение Герберта заключалось именно в его нескрываемой эксцентричности… не нужно быть гением, чтобы понять: перед вами ходячая ошибка программистов. Однако при этом не мешало бы ему получше держать себя в руках.



Десятитысячной жертвой стала Энджела Ламонте. Она зашла в книжный магазин «Робин Меконс: от А до Я» и как раз подбиралась к кассе с охапкой книг.

За кассой стояла сама Робин.

— Ну, как продвигается роман? — спросила она.

Их дружба длилась не один год. Точнее сказать, больше десяти лет, и по крайней мере половину этого срока Энджела трудилась над собственным романом. Книга эта (если когда-нибудь будет закончена, что само по себе являлось спорным вопросом) писалась в жанре альтернативной истории, и действие происходило в Китае, во время второй мировой войны.

Сама Энджела никогда не бывала в Китае, зато дед служил одним из пилотов, доставлявших провиант попавшей в окружение китайской армии через Гималаи из Индии. В детстве она зачарованно слушала его истории. О сюжете, впрочем, предпочитала не распространяться, упоминая только, что в основе лежит гипотеза, предполагавшая, будто именно китайцы опередили американцев в создании атомной бомбы, использовав машину времени, чтобы украсть плутоний из будущего.

— Медленно, — вздохнула Энджела. — Но ничего страшного. Сбор материалов куда интереснее самого процесса.

Нужно признаться, Робин всегда подозревала что-то в этом роде, но все-таки мудро промолчала.

Беседа мирно текла до той минуты, когда Робин подсчитала итог и нажала клавишу, Энджела вынула кредитку, Робин прогнала ее через терминал и окаменела, пялясь на экран.

— Странно.

— Что там?

Старая дружба все же имеет некоторые привилегии. Робин поманила Энджелу за прилавок и ткнула пальцем в монитор.

— С чего это ты вдруг стала Янтарной? Ты же всегда была идеально Зеленой.

Энджеле все это ужасно не понравилось.

— Что такое «Янтарная»?

— Условная категория. Думаю, что-то новенькое. Кто-то упоминал о ней в прошлом месяце на съезде книготорговцев, но я не обратила особого внимания.

На самом деле Робин была куда больше заинтересована в трехсторонней дискуссии между представителем ассоциации торговцев, правительственным чиновником и адвокатом союза потребителей относительно того, нужно ли позволять продавцам видеть цветовые коды покупателей. Сейчас продавцы имели право знать, с кем имеют дело, но спор собрал большую толпу.

— Думаю, программа не вполне уверена, как тебя классифицировать, и следовательно, жди визита ФБР.

— Но я ничего не сделала.

— Знаю. Ты такой же террорист, как и я. Но компьютер должен поверить, что у тебя есть все шансы убедить в этом ФБР, или тебя прямиком переведут в Оранжевые.

Правда, судя по тому, что она слышала, люди, споткнувшиеся на программе-профайле системы безопасности, так и не сумели вернуть себе статус Зеленых. Отныне Желтый — лучшее, на что могла надеяться Энджела. Впрочем, можно жить и с этим, хотя налицо ужасная несправедливость, и вообще, какая досада и неприятностей не оберешься.

К сожалению, плохие новости на этом не кончились. Робин показала на другую часть экрана.

— Боюсь, банк аннулировал твою карту. Они всегда делают это с Оранжевыми и Красными, так что тут нет ничего удивительного. Боятся, что действующие карты могут использоваться для поддержки терроризма. — (Попытайся быть оптимистичной.) — Вероятно, они снова восстановят ее, как только ФБР тебя оправдает.

И без того вечно бледное лицо Энджелы стало белым как полотно.

— И что же мне делать?

Робин хотела обнять подругу, но побоялась, что если шагнет к ней, Энджела окончательно сломается, а сейчас ей нужно иметь ясную голову.

— Постарайся откладывать все свободные деньги. Может, мы сумеем понять, что пошло наперекосяк, и объяснить это федералам.

— Звучит безнадежно.

— Может, и нет. Когда ты в последний раз пользовалась картой? — спросила Робин, взмахнув в подтверждение своих слов бесполезным куском пластика и вручая его Энджеле, словно талисман, с помощью которого можно, как по волшебству, получить нужные ответы.

Энджела машинально взяла карту и уставилась в окно, пытаясь сосредоточиться.

— Прошлой ночью… то есть сегодня утром. На заправке. Все прекрасно сработало. Господи Боже, это было всего пару часов назад!

— И ты не сделала ничего странного? Не закупила сразу пятьсот галлонов, словно запасалась на всю жизнь в предвидении конца света?

Энджела вымучила слабую улыбку.

— Нет. Всего лишь наполнила бак. Цены опять повысились, но это все.

— Значит, что-то случилось после того, как ты уехала с заправки.

Робин тоже вперилась взглядом в пространство, но, случайно опустив глаза на прилавок, отшатнулась.

— О, нет, — простонала она, глядя на экран компьютера. — Нет, нет, нет!!!

Энджела рывком подалась вперед.

— Что, Робин? Ты поняла?

Горло Робин перехватило судорогой, и несколько секунд она только беспомощно шевелила губами.

— О, Энджела, это книги! — выговорила она наконец, глядя на кассовый аппарат с таким видом, словно добрая старая подруга неожиданно дала ей пощечину. — Новая программа безопасности установлена на прошлой неделе. Едва я провожу карту на терминале, мой компьютер начинает загружать не только итоговые данные, но и все остальные штрихкоды предыдущих покупок.

Она показала на стопку выбранных Энджелой книг — чудесных, занимательных книг, которые всегда считала окнами, открытыми прямо в души преданных читателей — и подумала, как много можно узнать о людях по тому, что они предпочитают выставлять на своих книжных полках.

— Взгляни, что ты купила: ядерная физика, справочники по искусству выживания, романы о катастрофах, цитатник Председателя Мао. Ты единственная из моих знакомых, кто действительно купил маленькую красную книжечку. Помнишь, как-то давно ты сделала заказ? И это маленькое чудовище, — она стукнула кулачком по ПОС-терминалу, — способно отыскать любую покупку, сделанную с помощью твоей карты. Все они здесь, на моем жестком диске.

И тут Робин наконец сдалась и обняла подругу. Впервые услышав об апгрейде, она засомневалась, но на съезде книготорговцев специалист по охранным средствам убедил ее, что это лишь еще один способ сделать мир безопаснее. Самообольщение далось Робин довольно легко, хотя бы потому, что в реальности у нее не было другого выхода, если только она сама не хотела быть обвиненной в пособничестве террористам. И вот теперь посмотрите, что вышло!

— О, Энджела, — вздохнула она, — пожалуйста, скажи, что твой роман действительно продвигается. И у тебя имеется симпатичная толстая кипа уже распечатанных листов, чтобы показать ФБР и объяснить, зачем ты покупаешь все эти книги. Потому что иначе, считай, тебя крупно подставили!

Вместе с Энджелой пострадала и она сама, потому что больше уж никогда не могла продать книгу, не задаваясь вопросом, сознает ли читатель все последствия, связанные с выбором того или иного произведения.



Миллионной жертвой оказался Колин Маккензи. В свои почтенные годы он редко хаживал на концерты, но уж очень хотел послушать группу своих любимых старичков: Уилли Рокета и «Ретро Гикс», игравших хиты прошлых лет. Стараясь избежать толкотни, он даже явился на полтора часа раньше, но попал в огромную очередь, тянувшуюся к входам, где выстроились охранники. Очередь была такой длинной, что охватывала петлей весь концертный зал, выплескиваясь на автостоянку, подобно свернувшейся кольцами змее. Строй едва заметно двигался вперед, и Колин, оценивая скорость этого продвижения, пытался убедить себя, что успеет к началу. Но надежда не оправдалась: очередь едва ползла, и Колин услышал вступительные аккорды уже на подступах к пропускному пункту. С полдюжины охранников работали у каждой двери, но проверка занимала слишком много времени.

— Простите за задержку, — извинился охранник с детским личиком, когда Колин прижал большой палец к сканеру. И хотя парень наверняка не знал разницы между старыми хитами «Ретро» и «О, Сюзанна», под униформой бугрились внушительные мускулы, а шея выглядела достаточно тренированной, чтобы удержать копер для забивки свай.

Судя по имени на бейдже, охранника звали Ким Спрингер, совершенно не мужское имя, о замене которого он довольно часто подумывал.

— Нас отправили в наряд, испытывать новые видеокамеры, — разоткровенничался он. — Со временем они помогут распознавать террористов, но никто не подумал дать нам лишние информационные шины, поэтому все идет так медленно. Но это временные неудобства.

Когда система станет национальной, на тысячах контрольно-пропускных пунктов будут сделаны снимки, которые потом введут в программы распознавания внешности и фигуры, и уж они будут сравнивать каждое фото с предыдущими изображениями. Конечно, это займет немало времени, но в конце концов система даже сумеет поднять тревогу, определив нехарактерные изменения внешности, такие, как срочно сбритая борода или окраска волос под седину: верные доказательства того, что человек, чье досье до сих пор было чисто, вдруг решился на преступление. Однако без соответствующих информационных шин вся система была такой же тягуче-медленной, как патока, и Ким уже устал извиняться.

В обычных обстоятельствах Колину нравились охранники, вежливо объяснявшие, какую задачу выполняют: это делало весь процесс менее унизительным. Кроме того, подобные рассказы о последних достижениях не только успокаивают публику, но и одновременно служат негласным предупреждением возможным террористам. Однако сегодня Колин хотел одного: чтобы все это поскорее закончилось.

Ким, со своей стороны, тоже пытался не тормозить процесс — насколько позволяло оборудование.

— О'кей, — кивнул он, когда «Гикс» под гром аплодисментов закончили первый номер. — Камера наконец показала ваше лицо. Теперь медленно повернитесь, чтобы она смогла захватить вас со всех сторон. Хорошо. Теперь снова встаньте к ней лицом.

Пока данные передавались от находившегося неизвестно где центрального процессора, Колин нетерпеливо переминался с ноги на ногу. «Гикс» тем временем заиграли вторую мелодию. Компьютер вдруг пискнул, и охранник глянул на монитор.

— О, дьявол, — буркнул он. — Еще один Желтый. Извините, вам туда нельзя. Получите деньги за билет вон там. — Он ткнул пальцем в очередь, выглядевшую почти такой же уныло-безнадежной, как и та, в которой недавно стоял Колин. — Вот это да, — продолжал он, словно видя ее впервые. — Ничего не скажешь, многовато их стало.

Но в этот момент Колина заботили исключительно собственные беды.

— Что за вздор? — возопил он. — У меня нигде не было подобных затруднений.

— И впредь может не быть, — заверил Ким, слыхавший о маргинальных Зеленых, болтавшихся где-то между Зелеными и Желтыми. Их становилось все больше с каждым новым апгрейдом, так что статус некоторых людей напрямую зависел от того, на какое мероприятие они собираются попасть. У Кима была хорошая память на лица, поэтому он точно знал, что иногда допускал в зал именно тех людей, которым преградил дорогу всего несколько дней назад. — Но сегодня я не могу вас пустить.

Колин не верил собственным ушам. До сих пор его злейшим преступлением считалась незаконная парковка. Теперь же, отстояв в очереди почти два часа, он слышит, что общество не может рисковать, пропустив его на концерт «Гикс». Что они себе о нем воображают? Неужели он способен огреть кого-то по голове лозунгом с призывами к миру? Да нет же, все знают, насколько «Гикс» далеки от политики! Поэтому они и выбрали такое название! Может, компьютер посчитал, что он оскорбит кого-то своими жирными волосами, хотя волосы пребывали в таком состоянии задолго до появления группы.

Несмотря на молодость, охранник был прекрасно натренирован, и при первых признаках гнева на лице Колина все дружелюбие мигом исчезло, а мускулы взбухли до невероятных пропорций. К чести Колина, тот избрал мудрую линию поведения, оставшись спокойным.

— Не могли бы вы, по крайней мере, объяснить мне, в чем дело? — спросил он как можно мягче.

Мышцы Кима оставались напряженными, но рука уже не тянулась к пистолету.

— Только в общих чертах. За деталями можно обратиться в отдел по борьбе с терроризмом.

Бросив взгляд на очередь, он украдкой вздохнул. Работа ему нравилась, но в подобные дни он жалел, что не может ожесточиться и сказать: «Извините, но ничего не выйдет. А теперь уходите». Да и терпеть осталось не менее часа, даже если поток Желтых вдруг иссякнет.

Но частью его работы было сведение протестов к минимуму. Потрать две минуты на приглаживание взъерошенных перьев, и это поможет сэкономить куда больше времени и сил. А на тот случай, если реакция субъекта будет чересчур нервной или покажет, что он может в будущем представлять опасность для других охранников, Киму были даны полномочия ввести предупреждение в базу данных. Он работал на правительство, а не на концертный зал; от него ждали быстрых, умелых действий, и сегодняшняя неразбериха не была его виной.

— Начать с того, — пояснил он, — что камерам вы не понравились, хотя им никто особенно не нравится. Одна из их основных функций — сравнивать вашу одежду с той, которую обычно носят люди, и выискивать недостатки. Но что-то, очевидно, пошло не так. Программа не ожидала, что люди могут выглядеть такими… нормальными.

А вот это было сильным преуменьшением. Ким был далеко не так глуп, как любил представляться, и в самом начале вечера улучил минутку, чтобы взглянуть на шаблоны распознавания модели, которые в тестовых программах не были защищены паролем. Насколько он понял, программное обеспечение ожидало, что поклонники «Гикс» имеют склонность одеваться… ну, скажем, несколько экстравагантно.

Как только Колин успокоился, Ким решил рискнуть, задав вопрос, терзавший его с тех пор, как он увидел шаблоны.

— Так что за чокнутую музыку играет этот тип Рокет? Судя по тому, что я слышу, она не слишком отличается от той дребедени, которую любит моя мамаша.

— Потому что у нее есть вкус, — сказал Колин, гнев которого сменился глубокой печалью. — И нет в этой музыке ничего чокнутого. «Гикс» исполняют подлинники пятидесятых-шестидесятых годов. Удовольствие от их концерта в том, что слушаешь не римейки старых мелодий, а вроде как снова становишься молодым и впервые слышишь музыку своего поколения. Рокет — это придуманное имя. Псевдоним. Старые группы любили подобные имена.

Ким кивнул. До чего же похоже на программистов: написать затейливый новый алгоритм распознавания модели только затем, чтобы вооружить ее идиотским профайлом, основанным на чьих-то ошеломляющих догадках.

До сих пор единственными, которых не отвергла программа стандарта одежды, были два парня с желтыми «ирокезами» на головах и в куртках с воротниками, усеянными заклепками.

Ким еще раз оглядел очередь и едва не поддался соблазну вежливо отшить Колина. Но тот ответил на его вопрос, а долг платежом красен.

— Как я уже сказал, стандарт одежды для подобных концертов — это всего лишь тест. Машина выдала Желтый код после нашей обычной проверки удостоверения личности. Никто не знает точно, как эти штуки работают, но я всегда подозревал, что для концертов кроме обычных процедур запрашиваются сведения о том, какую музыку вы обычно покупаете, чтобы проверить, совпадают ли ваши вкусы с репертуаром концерта. Если вы приобретаете исключительно хип-хоп, вряд ли вас пустят на концерт классической музыки. А на таких сборищах, как это, Желтый флаг поднимается достаточно часто, так что соображения, по которым происходит отсев, должны быть очень тонкими.

Когда я только начинал обслуживать концерты, начальница предупредила, что нет смысла удивляться, если у многих шестидесятников окажутся приводы в полицию, особенно за уличные протесты или употребление наркотиков. Она сама ваша ровесница и часто шутит, что если вы хорошо помните шестидесятые, значит, сами в них не жили. Конечно, многие из вас ухитрились остаться чистенькими… — Ким широко улыбнулся, но Колин был не в настроении поддерживать беседу. — Во всяком случае, если верить наблюдениям босса, программа, видя идеально чистую анкету, задает тот же самый вопрос. А от вас за сто футов разит порядочностью.

— Это точно, — признал Колин. И хотя радости ему это не прибавило, злость немного улеглась. Получить от ворот поворот не слишком весело, но могло быть куда хуже: по иронии судьбы его отвергли, потому что он был слишком хорош для программы-профайла: ни клоунской одежды, ни криминального прошлого. И он давно уже не покупал музыкальных записей, так что именно это могло послужить поводом для отказа. Вся история выглядела не только странной и досадной, но каким-то образом и утешительной.

Колин даже не взглянул на очередь в кассу. На сегодня с него толпы достаточно: пусть «Гикс» получат его денежки. Тем более, что билеты были не слишком дорогие.



Довольный собой Ким смотрел вслед удалявшемуся Колину.

«Из меня вышел бы неплохой психолог», — сказал он себе.

Он был обязан завернуть этого типа, но нашел способ подсластить пилюлю, хотя правда заключалась в том, что компьютер заподозрил Колина в терроризме, и каким бы слабым ни было это подозрение, его оказалось достаточно, чтобы лишить человека любимой музыки… Да и вообще: Желтых сегодня чересчур много.

Обычно их всего несколько дюжин. Сегодня же они шли косяками. Сначала Ким посчитал, что это репертуар группы выманил их из нор. Он сам подмечал закономерности, правда, не так хорошо, как компьютер, но по людским стандартам — просто замечательно. И подзывая очередного любителя музыки, глянул на монитор, с которого еще не успел стереть имя Колина. Тот родился третьего июля пятьдесят первого года. Ничего особенного. Но это ставило его в самую середину возрастного диапазона собравшихся. Загадка крылась в цифрах, и в данном случае дата рождения Колина не имела четных чисел. То же самое относилось ко всем, кого отверг компьютер. Он заметил это потому, что ранее пришлось завернуть кого-то, родившегося одиннадцатого сентября. Сначала он думал, что все дело в сочетании 9-11, но потом сообразил, что это просто частный случай гораздо более широкой закономерности нечетных чисел.

Охранники любили посплетничать насчет программ-профайлов. Начальству было все равно, поскольку выводы, полученные этим способом, так или иначе не могли оставаться секретом. А подобные гипотезы и домыслы помогали охранникам давать правдоподобные объяснения людям вроде Колина.

Ким не раз слышал о профайлах, выглядевших настоящим бредом. Но какими бы странными они ни казались на первый взгляд, Ким всегда верил, что стоявшие за ними шаблоны были надежными, что слухи затрагивали исключительно поверхностные явления, не касаясь истинных тонкостей, распознаваемых только компьютером. Судить следует по результатам: терроризм как явление медленно, но верно угасал — значит, профайлы необходимы.

Но сегодня эта вера была поколеблена. Ким не только заметил, что всякий человек с нечетной датой рождения был объявлен Желтым, но таких оказалось невероятное количество. Совершеннейшая бессмыслица! Даже если тут существовали более трудноуловимые, скрытые факторы, как могло случиться, чтобы сразу столько людей вдруг стали сочувствовать террористам? А коли так, что должна предпринять страна?



Если терроризм можно определить как возможность устроить хаос наугад, вслепую, для большого количества незнакомых людей одновременно, то Джей Гетман был самым опасным действующим террористом в мире. Джей (ДжейГ для друзей) был также законопослушным гражданином, машину которого украшало больше флажков, чем у любого жителя квартала. Это он знал точно, потому что вел скрупулезный подсчет.

Венцом успешной деятельности Джея в его двойной роли оказалась должность в отделе Предупреждения террора и оценки вероятностей, маленьком, но влиятельном агентстве, весь штат которого размещался на двух этажах скромного административного здания. По слухам, Джей был самым изобретательным и способным программистом отдела, — комплимент, в развернутом виде подразумевавший, что «кроме него, никто не понимает, как работают его программы». Он прославился созданием дерзких новых алгоритмов, способных распознать готовящийся террористический акт практически еще до того, как сами террористы осмыслят собственные планы. До прихода в отдел он помогал ФБР выслеживать киднепперов по следу из меченых банкнот, которые они оставляли на своем пути, как только начинали тратить добычу. Кроме того, он помог министерству финансов выявить немало фальшивомонетчиков.

Первые профайлы Джея были шедеврами красоты и точности, и террористы стремительно теряли позиции. Но успех порождает потребность в еще большем успехе. «Все низко висящие фрукты», как любил называть первые программы Джей, были давно уже сорваны, а новым приходилось все глубже внедряться в обычный костяк общества в поисках надежно законспирировавшихся террористов и их пособников.

Босс Джея, обычно разделявшая мнение последнего о собственной гениальности, в данный момент, однако, была не слишком довольна им.

— Знаете, сколько вчера выявлено потенциальных террористов? — разорялась Роберта Холлман.

Джей молчал, поскольку общеизвестно, как опасно отвечать на риторические вопросы Роберты. Мало того, разнося вас в пух и прах, она почти не переводила дыхания.

— Более семисот пятидесяти тысяч! Интересно, откуда такие цифры, черт возьми? Даже если все эти люди виновны, ФБР не справится с таким количеством. Какая польза от системы распознавания террористов, полагающей, что все окружающие люди — террористы?

— Семьсот пятьдесят тысяч — это далеко не все люди, — запротестовал Джей, но немедленно заткнулся под уничтожающим взглядом Роберты. — Этого больше не повторится. Я немедленно проверю, в чем дело.

Втайне он знал причину, хотя не собирался признаваться. Пока. Это все чертовы даты рождения. Несколько месяцев назад израильтяне захватили не слишком изобретательных подражателей «Черному Сентябрю», чей лидер пытался достойно почтить память самой первой, подлинной группировки, используя дату ее уничтожения (выбранную весьма произвольно, 5 марта 1973 года) в качестве даты своего рождения, отмеченной более чем в дюжине поддельных удостоверений личности. Джей узнал об этом факте вчера вечером, после того как весь день работал над программой распознавания лиц, пытаясь заставить ее видеть разницу между нормальными изменениями в прическе человека и намеренными попытками скрыть истинную внешность. Проблема была не из легких. В конце концов, скольким людям выпадает несчастье просматривать старые фотографии и гадать, какого дьявола им стукнуло в голову так себя изуродовать!

Но Джей был уверен, что рано или поздно справится с трудностями. Все дело заключается в том, чтобы обобщить изменения, идущие вразрез с традициями: хиппи, ставшие филистерами, люди среднего возраста, которые без всякой видимой причины вдруг начинают одеваться по последней молодежной моде.

Потом кто-то прислал ему мейл с анекдотом о «Черном Сентябре», и он решил, что было бы неплохо пометить Желтым всех, имевших ту же дату рождения: а вдруг несколько членов ячейки все же сбежали. На беду, сегодня у него было назначено свидание с весьма знойной особой, и в голове у него была только Лайза. Лайза с длинными каштановыми волосами и ногами от ушей. В спешке он позаимствовал несколько строк кода из другой программы, и результатом явилась выборка всех дат, содержавших единицы, тройки, пятерки, семерки и девятки вместо запланированных чисел. Лайза родилась одиннадцатого ноября семьдесят седьмого года, и он понял свою ошибку, когда вышибала не пустил ее в клуб, где они намеревались провести вечер. Если бы Джей объяснил все это Роберте, та закатила бы глаза, пробормотала что-то насчет «тебя и твоих женщин» и посоветовала бы не писать программы в горячечном состоянии, когда на уме один только секс. Все это Джей превосходно знал и без нее. Но считал себя звездой и надеялся схватить удачу за хвост — поймать террориста и одновременно поладить с Лайзой. И хотя блистательно напортачил в обоих случаях, быть звездой означало еще и не показывать вида, что дела идут совсем не так идеально, как хотелось бы.

Джей включил компьютер и принялся исправлять ошибку. Когда Роберта попросит отчет, придется сказать правду, но, может, еще удастся пустить в ход жаргон программистов, заморочить ей голову и скрыть свой глупый промах.

А пока не мешало бы смягчить это фиаско новой программой стандартов одежды.



А в тысячах миль от него совсем другой человек тоже сгорбился перед компьютером. Большинство людей знало его как Джейкоба, что было весьма удобно, поскольку фамилий у него было столько же, сколько паспортов, а легкий европейский акцент позволял сходить за уроженца любой из десятка стран. Но по каждому из этих паспортов даже самая сложная программа-профайл, созданная Джеем Гетманом, идентифицировала бы его как Зеленого, тем более что дни, когда Джейкоб рисковал своей головой на «полях сражений», давным-давно прошли.

Сам Джейкоб считал себя консультантом. Среди его клиентов было немало наиболее опасных в прошлом террористов, теперь, правда, удалившихся на покой. Сначала их потрясли и испугали возможности американских профайлов. Самые первые были поразительно точны, прекрасно сфокусированы и смертельно опасны для целых организаций. Но Джейкоб знал достоинства терпения и советовал клиентам запастись им.

Один мудрый человек охарактеризовал террор как «оружие массового помрачения», и это определение справедливо даже тогда, когда террористы не рискуют обнаружить себя какими-то открытыми действиями.

— Выжидайте, — советовал Джейкоб своим соратникам. — Пусть американцы станут своими собственными террористами.

Не все коллеги соглашались с ним, но большинство из таких были глупы и легко попадались в сети. Потом американцы выловили всех, кого могли, и принялись импровизировать, применяя наисложнейшие инструменты правосудия, чтобы гоняться за людьми, все менее и менее походившими на клиентов Джейкоба.

Последнее время у Джейкоба было два занятия. Первое — отслеживать в средствах массовой информации признаки ответного удара. Второе — обозначить цель для преследования составителям программ-профайлов. Обычно обе эти работы пересекались и даже частично совпадали, как в случае с дурацким «Черным Сентябрем». Никто не ожидал, что новые «сентябристы», протянут достаточно долго, чтобы предпринять глобальную атаку, особенно имея одинаковые даты рождения, обличавшие их не хуже гигантской неоновой вывески. Эти люди оказались полными идиотами и заслуживали того, чтобы их принесли в жертву. Сейчас задачей Джейкоба было заставить противника обратить внимание на даты рождения и, следовательно, побудить их начать преследование очередной группы ни в чем не повинного населения.

Но, к сожалению, составители программ переборщили и все испортили. Интернет и службы новостей бурлили гипотезами и спекуляциями, а некоторые издания предполагали даже, что отдел Оценки вероятностей, скорее всего, закончил свою деятельность и будет расформирован.

Кроме того, из полученных Джейкобом отчетов стало известно не только об истории с Уилли Рокетом, но и о нескольких других странных инцидентах, сильно попахивавших как бюрократической глупостью, так и самонадеянностью программиста. В их стройные ряды явно затесался безответственный разгильдяй. Еще пара-тройка таких фиаско, и публика начнет сомневаться в целесообразности профайлов.



На следующее утро Джейкобу повезло, хотя сам он в то время понятия не имел о своем счастье. ДжейГ был найден лежащим в переулке, лицом вниз, в луже собственной крови. Орудие убийства — разводной ключ — валялось в ближайшем мусорном ящике. Единственные найденные на нем отпечатки принадлежали сантехнику, который не только предъявил алиби, но и поклялся, что инструмент у него украли.

На самом деле ДжейГ пал жертвой обычного ограбления.

Все еще расстроенный выволочкой Роберты он пригласил Лайзу помочь ему расслабиться и весело провести ночку. Но она без церемоний послала его, и веселая ночка вылилась в угрюмые попытки утопить печаль традиционным способом, а именно перебежками из одного бара в другой в районах города с самой сомнительной репутацией, где беспечный программист имел неосторожность неоднократно и публично размахивать толстой пачкой наличных.

Но Роберта была уверена, что ее программиста прикончили по заказу. Она объявила убийство политическим и напомнила подчиненным, что составление профайлов не игра, что на карте стоит безопасность граждан, включая их собственную.

— Смотрите в оба, ребята, — добавила она, желая подчеркнуть важность сказанного. — Никаких инопланетян. Никакой работы спустя рукава. Попробуйте только зазеваться при составлении программ! Когда же вы поймете, что по стране бродят вполне реальные террористы и именно их мы должны обнаружить!

Ее наставление привело к смешанным результатам. Качество программ действительно улучшилось. Но программа распознавания так усложнилась, что всякие изменения могли вызвать непредсказуемые колебания всей системы. Следующие несколько недель покупатели металлических инструментов, как правило, маркировались Желтым, а сантехники не допускались на спортивные мероприятия и в аэропорты. Но, кроме нескольких озадаченных сантехников и владельцев магазинов, этого так никто и не заметил.

В свое время Джейкоб узнал о смерти Джея от разведывательной службы одного сочувствующего государства. Вскоре в переулке был найден еще один труп. Рутинный обыск его квартиры дал неожиданную находку: папку с документами, содержавшими досье на сотрудников отдела Предупреждения террора и оценки вероятностей, причем самое подробное было на некоего Джея Гетмана. К сожалению, оказалось невозможным напрямую связать этого человека с гибелью Джея, зато при нем нашли поддельное удостоверение личности, все с той же датой рождения, как у членов «Черного Сентября», а именно — пятое марта тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

Так что Джейкоб снова был при деле.

Как и отдел Оценки вероятностей.


Перевела с английского: Татьяна ПЕРЦЕВА.


ЗАВТРАШНЯЯ ЗЕМЛЯНИКА

Рассказ

Richard A. Lovett. Tomorrow's Strawberries. 2005.


Отставной астронавт Билл Джонстон может позволить себе иметь квартиру с балконом, на котором выращивает для себя овощи и ягоды. Каждый свободный сантиметр тщательно ухожен и распределен между растениями. Особую радость хозяину доставляют кустики черники и земляники, которые приятно разнообразят стандартное меню. Кажется Билл вполне доволен жизнью, но однажды он получает сообщение, что выиграл в лотерею главный приз — поездку в последний заповедник на Земле…



Второй самый счастливый день своей жизни Билл Джонстон провел на балконе, где возился в своем огороде. Конечно, настоящим огородом назвать это было трудно, да и балкон особыми просторами не отличался, так что Билл давно научился использовать каждый дюйм доставшегося ему пространства. С одной стороны по шпалерной решетке, служившей одновременно ограждением, вился сахарный горошек, с другой — высились привязанные к колышкам томаты. В центре располагались аккуратные грядки свеклы, моркови и салата-латука, стиснутые с обеих сторон кочнами брокколи, брюссельской капусты и кустиками зеленых перцев. Как-то Билл попытался пристроить в уголке несколько плетей цуккини, но буйные растения задушили и вытеснили едва ли не половину соседей. Пришлось довольствоваться фасолью волокнистой и десятком стеблей карликовой кукурузы.

Вторая часть балкона была отведена ягодам: по большей части, ремонтантной землянике да нескольким тщательно подстриженным веткам ежевики и малины. В углу, рядом с раздвижной кухонной дверью, рос его любимец, кустик черники, дававший достаточно ягод, чтобы украсить тарелку с овсянкой или чашку с йогуртом.

И хотя квартира Билла находилась почти наверху шахтного ствола высотой с милю, солнце никогда в нее не проникало, и на балконе всегда царил приятный полумрак густого леса, куда редко заглядывают солнечные лучи… впрочем, нужно сказать, что Билл много-много лет не видел настоящего леса. Сады его юности наверняка погибли бы при столь скудном освещении. Но сегодняшние суперрастения выживали почти так же хорошо, как когда-то их предки — на солнце.

Билл, как всегда, начал с земляники. В особенно удачные дни ягод поспевало столько, чтобы вместе с черникой и малиной хватило на компот к бельгийским вафлям. Конечно, капля по сравнению с фруктовым изобилием его юности, но вполне достаточно, чтобы освежить старческую память.

Билл раздвинул листья, напоминавшие гигантские чернильные кляксы — генно-модифицированные, чтобы поглощать всю доступную энергию. Пятьюдесятью этажами выше растения с черными листьями покрывали все крыши. Когда-то, чтобы прокормить одного человека, требовалось несколько сот квадратных метров земли. Теперь хватало нескольких квадратных метров крыши, и даже меньше, если вы соглашались питаться, в основном, переработанной целлюлозой. Суперрастения были одним из многих чудес, которые Билл помог привезти на планету, стонавшую от усилий дать пищу одиннадцати миллиардам людей. Но дар оказался поистине троянским конем. Сегодня, даже когда под давлением правительства прирост населения был остановлен, прежние одиннадцать миллиардов виделись чем-то буколически-патриархальным.

Билл осторожно отвел в сторону листья земляники, высматривая яркие пятна спелых ягод, которые, слава Богу, были такими же картинно-красивыми, как много лет назад. Полдюжины явно поспели, а вдвое больше — уже дозревали и, на первый взгляд, казались такими же вкусными, какими наверняка будут завтра. Но Билл давно научился искусству растягивать удовольствие. Воровать ягоды некому: здесь нет ни птиц, ни насекомых, ни белок, а следовательно, чуть недозрелые ягоды останутся на кустиках до завтра. Когда настанет завтра, его сегодняшняя бережливость будет вознаграждена.

По другую сторону шахтного ствола одна из соседок Билла тоже возилась на балконе — в крошечном садике, где росли розы. Они молча помахали друг другу, не утруждаясь беседой. Билл даже не удосужился узнать ее имя, но, как все его соседи, она была старушкой. Не то чтобы она действительно выглядела старой. Но старики двигались иначе, чем молодые, даже если нанобустеры делали их тела, с точки зрения медиков, неотличимыми от молодых. Билл мог распознать своих сверстников с одного взгляда по уверенности движений, которая приходит только с годами, когда производишь одно и то же действие так часто, что лишний раз не захочешь шевелиться: слишком глубоко засела в мозгу память о до-нано-артрите, запрограммировавшем ваше сознание на боль, возникающую при неосторожном повороте или резком взмахе рукой.

Большинство соседей Билла обладали совершенно одинаковой «экономией движений», и это выдавало в них стариков, но куда более глубоких, чем люди, которых он встречал во время путешествий в торговый центр или в транспортных кабинках. Может, стоит прожить долгую-долгую жизнь, чтобы помнить прежние дни, полные света и пространства, прежде чем твоим уделом станет крошечная квартирка с балконом.

Соседские розы с тем же успехом цвели бы и в комнатах. Ягоды Билла поспевали бы в стеклянно-пластмассовых аквариумах, расставленных в любой квартире на этой планете. Электроэнергия для освещения таких мини-садиков тоже была не бесплатной. Но обходилась куда дешевле, чем счета за такую роскошь, как использование кубатуры балкона. Гидропонные фрукты на вкус были ничуть не хуже чернолистных суперрастений и уж гораздо лучше месива из переработанной целлюлозы, половина которого изготавливалась из веток и стволов быстрорастущих трехгранных тополей. Но они казались ненастоящими, такими же, как безлюдные леса на крышах. Столь же нереальными ощущались океаны, превратившиеся в гигантские аквафермы угольно-черных водорослей, за которыми ухаживали автоматы, не допускавшие постороннего вмешательства.



Билл сорвал ягоды земляники и уже подошел было к плетям сахарного горошка, когда мысленный пузырек помешал его приятным занятиям.

Билл так увлекся, что не заметил, как пузырь, появившийся из приемника, укрепленного на стене кухни, пролетел сквозь стену за его спиной. Даже бледный, мерцающий свет не привлек внимания Билла, пока пузырек не звякнул, объявляя о своем присутствии.

Еще одно неплохое качество людей, много лет топтавших землю: их не так-то легко испугать. Когда раздался звон, Билл как раз отодвинул лист и потянулся к большому красивому гороховому стручку. Прежде чем обернуться к пузырю, он сорвал стручок и, поскольку самое вкусное — это свежесорванный сахарный горошек, с удовольствием стал его жевать, наслаждаясь хрустящей мякотью. Только проглотив последний кусочек, он выпрямился и обернулся к световому шару размером с футбольный мяч, маячившему за его спиной. Дождавшись легкого кивка, шар поплыл вперед.

Некоторые технологии до сих пор казались настолько странными и чуждыми, что люди, на чьи зрелые годы пришлось их внедрение, так и не смогли привыкнуть к новинкам. Билл довольно редко пользовался мыслепузырьками, предпочитая прежние, более старые, интерактивные способы общения. Правда, за эти годы пузырей, должно быть, накопилось несколько тысяч. И все же его неизменно сбивали с толку прикосновения, вовсе не бывшие прикосновениями, хотя пузырьки проникали сквозь череп. Беспокоил его и факт спонтанного приобретения знаний — абсолютно и полностью новых, неожиданно всплывавших в голове.

Вначале он не верил, что пузыри (несмотря на все заверения галактик, продавших человечеству эту технологию) никоим образом не смогут перепрограммировать ваш мозг. Все, на что способны пузыри — имплантировать информацию. Но все равно это тревожило и раздражало.

И теперь Билл узнал, что выиграл двадцатичетырехчасовое посещение Десяти Тысяч Акров — один из главных призов в лотерее текущего года. К этому объявлению прилагался калейдоскоп фактов, часть которых он, возможно, знал раньше, а об остальных понятия не имел. Действие мыслепузырей и отличалось тем, что обычно требовалось несколько минут, чтобы отсортировать старые данные от новых. Самый лучший тест был и самым простым: если не помнишь, каким образом ты узнал нечто новое, значит, информация исходит от пузырька.

Одной из самых назойливых особенностей информации было чересчур точное определение: акр — устаревшая единица площади, равная чуть более 4046, 856 кв. м. Билл чертовски хорошо знал, что такое акр. Он вырос на семистах акрах неподалеку от Фаллона, штат Невада, где пустынная почва нуждалась лишь в небольшом орошении, чтобы родить лучшие в мире дыни-канталупы. Однажды Билл, поддавшись ностальгии, попытался вырастить канталупы на своем балкончике, но они оказались еще более наглыми захватчиками, чем цуккини, и ему пришлось выдернуть плети задолго до того, как на них появились плоды.

Десять тысяч акров — это размер маленького ранчо или очень большой фермы: 40,46856 кв. км. Эту мысль внушил Биллу мыслепузырек: можно подумать, сам он забыл таблицу умножения. Билл предпочитал прежние единицы измерения. Десять тысяч акров — примерно пятнадцать квадратных миль: пятнадцать квадратных миль грязи, неба, солнца и миллионы и миллионы живых, растущих организмов. Недостаточно пространства, чтобы затеряться, но куда больше, чем его балкон.

Десять Тысяч Акров был самым большим парком Земли — и единственным парком под открытым небом, если не считать нескольких невероятно дорогих частных садов на крышах. Большинство относилось к нему примерно так же, как родители Билла — к Новой Зеландии, твердя, что это таинственное незнакомое место, которое они обязательно когда-нибудь посетят… когда отпадет необходимость кормить скот, выращивать дыни, не останется нуждавшихся в починке оборудования и требующих ремонта зданий. Они старательно делали вид, что только неотложные обстоятельства мешают им немедленно купить билеты. Отдых, о котором мечтаешь всю жизнь. До последних дней. Но разница в том, что родители вполне могли бы посетить Новую Зеландию. А вот билет в Десять Тысяч Акров купить нельзя. Только выиграть. Каждый день девяносто шесть победителей лотереи получали доступ в парк. По одному в час с северного, южного, западного и восточного входов. Билл войдет в парк в одиннадцать дня по его времени из Ворот номер три, непонятно, с какой стороны.

Девяносто шесть человек в день, это… даже считать не нужно (еще один подарок мыслепузырька) — 35 040 человек в год. Можно прожить очень долго и ни разу не увидеть своего имени в списке выигравших.



А вот Билл, несмотря на почти полное отсутствие шансов, выигрывал в лотерею дважды!

Первый раз — когда ему было всего тридцать три года. В то время он все еще был на седьмом небе, сбежав из душивших его условностей маленького городишки Фаллона. Какая ирония! При огромных пространствах, тянувшихся во всех направлениях, Фаллон казался капканом. Ограничившей свободу хитрой ловушкой, из которой так хотелось вырваться. Он и вырвался. Как и многие поколения деревенских мальчишек до него, Билл променял бескрайние просторы на тесные клетушки: сначала колледж, потом аспирантура и наконец астротехнология, после чего, к его изумлению, он был отобран в экипаж первого межзвездного корабля, отправленного человечеством в космос.

Его родители одновременно и расстраивались, узнав, что единственный сын отказывается продолжать их дело, и гордились тем, что он осуществил свои мечты. К несчастью, оба погибли в автокатастрофе за месяц до того, как Билл выиграл вожделенное место на космическом корабле «Бесстрашный». На Билла навалилась куча дел, поэтому он передал ферму доверенному лицу с просьбой сдавать ее в аренду до его возвращения, а сам сосредоточился на подготовке к отлету, омраченной скорбью по родителям.

Предполагалось, что путешествие окажется простой увеселительной прогулкой в систему Центавра. Но корабль едва сумел выйти за пределы Солнечной системы. Где-то на границах Облака Оорта, этого обширного лабиринта ледяных астероидов, места рождения комет, система датчиков засекла вспышку старта. Компьютер вычертил траекторию, и стоило космическому кораблю миновать орбиту Плутона, датчики определили, что цель обнаружена. К тому времени, когда корабль официально оказался в межзвездном пространстве, определенном Торговой Конвенцией Галактики как одна-PIth пути к ближайшей звезде, — и корабль, и человечество были объявлены легкой добычей, а поэтому внезапно оказались окружены инопланетянами.

Одним из заданий, порученных команде «Бесстрашного», был поиск внеземной жизни. Но на самом деле никто не ожидал никаких находок. В древней головоломке, названной Парадоксом Ферми, давно отмечалось, что даже при самых медленных формах субсветовых путешествий инопланетяне должны были давным-давно пересечь Галактику и добраться до Земли. Двадцатый век сменился двадцать первым, и люди уверовали, что человечество — единственная форма разумной жизни во всей Вселенной.

Этот мир лопнул. Судя по легионам инопланетян, окруживших «Бесстрашный», Галактика была битком набита разумными существами. Члены команды чувствовали себя богатыми туристами, оказавшимися в одной из развивающихся стран, которая кишела торговцами, нищими и уличными мальчишками, осаждавшими их со всех сторон. И все чего-то хотели. Только вот поменялись ролями. Они, представители высокоразвитой цивилизации, понятия не имели о простейших формах путешествий со сверхсветовыми скоростями. Их окружали расы, уже успевшие овладеть всеми мыслимыми и немыслимыми технологиями, о которых мечтало человечество. Исследователи были потрясены не только количеством и разнообразием чуждых рас, но и тем, что внезапно оказались в центре всеобщего внимания.

Хорошенько вдумавшись в Парадокс Ферми, они могли бы куда быстрее сообразить, что нечто подобное было неизбежным.

Даже самые поверхностные рассуждения приводили к ложному выводу: представители Галактики ждали, пока человечество само придет к ним. Торговая Конвенция существовала долгое время, и одно из ее первых постановлений гласило: любая система, имеющая потенциал создания разумной жизни, должна оставаться в безвестности, пока не сумеет связаться с другими планетами, доказав в достаточно убедительной форме необходимость отмены эмбарго. Если же этого не произойдет, все останется по-прежнему.

Но системы, где эмбарго продолжало существовать, встречались редко. Очень редко. В остальном целесообразность парадокса повсюду была доказана. Если до места можно добраться, значит так оно и будет. А после посещения непременно следовала колонизация. Земляне оказались первыми звездными пришельцами за миллион лет. Всего одиннадцать миллиардов людей, контролирующих целую солнечную систему — люди оказались на данный момент самой богатой расой в Галактике. А Билл был самым богатым из команды «Бесстрашного».



Местоположение Десяти Тысяч Акров держалось в секрете. Поиски в Эртнете, ветви галактического Юнивеба с тахионными связями, не давали никакой полезной информации, хотя последнее было вполне понятно: телепортация разрушала старомодные географические представления. Но Билл даже не смог найти сколько-нибудь вразумительного описания этого места. Очевидно, его ждал настоящий сюрприз.

Мыслепузырь не содержал иных сведений, кроме кода телепорта (где-то в Северной Америке) и сообщения о разбросе температур — от десяти до тридцати пяти градусов по Цельсию. Соответствующие климату одежда и снаряжение будут ждать в кабине по прибытии. Трудно поверить, что другие победители не разместили дополнительную информацию в Юнивебе, но, может, паутине была дана инструкция стирать все, что могло испортить сюрприз.

В назначенный день Билл ступил в свою личную кабину телепортации и назвал код, данный пузырем. Последовала короткая пауза, пока его личность сверяли с кодом и подтверждали, что приемник его пропустит.

Потом в глазах Билла потемнело, после чего он оказался в крохотной комнате, уставленной рядами шкафчиков, на одном из которых красными буквами горело его имя. Шкафчик открылся по голосовой команде. Внутри обнаружились ботинки на толстой подошве, тонкая куртка, темные очки, бутылка воды, таблетки против солнечного ожога и рюкзак, такой удобный и легкий, словно внутри было спрятано антигравитационное устройство.

Билл натянул ботинки, надел рюкзак и очки, принял таблетку и сказал, что готов к выходу. Дверь открылась, и впервые за много лет он оказался в залитом солнцем пространстве.

Подростком Билл посетил нью-йоркский Центральный парк во время единственной семейной вылазки в большой город. Тогда он так и не решил, нравится ли ему парк: невысокие холмы и рощицы напоминали о доме. Но уж слишком все было подстрижено и ухожено. Не давало забыть, где он на самом деле.

Билл ожидал, что Десять Тысяч Акров окажутся чем-то вроде такого же парка, только больше. Но перед ним расстилался кусочек исчезнувшего мира. Теперь он понял, почему в Юнивебе не было описаний этого места. Победителю лотереи предлагалось самому понять, какие они, эти Десять Тысяч Акров. В другой раз семья Билла отправилась к Гранд-каньону. Билл помнил, как еще ребенком шел к самому краю по поросшему соснами плоскогорью, казалось, тянувшемуся бесконечно, подобно гигантской столешнице. Еще один шаг — и величайшая пропасть мира неожиданно оказалась прямо перед ним. Бесконечность воздушного пространства и ярко окрашенной скалы, обрывавшейся у его ног, заставили мальчика невольно охнуть, хотя он и раньше знал, что каньон здесь — ждет его, подстерегает.

Но Десять Тысяч Акров ничем не напоминали Гранд-каньон. В свое время через это геологическое чудо перекинули мост и застроили, заодно с Йосемитской долиной, и пирамидами, и сооружениями инков, и всем остальным на Земле, за исключением того, что сейчас простиралось перед ним. И при виде Десяти Тысяч Акров у него точно так же захватило дух, как когда-то на краю каньона.

Судя по всему он находился на юго-западе Америки. Ландшафт, во всяком случае, был очень похожим. Слишком похожим, так что Билл невольно задался вопросом: уж не было ли все это чрезвычайно точной имитацией пустынного пейзажа. В одном направлении красовалось хаотическое нагромождение холмов из песчаника, превращенных ветром в странные, перетекающие одна в другую внеземные скульптуры. Повсюду валялись гранитные валуны, словно гигантские шары для боулинга, разбросанные у подножий куполообразных гребней — гигантских хлебных караваев, выпеченных в геологических пекарнях, с корочками, медленно застывавшими в пустынном воздухе. Между скульптурами и валунами возвышалась столовая гора, усаженная цереусами, можжевельником и пиниями. Растительность никоим образом не назовешь обильной, зато она — зеленая. Прекрасно, восхитительно, расточительно зеленая! Не режущей глаза зеленью, как альфальфа весной, но достаточно яркой для человека, привыкшего к жалкому подобию растений, выживающих в постоянных сумерках.

Но какими бы суровыми ни казались Десять Тысяч Акров, все же эту местность никак нельзя было назвать дикой. За горой виднелись небоскребы, возвышающиеся, словно неприступные стены каньона, глубиной в милю. Нет, не каньона… скорее, ямы. Такие же неприветливые, даже отталкивающие небоскребы высились со всех сторон, а за ними множились все новые и новые, устремленные в небо, головокружительно высокие и все до единого неприветливые, безликие, серые. Ни балконов, собирающих свет для грядок земляники, моркови и сахарного горошка, ни даже окон. Жильцы, скорее всего, и не подозревали, какое чудо находится совсем рядом с их домами. Возможно, это было сделано для того, чтобы сохранить тайны Десяти Тысяч Акров для людей вроде Билла, но со стороны казалось, что дома решительно повернулись спинами к открытому пространству парка, вызывающе объявляя: человечество больше не нуждается в эрозионных скульптурах, столовых горах, можжевельнике и во всем том, что они когда-то знаменовали.

Глухие, незрячие стены подчеркивали также тот факт, что весь пейзаж существует исключительно для Билла. Давным-давно в Неваде он принимал это как должное. В Неваде, где длинные зубчатые горные гряды показались одному первопроходцу похожими на армию гусениц, ползущих в направлении Мексики. Там можно было целыми днями бродить по горам и встретить больше диких лошадей, чем людей. Здесь он делил Десять Тысяч Акров с девяноста пятью победителями, появлявшимися и исчезавшими каждый по своему расписанию.

Следы свидетельствовали о пребывании других людей, но здесь не было одной главной дороги. Множество тропинок переплеталось и расходилось; некоторые исчезали среди гранитных валунов, другие между причудливых скульптур. Кое-какие вели к лощинам и оврагам, словно предлагали маршруты различной трудности, включая подъем на вершину поросшей можжевельником горы. Десять Тысяч Акров, несмотря на то, что выглядели открытой местностью, на самом деле имели столько закоулков и укромных уголков, что, если повезет, Билла ожидает день полного одиночества.

Собственно говоря, если вернуться к подсчетам, здесь на сто акров приходится в среднем один человек. Учитывая все валуны, скульптуры и заросли можжевельника, можно сказать, что целых сто акров представляли достаточное пространство для маневра.

Солнце отбрасывало длинные тени, но холодок в воздухе подсказывал: это тени рассвета, а не заката. Билл, регулярно занимавшийся на тренажерах в спортивном клубе, был в хорошей форме, а ботинки так ловко сидели на ногах, что и речи идти не могло о мозолях или волдырях. До заката он сумеет прошагать довольно много и столько за это время увидеть…



Едва инопланетные торговцы, окружившие «Бесстрашный», узнали, что Билл владеет большим земельным наделом, он немедленно стал центром всеобщего внимания. Через несколько дней ему удалось продать фамильную ферму за такое количество галактических кредитов, что хватило бы на собственную роскошную межзвездную яхту. И еще он выторговал для себя замечательный бонус: доступ к передовой технологии. Это делало его таким же богатым на Земле, как торговые кредиты — в космосе.

Билл был уверен, что просто поменяй он ферму на яхту, его бы и близко к ней не подпустили. Правительство немедленно национализировало бы судно и велело разобрать, чтобы посмотреть, как оно работает. Правда, они вряд ли узнали бы что-то полезное. Изготовитель яхты, как многие галактические производители, снабдил изделие специальным устройством, превращавшим его в груду хлама, если кто-то, кроме уполномоченного дилера, попытается влезть внутрь дорогой игрушки, а семисот акров Билла было совершенно недостаточно, чтобы купить все секреты яхты. Поэтому он обратился к другому претенденту — банковской фирме, которая предлагала заключить менее рискованную сделку: куча денег плюс та технология, которая была ему по карману.

Биллу предложили несколько вариантов на выбор, но в конце концов он остановился на сверхмощном автомобиле, который, похоже, мог раз и навсегда решить вечную зависимость человечества от жидкого топлива. Но, к сожалению, просчитался. Покупка не обогатила его. Торговые кредиты Билла были надежно размещены за пределами планеты. Однако большая часть автомобильных денег сгинула в недрах космической администрации, предъявившей права на все, что было получено от неожиданного превращения «Бесстрашного» в торговую миссию.

Потом русские продали половину Сибири в обмен на телепортационные кабинки. За одну ночь автомобильные патенты Билла оказались столь же бесполезными, как кареты восемнадцатого века.

Канадцы, не желая плестись в хвосте, пустили с молотка Юкон за нанобустеры; датчане продали Гренландию за первые суперрастения, а китайцы отказались от Тибета за путешествия со сверхсветовыми скоростями по умеренным ценам.

Теперь Билл вполне мог купить яхту. Он обналичил торговые кредиты и следующие шестьдесят лет бороздил Галактику, попеременно поражаясь бескрайним и безлюдным просторам межзвездного пространства и оживленным, суматошным, богатым метрополиям, встречавшимся повсюду, куда его заносила судьба. Ко времени его возвращения на Землю, родной мир выглядел почти так же, как те, которые он успел посетить. Целое поколение выросло на галактических технологиях, а самые способные и талантливые уже успели найти работу на других планетах: следующее поколение фермерских детей, заслышавших зов дальних космополитических городов.

Билл однако прошел полный круг. Навестил фамильную ферму и обнаружил, что ее превратили в город, выстроенный под единым куполом высотой в милю: дом и место работы для трех миллионов обитателей, как людей, так и инопланетян. Вся Невада, мало того, вся Земля, шла по тому же пути. Участок за участком продавались за торговые кредиты и технологии. Единственным исключением оказались Десять Тысяч Акров: памятник планете, которая уже никогда не будет прежней.

Яхта Билла сильно обесценилась, но за нее все еще можно было выручить значительную сумму. Он продал ее, снял квартиру с балконом и ушел на покой. Ко времени выигрыша в лотерею он прожил здесь семьдесят три года.



Первым порывом Билла, стоявшего на пороге Десяти Тысяч Акров, было подняться на гору и оттуда обозреть окружающее пространство. Но тут ему пришло в голову, что каждый второй посетитель проделывал то же самое. А ведь он хотел, по возможности, остаться один на своей сотне акров — доставшейся ему доле.

Это навело его на другую мысль, вернее, на воспоминание о странице школьного учебника истории: что-то насчет сотни акров и муле. Нет, не так: там было только сорок акров. Он не сразу, но сообразил, о чем шла речь. В конце Гражданской войны какой-то генерал пообещал сорок акров земли и мула каждому бывшему рабу, решившему начать новую жизнь. Но на деле обещание оказалось пустыми словами: очень немногим удалось получить землю и мулов до того, как генерал отменил собственный указ.

Билл оказался примерно в том же положении: ему дали целых сто акров, но всего на один день. И никаких мулов. Нет, думал он, подтягивая лямки рюкзака, это не совсем так. Ему дали высокотехнологичного мула. Рюкзак определенно снабжен антигравитационным устройством.

Он снова дернул за лямки, мысленно бросил монетку и решил направиться к созданным ветром скульптурам.



И прежде всего обогнул центральную гору. За скульптурами тянулись почвы, сильно искалеченные эрозией, так называемые бедлендз: лощины, канавы, рытвины, овраги, крутые многоцветные скалы, спускавшиеся в бездонные каньоны. Самая легкая дорога проходила ближе к восточному входу в парк, у основания очередной серой стены без окон. Но Билл предпочел выбрать срединный маршрут и держался как можно ближе к горе, насколько позволяла местность.

После бедлендз пошли поросшие травой холмы. В узкой лощине бежала речка, дающая достаточно прохлады для сосен. Исток она брала где-то в горе, а дальше вода исчезала в поросшем рогозом болоте, у самого входа в долину. Хорошо бы узнать: природная это вода или повторно использованная… Но Билл тут же понял, что особого значения это не имеет. Даже если речка просто искусственно созданная копия настоящей, то выглядит вполне убедительной. А это самое главное.

По дороге он все же встретился с другими людьми. Одна женщина взбиралась на валуны, другая сидела на камне у реки, болтала ногами в воде и наблюдала за расходившимися по поверхности кругами. Какой-то мужчина разделся до трусов и бегал босиком по камням и песку. На глазах Билла он трижды обогнул гору, лидируя в своем личном марафоне. К их третьей встрече он уже хромал. Ноги его покрылись кровавыми царапинами, а лицо превратилось в маску боли. Странный тип.

Бегун предпочел сунуть куда-то свой рюкзак, чтобы не таскать его с собой, но другой турист нашел панель управления антигравом, и пустил свой рюкзак в полет над самой землей и потащил его за собой на веревочке: остроумная выдумка, однако если чуть перестараться, добавив слишком много энергии, ведь рюкзак может просто скрыться, как оторвавшийся воздушный шар. При встрече Билл и незнакомцы обменивались кивками, но не разговаривали, а наоборот, старались обойти друг друга по возможно более широкой дуге.

Наконец Билл сообразил, что большинство встреченных им людей, даже бегун и остроумец с рюкзаком, имели кое-что общее. Как и его соседи по балконам, они двигались с осторожной, выверенной аккуратностью, приобретаемой с возрастом. Единственными исключениями были женщина, болтавшая ногами в воде, и еще пара туристов, чьи тела излучали небрежную свободу движений, свойственную тинейджерам. Очевидно, чаша весов лотереи клонилась в сторону пожилых, вроде Билла, людей, которые достаточно повидали современный мир, чтобы по достоинству оценить все, что было когда-то распродано.



Днем он оказался в исходной точке, жалея, что не хватит времени снова обойти гору, но уже по другому маршруту. Вместо этого он направился к вершине, надеясь, что никто другой не вздумает раскинуть там лагерь.

Ему не стоило волноваться. Высота горы была примерно триста метров: достаточно серьезный подъем даже при наличии рюкзака с антигравом, чтобы отпугнуть тех, кто не утруждал себя посещениями спортклуба. Добравшись до вершины, он обнаружил, что она была исполосована глубокими каньонами, такими, как тот, откуда брала начало речка. Устраивай лагерь, где хочешь.

В рюкзаке оказались и палатка, и спальный мешок, но ему не хотелось ставить палатку. Он положил рюкзак под куст можжевельника вместо подушки, удобно прислонился к нему и дернул за нагревательную петельку на контейнере с ужином. Позже он заберется в спальный мешок, но пока и без того было вполне уютно.

С высоты Десять Тысяч Акров еще меньше напоминали глушь, чем снизу. И хотя ближайшие стены были в двух милях отсюда, с этого наблюдательного пункта они казались еще более навязчивыми и неуместными, к тому же загораживали треть неба. Казалось, что даже здесь, на вершине горы, Билл все равно томится на дне гигантского прямоугольного ящика.

В темноте ощущение тесноты только усилилось. Подножие горы потонуло во мраке, а стены стали еще более угнетающими: темные, мрачные призраки, подступившие совсем близко границы его мира, превращающие даже Десять Тысяч Акров в нечто ничтожное и незначительное. То здесь, то там мелькали огоньки — другие туристы устраивались на ночлег. Но и эти огни быстро погасли, и остался только прямоугольник недостижимо высокого темно-синего неба. Билл намеревался пролежать всю ночь без сна, наслаждаясь горьковато-сладостной магией усеянного звездами пустынного неба. Но наблюдать звезды таким образом оказалось непросто. И эпитет «горьковато-сладостный» тут не подходил. Все было гораздо хуже: Билл еще сильнее, чем всегда, чувствовал себя заключенным, брошенным в яму, откуда никогда не сможет выбраться.

Через несколько минут он закрыл глаза и большую часть оставшегося ему времени проспал в этой девственной глуши, обернувшейся чем-то вроде тюрьмы.



Проснулся Билл отдохнувшим, но не освеженным. Вчера он гадал, что будет, если он откажется уйти. Сегодня, когда мыслепузырь медленно поплыл к нему из какого-то скрытого приемника, он был готов к отказу. Но пузырь сообщил, что Биллу не следует выходить через те же ворота. Такие вещи не поощрялись: всегда существовала опасность встретиться с вновь прибывшим. Однако пузырь проинформировал, где найти кабинку отлета (в лесу, за лагерем), и напомнил, что у посетителя осталось менее двух часов пребывания в парке.

Билл полежал на земле еще несколько минут, припоминая другие ночи детства, под более дружелюбными звездами. Ночи, когда он мечтал покинуть тюрьму без стен, каковой считал жизнь в маленьком городе. И он осуществил свою мечту. Помог человечеству распродать все это за мыслепузыри, серые небоскребы, еду из целлюлозы и антигравитационные рюкзаки, с которыми некуда ходить.

Он сунул в рюкзак спальный мешок и направился к выходу на час раньше положенного времени.

Мыслепузырь добавил, что он может оставить себе ботинки, рюкзак и все остальное снаряжение на память, в качестве сувениров. Следующие несколько дней они валялись в углу комнаты: грязная, пропахшая потом одежда, ботинки, покрытые красной пустынной пылью, которые он не дал пропылесосить домашним роботам. По утрам Билл возился в саду, днем ходил по торговым центрам, заглядываясь на выставленные в витринах высокотехнологичные, совершенно не нужные ему штучки, а потом до вечера торчал в спортклубе, тренируясь, сам не зная для чего.

Он честно пытался вернуться в прежнюю жизнь, но все казалось никчемным: так, способ убить время. И вместо того, чтобы вернуть вторую молодость, посещение Десяти Тысяч Акров только ярче подчеркнуло границы, в которые было втиснуто его существование. Он попытался прибегнуть к виртуальной реальности, программируя стены спальни, послушно превращавшиеся в прерии, горы или пустыни. Но какой бы добротной ни была имитация, Билл не мог забыть, что это всего лишь иллюзия, и задыхался в созданной с его же помощью тюрьме. Он даже подумывал вернуться в космос: денег хватало даже на долгое путешествие в туристическом классе. Но он заранее знал все об этом путешествии: те же границы, те же обитатели небоскребов, вплавившиеся в однородность цивилизации-улья, из которой он мечтал вырваться.

Через несколько недель Билл наконец пришел к решению.

Весь следующий месяц он тренировался, поднимая тяжести. Однажды утром, посчитав, что сильнее все равно уже не станет, он угостился всеми зреющими ягодами земляники, включая те, которые в обычных обстоятельствах оставил бы до завтра. Та же участь постигла сахарный горошек и даже зеленый перец, который стал бы гораздо вкуснее, повисев на кусте еще пару дней. Он повыдергал с грядки всю недозрелую свеклу и морковь, сорвал с полдюжины зеленых томатов, а затем мелко порезал и потушил зелень и крошечные плоды, как это делала мать, когда первые заморозки убивали стебли, оставляя урожай крошек-томатов, которым не суждено было созреть.

Потом он надел ботинки и пропотевшую одежду, немного подумав, натянул куртку, хотя в саду стояло приятное теплое утро. Остальное снаряжение вывалил из рюкзака и вырвал подкладку, обнажив панель управления антигравом. Индикатор показал, что энергии еще достаточно, поэтому он отнес пустой рюкзак на балкон.

И поглядел вверх, на голубой квадрат, пропускавший скупой ручеек рассеянного дневного света, который и позволял суперрастениям вести свое генно-модифицированное существование. Обвел глазами все остальные балконы, ниже и выше его собственного, крохотные пространства, заполненные памятными сувенирами других людей. Напоминания об их давно прошедшей юности: не только овощи и розовые кусты, но и рододендроны, кактусы и даже пальмы в кадках. Когда он еще только перебрался сюда, то посчитал освещение шахтного ствола настоящим благословением, но оказалось, что это очередной ящик.

Билл крепко вцепился в одну из лямок рюкзака, а свободной рукой продолжал активизировать антиграв, пока рюкзак не взмыл вверх. Потом, крепче сжав пальцы, он повернул диск антиграва еще на несколько цифр и схватился за вторую лямку. Рюкзак продолжал уносить его к манящему квадрату голубизны.

Планируя побег, Билл сначала хотел продеть руки в лямки так, чтобы нести рюкзак за спиной, вместо того чтобы болтаться на нем. Но, мысленно прорепетировав это движение, решил, что, скорее всего, ничего не получится. Так было гораздо легче, проще и достаточно безопасно. Правда, пришлось оттолкнуться ногами от нескольких верхних балконов, прежде чем он достиг крыши, но потом путь оказался свободен, и антиграв неуклонно поднимал его в небо, хотя ветер упорно сносил вбок.

Внизу зияющая яма его балкона светилась пустым прямоугольником среди полей темных суперрастений: одна из дюжин подобных «плантаций», видневшихся на гигантской равнине крыш. Небольшая разница в оттенках отличала один урожай от другого, однако в основном поля простирались черной мозаикой до самого горизонта. Билл предпочел бы зеленую мозаику, но отсюда черные растения вовсе не выглядели такими уж унылыми. А над ним голубела опрокинутая чаша неба, испещренная безупречными пушинками облаков. И ни звука, ни ощущения движения, если не считать постоянного мелькания ферм далеко внизу. Впервые за долгие годы он не чувствовал себя заключенным.

Билл недаром упорно поднимал тяжести каждый день — теперь он без труда держался за рюкзак. Но постепенно мышцы рук стало жечь и сводить судорогой. Он знал, что этот момент обязательно настанет. Даже если он и сможет дотянуться до панели управления антигравом, чтобы вернуть рюкзак на землю, возвращение в тюрьму после этой безбрежной свободы было бы куда более тяжелым, чем возвращение из Десяти Тысяч Акров. Когда его руки заныли так сильно, что полет над крышами больше не радовал, Билл в последний раз огляделся и разжал пальцы. К этому времени он был уже достаточно высоко.



Кое-кто их соседей Билла видел, как он поднимается вверх, так что его гибель не прошла незамеченной. Уже к вечеру хозяин поместил объявление на сайте Юнивеба о сдаче свободной квартиры и устроил двадцатичетырехчасовой аукцион. Самую высокую цену дал цефалопод с Клан. Ему балкон был совсем не нужен, и позже он поменялся с пожилой женщиной.

Даже после обмена цена оказалась немыслимой, однако цефалопод считал, что ему повезло. Земля была для него новым, необжитым местом, но, хотя рождаемость приближалась к галактической норме и иммиграционный бум подходил к концу, найти жилье было вовсе не так легко.

Сначала многие галактики возражали против существования Десяти Тысяч Акров, считая их возмутительной и бесполезной тратой кубатуры. Но теперь этому пришел конец. Билл выбрал поистине зрелищный способ уйти из жизни. Он был не первым, кто выиграл в лотерею, и не единственным, кто не пожелал возвращаться к прежнему существованию. И когда земельная лихорадка ушла в историю, Десять Тысяч Акров оказались весьма полезным способом устроить стабильную утечку кубатуры.

Галактики наверняка поняли бы, почему Билл до самого конца всегда оставлял завтрашнюю землянику на завтра.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА


ВОЗВРАЩЕНИЕ «МАРИИ ЦЕЛЕСТЫ»

Рассказ

Richard A. Lovett. The Unrung Bells of the Marie Celeste. 2007.


Человечество наконец «доросло» до гиперпространственных перелетов, эксперементы с животными показали отличные результаты. Теперь очередь за людьми, однако все полеты заканчивались исчезновениями «подопытных». В чем же дело…



Вся жизнь — лишь обратный отсчет до смерти. Терпимой такую жизнь делает одно: большинство людей не знает, когда именно часы доберутся до этого мгновения, и потому предпочитает думать, что подобного с ними не произойдет. Но сегодня часы контролировал Вайнстен Джонс. Когда стрелка приблизится к нулю, он произнесет что-нибудь глубокомысленное, или ироничное, или просто банальное, нажмет кнопку, и, прежде чем инженеры наконец поймут смысл сказанного, чего, как он надеялся, не случится, Вайнстену Джонсу настанет конец.

В его жизни уже была ситуация, когда он контролировал отсчет, но тогда на него не смотрел весь мир. Тогда он упирался взглядом в дуло собственного пистолета и пытался заставить себя нажать на спусковой крючок. Но его католическое воспитание победило. Он никогда по-настоящему не верил в загробную жизнь, но, если она все-таки осуществится, сама идея о том, чтобы обречь себя на нечто худшее, чем настоящее, была достаточно пугающей, чтобы заставить его с неохотой продолжить свое существование. Продлить для того, чтобы все-таки найти способ, с которым не смог бы поспорить даже его преподаватель богословия.

И он нашел такой способ, став добровольцем этой миссии. Это была, наверное, единственная работа во всей Солнечной системе, для которой суицидальные наклонности являлись преимуществом. Вместо того чтобы застрелиться спьяну, он станет героем, который сражается во благо человечества. Ура Вайнстену, отважному первопроходцу!

Кто-то должен был делать подобную работу, потому что теоретически эксперимент действительно мог завершиться успехом, и тогда человечество действительно могло обрести очередное благо. Ну, а если человечество не обретет его сегодня, что ж, техники, наверное, извлекут какую-нибудь пользу из очередной неудачи. Хотя и ходил мерзкий слушок насчет того, что они уже сдались и просто вносят в систему произвольные изменения.

В любом случае, стать N+1 неудачей — вполне приемлемый способ для того, чтобы уйти из надоевшего мира. Чем (кроме того, что Вайнстен был рад этому) такая смерть отличается от смерти солдата, подорвавшегося на мине?

Вайнстен должен был умереть через долю секунды после того, как нажмет кнопку. Все так думали, поэтому никто не торопил его. Неважно, сколько времени он потратит на предполетную проверку, поскольку корабль мог стартовать в любой удобный для Вайнстена момент. Важно было только одно — не погибнуть глупо, проморгав показания какого-нибудь прибора.

Поджаренные пилоты стоили дешево. А корабли — нет.

Теперь, когда он был по-настоящему и публично обречен на смерть, он мог подождать. Пусть корабль убьет его своим собственным мистическим способом, как это произошло с предыдущими пилотами. По крайней мере, все считали их мертвыми.

С технической точки зрения, пилоты просто пропадали. Сначала пропал весь корабль. Первый созданный человечеством корабль, способный перемещаться быстрее скорости света, был запущен куда-то в сторону Сатурна… и не вернулся из гиперпространства.



Тот корабль назывался «Стремление». Когда то же самое произошло с его преемником, Космическое Правительство приказало заменить пилота на компьютер. Что ж, компьютер успешно доставил клетку с мышами до Сатурна и затем вернул их обратно. Живыми и ничего не помнящими о своем эпохальном путешествии. Саламандры, золотые рыбки, попугаи — все возвращались успешно. С собаками и кошками результат предсказать было нельзя. А люди всегда исчезали. Когда человеку доверяли управление кораблем, дорогостоящие аппараты исчезали вместе с ними: «Смелость», «Гончая», «Санта Мария», «Победа», «Магеллан».

Нынешнему звездолету никогда не давали официального имени, но техники называли его «Седьмой». Как бы «Мария Целеста-7». Вполне подходящее название, поскольку этот корабль, как и его тезка, имел обыкновение возвращаться без экипажа. Однажды на борт посадили двух людей, просто чтобы проверить — вдруг это поможет? Не помогло.

Нынешний корабль не прозвали «Мария Целеста-7» только потому, что Космическое Правительство устало терять звездолеты. Теперь «пилотами» именовали всего-навсего почетных пассажиров. Вся работа Вайнстена, кроме привлечения к себе внимания толпы, собиравшейся уж, скорее, по традиции, заключалась в том, чтобы нажать кнопку запуска. Последующие действия выполнялись автоматически. Если дела пойдут по отработанной схеме, аппарат действительно вернется из гиперпространства — без Вайнстена. Корабль обладал программой автоматического возвращения, которую можно было активировать с большого расстояния. Может, прыжок до Сатурна действительно кратчайший из всех возможных для квантового двигателя, но, для того чтобы вернуть корабль обратно на Землю, все равно потребуется много времени.

Так что эта программа была худшим вариантом шутки про плохую и хорошую новость. Хорошая новость: путешествия быстрее света возможны. Плохая: только для мышей или трутней. Не очень похоже на золотой век первооткрывателей.

Теоретически Вайнстен мог повернуть назад в любой момент, вплоть до последнего. Однако психологи были уверены: не повернет. После первой полудюжины исчезновений стать пилотами хотели только самоубийцы или искатели славы, и отбор производился чрезвычайно тщательно, чтобы никто не дрогнул на старте. Единственное, чего боялся Вайнстен, это боль, но он решил для себя, что если она и возникнет, то не продлится долго. Его непосредственный предшественник опасался того же самого и потому прихватил с собой на корабль ингалятор, заполненный снотворным. За секунду до того, как парень нажал кнопку запуска, огромная доза псевдокодона устремилась к его мозгу. Странно, но этот человек стал единственным, кому удалось перенести полет. Впрочем, ненадолго. Он едва сумел дотянуться до кнопки запуска, затем наступила кома, и к тому моменту, когда автомат вернул его обратно, пилот был уже давно мертв.

Вайнстену было интересно, какой опыт извлекли инженеры из этого случая. Он знал, о чем думали в Центре управления полетом: перед тем как пустить на корабль, его подвергли проверке настолько дотошной, что она сделала бы честь любой тюрьме строгого режима. Черт возьми, наверное, именно тюремных специалистов здесь и использовали.

А гиперпространство отнеслось к умирающему пилоту так же, как и к хомяку. Это должно было что-то значить.



Обратный отсчет подходил к концу. Все системы запущены, и корабль готов к старту — если только это понятие можно применить к беззвучному мгновенному исчезновению с лунной орбиты.

Настало время для ироничного или банального комментария. «Один огромный шаг», и все такое. Только он был N+1 пилотом, и никто не слушал его, кроме Центра управления полетом, где все это уже слышали много раз.

Поэтому Вайнстен не собирался говорить много. Психологи уже заставили его проиграть в мозгу эту сцену бесконечное число раз, журналистов гораздо больше интересовало, как пишется его имя, и сейчас, когда момент наконец настал, все остальное казалось немного глупым.

— Пока, — бросил он и нажал кнопку.

Какое-то мгновение ничего не происходило. А потом гипердвигатель начал вращаться в невидимом измерении.

Еще миг казалось, что ничего по-прежнему не меняется. Затем звезды моргнули.

Вселенная внутри корабля разделилась. Внезапно возникло множество Вайнстенов.

— Как странно, — сказали они друг другу.

Затем время вновь сместилось, и они влились в мета-сознание, большинство частей которого никогда не слышало о «Марии Целе-сте».

— Не будь таким сопляком. Это совершенно безопасно. Вайнстену Первому было шесть лет, он сидел на причале, бросал в воду плоские камешки и наблюдал, как волны расходятся в разные стороны. Стояла жара, и озеро Озаркс было таким же сонным и апатичным, как Вайнстен — темное зеркало, отражающее все и ничто; вода, непроницаемая, как и тот кофе, который готовила мать Вайн-стена.

— Давай, — сказал еще раз его кузен Олсен. Он застыл на краю причала, согнув колени, готовый к прыжку. — Ты же умеешь плавать.

Вайнстен уронил в воду камень и наблюдал за тем, как кругляшок исчезает в глубине.

— Неохота, — ответил он, хотя это было не совсем так. Солнце стояло почти в зените, и какой бы мутной ни выглядела вода, она все же сулила некую надежду на облегчение. Где-то вдалеке взвыла моторная лодка, увлекая водных лыжников к неизвестной цели. В бассейне города Топика Вайнстен плавал, словно рыба. Но кто знает, какие ужасы подстерегают его здесь?

Чтобы отвлечься, он подумал о волнах. Если бы озеро было достаточно большим, они могли бы распространяться бесконечно, изменяя все на своем пути, даже если бы никто, кроме самих волн, не заметил этого. В данный момент его мать, наверное, все еще болтала по-китайски через свой имплантированный спутниковый телефон, а отец находился на полпути в какое-нибудь место, о котором Вайнстен ни разу не слышал, обещав вернуться к выходным, хотя все знали, что он этого не сделает. Они называли такие встречи семейным воссоединением, но единственной семьей, которую знал Вайнстен, были его тетушки, дядюшки и кузены, и в данный момент один из них, тот, который действительно нравился Вайнстену, считал его сопляком.

Вайнстен наблюдал за прыжком Олсена. Двоюродный брат прыгнул высоко и далеко, как пушечное ядро, которое врезалось в поверхность озера и разбило его с громким плеском, куда эффективнее, чем любой из камешков Вайнстена.

Олсен исчез, а затем вынырнул, ухмыляясь:

— Раз плюнуть! Давай!

Вайнстен покачал головой. Он мог быть упрямым, когда хотел.

— О черт, — сказал Олсен. — Это все из-за тех идиотских историй, которые рассказывал нам дядюшка Билли прошлой ночью, не так ли? — Олсен покачал головой очень по-взрослому: — Говорю тебе, он был пьян. А даже если нет, он все равно идиот. Не бывает никаких озерных акул. А также, — продолжил он с превосходством третьеклассника, — каймановые черепахи не вырастают настолько большими. — Он криво ухмыльнулся: — Они могут укусить тебя за палец, но абсолютно не способны утащить тебя под воду.

Он отплыл от причала, подняв кучу брызг.

— Давай!

Вайнстен потряс головой.

— Неохота! — повторил он, хоть и знал, что у Олсена шило в одном месте. Под этой обманчивой зеркальной поверхностью мог скрываться любой сюрприз. В том-то и дело: невозможно увидеть, что находится под тобой.

Выражение лица Олсена изменилось.

— Слабак! — процедил третьеклассник. — Если черепаха доберется до причала и утащит тебя под воду, так тебе и надо!

Вайнстен в панике отодвинулся от края, в то время как Олсен победоносно перевернулся на месте и нырнул головой вниз. Секунду спустя кузен появился на поверхности.

— И-и-йа! — завопил он и замолотил руками по воде. — Что-то схватило меня! — и он снова ушел под воду, стал невидимым, если не считать взмутившейся воды и целого взрыва пузырьков.

Затем вода успокоилась.

Вайнстен обернулся, оглядел пустые доски, и его ноги отказывались двигаться. Он попытался закричать, но ничего не получилось. Все равно помощь слишком далеко. Если его мама все еще болтает по имплантанту, она не обратит на эти крики ни малейшего внимания. Вайнстен вновь посмотрел на воду, заклиная, чтобы Олсен наконец появился, но вокруг стояла тишина, не было даже волны, которая показала бы путь акулы, утаскивающей свою добычу на глубину.

Вайнстен еще не знал этого, но то был один из моментов, сформировавших его жизнь. Точки принятия решения переместились. Волны расходились. Существовало много разветвлений, но основных путей наметилось два.



Вайнстен Первый остался на причале, отодвинувшись как можно дальше от опасной воды, хныча и дрожа.

Вайнстен ‘36.07.12:1314 поспешил на помощь. Не то чтобы он знал, как найти своего кузена или что делать, если найдет его, но ринулся вперед.

Всплеск поглотил мальчишку и повел на глубину. Вайнстен думал, что его могут съесть в любой момент.

Его окружала темнота. Затем он понял, что ничего не видит. Вайнстен открыл глаза, и стало светлее, только все было коричневым. Он по-прежнему ничего не мог разглядеть, так что принялся наугад молотить руками, надеясь наткнуться на что-нибудь похожее на Олсена. Но Олсена там не было, и потребность в воздухе повлекла его обратно на поверхность. Вайнстен вынырнул, кашляя и выплевывая воду, судорожно протирая глаза, наполняя легкие для второго погружения.

— Эй, трусишка, — сказал кто-то сзади. Вайнстен вздрогнул и обернулся.

Олсен качался на спине под причалом, держась за сваи.

— Неплохо я тебя наколол, а?

Голос вернулся к Вайнстену, и он заорал так, как может орать только шестилетний ребенок, он захлопал руками по воде, направляя брызги в издевательскую усмешку Олсена.

Затем все было прощено, и место под причалом стало их любимым укрытием от солнца до конца недели.



В свои шестнадцать Вайнстен Первый был самым что ни на есть чокнутым «ботаником». Если бы он захотел, то мог бы даже стать тем школьником, который произносит прощальную речь на выпускном, но год назад он специально получил тройку по биологии, так что эта честь не пополнила список его презираемых сверстниками достижений. Такие вещи ценились при поступлении в университет, но для общественной жизни были равносильны самоубийству.

Особенно Вайнстен ненавидел уроки физкультуры, которые Комитет по вопросам образования штата Канзас в своей бесконечной мудрости сделал обязательными для всех учащихся средних школ.

В его школе главное внимание уделялось американскому футболу. На первых же уроках физкультуры Вайнстен понял, что ты ничего не стоишь, если не можешь тягаться со здоровяками. А если даже не пытаешься этого делать, то ты самая последняя размазня. Чтобы избежать ненавистной физкультуры, надо бы серьезно заняться каким-либо видом спорта.

Вайнстен умел хорошо делать только одно. Он умел бегать. Наверное, это было связано с той же наследственной одаренностью, благодаря которой он стал пловцом в шесть лет, хотя с тех пор никогда не заходил в воду.

Свое умение бегать Вайнстен использовал, чтобы избегать уроков физкультуры, и сейчас тренер уверял его, что у него есть достаточный потенциал для участия в чемпионате штата. Была только одна проблема — бег отнимал учебное время. Все члены семьи Вайн-стена считали тренировки делом бессмысленным. Его дедушка был одним из основателей «зеленой химии» (Область химии, занимающаяся разработкой наиболее безопасных для окружающей среды и ресурсосберегающих процессов производства. Возникла в США и Великобритании в 1990-х годах.). Его отец проводил полжизни на Луне, разрабатывая свои нанопленки. Ближе всех к спорту в его семье оказалась мать — несколько лет назад она помогала производителю лыж создать самонастраивающуюся под погоду смазку для олимпийских игр, проходивших в городе Джуно, штат Аляска.

Участие в соревнованиях штата гарантировало стипендию для обучения в любой спортивной школе. Отличные оценки на протяжении последних классов позволяли получить диплом химика в Калифорнийском или Массачусетском технологическом институте. Его родители считали, что тут и выбирать нечего: любой разумный человек предпочтет науку. Если Вайнстену все еще нравится бегать, сказала мать, он всегда может начать работать на обувную компанию. Там много вакантных мест для специалистов по нанотехнологиям. А потеют пускай всякие безмозглые качки.

— Неужели ты действительно хочешь быть похожим на всех этих… футболистов? — спросила она.

Вайнстен Первый ушел из спортивной команды. Химия его не интересовала — история или музыка казались куда более занимательными — но он подчинился и никогда не ходил на гуманитарные курсы больше положенного. И не смотрел следующие олимпийские игры. Нет смысла терзать себя тем, что никогда не сбудется.

Вайнстен ‘46.11.19:0241 сказал: «Как бы не так!» Он может назвать дюжину спортивных звезд, получивших блестящее техническое или медицинское образование. Что плохого в атлетике? Это не значит, что при этом ты обязан стать тупым. Он продолжал свою борьбу с учебой и еще раз специально получил тройку по химии. И пятерку с плюсом по истории.



Вайнстен Первый не пошел ни в Калифорнийский, ни в Массачу-сетский технологический институт, потому что, пока он выбирал, куда пойти, одному профессору в Канзасском университете дали Нобелевскую премию по химии. К тому же обучение там стоило дешевле, и это учебное заведение оказалось гораздо ближе к дому.

Поначалу, правда, наличие Нобелевского лауреата среди преподавателей не очень-то чувствовалось. Даже по профильным предметам на первом и втором курсах у него шли одни электронные лекции да занятия с искусственным интеллектом. Так продолжалось до тех пор, пока он не стал старшекурсником (выдающимся старшекурсником!) и получил возможность встретиться с великим профессором и произвести на него должное впечатление.

Наверное, эти самые электронные лекции и уроки с компьютерами вместо людей и убедили Вайнстена Первого гнать прочь мысль, что это нормально, если человеку, собирающемуся стать химиком, не нравится химия. Оставалось только отгонять мысль о том, что предметы с настоящими, живыми дискуссиями, такие, как общеобразовательные курсы английской литературы и социальных наук, были бы куда более интересными.

Вайнстен ‘49.10.23:0937 решил иначе. Сначала он выбрал своим профильным предметом литературу. Затем подался в антропологию. Наконец, просто потому, что расписание оказалось удобным, стал посещать курс геологии. И тут же увлекся. Геологические экспедиции. Это не так хорошо, как бег, но это была чертовски близкая замена.

Вайнстен Первый любовался темноволосым чудом, покрытым потом. Впрочем, нет, не так стоило думать об этом. Потеют лошади. Мужчины покрываются испариной. А женщины блестят.

В таком случае эта женщина сияла, как звезда.

Она была идеальным представителем своего биологического вида. Вайнстен уже видел ее раньше, на закрытом стадионе. Он бегал там каждый день, надеясь, что упражнения придадут ему сил для создания диссертации по синтетической нанохимии. Женщина появлялась здесь на протяжении всей зимы, и с самого первого дня Вайнстен подпал под власть ее чар.

Она бегала одна и, кажется, была одного с ним возраста. Это означало, что она не принадлежала ни к одной спортивной команде. Но бегала она неплохо. Может быть, она занималась триатлоном. Она была слишком крупной для бегуньи — не толстая, а именно мускулистая. Она носила короткие топики, открывавшие ее сильный пресс, а плечи и ноги у нее были четко оформленными, но округлыми там, где это нужно. Однажды он замерил время, за которое она преодолевала двухсотметровку — тридцать четыре секунды, снова, и снова, и снова. Звезда университетского, но не олимпийского уровня. Когда-то он мог пробегать двести метров за тридцать одну секунду. Но не сейчас. Сейчас он просто умел быстро бегать трусцой.

Он должен был обдумывать свою диссертацию, но женщина отвлекала его. Впрочем, ему это нравилось. Сначала Вайнстен видел ее только по вторникам, но потом стал приходить в другие дни, и его труды были вознаграждены: выяснилось, что она бегает также по средам и понедельникам.

Наблюдать за ней было все равно что впервые танцевать на школьном балу в четырнадцать лет. Она двигалась грациозно, словно газель, едва касаясь земли. Ночью она парила в его снах. Но он ни разу не заговорил с ней и отводил глаза каждый раз, когда она смотрела в его сторону. Вайнстен чувствовал себя стеснительным мальчишкой.

Все, что привлекало его в ней, в то же время и отпугивало. Может быть, рост. Она была высокой — примерно 175 сантиметров при его 170. И она была изумительной, энергичной, живой. А он скучным «ботаником». Что у них может быть общего?



Декабрь и январь прошли, а Вайнстен так и не обмолвился с незнакомкой ни единым словом. Затем минули февраль и значительная часть марта. Крокусы пробивались сквозь зеленеющую траву после позднего снегопада. В любой день она могла перенести свои занятия на свежий воздух, и тогда он больше никогда не увидит ее.

Он уже испытывал сожаление. Не оттого что не был с ней, а оттого что даже не попытался. Он уже поступал так раньше. Он и теперь так поступит. Так жили безвольные амебы. Эта женщина обречена выпасть за пределы его досягаемости.

А потом он срезал угол чуть ближе, чем обычно, в то время как она пробегала по внутренней дорожке. Или она слишком далеко замахнулась. Как бы то ни было, они ударились локтями.

— Простите, — бросила она через плечо, великодушно принимая вину на себя. Он слышал ее голос впервые. Голос резонировал в ее груди так, будто звенели колокольчики.

Сто метров спустя он натолкнулся на нее, когда она закончила свою круговую пробежку и остановилась.

— Извините, — сказал Вайнстен, боясь даже посмотреть в ее сторону.

Он пробежал еще пару шагов.

Сейчас или никогда.



Квантово-механические игральные кубики перевернулись.

Вайнстен Первый продолжал трусить по дорожке. Вайнстен ‘56.03.21:1648 выбрал удачный путь. Его сердце усиленно забилось. Он обернулся.

— Привет, — сказал он. — Ты классная. Меня зовут Вайнстен…

Вайнстен Первый отлично себя чувствовал. Он высоко поднял ногу и легонько ткнул носком ботинка кнопку двадцать четвертого этажа.

Еще до того, как он восстановил равновесие, он понял, что совершил ошибку. Девушку, с которой он встречался, звали Грэйс, и она была помешана на этикете.

— Тебе обязательно нужно было это сделать? — спросила она тоном, означавшим, что ему лучше дать правильный ответ.

Он был в превосходном настроении. Энергия била через край. Сегодня его последний эксперимент наконец-то удался, и теперь от докторской степени его отделяло только нудное документирование результатов своего труда. Если не произойдет никаких катастроф, он вскоре станет доктором Вайнстеном Джонсом.

В глубине души он знал, что Грэйс не понравится его веселый поединок с кнопкой лифта, особенно в ее доме, где соседей могут не порадовать его навыки карате. Даже несмотря на то, что он попал по нужной кнопке с первой попытки.

— Нормальные люди так не поступают, — сказала она, повышая голос.

Он встретился с Грэйс прошлой весной. Второго мая, с радостью ответила бы она, если бы вы ее об этом спросили. Она ехала в лабораторию, а он имел смутное подозрение, что автобус находится как раз за углом. Не то чтобы Вайнстен верил в экстрасенсов. Зато он верил в закон Мерфи. Если вы торопитесь, автобус, как правило, находится в нескольких милях от вас. Если нет, он приезжает, вы садитесь в него и сожалеете о том, что не пошли пешком. Какое бы решение вы ни приняли, оно, как правило, оказывается неверным.



В тот день на улице стояла духота, и Вайнстен ‘56.05.02:0739 не захотел появляться в лаборатории потным, поэтому он пошел не торопясь. Конечно же, это значило, что автобус тут же подъехал, но к тому времени, как он увидел его, было уже слишком поздно.

Вайнстен Первый не думал, что это что-нибудь изменит, но все-таки побежал. К его удивлению, автобус появился, и он как раз успел вскочить на подножку. В автобусе имелось только одно свободное место, и спустя две остановки Вайнстен уступил его Грэйс.

Прошло всего несколько недель с тех пор, как он упустил свой последний шанс заговорить с бегуньей. Привлекательные женщины все еще пугали его, но Грэйс была невысокой шатенкой с абсолютно неатлетической фигурой. Она, как выяснилось, тоже работала над своей докторской диссертацией — по физике кварков. Ей никогда не удавалось объяснить хоть что-нибудь из этой области на таком уровне, чтобы ее поняли до конца.

О том, что родители любили ее, и говорить нечего. Существовал какой-то каламбур про ее имя и кварки, но Вайнстен не понимал его. Зато он прекрасно знал, что она ненавидит каламбуры.

— Самый низкопробный сорт плоского юмора, — произнесла она, когда учила его не каламбурить в ее присутствии.

Конечно, к поединку с кнопками лифта она относилась так же.

Вайнстен смутно осознавал, что перед ним стоит выбор: адаптироваться под Грэйс или вполне осознанно не делать этого, потому что подстраиваться ему никогда толком не удавалось.

Вайнстен ‘57.01.13:2243 сказал, что она его заколебала. И для верности еще раз ткнул ногой в кнопку.

Вайнстен Первый подчинился.

— Прости, — сказал он. — Я не подумал.

А потом, в странной попытке примирения, сболтнул то, о чем размышлял в последние недели.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Их брак длился семь лет, и это было на пять лет дольше, чем нужно. В конце концов Грэйс бросила его примерно в тот момент, когда стало ясно, что его скоро выгонят с работы.

Развод причиняет боль, даже если женитьба была ошибкой. Так же, как и потеря работы: вне зависимости от того, нравится ли она вам. Даже если вы мечтаете только о научном триумфе, как «нормальные» ученые.

Вайнстен мог бы остаться стареющим лаборантом до конца своих дней, но он не выносил сочувствия. Единственное, чего он хотел, это спрятаться и зализать раны. Так что он механически оставил отпечаток своего голоса на всех документах, которые прислал ему адвокат Грэйс, расплатился со всеми долгами и направился на другой конец земного шара.

В конце концов он оказался в Диего-Гарсия. Это была не полная, но почти полная противоположность Топика. Без претензий, с тропическим климатом и в самом центре Индийского океана. Там же находилась одна из станций слежения Космического Правительства.

Несколько Вайнстенов между ‘65.03 и ‘65.04 приспособились к местному образу жизни — по крайней мере, настолько, насколько это возможно на списанной базе ВМС, которую теперь восстановило Космическое Правительство.

Другие Вайнстены, с ‘65.10 по ‘65.11, решили, что больше шести месяцев такой жизни они не вынесут. В свои тридцать пять они чувствовали себя уже слишком старыми, чтобы возвращаться в университет, но можно ведь заняться и чем-нибудь, не имеющим никакого отношения к химии. В поисках таких занятий они направились в Австралию.

Вайнстен Первый шатался по Диего-Гарсия, пока не закончились деньги. К тому времени он сошелся на почве выпивки с несколькими техниками, работавшими на Космическое Правительство. Слово за слово, и в итоге, когда он доказал, что может протрезветь в случае необходимости, правительственные специалисты провели исследование его психологического профиля. В нем еще не было самоуничтожения — оно появилось только годы спустя. К тому же его чувство долга было настолько сильно, что вылезало за пределы графика. Вскоре ему предложили работу — отлов ледяных глыб, прибывающих в Солнечную систему из внешнего космоса.

Это было не столь увлекательное занятие, как казалось на первый взгляд. Всю интересную работу делали специалисты, которые перехватывали кометы и разрубали их на мелкие кусочки. Затем эти кусочки сплавлялись в большие айсберги, достаточно прочные для того, чтобы выдержать определенную нагрузку. Айсберги, в свою очередь, покрывали отражающей пленкой, чтобы они оставались холодными и сохраняли товарный вид. Вайнстен мог бы, наверное, пойти и на эту работу, потому что в основном все эти заморозки и покрытия пленками были связаны с нанохимией, а он, вне зависимости от своей судьбы, был все же хорошим химиком. Впрочем, если бы ему действительно нравилась химия, у него бы появился и опыт.



Отлов айсбергов больше подходил для отшельников. Летишь примерно в сторону орбиты Юпитера, стыкуешься с доком, который только что покинул другой такой же одиночка, присоединяешь пустую цистерну (также созданную во внешнем космосе) и по плавной дуге летишь к точке назначения: обычно это бывает L-5, а иногда лунная орбита, где айсберги стали удобными заправочными станциями для запуска кораблей в далекий космос.

Буксировать куски льда мог любой. Работа в основном выполнялась компьютерами, а человек нужен лишь на тот случай, если что-то пойдет не так.

Человек отвечал только за одно — точность траектории. В случае ее искажения возникнет угроза Земле или космическим станциям. Если такое все же происходило, или хотя бы выглядело так, как будто вы собираетесь это сделать, какой-нибудь крейсер оказывался рядом достаточно скоро, чтобы вовремя устранить угрозу. Впрочем, если вы, конечно, не настоящий террорист, суперкомпьютеры буксиров легко выправляли ситуацию, а сама работа, с точки зрения пилота, мало чем отличалась от миллиона-и-одной компьютерной игры. Кроме того, по сравнению со скоростью кометы, скорость буксира была безумно мала, и все происходило в весьма замедленном темпе.

Слово «скука» и в малой степени не отразит характера этой работы, и именно поэтому на пилотов всегда имелся спрос. Хуже всего было то, что подобный труд давал слишком много времени на размышления. Пока его корабль слегка подталкивал зеркальные глыбы льда в безразличную пустоту, Вайнстен пребывал в мире «что-если», где упущенные возможности терзали его обвиняющими уколами бриллиантовых звезд.

И сейчас, когда гипердвигатель тащил его в направлении Сатурна, неожиданный побочный эффект показал ему ответы на все «что-если», над которыми он когда-либо размышлял — и на мириады таких, о которых он никогда не думал.



«Мария Целеста» приближалась к точке назначения. За эту безвременную интерлюдию, которая не была и не могла быть временем, Вайнстен почувствовал многое.

Он побывал отважным ребенком, нырнувшим навстречу озерным акулам.

Он изучал музыку, историю и английскую литературу.

Он участвовал в чемпионате штата по бегу.

Он стал плавать еще лучше и привел свою команду к медали на олимпийских играх.

Он нашел настоящую любовь с искрящейся бегуньей.

Он написал докторскую диссертацию о бурных недрах Камчатки и получил опыт работы в геологии.

Он пропустил автобус — и Грэйс.

Он отправился в Австралию и все-таки остался лаборантом до конца своих дней… в бескрайней сверкающей пустыне Австралийской Антарктики, где человек мог размышлять и где эти размышления шли на пользу, потому что они сделали его поэтом.

Он был невообразимо богат и слонялся по побережью Индийского океана.

Он жил в постапокалиптическом монастыре и среди самых удивительных технологий, которые только можно себе представить.

Был даже Вайнстен, которого решили отправить в Крабовидную туманность, несмотря на то, что корабли, перемещавшиеся быстрее света, возвращались без пилотов.

Ирония заключалась в том, что именно те пути, которые Вайнстен Первый считал желанными, были единственно невозможными из всех. Невозможной была та ветка, в которой он слишком сильно хотел успеть на автобус и встал перед ним, или упал с обрыва, или спустил курок.

В мире за пределами гиперпространства путешествие до Сатурна заняло один удар сердца. А в самой короткой из бесконечных интерлюдий Вайнстен понял, что может выбирать любую из жизней, которую он хотел бы прожить. Он не мог начать сначала, но он мог позвонить в любой колокол, который до этого не звенел, и отменить звон любого из тех, что звенели.

В том мире за ударом сердца было достаточно времени, чтобы подумать о мышах и золотых рыбках, об отравленных пилотах и исчезающих кораблях. Грэйс когда-то рассказывала ему про кошку Шрё-дингера, которая не была живой, но не была и мертвой, а пребывала в одном из этих состояний до тех пор, пока квантовая механика не определит, в каком именно. А сейчас двигатель «Марии Целесты» временно приоткрыл все квантовые возможности, и не требовалось быть гением, чтобы понять, что произошло с предыдущими пилотами.

Они нашли что-то получше и оставили свои корабли, так что звездолеты продолжили полет без них.



Вайнстену хотелось выбрать бегунью. Или Олимпийскую медаль. На той линии тоже было много женщин. Но по мере того, как безвременная интерлюдия гиперпространства растягивалась перед ним (хотя она и не растягивалась), он начинал бояться, что ни один из этих вариантов на самом деле не спасет его. По крайней мере, до тех пор, пока не изменится он сам.

Лучшие личности Вайнстена были смелыми, они сопротивлялись давлению, они не были «нормальными». Если бы он вошел в один из тех миров, которые они создали — стал бы он ими или просто получил бы другую жизнь, чтобы точно так же испортить ее? В любом случае, ему нужно было управлять будущим, а не прошлым.

Он был N+1 пилотом. Это означало, что все эти N до него поддались соблазну и не оправдали ожиданий человечества. А чувство долга у Вайнстена все еще зашкаливало норматив. Впервые он мог исполнить свой долг и быть при этом не таким, как все.

В последние моменты бесконечной интерлюдии, которая не была временем и могла оказаться чем угодно, Вайнстен увидел ледяное, очищающее сияние Антарктики, ощутил горячее дыхание женщины, почувствовал любовь, которая не могла состояться. А затем постепенно все исчезло.



Корабль обрел плоть точно по расписанию, и Вайнстен обнаружил себя смотрящим снизу на кольца Сатурна, роскошно освещенные лучами солнца. Он удивился, осознав, что все еще жив, но, что еще более удивительно, он не был этим разочарован. Он не помнил большей части того, что произошло в гиперпространстве, только то, что он что-то выбирал и самым важным оказался именно выбор.

Несмотря на то, что он находился в корабле, способном перемещаться быстрее света, здесь все равно использовалась старомодная радиосвязь. Он мог нажать кнопку и вернуться гораздо быстрее любого сообщения, но если в мире и существовал момент для глубокомысленного или просто банального комментария, то этот момент настал именно сейчас. Компьютеры уже обнаружили пассажира и готовы были отослать данные по жизнеобеспечению, то есть ошеломляющую новость о том, что он стал первым гиперпространственным пилотом Солнечной системы.

Вайнстен не репетировал речь, но после того, как он попрощался, вариант оставался только один.

— Привет, — сказал он.

А затем откинулся в кресле и стал ждать ответа. Они, наверное, захотят его немедленного возвращения, чтобы провести целую кучу тестов. Но он не был уверен, что им это поможет, потому что считал гиперпространственных пилотов очень редким видом.

Тем временем он ощутил зарождение чего-то такого, чего не ощущал уже очень долгое время. Настолько необычное, что даже не сразу разобрался в своих ощущениях.

То, что он чувствовал, было намеком на спокойствие.

Возможно, причиной тому стал ландшафт, куда более захватывающий, чем отражения в ледяной глыбе. От этих колец захватывало дух, они напоминали об Антарктике, и это было странно, ведь он никогда там не бывал.

А затем пришла еще одна странная мысль.

В следующий раз я хочу отправиться в Крабовидную туманность.


Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ


СМЕРТЕЛЬНОЕ ЖЕЛАНИЕ[4]

Рассказ

Richard A. Lovett. A Deadly Intent. 2008.


Использование нанотехнологий в климатических условиях Антарктиды привело к неожиданным последствиям. История о странностях взаимодействия запрограммированных существ и живого человека — что получилось и что может получиться…



Есть в замерзшем трупе нечто такое, чего словами не выразить. Как ни печально, но если провести на высоких широтах и в Антарктике столько, сколько довелось мне, то рано или поздно этого зрелища не миновать.

Однако это не помешало мне сбросить рюкзак, выкрикивая имя Кортни, и побежать к ней. Это называется «отрицание». Задним умом веришь: если что-то сделать достаточно быстро, то, может, сумеешь отмотать время назад и предотвратить несчастье, которое уже произошло. Сознание-то понимает, что подобное невозможно, но в такие моменты оно лишь скромно держится в сторонке.

Она лежала метрах в пяти от палатки, уткнувшись лицом в снег, одетая лишь в бирюзовые трусики. Если и оставались какие-либо сомнения в том, замерзла ли она, то они развеялись, когда я, не обращая внимания на пятидесятиградусный мороз и пронзительный ветер, стянул перчатки и попытался нащупать у нее пульс. Рука Кортни не гнулась, и вовсе не из-за трупного окоченения. При минус пятидесяти такого понятия не существует. Если человек умирает без термокостюма, то промерзает насквозь гораздо раньше, чем может наступить окоченение.

Неправильным было только одно: Кортни Брандт оказалась теплой на ощупь. И это было воистину странно, потому что ее тело промерзло до такой твердости, что я даже не смог, нащупывая пульс, сделать пальцем ямку на коже. Но и сейчас, когда ветер быстро высасывал тепло из моих рук, она была теплой. Ее тело сохранило нормальную температуру. Да нет, не просто нормальную, а повышенную, как при лихорадке.

Еще более странным оказалось углубление в снегу, повторяющее контуры ее тела — получается, что, даже замерзая насмерть, она выделяла достаточно тепла, чтобы растопить под собой снег, пока я был с другими клиентами на массиве Винсона.

Если вы про него не слышали, то это высшая точка Антарктиды. Шестнадцать тысяч футов ветра, ледников и ковыляния по снегу с единственной мыслью в голове: «Какого черта я здесь делаю?» Сам-то я знаю ответ: потому что «НаноСпорт системз» платит мне, чтобы я помогал туристам «из народа» в приключениях, доказывающих, что оснащение «НаноСпорт» позволяет чувствовать себя комфортно в любых условиях, даже при восхождении в горы зимой и всего в 750 милях от Южного полюса.

А это означало, что Кортни абсолютно не полагалось умереть таким образом. Не говоря уже о том, что она, истинно чистая душа, подобного не заслуживала. Цветовод двадцати семи лет, она выиграла место в этой экспедиции, написав двести сентиментальных слов о том, почему ей хочется отправиться в Антарктиду. Ну и что с того, что на высоте шестнадцати тысяч футов пингвины не водятся? Она вытянула счастливый билет, а для «НаноСпорт» вся фишка заключалась в том, что в нашем снаряжении любой человек, находящийся в приличной физической форме, может отправиться в любую точку планеты. Вы можете упасть с горы, но, черт побери, вам будет тепло и уютно, когда вы шмякнетесь на дно пропасти.

Кортни даже запрограммировала свою палатку, чтобы она играла ей «Канон» Пашельбеля вместо будильника. Такие, как она, не умирают во время отпуска. И особенно в ходе рекламной экспедиции. Ее новую палатку мы планировали выдать на рынок в следующем году — добавив и множество других мелодий.

Разумеется, обнаружив Кортни, я отреагировал вовсе не так спокойно, как описал. Я читал «В горах Безумия». Антарктические ползуны Лавкрафта жили под землей и не превращали в мгновение ока молодых женщин в теплые трупы, но для тех из нас, кто работает здесь проводником, читать эту книгу — все равно что произносить нараспев «Кто украл мою золотую руку?» у лагерного костра на Среднем Западе. Пугать самого себя — одно из величайших в жизни удовольствий, если знаешь, что реальной опасности нет. Но смерть реальна. А смерть от страха? Скажем так: по моей спине пробежались холодные пальцы, и этот холод не могло бы изгнать даже лучшее снаряжение «НаноСпорт».



Кортни осталась в лагере одна только потому, что наш старший проводник свалился со скалы, прокладывая моноволоконный трос вдоль склона горы Хедуолл. Он выжил, но поранился острыми концами своих «кошек». Мы залатали его и остановили кровотечение, но Винс едва смог вернуться в лагерь, и его пришлось эвакуировать вертолетом.

Экспедиции безопасны для туристов (предположительно), потому что клиенты не выходят из лагеря, не прицепившись к страховочному тросу — даже направляясь в туалет. И если вы полагаете это глупостью, значит, вы никогда не видели, что такое метель в Антарктиде.

Но для тех из нас, кто прокладывает тросы, подобные экспедиции столь же рискованны, как и реальное восхождение — не говоря уже о том, что на нас сваливается чертовски много прочей работы.

Как бы то ни было, после несчастного случая у нас стало на одного проводника меньше. Формально я не проводник, а специалист по снаряжению: лучший друг для каждого, похлопываю всех по плечу и с радостью выслушиваю подробнейшие рассказы о тех маленьких «экспедициях», после которых туристы получают допуск к нашему рекламному туру. Черт, да чтобы тебя сочли пригодным, достаточно подняться на тысячу метров по склону с вырубленными ступеньками на тренировочной базе. Даже в такую погоду восхождение к местной вершине — вопрос лишь упорства и выносливости. От подъема по склону со ступеньками оно отличается лишь видами с высоты.

То есть так было, пока Винс не облажался на Хедуолле. Это означало, что сегодня некому будет вернуться вместе с Кортни, когда стало ясно — тренировок на базе ей не хватит, чтобы подняться на шестнадцать тысяч футов снега и льда.

Впрочем, спуститься даже в одиночку она могла без проблем. Защелкнув карабин на страховочном тросе, она спустилась бы прямиком в лагерь — что, очевидно, и сделала. Неизвестно, из-за чего она погибла, но все произошло уже после того, как Кортни до него добралась.

По мне, так лучше бы она побрела искать пингвинов или скатилась бы на санках на пару тысяч футов по склону Хедуолла. Оказавшись в лагере, Кортни Брандт не должна была умереть.



В костюме мне было тепло, но руки мерзли. Кроме того, остальным точно не следовало бы видеть, как Кортни лежит на снегу, да еще голая. Мариса уже незаметно подошла и остановилась рядом.

— Она?…

— Да.

Известны поразительные случаи едва ли не оживления после гипотермии, то есть переохлаждения, но когда тело промерзло насквозь — это совсем другая история. Я понятия не имел, почему у Кортни такая странно теплая кожа, но, очутившись без одежды на ветру, она выжить не могла.

Я взглянул на Марису. Она входила в число подопечных Винса, и я взял ее, потому что Мариса оказалась как самой приспособленной и выносливой, так и наименее вероятным источником проблем. Чуть старше тридцати, невысокая, но крепко сбитая, как футболистка, она поднялась вместе со мной на вершину, когда Кортни повернула обратно, словно совершила воскресную прогулку. Надеюсь, в ней есть и другая прочность, в которой я сейчас нуждался.

— Можешь помочь?

Она кивнула.

Я натянул перчатки и ухватил Кортни за плечи, а Мариса — за ноги. Не было нужды говорить ей, куда мы направляемся. Здесь, в горах, все, что можно, делается в палатке.

Конечно, внутри палатки могло оказаться столь же холодно, как и снаружи. Новым ДемонБотам для работы требовалось питание, а теперь, когда солнце быстро уходило на север зимовать, солнечной энергии попросту не хватало, поэтому я перед выходом попросил Кортни и всех остальных установить термостаты в палатках на минимум. Технарям из компании это не понравится, но им придется что-то сделать с энергопотреблением палаток.

Одна из причин, почему я здесь — мне положено думать о подобных мелочах. ДемонБоты — это наноустройства, которых еще называют нанитами, регулирующие температуру очень хитрым способом: они удерживают в палатке быстрые «горячие» молекулы и не пускают в нее медленные «холодные» молекулы. Их название имеет какое-то отношение к парню по фамилии Максвелл, который сам не очень-то верил, что такое можно проделать.[5] Однако наниты новейшего поколения в моем альпинистском комбинезоне оказались настолько эффективными, что могли получать энергию за счет моих физических усилий — через пьезоэлектрические нити.

К сожалению, если выходят из строя целые скопления нанитов или рвутся токопроводящие нити, то в ткани появляются «холодные пятна». В новых моделях этот дефект исправлен с помощью особых подвижных нанитов, которые запрограммированы отыскивать и заполнять такие просветы, время от времени наведываясь к нитям электропитания для подзарядки. Хитроумное решение, которое наверняка произведет сильное впечатление на покупателей из министерства обороны. Думаю, оно прекрасно работает возле тех самых лагерных костров на Среднем Западе. Здесь же эти чертовы малявки переползают с одной стороны палатки на другую всякий раз, когда меняется ветер. Не сомневаюсь, что это мелкая ошибка программирования, но энергии из-за нее тратится чертова уйма.



Как выяснилось, электропитание в палатке было включено, хотя тепло внутри долго не продержалось. Втаскивать промерзшее тело в палатку — нелегкая работа, и весь теплый воздух улетел наружу, пока мы с Марисой затаскивали Кортни внутрь. В жизни она была девушкой миниатюрной и бойкой, а после смерти превратилась в бревно весом в сто двадцать фунтов. Руки и ноги не сгибались, а вход в палатку был узким настолько, чтобы сделать нашу задачу еще более трудной.

Пыхтя и отдуваясь, мы затащили ее в предбанник и частично в палатку, и тут Мариса толкнула что-то громыхнувшее.

В палатке немного предметов, которые могут звякать или громыхать. В данном случае она едва не опрокинула печку, на которой стоял маленький титановый котелок.

Готовить в палатке — плохая идея, как раз из-за риска подобных инцидентов. Это одна из причин, почему горные палатки оснащены предбанниками — в них можно безопасно готовить. В некоторых экспедициях есть специальные палатки-кухни, с деревянными полами, обеденными столами и газовыми плитами, но «НаноСпорт» таким оборудованием не занимается; мы выпускаем только легкое снаряжение, которое можно унести с собой или на себе.

К счастью, компьютер палатки (гораздо более умный, чем новые наниты) не разрешил печке чрезмерно истощить солнечные батареи, работая на максимальной мощности неопределенно долго. Окажись печка раскаленной, Мариса бы обожглась.

Тепловатая жидкость, выплеснувшаяся из котелка, пахла очень знакомо. Мариса стянула перчатки, убрала с дороги печку и котелок, потом лизнула палец.

— Куриный бульон, — сообщила она.



В палатке царил кавардак. Обычно Кортни была педантична относительно порядка, почти до мелочности, но сейчас ее спальный мешок валялся в углу, а скомканная одежда была разбросана повсюду. Даже удивительно, что печка осталась неперевернутой — пока ее едва не свалила Мариса. На сенсорном экране палатки висело недописанное письмо для электронной почты через спутниковый канал, начинающееся словами: «Дорогие мама и папа…»

— На нее кто-то напал?

Я постарался не думать о Лавкрафте.

— Кто?

— Не знаю. Снаружи были какие-нибудь следы?

Я пожал плечами. Если бы Кортни выволокли в снег замерзать, то следы бы точно остались, но в лагере всегда множество следов, когда их не стирает ветер. И если у следов нет отпечатков когтей или они размером не с крышку канализационного люка, то на них никто не обратит внимания.

Мы окончательно втащили Кортни в палатку, затем встали на колени возле тела. Пусть даже ее кожа и была теплой, она имела смертельную бледность обморожения. Все тело промерзло насквозь. Я перевернул его, отыскивая следы насильственной смерти, но ничего не обнаружил. Затем Мариса набросила на нее куртку. Кортни была чуточку наивным, но очень милым человечком, и казалось преступным вторгаться в то немногое, что осталось от ее личного пространства.

— Включи, пожалуйста, обогрев, — попросил я. Кортни, скорее всего, нравилось, когда в палатке было прохладно, потому что сейчас, когда мы оказались в палатке вдвоем и создавали много «горячих» молекул для нанитов, воздух должен был согреться гораздо быстрее.

— Конечно. — Мариса провела пальцем по герметизирующему клапану на входе в палатку, убеждаясь, что он полностью закрыт, затем подошла к компьютеру. Похоже, она была рада сделать хоть что-нибудь. — Какую температуру задать?

— Все равно. — Я осматривал голову Кортни, раздвигая пряди светлых волос в поисках ссадин. Перчатки я пока не снял, и дело продвигалось медленно. — Когда будем уходить, отопление все равно выключим.

Не было нужды добавлять: «Чтобы она не оттаяла». Это фраза из другой страшилки. Наверное, есть в Антарктиде нечто такое, что их порождает.



Через десять минут воздух в палатке прогрелся до комнатной температуры, и я убедился, что события, погубившие Кортни, не оставили на ее теле и следа. У меня до поры до времени оставалась надежда, что она ударилась головой и потеряла сознание. Мне довелось однажды увидеть такое, когда мы совершали восхождение в Патагонии. Очнувшись, человек встал и решил пойти домой — что было проблематично, потому что дом находился во Флориде.

Самоубийство? Даже мысль о таком способе заставила меня содрогнуться. Уж если бы я решился на подобное, то съехал бы на санях по склону Хедуолла.

Ветер снаружи усиливался, а мы, затаскивая тело Кортни, случайно задели парочку опор палатки. В результате одно полотнище стало мерзко хлопать, сбивая с мысли.

— Я с этим справлюсь, — сказала Мариса и быстро вышла из палатки, выпустив лишь половину нагревшегося воздуха. Если оценивать ее как клиентку, то она на несколько пунктов выше нормы. Большинство туристов ожидало бы, что именно я выйду на мороз поправить опоры — а многие вообще не имели бы понятия о том, что надо сделать, даже если бы захотели помочь.

Тем временем я подошел к панели управления, решив проверить, не упоминается ли о самоубийстве в письме Кортни. Я прочел:

Дорогие мама и папа. Я старалась, но восхождение оказалось слишком трудным. Однако вид сверху был просто сказочным, а когда мне пришлось вернуться, Грег, один из проводников, оказался настолько любезен, что разрешил мне пойти в лагерь одной, словно опытной альпинистке, хотя совершенно очевидно, что я не такая. И хотя я никогда не доберусь до вершины, ничего красивее этих мест я в жизни не видела. Я никогда их не забуду, даже если доживу до ста лет.

Судя по отметке времени и даты, написано четыре часа назад. Не отправлено. Значит, еще совсем недавно Кортни даже не помышляла о самоубийстве.

И еще: ее тело поразительно сильно промерзло за четыре часа. При такой температуре первые укусы мороза способны уязвить незащищенную плоть всего за минуту, а то и быстрее. Но тело хранит последние искорки жизни, и на то, чтобы его охладить настолько сильно, требуется более длительное время.

Хотя отсутствие одежды сильно ускоряет этот процесс.

Я подошел к Кортни и снова коснулся ее шеи, лелея отчаянную надежду на то, что тепло палатки каким-то чудесным образом ее оживит. Но, если не считать мягкого слоя кожи, столь же теплого, каким он казался снаружи, плоть оставалась каменно-твердой.

Затем вернулась Мариса. Хотя возвращение в палатку таким образом, чтобы не занести с собой кучу снега, процесс гораздо более медленный, чем выход из нее, и на сей раз почти весь согревшийся воздух улетел наружу, я все же мысленно поставил ей пятерку за старание. Кортни, при всей моей симпатии к ней, такой высокой оценки получить не смогла бы. Ни за что.

Мне не хотелось, чтобы моя спутница прочитала последние слова Кортни, поэтому, пока Мариса очищала в предбаннике сапоги от снега и входила в палатку, герметизируя за собой вход, я закрыл файл с письмом и открыл новую панель, выбрав управление акустикой — пусть даже Мариса и поправила опоры, ветер завывал довольно сильно. И я включил звукоподавление, действующее по принципу противофазы — еще один пожиратель энергии, но в тот момент мне было все равно.

Шум ветра стих, когда датчики распознали источник звука и включили еще одну хитроумную новинку, превратив стенки палатки в объемную сеть громкоговорителей, которые и подавили шум — на мой взгляд, даже слишком эффективно.

То ли из-за воцарившейся атмосферы похоронного бюро, то ли от моего нежелания поверить, что Кортни неожиданно сошла с ума, я снова начал думать об убийстве. Возможно, жизнерадостное письмо родителям — фальсификация. Возможно, бедняжку задушили и вытащили из палатки. Внутри такой беспорядок, что она незадолго до смерти явно билась и металась. Но зачем кому-то убивать цветовода? А если причина имелась, почему бы не подождать, пока она вернется домой?

Чтобы незаметно проскользнуть в лагерь и столь же незаметно скрыться, злоумышленнику необходимо заранее выяснить, когда наша группа будет высоко в горах и, возможно, не заметит низко летящий самолет с лыжным шасси. А для этого требуется или феноменальное везение, или сообщник с рацией. И как они даже в этом случае могли предвидеть, что Кортни останется в лагере одна?

Или же, возможно, никто не собирался убивать Кортни. Она могла просто-напросто случайно наткнуться на человека, проникшего в лагерь. Или наоборот. Такое предположение, как минимум, логично. Ее палатка — далеко не единственное экспериментальное снаряжение, а компьютер в моей палатке полон данных телеметрии и технической информации, но для конкурентов он практически бесполезен. Потому что в нем стоит такая защита, что быстро ее не взломаешь. А если в буквальном смысле вырезать его из стенки палатки и взломать защиту уже дома? Это совсем другое дело. Кстати, уверен ли я, что моя палатка до сих пор на месте?

Я сумел не выдать охватившей меня паники.

— Мне надо кое-что проверить, — сказал я Марисе. — Хочешь вернуться в свою палатку?

— Нет. — Она стояла на коленях возле Кортни, словно молясь. Возможно, она и хотела за нее помолиться. — По-моему, неправильно будет оставлять ее здесь одну.

Через несколько секунд я уже вышел из палатки.

Я почти забыл про ветер, а дыхательную маску снял в палатке, где воздух обогащался кислородом. Теперь же от ветра и разреженного воздуха у меня перехватило дыхание. Впрочем, кислорода в воздухе было примерно столько же, сколько на вершинах самых высоких гор в Альпах, поэтому без маски я вполне мог обойтись. Я постоял немного, давая организму время приспособиться, обвел взглядом лагерь, посмотрел на Хедуолл. Все палатки оказались на месте, а с горы в лагерь по канату никто не спускался. Значит, минимум часа два мы с Марисой будем в лагере одни. По спине снова пробежались холодные пальцы. Антарктика — очень уединенное место, когда поблизости бродит убийца. Я на секунду задумался — не опасно ли оставлять Марису одну? — и решил, что нет. Убийца Кортни наверняка давно скрылся.

Но я все же подобрал свой ледоруб, который бросил, увидев распростертое тело. «Нечего ему валяться в снегу», — мысленно оправдал я свой поступок. Но тяжесть в руке прибавила мне уверенности.



Пятнадцать минут спустя я убедился, что к данным в моем компьютере никто не прикасался. В палатке все выглядело по-прежнему, а охранные файлы компьютера не зарегистрировали попыток взлома. Возможно, убийца по ошибке забрел в палатку Кортни вместо моей, убил девушку и в панике сбежал. А то, как странно выглядело ее замерзшее тело, вероятно, побочный эффект его способа убийства — какого именно, можно будет выяснить, когда мы доставим ее тело на базу Мак-Мердо для вскрытия.

Я не намеревался оставлять Марису надолго одну, но, выбравшись из палатки, был вынужден снова задержаться, привыкая к разреженному воздуху. Дыхательная маска и встроенные в стены палатки мембраны с избирательной проницаемостью — одновременно и благо, и зло. Они способны настолько повысить концентрацию кислорода, что человек дышит почти как на уровне моря, но это означает, что он никогда не акклиматизируется. Выход из палатки без маски — высокогорный эквивалент выхода из универмага с кондиционированием в жаркий летний день. При восхождениях в Гималаях это опасно: без масок неакклиматизированные альпинисты могут потерять сознание и умереть от удушья всего за несколько минут.

Здесь же оказаться на некоторое время без защиты — всего лишь неприятность.

Или нет? Кортни точно была без маски. Не могла ли мембрана в ее палатке испортиться? Женщина стала задыхаться, в панике побежала к соседней палатке и упала по дороге… Но, черт побери, мы все же не на такой высоте. А мембрана в палатке работала прекрасно, когда мы с Марисой находились внутри. Не говоря уже о том, что у большинства людей в подобной ситуации все же хватит ума, чтобы хотя бы накинуть куртку и обуться.

Возвращение к палатке Кортни оказалось недолгим, и я не успел сложить в голове связную версию произошедшего, но возле палатки меня встретили знакомые звуки. Мариса, очевидно, тоже сочла звукоподавление слишком эффективным и включила нечто, похожее на любимую музыку Кортни. Впрочем, снаружи разобрать ее было трудно. Акустика палатки оптимизирована для прослушивания внутри. Никто, похоже, не испытывал ее с целью проверить, как все это звучит снаружи. Пусть даже музыка внутри звучала безупречно, снаружи я различал лишь акустический шум — такое, может быть, и сойдет для местной группы, лабающей в гараже, но это явно не Пачельбель.

Я пожал плечами. Функции продаются, поэтому технари и спецы по маркетингу ломают головы, изобретая любые мыслимые бантики и рюшечки: некоторые гарантированно сведут вас с ума. Втайне от туристов я держал в резерве немного устаревшее, но испытанное снаряжение — на всякий случай. Почти все проводники пользуются им постоянно. Испытывать крутейшие новинки в их служебные обязанности не входит.

Ветер начал стихать, и, подходя к палатке, я слышал, как скрипит под ногами снег. Меня грызло чувство вины за то, что я оставил Марису одну.

— Эй! — крикнул я. — Извини, что так долго не возвращался.

Я совсем позабыл про глушилки. Едва я коснулся застежки у входа, как внутри раздался вопль, за которым последовали визг и ругань.

— Грег, это ты? Если нет, то держись от меня подальше. Я вооружена.

— Это я.

Надеюсь, она не вооружилась чем-нибудь опасным. Пусть это и слабое утешение, но свой ледоруб я оставил в предбаннике. Подобные штучки способны проделать приличные дыры в палатке, а никто еще не изобрел ДемонБоты, умеющие штопать. Если у Марисы хватит ума, то она не шарахнет меня котелком, едва я суну голову в палатку.

Но она была занята совсем другим — вытирала пол какой-то брошенной одеждой Кортни.

— Извини. Знаю, это звучит мерзко, но меня от пережитого начало трясти, и я сварила горячий шоколад. Я и тебе оставила, но когда испугалась, так сильно дернулась, что расплескала его по всей палатке… Ты что, не мог хотя бы сказать «привет»?

— Я сказал. Но чертова глушилка все слопала. — Вот вам еще одна функция, оказавшаяся слишком эффективной. Если ее установить на максимум, она не только глушит шум ветра, но и подавляет большинство прочих наружных звуков. Я уставился на плиту, размышляя, стоит ли спрашивать об очевидном. — Ты обожглась?

— Не очень сильно. — Она пыталась изобразить раскаяние. — Извини. — Мариса закончила вытирать пол. — Хочешь чего-нибудь? На этот раз я перенесу печку в предбанник.

— Нет, спасибо.

— Ладно, но ты не мог бы приоткрыть клапан? Или убавить обогрев? Здесь ужасно жарко.

Мне так не показалось, но, когда заходишь с мороза, всегда трудно судить. Я пожал плечами и отрегулировал застежку, оставив наверху просвет в пару дюймов. Мариса оказалась единственной клиенткой, сделавшей хоть какую-то попытку акклиматизироваться («Хочу получить как можно больше реальных ощущений», — сказала она, когда я впервые увидел ее без маски), и потеря части обогащенного кислородом воздуха не подействует на нее настолько, чтобы волноваться по этому поводу.

— Спасибо. Нашел что-нибудь?

— Ничего стоящего. — Я поделился с ней своими размышлениями по поводу промышленного шпионажа. — Если все произошло именно так, тот парень, должно быть, наткнулся на бедняжку Кортни, — я поймал себя на том, что стараюсь не смотреть на лежащее тело, — убил ее и в панике сбежал. — Я помолчал. — Или, может быть, он не стал паниковать. Подбросил эту зловещую головоломку, чтобы сбить нас со следа.

— По-твоему, он сорвал с нее одежду, не прибегнув к насилию, а потом заставил лечь в снег и лежать, дожидаясь смерти?

— Может быть, он был вооружен.

— Я бы предпочла, чтобы меня застрелили. Но, возможно, ты прав. А почему он не выполнил задание до конца?

— Если бы что-нибудь пропало, мы бы поняли: произошло убийство.

Мариса села.

— Значит, он решил, что мы ничего не заподозрим, поскольку подумаем, что она и так достаточно странно себя повела, когда улеглась в снег? — Она стянула куртку и положила ее в угол. — Не можешь открыть вентиляцию побольше? Здесь действительно жарко.

Я отрегулировал входной клапан и увеличил просвет вдвое. К тому времени я уже снял альпинистскую куртку и ощущал спиной приток холодного воздуха, но Мариса находилась дальше от входа.

Я пересказал ей свою теорию о нехватке кислорода в воздухе.

— Быть может, убийца предположил, что мы об этом подумаем, — заключил я.

— Слишком притянуто за уши. И…

— И?…

— Что, черт побери, он сделал с ее кожей?

— Обработал каким-то химикатом, наверное.

Это было слабым звеном в моих рассуждениях. Если такой химикат существовал, то зачем убийца прихватил его с собой? Только в том случае, если собирался его использовать. А если собирался, то почему не ограбил нас подчистую? Но коли я не смогу убедительно обосновать теорию убийства, то сразу вернусь на исходную позицию — к ползающим в снегу чудовищам или инопланетянам с лучами смерти.

Мариса вздрогнула:

— Может быть. Уж больно все запутано… Ты не откроешь щель пошире?



Все, что было в наших силах, мы уже сделали, хотя большой вопрос, был ли толк в этой деятельности. Если мы оказались на месте преступления, то в промежутке между разлитым горячим шоколадом и перетряхиванием всех вещей наверняка уничтожили все имевшиеся следы. Но перед уходом я решил осмотреть вещи Кортни. Идея о таинственном химикате навела меня на мысль о лекарствах. Вдруг никакого убийцы не было, а Кортни принимала какой-то препарат — запрещенный или просроченный? Это объясняет ее поведение. К тому же препарат мог вызвать какую-то реакцию с выделением тепла. О подобных средствах мне слышать не доводилось, но их теоретическое существование хотя бы исключает версии убийства, нападения чудовищ или самоубийства.

Однако ничего странного в ее багаже не отыскалось, если не считать радужных серег и кулончика в форме то ли котенка, то ли тигренка. Котята и радуга, никаких наркотиков — это и была Кортни, какой я ее знал.

Я занялся ее компьютером, отыскивая личные файлы или дневник, хотя даже она, скорее всего, защитила бы что-либо важное паролем. Мариса тем временем переместилась ближе ко входу, заслоняя меня от холодного ветерка.

Чуть позднее, когда я обнаружил, что Кортни действительно вела дневник, но в качестве пароля не годятся слова «пингвин», «котенок» или «радуга», ветерок усилился.

Я обернулся и увидел, что Мариса увеличила щель, и теперь она длиной в целый фут.

— Какого черта?

— Здесь ужасно жарко. — Женщина сбросила еще одну одежку и потянула вниз молнию на своей терморубашке. — Неужели ты не чувствуешь?

У меня внезапно пропал интерес к дневнику Кортни:

— Вообще-то здесь довольно холодно.

Она принялась дергать края рубашки, вентилируя тело:

— Быть такого не может.

— Я вижу твое дыхание.

Она выдохнула облачко пара и удивленно распахнула глаза:

— Что за?…

— Не знаю, но, по-моему, тебе нужно снова надеть куртку.

— Но здесь так жарко…

— Это ты горячая. — Я протянул руку и приложил ладонь к ее лбу, как делала мама, когда я был ребенком. — Кажется, у тебя жар.

Мягко сказано. Она буквально пылала. И начала дрожать.

— Надевай куртку, — приказал я, отчаянно пытаясь вспомнить все, что знал о лихорадке и простудах. Вспоминать было почти нечего. До тех пор, пока есть чистая вода — а она у нас, разумеется, имелась, — инфекционные заболевания в горных экспедициях не составляют проблемы. Зато я вспомнил, что при простудах человека бросает в жар, а это запускает самоподдерживающийся процесс, который может привести к смерти из-за перегрева организма.

В моей палатке лежала аптечка.

— Ты меня слышишь? — спросил я. Она кивнула.

— Не делай ничего до моего возвращения.

На этот раз я уложился быстрее чем за минуту, задыхаясь на бегу из-за разреженного воздуха. В палатку я занес много снега, но с этим можно разобраться и потом.

Марису буквально колотила дрожь, но кожа на ощупь стала еще горячее. Отыскивая термометр, я едва не расшвырял содержимое аптечки.

Первым я отыскал инфракрасный термометр, измеряющий температуру кожи. В холодную погоду они обычно дают заниженные показания, но этот выдал невозможные 44,4 градуса. К счастью, в аптечке был еще и оральный термометр, но Марису так трясло, что я засомневался, сможет ли она удержать его во рту. И тут прямо у меня на глазах дрожь начала стихать. Но возможно ли настолько быстро преодолеть кризис и начать выздоравливать?

Пока Мариса держала во рту термометр, я рылся в аптечке, пытаясь вспомнить лекарство от простуды сильнее аспирина. Должен помочь антибиотик, но лучшее радикальное средство против жара, насколько я мог вспомнить, — это ванна со льдом. Первым делом надо сбить температуру, потом искать причину болезни.

Подобное и попыталась сделать Кортни.

Термометр должен был подать звуковой сигнал, достигнув стабильной температуры, но Мариса пыталась разговаривать с термометром во рту, и это постоянно меняло температуру. Речь у нее стала замедленная, но все же разборчивая.

— Жарко, жарко, — бормотала она, пытаясь снять одежду. — Я вся горю. Жарко.

Я решил не дожидаться сигнала. Возможно, температура тела меняется настолько быстро, что не успевает стабилизироваться. Я почти заставил себя взглянуть на показания. Для взрослого человека температура в 40,6 градуса опасна для жизни. При 42 градусах поджаривается мозг. Судя по ее поведению, мне предстояло увидеть какую-нибудь убийственную цифру.

Но термометр выдал 33 градуса.

О переохлаждении я знал гораздо больше, чем о лихорадках. Сейчас у нее вторая стадия гипотермии: замедленная речь, потеря координации, плохое логическое мышление. Далее идет третья стадия, которая начинается апатией и заканчивается потерей сознания. После охлаждения тела примерно до двадцати четырех градусов наступает смерть.

Наверное, термометр неисправен. Я уже решил было сунуть его себе в рот, чтобы проверить, но передумал. Что если Мариса заразна?

Я еще раз потрогал ее лоб — он стал горячее.

Совсем как у Кортни.

Что бы ни убило Кортни, это действует как болезнь, и Мариса заразилась. Но почему не заразился я? Мы вместе касались тела. Дышали одним воздухом. Вместе…

Я поймал себя на том, что сижу, уставившись на термометр. Вот в чем разница — у нас троих во рту побывали разные предметы. Кортни ела суп. Мариса попробовала суп и приготовила себе горячий шоколад. Каким-то образом они заразились через пищу. Вирус или бактерия. Очень быстродействующий вирус или бактерия…

И тут до меня дошло. Это не болезнь. Это наниты. Каким-то образом — скорее всего, через горячий шоколад — мобильные нанороботы проникли в Марису и теперь пытаются использовать ее тело для обогрева палатки. Точно так же, как они использовали тело Кортни — сперва для того, чтобы поднять температуру в палатке, а затем пытаясь нагреть весь наружный воздух, пока в ее теле не кончились запасы тепла и оно не превратилось в ледышку, если не считать кожи с проникшими в нее нанитами, которые продолжали извлекать крохи тепла даже изо льда и снега и перекачивать его в воздух, еще больше замораживая при этом тело.

По жуткой иронии судьбы это означало, что Кортни, выбравшись из палатки, действительно поступила правильно. Да, пусть ею двигало лишь желание охладить перегретую кожу, но если бы она нормально оделась, ей нужно было всего лишь отойти подальше, выйдя из радиуса действия компьютера в палатке. Не получая больше инструкции от термостата, наниты отключились бы, а женщина бы пришла в себя. Или не пришла бы. Ведь стоило ей войти в другую палатку, как процесс начался бы заново.

К счастью, у меня имелось более простое решение.

— Отключить управление климатом, — приказал я компьютеру и проверил дисплей, убеждаясь, что команда выполнена. Потом заставил Марису забраться в спальный мешок Кортни и улегся рядом — мне предстояло долго и медленно ее отогревать.



Никогда в жизни я не вел более странного обсуждения со специалистами из штаб-квартиры компании.

— У нас здесь одна погибшая и одна едва выжившая клиентка, — сказал я. — И я не буду удивлен, если она подаст на вас в суд.

Я знал, что эти слова привлекут их внимание больше, чем сама трагедия. Когда вернулись остальные туристы, я приказал сложить все новые палатки и заменить их более старыми моделями.

— Что там у вас произошло, черт побери?

Разумеется, никто из начальства не понял сути, но вскоре мне удалось организовать телеконференцию с технарями, которую слушал и юрист — на всякий случай.

После нескольких предварительных замечаний — разумеется, Кортни и Мариса подписали заявления о том, что не будут иметь претензий к компании, иначе и ноги бы их не было в Антарктиде — я наконец-то получил возможность рассказать технарям, что же произошло. Они заставили меня повторить это пять раз, а потом все трое заговорили одновременно:

— …огромный тепловой градиент, полностью в пределах периметра управления…

— …наверное, собрал половину мобильных ботов в палатке…

— …но она съела их…

— …еще более эффективны в твердом состоянии…

— …чертов код…

— …предшественник был рефрижератором…

— …я знал, что следовало написать свой код, а не переделывать старый…

— …но эти переключаемые нагревательно-охлаждающие боты были как раз то, что надо…

Через некоторое время я убедил их говорить помедленнее и более понятным языком.

Суть оказалась в том, что нанитов смутила печка. Они были достаточно умны, чтобы не кинуться на конфорку, но суп оказался не слишком горячим, чтобы их погубить, а происходили они от нанитов, купленных у компании, делавшей грузовики-рефрижераторы.

— Вопрос лишь в том, в каком направлении тебе нужно перекачивать тепло, — пояснил один из инженеров.

К несчастью, какие-то особенности печки включили часть старого программирования нанитов, и они бросились к источнику тепла — скорее всего, через пол палатки. Как только Кортни и Мариса их выпили, наниты сразу начали отыскивать поверхность, аналогичную стенам палатки или грузовика-рефрижератора, и сосредоточились в коже.

— Значит, это ошибка проектирования, — заключил я.

— Ну… — начал инженер.

— Неверная формулировка, — прервал его юрист. — Этого не случилось бы, если бы они не пользовались печкой в палатке, правильно?

— Да, можно и так сказать, — согласился инженер.

— И вы… — Это явно ко мне. — Вы им говорили, что готовить в палатке нельзя?

Я пожал плечами, затем понял, что он меня не видит. Видеокамеры стояли только в новых палатках:

— Конечно, но не по этой причине.

— Не имеет значения. Это правило техники безопасности. Обе женщины его нарушили. И не имеет значения, что причиненный им вред отличается от вреда предполагаемого.

— Эти штучки точно не предназначены для приема внутрь, — добавил инженер.

— Но почему у них не кончилось питание? — Я вспомнил, сколько энергии новые палатки тянули от наших солнечных батарей.

— Ну, на это легко ответить — у них есть массив атомов, находящихся в возбужденном состоянии и работающих, как встроенная батарея. Когда у ботов нет нужды много перемещаться, то они могут долго продержаться, если начнут работать с полным зарядом.

— А знаете что… — протянул другой инженер. Я услышал, как он глубоко вдохнул. Трагедия одного человека — источник вдохновения для другого. Кортни для этих парней была всего лишь именем, а от Антарктиды их отделяли два континента. — Если мы сможем укротить побочные эффекты, то подобным ботам можно найти много применений. Если связать их с правильными ферментами, готов поспорить, что мы сможем приспособить их для приема внутрь. Они научатся сжигать жир, и мы получим идеальное средство для похудения. Наподобие тех продуктов, которые рекламируют по вечерам между фильмами, но только наше средство будет реально работать. Надо лишь научиться регулировать скорость сжигания жира, чтобы не выделялось слишком много тепла, и придумать способ сказать: «Все, я достаточно похудел»…

Я отключился.

Одно из преимуществ голосовой связи — Мариса могла сидеть рядом и слушать.

— Подай иск на этих сволочей, — посоветовал я. — Скажи, что побоялась варить горячий шоколад в предбаннике, поскольку думала, что рядом ходит убийца. И это будет почти правдой.

Полотнище палатки хлопало на ветру, и это меня успокаивало.

— И сделай это сейчас, пока им в голову не пришла очередная отличная идея.


Перевел с английского: Андрей НОВИКОВ.


ПЕСКИ ТИТАНА

Повесть

Richard A. Lovett. The Sands of Titan. 2007.


Не позавидуешь герою этой повести — потерпеть аварию, десантируясь на спутник Сатурна, оказаться в сотне с лишним километров от места, где можно получить помощь, да ещё и иметь собрата по несчастью в виде весьма вредного искусственного интеллекта…



Всегда гадал, каково это — быть мертвым. Впрочем, я не очень уж торопился это выяснить. И уж точно не трижды в течение дня.

Само собой, я говорю не о «мертвом» мертвеце. Во всяком случае, пока. А о том самом чувстве «О, черт, вот оно», которое (как я теперь знаю), приблизило меня к моменту, когда перед глазами промелькнула вся моя жизнь, ближе чем что-либо, испытанное прежде. Чувстве, которое, наверное, пережили мои родители в Сан-Франциско, когда Большой Толчок обрушил половину башни «Терра банка» на них и на полную людей улицу. Только в их случае это действительно стало «оно». Мне тогда было семь лет, но я и теперь ясно помню момент, когда узнал о том, что спасатели, откопав наконец их тела, увидели: они умерли рядом, очевидно, держась за руки. Именно такое знание терзает ребенка во сне — я знал: у них было две-три секунды, чтобы понять, что сейчас произойдет, и осознать, что спасения нет.

На меня же ничего не рушилось, хотя впечатление создавалось именно такое: красно-оранжевая поверхность Титана мчалась навстречу, причем, на мой взгляд, слишком быстро. Картина прямо из ада — грязно-оранжевое небо, тускло-оранжевые облака. Оранжево-коричневый туман, густеющий вдалеке, оранжево-черные тени внизу. И все это освещено не ярче, чем кабина корабля, где свет приглушен для навигации в пределах прямой видимости. Но сейчас меня от всей этой оранжевости отделяли лишь тонкий облегающий костюм-«шкура» и много… ну… можно ли назвать это «воздухом», если он вчетверо плотнее нормального корабельного, приправлен метаном и заморожен до девяноста пяти градусов по Кельвину?[6] Если это и воздух, то он, наверное, превратит меня в ледышку быстрее, чем я задохнусь — если мне настолько не повезет, что я останусь жив, когда удар пробьет дыру в моей «шкуре».

Мое имя Флойд Эшман, хотя это всего лишь метка, которую мне прилепили, когда я родился. Многие зовут меня Фениксом: это одно из мест, где я побывал — и намек на мое реальное имя получился довольно умный, хотя как раз сейчас я точно ни из чего не возрождаюсь.[7]

Еще несколько секунд назад я болтался под куполом парашюта — легкий как перышко. Потом был внезапный рывок, и вот я уже нигде не болтаюсь, а свободно падаю, и в такой близости от поверхности планеты это ничем хорошим завершиться не может — даже если мои рефлексы космонавта и настаивают на том, что не я перемещаюсь в пространстве, а сама планета мчится навстречу мне, подобно гигантской мухобойке, намереваясь вышибить меня с небес.

Но какая мне разница? Удар есть удар. Мне было жутковато от кажущейся замедленности происходящего, и я прикидывал (наверное, теперь уже в последний раз), о чем именно думали мои родители, глядя, как стеклянная облицовка башни льется на них смертельным дождем осколков-ножей. У меня даже нашлось время пожелать, чтобы рядом оказался кто-нибудь, кого я смог бы взять за руку, хотя я тут же сообразил — это означало бы, что и она тоже умрет, поэтому, пожалуй, даже хорошо, что я никогда не пытался пустить корни, даже временно.


* * *

Короче говоря, падение затянулось примерно на три вечности, хотя я и не смог бы сказать, измерялись они миллисекундами или годами.

А потом мы ударились.

Я спейсер, а не планетная крыса (во всяком случае, уже давно), и когда кувыркание прекратилось, я так и не смог понять, почему остался жив. Но одно было очевидно: сегодня мой счастливый день. Я уцелел во время гибели буксира и рискованного входа в атмосферу внутри проклятого грузового контейнера. Затем, поскольку контейнер был рассчитан на удар в двадцать «g», а я нет, я был вынужден прыгнуть с аварийным планирующим парашютом, кое-как сшитым на живую нитку из парашюта стабилизации контейнера за те считанные минуты, пока мы с Бритни пытались выяснить, есть ли хоть какой-нибудь способ уцелеть после падения на этот проклятый туманный шар.

И вот я внизу и почему-то все еще жив. Так что сегодня или самый счастливый, или худший день моей жизни — в зависимости от того, как на это посмотреть. Если проживу достаточно долго, то, может быть, когда-нибудь разберусь с этой философской проблемой. А пока мне просто хотелось знать, почему я жив и в состоянии об этом думать.

К счастью, мне не придется ломать над этим голову в одиночку.

— Попали в десяточку! — произнес нахальный голос, прозвучав словно у меня в ухе. Бритни может выбрать себе любое настроение, но она предпочитает нахальство. — Хотя для пользы дела мог бы подогнуть ноги и смягчить удар, а не вопить до самого приземления.

Мне почему-то казалось, что я был поразительно спокоен, но я давно научился не спорить с ней о подобных вещах. У нее есть мерзкая привычка вести записи.

— Так ты хочешь сказать, что сделала это сознательно? — спросил я вместо ответа.

С момента, когда мы коснулись атмосферы, нашим спуском управляла Бритни. Хотя управлять там было почти нечем. Как только контейнер сбросил тепловой экран и затормозился до приемлемой скорости, мне осталось лишь распахнуть люк и выпрыгнуть.

Во время лихорадочной подготовки к прыжку еще на буксире я едва успел переключить на Бритни радиоуправление сервомоторами, регулирующими ориентацию полотнищ «умного» парашюта — хотя без веса контейнера управляемость конструкции оказалась примерно такой же, как у перышка во время урагана. Я также передал ей управление пиропатронами отстрела парашюта, чтобы нас не поволокло ветром, если мы и в самом деле достигнем поверхности живыми. Но мне и в голову не приходило, что она отстрелит парашют, когда мы будем еще черт знает на какой высоте.

— Конечно. — На самом деле Бритни не разговаривает, хотя и кажется, что она это умеет. Теоретически она может пользоваться радио в моем костюме, но обычно ее голос достигает меня через имплантант в правом ухе. — Мы направлялись к озеру, поэтому я и уронила нас на большую дюну. И мы упали на крутой склон, который смягчил удар настолько, что мы с тобой не расстались. — Она трещала без остановки, словно на спаде адреналинового шока, хотя у нее нет адреналина, а на мой она реагировать не должна. — Признаюсь, мы немного рисковали. При силе тяжести в одну седьмую от земной, плотности воздуха вчетверо выше стандартной и гораздо более сильном ветре, чем ему полагается быть, радиус дрейфа был великоват.

Никогда не слышал о радиусе дрейфа, но идею уловил.

— А разве озеро не мягче дюны?

Клянусь, она вздохнула, хотя технически это невозможно:

— А как по-твоему, из чего состоит это озеро?

Бритни — мой симбионт, и живет она в нескольких чипах, объединенных в локальную сеть и распределенных у меня между ребер. Она постоянно твердит: внутри моего черепа ей было бы намного безопаснее. Это вполне может оказаться правдой, но делить одно помещение с моим мозгом я никому не позволю. До того как Бритни стала разумной, она была лучшим за всю мою жизнь вложением денег, если только заключенное в нетрезвом состоянии пари на все мое имущество можно квалифицировать как вложение денег. С тех пор она могла при желании стать настоящим шилом в заднице. Я частенько угрожаю ей перепрограммированием; начнем с того, что нет лучшего способа расстаться с мечтой о реальном человеке, которого можно взять за руку перед лицом неминуемой смерти, чем смешать свое сознание с неким существом, которое представляет себя семнадцатилетней девушкой. Но идея регулировки личности приводит Бритни в ужас, хотя другие искины — искусственные интеллекты — и говорили ей, что это ничуть не страшнее обновления памяти.

Просить Бритни заткнуться бесполезно. У нее это отчасти возрастное. Полагаю, возраст для нее — понятие условное, это примерно как сравнивать возраст собаки с возрастом человека. Разумной она стала всего десять месяцев назад, но сейчас воспринимает себя девушкой на пороге взрослости. Но кто я такой, чтобы спорить? Когда она начинает изображать педанта, гораздо легче ей подыгрывать, чем возражать.

Я принялся вспоминать то немногое, что знал о Титане. Как оказалось, действительно немногое. Я болтался в окрестностях Сатурна уже два года, с тех пор как перебрался сюда от Юпитера, но все мои знания о его крупнейшем спутнике можно было свести к нескольким фразам. Большая гравитационная дыра. Плотная атмосфера. Отлично подходит, чтобы сбрасывать на парашютах припасы для ученых, которые полагают, что это самое крутое место на свете. Но ученые всегда так думают о тех местах, где находятся, поэтому я не обращал на это особого внимания. По одному из моих контрактов я должен перехватывать контейнеры с припасами для них, которые выстреливали из электромагнитной катапульты на околоземной орбите, и доставлять контейнеры на парашютах к поверхности Титана. Работа занимала всего пару недель в году, неплохо оплачивалась, а заодно относилась к той категории деятельности, при которой к тебе никто не лезет с указаниями, если только не облажаешься. Другими словами, неплохая халтурка для сироты, у которого в психологической характеристике наверняка записано о нарушениях привязанности — или как там они обзывают склонность полагать, что нет ничего лучше одиночества.

Работа эта оказалась одной из самых скучных во всей Системе, и я так думал до тех пор, пока в мой буксир что-то не врезалось — скорее всего, обломок кометы, выброшенный гравитационной пращой из далеких окраин Системы по гиперболической траектории. После этого о скуке пришлось срочно позабыть, и я был вынужден сброситься вниз вместе с припасами. Или, точнее, без них, потому что они так и остались в том проклятом контейнере. Сейчас у меня имелись только я сам, моя «шкура» и Бритни… которая, все еще пребывая в состоянии, равноценном для искинов адреналиновому шоку, неумолчно болтала об озерах. Когда-нибудь ее все-таки придется перепрограммировать.

Но пока мне не оставалось ничего другого, как смириться с ней, поэтому я заставил себя думать. Метановая атмосфера. Верхние слои хорошо освещены Солнцем. У поверхности становится туманной. Туман этот состоит из всего, что становится жидким при девяноста пяти градусах по Кельвину. Я об этом читал, но очень давно. Черт, наверное, еще в начальной школе. Поразительно, насколько такие сведения западают в память. Я до сих пор могу назвать столицы половины государств, входящих в ООН, хотя и не собираюсь в ближайшие годы побывать на Земле.

— Жидкий этан? Какие-нибудь углеводороды? — Что-либо иное при такой температуре замерзает и превращается в лед. Черт, а ведь дюна, на которую я шлепнулся, наверняка состоит из ледяных зернышек, запачканных какой-нибудь оранжевой химической гадостью. Но смотрится в точности как старый добрый песок. Чуть покрупнее и погрубее, чем земной, но все равно как песок.

— Неплохо. В основном метан. Или смесь с другими углеводородами. Угадай, что случилось бы, если бы мы упали в озеро из жидкого метана?

Клянусь, я ее перепрограммирую!

— Большой плюх?

— Да. А потом.

— Мы бы поплыли? — «Шкура» рассчитана на пребывание в вакууме или атмосфере, но наверняка не дала бы мне замерзнуть и в жидкости, во всяком случае, какое-то время.

— Вряд ли. Из чего ты сделан?

— Черт побери, Бритни…

— Ладно, ладно… Так вот, гений, правильный ответ — из воды. В основном. И твой удельный вес около единицы. А у этана удельный вес 0,57. Уметана еще меньше, примерно 0,46. И неважно, что это планета с низкой гравитацией, соотношение здесь такое же. Короче, мы бы камнем пошли ко дну. И ты бы сейчас топал по дну метанового озера, пытаясь угадать, где же ближайший берег, и я бы в этом случае не назвала наши шансы на выживание большими.

Ладно, может быть, не стану ее перепрограммировать. Но могла хотя бы оказать мне любезность и предупредить о своих намерениях, прежде чем отстреливать парашют.

Кстати, а куда подевался парашют? Впрочем, если он и пропал, то беда невелика. А нужен мне контейнер. И я должен как-то его отыскать, располагая лишь встроенной в костюм рацией малого радиуса действия и его ресурсами, рассчитанными на среднее время выживания в течение суток полной автономности, плюс тем, что Бритни узнала о Титане из корабельной библиотеки, пока я лихорадочно мастерил парашют и запихивал в контейнер все, что попадалось под руку.

Дюна оказалась высотой почти в полторы сотни метров и крутой, поэтому я после падения и катился по ее склону целую вечность. Судя про борозде, которую я пропахал, был даже момент, когда я заскользил по склону, как на доске для серфинга. Когда мне было восемь лет, я проделывал такое на дюнах Келсо в Старой пустыне Мохава — той ее части, которая существовала еще до того, как глобальное потепление расширило пустыню, отхватив большие куски территории четырех штатов. Эти дюны, образовавшиеся после последнего ледникового периода, состояли из поразительно мелкого песка, насыпанного в кучи как раз под нужным углом, чтобы скатываться по ним на животе, разгоняясь пловцовскими движениями рук. Если все сделать правильно, песок начинает испускать восхитительный низкий звук, который слышится до тех пор, пока склон не выравнивается, а скольжение не превращается в бессмысленное барахтанье. В туристическом путеводителе было написано, что это одни из немногих «гудящих» дюн планеты, хотя мне тот звук, который я вызывал, напоминал звучание гобоя.

Я любил эти дюны. Думаю, тогда я впервые был счастлив после смерти родителей, и я весь день взбегал на эти дюны и скатывался по ним, пока не стемнело и приемные родители не увезли меня, сказав, что никогда больше не подпустят к дюнам. Нет, они не были злыми, просто слишком обыкновенными для мальчишки, который тосковал по открытым пространствам, где ничто не может на тебя упасть и где нет людей, которые могут умереть у тебя на руках, потому что там вообще нет людей.

Во всяком случае, так сказали психологи, когда разрешили выдать мне лицензию пилота буксира, однако сочли нужным предупредить, что я убегаю «отсюда», а не «туда», и пока я не изменю направление бегства на противоположное, мне никогда не найти того, к чему я стремлюсь.

Что ж, теперь я находился настолько далеко от всех, насколько это возможно. И, к сожалению, я очень давно не практиковался не только в катании по дюнам, но и годами обходился лишь минимальными физическими упражнениями, а это означало, что одна седьмая земной силы тяжести и есть предел, к которому мои мышцы могут приспособиться. В конце концов, мускулы для планетных крыс. А мои дни в этом качестве, как я полагал, давно миновали.


* * *

Песок оказался коварным. И не потому что действительно был странным, а потому что выглядел таким нормальным. Даже по цвету он оказался бы вполне уместен в Келсо, во всяком случае, во время закатных сумерек, венчавших тот великолепный день. И как знать, быть может, восьмилетний мальчик смог бы заставить зазвучать и эти дюны.

Подниматься было столь же трудно.

Уже на середине склона я задумался, не делаю ли это самым тяжелым и дурацким способом. Чтобы смягчить удар, Бритни уронила меня на самый крутой склон, который сумела отыскать, поэтому мысль о том, что можно найти и более легкий путь наверх, показалась вполне логичной. Меня немного удивляло, что Бритни молчит по этому поводу, но, может быть, ей было невтерпеж поскорее насладиться видом окрестностей. На корабле она могла подключиться к любому интерфейсу с подходящей телеметрией, теперь же у нее остались лишь имплантант в моем ухе и отвод от моего оптического нерва. Все прочие мои органы чувств были ей недоступны, потому что при всей полезности Бритни я очень четко ограничил ее доступ к моему сознанию. По той же причине я разговаривал с ней вслух, через ушной имплантант. В толпе субвокализатор оказался бы удобнее, но я избегаю скопления народа, к тому же при субвокализации слишком рискуешь высказать вслух свои мысли.

На подъем ушло, наверное, менее пяти минут, но когда я наконец-то шагнул на «вершину», сердце у меня колотилось не хуже отбойного молотка. Согнувшись и задыхаясь, я пересек гребень дюны… и меня едва не свалило ветром. Неудивительно, что парашют настолько сильно тянуло к озеру. В такой атмосфере ветер может буквально ударить.

— Ради всего святого, — пробился сквозь гулкие удары сердца голос Бритни, — не мог бы ты взглянуть вверх? Я вижу только песок!

Вообще-то, пылали мои легкие, а не ее, но я пошел на компромисс и уселся. Так я мог и отдыхать, и обозревать местность.

Вдалеке, как она и говорила, виднелось озеро. Ветер гнал по нему волны с каемкой белой пены. Я уехал из Сан-Франциско много лет назад и с тех пор ни разу не смотрел на океан, но что-то в этих волнах показалось мне неправильным. Слишком крутые? Слишком медленные? С неправильными интервалами? Я так и не смог понять, что в них не так. Дюна выглядела поразительно земной. А озеро — нет.

Бритни этого или не заметила, или ей было все равно.

— Замечательно, — сказала она. — Видишь парашют? Вон то белое пятно в паре сотен метров от нас? Думала, что он утонет, но, наверное, под ним остался воздушный пузырь. Примерно там бы мы и оказались, если бы не дюны. И видишь ровный берег между нами и озером? Спорим, что песок там насыщен жидкостью! Что-то вроде зыбучих песков или грязи. Ходить по такому — одно мучение. Мы и в самом деле угодили в правильное место!

Озеро оказалось большим, но не огромным, потому что я видел холмы на его дальнем берегу: морщинистые склоны, которые словно плавали над горизонтом наподобие миража. Я подумал, что такой эффект возникает из-за перепадов температуры, но может, причиной была кривизна планеты. Бритни или знала всю эту физику, или могла быстренько ее рассчитать, но мне требовалось, чтобы она успокоилась и сосредоточилась, иначе никто из нас не выберется из этой переделки живым. Она протянет чуть дольше меня, однако ей надо, чтобы я оставался жив и двигался, иначе ее пьезоэлектрические источники питания перестанут работать. Впрочем, она прекрасно об этом знает. И ей никогда не забыть, как близко к смерти она оказалась, когда на Энцеладе[8] прямо под нами сработал гейзер, и я оказался первым человеком в истории, облаченным в «шкуру», потерявшим сознание при ударе и способным потом об этом рассказать. Я не приходил в себя целую неделю, а Бритни связалась с моим кораблем и вызвала помощь, и потом ей несколько дней пришлось максимально экономить энергию, пока до нас не добрались спасатели.

Именно тогда она и родилась по-настоящему. Никто не знает, почему некоторые искины достигают подлинной разумности, в то время как большинство, наподобие компьютера моего корабля, есть не что иное, как имитации разума. Со своими задачами они справляются очень хорошо, но, кроме искусственных интерфейсов, к этому ничего не прилагается. Бритни же «очеловечилась», пока ждала спасателей. К тому времени, когда врачи вывели меня из комы, она уже дала себе имя и стала болтливой двенадцатилетней девчонкой. Не знаю, как работают у искинов эти «собачьи года», но только не линейно.

Странно, как ее детство, если его можно так назвать, отражает мое. Хотя в настоящем зеркале предметы «зеркалятся» лишь частично. Бритни несколько дней (целую вечность по меркам искинов) смотрела, как приближается смерть. Моих родителей смерть настигла, когда меня не было рядом с ними, и лишь потом я стал бесконечно о ней размышлять.

Несколько месяцев она изводила меня требованием установить ей более емкие батареи, чтобы продлить время своего выживания, если меня опять что-нибудь обездвижит. А когда я наконец уступил, она от них отказалась. И объяснять ничего не стала, что весьма странно, ведь обычно Бритни разглагольствует на любые темы, словно полагает, будто болтовня — синоним жизни. «Я разговариваю — следовательно, я существую». Со временем до меня дошло, что больше отключения питания она боится только одного — остаться в одиночестве. И это делает нас воистину странной парочкой.


* * *

Смутило меня не только озеро. Тусклый свет, дымка и относительно далекий горизонт мешали ощутить масштабы.

— Это потому, что Титан раз в десять больше тех планеток, к которым ты привык, — пояснила Бритни. Энцелад она без крайней необходимости не упоминала. — Но диаметр его всего лишь треть от диаметра Земли. С такой высоты до горизонта примерно…

— Словом, ты хочешь сказать, — прервал я неизбежную лекцию по сферической тригонометрии, — что эта планета большая, но не настолько большая, как Земля?

Она помедлила с ответом, из чего я заключил, что задел ее чувства:

— Да.

— А где контейнер? — Я отчаянно надеялся, что тот лежит на каком-нибудь сухом и возвышенном месте, потому что ей удалось здорово меня напугать рассказом об озерах. Пешком по дну, подумать только! Во мраке. Уж больно напоминает ситуацию с обрушением здания, хотя речь и не идет о чем-то остром и тяжелом. Если мне придется умереть, то я твердо намерен сделать это на суше, где, по крайней мере, хоть что-то видно. Кстати, отсюда и следующий вопрос: — И сколько у нас времени до наступления ночи?

Думаю, именно в тот момент Бритни повзрослела еще на год. Я ожидал услышать в ответ нечто ехидное вроде: «А ты как думаешь, гений?», а также напоминание — она способна видеть только то, что вижу я, поэтому я и сам могу прекрасно рассчитать, где мы расположены относительно терминатора.[9] Это так, но она умеет рассчитывать траектории спуска, поправку на снос ветром и еще черт знает сколько параметров гораздо лучше и быстрее меня.

— Мы неподвижны относительно Сатурна, — ответила она сразу на второй вопрос. — Поэтому длительность суток равна периоду обращения. — Это я и так знал, но на сей раз прикусил язык и был вознагражден продолжением ответа. — Сейчас здесь сутки перевалили за полдень, но у нас есть еще не менее семидесяти двух часов светлого времени.

— А контейнер?

— Где-то там. — Тут она сообразила, что не может указать направление без внешнего интерфейса. — Так, повернись-ка на сто пятьдесят пять градусов.

Я крутанулся почти на сто восемьдесят в правую сторону.

— Проклятье… — Никогда прежде не слышал, как она ругается. — Я имела в виду, в другую сторону. Ты обычно поворачиваешься против часовой стрелки. Нет, обратно не разворачивайся. Видишь тот горный хребет справа, похожий на спящего аллигатора? Нет, не этот, а рядом. Нет, теперь проскочил. Не шевелись, попробуй разглядеть. Я бы сейчас зуб отдала за возможность указывать.

— Не очень-то заманчивое предложение. — Это было лучшее, что пришло мне в голову в качестве извинения за то, что минутой раньше я прервал ее научные выкладки. — Если учесть, что единственный зуб поблизости — мой.

— Верно, но ты любишь образные выражения. — Другими словами, извинения принимаются.

— Что если… — начал было я, но она меня опередила.

— Хорошо. У меня есть только твои глаза. Поэтому медленно осмотри горизонт справа налево, и я дам знать, когда ты это увидишь.

Это, когда я его обнаружил, не очень-то смахивало на аллигатора, но я никогда не отличался таким типом воображения.

— Значит, контейнер там? — Я понятии не имел, как далеко до этого хребта. Пять километров? Десять? Не следовало прерывать ее урок по тригонометрии, но гордость не позволяла это признать. Дорога к нему выглядела вполне проходимой. Никаких озер, а дюны постепенно становились меньше, пока не уступали место поверхности, которая, во всяком случае отсюда, смотрелась твердой.

И тут Бритни меня ошарашила:

— Нет, это всего лишь направление. Примерное. Во время спуска направление ветра несколько раз сильно менялось, и теперь нелегко точно вычислить, как ветер повлиял на траекторию контейнера. Я уверена лишь в том, что он тяжелее нас, поэтому и снесло его гораздо меньше. А раз он падал быстрее, то должен находиться где-то там. — Она весьма по-человечески помолчала. — Если только с ним чего-нибудь не произошло. Мы ведь оставили люк открытым, а это могло повлиять на торможение и снос. А поскольку у меня нет точной информации… — снова пауза, — это лишь достоверное предположение.

Ого… Хотя, если мне и суждено доверить свою жизнь чьему-то достоверному предположению, то предположение Бритни лучше, чем мое.

— И далеко до него?

— Я больше уверена в направлении, нежели в расстоянии. Мы слишком рано открыли люк.

Это стало очевидным, когда у нас ушло почти два часа, чтобы спуститься на парашюте. Проблема заключалась в том, что мы воспользовались стабилизирующим парашютом контейнера, а это означало, что он падал быстрее нормальной скорости. Насколько быстрее, мы не могли сказать из-за отсутствия технических данных и… короче, без телеметрии, и имея для принятия решения лишь приблизительные расчеты Бритни, я был настроен открыть люк раньше, а не позднее, чтобы мы смогли хотя бы выглянуть наружу. Затем контейнер начало сильно раскачивать, а все вокруг закрыли облака, которые могли закончиться до падения, а могли и нет. Мы немного поспорили, но моими мышцами Бритни управлять не могла, а я точно не собирался помирать в этом проклятом контейнере. Поэтому мы прыгнули. И целую вечность дрейфовали.

— Так насколько он далеко? — повторил я вопрос.

— Ветры у поверхности Титана обычно не превышают нескольких километров в час, — начала она тем же тоном, каким говорила об Энцеладе. — Но мы, кажется, опустились в центре местной бури.

Я пригляделся к тому, как ветер несет песчинки через дюну.

— И сколько это? Пятнадцать или двадцать километров в час?

— Да. Но на высоте ветер был сильнее. Не знаю, как далеко нас отклонило, пока мы не упали ниже облаков, но общий дрейф легко мог оказаться километров в восемьдесят. Может, и в сто двадцать. Где-то в этих пределах.

Вот уж точно, ого. Если бы я тренировал свои мускулы как следует, то прогулка на восемьдесят километров при низкой гравитации наверняка оказалась бы не слишком серьезным испытанием. Даже сто двадцать вполне можно пережить. Если, конечно, мы отыщем контейнер. А раз так…

Я набрал в легкие побольше воздуха, как ныряльщик перед прыжком в воду или актер, пытающийся разогнать дуновением бабочек.

— Да, — опередила меня Бритни. — Пора отправляться в путь. Ты идешь, а я указываю приметы и направление. — Она снова заговорила быстро — наверное, очередное адреналиновое возбуждение в варианте для искинов. — Как только мы опустились достаточно низко, чтобы разглядеть местность, я постаралась запомнить ее как можно точнее. Главные твои проблемы — каньоны и боковое отклонение. Ну, когда идешь по прямой, выдерживая направление по компасу, то всегда отклоняешься в одном направлении, обходя деревья. Конечно, у нас нет компаса, как нет и деревьев, но каньоны создадут ту же проблему…


* * *

Тридцать минут спустя я все еще тащился через дюны. Ну, не совсем уж тащился: сейчас я был силен примерно как обитатель планеты с половинной гравитацией, что на планете с силой тяжести в одну седьмую от земной примерно равнялось возможности тащить на себе около сотни килограммов на Земле.

Давным-давно, когда я был планетной крысой, мне доводилось тягать весомые грузы на большие расстояния. Здесь же, к счастью, мне предстояло нести лишь собственный уменьшенный вес и костюм весом в несколько килограммов. Но мягкий сыпучий песок есть мягкий сыпучий песок. Если пытаться по нему бежать, он просто высасывает из тебя энергию.

Сперва я пытался изобразить нечто вроде «лунного бега», но этот фокус попросту не сработал. Всякий раз, когда мне удавалось набрать приличную скорость и отыскать подходящий ритм, я обязательно попадал на участок особо мягкого песка и падал. Даже при низкой гравитации инерция сохраняется полностью, и в результате я несколько раз плюхался на живот и пропахивал в песке борозду щитком шлема.

После десятка таких акробатических упражнений я сдался и принялся вспоминать, что мне известно о мягких поверхностях после туристического опыта на Земле. Если кратко, то суть сводилась к тому, что применение чрезмерных усилий лишь измотает тебя окончательно. Но мне еще никогда не доводилось оказываться в ситуации, когда каждый шаг становится метрономом, отсчитывающим недолгое время оставшейся жизни.

Терпение тоже никогда не было сильной чертой Бритни. Наверное, это как-то связано с различием в скорости наших внутренних часов. Я мыслю категориями секунд, а она способна работать на уровне фемтосекунд,[10] а может, и еще быстрее.

Обычно ей удается неплохо приспосабливаться. Например, разговаривая со мной, она очень хорошо имитирует, будто мыслит в реальном времени. Весьма вероятно, что это действительно так — даже у искинов, не являющихся личностями, интерфейсы внешнего общения требуют гигантского количества процессорного времени. Она также обладает способностью использовать вычисления с переменной скоростью, чтобы сделать разговоры более естественными. Но если она чем-то одержима… короче, достаточно лишь напомнить, что в одной секунде больше фемтосекунд, чем секунд в жизни большинства людей.

— При таком темпе мы добраться не успеем, — заявила она, как только мы наконец-то достигли границы песков.

— Надеюсь, сейчас мы прибавим скорость.

— Меня не скорость тревожит.

— А что тогда?

— Жизнеобеспечение. Насколько я могу судить, ты преодолел около четырех километров. Но истратил намного больше четырех процентов воздуха. А воду ты расходуешь еще быстрее.

— Я пить хотел, черт побери! — Показания счетчиков я мог видеть не хуже нее. В костюме двухлитровый запас воды, и я уже выпил одну десятую часть. В герметичном скафандре это не стало бы проблемой — вода в нем улавливается и возвращается в оборот. В моей же «шкуре» я дышу сухим кислородом и сбрасываю избыток водяных паров вместе с углекислотой через мембрану с избирательной проницаемостью. Но тут я ничего поделать не могу.

— Послушай, хоть я и не умею решать в уме уравнения сферической тригонометрии, зато я кое-что знаю о пустынях. — Пусть даже вокруг меня леденящий холод, эта местность очень напоминала пустыню. — Экономить воду нет смысла. Из-за этого только быстрее устанешь, уж поверь мне. Наилучшее решение — пить, сколько надо, пока вода не кончится.

Потом, разумеется, не останется иного варианта, кроме как мучиться от жажды, поэтому все так отчаянно и пытаются сохранить последние капли воды. Но психологически это дает лишь обратный результат.

— Поверь мне, — повторил я, в основном стремясь ободрить самого себя.

— Откуда ты все это знаешь?

— Неважно. Знаю, и все.

Она удивила меня, приняв мои слова на веру.

— Ладно. Но главная проблема не в воде.

— Ты это серьезно?

— Послушай…

Проклятье. Я опять ее задел. Черт, она же не виновата в том, что корабль наткнулся на булыжник. Виноват я, потому что не установил более чувствительные локаторы. Но такие булыжники попадаются невероятно редко, а оборотных денег вечно не хватает, вот я и купил вместо него «шкуру». В принципе, правильно сделал, если учесть, что мы реально наткнулись на булыжник, но еще лучше было бы на него не натыкаться.

Если начинаешь размышлять обо всех этих «а что если», то можно ходить кругами бесконечно. Какие бы психологические отклонения, по мнению психиатров из комиссии по выдаче лицензий, у меня ни отыскались — а я еще не встречал пилота-одиночку без парочки таких отклонений, — зацикливание на игре в «что если» в их число не входило. Если бы я оказался к нему склонен, то отыскал бы тысячу причин обвинить себя в смерти родителей и наверняка не пережил бы детства. Я и так подошел достаточно близко к этой незримой черте.

Я знал, что именно должен сказать, но не мог подобрать слов.

— Ладно, — наконец выдавил я, признавая, что был не прав. — Расскажи о воздухе.

Когда мы покидали корабль, я полностью заправил «шкуру» сжатым кислородом. Костюм у меня действительно самый современный, а это означает, что запас газа хранится в мономембранных пузырях на спине, голенях, бедрах и так далее. Это позволяет рукам и ногам двигаться свободно, зато со стороны я кажусь генетически модифицированным бодибилдером. Даже думать не хочу о том, что случится, если один из этих пузырей лопнет. Наверное, я взлечу, как проткнутый воздушный шарик, оставив своим наследникам крупный судебный иск против фирмы-изготовителя. Конечно, если бы у меня имелись наследники, которые заметили бы, что меня не стало.

Бритни не торопилась с ответом, и я сообразил: она борется с совершенно новым для нее уровнем чувств.

— Ты тратишь его весьма быстро, — сказала она наконец.

Я уже в который раз взглянул на манометр, но он все еще показывал почти полный заряд.

— А если точнее, ты истратил 7,3 процента кислорода на преодоление всего пяти процентов минимально возможного расстояния.

Я снова уставился на манометр:

— Ты можешь считывать показания с такой точностью? — Это была обычная шкала с делениями. Есть приборчики и покруче, но слишком уж много астронавтов погибло из-за избытка цифр. Хорошо — порядок; не очень хорошо — скорее домой. В большинстве случаев этого вполне достаточно.

— Нет, в «шкуре» есть телеметрия. У меня ушло какое-то время, чтобы подобрать нужную длину волны, и было бы замечательно, если бы у тебя нашлось время налепить медицинские датчики, но я все же получаю разную техническую информацию, включая удельный расход воздуха. Поэтому спасибо тебе за то, что обзавелся этим костюмчиком. При других обстоятельствах он доставил бы мне массу удовольствия.

Я продолжал шагать, но ее последняя фраза едва не заставила меня сбиться с ритма. Я впервые поймал себя на том, что всерьез пытаюсь понять, как Бритни воспринимает и ощущает жизнь. Возможно, меня в свое время сбили с толку ее высказывания в духе «я маленькая девочка». Я знал, что она жива в том смысле, какого достигают лишь считанные компьютеры, но не скажу точно, насколько сильно я когда-либо это ощущал.

Черт, у меня до сих пор не было нужды надевать «шкуру», и я не ведал, что в ней такая хорошая телеметрия. А мысль о том, что для Бритни это может иметь какое-то значение, мне даже в голову не приходила.

— Не за что, — буркнул я в ответ, надеясь, что мои слова не прозвучат как запоздалая вежливость.


* * *

Мы шагали молча. Я размышлял о Бритни и кислороде и пытался не думать о смерти.

Холм-аллигатор постепенно приближался, становясь все больше похожим на гору, чем на холм. Впрочем, когда поблизости нет деревьев или людей для сравнения, все начинает казаться большим.

— Хорошо, — сказала Бритни, когда я сделал последние шаги по песку и под ногами оказались круглые камешки, по которым шагать оказалось ненамного легче. — Нам вовсе не обязательно взбираться на этот холм. Сверни влево и иди вверх по оврагу. — Снова пауза. — Надеюсь, я не ошиблась. — Еще одна пауза. — Моя карта не очень-то точна.

— В том, что я не смог увидеть больше, твоей вины нет, — отозвался я. Или в том, что я не успел подключить для нее какой-нибудь нормальный прибор вроде радара. Ей все приходится делать по навигационному счислению. И если мы выживем, то лишь благодаря ее умению. А если умрем, то по моей вине, потому что я приобрел «шкуру», а не обновил оборудование корабля. А она-то думает, будто я обзавелся «шкурой», решив купить ей игрушку. Вот ведь гадство. — Делай, что можешь, — добавил я. — Это все, о чем тебя можно просить.

Она молчала, пока я прошел шагов десять.

— Спасибо. — Еще несколько шагов. — Я тоже так думаю.


* * *

Если бы я находился на Земле, то описал бы эти камни как речную гальку. Овраг, куда меня направила Бритни, выглядел метров тридцати шириной, с многочисленными боковыми ответвлениями и кучей той самой окатанной гальки под ногами. В пустыне Мохава я назвал бы эту яму «промоиной».

Когда ты в пустыне, промоина может стать и благословением, и проклятием. Иногда они подобны шоссе, но всегда коварны, потому что требуется поразительно мало, чтобы преградить тебе путь. Бритни упоминала глухие каньоны, но вполне хватает и валуна или двухметрового обрыва. Ну, при местной силе тяжести, пожалуй, и чуть больше двух метров. Но мне вовсе не хочется проверять, насколько высоко я смогу подпрыгнуть.

Да и передвигаться по промоинам не так уж легко, хотя на Земле по мере углубления в промоину ходить становится легче. К счастью, тот же принцип сработал и здесь. У входа камешки были мелкие, напрягавшие лодыжки при ходьбе. Чем дальше я шел, тем крупнее и тверже они становились. Но и теперь я не смог шагать быстрее, перейдя на своеобразную подпрыгивающую походку.

Как и в дюнах, я не мог поверить, насколько знакомым выглядит ландшафт.

— Похоже, здесь бывают ливневые паводки или внезапные наводнения, — заметил я. — Причем часто.

— Я бы на этот счет не беспокоилась. На Марсе тоже есть речные русла. Но там очень давно не было дождей.

— Хороший довод. — Если честно, я не очень-то и тревожился, но Бритни стала необычно молчаливой, и если дать ей немного поговорить, никому от этого хуже не будет. — А местный дождь, наверное, штука весьма неприятная.

— Жидкий метан. Видишь те утесы, похожие на гранит?

— И что?

— Скорее всего, они изо льда. Многие из этих возвышенностей — криовулканы. — Она опять меня удивила тем, что ничего не добавила к сказанному. Прежде — господи, неужели это было всего лишь сегодня утром? — она прочла бы мне лекцию о криовулканах минут на двадцать, прекрасно при этом зная, что суть этого явления мне понятна. Они очень похожи на земные вулканы, только вместо лавы из них вытекает водно-аммиачная жижа — единственная горячая жидкость при таком климате.

Я заметил, что стал дышать тяжелее, и оглянулся. Трудно сказать, но, судя по далеким дюнам, все еще заметным в V-образном желобе каньона, похоже, что мы поднялись на довольно приличную высоту.

— Как там дела с воздухом?

Должно быть, Бритни ожидала этого вопроса:

— Лучше, но все еще неприемлемо. Первоначально ты делал шесть километров в час, с максимальной дальностью шестьдесят — при условии, что без отдыха, но это маловероятно. Затем прибавил до восьми или девяти километров в час, но ты тратишь воздух в той же пропорции, так что дальность все равно остается менее ста километров. А овраг довольно извилистый, поэтому не все эти километры пройдены в нужном направлении.

— Другими словами, у нас ничего не получится.

— Я этого не говорила.

— Это сказал я. — Я остановился и присел на валун. Или на большую глыбу льда. Господи, ну как такая знакомая на вид местность может быть настолько мерзкой?

Я знал, что должен сделать, но сперва хотел решить другую проблему.

Большую часть жизни я был одинок. Теперь у меня есть некто, кто от меня зависит, хочется мне этого или нет. Некто, кто мыслит фемтосекундами, и у кого этих фемтосекунд слишком много, чтобы тратить на тревоги. Но этот же некто синхронизировал темп своей жизни с темпом моей жизни, а это означает: когда Бритни думает, что воздух кончается, то до этого события не просто базиллион фемтосекунд, а… завтра. Как для нее, так и для меня.

Ей требовалось нечто большее, чем отслеживать путь по примитивной карте, наблюдать за расходом воздуха и тревожиться о том, что она, возможно, ведет нас к смерти.

— Ты знаешь, что такое ПВП? — спросил я.

— Нет. А мне следует это знать?

— Отнюдь, это жаргон астронавтов. — Я вздохнул и встал. Стены промоины были здесь слишком крутыми для того, что я задумал. Надеюсь, я просидел здесь не слишком долго — если придется возвращаться, то это станет катастрофой. — Если кратко, это количество кислорода, потребляемого в состоянии покоя.

— Ноль?

— Очень смешно. — Вообще-то, шутка была хорошим признаком. Быть может, она не настолько впала в отчаяние, насколько я опасался. — Так вот, хочу знать, сколько потребляю я. Насколько точна телеметрия?

— Более или менее. Сейчас ты потребляешь 980 миллилитров кислорода в минуту. Максимум составлял три литра.

Это когда я выбивался из сил, карабкаясь на ту дюну.

— А нижнее значение?

— Когда ты отдыхал, оно упало до 320, но продолжает снижаться.

— Хорошо. Пусть будет 250. При размерах моего тела минимум потребления находится вблизи этого значения.

— Из этого следует, что ты проживешь примерно еще шестьдесят четыре часа, сидя на валуне. Может, и больше, если заснешь.

— Отлично. Идею ты ухватила. При двадцати ПВП мы проживем чуть меньше трех с половиной часов. — Но такой темп выдержать не сможет никто. — При десяти, — такой темп я недавно смог некоторое время поддерживать, — воздуха хватит на вдвое большее время.

— Ясно. Сейчас расход поднялся до 4,7, но ты едва делаешь семь километров в час.

— Это потому, что местность стала более трудной.

Промоина заставляла меня нервничать все больше и больше. Мне было наплевать, что ее сформировала метановая река, размывшая криовулканический аммиачно-водяной лед — она сужалась и становилась круче, а это плохие признаки. Склон, по которому нельзя взобраться — это очень серьезный риск. Черт, возможно, мы даже наткнемся на водопад с прудом из метана у подножия. Даже если дожди здесь идут редко, жидкий метан может испаряться целую вечность.

Пожалуй, я смог бы при необходимости заставить себя перейти вброд небольшой метановый пруд, но и это, и карабканье по камням станет делом медленным и тяжелым.

— Итак, вот тебе новая работа, — сказал я, хотя на самом деле лишь подбросил ей новую цифровую игрушку. — Помоги отыскать такой уровень физических усилий, который дает максимальную отдачу на единицу затраченного воздуха.

— Могу сказать прямо сейчас, что это не был первый час пути.

— Конечно, нет! Мы же шли по песку. — И по той проклятой гальке в нижней части промоины. Настала моя очередь сделать паузу. — Следующая часть пути тебе тоже не понравится.

Впереди промоину намертво забили валуны размером с наш контейнер. На Земле я ни за что не преодолел бы такой завал без веревки. А здесь… предпочел бы не пробовать. Уж больно это напоминало места, где на тебя может что-нибудь свалиться.

Я принялся высматривать симпатичный пологий склон, но все они оказались на удивление крутыми. Если я соскользну и кувыркнусь вниз, то мне будет больно даже при низкой силе тяжести.

Бритни уже все сообразила:

— Собираешься лезть наверх?

— Да.

— Ты потратишь много воздуха.

— Да.

Пожалуй, ей это не понравится.


* * *

Поначалу все шло не так уж и плохо. Может, гора и состояла изо льда, но его поверхность была покрыта камешками и грубой субстанцией, напоминающей почву. В результате — цепочка удобных ступенек. Подъем крутой, но вполне преодолимый.

Но криолава, очевидно, выходила слоями, совсем как лава обычная. По мере подъема я стал натыкаться на ярусы, похожие на слои свадебного торта. И каждый раз мне приходилось преодолевать рыхлые осыпи, отыскивая в них места с проходимыми скатами. Черт, черт, черт! Да, базальт образует такие ландшафты. Но лед?

Несколько раз мне приходилось буквально подтягиваться на руках к вершине особенно крутого уступа — и только для того, чтобы обнаружить выше следующий ярус. Чем выше я взбирался, тем мельче становились камешки, и тем легче они скатывались при малейшем прикосновении. Потревоженные, они падали целую вечность, осыпаясь медленными звонкими лавинами, пока не исчезали за краем уступа.

— Почему здесь все такое подвижное, черт побери? — взорвался я, не сдержавшись. Подъем все тянулся и тянулся, и всякий раз, когда я отчаянно искал опору для ног, я транжирил кислород. — Почему низкая сила тяжести не делает склоны более стабильными?

— Угол естественного откоса здесь такой же, как на Земле, — пояснила Бритни. — Это самый крутой склон, на который можно навалить камни, и они при этом не скатятся. Если проделать вычисления, то сила тяжести вычеркивается из обеих частей уравнения, во всяком случае, уравнения первого порядка. Но это нельзя назвать интуитивно очевидным.

— Интуитивно очевидным?

— Это такое выражение. Чтобы тебе было легче понять.

Легче? Черта с два. Бритни способна удивляться не хуже меня. Разница лишь в том, что в подобных вещах она очень хорошо умеет разгадывать ответы.


* * *

Чтобы добраться до вершины, у меня ушло двадцать шесть минут при ПВП чуть менее девяти. Заметный удар по моему запасу кислорода, особенно если учесть, что к контейнеру я фактически не приблизился. Бритни лишь сообщила мне цифру расхода, но никак ее не прокомментировала. Я тоже промолчал. Стоило ли это усилие затраченного воздуха? Время покажет. И все же я ощутил возрождение надежды, выбравшись из клаустрофобии ущелья на вершину, где хотя бы видно горизонт.

Мы оказались выше, чем я предполагал — очевидно, криовулкан своими очертаниями уходил в глубь «материка». Холм-аллигатор остался где-то внизу, неразличимый с этой точки.

— А вулкан-то не маленький, — заметил я.

— Да. Задний склон изрезан множеством ущелий и оврагов, но, насколько я успела разглядеть во время спуска, его внутренний склон может оказаться тем, что вулканологи называют «блинчатый купол». Некоторые из них бывают в поперечнике более сотни километров. Если нам повезло, то контейнер упал где-то на вершине.

Это прозвучало не столь утешительно, как она надеялась.

— А если нет?

— Тогда он в каком-нибудь каньоне. Или еще дальше, в песчаных дюнах за дальним склоном.

А это уже и вовсе неутешительно. Мы отыщем контейнер только в том случае, если подойдем к нему настолько близко, что Бритни сможет установить с ним связь через слабенькую рацию «шкуры». А для этого нам необходимо находиться в пределах прямой видимости. Если контейнер упал в каньон, мы можем пройти мимо и даже не узнать об этом. Если же он далеко в песках, нам до него не добраться, потому что мне не хватит воздуха.

Что ж, жизнь в космосе меня кое-чему научила. Я уже давно понял: когда ситуация совсем плохая, надо сосредоточиться на тех операциях, какие ты в состоянии делать. Что же до всего прочего, то надо или сделать вид, что этого прочего не существует, или молиться — кому что больше нравится. Лично я не из тех, кто молится. Полагаю, что и Бритни тоже.

— Куда идти?

Такой долгой паузы еще не было. Может, она все же молилась.

— Выдай наилучшее предположение. Единственный действительно неправильный ответ звучит как «оставайся здесь».

— Спасибо. Честно. Это так ужасно. — Жаль, что она не может по-настоящему вздохнуть. Или сглотнуть, или что-то в этом роде. — Хорошо, медленно сделай полный оборот на месте. Мне было трудно отслеживать направление в каньоне. И еще труднее, когда ты поднимался.

Я выполнил ее просьбу. Блинчатый купол я увидел как широкий холм, образующий горизонт в том направлении, которое я назвал «материковым».

— Порядок, — сказала она. — Посмотри чуть левее самой высокой точки. Да, вот туда. Пойдем в эту сторону. Кстати, есть и хорошая новость — по моим расчетам, ты поднялся на несколько сотен метров. А чтобы ловить сигнал контейнера, запас высоты не повредит. Но нам нужно еще пройти не менее шестидесяти километров. Не исключено, что и сотню.

Шестьдесят километров. При силе притяжения в одну седьмую от земной, но с ослабевшими в космосе мускулами. Что ж, хотя бы грунт под ногами приличный. Вершина была гладкой, как я и надеялся — почти выметенная ветром. Жаль только, что Бритни не догадалась рассказать мне о блинчатых куполах до того, как мы вошли в промоину. Ведь промоины — не единственный удобный путь.


* * *

Десять минут спустя я пытался вспомнить, когда я бегал в последний раз. В невесомости бегать невозможно, разве что в колесе центрифуги, а у меня не слишком маленький корабль — когда мне доводилось бегать в колесе, мне всегда казалось, будто я чья-то ручная белка, — поэтому я предпочитал стационарный велосипед. К сожалению, он тренирует не совсем те мышцы, что при беге. Тем не менее я развил хорошую скорость.

— Двадцать один километр в час! — сообщила Бритни. — Семь и восемь десятых ПВП! Это два и семь десятых километра в час на ПВП. Это правильная единица измерения?

— Не хуже любой другой. — Я поручил ей эту работу, лишь бы чем-нибудь ее занять. — Но главное, что я развил скорость, которая позволяет мне вести вполне нормальный разговор.

— А разве на это не тратится лишний воздух?

— Нет. Откуда у тебя эта идея? — Этот старый миф частенько встречается в фильмах, но, если не считать небольшого расхода энергии на работу голосовых связок, разговор всего лишь перемещает воздух в легкие и обратно. Кислород-то в воздухе никуда не девается.

— От Корабля, — призналась она. Бритни всегда называла так компьютер моего буксира, словно надеялась когда-нибудь с помощью позитивного мышления сделать разумным и его. К счастью, успеха она не добилась. Две Бритни сразу — это слишком много. — А ты откуда так много об этом знаешь?

Черт! Я и забыл, как она представляет нормальный разговор. Я помолчал, пытаясь разобраться, хочу ли я развивать эту тему.

— Слышала о рассказе «Костер»? — спросил я наконец. Глупый вопрос. Я ведь разговариваю с искином. Какое ей дело до подобных вещей? Но я действительно мало думал о том, что значит быть разумным искином, которому нечем заняться по ночам, кроме как рыться в библиотеке Корабля и надеяться, что я не умру во сне.

— Да. Это рассказ Джека Лондона о золотоискателе, который замерз насмерть, поскольку руки у него настолько закоченели, что он не смог зажечь спичку.

— Верно. — Я был потрясен. Почему мне не хотелось об этом говорить? Лишь потому, что это напоминало о нашей вероятной смерти? Об этом невозможно было не думать. — Так вот, меня поразило то место, когда он упал, не в силах сделать еще один шаг. Я все думал: неужели человек не способен сделать всего один шаг? А если способен, то почему бы не сделать следующий, и так далее.

— Гм-м, в этом умозаключении есть очевидный изъян.

— Разумеется. — Я о нем знал, во всяком случае, теоретически. — Однако многие годы я был одержим идеей выносливости. Я все пытался найти предел своих возможностей. Ту самую черту, за которой уже действительно не можешь сделать еще один шаг.

Долгая пауза.

— И ты ее нашел?

— Нет. — Ни в шести марафонах подряд и парочке триатлонов для силачей. Ни в трехдневной велосипедной гонке на 1200 километров. Да, были моменты, когда я не хотел двигаться вперед, но ни разу не было состояния, когда бы я этого не мог.

— Хорошо.

У меня мелькнула мысль, что на самом-то деле я был одержим желанием узнать, могли бы мои родители заставить себя прожить еще одну секунду. Или фемтосекунду. А затем еще одну, и еще одну, пока бы их в конце концов не спасли. И единственная причина, почему их теперь нет со мной, заключается в том, что они этого желали недостаточно сильно. Может, это и глупо, но с навязчивыми идеями так всегда. Испытывая себя, я очень многое узнал о физиологии спортсменов, хотя и не мог представить, как эти знания могут помочь мне сейчас. Впрочем, пусть я давно и не тренировался, но у меня открылось второе дыхание. Возможно, до сих пор я просто был утомлен подъемом на вершину.

— Два и девять десятых километра в час на ПВП, — сообщила Бритни. — Хорошо получается.


* * *

Бежать было легко. Склон постепенно перешел в плоское и неинтересное плато, при моих обстоятельствах «неинтересное» — отличное слово. Как и «плоское». Хотя бежать под горку и было бы легче, чем дольше этого не случится, тем выше вероятность, что я все еще буду на неинтересной местности, когда отыщу контейнер. Бритни сказала, что после песчаных дюн мы преодолели тридцать четыре километра. Если удача от нас не отвернется, то мы вполне сможем выжить.

Она не пыталась начать очередной разговор. Если не считать информации о продвижении и периодических «как дела?», она фактически оставила меня наедине с моими мыслями. При обычных обстоятельствах я был бы ей за это признателен, но в тот момент собственные мысли мне не очень нравились. Слишком уж много в истории моей жизни вопросов, оставшихся без ответов. Мне не хватало… чего? Не могу сказать, что я ненавидел свою жизнь здесь, на темной окраине Солнечной системы. Ученые были правы — это замечательное место. Но я предпочел бы здесь не умирать.

— Сбрось скорость, — неожиданно велела Бритни. — И постарайся делать шаги короче.

— Что? — Хотя мне всегда не хватало скорости, чтобы стать победителем в тех давних забегах, я гордился способностью приводить свое тело в оптимальную физическую форму. А теперь Бритни, какой-то набор компьютерных программ, начинает меня учить. — Я знаю, что делаю.

— Возможно. Но ты постепенно разгоняешься, а соотношение пробега к ПВП начинает падать. Не намного, но вполне достаточно, чтобы сократить твою предельную дистанцию на несколько километров.

Покинув Землю, я перестал интересоваться спортом. Но теперь, заставив себя подчиниться и не спорить с Бритни, я задумался — есть ли какие-либо правила касательно использования искинов во время Олимпийских игр? Если Бритни способна давать мне подсказки на основании примитивных расчетов, то на что она оказалась бы способна, имея точную информацию? Кстати…

— Как, черт побери, ты ухитряешься измерять мою скорость? Или расстояния, если на то пошло?

— Ретроспективно. Всякий раз, когда ты добегаешь до какого-нибудь ориентира наподобие того большого валуна, я могу определить его размеры. Затем перематываю запись до момента, когда ты его впервые увидел, и рассчитываю, на каком расстоянии он находился. Я также подсчитываю шаги. Метод не очень точный, но вполне приемлемый в пределах десятипроцентной ошибки. Однако гораздо важнее то, что он непрерывный, поэтому я и могу сказать, ускоряемся мы или замедляемся.

— Очень ловко. А я и понятия не имел, что ты все это записываешь.

— Нельзя заранее сказать, когда что-либо может пригодиться. — Еще одна из тех странных пауз. — Как Джек Лондон. Приятно знать больше о том, что делает тебя… тобой.


* * *

Бег продолжался. Унылая монотонность, а на чашах весов — жизнь и смерть. И все возрастающая боль. На втором часу у меня кончилось второе дыхание. Поддержание равновесия требовало все большей сосредоточенности. Я взмок — тепло моего тела не успевало испарять влагу и сбрасывать ее через мембраны «шкуры». Мне казалось, будто я бегу в сауне — странное ощущение, если учесть, что вокруг леденящий холод.

Я также начал все больше ощущать плотность атмосферы Титана.

Каждый легкий ветерок усиливался и воспринимался как удар. Буря заметно стихла, но мне до сих пор казалось, будто я бегу сквозь сироп. Я опять сбросил скорость и испытал странное облегчение, когда Бритни это никак не прокомментировала.

На двухчасовой отметке я перешел на шаг и выпил немного воды. Три четверти — позади. Последняя часть этой прогулки радости не принесет. Воспользовавшись кратким отдыхом, я сделал несколько глотков из тубы с пищей. Это была еще одна позиция в списке того, что я не имел возможности проверить заранее. Бритни обревизовала спецификации, но результат оказался нулевым: в тубе находилось то, что туда залили на заводе изготовители «шкуры». С точностью я знал лишь одно: пища сладкая и с почти бесконечным сроком хранения. Сладкая — это хорошо. А то, что не надо беспокоиться о пищевом отравлении — еще лучше. Однако густой сироп расходовался быстрее, чем вода или воздух.

Прямых комментариев Бритни не делала. «Ты справишься, — говорила она. — У тебя хорошо получается».

Меня это почему-то не успокаивало. Может быть, потому что, как бы хорошо у меня ни получалось сейчас, возможная перспектива не казалась радужной. Есть огромная разница между способностью сделать еще шаг и сделать это быстро. Я чертовски хорошо усвоил это в те времена, когда испытывал себя на выносливость.

— Ты что, прочитала руководство по методам поднятия настроения?

На этот раз Бритни долго молчала. Настолько долго, что мое учащенное дыхание более или менее пришло в норму. Так долго, что я уже начал гадать, не выбил ли я из нее навсегда прежнюю веселость. И настолько долго, что я вновь задумался над тем, как воспринимается жизнь с ее перспективы.

— Почему ты отправился в космос? — спросила она наконец.

— Потому что на Земле стало слишком тесно, — ответил я, немного покривив душой. По этой причине я покинул Юпитер. Мне хотелось бы думать, что из-за этого же я покинул и Землю, но население планеты уже многие десятилетия оставалось стабильным. Я всего лишь бросил попытки найти свое место среди людей.

— Но если ты не любишь общество, — поинтересовалась Бритни, раскусив мою неискренность, — то зачем приобрел меня?

Потому что в то время она была всего лишь искином. «Оно», а не «кто». Я и думать не думал, что она станет одной на десять тысяч, которые обретают разум.

— Сам не знаю, — буркнул я. — Рассчитай-ка среднюю траекторию. То было приглашение заткнуться, но она его проигнорировала.

— Я не делаю ничего из того, с чем может справиться Корабль.

— Ну, Корабль прибило метеоритом. — Вместе с радио, чтобы позвать на помощь, и примерно девяносто пятью процентами всего прочего.

Я взглянул на встроенные в «шкуру» часы. Я шагаю уже пять минут. Пять минут идти. Десять минут бежать. Хорошая формула — до тех пор, пока я смогу ее придерживаться.

— Пора бежать.

Она вновь не стала спорить: не посоветовала, что лучше отдыхать шесть минут. Или четыре. Или пять минут и одну секунду. И вообще примерно весь следующий час она лишь сообщала мне цифры: ПВП и кислород, и сколько еще я смогу пройти, прежде чем сделаю последний вдох. Так почему же я ее купил? Для простого общения вовсе не нужен искин — с этим справится и гораздо более простой симбионт. И уж тем более не нужен разумный искин, хотя должен признать: я не думал о подобной перспективе, когда вложил в нее все, что у меня в тот момент имелось.

Перерывы на отдых становились дольше, а пробежки короче. Мы перевалили вершину и начали спуск, но скорости у меня не прибавилось. Моя эффективность падала: 2,9 километра в час на ПВП, 2,8… 2,5, а затем и вовсе 2,2. Ноги словно налились свинцом, дыхание стало неровным и судорожным, а соотношение бег/ходьба упало с десяти минут бега и пяти минут ходьбы до двух минут бега и одной минуты ходьбы.

— Далеко еще? — выдохнул я уже, наверное, в десятый раз за последний час. Сам не знаю, что было хуже — не знать или обнаружить, что не прошел даже половины километра. А в «шкуре» стало невероятно жарко. Эта чертова оболочка создавалась для того, чтобы согревать меня на ночной стороне… скажем, Энцелада или чего-нибудь столь же безвоздушного и холодного. Она также могла отражать солнечные лучи и создавать мне умеренную прохладу под ярким солнцем на околоземной орбите. Но вот для чего она точно не предназначалась, так это для тяжелой и продолжительной работы.

— Скоро пройдем шестьдесят второй километр, — сообщила Бритни. А это от трех четвертей до половины пути, смотря где упал контейнер.

— Воздух? — Я уже давно не задавал этот вопрос. Я всегда мог просто взглянуть на манометр, но не хотелось обманываться ложной надеждой.

— Истрачено шестьдесят четыре и три десятых процента.

Другими словами, если мой парашют отнесло на сто двадцать километров, то я покойник. Если меньше чем на сто, то у нас еще есть шансы.


* * *

Некоторое время спустя я взглянул на часы, но не смог вспомнить, когда в последний раз делал перерыв на ходьбу. У меня кружилась голова, когда я между прыжками словно зависал на странно растянувшиеся несколько секунд, а затем тяжело врезался в грунт подошвами, теряя равновесие. Пришлось сосредоточиться. Если можешь сделать один шаг, то можешь сделать еще один. Если сможешь еще один, то сможешь и следующий. Сделай это нужное количество раз, и Бритни подскажет, когда пора отдохнуть. Ведь она — часы с искусственным интеллектом, поэтому ты ее и купил… Разумные часы пошлют нас на весы… На весах картошка, потерпи немножко… Немножко… Многоножка… Надо ползти к многоножке… Одна нога за другой… А ног много… надо переставлять их по очереди.

Наверное, что-то из этого я произнес вслух.

— Эй! Стой!

Голос словно плыл между шагами, совсем как я. Я взглянул на часы, но это оказались просто часы.

— Стой, стой! Ты бредишь. И шатаешься. Немедленно отдохни!

— Хорошо… — выдохнул я и попытался сесть. Но это требовало слишком много усилий, поэтому я просто обмяк и позволил гравитации уронить себя на грунт. Я никуда не бежал — какое счастье! Вокруг закружилась какая-то коричневая дымка. А может, она все время кружилась, только я этого не замечал. Я закрыл глаза, но кружение не прекратилось. Еще один шаг. Но я лежал, а не стоял, и ничего не произошло.

«Значит, это действительно конец», — подумал я, хотя на меня ничто не падало. Как раз наоборот — это я словно падал, но только вверх и по спирали.

Было нечто важное, что я хотел сделать, пока еще мог. Насчет многоножек и часов. То, что я мог сделать, даже не в силах пройти еще один шаг. Но мысли путались. Я открыл глаза, но не увидел того, о чем думал. И тут, кружась по спирали, прилетела нужная мысль.

— Не знаю, почему я тебя купил, — выдавил я, борясь с заплетающимся языком. И тут в момент просветления — такие, я слышал, иногда наступают перед смертью — в голове мелькнул ответ. Что-то о компаньоне, который не может умереть у меня на руках (но тут я был вынужден сделать поправку — пока не умру я). Было и еще что-то, но это мгновение промелькнуло быстрее, чем я успел полностью ухватить его суть. — Но никогда об этом не сожалел. — «Только о том, что ты оказалась здесь со мной», — попытался добавить я. Но было уже поздно — спираль втянула меня целиком.


* * *

Я очнулся от взрыва внутри «шкуры». Нет, неправильно — взрыв прогремел у меня в голове. Мне снилась мать.

— Вставай и сияй, — говорила она, очень напоминая Бритни в самом веселом настроении. — Вернись, Флойд. Пожалуйста, возвращайся. — И тут, пока я старался понять, то ли она зовет меня за Великую Черту, то ли умоляет не переступать ее, в голове у меня громыхнуло.

Для астронавта нет ничего страшнее внезапных звуков. Мысли все еще текли медленно, как сироп, но, не успев открыть глаза, я уже вслушивался — не шипит ли выходящий воздух. Спасибо и на том, что мне не пришлось спрашивать себя, где я нахожусь: оранжево-коричневое небо послужило очень хорошей подсказкой.

— Что это было, черт подери?!

Голова болела после внезапного пробуждения. Тело ныло от всего подряд. Глаза слипались.

— Ну, наконец-то! — воскликнула Бритни. — Я уже решила, что ты заснул навеки. Я тебя звала и звала, а ты не просыпался. И я та-ак отчаялась! — Она трещала без умолку, но меня это почему-то радовало. Я не мог сообразить почему, но большая часть моих недавних воспоминаний оказалась весьма смутной. Я бежал. А теперь не бегу.

— Что это был за шум? — повторил я. Трудно было отделаться от мысли, что в любую секунду я могу вдохнуть воздух Титана. Более того, мне было холодно — впрочем, это могло и показаться.

— Я… гм-м… щелкнула пальцами.

— У тебя нет пальцев. — Голова все еще болела, но постепенно начинала работать, хотя пока на половинной скорости.

— Верно. И, как советует библиотека Корабля, тебе следовало бы плеснуть воды в лицо. Но щелчок я смогла изобразить. И это сработало.

С этим я поспорить не мог, хотя предпочел бы более мягкий способ пробуждения.

— Сколько я проспал?

— Ну, я не назвала бы это сном. Два часа, но воздуха мы истратили больше, чем двухчасовую норму.

Мой взгляд устремился на манометр, но я не смог вспомнить, сколько он сейчас должен показывать. Стрелка уже сильно продвинулась в зону «не очень хорошо». Двадцать процентов? Может, чуть больше.

Небо надо мной выглядело светлее, чем прежде. Где-то на полпути между зенитом и горизонтом светилась приглушенная дымкой точка, похожая на стыковочный маяк на расстоянии метров пятьдесят или сто. Бритни это приведет в восторг — даже тусклое солнце здорово поможет ей ориентироваться. Ветер стих. Очевидно, буря прошла.

— Что со мной случилось?

— Тепловой удар или нечто близкое. Трудно сказать точно, не имея полной телеметрии. Я обошла систему безопасности костюма и заставила его несколько раз остудить тебя наружным воздухом. Пришлось делать это небольшими дозами, чтобы не заморозить тебя. И ты все время кашлял, я даже испугалась, что выстужу тебе легкие, но потом решила, что причина в каких-то остаточных примесях из наружного воздуха. Тут есть фильтр, который должен удалить большую их часть. Это был единственный способ снизить температуру твоего тела, какой я смогла придумать. Медицинский справочник советовал погрузить тебя в ванну со льдом. Это я во всем виновата. Я еще раз просмотрела запись нашего отправления с Корабля и увидела, что у нас было достаточно времени, чтобы прикрепить медицинские датчики, если бы мы сочли это важным. У тебя в костюме столько отличной аппаратуры, но почти вся она отключена…

— Уф-ф. — У меня возникло странное желание обнять ее. — Ты правильно поступила. — Черт, да она спасла мне жизнь. — И все, что мы делали на корабле, имело смысл тогда, когда мы это делали, так что забудь об этом. — А вот это уже интересная мысль. — Ты можешь стереть эти записи?

— Да. — Нерешительная пауза. — Но не стану. Они могут оказаться полезными. Кстати, ты стал бы стирать свои плохие воспоминания, если бы мог? Разве они не часть тебя?

Слишком философская мысль для меня. Я встал, если только наполненное стонами усилие по отрыву тела от земли можно удостоить этим словом. Мускулы превратились в пюре, а сердце даже после такого скромного усилия заколотилось.

— А сколько точно воздуха мы потратили?

— Включая продувки? Эквивалент пяти ПВП за полные два часа.

Паршиво. Целых десять километров — на ветер. Если ей захотелось кого-то в этом обвинить, то винить следовало меня. Я не заметил симптомов перегрева, и это стоило нам много воздуха. Захотел бы я стереть это знание?

— Укажи верное направление, — попросил я вместо этого.

— Хорошо. — Она помолчала. — Но сперва, как мне кажется, нам следует усвоить урок, преподанный Эсфирь.

— Кем?

— Это библейский персонаж. Кроме всего прочего я нашла в корабельной библиотеке Библию и прочитала об Эсфирь, хотя тогда я ее не поняла. Теперь, кажется, понимаю. Она сказала: «Я пойду к царю, и если мне суждено умереть, то я умру».

— Что?

— Я пересказываю. Контекст там сложный, но она очень нервничала, потому что ей предстояло обратиться к царю с просьбой, из-за которой ее вполне могли казнить. Она размышляла над этим, затем просто пожала плечами и решила сделать все, что в ее силах. Ее не казнили, но именно ее отношение и привлекло мое внимание.

Я пытался усвоить идею того, что компьютер цитирует мне Священное Писание, не говоря уже о том, что этой библейской притчи я никогда прежде не слышал.

— Ты что, стала из-за меня религиозной? — А еще раньше я гадал, уж не молится ли она. А может ли искин быть религиозным?

— Не в том смысле, какой ты имеешь в виду. Но смерть для меня представляется такой же, как и для тебя, поэтому я о ней, конечно, размышляла. Нет, я лишь пересказала историю, прочитанную в этой книге. Суть в том, что это хорошая альтернатива Джеку Лондону.


* * *

К счастью, продувка костюма оказалась неэффективным (по расходу кислорода) способом не дать мне снова перегреться.

Я сказал «к счастью», потому что мне совершенно не хотелось дышать наружным воздухом. Взамен мне пришлось сбросить скорость, а это означало ходьбу, а не бег. Впрочем, бежать я все равно уже был не в состоянии. Засохший пот раздражал кожу не хуже песка, а зуд превратился в серьезную проблему. Пища кончилась, и меня начало пошатывать. И еще меня мучила жажда, даже после того, как я выпил остатки воды.

Чтобы отвлечься, я рассказал Бритни о дюнах Келсо. Как и ее история про Эсфирь, мой рассказ приобретал больше смысла в определенном контексте, поэтому я рассказал ей о родителях. Быть может, иногда разговор действительно равен жизни. А может, важно именно качество разговора. А я очень долго ни с кем душевно не разговаривал.

— Приемные родители никогда больше не привозили меня к дюнам. Но когда я сбегал, то всегда в пустыню.

— Когда?

— Да, я несколько раз сбегал из дома. Первый раз я сделал это всерьез, когда мы жили в Аризоне. Мне как-то удалось добраться автостопом вместе с горным велосипедом до начала Камино эль Дьябло. — Эта старая дорога тянется на 230 километров через местность настолько мерзкую, что ее название полностью оправдывается. В свою лучшую пору, до того как братья Домингесы заново открыли холодный термоядерный синтез и вся Мексика разбогатела, здесь наверняка было полно пограничных патрулей. Но когда я ехал по дороге на велосипеде, там были лишь я, койоты, множество очень грубого щебня и развалины Великой мексиканской стены.

— Я был уже на полпути к Юме, когда на меня кто-то случайно наткнулся. Потом сказали, что мне очень повезло.

— А ты доехал бы сам?

— Может быть. Мне не пришло в голову прихватить запасную камеру для шины, поэтому лишь одна уцелевшая камера отделяла меня от долгой прогулки без капли воды. В следующий раз я сбежал, когда мне исполнилось четырнадцать, и в тот раз я пошел пешком. Мне удалось добраться до Айдахо, прежде чем меня поймали.

— Так вот почему ты перебрался сюда с Земли. Ты искал песчаные дюны. — Она помолчала. — В метафорическом смысле.


* * *

Четыре часа спустя дюны уже не были метафорическими.

Прежде гладкий склон блинчатого купола начали разрезать каньоны и холмы. И тут контейнер наконец-то откликнулся на вызов Бритни.

— Получилось! — воскликнула она. — Да, да, да! Теперь осталось лишь найти его.

Вычислить азимут оказалось на удивление легко. По просьбе Бритни я спустился сперва по одному склону холма, затем по другому, а она в это время измеряла силу сигнала, получаемого в ответ на ее запросы от сервомоторов парашюта или от какой-то другой железяки, с которой она общалась. А потом попросила обойти вокруг большой ледяной валун.

И затем, как раз когда гребень, по которому мы шли, закончился, и у меня не осталось иного выбора, кроме как наполовину сбежать, наполовину соскользнуть по наименее опасному склону, она заметила парашют контейнера. Сам я его не видел, но она заверила, что он там, в дюнах внизу — мои глаза по нему скользнули, а она получила эту картинку и обработала ее своими способами.

Последние два километра были адом, перемежающимся с провалами в памяти. Язык стал ватным. Шаги превратились в неуклюжие рывки, и я знаю, что несколько раз падал, включая тот раз, когда просто захотел отдохнуть. Стрелка манометра давно перешла от «не очень хорошо» на «скорее домой». Я был уверен, что Бритни снизила долю кислорода в дыхательной смеси, но она ответила, что это как попытка экономить воду: толку никакого и лишь прибавляет мучений. Если бы под конец вы спросили, как меня зовут, то не уверен, что смог бы ответить.

И все эти два километра Бритни подбадривала меня Эсфирью вперемежку с Джеком Лондоном. Левая, правая. Встань. Иди. Снова встань. Мы или дойдем, или нет, но не сдавайся. Теперь я знаю, что будет, когда перегнешь палку. Руки, ноги и даже живот постоянно сводило короткими злыми судорогами, из-за которых меня шатало. Предел действительно есть: для меня он наступил после очередного шага, когда все тело свело до полной неподвижности, и я лежал, не в силах глотнуть воздуха. Ужасная была бы смерть, если вообще есть иные варианты.

А потом я перебрался через вершину дюны и увидел парашют, распростертый передо мной наподобие маяка и слегка колышущийся под остатками ветра.

На несколько секунд это зрелище меня загипнотизировало. Потом до меня наконец-то дошло, что мне нужен вовсе не парашют… а… вот он, контейнер, лежит на боку в нескольких метрах от парашюта. За этим последовала бесконечная интерлюдия, когда я делал очередной шаг и гадал: как это получается, что я иду к контейнеру, а он не приближается? И неожиданно я оказался рядом с ним, пытаясь сообразить, что делать дальше.

— Воздух, — подсказала Бритни.

Да, конечно. Я тупо уставился на контейнер, потом догадался, что мне нужен люк. К счастью, он отыскался на другой стороне, а не внизу, потому что откопать его я уже не смог бы.

Внутри контейнера царил кавардак, но я успел забросить в него много баллонов с кислородом, а через две минуты отыскал один из них и заправил «шкуру». Следующими стали вода и пища, хотя с ними пришлось повозиться. Упаковок с пищей и водой обнаружилось много, но почти все они превратились в лед и камень. Наконец я отыскал несколько, не успевших замерзнуть, и употребил их по назначению, предварительно состыковав второй кислородный баллон с зарядным вентилем костюма.

«Все-таки дошел», — подумал я. А потом очень долго ни о чем не думал.


* * *

Проснувшись, я ощутил себя еще хуже, если такое возможно. Когда я попытался встать, ноги пронзила такая боль, что я не выдержал и закричал. В тот момент я бы точно отдал зуб из шуточек Бритни за хороший массаж. Черт, да я бы и саму Бритни за него отдал. Нет, неправда, уже не отдал бы, когда она начала зачитывать список неотложных дел.

— Погоди, — прервал ее я. — Я знаю, ты не можешь представить, что значит иметь тело, но неужели хотя бы в одной книге из моей развлекательной библиотеки не было намека на то, как мне сейчас паршиво?

— Ой…

Я сосредоточился на поиске способа встать, не прибегая к помощи ног.

— Сколько нам ждать спасателей?

Радио в контейнере нет, зато есть поисковый маячок. Ученые захотят получить свои припасы. Как знать, вдруг они уже в пути.

Не знаю, как можно наполнить тревогой лишенный тела голос, но Бритни с задачей справилась:

— Нас никто спасать не будет. Когда в Корабль попал метеорит, контейнер, наверное, изрешетило осколками. Судя по записям в его журнале, маяк сперва работал с перебоями, а через полчаса совсем вырубился.

— А они не могут отыскать контейнер так же, как это сделали мы?

— Мы хотя бы примерно знали, где искать. Но столкновение сбило нас с курса, поэтому у них нет никакой зацепки. Я и сама не могу сказать точно, где мы находимся, но не менее чем в пятистах километрах от их базы. Может, и в тысяче.

Настала моя очередь сказать «ой».

Ладно, раз я заставил тело двигаться, то и в самом деле пора заняться делами. И я не нуждался в подсказке Бритни, чтобы первым делом взяться за инвентаризацию всего, что у нас имелось.

Мои припасы беспорядочно валялись по всему контейнеру, весьма смахивая на мусорную кучу, оставленную в пустыне Мохава туристами-пофигистами. И наоборот, уложенный в контейнер груз располагался в аккуратно сложенных ящиках, заполнявших все доступное пространство, словно их специально для этого сделали. Разумеется, так оно и было. Упаковывай все плотно — вот корабельная мантра. Само собой, для меня тут места не осталось, поэтому пришлось вытащить много ящиков, благодаря при этом инженеров, которые плотно принайтовали каждый слой ящиков зажимами к стене. Идея тут проста — пока контейнер полон, груз не может сдвинуться, но зажимы недороги, так почему бы не подстраховаться? Ура инженерам. Если бы не зажимы, мне пришлось бы выгружать из ящиков все, а на это, наверное, не хватило бы времени. А так я выбросил через люк два полных слоя ящиков, чтобы устроить себе уютное гнездышко. Вполне могло оказаться, что при этом я выкинул и нечто такое, что мне сейчас очень бы пригодилось — например, радио.

Бритни могла выяснить, что у нас есть (и что я выбросил, если бы захотел узнать). Но для этого мне было нужно включить грузовой манифест, расположенный в углубленной панели возле люка, чтобы она смогла поговорить с ним через рацию в костюме. Затем мне предстояло перекопать всю эту кучу в поисках воды и пищи, еще не успевших замерзнуть, и сделать все, что в моих силах, чтобы не дать им превратиться в ледышки.

Я точно знал, что как минимум одну полезную вещь мы потеряли. Когда я распахнул люк, и контейнер начал раскачиваться, я увидел, как наружу вылетел десятилитровый термос. Кое-что из других припасов, несомненно, последовало его примеру. Теперь я обнаружил, что все оставшиеся термосы разбились при ударе. Очевидно, они были рассчитаны на жесткую посадку не лучше чем я.

Упаковки с продуктами и небольшие бутылки уцелели, но в отличие от вакуума, очень хорошего изолятора, здешний плотный воздух изолятором никак не является, а в дорогие термоизолирующие ящики их не поместили. Короче говоря, теперь у меня имелось множество очень холодных кубиков льда, отличная коллекция замороженных продуктов и совсем немного воды, оставшейся в костюме с прошлой ночи. И еще запас воздуха на два месяца. Идеальный набор для медленной смерти.

— Надо растопить хотя бы немного воды и продуктов, — посоветовала Бритни.

Кто бы спорил.

— Предложения есть?

— Вообще-то, да. Открой третий ящик справа от тебя, с надписью «ХРУПКОЕ, ОБРАЩАТЬСЯ ОСТОРОЖНО». Хотя не такой уж он и хрупкий. Во всяком случае, он или был хорошо упакован, или уже разбился.

Она явно наслаждалась таинственностью момента. При обычных обстоятельствах я велел бы ей сразу перейти к сути, но в тот момент это меня хоть немного, да развлекло — так почему бы ей не подыграть?

Не обращая внимания на протестующие ноги, я вытащил еще пару ящиков, тяжелых даже при слабой гравитации. Снаружи долгий день Титана понемногу клонился к закату. Внутри было еще темнее, но фонарь костюма продержится еще лишь несколько часов, и я экономил его батареи, зная, что иначе их до рассвета не хватит.

Кроме ХРУПКОЕ на крышке ящика было написано еще что-то, но чтобы прочесть эту надпись, пришлось оттащить ящик к свету. Даже возле распахнутого люка она читалась с трудом. Но в названии производителя ошибиться было невозможно: «Братья Домингес, Лимитед».

Я долго смотрел на эту строку, боясь надеяться. Потом наконец расстегнул защелки и поднял крышку.

На губчатой подушке лежал фьюзор — реактор холодного термоядерного синтеза. Новенький, прямо с завода. Небольшой и портативный, чуть больше чемоданчика, но способный выработать больше энергии, чем мне когда-либо понадобится. Достаточно, чтобы добыть изо льда столько воды, сколько я за всю жизнь не выпью.

Я отыскал кнопку с пометкой «Техническое руководство» нажал ее и извлек фьюзор, пока Бритни осваивала руководство. В нижней части ящика обнаружился целый набор странных приспособлений — от кабелей и преобразователей напряжения до насадки, которая логичнее смотрелась бы на пылесосе.

— А где топливный бак? — поинтересовался я. Фьюзорам нужен водород. Реально его требуется немного, но ядерные катализаторы чрезвычайно неэффективны, и большая часть водорода попросту улетает. Его можно уловить и закачать в аппарат повторно, однако для этого должна иметься емкость для топлива.

— Этому фьюзору бак не нужен, — пояснила Бритни. — Это модель, сделанная на заказ, она может работать на любом газе, содержащем не менее нескольких сотых процента водорода. Очень круто.

— Замечательно. Однако… — Атмосферы на Титане сколько угодно, но водорода в существенных количествах в ней нет. В основном она состоит из азота, есть также метан и… — Ой.

— Правильно, — согласилась Бритни. Будь у нее лицо, она бы сейчас улыбалась, как и я. — В метане водорода достаточно, чтобы эта штуковина работала. — Она замолчала, а я мысленно снял шляпу перед молекулами водорода в метане. — Погоди-ка. Надо кое-что уточнить. Извини. Руководство огромное, а твой костюм не разработан для приема такого количества информации. Это все равно что пытаться перелить океан данных через воронку. — Долгая пауза. — Наверное, это примерно и означает быть человеком. Иногда не могу представить, как вы с этим справляетесь. — Еще одна пауза. — О черт! Вот гадство!

— Бритни…

— Извини. Поверить не могу. Эта штуковина будет прекрасно работать в атмосфере Титана. Но для запуска ей нужен более богатый источник водорода. Черт, черт, черт! Хватило бы баллончика с водородом или немного любой жидкости, содержащей водород, но ничего такого в манифесте контейнера не значится. Если бы мы отыскали еще одно озеро, то у нас бы все получилось, но озер поблизости я не вижу. Фьюзору нужна вода. Жидкая вода.

— Сколько?

— Примерно стакан.

— А если я в него помочусь? — В емкости для отходов у меня уже накопилось как минимум столько.

— Неплохая идея, но натрий отравит катализаторы. И даже не думай снять шлем и попытаться вылить в фьюзор оставшуюся воду. Тебе не выжить.

Другими словами, я держал в руках устройство, способное растопить сколько угодно воды, но только при условии, что у меня уже есть немного воды для его запуска. Подобный тупиковый вариант даже как-то назывался, но я не помнил, как именно.

Но Бритни этого не забыла.

— Идеальная «Уловка-22», — сказала она.


* * *

Несколько минут спустя я сидел посреди кучи всякой всячины, обнимая бесполезный фьюзор, а Бритни читала вслух грузовой манифест. В списке припасов отыскался даже пузырек аспирина, от которого я бы сейчас не отказался.

— В инструкции по эксплуатации к твоему костюму написано, что клапан загрузки пищи рассчитан на прием шариков диаметром до девятнадцати миллиметров, — проинформировала Бритни, когда я высказал свое пожелание. — Так что аспирин пролезет.

Я даже рассмеялся. Если поверить ребятам, писавшим эту инструкцию, то воспользоваться этим клапаном будет так же просто, как накормить кроликов.

— Бутылочке понадобится инъекционная насадка, чтобы попасть в клапан, — пояснил я. — А это наверняка обычная аптечная упаковка.

— Несомненно, еще и в комплекте со специальной крышкой, которую не могут открыть дети.

Бритни забубнила дальше. В списке были сотни, если не тысячи позиций, и я прислушивался к ней вполуха. Впрочем, я также не хотел, чтобы она смолкла. Наверное, это еще один вариант на тему того, что разговор есть жизнь: ковыряние в носу перед лицом сил внешнего мрака, который с каждой секундой превращался во все более буквальную реальность. Или, может быть, мы с Бритни встретились посередине. В любом случае, ее голос меня успокаивал. Пока я способен его слышать, я жив. А когда не смогу, буду мертв. Или как минимум одинок. Никогда прежде не боялся одиночества. Или боялся? Может быть, мои долгие поиски одиночества были чем-то наподобие восхищения загадкой «еще одного шага» — другой формой расширения пределов возможного. Может быть, именно поэтому я приобрел Бритни — потому что обладание искином есть отличный способ не быть одиноким, сохраняя при этом иллюзию одиночества. А потом она стала разумной и все испортила.

Или, может быть, я опять слишком расфилософствовался. Пожалуй, надо бы поговорить с Бритни о подобных вещах, а не слушать, как она зачитывает бесконечный список бесполезных предметов. Если не считать энергии, у меня имелось все необходимое, чтобы оснастить жилище на одного, но контейнер будет трудно в него превратить, даже если я пожелаю проторчать здесь до конца жизни наподобие пустынного Робинзона Крузо. Начнем с того, что контейнер был дырявый, как решето. Его специально таким изготовили, чтобы уравнивать давление внутри с давлением снаружи и сделать из максимально легких материалов. Даже если я и ухитрюсь его герметизировать, то в нем нет воздушного шлюза, а это означает, что я никогда больше не смогу выйти из него.

Бритни продолжала зачитывать список, вероятно, не внимательнее, чем я ее слушал. При отсутствии голосовых связок и наличии разума, способного легко делать два дела одновременно, она могла проделывать такое на автопилоте и при этом не скучать и не уставать.

Она как раз закончила список оборудования для гидропоники, что, вероятно, и натолкнуло меня на мысль о жилищах. Теперь она переключилась на список особых продуктов, по большей части специй и ароматизаторов. Покончив с простейшими (соль, перец, тмин, орегано), она принялась за экзотические (анчоусный порошок, ванильно-коньячная отдушка, экстракт поджаренного перца, концентрат лайма, порошок манго-мартини), и я уже собирался прервать ее вопросом, много ли философских книг она прочла во время ночных бдений, как вдруг нечто в этом перечне щекотнуло парочку моих нейронов, сохранивших остатки бдительности.

— А зачем нам закачивать метан в реактор? — вопросил я. — Почему бы его не зажечь?

— Потому что в воздухе нет… — Я вновь пожелал бы увидеть выражение ее лица — если бы у нее имелось лицо. — Ну, конечно! Правильно! Ух, ты! А ведь может получиться.

— Почему бы и нет? Кислорода у нас много. Надо лишь открыть кран на баллоне и сжечь кислород в атмосфере метана. Как в газовой горелке, только наоборот. Ведь все, что нам нужно — растопить немного воды, чтобы запустить фьюзор.

Само собой, все не так просто. Во-первых, у нас нет спичек. Обычно пламя в космосе ни к чему хорошему не приводит.

— Зато у нас есть много приборов, работающих на батареях, — напомнила Бритни, — так что получить искру будет легко. Главная проблема в том, что атмосфера здесь в основном из азота. А НПВ для метана от четырех до пяти процентов, но точной цифры у меня нет. Надо было загрузить побольше сведений по химии.

— НПВ?

— Нижний порог воспламенения. Это наинизшая концентрация газа, при которой он загорается. Средняя концентрация метана в атмосфере Титана около двух процентов, а это слишком мало, зато он может конденсироваться на поверхности, как роса или туман. Пятьдесят на пятьдесят, что такой концентрации хватит.


* * *

Скорее всего, максимальная метановая «влажность» на Титане будет поздно ночью. К сожалению, ночь здесь тянется целых восемь дней, а у меня слишком мало воды, чтобы столько протянуть. Поэтому два часа спустя я отправился в первую из двух вылазок, волоча за собой через дюны фьюзор и кое-какое оборудование.

Мы находились на стороне Титана, обращенной к Сатурну, поэтому мрак был не полным. Но все же за пределами пятна света от моего фонаря я едва мог разглядеть, куда иду. Впрочем, я отыскал гирокомпас и парочку других навигационных приборов, и Бритни была уверена, что мы не заблудимся.

Большую часть предшествующих двух часов я проспал. Остальное время с помощью Бритни я провел, копаясь в оборудовании. Изготовление искровой зажигалки свелось к поиску прибора, имеющего достаточно мощную батарею. Я не мог приварить провода к клеммам батареи, но если сниму наружные перчатки костюма, то смогу одной рукой удерживать на месте провода, а второй — соединять их вторые концы. Одной из причин, почему я приобрел «шкуру», как раз и было то, что она позволяла такое проделывать, хотя действовать мне придется быстро, чтобы не отморозить пальцы.

Бритни также отыскала самую обычную кастрюлю, и я обмотал ее верх и бока вакуумной изоляцией. Я даже сделал для нее подставку и защитный экран, чтобы ее не опрокинул медленный, но плотный ветер.

Наибольшей концентрации метан должен достигать у выхода какого-нибудь ущелья, пересекающего возвышенность, где после каждого «наводнения» жидкость должна впитываться в грунт. Если нам повезет, остатки жидкости еще могут обнаружиться в грунте, откуда она будет медленно испаряться. Даже небольшое количество лишнего метана в воздухе может стать решающим фактором, чтобы добыть огонь.

До дюн было около двух километров, но путь казался длиннее. Надеясь избежать его, я настоял на том, чтобы сперва попробовать разжечь костер возле контейнера. Искру я получил хорошую, но без пламени, даже когда попытался поджечь упаковочный материал из коробки с фьюзором. Само собой, в материал были добавлены вещества-пламегасители. Высушенные в вакууме продукты, скорее всего, оказались бы более горючими, но их я тоже не сумел поджечь, хотя и добился интересного мини-взрыва, направив струю кислорода на молотый перец. Я был готов испробовать комбинацию из перца и чего-нибудь более легкого и волокнистого, наподобие орегано, но Бритни твердо заявила, что эта мысль занимает одну из верхних строк в списке очень плохих идей. В конце концов я позволил себя убедить, что мы или будем поджигать метан, или не поджигать ничего. Я сожалел лишь, что не смогу перетащить все необходимое за одну ходку. Если ничего не получится, то может, я лучше останусь там помирать, чем тащиться обратно. И даже задумался над тем, что хуже — задохнуться или умереть от жажды.

Промоина на склоне расходилась перед дюнами веером ответвлений, напоминая ту, по которой я поднимался… когда же это было? Вряд ли более двух земных дней назад, а кажется, будто прошла целая жизнь.

Бритни указала на широкий и плоский участок, где я и распаковал оборудование, чувствуя себя так, словно готовился к самому морозному пикнику в истории. Зато Бритни была полна оптимизма.

— Первый зонд сел на Титан примерно в таком же месте, — сообщила она, — и обнаружил много метана. — У нее также нашелся практический совет. — Прежде чем начнешь, разрыхли грунт — на тот случай, если здесь есть корочка, удерживающая метан под поверхностью. Может, это и не нужно, но не помешает.

Вообще-то лично мне помешает, но не в том смысле, какой она имела в виду. Стиснув зубы, чтобы преодолеть сопротивление измученных мышц, я принялся долбить пяткой грунт, проделывая в нем борозды и мечтая о лопате, мотыге или хотя бы ломе, которых в контейнере не нашлось.

— Возьми кислородный баллон, — посоветовала Бритни. — Они гораздо тверже твоей ноги.

Еще недавно в таком совете четко угадывалось бы слово «болван», но сейчас я не различил ничего подобного.

— Хорошая идея.

Несколько минут спустя я закончил долбить перекрестные борозды с наветренной стороны от моей импровизированной печки. Настало время выбить искру и посмотреть, что получится.

Неожиданно мне захотелось оттянуть этот момент. Все шансы были за то, что если фокус не сработает, я обречен. Но и задержка эти шансы уменьшала. Если в почве есть дополнительный метан, то он сейчас испарялся. Поэтому я повернул кран на баллоне, стянул наружные перчатки и взял самодельную искровую зажигалку.

— Ну, за Эсфирь, — сказал я.

Вспыхнуло пламя, превратившись в нечто похожее на пустотелую свечу, и погасло.

— Слишком сильная струя кислорода, — решила Бритни. — Тебе не нужно много, иначе он попросту разбавляет метан ниже порога воспламенения.

Я уменьшил поток и попробовал снова. Опять пустотелое пламя, но на сей раз стабильное. Я еще больше убавил кислород, и пламя уменьшилось, но стало ярче.

— И за Джека Лондона, — сказала Бритни, и я знал, что она говорит не о «шаге за шагом», а о триумфе древнейшего орудия человечества, пылающего перед нами.


* * *

Растапливание воды для фьюзора было процессом скучным и одновременно тревожным — отчасти из-за того, что мне пришлось надеть наружные перчатки, спасаясь от мороза. Искровая зажигалка была единственным инструментом, с которым я никак не мог управляться, надев перчатки, но это вовсе не значило, что все остальное было простым. Впрочем, основной проблемой стало не дать растопленной воде снова замерзнуть. Но вакуумная изоляция оказалась хорошим материалом, особенно когда я научился подавлять желание через каждые несколько минут поднимать крышку и проверять, как идут дела.

Самым напряженным стал момент, когда я залил драгоценную жидкость в фьюзор. Устройство было разработано так, чтобы запускаться вне помещения, и имело хорошую термоизоляцию, но здесь было холодно, как в аду, а я даже не представлял, как мне растопить залитую воду, если она замерзнет внутри. Но изоляция оказалась действительно хорошей. Через пять минут я присоединил к входному отверстию воронку-насадку, и фьюзор заработал на атмосферных газах.


* * *

Холодный термоядерный синтез — название несколько неудачное: запущенный на достаточную мощность фьюзор превращается в отличный обогреватель. Но изображать плиту он не предназначен, особенно при таких условиях. Тратить же кислород на растапливание льда в моей печке попросту глупо. Теперь, имея неограниченный источник электричества, я мог запустить прямо в контейнере всевозможное оборудование для растапливания льда, включая дистиллятор, предназначенный для добычи воды непосредственно из местного песка или гравия. Какое счастье, что хотя бы он не оказался в одном из тех ящиков, которые я выбросил.

Теперь моей главной проблемой стал воздух. Теоретически, энергии мне хватало, чтобы добывать кислород электролизом местной воды, но остаток той долгой ночи мы с Бритни провели, придумывая все более безнадежные схемы улавливания этого кислорода и закачивания его в мою «шкуру». Итог оказался суров: когда мой запас воздуха кончится, я умру. А до этого я могу или ждать, пока меня найдут, или идти.

Паршивый выбор. Проблема с ожиданием сводилась к тому, что меня вряд ли кто-нибудь ищет. Я стану далеко не первым бесследно исчезнувшим астронавтом — а что вы хотите, когда несчастье случается настольно быстро, что уже некогда позвать на помощь? Но чтобы уйти, мне нужно много пищи, воды и воздуха, плюс фьюзор, плюс дистиллятор, плюс… Короче, я никак не мог пройти сотни километров, волоча запасы, необходимые, чтобы преодолеть сотни километров. Головоломка старинная, но от этого не менее разочаровывающая. Реально мне требовалась вьючная лошадь, которых поблизости не наблюдалось — хотя мне понравилась идея о лошади в «шкуре».

Когда тебе грозит отсроченная смерть, граница между отчаянием и глупостью становится совсем тонкой.


* * *

Сейчас я слишком измотан для долгой прогулки. Давным-давно я пробегал марафонские дистанции, и после них мышцы болели несколько дней, а вялость растягивалась на недели. А теперь мне было еще хуже, и это плохая новость, потому что я не могу долго приходить в себя.

Одновременно у меня развилась повышенная раздражительность. Я полагал, что пилотирование буксира приучило меня к долгому ожиданию, но сидение в контейнере оказалось совсем иным. В корабле я мог видеть звезды. Даже когда я просто дрейфовал, оставалось чувство, что я куда-то направляюсь. А теперь все очень уж напоминало последние мгновения жизни моих родителей, с той лишь разницей, что у меня имелось гораздо больше времени на размышления о собственной кончине. Примерно то же они испытали бы, если бы наблюдали происходящее с ними, измеряя время фемтосекундами.

Для Бритни все было еще хуже, потому что она лишилась корабельной библиотеки и прочей информации, которую ей могли переслать по направленному лучу из любой библиотеки Системы. Здесь она могла читать только технические руководства. В одном из ящиков нашлась упаковка развлекательных чипов, но если к ним и имелся проигрыватель, то в перечне он не значился.

Вместо того, чтобы придумывать бесполезные схемы выживания, она практиковалась в недавно обретенном молчании. Размышляла? Впала в депрессию? Или ей просто скучно? Нам нечем было заняться до рассвета, когда мы надеялись рассчитать, далеко ли до базы ученых, определив положение восходящего солнца. Может, ее догадка ошибочна, и до базы всего пара сотен километров. А такое расстояние я смогу пройти даже по песку.

Пока тянулась ночь, я переделал очки с усилителем изображения, приспособив их под шлем моего костюма, добавив к ним голографический проектор, позволяющий Бритни показывать мне изображения. Я даже откопал и подключил для нее все телеметрические приборы, совместимые с моим костюмом. Она и теперь не могла считывать мои медицинские показатели, зато получила возможность осматриваться в собственных диапазонах длин волн, как видимых для меня, так и нет. Один из найденных датчиков позволит ей увидеть восходящее солнце достаточно хорошо, чтобы определить точный момент восхода. Имея это значение и азимут, она надеялась точно определить наше местонахождение, отыскав криовулкан на карте.

— Ты умеешь засыпать или что-то в этом роде? — спросил я. До того как стать разумной, она могла перейти в режим ожидания, но когда я потом впервые попытался его включить, то услышал такие протестующие вопли, что им позавидовал бы любой подросток. Я никогда больше не повторял такой попытки, но не исключено, что она могла сделать нечто похожее самостоятельно.

— А вдруг я пропущу что-то важное?

— И что, например? Спасение? Как на нас упадет метеорит? — Пожалуй, вероятность обоих событий была велика. — Придумай себе кодовое слово, и я смогу тебя разбудить.

Она долго молчала.

— Нет. Если станет слишком скучно, то я всегда смогу попытаться обыграть себя в шахматы. Или посмотреть видео в реальном времени. Я скачала несколько записей с Корабля на всякий случай.


* * *

Наконец снаружи начало светлеть. До рассвета оставалась еще целая вечность, но пропустить восход стало бы непростительной ошибкой, потому что у нас не нашлось ничего, даже близко похожего на секстант, а мы просто обязаны были поймать солнце над горизонтом. Поэтому я заправил костюм, убедился, что фьюзор доволен и ни в чем не нуждается, и направился к ближайшей дюне — к счастью, гораздо менее крутой и высокой, чем та, первая.

— «Я должен выйти в море опять, в одинокость стихии свободной», — проговорила Бритни, когда мы тронулись в путь. — Только в нашем случае моря состоят из ледяной крошки, и нам надо не выходить, а подниматься.

— Что?

— Это литературная цитата. — Она секунду помолчала. — Зачем тебе понадобились все эти книги в библиотеке Корабля? Ты все равно их не читал.

— Затем, что бесплатно. — Почему я вообще оправдываюсь? Я ведь прекрасно знал, что она проводила в библиотеке гораздо больше времени, чем я. Наверное, для нее это было несколько лишних фемтосекунд, потраченных во время долгой ночной вахты. Мне пришлось ограничить ее бюджет на скачивание книг через систему дальней связи, иначе она меня бы разорила. Теперь я засомневался, что поступал правильно. Она могла занять себя и множеством других способов.

Бритни все еще размышляла о поэзии:

— Следующие строки и вовсе знаменитые.

«И все, что мне нужно — высокий корабль,

и свет звезды путеводной».[11]

Вполне для нас подходит, если считать Солнце звездой.

— Но у нас больше нет корабля. — Ни высокого, ни какого-либо другого.

— Что ж, нет в мире совершенства.

Я поднялся на вершину дюны и уселся лицом на восток.

— Знаешь, — предложила Бритни, — мы можем вместе посмотреть фильм или даже почитать книгу. Я могу спроецировать те, что скачала. Лучшие из них такие же, как про Эсфирь.

— Что, фаталистичные? — Этого мне только не хватало.

— Скорее, снимающие тревогу. Но это не то, что я имела в виду. Я прочла целую кучу книг на библейские темы, и очень многие полагают, что в реальности никакой Эсфирь не существовало. Но что интересно, для тех, кто писал про нее, это не имеет значения. Это наподобие Джека Лондона. Выдумка, но правдивая. — Долгая пауза. — Нечто вроде тебя.

— Как это? — Не уверен, что мне хотелось это знать.

Она снова ответила не сразу, и я задумался, уж не сожалеет ли она о таком выводе.

— Это трудно объяснить, — произнесла она наконец. — В тебе таится гораздо больше, чем ты желаешь показать. Это как поэзия. Ты отправляешься во все эти пустынные, безлюдные и прекрасные места — а затем пытаешься спрятать свою душу, словно боишься той силы, которая в ней заключена. Не могу выразить это лучше. Наилучшие поэмы, фильмы, книги и музыка такие же. Ты, очевидно, в молодости их читал, смотрел и слушал, поэтому знаешь, о чем я говорю. Они заставляют твою душу страдать, но это сладкая мука, и я лучше умру здесь, страдая, чем никогда не познав ее. Об этом есть такие строки… — Она внезапно смолкла. — Проклятье… — И потом долго молчала, пока небо на востоке превращалось из темно-оранжевого в светло-оранжевое.

Но мне оно и теперь казалось небом в аду.


* * *

Прошел еще час, пока рассвет медленно полз вперед. На кошачьих лапках? Или это про туман? Бритни была права. Я все это читал, видел и слушал. А потом сбежал от этого и от всего остального, и оно оказалось в моей библиотеке только потому, что входило в стандартный развлекательный пакет.

На сей раз молчание прервал я:

— Почему ты женщина?

До того как стать разумной, она перепробовала много интерфейсов, меняя возраст и пол, но персоны Бритни среди них не было.

— А почему ты мужчина?

— Ну, это легкий вопрос. Икс-хромосома и игрек-хромосома. Просто так получилось.

— Вот и я думаю, что со мной тоже так получилось. Может, по чистой случайности. Может, я как-то отреагировала на то, каким способом оказалась создана. А может, просто играю в твою противоположность.

— А если бы ты имела тело, то какой бы приняла облик? — Прежде я ее ни о чем подобном не спрашивал. Никогда не хотел, чтобы она была настолько человеком. — Выбери себе аватар и покажи.

После долгого ожидания я увидел картинку. Блондинка. Голубые глаза. Волосы собраны в хвостик. По-спортивному подтянутая, но немного напоминает старшеклассницу. Словом, хорошая девочка с хорошим поведением.

— Ты именно так видишь себя или хочешь, чтобы я такой тебя представлял?

— Не знаю. Иногда я героиня одной из книг. Иногда физик-теоретик. У меня нет такого своего образа, который разговаривал бы с тобой. Если этот тебе не нравится, то как насчет такого? — Блондинка исчезла, сменившись смуглой брюнеткой в блестящих бусах и чисто символическом бикини.

Я видел много подобных женщин, а с некоторыми был знаком. Кое у кого из них даже имелись мозги. Но они не были Бритни. Наши отношения были достаточно странными и без этих картинок. Бритни была моей дочерью, протеже, наставницей и спутницей жизни — и все это одновременно. Я бы страдал, если бы она не была привлекательной, и ревновал, если бы была. Явная проигрышная ситуация.

— Скверная идея, — прокомментировал я.


* * *

Наконец солнце выглянуло из-за горизонта. Во всяком случае, так сказала Бритни. Я так ничего и не увидел.

— Ну, какие у нас плохие новости?

— Хуже, чем я надеялась. Восемьсот сорок пять километров, плюс-минус пятнадцать. И, если не собьешься с пути, первые семьсот надо пройти по песку.

— Погано.

— Ага. Хорошая новость в том, что отыскать базу будет легко. Ее окрестности очень подробно нанесены на карту.

На Земле, если тебе каждые несколько дней будут сбрасывать припасы, на такое путешествие уйдет месяц, если не больше. Мне же понадобится так много снаряжения, что я, пожалуй, не пройду и километра. А если стану тащить все эти припасы по частям, бегая вперед-назад, то воздух у меня кончится, когда я преодолею лишь малую часть пути. Но разве у меня есть другие варианты? Если я пойду к базе, у меня хотя бы появится надежда. И еще у меня есть компаньон, вместе с которым можно хоть что-то сделать, а не стоять, глядя, как на тебя падают осколки.

Я неожиданно понял, почему запнулась Бритни, когда подыскивала аналогию. Потому что подумала о любви и утратах… и что лучше взяться за руки перед лицом смерти, чем встретить ее в одиночку.

Вот и получается, что, несмотря на все мои попытки этого избежать, я нашел того, кого смогу взять за руку. Просто у нее не было рук. Вместо них она предложила мне картинки.


* * *

Наверное, мне следовало бы вернуться к контейнеру и сразу начать упаковывать вещи. Но я продолжал сидеть, отчасти жалея себя, отчасти растягивая последние секунды бездеятельности, повторить которые мне, возможно, уже будет не суждено.

Порыв ветра дернул парашют, все еще присоединенный к контейнеру. Я похлопал руками по песку, вызывая миниатюрные лавины и вспоминая дюны Келсо. Перед смертью я, наверное, попробую заставить и эти дюны зазвучать. Бритни была права: я убегал от многого, в том числе от собственной души. А может быть, много лет назад я так и оставил ее в тех песках.

Я подбросил горсть песка и посмотрел, как ее рассеивает ветер, вновь думая о том, что надо вставать и изобретать способ превращения себя в собственную вьючную лошадь. Но меня удерживала инерция. Сидя здесь, я тратил мало кислорода. Жалость к себе проходила, сменяясь умиротворенностью, какой я не испытывал уже очень давно. Есть нечто успокаивающее в зрелище песка, гонимого ветром.

Моя дюна была частью гребня, тянувшегося, насколько я мог видеть, более или менее в направлении исследовательской базы. По словам Бритни, непрекращающийся ветер на Титане был следствием притяжения Сатурна, гнавшего в его атмосфере своеобразную приливную волну. Не такой уж он был и сильный, но при слабой гравитации и плотном воздухе его вполне хватало, чтобы выстроить дюны в длинные «вельветовые» гребни — достаточно широкие и тянущиеся на большую часть пути до исследовательской базы. Достаточно широкие…

Идея начала обретать форму.

— Бритни, — поинтересовался я. — Что ты знаешь о катании на досках по песку?


* * *

Как выяснилось, знала она немного, но идею ухватила быстро. И все же миновало еще почти семьдесят два часа, прежде чем мы оказались готовы отправиться в путь, и нам никогда бы это не удалось без фьюзора и снаряжения из контейнера.

Наилучшим строительным материалом оказались ящики, которые я разрезал на полосы электрическим резаком. Бритни разработала «пескодинамичный» дизайн, к которому я добавил румпель и полосу на днище наподобие киля, что давало нам возможность идти галсами — хотя, по ее мнению, если ветер окажется встречным, будет проще его переждать, оставаясь на месте.

— По большей части ветер будет дуть или сзади, или слегка по правому борту, — сообщила она тоном старого морского волка. — А я спроектировала сани для максимальной эффективности при таком способе передвижения под парусом.

Главной ее заботой было трение. Теоретически, мне следовало бы чем-нибудь смазать днище, но если и имелся способ изготовить смазочный состав из перцового экстракта и концентрата лайма, нам он не был известен.

— Используй доски разной толщины, — посоветовала Бритни. — Парусов у нас избыток, и мы почти все время будем двигаться вдоль гребней, а не пересекать их. Лишний вес тут не имеет значения.

Затем я извлек из стен контейнера несколько зажимов, чтобы оснастить наши сани ящиками для груза. В одном из них я проделал дыру и пропустил сквозь нее шноркель для фьюзора, набил оставшееся место припасами и настроил фьюзор так, чтобы его избыточное тепло не давало припасам замерзнуть. В другие ящики я сложил запас кислорода, дистиллятор, инструменты и все прочее, что могло нам понадобиться. Чипы с фильмами я тоже прихватил. У ученых на базе есть проигрыватель, и Бритни станет не единственной, кто оценит такой подарок.

Затем, пустив в ход ремни, вырезанные из чьей-то очень дорогой «шкуры», я смастерил из них нечто вроде плетеного стула, подарив себе возможность поспать, пока Бритни будет у руля.

После этого нам осталось лишь заняться полотнищами и сервомоторами, а также запасными электрокабелями на тот случай, если кабели, ведущие от фьюзора к моторам, оборвутся. При необходимости я мог бы управлять парусами и вручную, но тогда нам пришлось бы останавливаться, когда мне понадобится выспаться.

Наконец пришло время отчаливать. При установке парусов возник момент, когда я испугался, что сани отправятся в путь без меня. Реальной опасности не было — Бритни могла управлять сервомоторами по радио, да и ветер был легким. Но все же поволноваться мне пришлось.

План был таков: я почти все время провожу в санях, отдыхаю, экономлю кислород и отправляюсь размяться, лишь когда мне надоедает сидеть или когда надо облегчить сани, чтобы перевалить через большую дюну.

Мы стартовали по лощине между дюнами, затем медленно поднялись по склону, чтобы поймать сильный ветер на гребне. Обернувшись, я увидел серебристый корпус контейнера, окруженный разбросанным оборудованием и кусками упаковочных ящиков. Да, очень по-людски оставлять за собой такой беспорядок. Пусть это и был для меня «дом вдали от дома», все же я с облегчением бросил на него прощальный взгляд. Интересно, как быстро песок его скроет?

А потом мы оказались на гребне.

— Ух ты! — воскликнула Бритни, поиграв сервомоторами. — Два километра в час. Если только мы не попадем в очередную бурю, быстрее этот кораблик вряд ли поплывет.

При такой скорости у нас уйдет почти два местных дня, чтобы пересечь дюны. А если ветер переменится, то и дольше. Целый земной месяц. А потом еще несколько дней пешком. К тому времени я хотя бы избавлюсь от большей части снаряжения. И с помощью резака даже смогу изготовить нечто вроде рюкзака из кусков паруса, чтобы нести все необходимое. Тогда за плечами у меня и Бритни уже окажется месячное путешествие через пески.

Я уселся на стул, наблюдая, как ветер наполняет паруса. Доберемся ли мы? Впервые шансы стали в нашу пользу, и я ничего больше не могу сделать, чтобы перетасовать колоду получше. Не говоря уже о том, что при любом итоге мы сейчас делаем то, чего до нас не пытался сделать никто. А часто ли вам выпадает возможность сказать такое?

При нормальной силе тяжести сиденье оказалось бы неудобным, но здесь ремни поглощали толчки и виляние саней, превращая их в плавное, почти гипнотическое покачивание. Пусть не идеально, но вполне терпимо.

На гребне дюны Бритни слегка изменила курс, чтобы следовать вдоль равнины, а не пересекать ее. Блинчатый купол позади нас превратился в оранжево-черную массу, уже заметно отдалившуюся. Дюны впереди растворялись за горизонтом.

Я откинулся на спинку, размышляя об огромных расстояниях. О разнице между уединением и открытым пространством, между одиночеством и тем, когда ты один.

— Ты много фильмов скачала из Корабля? — поинтересовался я. — Выбери какой-нибудь и покажи. — Я потянулся, стараясь устроиться как можно удобнее. — Только чтобы фильм был хороший.

Дюна под нами загудела.

Этот звук не очень-то напоминал гобой, но меня и такой вполне устраивал.


Перевел с английского: Андрей НОВИКОВ.


ЛАБИРИНТ БРИТНИ

Повесть

Richard A. Lovett. Brittney's Labyrinth. 2008

Как и предполагали наши прозорливые читатели, героям удалось спастись из песков Титана. И вот теперь они ломают голову: кто таков их очередной наниматель. Не раз Флойд Эшман попадал в безвыходные ситуации. Только благодаря имплантированному искину по имени Бритни он всё еще жив…



Представьте, что вы один в целом мире. А потом представьте, что в ваш лагерь является незнакомец.

Должна отдать Флойду должное — у него несомненный драматический талант. Конечно, я сама виновата, что рассказала ему о Шеклтоне. Из-за этого, опять-таки по моей вине, год спустя мы оказались возле Сатурна, каталогизируя булыжники в его кольцах для Торренса Рудольфа III. Хотя меня ошеломило, что Флойд не отказался наотрез, едва услышав подобное предложение. Ну что в людях есть такого, что заставляет их мчаться, сломя голову, навстречу своим худшим подозрениям? Я знаю, что мне не нравится, и микрогравитация в этот список точно входит. А Флойд… ему необходимы открытые пространства. У него нет клаустрофобии — ведь он пилот буксира, в конце концов. Но он ненавидит места, где на него может что-нибудь упасть. Так почему, во имя космоса, он пожелал связаться с гравитационным калейдоскопом внутри колец и уж тем более ползать в них наподобие крота, рискуя быть раздавленным?

К сожалению, из нас двоих ноги есть только у Флойда, поэтому в таких ситуациях мое мнение обычно не принимается во внимание.

Очевидно, одним из факторов стали деньги, но мы в них не нуждались. Во всяком случае, не в таком количестве. И не с тех пор, как мы заставили страховую компанию действительно прочитать дополнительную статью о полном возмещении убытков, имевшуюся у Флойда в страховке на корабль.

Однако я забегаю вперед.

Суть не в том, что параллели выглядели настолько очевидными. Шеклтон был исследователем, который избежал смерти, переплыв в открытой лодочке более тысячи миль самых штормовых вод на планете. Мы с Флойдом соорудили сани, чтобы пересечь сотни километров песчаных дюн. Шеклтон выбрался на берег гористого острова, который ему пришлось затем пересечь пешком. Мы с Флойдом поступили так же. Ну и что с того, что Шеклтон проделал такое в Антарктике и сотни лет назад, а мы — на Титане? Парусник есть парусник, и неважно, плывет он или скользит по песку.

Конечно, из-за этой аналогии я ему о Шеклтоне и рассказала. Мы провели в санях уже тридцать два дня. Мне надо было о чем-то говорить. В том числе и о теплом приветствии; «А ты кто такой, черт подери?», которое услышал Шеклтон, наконец-то добравшись до цивилизации. Но я упомянула об этом, только потому что история оказалась хороша, а не потому что мне пришло в голову, будто мы попробуем ее скопировать. В конце концов, весь последний день мы поддерживали радиоконтакт с базой ученых на Титане. Но как только у Флойда под черепушкой заводится идея, выбить ее оттуда уже невозможно.

— Мы прошли почти весь путь, — настаивал он. — Я хочу увидеть их лица.

Как оказалось, лица первого встреченного человека нам разглядеть почти не удалось, зато «язык его тела» поведал немало. На нем был старомодный герметичный скафандр с большим круглым шлемом, на лицевой щиток которого выводилось столько разной телеметрии, что для наружного обзора (и чтобы разглядеть нас) свободного места почти не оставалось. Выяснилось также, что хотя в контейнере с оборудованием для специалистов с научной базы на Титане, в котором мы с Флойдом совершили аварийную посадку, среди всего прочего имелись два костюма-«шкуры», ученые, выходя наружу, привыкли видеть друг друга (даже при атмосферном давлении на Титане в 1,6 земного) — как бы это сказать? — пухлыми.

Флойд никогда не смотрелся толстяком, но когда я потом увидела его в зеркале, он выглядел просто истощенным. После месяца в «шкуре» и полужидких полевых рационов его ребра можно было пересчитать сквозь костюм. Добавьте к этому зрелищу полости со сжатым воздухом за плечами и на передней стороне бедер — и вы поймете, почему он больше походил на инсектоида, чем на человека. На мой взгляд, сюрприз для парня в герметичном костюме оказался большим, чем он заслуживал. Но я всегда была взрослее, чем Флойд. Достаточно взрослой, чтобы на его месте связаться с учеными по радио, попросить выслать навстречу вездеход и проехать несколько оставшихся до базы километров. Но вы понимаете, что значит для мужчины попросить помощи.

Как бы то ни было, едва парень перестал вопить, мы с Флойдом стали знаменитостями.

Кстати, полное имя Флойда — Флойд Эшман. Он предпочитает, чтобы его называли Феникс, но от меня вы этого не дождетесь. Он утверждает, что так называется его родной город, но это лишь предлог. Эшман*? Феникс? На мой вкус, слишком вычурно.

Я Бритни. Наверное, меня тоже можно называть Эшман — большая часть прессы так и делает, — но у меня нет фамилии. Я симбионт Флойда и живу в нескольких компьютерных чипах, имплантированных между его ребер. Всего чипов двенадцать, хотя при необходимости я могу обойтись и меньшим их количеством.

Флойд — существо из плоти и крови сорока восьми лет. Я… ну, в новостях это любят называть «квантовой пеной», но это относится лишь к чипам. Настоящая «я» появилась на свет лишь два года назад, хотя, будь я человеком, то настояла бы на том, что мне лет девятнадцать. Может быть, двадцать.

Флойд однажды спросил, как я определяю свой возраст. Я ответила, что делаю это на основе собственных ощущений. И еще смотрю много фильмов, хотя они далеко не лучший эталон для сравнения. Я могу в определенной мере управлять своим взрослением, поэтому, когда мне исполнилось восемнадцать, я решила немного притормозить, иначе года через два стану старше Флойда, а ему такое может не понравиться. Он уже охотнее принимает мою помощь, но наверняка проявит больше упрямства, если я начну вести себя, как заботливая мамаша.

Конечно, знамениты мы или нет, но прошло немало времени, прежде чем мы смогли улететь с Титана — ведь ученые на базе не обзавелись лишним кораблем, готовым вернуть нас на орбиту. Потом нам пришлось торчать на базе Я пет, препираясь со страховой компанией по поводу нашего погибшего корабля.

Едва я поняла, что они не собираются платить немедленно, прошла ускоренный курс по страховому законодательству. Ладно, это был не настоящий курс — просто залезла в Сеть и прочитала все, что смогла отыскать. На этот раз Флойд не стал жмотничать из-за оплаты доступа к Сети, хотя данные я качала аж с самой Земли. Вообще-то, иногда его жалобы имеют основания. Стоит мне увлечься, подключившись к скоростному каналу (если бы они еще имелись где-либо, кроме как на Япете), я могу пропустить через себя неплохую библиотеку всего за пару дней.

Флойд уже давно установил мне дневной предел скачивания. Это вынудило меня различать два вида чтения: информация и для удовольствия. Информация — это то, что нужно сейчас и немедленно. Все остальное читаю медленно, смакуя. Наверное, отчасти из-за этого я люблю фильмы — просто могу запустить их на просмотр в реальном времени. Шекспир тоже хорош. Но есть много такого, что не захочется смаковать, особенно если умеешь думать так же быстро, как я.

Впрочем, мне не потребовалось долго разбираться, чтобы понять: страховая компания пытается отделаться от нас по дешевке. Наверное, их регулятор с трудом сохраняла серьезное лицо, когда пыталась убедить нас, что погубивший наш корабль кусок неизвестно чего размером с бейсбольный мяч можно приравнять к обычному износу и амортизации. И даже для системы Сатурна, где летает бесчисленное множество таких булыжников, вполне очевидно, что это он наткнулся на нас, а не наоборот. Я могла указать еще около двадцати мест в страховом полисе, означавших, что это не наша вина.

Из меня, наверное, получился бы неплохой юрист, хотя страховое законодательство — вещь очень скучная. В основном это просто оболочка для юридического жаргона, специально созданная настолько сложной, что человеческий разум не в состоянии охватить ее целиком. Однако любой более или менее приличный искин способен этот клубок распутать — но будучи разумной, я лучше замечала юридические ловушки, да и личная заинтересованность в результате тоже оказалась далеко не лишней.

Когда я добралась до сути, то увидела, что страховка четко распространялась и на попадание метеорита. И она обещала замену корабля немедленно, а не доставку его через пять лет в грузовом контейнере, запущенном с малой скоростью от самой Земли. Поэтому компании пришлось завязать с попыткой надувательства, отыскать корабль и срочно отправить к нам, снабдив парочкой скоростных разгонных модулей. Хотя под конец они немного запаниковали, когда нам пришлось отметить, что никто и никогда не сможет отнести попадание метеорита в категорию акта войны или терроризма — если только в Облаке Оорта не сидят инопланетяне, швыряющие в нас метеоритами, как мальчишки бросают камешки в пруд.

Юриспруденция — вещь довольно забавная. Но без страховых компаний я как-нибудь проживу.

Мне все еще недостает нашего старого корабля, однако и наш новый тоже очень неплохая жестянка. Его искин все еще тупой, как бревно, но чудеса ведь случаются. Если он когда-нибудь проснется, я хотела бы в это время находиться рядом. Было бы очень здорово, окажись кто рядом, когда это произошло со мной. Представьте, что вы рождаетесь уже с полным сознанием и приличным образованием и оказываетесь в мире, где ничего не видно, не к чему прикоснуться и не с кем поговорить, кроме тупого искина, который даже не придумал себе имени. У меня имелась только развлекательная библиотека Флойда, чтобы убить бесконечное время до прибытия спасателей, и как раз тогда я научилась смаковать книги, поэтому «бесконечное» — не такое уж большое преувеличение. Библиотека у Флойда оказалась не очень богатой, а если вы устроены, как я, то в перечитывании реального смысла нет: вы или запоминаете текст целиком, или сохраняете несколько кусочков, достойных запоминания, и стираете остальное.

Подозреваю, что из меня получился бы и неплохой профессор-литературовед.

Однако в то время я знала лишь то, что Флойд жив, но находится без сознания, и что его выбросило извержением гейзера с поверхности Энцелада — либо с огромной скоростью, так что мы теперь всего лишь новая частичка кольца, или медленнее, и тогда мы рано или поздно плюхнемся обратно, причем с такой силой, что он уже никогда не очнется.

Должно быть, именно осознание страха каким-то образом воздействовало на биты моей виртуальной сущности и оживило меня. У меня сохранились воспоминания о прежнем существовании, однако они, как фильмы: это чьи-то воспоминания, но не мои. С той секунды, как под нами сработал гейзер и Флойд потерял сознание, у моих воспоминаний появился другой привкус.

Утрата поступающей информации тоже могла сыграть определенную роль. Большая часть систем в костюме Флойда отключилась вместе с его органами чувств, поэтому я знала лишь, что мы, наверное, умираем, а я понятия не имею о том, что происходит. Телеметрия Корабля была бесполезна. Его приборы не могли даже увидеть нас и уж тем более рассчитать нашу траекторию. А корабельный искин был слишком туп, чтобы вести разговоры сложнее таких: «Вызови помощь!» (это говорю я); а мне в ответ: «Связываюсь с базой Япет. Расчетное время прибытия — восемьдесят четыре часа и двадцать три минуты».

Извините. Неприятные воспоминания.

По этой причине я и не люблю микрогравитацию. Когда что-то случается, остается слишком много времени на размышления, пока не выяснишь, что же тебя в конце концов ждет. Некоторые вещи действительно не стоят того, чтобы их смаковать.


* * *

Вот так мы и связались с Торренсом Рудольфом III. Мы, разумеется, попали в некоторые выпуски новостей, но тот ученый, которого при виде нас едва не хватил сердечный приступ, оказался рассказчиком, никогда не упускающим возможности приукрасить события. Репортеры едва не съели его живьем. Потом Флойд поведал им о Шеклтоне, и система Сатурна внезапно стала новой Антарктикой. Я тоже дала несколько интервью, но ко мне по большей части относились как к обычному тупому искину, который просто выдает запрограммированные фразы: «Это было действительно страшно» или «Править санями под парусом было интересно». Остальные и вовсе не снисходили до общения со мной.

Торренс Рудольф оказался еще хуже.

Официально его звали Т.Р. Ван Делп III, но мы связались с ним 24 декабря, и у него был большой красный нос, поэтому я не удержалась от искушения и прозвала его Рудольф.[12] «Т» действительно означало «Торренс», но, сколько я ни копалась в Сети, так и не смогла выяснить, что означает «Р». Он хотел, чтобы его называли «Т.Р.», но в нашей команде он оказался главным, а типы наподобие него просто заслуживают прозвища. Наверное, мне не следует так сурово относиться к флойдовскому «Фениксу».

Когда Рудольф связался с нами впервые, он даже не соизволил признать мое существование, а лишь спросил Флойда, действительно ли его имп (мне это слово пришлось искать в словаре, поскольку я думала, что это какой-то сказочный персонаж)[13] умеет интуитивно находить дорогу.

— Передай этому челу, что я с этим прекрасно справляюсь, — сказала я Флойду, когда словарь выдал: имп = имплантант (устар., жарг., обычно унизит.). И кто из нас задает тупые вопросы? Как же иначе мы смогли бы выжить на Титане?

Но Флойд лишь поинтересовался, какие поиски и какой дороги Рудольф имел в виду. Тот выдал длинный список, начиная с ситуации, возникшей у нас на Титане — когда нет ни карты, ни спутниковых маяков и очень мало полезных ориентиров. Я все ждала, когда Флойд опросит, где именно это будет необходимо. Или Рудольф полагает, что это нечто вроде игры? Может быть, для какого-нибудь туриста игра в затерявшегося исследователя и похожа на развлечение. Но только если ты никогда не оказывался в ситуации, когда не можешь выйти на связь, не можешь сделать точную привязку на местности и все зависит от твоей способности угадывать направление. Тогда становится как-то не до веселья.

Извините, опять неприятные воспоминания.

А потом Рудольф заговорил об исследовании пещер.

Ладно, пещера — это ситуация, когда вы действительно не способны позвать на помощь, даже при наилучших обстоятельствах. Но заблудиться в пещере — наименьшая из проблем, что бы там ни говорил Том Сойер.

Но все же я не смогла поверить, что Флойд не отказался сразу и окончательно.

— Ты что, с ума сошел? — спросила я. Для разговоров с людьми я использую канал связи, но с Флойдом способна разговаривать наедине, через нервный индуктор, связывающий меня с его слуховым нервом. — Ведь он говорит о пещерах,

— Да, — ответил Флойд тихо, чтобы его слова не уловил микрофон. — Может быть, настало время избавиться от этого комплекса. Хотя я думаю, что он говорил гипотетически.

И он сменил тему. У людей есть особенности, которые я вряд ли когда пойму. А может быть, все дело в тестостероне. Насколько я могу судить, без него мир стал бы лучше.


* * *

Не могу сказать точно, почему Рудольф выбрал именно нас — или потому что мы стали знамениты, или (теперь) оказались владельцами лучшего буксира в системе Сатурна.

Ладно, это был также единственный настоящий буксир в системе Сатурна. Работой нас не заваливали, поэтому новый корабль Флойда служил ему и домом. И по этой же причине ему приходилось быть достаточно гибким в выборе работы — даже задуматься о предложении наняться в проводники.

Рудольф настоял на подписании официального контракта, который, когда мы его получили, оказался даже круче страхового полиса на бедный старый корабль — с пунктами о возмещении ущерба, соблюдении секретности и праве наложения ареста на новый корабль Флойда в случае нарушения любого из обозначенных пунктов.

— Ты уверен, что хочешь такое подписывать? — спросила я. Хорошо уже, что там ничего не говорилось обо мне, в качестве дополнительного залогового обеспечения.

— Это просто стандартный текст. Ничего особенного.

— Тогда зачем он ему понадобился?

— Он таким образом ведет дела. И предлагает много денег.

— Слишком много. Как будто хочет нас купить.

— Ну и что? Если он богат и хочет транжирить, почему бы и нет* Просто он задел твои чувства тем, что игнорирует тебя.

Мне пришлось над этим подумать. Я все еще учусь самоанализу. Мне и так нелегко объяснить поступки Флойда.


* * *

Единственное, что я знала наверняка: сразу после подписания контракта Рудольф залез в частный контейнер (или капсулу — называйте, как хотите) и запустил себя электромагнитной катапультой по гиперболической траектории с длительностью полета всего в двадцать пять дней, что, наверное, обошлось ему в небольшое состояние, а потом по-ковбойски затормозил, облетев Сатурн, что доказывает или его полное безрассудство, или беззаветную веру в систему наведения контейнера. Впрочем, это сэкономило нам три недели, которые пришлось бы потратить на гонку за его капсулой и вылавливание. А может быть, им легко овладевала скука. Или он дорого ценит свое время. Как бы то ни было, я попыталась убедить Флойда, что поступки Рудольфа означают одно: он легко идет на риск.

— Не-а, — возразил Флойд. — Готов поспорить: он нанял дюжину спецов, и они ему рассчитали траекторию до микрона.

В корабле не нашлось каюты для Рудольфа, когда мы подобрали его контейнер. Наш корабль — всего лишь кабина, двигатели и захваты, а в кабине едва хватает места для пилотского кресла и закутка для физических упражнений. И пока мы не добрались до Япета и не наняли челнок для посадки, единственная разница между общением с Рудольфом на Земле и общением с ним же в полете свелась к отсутствию пауз между вопросом и ответом, пока сигнал летел к Земле со скоростью света, а потом возвращался. Да и Рудольф оказался не очень-то болтлив. В этом он немного похож на Флойда.

Зато капсула у него была впечатляющая: намного больше нашей кабины и гораздо лучше оснащенная. Всякий раз, когда он разговаривал с Флойдом по видеосвязи, я заглядывала через плечо, изучая ее. Флойд поступал так же.

— Похоже на каюту первоклассного лайнера, — заметил он, — только лучше.

— Намного лучше. — Хотя в такой глуши, как здесь, первоклассные лайнеры не летают. — И еще она набита оборудованием. Видишь ящик позади него? Это «Спектрум-12000».

— А что это? — спросил Флойд тоном, которого я научилась остерегаться.

Взрослея, я поняла, что Флойд не любит сократовский метод познания. Он называет его «игры в угадайку» и обвиняет меня в том, что я важничаю. А это странно, потому что когда я занималась страховым правом, то обнаружила: профессора права всегда учат таким способом, и никто их ни в чем не обвиняет. Но Флойд староват для студента, так что, может быть, причина в этом. В любом случае, ему это не нравится. К тому же, если говорить честно, я сама понятия не имела бы о том, что это за штуковина, если бы мы находились дальше нескольких световых секунд от инфосети на базе Япета.

— Такие анализаторы называют «лаборатория в ящике», — пояснила я. — Большая производительность, но низкая вариабельность.

— Что?

— Это значит, что он может прогнать много образцов, но проанализировать каждый лишь по нескольким параметрам. У него там целая куча всякой всячины. Я все еще пытаюсь догадаться, для чего нужны некоторые из них, но уже точно распознала детектор кварков и анализатор звездных спектров. Еще у него есть пять костюмов-«шкур», целая куча перчаток и ботинок, а также…

— Ну и что с того? Очевидно, он любит всяческие игрушки. Когда-нибудь я выкрою время и научусь лаконичности. Проблема в том, что в жизни столько интересного.

— Не совсем так.

Я смогла бы узнать больше, если бы у меня хватило решительности прощупать компьютерные системы контейнера Рудольфа. Флойд стал бы возражать, но я терпеть не могу тайн. Хватит с меня и того, что я добавила себе лишний год возраста, когда решила сдержать этот порыв. Но в тот единственный раз, когда я попыталась залезть в контейнер Рудольфа — просто чтобы слегка развернуть камеру и разглядеть кое-что получше, — я наткнулась на весьма серьезную охранную программу, которой едва не удалось меня поймать.

В итоге я располагала лишь чуть более полной информацией о Рудольфе, чем узнала из Сети — одновременно и обильной, и недостаточной. Если верить Сети, он разбогател на рынке фьючерсов — астероидный иридий, медь из срединно-океанского разлома — и даже кое на каких спекуляциях, касающихся гидротермальных скважин на Европе (если связанные с этими скважинами ограничения по охране окружающей среды будут когда-либо сняты). Насколько я могла судить, он никогда реально ничего не добывал, а только покупал и продавал права, но очень неплохо на этом заработал и, безусловно, мог себе позволить нанять нас на любой желаемый для него срок.

Однако ни одна из этих причин не объясняла присутствия оборудования и приборов в его контейнере.

Но Флойда это не волновало:

— Расслабься, ладно? Он всего-навсего богатый старатель, играющий в туриста. Что в этом странного? И зовут его Т.Р., черт побери.


* * *

База Япет находится на поверхности этого спутника Сатурна, и ни контейнер Т.Р., ни корабль не рассчитаны на жесткую посадку. Это означало, что нам наконец-то предстоит встретиться лично, на борту челнока.

Лицо Рудольфа на экране соответствовало его носу: широкое и красное, с гривой вьющихся волос, нависающих над кустистыми бровями, и с щеками, усеянными крапинками, которые в будущем могут потребовать услуг онколога. Космические ожоги? Или слишком много дней в тех местах Земли, где поврежден озоновый слой? Поиски в Сети не дали ответов, но его внешность выказывала человека, который систематически пренебрегал УФ-фильтрами. Его опенка по моей шкале поднялась на пару пунктов. Где бы он ни рисковал заработать меланомы, происходило это в суровых местах и в условиях, которых большинство богатых людей предпочли бы избежать.

При личном контакте он отнесся ко мне не лучше, чем при общении через коммуникатор. Он сосредоточился на Флойде, пожав ему руку так крепко, что я даже почувствовала, как тот поморщился, хотя я и не подключена к его тактильным ощущениям. Рудольф широко улыбался, голос был таким же дружеским, как и рукопожатие, и еще он постоянно обнимал Флойда за плечи и приближался к нему, когда говорил — как будто в его голосе не хватало децибел! Как написано в книгах по психологии, такое поведение типа «свой в доску парень» означает всего-навсего «правильного мужика, слегка вышедшего за границы своей зоны комфорта». Но я продолжала гадать, не слишком ли нарочито такое поведение Рудольфа.

Флойд даже слушать об этом не захотел:

— Да, он ведет себя немного наиграно, но только не надо об этом, ладно, Бритни? Ему просто не хватает чувства меры, вот и все.


* * *

Не успели мы совершить посадку на базе Япет, как Рудольф заявил, что намерен отправиться в турпоход.

Когда-нибудь Япет станет раем для туристов. Вид на кольца такой, что дух захватывает, местность драматично впечатляющая, звезды яркие, как в космосе. Будь эта луна еще и более плоской, по ней было бы легко ходить, потому что, несмотря на свой довольно большой размер — примерно тридцать процентов диаметра Титана, — плотность у нее гораздо меньше, и сила тяжести, соответственно, тоже. Впечатляющие 0,023 g. Немного, но в пять раз больше, чем на Эн-Целаде, к тому же никаких гейзеров, вышвыривающих тебя в космос.

Зато чего здесь в избытке, так это мест, откуда можно упасть. Если точнее — гор. И огромных. Представьте марсианскую гору Олимп, но только более крутую и до пятнадцати километров высотой. Если сравнивать по способности убить альпиниста, то утесы на Земле опаснее из-за высокой силы тяжести. Но, как сказал некий альпинист в одном из фильмов, из которого я решила сохранить только отрывки: «Мертвый есть мертвый». Когда определенная черта пройдена, высота падения уже не имеет значения.

Вы можете предположить, что Я пет очень хорошо изучен. И хотя его обследовали несколько геологических экспедиций (наука — один из немногих товаров, которые система Сатурна может предложить на экспорт), сама база ничего особенного не представляет: шахты по добыче льда, жилые помещения и место, чтобы передохнуть между работами. Сюда легко попасть и отсюда легко улететь, но расположена база на луне достаточно большой, чтобы создать впечатление настоящей планеты. Насколько мне было известно, до нас здесь еще никто не «ходил» в экспедиции.

— Для этого я тебя и нанял, старина Флойд, — сообщил Рудольф. — Ты ведь знаешь, как надо себя вести в таких местах. Так что давай готовиться. У меня в контейнере есть все необходимое.

Разумеется, это означало, что нам придется вернуться на орбиту за снаряжением, а это напрасная трата топлива. Вот одна из проблем, когда имеешь дело с богатыми парнями — они думают, что раз топливо добывают на Япете, то оно бесплатное. Зато Флойду удалось переночевать в гостевом «домике» и принять настоящий «гравитационный» душ, который он счел роскошью, даже несмотря на то, что при такой малой гравитации мылся он скорее в тумане, чем под душем.

А Рудольф, наверное, счел нормальным, что цена этого душа равна стоимости топлива, потраченного челноком для спуска с орбиты. Возможно, Флойд прав, и Рудольф просто богатенький турист.


* * *

У Рудольфа действительно нашлось все необходимое. Не считая одного из костюмов-«шкур», который я уже видела, он вытащил герметичную надувную палатку, альпинистское снаряжение (на вид позволяющее нам висеть над пропастями, над которыми здравомыслящие люди предпочли бы не висеть), портативную версию лаборатории «Спектрум», а также саморазогревающиеся пищевые рационы, очиститель воды или льда и еще кучу всякого барахла, где наверняка отыскалась бы одежда, в которой удобно лежать в палатке, и надувная подушка, чтобы ему крепче спалось. Когда он свалил все это в челноке, получилась впечатляющая гора. На поверхности Япета она станет весить лишь килограммов двадцать или тридцать, но масса у нее будет такая же, как и на Земле, поэтому нести ее все равно тяжело, особенно по кромке любого из чудовищных местных обрывов. Мне даже представилась эпитафия: «Этот кратер посвящается памяти Флойда и Бритни, которые на краю Офигенно Большой Пропасти обнаружили, что движущийся рюкзак склонен оставаться движущимся немного дольше, чем они предполагали». Или нечто вроде этого. Если постараюсь, смогу придумать и лучше.

Кроме размера кучи снаряжения, трудно было не заметить, что палатка у Рудольфа одноместная. Флойду, очевидно, придется спать в «шкуре». Наверное, Рудольф предположил, что у нас хватает и такого опыта. Бедный Флойд. У меня есть прямой доступ только к двум его органам чувств, и, с моей точки зрения, разница между пребыванием в «шкуре» и на корабле невелика. Флойд сказал, что я счастливая. На Титане на второй неделе пути он попытался объяснить свои ощущения, но лучшая аналогия, которую я смогла провести, это как если бы меня снова и снова заставляли смотреть омерзительно скучный фильм. Или принуждали постоянно быть рядом с Рудольфом.

Но хотя бы едой Рудольф охотно делился — впрочем, особого выбора у него не было. У нас имелось много корабельных рационов, но его припасы оказались гораздо компактнее и легче готовились в полевых условиях.

У Флойда не нашлось рюкзака, чтобы нести все необходимое, но и это, как выяснилось, не имело значения: Рудольф запасся рюкзаком нужного размера. Конечно же, он прихватил лишь один большой рюкзак, а второй (намного меньше) приберег для себя. Тоже мне, сюрприз. Флойду точно придется внимательно следить за тем, куда его заносит на краю обрывов.

С Рудольфом меня примиряло одно. Япет действительно впечатляющая луна, и он выбрал здесь лучшее место для прогулки — экваториальный хребет.

Япет — луна необычная, и вид у нее такой, как будто давным-давно кто-то ее крепко сжал. Это давление образовало гигантский горный хребет точно на экваторе — настолько высокий, что на Земле эквивалентный хребет вознесся бы вершинами в стратосферу, да еще с солидным запасом. Именно здесь можно отыскать самые большие горы.

Рудольф захотел выбрать самую высокую часть хребта и взобраться на его вершину.

— Что? Он рехнулся? — осведомилась я.

— Тише ты, — шикнул Флойд.

Но я уже смотрела на карту. Хребет не будет плоским на вершине — ни одна гора такой высоты не будет плоской на вершине. И там обязательно найдутся места, где идти будет все равно что по шарикоподшипникам. На Япете нет воздуха, поэтому грунт окажется перепахан микрометеоритами и превратится в рыхлую массу, которая начнет скапливаться на более крутых склонах. Не говоря уже о том, что большая часть хребта пересекает темную сторону Япета, а это лишь добавит шебня и осыпей.

Темная сторона называется так не потому, что там всегда ночь, а из-за того, что находится на «передней» стороне планеты, движущейся вокруг Сатурна, и поэтому она «подметает» весь темный мусор, болтающийся на орбите.

У нескольких других лун «передние» стороны также темные, и, согласно общепризнанной теории, причина этого явления в том, что давным-давно в некое (и уже несуществующее) небесное тело со всей дури врезалось какое-то другое, а обломки после столкновения разлетелись по всей системе Сатурна. Может, темное вещество было ядром погибшей луны, а может, фрагментами того, что в нее врезалось. Или того и другого. Я могу написать компьютерную симуляцию, изображающую любое из этих событий.

Существует и другая теория, утверждающая, что весь хребет — это обломки доисторического кольца, рухнувшего на поверхность, а потом застывшего наподобие небесного вулканического пепла. Я могу написать симуляцию и для этого, однако теория не объясняет, почему хребет состоит из совершенно нормального местного льда, лишь припорошенного сверху темным веществом, напоминающим угольную пыль.

Есть и теория о том, что хребет соорудили инопланетяне. Однако зачем они это сделали, история умалчивает. Впрочем, возможно, они уже давно вымерли. Или же действительно затаились где-то в Облаке Оорта и швыряют в нас камнями, надеясь, что мы улетим домой.

А возможно, я насмотрелась фильмов.

Но и книжек я прочитала немало и доподлинно знаю: альпинисты называют такие места «гнилыми горами». И даже если мы не свалимся в пропасть, то кувыркаться пятнадцать километров под горку тоже мало не покажется.

— Откажись. Он псих.

— Тихо! — прошипел Флойд. — Извини, это не тебе, — добавил он. Рудольф приподнял бровь, но промолчал.

— Проклятье, — выругалась я, удивив даже себя. Обычно я не пользуюсь такими выражениями. Но обычно я и не сержусь. — Я тоже в этом участвую. И он об этом осведомлен.

Хотя бы Флойд меня не игнорировал.

— Одну минутку, — бросил он Рудольфу и отвернулся от него. — Мы можем поговорить об этом потом? Вдруг у него просто такая привычка? Или он не знает, на что ты способна. Большинство людей никогда не имели дела с разумным искином, и он вполне может считать, что ты всего-навсего очень хороший интерфейс. Черт, может, он не любит женщин. Кто знает? Это его проблема, а не твоя, но он клиент, так что давай проверим, сможем ли мы дать ему то, что он хочет, не убив при этом себя? Хорошо? Доверься мне. Я тоже видел фотографии этих гор.

Мы решили организовать восхождение с базовым лагерем. Это уменьшало количество груза, позволяло Флойду время от времени спать в челноке и означало, что длительных путешествий по горам не будет.

К сожалению, это также означало, что челнок нам придется делить с Рудольфом, ведь тот намного больше его палатки. Я бы лучше осталась снаружи и спала в костюме. Но, как заметил Флойд, у меня нет носа, а если и бывает зуд, то лишь от любопытства.

Выйдя из нашей базы в челноке, мы попытаемся взойти на вершину хребта, чего до нас еще не делал никто. Я думала, что Рудольфу эта идея понравится, ведь первое восхождение прославит его на всех альпинистских сайтах Сети. Однако свои планы он раскрыл весьма неохотно.

— Ладно, — согласился он наконец. — Но я не хочу просто забираться на вершины. Я хочу обследовать как можно большую площадь склонов.

Флойд не стал комментировать эти слова, а я впервые удержалась от вопроса, какого черта в таком случае мы вообще здесь делаем.


* * *

Во время первого восхождения мы даже близко не подобрались к вершине. Но Рудольфу, похоже, было все равно.

Мы решили устроить базу во Впадине — глубокой долине, разделяющей два параллельных гребня хребта. Из нее подъем оказывался короче, чем с равнин по обеим сторонам. Флойд ожидал услышать возражения, но Рудольф лишь хмыкнул, ткнул пальцем в карту и велел подобрать место «где-нибудь здесь». Выбирать гору для восхождения он тоже предоставил нам.

Япет хорошо нанесен на карты, но эти карты не годятся для прогулок и уж точно не пригодны для альпинистов. Однако во время облета планетки было нетрудно сделать стереоснимки и превратить их в контурные карты. Во всяком случае, нетрудно для меня. Теперь мы смогли выбирать из чудесной коллекции вершин, а также тропы Для подъема, которые не выглядели смертельно опасными — хотя бы на топографической карте с масштабом двадцать метров в сантиметре.

Мы посадили челнок неподалеку от самой несложной на вид горы, высотой всего десять тысяч метров, что втрое выше Эвереста, если измерять его высоту от основания, но зато мы (теоретически) смогли бы вскарабкаться на нее, не зависая над пропастями. Не сомневаюсь, что альпинистское снаряжение у Рудольфа первоклассное, но я была просто счастлива, что нам не понадобится проверять его качество.

Мы вышли из лагеря, прихватив надувную палатку и запасы на трое суток. Сперва мы двигались быстро, но километра через два Рудольф начал делать остановки, чтобы поковыряться в камнях, особенно в самых плотных скоплениях рыхлого темного вещества, из-за которого темная сторона и получила свое название.

Чем бы оно ни было, оно ему понравилось. Но вел он себя далеко не как геолог. Вместо того чтобы собирать образцы в аккуратно помеченные мешочки, он брал горсть здесь, горсть там и кидал все в один мешок.

Этим мы и занимались первые сутки с единственным перерывом на сон. Во всяком случае, спал Рудольф у себя в палатке. На следующий день Флойду это стало надоедать.

— Мы на гору лезем или образцы собираем? — спросил он негромко, чтобы услышала только я.

— Сама не пойму, хоть убей. — К этому времени Рудольф собрал, по моим прикидкам, килограммов тридцать камней — вполне достаточно, чтобы их масса начала влиять на его равновесие при ходьбе не меньше, чем влиял рюкзак за плечами у Флойда. — Но если он и найдет что-то ценное, то никогда не узнает, где был взят этот образец.

— Угу. Я тоже это заметил. — Затем он громко произнес: — Мешок уже почти полный, Т.Р. Помощь не нужна?

Рудольф лишь взглянул на него поверх очередной темной осыпи.

— Если понадобится помощь, я скажу сам. Флойд поднял руки:

— Конечно. Я лишь предложил.

Но Рудольф уже смотрел на гребень, до которого оставались еше тысячи метров.

— Нам ведь уже не добраться до вершины, верно?

— Нет, если ты захочешь дышать на обратном пути, — буркнула я. но не по радио. Если Рудольф не желает со мной разговаривать, то и я с ним не буду.

Флойд ответил дипломатичнее:

— Вероятно, нет. Нам нужно будет возвращаться через…

— Семь или восемь часов, — подсказала я.

— Четыре часа, — сообщил Флойд. — Но зато мы теперь знаем тропу, по которой, как мне кажется, сможем добраться до вершины.

— Прекрасно. — Рудольф лишь бросил взгляд на вершину, до которой мы не дошли. Не больше внимания он уделил и виду, открывающемуся с этого места на долину. — Полагаю, мы не можем спуститься другим путем?

— Это не лучшая идея, — хором ответили мы с Флойдом. Хотя, разумеется, услышал он только Флойда.

— Я так и думал, — буркнул Рудольф, уже начиная спускаться. — Ну и ладно.


* * *

Япет, подобно Луне, всегда обращен к Сатурну одной стороной, и день его длится семьдесят девять земных, поэтому почти ничего не изменилось, когда мы вернулись к челноку.

— Пошли прогуляемся, — сказала я Флойду.

— А откуда мы только что вернулись? — Он говорил негромко, но в тишине челнока Рудольф не мог не догадаться, что он разговаривает со мной. Астронавты уже давно научились ценить тишину. Если люди заперты в летающей коробке 365 дней в году, то любой скрип или гудение могут свести с ума. Тишину же, с другой стороны, всегда можно заполнить, включив личную аудиосистему.

К сожалению, у Рудольфа проблемы с тишиной не было. В том смысле, что, хотя я могла разговаривать с Флойдом наедине, ему становилось трудно отвечать, как только он снимал костюм.

— Скажи Рудольфу, что хочешь сфотографировать местный закат, — добавила я.

— До заката еще дней десять или одиннадцать.

Клянусь, иногда Флойд специально изображает тупого. Но на этот раз он просто устал.

— А ты не можешь говорить здесь?

— Нет.

— Ладно, — вздохнул он. — Я скоро вернусь, — сказал он Рудольфу.

— Делай, что хочешь, лишь бы мы завтра вышли вовремя.

Глаза у Рудольфа были закрыты, но я не могла сказать, размышляет он или почти заснул.

Флойд не произнес ни слова, пока не надел «шкуру» и не запустил откачку воздуха из шлюза.

— Мы могли бы просто воспользоваться микрофоном костюма.

— Да, но я хотела поговорить о нем так, чтобы его не видеть.

Разумеется, я отслеживала телеметрию челнока и могла видеть Рудольфа, но для меня разница имелась. Рудольф не спал, а скармливал кусочки черной породы мини-«Спектруму». Мне стало интересно, знает ли он, что за ним наблюдают? А если знает, то волнует ли его это? Если я для него всего лишь вещь, то для него такое наблюдение могло ничего не значить.

— Для чего ему все это нужно? — спросила я.

— Та щебенка и пыль, что он собирает?

— Да. — Хотя я могла спросить и про мини-анализатор, и про все остальное.

— Может быть, он что-то ищет.

— Для чего? Кстати, даже я на его месте не смогла бы разобраться, где именно образец был сунут в мешок.

— Хороший довод. — Насосы шлюза отключились, и мы вышли наружу. — Ты помнишь, как после извержения вулкана Райнье половину Сиэтла снесло к чертовой матери?

«Помнишь» — слово не совсем правильное, но я об этом читала.

— Да. Хотя снесло далеко не половину. Только парочку пригородов.

— Ладно, но после извержения люди собирали пепел и делали из него всякие штуковины — фигурки снежного человека и медведей гризли, тотемные шесты, макетики кораблей и прочую дребедень.

— Так ты думаешь, что Рудольф планирует открыть сувенирный киоск? И как он его назовет? «Останки планеты X»? — Как называлось то животное из классики, тающее в воздухе? Ага, вспомнила. — Или «Хвосты Чеширского кота?» Но это если предположить, что те камешки имеют хоть какое-то отношение к погибшей луне. Может быть, это всего лишь пыль кольца.

Когда мы оказались снаружи, Флойд и в самом деле решил прогуляться.

— Я не говорил, что на его месте поступил бы так же. Просто людям нравится коллекционировать подобные штучки, и не надо вкладывать в мои слова слишком много смысла.

На базе Япет Флойд подобрал для себя несколько предметов снаряжения, в том числе и прыговые шесты. Он посоветовал и Рудольфу купить парочку, но тот лишь рассмеялся. Дело в том, что планетные крысы из внутренней системы подпрыгивают, когда пытаются идти при низкой гравитации, зря тратя силы на перемещение тела вверх и вниз, а не на продвижение его вперед. Более пологая траектория эффективнее, особенно если ее можно стабилизировать шестами.

Лучше всего это работает на плоских поверхностях наподобие Впадины. Время от времени Флойду приходилось огибать крупные валуны, но при низкой гравитации шесты для этого лучше, чем ноги, и, хотя у нас не было шестов на Титане, Флойд умел с ними обращаться. Он вошел в ритм, и вскоре челнок скрылся за изгибом горизонта.

В таком темпе мы бежали минут пятнадцать. Говорить было почти не о чем, и мы молчали. Флойд в душе спортсмен, и я знаю, что его завораживает ритм движения и дыхания. Мне этого не понять, разве что интеллектуально. Зато меня заворожил вид.

Прямо перед нами над Впадиной красовался Сатурн, словно нарисованный штрихами пастели. Его кольца были видны почти (но не совсем) под прямым углом, рассекая небеса, подобно ножу. Солнце висело чуть сбоку у нас за спиной — настолько низко, что крутые склоны гор рассекали многочисленные тени, заставляя обрывы выглядеть еще хуже, чем в действительности, и создавая иллюзии обрывов там, где их не было.

На Титане тоже хватало впечатляющих ландшафтов, но их смазывала дымчатая пелена, которая искажала контуры, скрывала небо и порождала неизменную оранжевую завесу. Здесь же все было видно в мельчайших деталях.

Наконец Флойд остановился и молча обвел взглядом всю эту красоту. Потом вздохнул.

— Мне сейчас так хорошо, — сказал он. — Когда мы с тобой наедине, все становится другим. И как приятно по-настоящему двигаться, а не изображать вьючного мула. Однако нам пора возвращаться.

— Но сперва я хочу, чтобы ты кое-что выслушал.

— Конечно. Хотя я не считаю, что Т. Р. настолько плох, как ты думаешь.

— Дело не в нем.

Внезапно мне стало страшно. Это не был страх висящего над пропастью, это было гораздо сильнее.

— Я назвала это «Воздух Япета».

— Здесь не очень-то много воздуха.

— Ха-ха. Нет, воздух — это нечто вроде песни без слов, обычно ее исполняют на скрипке.

— Ты хочешь сыграть мне музыкальное сочинение? Не уверена, какую ноту я уловила в его голосе. Флойда нельзя назвать меломаном. Возможно, я совершаю ошибку.

— Да. — Никогда еще я так не волновалась. — Оно короткое. И кельтское.

Вряд ли для Флойда это имеет особое значение. Но хотя родиной кельтов и являлась зеленая страна, она была суровой и окаймленной горами, и я подумала, что они могли бы увидеть в этом ландшафте что-то знакомое.

Наверное, я еще могла передумать. Но я все же решилась и вложила в музыку все, что смогла: унылый ландшафт, нетронутые и пока еще недосягаемые горные вершины, одиночество из-за того, что тебя игнорируют, бесплодные поиски. Когда музыка смолкла, Флойд молчал так долго, что я решила: мои худшие страхи материализовались. Хотя, когда я потом прокрутила запись, молчание длилось всего несколько секунд.

— Это запись? — спросил он.

— Ты что имеешь в виду? Он снова помолчал.

— Наверное, я спрашиваю, где ты взяла эту мелодию.

— Я ее написала.

— Сейчас? — уточнил он после новой паузы.

Я думала об этом весь день, но окончательно композиция сложилась в реальном времени. Это называется импровизация, хотя, разумеется, я очень даже могла изменить скорость восприятия и сжульничать.

— Да, — ответила я, потому что это был простейший ответ.

— Ого. — Флойд опять помолчал. — Честно, это было здорово. — Еще одна пауза. — Что тебя вдохновило?

Мне пришлось немного подумать над ответом, потому что в свободное время я могла отыскать множество других занятий, в том числе и просмотр фильмов, которые скачала на базе.

— Я действительно хочу подняться на одну из этих вершин.

Но это был не совсем точный ответ. А хотела я… чего-то. Того, о чем была эта музыка. Вершина была лишь символом. Если бы я еще и знала, чего хочу…


* * *

Две следующие попытки оказались похожи на первую. День изнурительной ходьбы, с паузами, во время которых Рудольф собирал бесчисленные образцы. Лагерь, где он спал с комфортом, а Флойд — нет. Затем еще несколько часов блужданий где угодно, но только не в направлении вершины, спуск и еще один лагерь, где я пыталась осознать, что же для меня означает вершина. Чем бы она ни была для меня, у Рудольфа имелось другое мнение. Оба раза он нацеливался на новую вершину, транжирил время на тех тропах, что нам давалось отыскать, и никогда особо не надрывался, стремясь к вершине.

Четвертая попытка стала иной. Рудольф бросил мешок с образцами и наконец-то посмотрел на вершину, а не себе под ноги:

— А что, ни на одну из этих вершин действительно еще никто не поднимался?

Флойд даже не стал меня спрашивать, так ли это: — Да.

— Тогда, пожалуй, нам следует исправить ситуацию. В конце концов, для этого мы сюда и пришли, верно?


* * *

Наконец-то мы решились на восхождение! Оно стало бы легким, если бы к тому времени солнце не опустилось совсем низко и на грунт не легли огромные тени. Свет Сатурна и солнечные лучи, отражающиеся от боковых склонов, немного смягчали их, но человеческие глаза не созданы для такого освещения. Тени не стали бы проблемой, окажись в огромной куче снаряжения Рудольфа парочка хороших очков для снижения контрастности. Однако те, что он взял, предназначались для Марса, где свет смягчает атмосфера.

Значит, оставалась я. Я могу прекрасно видеть, регулируя контрастность изображения камеры, которую Флойд закрепил на своем костюме. Но когда я попыталась выдавать улучшенную картинку ему в шлем, то параллакс объектива настолько не стыковался с его восприятием расстояния, что он постоянно спотыкался. Кончилось это тем, что я показывала ему обработанную картинку, когда он об этом просил, но по большей части давала ему указания: слева от большой скалы склон менее крутой или иди вправо, если не хочешь застрять. И так далее.

Я уже подумывала, не транслировать ли улучшенную картинку и Рудольфу, но потом решила: пусть этот беспечный турист, который даже не позаботился о хороших очках, доверяется нам. Или Флойду. Мне почему-то не хотелось похваляться перед Рудольфом. Может быть, это черта зрелости? А может, Флойд опять скажет, что я в плохом настроении…

По мере приближения к вершине склон все больше сглаживался, и тени вместе с ним. А потом мы оказались наверху.

— Как называется этот пик? — спросил Рудольф, выйдя вперед как раз вовремя, чтобы первым ступить на самую высокую местную гору.

— У него нет названия, — подсказала я.

— Можешь назвать его как угодно, — предложил Флойд. — Потом мы зарегистрируем название в…

— Межпланетной комиссии по номенклатуре, — подсказала я.

— …соответствующей организации, когда вернемся в челнок. Гора Ван Делпа?


* * *

Мы разбили лагерь на вершине, и это вовсе не так круто, как звучит, поскольку находились мы не на Земле, где горные пики открыты для любой паршивой погоды. Здесь же это была всего лишь удобная ровная площадка. Похоже, Флойд впервые не возражал против ночевки под открытым небом. Он устроился на подходящего размера валуне, глядя на Сатурн. С одной стороны открывался вид на Впадину. С другой — обрыв был еще глубже. Там начиналась равнина, ограниченная иззубренным кратерами горизонтом, который находился или слишком близко, или слишком далеко, в зависимости от вашей точки зрения.

Если смотреть в сторону Сатурна, то ниже по склону темные отложения становились тоньше, обнажая все увеличивающиеся пятна льда.

— Это гора Зебра, — сообщила я. Флойд рассмеялся.

— Какой из ближайших пиков самый высокий?

Я сверилась с топографической картой, сделанной несколькими днями раньше.

— Видишь тот длинный хребет на другой стороне Впадины? — Угу.

— Его самая высокая точка примерно на двести тридцать метров выше нас.

Флойд снова рассмеялся.

— Кочка Бритни, — сказал он.


* * *

Спуск был легким: мы просто вернулись по своим следам — или буквально, когда грунт оказывался достаточно мягким, чтобы их сохранить, или фигурально, когда нам приходилось полагаться на мою память.

Потом мы переночевали в гостевом домике на базе Япет, а затем вернулись на орбиту, причем Рудольф снова уединился в своем контейнере. Я предположила, что он скармливает все эти килограммы пыли большому «Спектруму», но он, должно быть, еще и писал сетевые отчеты. Несколько часов спустя и гора Ван Делпа, и гора Зебра появились на карте, а кочка Бритни — нет. Наверное, отчасти из-за того, что Флойд ему этого не предложил.

Даже не могу точно выразить, какие чувства я по этому поводу испытывала. Конечно, здорово, если в твою честь называют гору, хотя название могло быть более достойным. Из любопытства я скачала пакет топографических карт внутренней системы и обнаружила на них всевозможные названия, в диапазоне от очевидного стремления к славе до всяческих диковин, за каждым из которых наверняка скрывается интригующая история — например, излучина реки под названием Локоть Жулика и шахтерский городок Золотой Жук. Имелись и такие названия, о происхождении которых не нужно было долго гадать, например, мыс Мертвого Пруссака. Наверное, часть интереса от посещения таких мест и заключается в попытке догадаться или выяснить, кто их так поименовал. Гора Зебра, во всяком случае, очевидна. А через сто лет никому уже не будет дела до горы, названной в честь Рудольфа.

Потом мы отправились к кольцам. Ни объяснения, ни даже спасибо — если не считать таковым похлопывание по плечу уже в челноке. Словно поощрили сообразительную собаку. Примерно так ведет себя Флойд, когда начинает слишком много о себе воображать.


* * *

Когда Рудольф впервые заговорил о пещерах, я подумала, что он, наверное, хочет слетать с нами на Титан, где имелись признаки того, что метановые грунтовые… гм-м, «воды» тут не скажешь… ну, потоки могли образовать полости, сходные с земными пещерами.

Но я ошиблась. Наш наниматель искал луны, где он мог бы заползти в пещеру на одной стороне и выбраться из нее на другой — прямо через центр, как некий Жюль Берн в скафандре.

И даже об этом он сообщил нам лишь на почтительном расстоянии от Япета. И сразу объявил запрет на любое общение с внешним миром, подкрепив его следящим устройством, которое немедленно доложило бы ему о нарушении запрета.

— В таких делах время огласки необходимо тщательно рассчиты-" вать, — заявил он.

Лазание по горам было лишь разминкой. Если мы все разыграем правильно, то сделаем из этого Шеклтона новичка-любителя.


* * *

Мы кружили над кольцами в поисках слипшихся глыб. Их там миллионы, если не десятки миллионов, но они не очень стабильны, поэтому никто и не пытался составить хоть какой-то каталог. Неважно, сколько их сегодня, завтра количество уже изменится.

К счастью, полный список нам и не требовался. Нас интересовали самые большие, и мы измеряли их плотность.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться: Рудольф надеется обнаружить в глыбах сквозные туннели или пещеры. Однако пещеры сами собой не возникают. Я уже давно кое-что выяснила на эту тему, еще когда Рудольф впервые спросил о пещерах. На Земле они бывают трех типов: промытые в породе водой (таких здесь не найти), лавовые трубки (то же самое) и делювиальные. Ясно, что Рудольфа интересовали последние. На Земле они встречаются под нагромождениями больших валунов. Очевидно, он надеялся, что некоторые из глыб будут иметь сходную структуру. Однако, чтобы угадать, какие именно, ему было необходимо измерять их плотность. Слишком низкая — это лишь временные скопления сталкивающихся и трущихся друг о друга валунов, опасные даже для Рудольфа. Слишком высокая — и на туннели можно не надеяться. Ясное дело, Рудольф рассчитывал отыскать нечто среднее.

Классический метод измерения плотности небольшого небесного тела — пролететь мимо него и посмотреть, как изменится ваш курс. Но глыбы расположены внутри колец, где только сумасшедший решится пролететь мимо чего угодно на любой скорости, кроме минимально возможной. Уж слишком много там всякого, во что можно врезаться, и ни одна страховая компания в Солнечной системе не выплатит нам страховку, если такое произойдет.

Поначалу это создало патовую ситуацию.

— Я плачу вам за то, чтобы вы исполняли мои указания, — заявил Рудольф, изгнав из голоса любые следы панибратства.

— Но только не такое.

— Советую перечитать контракт. Особенно раздел о штрафах за невыполнение условий.

— Я ведь тебе говорила: не подписывай эту бумагу, — напомнила Флойду я.

— Черт побери, Бритни, занудством ты мне не поможешь. Мне пришлось признать его правоту.

— Ладно, значит, нам нужно что-нибудь изобрести. — Я секунду подумала, и меня озарило. — Слушай, у нас же есть буксир. Почему бы нам не побросать камушки?

Так родилась операция «Медленная подача». Честь ее изобретения досталась Флойду, ну и ладно. Меня больше не волновало мнение Рудольфа.

Идея была на редкость проста: нам нужно всего лишь чиркнуть по краешку кольца, поймать симпатичный кусок льда, подтолкнуть его в нужном направлении и проследить, как сила притяжения очередной глыбы изменит его курс.

Мы обнаружили широкий диапазон плотностей, и некоторые из глыб выглядели многообещающе. Но когда мы приблизились к нескольким лучшим кандидатам и прозвонили их проникающим в лед радаром, они оказались всего лишь гигантскими «снежными бабами». Так, рыхлые снежки, нашпигованные более плотными обломками — нечто вроде булочек с изюмом. Прежде чем их исследовать, в них пришлось бы копать туннель, и это лишало высадку всякого смысла. Не говоря уже о том, что копать нам было нечем.

Полагаю, мы могли бы заказать кое-какое оборудование для шахт, но тогда половина базы Япет заинтересовалась бы нашими планами. Рудольф же явно предпочитал сразить всех свершившимся фактом. Образ действия его корпорации был таким же: затаиться в сторонке, выждать, а потом — рывок в гущу событий, и вот в его руках семьдесят процентов иридия в системе. Или все права на разработку месторождений на Европе. На Жюля Верна он, может, и не тянет, но когда дело касается секретности, он выдерживает сравнение с Шеклтоном. Как только его мысли начинают двигаться в одном направлении, то с него уже не сворачивают.

Через некоторое время, когда мне начало казаться, что даже Флойд вот-вот умрет от скуки, Рудольф потребовал остановиться.

— Так можно кружить бесконечно, — заявил он. — Сейчас я выбираю вот эту, — он показал на изображение объекта диаметром около двух километров, главной особенностью которого была необычно высокая концентрация «изюминок», — хотя не особенно надеюсь на успех. Мы ничего не упустили?

Имеется множество ответов на подобный вопрос, особенно когда тебя связывает идиотский контракт, от которого хочется выть. Но Флойд, наверное, действительно хотел прогуляться по пещерам.

— А как насчет просветныхлун? — осведомился он. — Меньше вероятность, что они накопили ту рыхлую дрянь, которая блокирует туннели.


* * *

Мы начали с Атласа.

Просветных лун много, в зависимости от того, как вы определяете термины «просвет» и «луна», но из них наиболее известны Атлас, Пан и Дафнис. Как подсказывает название, они сидят в просветах между кольцами, которые поддерживают просветы за счет гравитационного выталкивания приблудных частиц кольца. У всех удельная плотность намного меньше единицы, а это означает, что они будут плавать, если бросить их в океан. Ну, Атлас достаточно велик, чтобы коснуться дна наподобие севшего на мель айсберга, однако идею вы поняли. Если Рудольфу повезет, Атлас будет пронизан пещерами. Я надеюсь на противоположное.

Просветные луны не очень-то интересовали исследователей. Насколько мне известно, мы станем первыми, кто высадится на любую из них. У них тот дурацкий размер, которого астронавты избегают: они слишком маленькие для настоящей луны и слишком большие, если вы решите сэкономить на покупке воды для двигателя и захотите натопить халявной.

К счастью, в реальности совсем не требуется сильная гравитация, чтобы сплющить каверны и превратить их в непролазные туннели. Рудольф достал из загашника самое разное оборудование — не просто радар, пробивающий лучом грунт, а детектор кварков и столько источников нейтрино, что у нас ушло три дня, чтобы разложить их на поверхности. Зато потом мы буквально просканировали всю планет-ку потоками нейтрино и кварками и выяснили, что по структуре она ближе к пемзе, чем к ячеистым сотам: пенистая масса с такими мелкими пузырьками, что сквозь них наверняка не проползти, будь ты даже пчелой. Так что один ноль в пользу моего везения.

Пан был примерно таким же. Но Дафнис резко отличался.

Начнем с того, что плотность у него оказалась наименьшей из этой троицы — настолько малой, что он не просто плавал бы в воде, а поднимался над волнами наподобие огромного куска пенопласта.

Даже из космоса мы разглядели на нем парочку больших и многообещающих дыр. То есть многообещающих для Рудольфа. По-моему, более подходящим определением для них стало бы «адская утроба». Даже не представляю, как их воспринимал Флойд. Его родителей во время землетрясения раздавили обломки здания, а теперь ему предстояло спуститься в недра этой планетки, которая, наверное, не стабильнее кучи мраморных шариков. Причем больших шариков. Здесь такая низкая гравитация, что Энцелад по сравнению с Дафнисом покажется Юпитером. И если здесь что-нибудь сдвинется с места, у нас окажется более чем достаточно времени понаблюдать за тем, как это нечто медленно заваливает нам выход — или, как может случиться, заваливает нас.

Уже одно это пугало. Но нейтринно-кварковое сканирование выявило, что это не просто настоящий лабиринт пещер и лазов — в центре Дафниса расположен кусок чего-то плотного в форме толстого тыквенного семени: пятьсот метров длиной, триста шириной и примерно двести метров толщиной в самом толстом месте — самая большая из пока обнаруженных изюмин. Чем бы она ни была, создавалось впечатление, что сама эта луна каким-то образом сформировалась вокруг нее. Астероид? На мой взгляд, с тем же успехом это мог оказаться заброшенный тысячи лет назад корабль тех самых инопланетян из Облака Оорта.

Тут я занервничала. Раз эта луна состоит в основном изо льда, нужен лишь источник тепла, чтобы события Энцелады повторились. Может быть, каверны и пещеры Дафниса — естественная паутина труб, только и ждущих толчка, чтобы выбросить наружу накопившиеся газы. Вторая космическая скорость тут всего пара метров в секунду, поэтому не потребуется мощного гейзера, чтобы выплюнуть нас в путешествие без возврата.

И все же трудно представить астероид настолько радиоактивный, чтобы генерировать такое количество тепла. И хотя такой фокус может проделать двигатель заброшенного корабля, я не верю в инопланетян. Ну, если и верю, то чуть-чуть.

Не знаю, о чем думал Рудольф, но он точно решил залезть в эти пещеры. Флойд тоже. А у меня выбора не оставалось.

Да меня никто и не спрашивал! Флойд даже не потрудился сообщить мне причину такого решения.


* * *

С виду Дафнис напоминает другие планетки внешней системы — овальный и бугристый, с ледяной коркой, усеянной оспинами мелких кратеров.

Однако проведенное Рудольфом сканирование показало, что эта корка тонкая: местами всего около сотни метров толщиной. Это сформировавшийся позднее слой, который закупорил поры каверн, скрыл кроличьи норы расположенных ниже проходов и, вероятно, подобно толстой яичной скорлупе помог этой рыхлой планетке не развалиться. Хотя, как мы сразу обнаружили, когда подлетели ближе и как следует присмотрелись, не все поры оказались заблокированы.

Эти входы имели форму воронкообразных кратеров, настолько глубоких, что их дно просматривалось лишь при прямом попадании отвесных солнечных лучей. Большинство кратеров не пронзало толщу коры насквозь, но некоторые заканчивались отверстиями — как маленькими, так и достаточно большими, чтобы проглотить грузовой контейнер приличного размера.

Воронки эти были так называемыми «солнечными чашами». В тех местах, где метеориты пробивали ледяную корку на достаточную глубину, возникал мощный эффект печки-рефлектора, из-за которого стенки плавились, а воронка становилась еще глубже. В космосе такие воронки редкость, но на Земле целые снежные поля могут быть густо, как ячейки сот, усеяны такими ямками по колено глубиной — они эффектно смотрятся на видео, но становятся настоящим проклятием для туристов. Местные ячейки были огромными и зловещими на вид. Не соты, а паучьи норы, где в темной глубине таится вход в подземный мир. Не очень-то привлекательные места даже без пауков. И легкий мед вас там не ждет — только смерть, минотавры и змеи.


* * *

Посадка стала нервотрепкой. Теоретически, хотя корабль для этого и не предназначался, мы могли просто его опустить на почву. При такой малой гравитации ничто не должно сломаться. Но ни корабль, ни контейнер Рудольфа не имели четко обозначенного «верха», что создавало проблему даже при микрогравитации. А единственными выступами, которые могли сойти за посадочные опоры, были стыковочные зажимы, которые на такую роль не очень-то годились. Хотя постоянно меняющиеся силы взаимного притяжения между телами в системе Сатурна и не порождают много лунотрясений, с нас вполне хватит беспокойства на этот счет, когда мы окажемся в пещерах. И зачем нам лишняя головная боль и тревога — а вдруг наш корабль упадет на бок и не сможет взлететь? С учетом всего этого проще будет оставить его на низкой орбите и спуститься с помощью ранцевых реактивных движков с ручным управлением, выбрав точку поблизости от одного из полюсов, где гравитация самая высокая.

И без гигантских воронок прогулка по небесному телу при сверхмалой гравитации стала бы испытанием даже для опытных спейсе-ров. Поэтому мы первым делом сбросили парочку дополнительных реактивных ранцев на край той воронки, откуда планировали выйти. Затем я дала Флойду векторные координаты для суборбитального прыжка к пещере, через которую мы решили войти.

Мы сели, сделав лишь две коррекции траектории во время спуска. Если бы мы участвовали в соревнованиях, то мое присутствие дало бы Флойду нечестное преимущество — хотя и небольшое, потому что рассчитать траекторию способен любой тупой искин. Реальное же мастерство, в котором Флойд хорош по человеческим стандартам, заключается в выборе точного момента подачи реактивного импульса и аккуратном нацеливании его в нужном направлении.

Это один из тех навыков, вроде прогулки по Япету с помощью прыговых шестов, которым большинство людей легко обучается, но с трудом достигает мастерства. Я всегда недоумевала, как такое возможно. Если я вообще способна что-то сделать, то могу добиться в этом совершенства. А если не способна, то лишь потому, что не подключена к нужным сервоустройствам.

Думаю, от меня ускользает сама концепция «умения» или «мастерства». Идею я понимаю, но только на интеллектуальном уровне. Наилучшая аналогия для меня — это словно осваиваешь сервоуст-ройство, управление которым делается тем точнее, чем больше с ним работаешь. Но в таком случае лучше становишься не ты, а сервоуст-ройство. Человеческая самоидентичность каким-то образом включает связь между телом и сознанием, суть которой я вряд ли когда-нибудь пойму. Для меня это все равно что волноваться из-за того, в чипе какого типа я живу. Меня волнует скорость процессоров и объем памяти, но не думаю, что это одно и то же.

Как бы то ни было, час спустя мы, легкие как перышко, опустились на поверхность, выбрав ровную площадку в полусотне метров от воронки.

У Рудольфа так ловко не получилось. Ему понадобилось несколько дополнительных коррекций курса, чтобы выйти на траекторию Флойда, а потом он разогнался перед посадкой, доказывая при этом, что будет лететь не быстрее, чем если бы спрыгнул с метровой высоты на Земле. Тут он оказался прав, но все равно набрал достаточную скорость, чтобы вывихнуть лодыжку в случае неудачного приземления.

— Ковбой, — процедила я. Флойд отключил радио.

— Скорее, это самоутверждение, — сказал он мне. — Наш турист доказывает мне, что не боится, а это, наверное, означает, что он все-таки боится.

— Вроде того, как ты боишься всей этой экспедиции?

— Но я-то не выпендриваюсь.

— Нет. Единственный, кому ты пытаешься что-то доказать — ты сам… Ты хоть представляешь, сколько всего может случиться там, в пещерах?

На этот раз он не велел мне заткнуться. Он всего лишь перестал обращать на меня внимание, снова включив радио.

— Ты в порядке? — спросил он Рудольфа.

Хорошо хоть, что Рудольф перед спуском не надел рюкзак. При микрогравитации, как на Япете, практическая разница между весом и инерцией — штука коварная даже для людей опытных. Равно как и посадка без рикошета, и Рудольф как раз в этот момент весьма неприглядно кувыркался метрах в двадцати над поверхностью, стараясь погасить вращение реактивными импульсами.

— Так ему и надо, — пробормотала я.

Флойд лишь стоял и ждал, пока эта суета закончится. Несмотря на всю проявленную осторожность, Рудольф еще трижды срикошетил, прежде чем погасил скорость.

В конце концов приземлившись, он пришел в ярость.

— Готов поспорить, что ты и твой проклятый имп получили массу удовольствия, — рявкнул он. — Почему ты мне не помог?

Когда на Флойде костюм, я принимаю от датчиков различную медицинскую телеметрию. Сейчас я увидела, как у него поднялось кровяное давление. Если бы у меня была кровь, со мной бы наверняка произошло то же самое.

— Невозможно, — сдерживая гнев, сказал Флойд. — Слишком большая инерция и слабая гравитация.

Потом снова выключил микрофон.

— Ненавижу такие места, — поведал он мне. — Дайте мне добрую старую настоящую гравитацию, пусть даже это одна сотая от земной. Такую, которая реально удерживает тебя и твои вещи на поверхности, как это богом и задумано.


* * *

Позднее я размышляла, а не пытался ли Рудольф намеренно спровоцировать конфликт, который бы стал оправданием того, что случилось потом. То же самое насчет маршрута. Нам следовалц выбрать трудный вход и легкий выход. Тогда, если бы путь оказался непроходимым, мы потеряли бы минимум времени. Но, судя по тому, как выглядел лабиринт пещер на сканах, мы поступили наоборот.

Как я потом догадалась, произошло это из-за того, что у Рудольфа не было плана прохождения пещер, равно как не планировал он по-дружески расстаться с Флойдом. Вопрос состоял только в том, как закончится наше приключение.

Все оказалось бы намного проще, если бы затея Рудольфа закончилась неудачей. Тогда мы просто взяли бы свои деньги, Рудольф отправился бы домой, и делу конец. А значит, и нашему контракту. Никто не обязывал нас делать все, что он хочет, причем вечно.

К сожалению, большая часть пути оказалась не такой уж и трудной.

Началом стал прыжок в «солнечную чашу». Даже при глубине сто двадцать метров при такой гравитации это было примерно то же, что сойти с тротуара. Мы не стали брать с собой неуклюжие реактивные ранцы, но и без них Флойд и Рудольф легко выпрыгнули бы из такой ямы.

Мне не довелось посмотреть документальные фильмы об аналогичных пещерах на Земле, но и без них я неплохо представляла, как они должны выглядеть: нагромождения больших и хаотично наваленных камней, над, под или в обход которых нужно взбираться, протискиваться или проползать, тут уж как получится. Здешние пещеры примерно такими и оказались, с той лишь разницей, что глыбы были ледяными, а низкая гравитация добавила еще один полезный метод передвижения — прыжки. Хотя, наверное, эти прыжки следовало бы описать как парение. Мы очутились в подземном мире, состоящем из больших куч угловатых ледяных блоков, кое-как стиснутых воедино. Ни огромных полостей со сталактитами, ни длинных извилистых коридоров. Только трехмерный лабиринт трещин и просветов — от крошечных до таких, куда втиснулся бы наш корабль.

Иногда у большой полости оказывалось множество выходов, паутиной расползающихся во всех направлениях. Где-нибудь в другом месте лучи нашлемных фонарей Флойда и Рудольфа упирались в искристые ледяные тупики. Были и камеры всего с одним или двумя узкими выходами — черными, тенистыми дырами, ведущими в места, секреты которых лучше не исследовать. Сканирование дало нам карты. Их разрешение не позволяло различать подобные места — они могли только подсказать направление на очередную большую полость.

Если вы не гербил и не сумчатая крыса, то такие пещеры на Земле редко проходимы. Для этого требуются большие глыбы, проходы между которыми не блокируют мелкие обломки, а как раз такие пробки из слипшегося крошева и преграждали нам путь.

Как ни удивительно, но мы неуклонно продвигались вперед, хотя и методом «два шага назад на каждые три шага вперед». Плюс еще немало обходов. Но даже когда нам приходилось возвращаться, мы рано или поздно находили очередной проход.

Большинство стандартных моделей образования планет, включая маленькие луны наподобие этой, предполагают, что растущая планета вычерпывает из пространства, кроме крупного летающего мусора, еще и множество разной мелочи — как айсберги, так и снежки. Более чем достаточно, чтобы закупорить поры. Но эта планетка состояла в основном из крупных кусков. Попадалась и ледяная крошка, и мелкие обломки, но, похоже, большая их часть образовалась, когда во время лунотрясений валуны терлись друг о друга, а о таких событиях мне хотелось думать как можно меньше, хотя я к тому времени прогнала около тысячи компьютерных симуляций и пришла к выводу, что лунотря-сения случаются часто только по геологической шкале времени.

Тем не менее скопления ледяной крошки лишали меня покоя. Равно как и отсутствие мелких камней — еще один признак того, насколько это место странное. Я снова и снова писала компьютерные симуляции, которые выдавали в результате небольшую луну, состоящую из одних айсбергов. Как выяснилось, для этого не только требовалось, чтобы в центре ее находилось плотное ядро, но и ядро это должно было появиться в системе Сатурна довольно поздно, когда там уже летало достаточно больших ледяных глыб, которые оно могло притянуть.

Я упорно твердила себе, что это ядро — не космический корабль. Но ведь в центре действительно находится нечто странное, а Рудольф, похоже, готов на все, лишь бы встретиться с ним лицом к… чему угодно.

Флойд же пребывал в собственном мире. Когда я пыталась заговорить, он обвинял меня в болтливости.

— Нет никаких инопланетян, — сказал он. — И все луны странные. Назови хотя бы одну без странностей. Короче, я не желаю на эту тему спорить. — Луч его нашлемного фонаря прошелся по стенам полости, которую мы пересекали. — И в этих проходах нет никаких признаков воздействия газовых струй. Значит, здесь не затаился гейзер, который нас прикончит. Это тебе не Энцелад.

Однако он ничего не сказал об опасности быть раздавленным. Гораздо легче отмахнуться от чьих-то фобий, чем от своей.


* * *

В такой ситуации я не очень-то огорчилась, когда, пройдя три четверти пути к центру, мы оказались в полости, самый большой выход из которой выглядел примерно как кротовый ход.

Мы угробили почти час, отыскивая другие варианты, но хорошие проходы, ведущие вниз, становились все более редкими, по мере того как накапливался вес расположенных сверху валунов. Чем глубже мы спускались, тем больше и больше проходов за тысячелетия луно-трясений сплющивались или превращались в узкие щели наподобие той, перед которой мы оказались. Тем не менее карта показывала, что за ним находится отличная большая полость, и не очень далеко, если мы сумеем туда попасть.

Флойд разглядывал дыру и о чем-то размышлял, но со мной не делился. Он небольшой и жилистый и наверняка оценивал свои шансы пролезть. Почти невесомый Рудольф, перепрыгивая с места на место, все еще обшаривал полость в поисках альтернатив, хотя уже стало очевидно: или мы лезем в эту дыру, или сдаемся. Лично я была за то, чтобы сдаться. Пусть кто-нибудь другой знакомится с инопланетянами. Или с лунотрясением.

Не знаю, как поступил бы Флойд, окажись он здесь один, но Рудольф принялся копаться в рюкзаке, и, пока не сместился и не закрыл мне обзор, я успела заметить странный на вид пакет. Понятия не имею, догадывался ли он, что за ним подсматривают, но я успела заметить вполне достаточно. Сделав стоп-кадр, я как смогла обработала и улучшила картинку. Текст на пакете я так и не сумела разобрать, зато увидела парочку знакомых логотипов.

Паника охватила меня.

— Эй! — завопила я Флойду. — Это пластиковая взрывчатка. Что это он собрался с ней делать?

Я быстро просмотрела все, что знала о горном деле — как выяснилось, не очень-то и много. Но физика подсказывала, что если Рудольф не специалист по взрывному делу — ведь он был биржевым спекулянтом, а не инженером, — то с гораздо большей вероятностью не расширит проход, а закупорит нас внутри.

Флойд резко повернул голову, пригвоздив Рудольфа лучом фонаря:

— Это плохая идея.

— Я не намерен возвращаться, — отрезал Рудольф.

Тем временем я отчаянно искала все, что знала о пещерах — фильмы, книги и так далее. Фильмы оказались лучше всего, потому что, хотя они и были полным барахлом, я смогла увидеть, как актеры перемещаются в узких проходах.

Увиденное мне не понравилось, но Флойд не мог выиграть в споре с Рудольфом, а из них двоих взрывчатка имелась у Рудольфа.

— Скажи ему, что мы, вероятно, сможем пролезть и без взрывчатки, — сказала я.

— Вероятно?

— Да. — Или же мы застрянем и умрем. Выбор невелик, но все равно лучше, чем позволить Рудольфу опасные игры. — Скорее да, чем нет.

Я заставила Флойда как следует рассмотреть дыру, а сама тем временем постаралась как можно точнее рассчитать ее диаметр.

— Да, — повторила я. — Думаю, ты в нее пролезешь. Рудольфу придется чуточку труднее.

Для начала Флойд перераспределил кислород между камерами-хранилищами в своем костюме. Бедра и икры годились, плечи и спина — нет. К счастью, у нас имелось много воздуха в баллонах, которые Флойд мог толкать перед собой. Полный рюкзак был для этого попросту слишком велик. И вообще, зря мы эту дурацкую вещь потащили с собой в пещеру. Гораздо хуже оказалось то, что у нас совсем не было веревок — кому они нужны при почти нулевой силе тяжести? А это означало, что нам все придется толкать вперед, а не волочить за собой.

— Так, — сказала я. — Фокус тут в том, что плечи — самая широкая часть тела. Протяни одну руку вперед, а вторую отведи назад, вдоль тела. В таком положении ты сможешь шевелить плечами и пролезть в довольно узкую щель.

Мне не было нужды говорить ему, что одна из его рук окажется зажатой, пока проход не расширится, а если этого не случится, то в такой позе он и умрет.

— Если ты все же застрянешь, мы стравим немного воздуха. — Я снова подумала о родителях Флойда. — Конечно, ты не обязан лезть туда первым. Ты всегда можешь дать Рудольфу поработать морской свинкой.

Флойд обвел взглядом пещеру.

— Нет. Я проводник. Я пойду первым.

И через секунду мы полезли в дыру. Правая рука впереди, толкает снаряжение. Левая рука протянута назад, вскоре ее прижало. И ледяные глыбы давят со всех сторон.

И тут я внезапно поняла.

— Знаешь, — сказала я, — ведь их уже не вернуть. И… — я не была уверена, стоит ли продолжать, но уже поздно идти на попятный, — …они гордились бы тем, каким ты стал.

Флойд перестал ползти.

— Бритни, сейчас очень неудачное время для психоанализа. — Потом он рассмеялся, насколько это возможно в тесном проходе, и я ощутила, как ослабло напряжение, которое уже несколько недель нарастало между нами. — Даже если ты права.

Странно. В тот момент меня больше не волновало, что мы в буквальном смысле угодили в ловушку, да еще на глубине нескольких километров внутри очень странной планетки. А потом Рудольф все испортил.

— Вы там что, развлекаетесь? — спросил он.


* * *

Мы стравили немного воздуха и за счет этого пролезли. Однако Рудольфу пришлось труднее, к тому же он выпустил из своего костюма больше воздуха, чем мы. Теперь я знаю правило номер один для спелеологии в вакууме: по возможности храни запас воздуха в баллонах, а не в своем костюме. К сожалению, это одно из тех правил, которые намного очевиднее в ретроспективе.

Но пока у нас еще имелся достаточный запас — при условии, что впредь мы не станем его транжирить.

К счастью, больше нам так поступать не пришлось. Вблизи центра планетки мы обнаружили пыль и щебенку, но не в том количестве, которое могло бы закупорить проходы. Она оказалась черной, резко контрастируя с валунами, которые мы огибали сверху, снизу и вокруг.

Флойд зачерпнул горсть пыли и поднес к шлему. На этот раз он не забыл выключить микрофон рации:

— Тебе это ничего не напоминает?

— Точно не скажу, но очень похоже на пыль с Япета.

— Но как она сюда попала? Если предположить, что это то же самое вещество?

Для ответа мне не пришлось строить компьютерные модели:

— По этим туннелям мы движемся назад во времени. И какие бы события ни присыпали пылью Япет, наверняка произошло это примерно в то время, когда формировалась эта планетка.

Мысль о Япете пробудила воспоминание о музыке, восхождениях, лагере на вершине горы. То, о чем я тосковала, лучше выражалось словами «вверх и наружу», чем «вниз и вглубь». Здесь было просто темно. Территория Джозефа Конрада: рассказ, который смакуешь во время чтения, а не в момент реальных событий.


* * *

Преодолев еще несколько проходов, мы оказались настолько близко к центру, насколько это было возможно. Под нами (если слово «внизу» еще имело значение) находилась черная поверхность… чего-то. Того, что выглядело намного тверже лабиринта, сквозь который мы пробирались.

На таком малом расстоянии от ядра большинства планет гравитация стала бы почти нулевой, но вещество, сформировавшее ядро Дафниса, имело достаточную плотность, чтобы слегка нас притягивать. Однако, дабы двигаться в его сторону, нам все же потребовалось слегка оттолкнуться. И даже после толчка ключевым словом было медленно.

Если это и был корабль инопланетян, то очень древний. Поверхность оказалась выщерблена, как будто по ней много и сильно били, пока она не накрылась ледяной мантией. Но даже не будь этих щербин, вряд ли она когда-либо выглядела гладкой. И я впервые поверила, что нам не придется волноваться насчет инопланетян. А потом мы наконец-то опустились на ядро.

При гравитации менее одной тысячной от земной реально стоять на чем-то невозможно. Обычно эта проблема решается с помощью веревок, привязанных к забитым в грунт дюбелям. А поскольку дю-бельный пистолет лучше всего работает при выстреле в упор, Флойд опускался головой вниз, готовый выстрелить, как только дуло коснется ядра. Стандартная процедура, но завершилась она нестандартно — когда Флойд выстрелил, то пистолет вместе с дюбелем срикошетили от поверхности.

Флойд хотел вогнать дюбель немного под углом, чтобы снизить отдачу. От неожиданности он выпустил пистолет, и тот улетел куда-то нам за спину. Нас закрутило, но Флойд погасил вращение, махнув вытянутой рукой, и мы зависли в двух метрах от поверхности.

Реактивные ранцы остались у входа, поэтому у нас не было иного выхода, кроме как положиться на местную гравитацию. Стоявший позади нас Рудольф оттолкнулся — слишком сильно, разумеется, — пустившись вдогонку за пистолетом, и все еще ругался где-то над нами, когда гравитация наконец-то заработала.

Пока мы опускались к ядру, я разглядела, что на скале все же осталась отметина. Там, где в нее ударил дюбель, появилась ямка с радиальными трещинами. Значит, ядро состояло из очень твердого, но хрупкого материала.

— Можешь взглянуть на него вблизи? — спросила я. Зрение у Флойда с годами стало хуже, и хотя у моей камеры в костюме имелся трансфокатор, ближе — всегда лучше.

Из результатов сканирования я знала, что плотность ядра примерно такая же, как у гранита, но меньше, чем у типичного железо-никелевого астероида. Теперь, включив увеличение, я увидела стекловидную поверхность с многочисленными крошечными порами.

Однажды мне довелось посмотреть на фото такой поверхности…

— Вот это да! — воскликнула я. — Кажется, это… И тут картинка смазалась.

Мне хватило секунды понять, что произошло. Секунду назад я смотрела и глазами Флойда, и через камеру. Затем изображение в его глазах померкло, а камера дернулась — сперва резко вперед, к скале, затем обратно, с паутиной трещин перед линзами, потому что щиток шлема Флойда ударился о скалу и срикошетил, как это произошло с пистолетом. Были и звуки: глухой удар, потом медленное шипение, которое я продолжала слышать поначалу ушами Флойда, а затем и через микрофон в шлеме, когда догадалась к нему подключиться.

Первое, что мне пришло в голову — гейзер. Затем — на нас что-то упало. Но здесь, почти в невесомости, это «что-то» упало слишком быстро.

Я и без телеметрии могла сказать: Флойд без сознания. То, что я могла слышать его ушами, означало одно: его барабанные перепонки и слуховые нервы не пострадали. К сожалению, Флойд на это шипение не реагировал.


* * *

Долгое время могло показаться, что это повторение событий, произошедших на Энцеладе — достаточно долгое, чтобы дать мне возможность поразмышлять над иронией ситуации: настойчивое стремление Флойда встретиться лицом к лицу с собственной фобией вынудило меня войти в слишком тесную связь с событием того типа, которого я больше всего опасалась — какое бы чудо оно ни сотворило в первый раз. На этот раз я не была слепа. Нашлемный фонарь работал, хотя 2,619 секунды я не видела ничего, кроме скалы. Флойда что-то ударило сзади и, несмотря на то, что удар о скалу опять заставил его тело вращаться, понадобилось именно столько времени, чтобы прежнее сзади оказалось перед глазами.

Поразительно, как много времени спрессовано в две секунды. Обычно я подстраиваю скорость мышления, чтобы она соответствовала окружающему. Это не означает, что я реально меняю скорость обработки данных — она определена моими процессорами. Это состояние больше похоже на неторопливое чтение книги или просмотр видео в реальном времени. Оно позволяет мне не убегать мыслями вперед и помогает разговаривать с людьми так, как они разговаривают между собой.

А теперь я включила полную скорость.

Видели в фильмах эпизоды, когда время словно останавливается? Так я воспринимаю мир, когда концентрирую внимание. Вообразите: у вас есть неделя подумать о том, что сказать или сделать дальше. Однако сейчас мне делать было нечего — только ждать, пока тело Флойда повернется. И я потратила ожидание с пользой — написала алгоритм маскировки трещин на лицевом щитке перед камерой, чтобы они не мешали видеть, когда появится картинка, достойная внимания.

А увидела я в конце концов Рудольфа с дюбельным пистолетом в руке. От пистолета все еще тянулся спутанный шнур с дюбелем на конце.

Пока я ждала, у меня было много времени рассчитать силу нанесенного им удара. Выстреленный из пистолета дюбель как раз и мог ударить с такой силой, хотя если бы Рудольф сделал все правильно, а не с большого расстояния, дюбель сейчас оказался бы у Флойда в мозгах, и начатая Рудольфом игра подошла бы к концу. Она в любом случае уже выглядела законченной. В свете фонаря я заметила туман и сперва решила, что это оледеневшие частички воздуха, вытекающего из трещин в шлеме. Но затем прибавила увеличение и заметила на костюме Рудольфа красные пятнышки.

К счастью, «умная» ткань подшлемника Флойда уже прилипла к его коже, герметизируя рану. Вместе с вакуумным «прижиганием» это настолько хорошо остановит кровотечение, что теперь для отделения костюма от черепа потребуется хирургия. Разумеется, если он до этого не умрет от обморожения. Немало астронавтов выжили, получив глубокие раны на руках или ногах. Правда, замерзший мозг — совсем другое дело.

Но вряд ли ему светило прожить настолько долго, чтобы умереть по этой причине. Рудольф уже отыскал защелку для отделения шнура от пистолета, и хотя в нем было всего два заряда с дюбелями, у Флойда в рюкзаке лежали запасные. И даже без зарядов пистолет мог стать неплохой дубинкой. Сейчас Рудольф дрейфовал, но он бросится на нас, как только сможет оттолкнуться. Я прикинула: у нас есть около тридцати секунд, пока он не получит такой шанс — тридцать вечностей для размышлений, но совсем немного времени, чтобы сделать что-либо. Может быть, получить возможность смотреть, как на тебя надвигается смерть, в конечном счете ненамного лучше, чем не знать о ней.

Первым делом я попыталась привести Флойда в чувство. Но после сильного удара по голове за несколько секунд в себя не приходят. Теперь все зависело от меня.

Я дала себе две секунды на обдумывание возможных вариантов действий и нескольких не очень возможных: много времени для размышлений, но недостаточно информации для практических выводов. Рудольф обнаружил то, что искал, и теперь хотел убить нас, чтобы сохранить секрет. Он облажался, и это означало, что он не профессиональный убийца. Но тем не менее Рудольф предпочел избавиться от нас, а не купить наше молчание, значит, он или сразу не намеревался делиться, или не был уверен, что мы выполним свою часть договора. И я не должна оставить ему иного выхода, кроме как заключить с нами сделку.

Я потратила еще десять секунд, пытаясь установить связь с компьютером его костюма. Эта штука могла использовать всего около тысячи каналов связи, но переключаться с канала на канал можно только в реальном времени, и я выполнила около четырехсот переключений, пока не подобрала нужный.

Установив наконец-то связь, я наткнулась на облегченную версию той же программы-сторожа, которая охраняла систему в его капсуле. Этого следовало ожидать. Рудольф был помешан на безопасности. Даже в рюкзак богача был встроен голосовой замок с радиоуправлением. Его рабочая частота оказалась двести двадцать шестой при подборе каналов.

Я не стала увертываться от сторожа, а позволила ему поймать себя — настолько, чтобы он поднял тревогу, но не запер при этом дверь. А затем, когда в очках Рудольфа наверняка замигали сигналы тревоги, я включила радио Флойда:

— Если хочешь жить, немедленно брось пистолет!

Тело Флойда все еще вращалось, и Рудольф снова начал выходить из поля зрения моей камеры, но я увидела, как он дернулся от неожиданности. Он сразу завертелся наподобие кота, пытаясь увидеть, кто у него за спиной. Рефлекс землянина, поняла я. Если непонятно, откуда доносится голос — оглянись. Во всех сценариях, которые я мысленно прокрутила, такой реакции я не предвидела. Астронавты избегают резких движений.

— Ты кто?

Вот еще один нюанс, которого я не предусмотрела. За кого, черт побери он меня принимает? За инопланетянина? Он ведь всегда знал, что ядро Дафниса — не космический корабль.

Впрочем, он быстро догадался:

— Ты та самая штучка, Бритни?

Иногда бывает некогда спорить по поводу выбора слов. Если выберусь из этой передряги живой, то, пожалуй, прибавлю себе пару лет. — Да.

— Пожалуй, мне следует тебя вырезать и прихватить с собой. Значит, он вооружен не только дюбельным пистолетом. На сей раз новость меня не удивила. У него наверняка имелся наготове какой-то план еще до того, как в его руках оказался пистолет, а перед хорошим ножом не устоит даже прочнейшая ткань костюма-«шку-ры». Не знаю, как следовало воспринимать тот факт, что он столь легко себя выдал — то ли как еще один признак того, что он меня не уважает и не принимает всерьез, то ли он просто плохой убийца: безжалостный в бизнесе, но чужими руками. Наверное, из-за этого он и стрелял во Флойда с большого расстояния. В отличие от книг и фильмов, которые я решила стереть из памяти, те, что я смотрела не торопясь, убедили меня: для большинства людей легче убивать на расстоянии. Впрочем, если Рудольфа загнать в угол, он станет гораздо менее щепетилен.

К этому моменту я уже настолько отошла от своего плана игры, что все мои сценарии оказались бесполезны. И я расщепила восприятие реальности, чтобы общаться с Рудольфом в обычном для людей темпе и одновременно быстро думать в фоновом режиме.

— Если ты это сделаешь, тебе конец, — заявила я.

Из фильмов я узнала и то, что угрозы бесполезны, если ты не сможешь убедить противника в серьезности своих намерений. Я отключила медицинскую телеметрию Флойда, чтобы Рудольф не смог увидеть, в каком тот плохом состоянии, но, насколько могла судить, Рудольфу не было нужды бить его снова. Он мог просто бросить нас здесь. Даже если Флойд очнется раньше, чем у него замерзнут мозги, на поверхность выбраться он уже не сумеет. Поэтому я должна заставить Рудольфа помочь нам.

Сторож в его костюме был не столь крут, как его собрат в капсуле, но лишь мне было известно, насколько страшен его старший брат. Этот же в основном предназначался для охраны файлов данных, загруженных в компьютер костюма — карт, сканов и всего прочего, что Рудольф счел достаточно важным для такого путешествия. Поэтому я обошла сторожа и атаковала костюм: выключила свет, резко подняла, а затем снизила приток кислорода, изменила показания датчиков. Потом — ради эффекта, но иного шанса у меня могло и не оказаться — открыла замок его рюкзака.

— Это лишь часть того, что я могу проделать, — заявила я, пока Рудольф лихорадочно переводил костюм на ручное управление. — А еще я могу… — тут я позволила программе-сторожу поймать себя, чтобы Рудольф это увидел, — …стереть твои файлы. Начиная с карты.

— Ах ты, сучка…

— Буду считать это шагом вверх после «Флойдовой штучки».

Вообще-то, можно было этого и не говорить, но мне стало приятно. А заодно Помешало ему сообразить, что, каким бы запутанным и извилистым ни был наш путь сюда, он вполне сможет вернуться и без меня. И еще, к сожалению, имелся предел того, что я могла сделать с его костюмом — их проектировали так, чтобы они работали безотказно. Поэтому мне требовалось что-то еще, чтобы он точно поверил: нас необходимо спасти.

Идею мне подсказали его сторожевая программа и запертый рюкзак.

— Флойд слишком доверчив, — сказала я. — Но я перед посадкой оставила на корабле свою копию. Если костюм Флойда не вернется вместе с ним внутри — и при этом медицинская телеметрия должна показывать, что он жив или в состоянии выжить после лечения, — то у корабля не будет причины ждать нас на орбите.

— Лжешь!

— Компьютеры не лгут.

А вот это и ложь, и правда. Компьютеры делают то, что им приказывают. Но я не компьютер. Я могу жить в компьютере, но это я ему приказываю. И я сделала ставку на то, что Рудольф не поймет разницы. У Флойда уже были с этим проблемы.

И все же я почти удивилась, когда он сдался. Дело тут не просто в том, что я солгала: если бы он действительно понимал, кто я, то знал бы, что копии быть не может. Но люди не в состоянии понять существо, подобное мне. Даже Флойд, наверное, думает, что я способна проникнуть в Сеть, как это делает вирус. Но все не так просто. Даже вирус не может просто взять и просочиться в канал связи, словно вода по трубе. Он копирует себя.

Технически я тоже могу такое проделать. Но единственный реальный способ переместить меня из одного места в другое — только стереть оригинал. Который, если его превращают в остающуюся на исходном месте копию, станет сопротивляться. Чтобы на такое решиться, надо иметь склонность к самоубийству, убийству или к тому и другому сразу — а в этом случае ты не стоишь копирования.

Может быть, при некоторых обстоятельствах это стало бы подобно самопожертвованию ради спасения ребенка. Но «ребенок» просто-напросто снова окажется мной, поэтому не лучшая аналогия. Кстати, прежде чем стать разумной, я была обычным стандартным искином. То есть защищена от копирования. Имеется протокол для переноса — с его помощью Флойд и получил меня, когда купил, — но он включает перезагрузку, а я понятия не имею, что после перезагрузки от меня останется.

К счастью, в тот момент Рудольфу было не до размышлений на подобную тему.

— А что насчет этого? — спросил он, показывая на черную поверхность внизу.

— Ты нашел главную жилу.

— Да? — Он знал, что я все поняла. Он лишь проверял, стану ли я лгать.

— Это карбонадо. Черный алмаз. Триллионы карат. А может, и больше.

Черные алмазы — одна из тех забавных штучек, на которые жизнь так богата. А прочитала я о них в одну из долгих ночей, когда шарила в Сети. Они мало что стоят как ювелирные камни, но, подобно алмазам любого типа, имеют много применений в промышленности.

На Земле их нашли только в Бразилии и Западной Африке. Одна из теорий утверждает, что давным-давно, когда еще не было Атлантического океана, в эту область Пангеи угодил алмазный астероид — часть ядра чего-то иного, например, исчезнувшего спутника Сатурна или, что более вероятно, кусок экзотического межзвездного мусора, который в этот спутник врезался.

Отдаю Рудольфу должное — он сделал отважный ход, полетев на Япет для проверки этой теории.

Во время прежних геологических изысканий в этой пыли наверняка находили следы алмазов — даже обычные метеориты нашпигованы микроскопическими алмазиками. Но они размером всего в несколько тысяч атомов и настолько привычны, что никто не обращает на них внимания.

Большая часть собранной им пыли была, должно быть, обычными минералами, иначе охота за алмазами началась бы уже давно. Но, отправляясь в путешествие по Япету, Рудольф не только изображал богатого туриста, он искал следы более крупной дичи — признаки того, что имеет смысл потратить несколько недель на рыскание по кольцам в надежде, что там все еще имеются более крупные алмазы.

Зато теперь, когда он этот алмаз отыскал, у него появилась другая проблема — тот оказался в сотни раз больше, чем все когда-либо найденные на Земле камешки, вместе взятые. Несколько тонн в год принесли бы ему состояние. А такая глыбища обрушит рынок. К тому же кольца — большое место. Когда люди узнают, что существует один такой алмаз, они начнут искать другие, и если найденные нами ледяные глыбы с «изюминками» что-то значат, то этих других может отыскаться много.

Я к чему клоню: стоило ли заваривать эту кашу? Ведь это всего-навсего деньги. Когда их становится очень много, то кому они нужны? Однако Рудольфу этого явно не понять — как и того, почему я не могу оставить свою копию на корабле. Мы настолько чужды друг другу, что с тем же успехом могли быть инопланетянами, засевшими в Облаке Оорта.

Короче, предпринятая Рудольфом невероятная разведывательная экспедиция окупилась, и окупилась с лихвой. Но только если никто не проболтается. Что может заставить безжалостного биржевого спекулянта перейти черту и пойти на убийство? Теперь я знаю ответ. А это значит, что мне нужно говорить с ним на его языке.

— Десять процентов, — заявила я. У нас с Флойдом появится лучший шанс выбраться отсюда живыми, если Рудольф поверит, что наша материальная заинтересованность поможет ему сохранить секрет.

— Один. Ты можешь говорить за Флойда?

— Он выдал мне генеральную доверенность. — Ложью больше, ложью меньше — какая теперь разница? Кстати, если мы выживем, это недолго останется ложью. — Пять.

Мы договорились о трех, с авансом в три миллиона. Наверное, я смогла бы получить и больше, но не хотела, чтобы он очень уж старался, пытаясь вывернуться. Конечно, я записывала наш разговор, чтобы Рудольфа смогли посадить за покушение на убийство Флойда. Но если я стану жадной, он заявит, что запись сфальсифицирована. А если легко пойду на уступки, предположит, что я сдам его при первой же возможности. Поэтому три процента оказались в самый раз. Кроме того, я торопилась: надо было, чтобы Рудольф помог залатать костюм Флойда.

Если Флойд выживет, то узнает, что я обменяла его чувство справедливости на богатство. Но иногда не остается иного выхода, кроме заключения сделки с дьяволом.


* * *

Возвращение на поверхность создало проблему иного рода. Рудольф хотел вернуться тем же путем, каким мы пришли сюда. Если бы Флойд находился в сознании и мог помочь, я бы согласилась. Но я очень сомневалась, что он вскоре очнется. Если вообще очнется. А это означало, что нам придется воспользоваться пластиковой взрывчаткой Рудольфа, чтобы пробиться сквозь участок с узкими проходами. Если этого не удастся сделать (и если мы ухитримся не замуровать себя окончательно), то он ничего не потеряет: попытается выбраться на поверхность один, а я не смогу его остановить. В другом направлении могут оказаться десятки узких проходов, но без карты Рудольф не сможет сбежать. Значит, надо сделать так, чтобы меня он боялся больше, чем неизвестности.

Как-то давно Флойд спросил, есть ли у меня аватар — виртуальный облик. Я предложила несколько, но они ему не понравились. Сейчас мне потребовалось нечто более внушительное, чем мой нынешний внутренний образ девушки двадцати одного года. Я быстро просмотрела сохраненные в памяти отрывки из фильмов и романы из серии «Галактический патруль», «Андроиды с астероидов» и прочую развлекательную дребедень, которая, по-видимому, проникает в универсальное человеческое подсознание. К сожалению, по большей части то было неподходящее подсознание. Женщин там имелось множество, но все они отличались невероятными телесными пропорциями. Когда я наконец-то отыскала более подходящую модель, она оказалась с заостренными эльфийскими ушами. Другая обладала синей кожей. Но все же, когда я убрала чужие анатомические черты и скрестила результат с парочкой премьер-министров, у меня получилось нечто, что Рудольф мог воспринять как свою мать, когда он был в подходящем возрасте, чтобы или любить ее, или ненавидеть. Этакий Зевс на эстрогене. Наверное, не стоит показывать этот аватар Флойду.

Не представляю, что думал о моем аватаре Рудольф, но тот не мог навредить моему замыслу, который сводился к простой идее: я тут главная, и мы все делаем по-моему.

Как выяснилось, идея оказалась правильной. Нам попалось несколько узких проходов, но ни один из них не был хуже тех, которые мы уже видели, и все они оказались проходимыми с помощью нехитрого приема — Рудольф толкал Флойда перед собой, будто большой рюкзак. Два оказались настолько тесными, что ему пришлось оставлять рюкзак, а потом возвращаться за ним, но все же мы преодолели их без особого труда.

Для меня главной трудностью стало другое — как только он восстановит радиоконтакт со своей капсулой, то сразу обнаружит, что в компьютере корабля нет моей копии. Радио в его костюме было, наверное, получше нашего, и мне не хотелось рисковать тем, что он перекроет мне связь с кораблем раньше, чем я установлю с ним контакт.

Впрочем, дайте мне достаточно данных, и я смогу запустить симуляцию почти чего угодно. В этом случае мне всего лишь понадобилось следить за наи!им перемещением и рассчитать все так, чтобы мы вышли на поверхность, когда корабль находился ниже горизонта. Затем, когда тот показался над горизонтом, я устроила так, чтобы все внимание Рудольфа поглотило управление реактивным ранцем. Короткий радиоимпульс — и я послала на борт и запустила программу-марионетку, способную очень неплохо меня имитировать, пока я подкармливаю ее инструкциями. Не так уж много усилий нужно, чтобы одурачить того, кто никогда не принимал тебя всерьез. Однако мне очень нравилось поддерживать его веру в то, что я просто машина, не способная лгать. Хотя к тому времени я действительно вернула себе полный контроль над кораблем, поэтому он точно никуда не улетел бы без меня и Флойда.


* * *

В конце концов мы оказались в госпитале на базе Япет, где Флойду поставили диагноз: вдавленный перелом костей затылка и переохлаждение затылочных мозговых тканей. Еще буквально несколько минут с заплаткой, которую ему налепил костюм, и он бы не выжил.

Медицина на окраинах освоенной части системы оставляет желать много лучшего, но на базе оказался хороший набор стволовых клеток, и подобрать нужные для Флойда оказалось легко.

Рудольф заплатил немыслимые деньги, чтобы оказаться в первой капсуле, запущенной с помощью электромагнитной катапульты к центру системы, и смылся еще до того, как врачи закончили выскребать отмершие части мозга Флойда. Я позволила ему улететь. Люди полагают, что здесь у нас нечто вроде Дикого Запада, но в реальности преступлений здесь совершается немного, да и с теми обычно справляются самостоятельно — кажется, это называется «принудительное решение проблем». Кто захочет зря тратить жилое пространство, устраивая тюрьму? Хотя преступников, которым суд уже вынес приговор, наверное, можно было бы отправлять на Землю, и пусть там с ними разбираются. Если бы я была мстительной, то смогла бы заставить Рудольфа пожалеть о стремительном бегстве, но я и так была счастлива, что мы от него избавились.

Выздоровление Флойда оказалось задачкой потруднее. Сращивание костей с помощью стволовых клеток — несложная процедура, но длится несколько недель. И на все это время мы застряли в гостевом хабитате. От миллионов Рудольфа оказалась хоть какая-то польза — я могла не думать о плате за пользование библиотекой.

Регенерация мозга тянется еще медленнее, чем регенерация костей. И сложностей здесь намного больше. Флойд в основном утратил двигательные способности, и когда выяснилось, что стволовые клетки медленно компенсируют утраченные ткани мозга, медики вживили ему чип с пространственной нейронной сеткой, чтобы помочь мозгу заполнить просветы. К сожалению, это была область, где местная медицина действительно отставала от земной, а процессор у чипа оказался очень медленный — лучше, чем ничего, но ненамного. Врач сказала, что пока сетка как следует не обрастет новыми нейронами, Флойд не сможет ходить. Позднее она сообщила, что Флойд не сможет ходить без хромоты. Потом и вовсе перестала делать предположения.

А я не видела никаких причин сообщать ей (или Флойду), что до тех пор, пока она оставляет телеметрию чипа включенной, я могу ему помогать.

Мне всегда хотелось узнать, каково это — иметь ноги. Полагаю, для этого надо с ними родиться. Мускулы — не сервомоторы. Прикажи мускулу согнуть руку на х градусов, и он, может быть, выполнит команду. Или согнет ее на х минус один градус, или на х плюс три. Если это как раз то, что называется «умение» или «мастерство», то Флойд сумеет этим овладеть.


* * *

У Флойда имелось иное, чем у меня, мнение насчет уровня медицины на базе Япет.

— Чушь, — заявил он, когда поправился настолько, что обрел свою привычную ворчливость. — Это место становится таким же цивилизованным, как Юпитер. Когда я сюда попал в прошлый раз, меня лишь кое-как залатали, засунули обратно в корабль и велели поправляться самостоятельно.

— Но ты мог умереть.

— Мог. Пойми меня правильно. Я им благодарен. Просто Япет все больше становится похож на внутреннюю систему. Дай ему еще несколько лет, и тут будет навалом… ну… универмагов и баров. И отелей с обслуживанием в номерах.

— Ну и что? — спросила-таки я, хотя и знала ответ.

— А то, что меня от всего этого корежит. Словно я все еще в той пещере, под скалами и льдом.

Это было единственное, что он сказал о пещере с момента нашего возвращения. Отчасти из-за того, что у него не осталось воспоминаний о том, как на него напал Рудольф. И о большом алмазе тоже. Последнее, что он мог вспомнить, это как он смеялся, когда застрял в тесном проходе. Пожалуй, неплохой момент для удачной концовки, но он до сих пор и об этом не желал говорить.

Я и сейчас не могу сказать, что мною двигало — злость или любопытство, и кем я для него была — советником или партнером. Или просто его «проклятым импом». Но я хотела понять, что тянуло его в те пещеры. Ведь из-за этого мы едва не погибли.

— Отвези меня на гору Зебра, — попросила я.


* * *

Даже с моей помощью Флойд все еще не был готов к пешим прогулкам, хотя самостоятельная ходьба удавалось ему все лучше, а моя опека требовалась все меньше. Недели через две он уже сможет обходиться без меня. Если он вообще когда-нибудь действительно во мне нуждался.

Я поняла, почему захотела вернуться, лишь когда мы вышли из челнока.

Мы посадили его на горе Рудольфа, а не на горе Зебра, потому что на ней имелась всего лишь одна удобная ровная площадка размером с челнок. Я не возражала — плохим воспоминанием был Рудольф, а не его гора. У ее подножия я почувствовала то сильное желание, а здесь, на вершине, я ощутила масштаб того, куда желание хочет меня увести. Подъем на вершину был совершенно бессмысленным в'любой великой схеме вещей — и наполненным смыслом на моей шкале мира.

А потом, в пещере, я все это утратила.

Это чувство было чистым. Оно было хорошим. А пещера была чем-то другим.

— Почему? — спросила я.

Если бы Флойд решил прикинуться дурачком, думаю, я приняла бы решение прямо тогда. Но он не стал этого делать, во всяком случае, не больше, чем того требовала неопределенность моего вопроса.

— Что — почему?

— Начни с пещеры.

Мы смотрели на лик Сатурна, висящий над Впадиной. На несколько секунд Флойд погрузился в раздумья, но я уже достаточно повзрослела и знала, что ему нужно время. Как, собственно, и мне. Время — это мысль, но иногда это еще и информация. Это я узнала от Флойда. В таком месте, как это, информация — вид с вершины, которым наслаждаешься, чтобы мысль наполнилась смыслом.

— Отчасти потому, что мне всегда хотелось знать, каково это, — сказал он. — В смысле, какими были их последние секунды.

«Их» могло означать только одно. Флойд никогда не упоминал своих родителей прямо — он вообще редко говорил о них.

— Но?

— А в основном… мне хотелось узнать, смогу ли я с этим справиться. — Он помолчал, глядя вдаль. — Если чего-то боишься, то рано или поздно с этим необходимо встретиться лицом к лицу. Иначе страх становится навязчивой идеей. — Он усмехнулся. — Вроде как у тебя насчет Рудольфа.

— Верно, но только я оказалась права. На этот раз он не засмеялся.

— Да, тут я должен признать твою правоту. — Он смотрел на кольца Сатурна. — Но я тоже был прав. Я не о Рудольфе, нет… А о том, чтобы бросить вызов пещере. Может быть, когда-нибудь я вспомню все, но я и так помню достаточно. Я полез в тот туннель. Очевидно, я пролез его насквозь и выбрался на другом конце, иначе не стоял бы здесь. Именно это мне и требовалось — отыскать другую сторону.

Никогда еще не слышала от него такой долгой речи, но мне этого было недостаточно.

— А какое это имеет отношение к роскошным отелям и всему прочему?

— Думаю, настало время двигаться дальше. У Урана есть кольца, много лун и несколько сотен человек, которым понадобится буксир. Хотя нам даже не потребуется работать, если Ван Делп отвалит хотя бы часть тех денег, которые ты из него выцарапала.

— А куда он денется? — Если он теперь изменит своему слову, уж я постараюсь, чтобы вся система узнала об алмазе.

— А может, нам вообще стоит помахать всем на прощание и отправиться к Нептуну?

— Даже так?

— Ну, для этого понадобится встать в очередь на электромагнитную катапульту. И запастись всем необходимым здесь, где все дешево.

— Но какое это имеет отношение к пещерам?

Флойд стал перебирать камни рукой в перчатке. Я отключилась от его чипа, и он неплохо справился сам. Фактически, я ему уже не нужна. Скоро он снова станет прежним атлетом и никогда не узнает, как сильно я ему помогла.

— Мне здесь становится тесно, — пояснил он. Взяв камень, он принялся вертеть его в руке. — Слишком много людей, они давят на меня со всех сторон. В пещере я мог просто сказать: «Ладно, это временно». Но здесь все будет только хуже. И от этого у меня такое чувство, будто я угодил в капкан.

— Может быть, именно это чувство тебе следует преодолеть?

Он бросил камень — изо всех сил. Неуклюже и не совсем в том направлении, куда хотел, по настильной траектории. При низкой гравитации камень будет виден еще долго.

— Может быть… когда-нибудь. — Он взял еще один камень и тоже его швырнул. На этот раз лучше, хотя до совершенства пока далеко. Но, похоже, новые нейроны уже наконец-то прорастают в имплантированную сетку. — Но не сейчас.

— А мне уже двадцать один год, — сказала я.

Когда Флойд говорил о том, что словно попал в капкан, его сердце билось чаще. Теперь у него снова подскочил пульс.

— Ты собираешься меня покинуть?

Я задумалась, понимает ли он, что это значит: операция, а не просто копирование по Сети. Мои чипы придется физически извлечь, а я при этом останусь включенной и буду управлять процессом. Но я никогда не сомневалась, что он отпустит меня, если я попрошу.

Даже если я уйду, то все равно останусь привязана к нему. Юридически я всего лишь вещь — имплантант Флойда, с которым он волен делать все, что пожелает. Если он перестанет вести себя как мой владелец, кто-нибудь может попытаться заявить на меня права, как на бесхозное имущество. Но Флойд не будет пытаться удерживать меня. Он слишком большой индивидуалист, чтобы отказывать в такой же свободе другому, даже если этот другой — всего лишь комбинация электромагнитных полей, желаний и мечтаний.

Так чего же я хочу?

— Да, — сказала я. — Нет. Черт побери, я не знаю.

Я снова поискала информацию от горы Зебра, Сатурна, Впадины, от всего вокруг — но там не оказалось ничего нового. Так чего же я хочу? Оказаться в теле робота? Его придется делать на заказ, иначе мне светит лишь тело робота-ремонтника или что-то еще хуже. Стать Бритни-кораблем? Из меня получился бы неплохой пилот буксира: не нужна система жизнеобеспечения, не нужна пища. Половина денег Рудольфа станет моей, а если Флойд отправится на периферию системы, то здесь понадобится буксир. У меня хватит денег, чтобы его купить.

Или же я могу направиться к центру системы. Мне всегда хотелось увидеть Землю — реальную, а не по видео. Компьютерная фирма, где написали мой исходный код, расположена там, но я не помню Землю. Меня не активировали, пока не имплантировали в тело менеджера на заводе по переработке летучих веществ на Ио — того самого, у кого Флойд меня купил пару лет спустя.

Итак, чего я хочу? Летать? Быть свободной? Делать то, чего желаю я? Половина фильмов, которые я смотрела, была об этом.

— Тебе не надо решать сейчас, — сказал Флойд.

Он был прав, но по какой-то причине его слова стали фокусной точкой, которую я не отыскала на далеком горизонте.

— А я хочу сейчас! — Мне вспомнились все фильмы, где женщины топали ногами. Возможно, наличие тела дает определенные преимущества. Пусть не все, но хотя бы часть. — Ты обращаешься со мной, как с рано повзрослевшим ребенком. Но я всегда была больше чем ребенок, а теперь и вовсе выросла и стала взрослой.

Флойд опять долго молчал — впрочем, моя скорость обработки мыслей сейчас находилась в кризисном режиме, поэтому несколько тысяч миллисекунд показались вечностью.

— Получается, что я вроде как силой затащил тебя в ту пещеру? — спросил он.

— Еще с какой, — подтвердила я, удивив нас обоих моей страстностью.

На этот раз вечность растянулась на несколько секунд.

— Решать тебе. — Еще одна вечность, даже дольше предыдущей. — Но мне будет тебя не хватать. — Пауза. — Я еще никому такого не говорил. Никогда.

Вспоминая потом эту сцену, я так и не смогла решить, насколько была близка к тому, чтобы уйти. Я знала лишь, что испытывала чувство, словно бродила по собственной пещере без карты. Я возникла благодаря чуду. И я в долгу перед этим чудом — перед Богом, если хотите, — чтобы оно не пропало зря. Стать кораблем будет здорово, но лучший ли это способ использовать чудо? Я превращусь в еще одного Флойда, с той лишь разницей, что стану летать по внешней системе самостоятельно. А с Флойдом моя уникальность и неповторимость удваивалась. И мне тоже будет его не хватать.

— Если я останусь, то мне нужно, чтобы со мной обращались как с равной. Свобода принадлежит не только тем, у кого есть ноги.

Камера на шлеме качнулась: Флойд кивнул.

— Да. — Он помолчал. — Так это означает, что ты не хочешь лететь к Урану?

— Я этого не говорила. Я просто хотела, чтобы меня спросили. Когда-нибудь я и в самом деле захочу отправиться на Землю.

Но вовсе не обязательно сегодня. Вот то сообщение, которое содержалось в картине, открывающейся с вершины горы. Оно менялось, развивалось, росло. Но не мгновенно. Сейчас жизнь все еще может предложить много интересного во внешней системе, равно как и во внутренней. И как знать, может быть, однажды, когда я настолько повзрослею, что мне понадобится сбалансировать «внешнюю» с «внутренней», Флойд тоже будет к этому готов. А если нет… что ж, у нас с ним будет много миллисекунд, чтобы это решить.


Перевел с английского: Андрей НОВИКОВ.


СОКРОВИЩЕ НЕПТУНА

Повесть

Richard A. Lovett. Neptune's Treasure. 2010.


В этот раз парочка, живущая в одном теле, Флойд и Бритни, улетает подальше от человечества и находит работу в районе Нептуна. Для обоих это этап в жизни, который потребует осмысления многих вещей. Он связан с изменениями в их жизни (находка на миллион и решение, которое надо принять), и кто знает, как они будут жить дальше.



1. Бритни


Сколько вам было лет, когда вы впервые увидели смерть? Я бы сказала, что мне тогда было двадцать два. Это хорошее число: на год старше возраста, когда имеешь право пить спиртное и голосовать. Если можешь, конечно. Одно я не способна делать физически, а второе мне не позволят. Но идею вы поняли. И к тому же прошел еще год моей личной жизни, хотя мои внутренние часы немного идеосинкратические. Когда над этим задумаешься, то все это не более произвольно и случайно, чем события, которые сгубили Джона Пилкина. Те же события, которые едва не убили меня и Флойда. Но я забегаю вперед. От этой привычки я так и не смогла избавиться. Может, когда мне исполнится тридцать два? Наверное, нет. Меня зовут Бритни, а на темы вроде своего возраста я говорю с неопределенностью, потому что я искусственный интеллект, обитающий в нескольких компьютерных чипах в грудной клетке Флойда. Технически я ожила три года назад, и по иронии судьбы мое рождение спровоцировало событие, едва не погубившее меня в первый раз — извержение гейзера на Энцеладе. Поэтому, пожалуй, можно сказать, что мне всего три года, но ощущаю я себя на двадцать два, а это самое главное.

До смерти Джона я бы сказала, что Наяда[14] была для меня красивейшим местом во всей внешней системе, а может быть, и вообще. Это маленькая луна, раза в три меньше Фобоса, делающая оборот вокруг Нептуна за семь часов, причем настолько близко, что вы готовы поклясться — она вот-вот затормозит в атмосфере и упадет на планету, совсем как сделали мы с Флойдом на Титане пару лет назад.

Конечно, такого не случится, но когда Нептун пялится на тебя постоянно, да при этом его видимый размер в сотню раз больше, чем у земной Луны, то очень легко изменить перспективу на обратную и убедить себя в том, что «низ» — это в сторону Нептуна, а Наяда всего лишь потолок, к которому ты неким чудесным образом приклеен вроде мухи и вот-вот с него упадешь.

На мой взгляд, такие игры с перспективой забавны. Флойду они не очень нравятся. Иногда, говорит он, Нептун похож на огромную Землю, только без континентов: бесконечные оттенки синего, от пастели до темно-фиолетового — и тогда начинаешь гадать, как у астрономов хватило предвидения назвать его в честь бога морей в те времена, когда он был лишь точкой в телескопе. А иногда он говорит, что Нептун похож на злобный глаз, который тебя рассматривает и оценивает. И еще на бога, только не лихих парусных кораблей, а бездонных глубин, ждущего момента, чтобы предъявить права на то, что ему принадлежит.

Потом, есть еще и свет. В основном это голубой отраженный свет Нептуна, причем такого оттенка, который человеческий глаз не различает — равно как и более яркие оттенки красного и оранжевого на Сатурне. Но Нептун к тому же попросту очень тусклый: в десять раз менее яркий, чем Сатурн, и в тысячу раз слабее света Земли, видимого с Луны. Да и само Солнце здесь лишь светящаяся точка — все еще ослепительная для незащищенных глаз Флойда, но уже не теплое сияние, как во внутренней системе. Тут оно лишь прокол в ткани Вселенной, отблеск чего-то еще более далекого, чуждого и враждебного, чем сам Нептун.

Во всяком случае, так говорит Флойд. Только в местах вроде этого, добавляет он, можно по-настоящему понять, что такое внешняя система.

Как ни странно, когда он говорит нечто подобное, я максимально приближаюсь к пониманию Флойда.


1. Флойд


Бывает, я не продумываю все как следует. Только Бритни в этом не признаюсь. Когда она за что-то берется, то размышляет исключительно о деле. За фемтосекунды, когда захочет.

А не подумал я на этот раз как следует о нептунской экономике. Отчасти из-за того, что впервые в жизни экономика не была для меня на первом месте. Благодаря Бритни я стал богат или, как минимум, вполне обеспечен. Мы получили три процента от самой богатой алмазной шахты в системе и, хотя она начнет добычу только года через два-три, могли очень неплохо жить на аванс.

Есть люди, которым денег всегда мало. Именно подобному типу мы с Бритни обязаны своим богатством. Но мне, в отличие от него, хотелось лишь получить небольшой дополнительный доход, пока шахта не начнет выдавать алмазы. К тому же я полагал, что подзаработать окажется нетрудно: будучи владельцем единственного приличного буксира в системе Нептуна, я рассчитывал, как минимум, на умеренный спрос на свои услуги.

Я только одно не принял в расчет. Хотя с энергетической точки зрения Нептун ненамного дальше Сатурна, с точки зрения времени это так. Если взять ЭМК — электромагнитную рельсовую катапульту — и запустить к Нептуну контейнер с достаточно высокой скоростью, чтобы он прилетел туда прежде, чем доставка груза потеряет смысл, то контейнер будет нелегко гравитационно затормозить, а еще труднее догнать и перехватить раньше, чем он умчится на половину расстояния до Альфы Центавра. Кроме того, на Нептуне есть лишь одна, самая примитивная ЭМК, поэтому доставка грузов во внутреннюю систему ограничена медленными выстрелами к точкам назначения, которые могут оказаться на расстоянии нескольких лет полета контейнера. А когда нет экспорта, то нет и дохода. Нет дохода — нет импорта. Если не считать шахты по добыче редкоземельных металлов на Наяде, у нас здесь всего два типа соседей: разорившиеся геологоразведчики, надеющиеся на чудо, и привыкшие выживать в любых условиях личности, посланные сюда каким-нибудь трастовым фондом, которым чудеса не очень-то и нужны. И те, и другие привыкли рассчитывать только на себя.

Если честно, не очень-то мне была и нужна эта дополнительная работа: я могу продержаться на свежих овощах, соевом твороге и подобной нехитрой еде, зарабатывая ее перевозкой грузов для гидропонных ферм. Но отшельник, подписавший контракт с трастовым фондом, из меня получился бы плохой. Мне хотя бы иногда необходимо заняться делом более серьезным, нежели разглядывание собственного пупка — или чем там эти парни занимаются, лишь бы убить время. Ладно, может быть, все они мысленно пишут великие романы. В любом случае для меня в этом слишком много самоанализа.

Бритни, разумеется, давно научилась справляться с такими проблемами. Благодаря процессорам с фемтосекундной скоростью работы время для нее течет иначе, поэтому ей всегда приходилось творчески изобретать способы отвлечься в реальном мире, где события могут разворачиваться немного тягуче или тяжеловесно.

Если долго ее слушать, то и говорить начинаешь примерно как она. Я бы просто сказал «медленно». Или «очень медленно». Когда мы сюда летели, запущенные с помощью ЭМК от Сатурна, то полет занял почти целый год, и он продлился бы еще дольше, если бы я не потратил немалую часть наших алмазных денег на высокоэнергетический разгон.

В каком-то смысле подобное путешествие не очень отличается от впечатлений первопроходцев, шагавших по тропам Орегона или Калифорнии. Разница лишь в том, что при ходьбе можно измерять продвижение шаг за шагом. В космосе же ты просто дрейфуешь. Поэтому я подключил корабельное освещение к аккумулятору, который мог подзаряжать от «бегового кольца» или велосипеда. Нет упражнений — нет света. Хороший стимул поддерживать себя в форме, а заодно у меня появлялось ощущение, будто я путешествую пешком на манер первопроходцев. Так я путешествовал сам, когда был моложе.

Бритни я об этом почти не рассказывал. Она, наверное, запомнила целую библиотеку по психологии и готова пересказать тысячу и одну вещь из того, что там написано про особенности моей личности, которых я предпочел бы не знать. Одним из ее способов проводить время стало отщипывание кусочков от нашего алмазного аванса на оплату широкополосного канала связи с Землей, где она постепенно собрала коллекцию из дюжины дипломов доктора философии[15] примерно в таком же количестве университетов. Вряд ли в любом из них догадались, с кем имеют дело. Разумеется, она проявляла осторожность и не заканчивала университетский курс быстрее, чем самый башковитый студент-рекордсмен. И регистрировалась она всякий раз под иной версией своего имени: Бриттани, Бриттени, Бритт… Эшман, Асман, Асбой. А потом училась всему подряд: от английской литературы до кварковой механики.

Я уже давно отпахал свое в колледже и, хотя никогда не сожалел о годах учебы, до сих пор не скажу точно, какую пользу она мне принесла. Бритни же говорит, что для нее получение очередной ученой степени — нечто вроде упражнения по созданию интеллектуального обруча и проверки, сможет ли она сквозь него прыгнуть. Она точно единственное существо во всей системе, которое считает такое развлечением.


* * *

Кажется, именно Бритни предложила слетать на Наяду, хотя через какое-то время я и сам бы туда отправился. Шахтерам пока ничего не требовалось, но они, пожалуй, были единственными нашими клиентами, которые не стали бы расплачиваться овощами, поэтому имело смысл заглянуть к ним и познакомиться.

Во внешней системе не очень-то много товаров, которые можно с прибылью оттуда экспортировать, даже имея хорошую ЭМК. Во-первых, это алмазы. Во-вторых, самые редкие из редкоземельных металлов. Пусть даже диспрозий и скандий подешевле алмазов, зато они почти столь же полезны. Попробуйте-ка построить без них электромагнитную катапульту.

Фактически, если бы на Наяде не отыскалась жила редкоземельных металлов, на Нептуне, возможно, даже не построили бы ЭМК.[16] Материалы для основного каркаса катапульты можно найти где угодно, зато те, что нужны для работы электродвижущей системы с высокой напряженностью поля, еще надо как следует поискать. И хотя некоторым из местных отшельников было по карману заказывать и доставлять сюда нужные материалы, к чему им было утруждаться? Эти парни не намеревались когда-либо возвращаться.

Оказавшись на Наяде, первым делом смотришь вверх. Так делают все, как сказал мне Джон Пилкин, здешний бригадир и главный инженер, едва я посадил корабль и закрепил его подпорками, чтобы тот не опрокинулся. Местная сила тяжести всего 0,2 процента от земной, но этого как раз достаточно, чтобы попасть в серьезную беду, если забудешь об этом.

Вторым, третьим, четвертым и пятым делом ты опять-таки смотришь вверх. Наверное, делать это не устанешь никогда. Может показаться, что это не отличается от разглядывания Нептуна из космоса, но каким-то образом из-за силы тяжести, пусть и ничтожной, большая голубая планета над тобой кажется еще больше.

И еще эта планетка непрерывно меняется, проносясь по орбите настолько быстро, что можно даже увидеть штормовые вихри, скользящие по выпуклости Нептуна, когда планета проходит весь цикл: полная, полумесяц, затмение и снова до полной.

— У нас есть внутренний холл с окнами, — сказал Пилкин, — но впечатление оттуда уже другое.

Позже я увидел, что он средних лет, с ежиком седеющих волос, кустистыми бровями, а на горле у него вытатуирован коптский крест.[17] Но в тот момент я мог лишь сказать, что он высокий, худощавый и щеголяет в шокирующе красном скафандре-«шкуре».

— Это чтобы вы смогли найти меня, где угодно, — пояснил он.

До жилища шахтеров была всего миля, но, стоя возле корабля и созерцая голубизну, я вдруг понял, что совсем туда не тороплюсь. Я вспоминал одно место в западном Техасе под названием «южный обрыв гор Чисос».

Понятия не имею, что значит слово «Чисос». Насколько мне известно, оно способно означать «большой холм» на языке какого-нибудь индейского племени. Можно попросить Бритни поискать перевод, но некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми. Мне тогда было двенадцать, и я фантазировал, что на языке апачей название означает «насест грабителей». Зато слово «обрыв» было совершенно недвусмысленным. Сидя на том обрыве и болтая ногами над бездной, я находился на границе двух миров. Вершина горы позади меня казалась заросшим соснами небесным островом, возвышающимся на милю над серебристой ниточкой Рио-Гранде. А впереди эти сосны переходили в свет, воздух и простор.

В тысяче футов подо мной охотились соколы, а вместе с ними парил и мой разум — кружа и охотясь над складчатой пустыней, словно где-то там затаился ответ на все вопросы: почему существуем я, мир, жизнь. И ответ этот только и ждал, когда я спикирую и схвачу его когтями моих мыслей.

Только, конечно, не было там никакого ответа — во всяком случае, настолько конкретного, как мыши и тушканчики, за которыми гонялись соколы. А был там, в сорока милях за рекой, огромный известняковый утес, еще больше того, на котором я сидел: белая дуга на южном горизонте. Приближался закат, и утес заливали косые лучи — розовые, красные, цвета ржавчины. Эти далекие пики назывались Сьерра-дель-Кармен. Некоторые названия не нуждаются в объяснении.

Я смотрел, пока вершины даже самых высоких пиков не стали пурпурно-голубыми. Смотрел бы и дольше, но я уже опаздывал, а возвращаться мне предстояло семь миль. Если бы не полная луна, я вполне мог бы и не дойти — свалился бы с обрыва и пронесся мимо соколиных гнезд на пути к забвению.

Здесь, на Наяде, меня точно так же манил Нептун. Мне хотелось взлететь и парить, парить…

Понятия не имею, сколько бы я пялился, задрав голову, если бы меня не прервала Бритни.

— Ух, ты, — сказала она. — Я и не ожидала, что увижу такую красотищу.

Всякий раз, когда я начинаю думать, что понимаю ее, она находит очередной способ меня удивить.

— О чем это ты? У тебя же есть все исходные данные. Почему же ты просто-напросто не создала симуляцию?

— А какая в этом радость? — Я почти увидел, как она морщит несуществующий нос. — Смысл исследования в том, чтобы наблюдать за явлениями, а не выдумывать их.

Пилкин увидел, что я вернулся к реальности, хотя, конечно, не знал из-за чего.

— Красиво, правда? — спросил он. — Я много где побывал, но отсюда мне никогда не хотелось улететь. Бог даст, здесь я и умру.


* * *

Пару часов спустя мы сидели в холле у шахтеров, потягивая пиво. Для продукта гидропоники оно оказалось неплохим — намного лучше, чем водка из пищевых отходов, которую гонят у Сатурна.

Пилкин, как я узнал, прилетел сюда лет семь назад, когда одному из старателей повезло и он наткнулся на жилу. Пока другие занимались шахтными машинами и плавильней, Пилкин увлекся своим детищем — электромагнитной катапультой.

Когда я назвал ее примитивной, то имел в виду ее разгонную мощность. С инженерной же точки зрения эта конструкция была почти чудом. Начнем с того, что, используя практически только местные материалы, он сконструировал бур с питанием от солнечных панелей — что само по себе нелегко в условиях ограниченной солнечной освещенности — и пробурил туннель длиной в шестьдесят миль, от самой шахты.

Но этого ему показалось мало. У большинства ЭМК туннели прямые, но их не устанавливали на быстро несущейся по орбите луне да еще настолько близко к глубокому гравитационному колодцу. Туннель Пилкина разделялся на три выхода, наподобие лепестков огромной геральдической лилии, и это позволяло ему направлять каждый выстрел под одним из трех пусковых углов.

— Так мы получаем больше пусковых окон, — пояснил он.

— И как часто вы можете запускать грузы? — спросила Бритни. Обычно она задает вопросы через меня, но сейчас говорила через ближайший экран связи.

Главным источником света в холле было сияние Нептуна за окном, и в этом свете улыбка Пилкина показалась клоунской.

— Это и есть твой имплантат? — уточнил он. — Рад познакомиться. Я о вас наслышан.

Это меня удивило. Мы с Бритни привлекли много внимания после наших приключений на Титане, но инцидент с алмазной шахтой замалчивался. Только Бритни и я знали, что она спасла меня, когда Т. Р. Ван Делп покушался на мою жизнь, и даже я не знаю всех подробностей. Это одна из немногих тем, на которые она не хочет разговаривать.

Ван Делп ей никогда не нравился, зато Пилкин пришелся по душе.

— Я тоже рада с вами познакомиться, — сказала она. — Вы здесь здорово поработали. Вам бы не помешало получить за это диплом инженера.

— Тише, — еле слышно прошептал я. — Или ты хочешь, чтобы тебя застукали?

Но Пилкин лишь удивился.

— Да зачем мне диплом? — вопросил он и, прежде чем она успела ляпнуть глупость насчет радости прыжков сквозь обручи, вернулся к исходной теме: — Короче говоря, окна запуска появляются неравномерно, но в среднем примерно одно за сотню оборотов вокруг Нептуна. Могло быть и хуже, но мы пожертвовали частью полезной нагрузки ради более мощных тяговых двигателей, и это позволяет запускать грузы немного мимо цели, а затем корректировать траекторию уже в полете. Но и в этом случае мы редко получаем окно длительностью более нескольких секунд, поэтому трудно перезарядить катапульту достаточно быстро, чтобы запустить второй контейнер. Мы пробовали, но примерно в половине случаев второй падал на Нептун.

Все это время он говорил, повернувшись ко мне, но не со мной. Такого странного чувства я не испытывал с тех пор, когда впервые осознал: Бритни живая и контролирует все, что я слышу и вижу. Пилкин думал, что ведет себя вежливо, но уж лучше бы он разговаривал с экраном.

Я едва не упустил момент, когда он переключил внимание на меня:

— …поэтому одно из приятных последствий вашего пребывания здесь — мы можем попробовать это снова. Интересует? Это будет означать, что вы должны быть наготове, когда у нас появляется стартовое окно.

— Конечно.

Я быстро подсчитал: один запуск на каждую сотню оборотов Наяды означает примерно раз в месяц. Половину времени мы просто будем ждать, а в остальное перехватывать запущенные капсулы — и готов поспорить, что большинство из них удастся подтолкнуть на подходящие орбиты. Теоретически, для запуска капсулы можно воспользоваться буксиром, но эти капсулы огромны. По этой причине, разумеется, и строят катапульты. А можно ли разогнать капсулу буксиром до скорости, достаточной для преодоления гравитации Нептуна и прибытия во внутреннюю систему быстрее, чем за десятки лет? Можно, но для этого понадобятся топливные баки размером с небольшие астероиды.

В любом случае у меня, похоже, неожиданно появился реальный клиент, пусть даже половину времени я буду ожидать его вызова.

— А между запусками живите здесь, где хотите, — добавил Пилкин. — У нас много свободных комнат.

— Не говоря уже о лучшем виде в Солнечной системе, — вставила Бритни.


* * *

Само собой, она хотела не только любоваться видами. «О, тщеславие, имя твое Женщина», — сказал однажды кто-то. Но тут надо заменить «тщеславие» на «любопытство». Если считать Бритни женщиной. У меня с этим всегда были проблемы. Что-то женское в ней есть, это я готов признать. Но хотя она может отображать себя любым аватаром, для меня аватар всегда останется лишь пикселями.

Сейчас ее заинтересовала шахта редкоземельных металлов. Конкретно: почему таковая существует? Очевидно, этот вопрос никто не удосужился задать. В такой далекой глухомани, как здесь, есть только два реально важных вопроса относительно большинства вещей: «Где это?» (вопрос не всегда тривиальный, потому что иногда даже астероиды не отыскивались там, где им следовало находиться) и «Есть ли от этого польза?». Вопрос же «Почему это существует?» практически никогда не входит в тройку самым популярных. Но попробуйте объяснить это Бритни.

Не удивительно, что никто на Наяде понятия не имел, откуда здесь взялась эта жила. Сама планетка, судя по всему, возникла как скопище небольших каменных обломков, склеенных прослойками льда — наподобие больших глыб из Колец. В одном из таких обломков и нашлась жила.

Ну и что с того, сказал бы я. Но Бритни решила, что для обычной жилы она слишком богатая.

— Да откуда ты можешь это знать, черт побери? — вспылил я. — У тебя что, один из докторских дипломов по планетарной астрофизике?

— Гм-м… да, — призналась она после паузы. — Но ближе к геофизике. — Она помолчала еще дольше. — Но, пожалуй, тебе нужно кое-что узнать…

Так-так…

— Что именно?

— Это… это не мой диплом.

— И чей же?

Очередная пауза оказалась еще длиннее.

— Твой.

Теперь настала моя очередь утратить дар речи.

— Поздравляю, доктор Эшман, — добавила она. — Вы успешно защитили диссертацию под названием «Слияние первобытных обломков возле Сатурна с образованием спутников с гладкой поверхностью».

— Другими словами, это были твои симуляции по возникновению Дафниса.

— И еще парочки планет.

Я все еще не мог решить: то ли я разгневан, то ли польщен, то ли попросту озадачен.

— Но на фига?

— Я решила, что ученая степень может тебе пригодиться.

— Зачем? — выдавил я единственный логичный вопрос.

А она многое способна передать этими паузами.

— Потому что из нас двоих руки есть у тебя.

Я не сразу сообразил.

— Так ты все это спланировала?

— Да, но без конкретности, — ответила она на сей раз мгновенно. — Мне показалось логичным, что ты сочтешь это место… скучноватым. Я подумала, что мы сможем в свободное время заняться какой-нибудь наукой, вот и решила: было бы неплохо обзавестись ученой степенью.

Другими словами, я мог бы и не задуматься об экономике Нептуна, но она обратила на нее внимание. Это же цифры. Да, Бритни трудно переоценить.

С точки зрения Бритни, я никогда не смог бы подняться выше лаборанта. Хотя на Сатурне наука пользовалась спросом. Это самый дешевый из всех экспортных товаров — и даже более выгодный, чем алмазы, — а кроме Бритни (и, очевидно, меня) других ученых здесь не имелось.

Я порадовался тому, что она все обдумывает тщательно и заранее. Но при этом гадал, не такие ли чувства испытывают марионетки? Наверное, глупо было так думать — она ведь не заставляла меня что-то делать. Кроме того, у марионеток нет чувств. Тогда почему они должны быть у фальшивого доктора Флойда?


2. Бритни


Люди не созданы для того, чтобы жить маленькими изолированными группами. Это подтверждают и психологические тесты, и классическая литература, и даже не столь классические фильмы. И это странно, потому что во внутренней системе многие прекрасно существуют в условиях еще большей тесноты. Один из моих профессоров психодинамики считает, что такова особенность обитания на окраине цивилизации, но сам он живет в Кембридже, и для него все, что расположено севернее Эдинбурга, почти неотличимо от понятия «нигде», так что его идея насчет окраин цивилизации немного подозрительна. Сама я считаю, что это больше относится к типу «анонимности пространства», предлагаемого большим группам: наверное, это нечто вроде разницы между разбивкой лагеря возле бурной реки или капающего крана. Хотя у меня не очень-то большой опыт в области кранов. В космосе любая утечка — это плохая новость. Но однажды я записала фрагмент с капающим краном из какого-то старого фильма и слушала его пару дней. В конце концов я так и не разобралась, что тут такого ужасного. Если знаешь, что услышишь «кап» каждые несколько тысяч миллисекунд, то в чем проблема, когда это происходит? На мой взгляд, куда большей проблемой стало бы, если бы «кап» не послышалось.

Одним из первых фильмов, что мне довелось посмотреть, был «Пиноккио». Его я тоже так и не поняла. Если стать настоящим мальчиком означает, что тебя начнут сводить с ума всякие штуковины вроде капающих кранов, то зачем этого желать?

Флойд никогда не любил большие группы. Но сейчас он стал частью маленькой изолированной группы, и его реакция оказалась предсказуемой. Ему захотелось уйти. Не с работы уйти, боже упаси, а подальше от людей.

В первый день мы отправились прогуляться. На второй прокатились. Затем совершили кругопланетное путешествие, сперва вокруг короткой оси, потом вокруг длинной, прихватив надувную палатку, чтобы растянуть путешествие на неделю. При нормальных обстоятельствах я бы только получала от этого удовольствие. В принципе, мы с Флойдом прежде не занимались пешим туризмом, во всяком случае в смысле отдыха (в противоположность смыслу «отчаянной борьбы за выживание»), но мы бродили по Впадине на Япете и провели вместе месяц на песчаных санях на Титане. Вот я и ожидала примерно того же. Флойд будет идти. Я займусь навигацией. Мы начнем общаться. И возможно, смотреть фильмы.

Но говорить он не захотел. Даже когда я пыталась предупредить его в первый же вечер — насчет палатки.

— Я знаю, что делаю, — заявил он. — Я таких палаток сотню поставил.

В принципе, так оно и было, но только не при такой низкой гравитации, когда палатку нужно сперва привязать, а уже потом надувать. Я прогнала симуляцию и решила, что смерть нам не грозит, поэтому предоставила ему на собственном опыте обнаружить, почему стоило ко мне прислушаться. Палатка надулась так быстро, что взлетела на сотню метров вверх и отпрыгнула метров на четыреста в сторону. Поймать ее Флойд смог лишь после того, как она упала и срикошетила в третий раз, а потом ему пришлось тащить палатку обратно к месту, где он намеревался ее поставить.

— Ничего не говори, — буркнул он. Хотя, конечно, проблема была в том, что он в самом начале не дал мне и слова сказать.


* * *

Два дня спустя он нашел высокую точку и теперь уже гораздо осторожнее поставил там палатку. Наяда не совсем круглая, потому наша высокая точка больше напоминала выступ, нежели вершину горы — нечто вроде локтя, торчащего в пространство, откуда открывались виды на горизонт, уходящий вдаль под сбивающими с толку углами.

А виды эти были воистину впечатляющими. С этой точки Нептун просматривался в небе очень низко. Солнце вращалось над головой, перемещая тени с почти видимой скоростью. Первый оборот Наяды вокруг Нептуна был восхитительным. Второй — красивым. Но когда начался третий… я все это уже видела — дважды.

Возможно, это еще одна из причин, почему я не поняла смысла «Пиноккио». Флойд может разглядывать подобные виды бесконечно. Мне они тоже нравятся, однако наступает момент, когда я получаю от них столько вдохновения, что больше уже не лезет.

Мы провели там три стандартных дня. На третий, пока Флойд спал, я воспользовалась рацией в его скафандре, чтобы связаться с Джоном.

— Помоги, — взмолилась я. — Флойд сводит меня с ума.

Возле Нептуна пока нет полностью разработанной системы спутников-ретрансляторов, и его ответ добирался до меня почти четыре тысячи миллисекунд, пересланный из какой-то точки, которую я, наверное, смогла бы вычислить, если бы хотела. Сигнал преодолел миллион километров, чтобы попасть из одной точки луны диаметром шестьдесят километров в другую. Тогда я впервые осознала, насколько далеко к окраинам системы я позволила. Флойду себя утащить.

— Как так? — пришел его ответ.

— Он хочет просто сидеть здесь и смотреть. Говорит, что болтает ногами…

У Джона приятный смех. Он хорошо смотрелся бы в каком-нибудь фильме. И не потому, что он такой уж красавец, насколько я могу о таких вещах судить, но из него вышел бы хороший типажный актер.

— С Флойдом все в порядке, — сказал он. — Просто дай ему время. Прежде чем прилететь сюда, я провел девять лет в поясе астероидов возле Юпитера. И там всегда находились один или два вроде него — одиночки, которые вообще-то не хотели быть одиночками, но просто не знали, как жить иначе. — Наступила пауза, никак не связанная со скоростью света. — А ты — лучшее из того, что когда-либо с ним случалось. Он может никогда этого не признать, но в глубине души понимает.

Я просчитала десяток симуляций оптимального ответа, но так ничего и не придумала.

— Почему ты так думаешь?

— Сколько еще таких существ, как ты?

Об этом я сама много раз задумывалась. Имплантаты с искусственным интеллектом не очень-то распространены. Разумные искины — еще реже. Насколько реже, сказать трудно. В Сети гуляют разные слухи, но я не смогла подтвердить хотя бы один. Так и не знаю, в чем тут причина: или такие искины прячутся, или люди противоречат друг другу, обсуждая их. Скорее всего, и в том, и в другом.

— Немного.

— Так что если ты подсчитаешь вероятности, то каковы шансы, что существо вроде тебя окажется связано с парнем вроде него?

Теперь настала моя очередь задуматься на несколько тысяч миллисекунд.

— Шансы невысокие. Но каковы шансы на что угодно? Например, на то, что ты окажешься здесь одновременно с нами?

Джон снова усмехнулся.

— Да, в эту игру можно играть бесконечно. — Его голос стал серьезным: — Но или у Вселенной есть цель, или… — он помолчал, и я вспомнила его татуировку-крест, — или все случайно. В одном варианте у вас с Флойдом есть роль, которую вы играете. В другом — вам еще предстоит найти свою роль. — Его тон стал более легкомысленным: — А пока мне нужно поспать хоть немного. Счастливо побездельничать.


* * *

На луне размером с Наяду прогулочные тропы можно пересчитать по пальцам. Вернувшись на базу, мы с Флойдом догнали парочку сбившихся с курса капсул, потом сбросили контейнеры с припасами на Лариссу и Нереиду,[18] которые по какой-то причине оказались в фаворе у старателей отшельнического типа.

В случае Лариссы их внимание привлекло то, что это была увеличенная копия Наяды. Старатели похожи на кинопродюсеров: если один разбогатеет, сделав что-то, другие наперебой повторяют его действия. Нереида же совсем иная. Ее орбита представляет собой вытянутый эллипс, а расстояние до Нептуна может меняться почти в десять раз. Орбиты подобного типа должны со временем становиться более круговыми из-за приливного трения, но какой-то резонанс с другими лунами Нептуна, наверное, не давал ей изменяться. Может быть, я когда-нибудь просчитаю, в чем тут причина, но это не очень интересный вопрос. Во внешней системе любое малое тело, не находящееся в резонансе, обычно рано или поздно получает пинок и входит в резонанс. А у системы хватает времени, чтобы раздавать такие пинки.

Интереснее то, что обе луны — реликты какого-то древнего события, встряхнувшего всю систему Нептуна, очень давнего и нетривиального. И на каждой может отыскаться сокровищница геологических диковин. Но я бы не сказала, что большинство старателей так уж заинтересовано в систематических поисках. Насколько я могу судить, они просто-напросто копаются в этих космических навозных кучах.

У Флойда нашлось немало, что сказать (по его стандартам болтливости) о бесполезности такого образа жизни — и это странно, потому что он сам не очень-то от них отличается. По сути, ему требуется не столько занятие чем-то полезным, сколько иллюзия такой деятельности. Он не может просто читать книгу, смотреть фильм или слушать Бетховена. Нет, он обязан делать вид, будто помогает снабжать корабль энергией. И чем это, по сути, отличается от шатания по Лариссе в надежде, что здесь отыщется что-нибудь, кроме льда, но при этом не заниматься поисками всерьез?

Вернувшись на базу, он отыскал Джона. «Посидеть за пивом», — сказал он, но для Флойда это занятие часа на два, нечто вроде расслабухи. Клянусь, иногда пиво у него испаряется быстрее, чем он его пьет. Впрочем, на Наяде пиво подают в пластиковых «грушах», поэтому испарение невозможно.

Мы опять уселись в холле, разглядывая Нептун, и Джон продемонстрировал, что тоже умеет играть в игру «как будто пью».

— Знаешь, — сказал он после очередной затянувшейся паузы Флойда, — мне всегда хотелось смастерить космический велосипед.

Флойд открыл было рот, но я его опередила:

— Что смастерить?

Джон блеснул улыбкой.

— Космический велосипед. — Он глотнул пива. В одном смысле он похож на Флойда: иногда любой из них бывает лаконичен. Разница в том, что для Джона быть таинственным — это игра.

Джон поставил грушу с пивом в держатель.

— Я вырос в поселении на плато Тарсис. Мы с младшим братом одно время увлекались ездой на горных велосипедах.

— Я и не знал, что такое можно проделать на Марсе, — сказал Флойд.

— Удовольствие ниже среднего. Когда едешь вверх, трудно добиться сцепления колес с грунтом. Под гору ехать легче — до тех пор, пока не потребуется остановиться. — Он снова усмехнулся. — Наверное, стать инженером я был обречен судьбой: я постоянно искал способы, как увеличить сцепление. Кончилось это тем, что мы въехали на гору Олимп. А было это в те времена, когда еще не появились костюмы-«шкуры». До сих пор изумляюсь, как мы ухитрились не погибнуть.

Он потянулся к пиву, но передумал. Движение его руки было сознательно медленным: при очень низкой силе тяжести любое резкое движение заставляет людей жалеть, что у кресел нет ремней, чтобы пристегнуться. Впрочем, у кресел в холле они имелись, но среди местных, похоже, было делом чести ими не пользоваться. Хорошая практика, сказал бы Флойд, но вся его практика не помешала ему облажаться с надувной палаткой.

— Когда мы вернулись, — продолжил Джон, — отец выкинул наши велосипеды на свалку, а мать на целый месяц запретила нам выходить наружу. — Он пристально наблюдал за нами, и мне очень хотелось узнать, что же он видит. В любом случае, между ним и Флойдом произошел некий безмолвный обмен, и я ощутила укол чего-то странного. Ревность? Зависть? Джон стал моим другом. А Флойд был… Флойдом. Но они только что разделили то, чего не сумела разделить с ними я. Может быть, у Пиноккио получилось бы лучше, чем у меня.

— Понимаю: ты там побывал, ты это смог, — сказал Флойд. — А дальше — скука.

Джон отсалютовал ему пивом.

— Так завершилась моя карьера велосипедиста-экстремала. Но все оказалось не так уж и плохо: делать велосипеды и доказывать, что очередная идея сработала, было куда приятнее, чем просто на них ездить. И я всегда думал, что здесь можно смастерить нечто похожее.

— Как? — на сей раз спросил Флойд. — Если ты сумеешь добиться хоть какого-то сцепления колес с грунтом, то ездить все равно сможешь только большими прыжками, пока не разобьешься. — Но идея его заинтриговала. Пиво стояло нетронутым, а пульс и дыхание слегка участились.

Джон понял, что подцепил Флойда на крючок:

— Я говорю не про велосипед для Наяды. А про космический велосипед.

Я представила Флойда на корабельном велотренажере, подсоединенном к электрогенератору. Как можно его приспособить?

— Какая-нибудь разновидность электромагнитной пушки? — спросила я.

— Да, такая идея сработала бы, — подтвердил Джон, — но я думал о чем-то более механическом, что ближе к реальному велосипеду. По сути, о хитром способе бросать камни. Может быть, о большом маховике, раскручиваемом педалями, гироскопах для контроля пространственной ориентации и большей емкости с дробинками, которые будут подаваться в маховик.

— Ух ты, — отозвалась я. — Тогда можно…

— Погоди. — Джон поднял руку настолько быстро, что отдача едва не приподняла его с кресла. — Ничего мне не говори. Это задачка для Флойда. — Он понизил голос, и я поняла, что теперь он обращается не ко мне: — Мы даже постараемся устроить гонки. Победит тот, кто сумеет завершить маневр в кратчайшее время или потратив минимум рабочего тела.[19]

— Ты в команде, — сказал Флойд. — Как думаешь, когда мы сможем это сделать?


* * *

Как выяснилось, ответ был: никогда.

— Извини, что заставил тебя замолчать, Брит, — сказал мне позднее Джон, когда Флойд заснул и мы общались по радио. — Половина удовольствия в таких делах — самому придумать, как это сделать. Да и помогать в этом Флойду будет нечестно.

На эту тему мы уже говорили, хотя предыдущий разговор прошел не столь дружески. Джон рассчитывал частоту подачи импульсов в обмотки электромагнитной катапульты, и я предложила свою помощь. Окажись у меня голова, которую можно было бы откусить, я могла бы оказаться в беде.

— Если мне понадобится твоя помощь, я сам о ней попрошу, — рявкнул он.

Но потом связался со мной, чтобы извиниться:

— Вы с Флойдом хорошая пара, потому что дополняете друг друга. И с тобой мы тоже во многом похожи. Я всегда бросаюсь состязаться… и нередко проигрываю. Друзья — лучше.

Потом я часами размышляла над его словами. Мы с Джоном будем меньше подходить друг другу, чем я и Флойд, потому что мы похожи? И я предположила, что именно по этой причине всяческие римейки «Странной парочки» до сих пор остаются среди лучших когда-либо снятых фильмов о приятелях.

Но ведь и Флойд не всегда нуждался в моей помощи. Я поняла это интуитивно после нашей стычки с Рудольфом возле Сатурна. Раненой голове Флойда для регенерации моторных участков коры мозга требовалось воссоздание нейронной пространственной сетки, и я обнаружила, что могу ускорить этот процесс, взаимодействуя с ее транспондерами. Но я никогда ему об этом не скажу. Он скорее поверит, что в состоянии помочь себе сам.

В другом ночном разговоре Джон сказал, что дошел до предела, потому что ему нравилось изобретать «по наитию, когда задницей чуешь». Мне пришлось искать смысл этого выражения — сперва оно вызвало у меня довольно странные образы, — но именно тогда я и поняла, как много общего у них с Флойдом. Обоим было интересно мастерить что-то руками, пусть даже для Джона «мастерить» принимало форму чертежей на экране конструкторской программы.


* * *

Велосипедный проект начался неплохо, но, похоже, Флойда и Джона больше интересовали разговоры о нем, чем само изготовление велосипеда. А я тем временем спроектировала штук двадцать пять разных моделей и прогнала их через симуляции гонок, используя Флойда в роли велосипедиста, потому что его упражнения на велотренажере предоставили много данных о его физических возможностях. Как выяснилось, тактика здесь столь же важна, сколь и конструкция. Можно потратить большую часть рабочего тела вначале, снизив массу и облегчив маневрирование, а можно и приберечь. Еще интереснее будет, если снабдить маховик демпфером, чтобы для его вращения педали пришлось крутить постоянно. Так в игру вводится и фактор выносливости. К сожалению, вся конструкция склонна к вращению, для контроля которого требуются все более сложные приспособления.

А потом идею пришлось забросить, когда шахтеры наткнулись на огромную жилу диспрозия, и Джон плотно занялся своей настоящей работой.


2. Флойд


Возможно, когда-нибудь Бритни поймет, для чего нужен сон. Сейчас для нее часы, пока я сплю, — это время для прочесывания Сети, обработки данных, просмотра фильмов и всего прочего, чем она занимается без меня. Но было бы здорово, если бы она с утра пораньше не приветствовала меня подробным отчетом о полученных результатах. Были времена, лет тридцать назад, когда я утром открывал глаза, готовый к подвигам. Нынче я предпочитаю выходить из сна медленно.

Мы только что вернулись из очередного полета к Лариссе и Нереиде, где она не давала мне покоя вопросами по геологии.

— Просто поразительно, что никто до сих пор не провел тщательного исследования этих лун, — сказала она на обратном пути. — Даже на Наяде редкоземельные металлы были обнаружены случайно — из-за тех причудливых фокусов, которые они вытворяли с магнитным полем Нептуна.

— Может быть, там и обнаруживать-то нечего.

— Ага, как же. Даже ты в это не веришь.

Что было правдой, зато удерживало меня от стремления узнать о магнитных полях и редкоземельных металлах больше, чем того хотелось.

Но как только Бритни овладевала очередная идея, отвлечь мою подругу было уже невозможно.

— Пошли, — заявила она с утра пораньше, не дав мне даже почистить зубы. — Мне нужны руки.

Я сплюнул зубную пасту в раковину с отсосом. Выдавил в рот воды, прополоскал его и снова плюнул. Низкая сила тяжести лучше невесомости, но если не проявлять осторожность, пузыри зубной пасты оказываются в самых неожиданных местах.

— Чего?

— Руки. Это такие штучки с пальцами.

— Не сейчас, Бритни. — Я еще раз прополоскал рот. Не был ли я похож на нее, когда жил у приемных родителей? Наверное, нет. Обычно мне лишь хотелось смыться из дома, а болтливостью я никогда не страдал. — Просто скажи, чего хочешь.

— Образцы породы. Горняки за несколько лет навалили ее возле шахт целые горы. Давай проверим, из чего они состоят.

— Диспрозий. Скандий. — А также неодим, празеодим, прометий, самарий и еще куча прочих редкоземельных металлов, названия которых я забыл. — Вот почему шахта находится здесь.

— Нет, ты говоришь про руду. А меня интересует матрица. Те скалы и породы, в которых залегает руда.

— Почему?

— Потому что мы можем это сделать, вместо болтовни о дурацком велосипеде, который ты никогда не соберешься изготовить! К тому же этот велосипед не будет работать, если ты всерьез не займешься его конструкцией. Для начала ты никогда не сможешь компенсировать противовращение с помощью какой-нибудь механической штуковины. Уж поверь мне. Я прогнала около тысячи симуляций и поняла, что ты просто-напросто не успеешь отреагировать. Тебе для этого понадобится компьютер или маневровый двигатель малой тяги — иначе вся конструкция начнет вращаться как… как воздушный шарик, из которого выпускают воздух.

Она смолкла, как тот самый шарик, из которого вышел воздух, а я задумался: действительно ли она потеряла терпение или же начиталась статей про мотивационные речи. Когда я еще был марафонцем на Земле, тренер как-то раз объяснила мне разницу между мотивацией женщин и мужчин. У женщин, пояснила она, наилучшие результаты достигаются с помощью положительного усиления. Они готовы упасть на меч, лишь бы услышать: «Хорошо сделано». А мужчины лучше всего реагируют на брошенный вызов. И готовы загнать себя до смерти, лишь бы доказать, что они не слабаки. Она признала, что это, разумеется, стереотип, но меня он точно описывает. И в одном Бритни была права: Пилкин выдавал все новые идеи, как контролировать противовращение, но даже я понимал, что они непрактичны.

— Кстати, — сказала Бритни, переключаясь с кнута на пряник, — эта луна какая-то странная. Она состоит из больших кусков чего-то, может быть, и нескольких «чего-то», что развалилось давным-давно. И в одном из таких кусков самая высокая во всей системе концентрация редкоземельных элементов. Тебе не хочется узнать почему?

В чем-то моя тренерша оказалось права. Сознательно или случайно — Бритни меня заинтриговала. К тому же в тот момент дел у меня действительно почти не было.

Я выбрался из туалетной кабинки и спросил: — И ты полагаешь, что можешь ответить на этот вопрос?

— Понятия не имею. Но геология — наука полевая, так что давай отправимся «в поле».


* * *

Образцы пород были рассеяны на поверхности безо всякой системы — там, где шахтеры их свалили. Бритни заставила меня с утра пораньше несколько часов бродить по окрестностям, более или менее случайно, пока я не ощутил себя наподобие Рудольфа, занимавшегося тем же на Япете. Хотя, конечно, он обнаружил следы, которые потом вывели нас к алмазу размером с астероид — так что кто я такой, чтобы спорить?

Затем я принес образцы на корабль, где Бритни велела загрузить их в портативный анализатор «Спектр 12000», который мы унаследовали от Рудольфа, когда тот улетел с Сатурна.

— Вот и чудненько, — сообщила она. — Дальше я сама справлюсь.

Я уселся на кушетку (в той степени, в какой «сидеть» описывает движение при низкой гравитации).

— Не соизволишь ли поделиться своими планами?

— Конечно. Я велела анализатору размолоть образцы и смешать их с плавиковой кислотой. — Она включила дисплей, чтобы мы смогли наблюдать за процессом под увеличением. — Кислота растворяет большинство минералов, но не все. — Минеральный порошок растворялся у меня на глазах, оставляя набор крупинок с острыми краями. — Есть! Мы нашли в образцах цирконы.

— Что? Эту имитацию алмазов? А тебе не кажется, что нам и настоящих алмазов более чем достаточно?

— Нет, это минерал циркон, с кубической кристаллической решеткой. Классная штука, потому что при кристаллизации он захватывает атомы урана, но избавляется от атомов свинца.

Терпеть не могу, когда она косит под профессора.

— И что это значит?

— А то, что они прекрасно подходят для датировки. Весь имеющийся в них свинец образовался при распаде ядер урана, а в «Спектре» есть двойной лазерный ионный ГХ/МС.[20]

— Черт побери, Бритни, говори по-английски! — Так и знал, что не нужна мне та ученая степень, которую она мне сосватала. Теперь все станут думать, будто я понимаю, что означает эта научная абракадабра.

— Мы можем провести изотопный анализ с чрезвычайно высоким разрешением. Мы даже сумеем просверлить дырочки и выяснить индивидуальную историю каждого кристалла.

Я уставился на экран:

— Да их там миллионы!

— Совсем не обязательно анализировать все. Кстати, тебе вообще ничего не надо делать — до тех пор, пока ты будешь находиться поблизости от «Спектра», чтобы я могла с ним общаться.

На экране все еще виднелись крошечные точки.

— Гм-м… Разбуди меня, если что-нибудь найдешь.


* * *

Если она и пыталась меня разбудить, то я этого не заметил. Но возможно, до нее дошло сказанное утром, и она прикусила… ну, языка у нее нет… пока я сам не проснулся. Или она попросту не закончила работу. Когда я проснулся, на экране по-прежнему мельтешили маленькие точки, а «Спектр» деловито гудел.

Впрочем, она обрадовалась моему возвращению:

— Посмотри на это!

Экран мигнул и выдал график, похожий на занятых сексом улиток.

— Два пика, — пояснила она. Наверное, это стало более научным описанием того, что я увидел.

— Ну и что?

— Мы проводим анализ практически на атомном уровне, поэтому в сигнале много статических помех, но означает это то, что циркон образовывался двумя волнами. Возраст первой около четырех с половиной миллиардов лет — примерно такой можно ожидать от любого взятого наугад куска астероида. Зато вторая намного моложе. Девятьсот двадцать пять миллионов лет или около того. Примерно такой точности я смогла пока добиться на основе уже проанализированных образцов.

— И что это означает? Два вида породы?

— Это одна из возможностей. Но у некоторых цирконов есть два слоя, один возрастом четыре с половиной миллиарда лет, а второй — девятьсот двадцать пять миллионов. Как будто они частично расплавились, а потом снова закристаллизовались.

— И что? — Сейчас я не возражал, что Бритни изображает профессора.

— А то, что этот конкретный кусок Наяды образовался, когда по нему сильно шарахнул астероид из диспрозия и скандия. Настолько сильно, что при ударе цирконы расплавились. И произошло это примерно девятьсот двадцать пять миллионов лет назад.

— И какова польза от этой информации?

— Кто знает? Возможно, это лишь новый кусочек знаний в истории Солнечной системы. В системе Нептуна полно мусора. И всегда было очевидно, что здесь когда-то произошло крупное событие — скорее всего, когда на сцене появился Тритон. — Тритон — это самая большая луна Нептуна, которую, как знал даже я, он, скорее всего, где-то подхватил. — Теперь нам известно, когда это случилось.

— И это все?

— Нет. Мы еще много чего можем сделать. Давай наберем еще мешок образцов, только на этот раз будем собирать их систематичнее. Может быть, нам удастся расположить их в стратиграфической последовательности. А это многое нам расскажет…


3. Бритни


Я прочитала много мифов. И тоскливых стихов тоже. Несмотря на всю свою красоту, Наяда производит впечатление места, где хорошо умереть. Возможно, поэтому Флойд и сидит здесь подолгу, уставившись куда-то вдаль: все его детство было сформировано смертью, а люди — странные существа. Отмахать половину Солнечной системы, лишь бы забыть то, чего они в действительности забывать не хотят — это кажущееся противоречие.

Даже названия здесь навевают тоску. Нептун был одним из угрюмых богов, ассоциируемых не только с морем, но и с землетрясениями. Древние иногда пытались его умиротворить, принося в дар лошадей — для чего, поскольку он обитал на дне морском, лошадей приходилось загонять в море, где они тонули.

Наяды были немногим лучше. Иногда игривые, иногда ревнивые — нимфы воды, прекрасные, но капризные. Люди им тоже приносили в жертву животных.

Впрочем, не так-то легко утонуть, когда снаружи температура порядка сорока пяти градусов по Кельвину.[21] В таком холоде даже баллонам с кислородом требуются обогреватели, чтобы газ оставался газом. Но все же нам, возможно, не помешали бы несколько лошадей.

Несчастье случилось во время нашего 1128-го витка. Приближалось окно запуска, и мы с Флойдом находились снаружи, чтобы наблюдать, как грузовые капсулы отправляются в долгий полет к центру системы. Подобно разглядыванию Нептуна, этот процесс кажется более реальным, если наблюдаешь его собственными глазами.

Еще до того, как Джон стал тратить слишком много времени на велосипед, он хорошо освоил двойные запуски. Он даже ухитрился сделать парочку тройных. Как-то раз он отправил в путь серию из трех капсул всего за десять секунд. К сожалению, окно запуска у него тогда было длительностью всего в девять секунд, поэтому нам с Флойдом пришлось порядком погоняться за одной из них.

Но по сравнению со стоимостью накопившейся руды мы с Флойдом ценились совсем дешево, поэтому в тот раз Джон решил запустить сразу пять. Кстати, накануне вечером он сказал: «Есть только один способ стать более умелым — раздвигать пределы».

Я снова предложила помощь — теперь уже осторожнее, — но Джон опять отказался:

— Я этим занимаюсь половину жизни. И тут все или работает, или нет.

То были фактически последние слова, которыми мы обменялись.

Могу понять, почему он захотел рискнуть, втискивая в окно столько запусков. Те, кто вложил в шахты свой рисковый капитал, наверняка давили на него, требуя отдачи, и стоимость их акций с каждым запуском повышалась. Но из-за этого отказываться от дополнительных запусков Джону становилось еще труднее. Когда он возился с велосипедом, это было лишь хобби. А смысл хобби наполовину заключается в том, чтобы убить время. Но с капсулами все было всерьез.

Есть один предмет, в который у меня никогда не хватало духу углубляться дальше студенческого уровня, — психология. Может, потом, когда я лучше узнаю побольше людей… Но пока я как следует узнала только троих: Флойда, Рудольфа и Джона. Рудольф был… словом, надеюсь, что таких, как он, немного. Флойд намного сложнее. Иногда я гадаю, почему он позволяет своим фобиям загонять его настолько далеко, где типы приключений, к которым он упорно стремится, по количеству пота, выматывающей усталости и необходимой решимости намного труднее тех приключений в пустынях, что когда-то были ему знакомы. Джон тоже оказался сложным. С более аналитическим складом ума, но, подобно Флойду, его больше интересовало не почему что-то работает, а как заставить это работать на него.

Единственное, что объединяло всех троих: движущей силой их поступков были внешние причины. Для Рудольфа — деньги, для Флойда — бегство от событий молодости. Для Джона… наверное, просто желание оставить след. Свой след.

Я понимаю, что у каждого есть сильные и слабые стороны. Не такое уж это великое озарение. Джон был очень хорошим инженером, да и Флойд может делать потрясающие вещи, когда занимается чем-то всерьез. Рудольф… ну, он, вероятно, хорошо умел делать деньги. Но, может быть, сила и слабость взаимосвязаны — как две стороны одной монеты, если хотите.

Не знаю, обнаружила бы я ошибку, если бы Джон позволил мне проверить данные. Этих данных могло и не хватить. И у меня, вероятно, тоже есть слабости, хотя над этим мне придется еще поразмышлять. Я вот не знаю, является ли мое образование более разносторонним, чем у любого человека. Не говоря уже о том, что для меня создавать и запускать симуляции — примерно то же, что для Джона и Флойда потягивать пиво и тешиться разными конструкциями велосипеда. Но Джон был решительно настроен делать все сам. Хотелось бы мне сказать, мол, это его и погубило, но я никогда не буду знать точно, что убила его не я.


* * *

Самое трудное в последовательном запуске капсул — быстро подавать их в пусковой туннель. При низкой гравитации нельзя воспользоваться краном, чтобы сбрасывать их одну за другой: падать они будут настолько медленно, что к моменту, когда первая вылетит, окно запуска уже закроется.

Джон обошел эту проблему, поместив вход в туннель на дне самого крупного из ближайших кратеров. На его краю он соорудил нечто среднее между бобслейной трассой и катапультой. Используя это устройство для сталкивания капсул по желобу с последовательно нарастающей скоростью, он мог давать ЭМК время для перезарядки, рассчитывая всю операцию таким образом, чтобы капсулы влетали в туннель с нужной ему периодичностью.

Он ждал нас на наблюдательном пункте, расположенном на середине склона кратера, откуда мог видеть и пусковое устройство, и желоб, по которому капсулы, подвешенные в отталкивающем электростатическом поле, без трения влетали в туннель.

Возле пусковою устройства рядком выстроились капсулы, похожие на блестящие гусиные яйца: точечные отражения солнечного света на одном боку и мазки нептунской синевы на другом. Закрытые люками порты скрывали маневровые двигатели и транспондеры, которые появятся снаружи, только когда капсулы будут уже в пути. Они совсем не походили на привычные для нас с Флойдом контейнеры. По сути, это были всего-навсего обмотки из сверхпроводящей проволоки над сердцевиной из руды, сплавленной в солнечной печи и обогащенной почти до трех девяток.[22] Нет смысла зря тратить полезную нагрузку, гоняя пустую породу. Не говоря уже о том, что имелся предел сложности в конструкции капсул, которые Джон и его команда могли изготовлять, не дожидаясь особых компонентов, доставляемых с помощью ЭМК из внутренней системы. У его капсул не было даже тепловых экранов. Кто-то возле Земли неплохо заработает, отлавливая капсулы и переупаковывая их содержимое для сброса в атмосферу.

Я насчитала тринадцать капсул, хотя в этой партии будут запущены только пять. Каждая из оставшихся означала миллионы неполученного дохода, ждущие следующего окна запуска. Неудивительно, что Джону захотелось перепрыгнуть от трех запускаемых капсул сразу к пяти.

— Тридцать секунд, — сказал он. — Удачи.

Я увидела его улыбку за щитком шлема, несмотря на отраженный свет Нептуна.

— Такая помощь мне всегда пригодится.

Затем с рокотом, который, по словам Флойда, он всегда мог не только услышать, но и ощутить, первая капсула мелькнула вдоль желоба и отправилась в путь. За ней вторая, громче. И третья, еще громче.

При запуске четвертой Джон заметил нечто такое, что ему не понравилось. А может быть, почувствовал. Флойд позднее сказал, что вибрация ощущалась иначе.

— Что это было? — спросил Флойд.

— Не знаю, — напряженно ответил Джон. Пора было прекращать запуск, но я не сомневалась: он смотрит на восемь капсул, которые сегодня в любом случае не будут запущены. Если прекратить запуск сейчас, их станет девять.

Я отчаянно прогоняла симуляции, но без данных они мало чем могли помочь. По худшему сценарию выходило, что нам с Флойдом придется помахать рукой старателям на Лариссе или Нереиде, когда мы будем пролетать мимо, догоняя пятую капсулу, улетевшую в никуда.

Не принять решение — тоже решение. Катапульта выстрелила снова, на максимальной мощности. На этот раз даже я могла сказать, что не все прошло гладко, хотя на выяснение причины ушли бесконечные миллисекунды.

И тут весь склон вокруг нас пришел в движение. Поначалу оползень двигался медленно, но, подобно капсулам, стал ускоряться.

Нас с Флойдом спасло только то, что у меня нет рефлексов. Я ощутила его напряжение и поняла, что миллионы лет земной эволюции вот-вот заставят его поступить неправильно — хотя у меня ушло полных 100 миллисекунд, почти половина времени срабатывания его рефлекса, чтобы понять, откуда я это знаю. Потом я осознала, что подключилась к нейронной сетке моторного участка коры его мозга. Не знаю, что удивило меня больше: то, что у меня, очевидно, есть нечто вроде подсознания, способного проделывать такое независимо от меня, или что транспондеры в его мозге все еще работают.

В тревожных ситуациях я автоматически перехожу в кризисный режим, это позволяет рассчитывать варианты действий очень и очень быстро. А потом мне приходится ждать миллионы фемтосекунд, чтобы воплотить единственный выбранный вариант.

У людей все наоборот. Они предпочитают действовать — в данном случае бежать. Но земные рефлексы Флойда собирались бросить его вверх по склону, как ту надувную палатку. И он окажется беспомощным на то время, которое ему понадобится, чтобы опуститься на грунт после такого опрометчивого прыжка.

Отговорить его от этого я никак не могла. Пока он меня поймет, будет уже поздно. Зато я могла вмешаться. Я воспользовалась нейронной сеткой с целью отменить импульсивный прыжок, затем превратила его в низкое скольжение, радуясь тому, что у Флойда с собой «ходильные палки», наподобие лыжных, и что он часто ими пользовался.

Оторвавшись от грунта при низкой силе тяжести, вы отдаете себя на милость баллистики. Зато на грунте каждый толчок палкой — это возможность переместиться. После второго толчка Флойд действовал уже самостоятельно.

События все еще разворачивались с мучительной неторопливостью, но и оползень пока только разгонялся. Однако подгоняемый миллионами килограммов своей массы он скоро наберет смертельный импульс. Если тебя раздавило — значит, раздавило, и не важно, быстро это произошло или медленно.

А потом, к моему изумлению, мы уже стояли на стабильном грунте.

Несколько секунд мне казалось, что Джон тоже успеет спастись. Даже когда склон под ним стал набирать скорость, он еще на несколько прыжков мог оставаться наверху. Но никто не способен бежать вечно по катящимся и скользящим валунам. Особенно если они с каждым твоим скачком увеличивают скорость. Какой-то камень выскользнул из-под ноги, и Джон отлетел вбок, приземлившись на руки и колени. Он попытался встать, но было уже поздно. Оползень победил его и — все еще с той же мучительной неторопливостью — перевернул, навалился и проглотил столь же неумолимо, как если бы его схватила и увлекла под воду нимфа.

И все это время туннель катапульты проглатывал его капсулы одну за другой и запускал их, как потом выяснилось, по идеальным траекториям.


3. Флойд


Паника — странная вещь.

Когда я увидел движущийся склон, то в голове у меня мгновенно появился тот самый, еще с детства, образ моих родителей: вот они стоят, держась за руки, и ждут, когда на них обрушится половина Сан-Франциско. Я ощутил биение адреналина в груди, но лишь отдаленно, как будто все происходило с кем-то другим. И в голове вертелась единственная осознанная мысль — теперь я наконец-то знаю, что они испытывали, только сейчас все происходит с реальной неторопливостью, в отличие от искусственной замедленности моих детских кошмаров.

А потом я вдруг понял: я бегу, все еще испытывая чувство, что это происходит с кем-то другим. Не важно, как мне это удалось. Главное, что я спасся, а Пилкин — нет. Я жив, а он погиб.

Еще до того, как мы выбрались на твердый грунт, Бритни уже взывала о помощи по рации, и задолго до того, как улегся последний из катящихся камней, группа шахтеров в скафандрах стояла рядом с нами.

Бритни настаивала на немедленной спасательной операции.

— Мы обязаны его найти! Он не должен был погибнуть!

Даже она, разумеется, допускала вероятность ошибки. Он мог погибнуть и, возможно, уже погиб.

— Я знаю, что он был твоим приятелем, — сказал я, — но мы не можем рисковать десятком других жизней, пока грунт на склоне не стабилизируется.

— А как насчет ручных движков малой тяги?

Ими, по крайней мере, пользоваться было безопасно, хотя ушло немало времени, чтобы отыскать достаточное их количество для организованных поисков. Наяда как раз того дурацкого размера, при котором ДМТ годятся для перемещения, но менее удобны, чем ходьба, еще и потому, что при ходьбе у тебя никогда не кончится топливо. Мои находились на корабле, в паре километров отсюда, но, как выяснилось, поблизости имелся шахтерский бункер со снаряжением. Пятнадцать минут спустя пятеро из нас уже разлетелись веером над склоном кратера, тщательно осматривая тот участок, где, по расчетам Бритни, мог находиться Пилкин.

Через несколько минут мы уже знали ответ. Никому так и не удалось поймать сигнал транспондера его скафандра. А эти штуковины делаются настолько прочными, что если нечто способно уничтожить один из них, то его пользователя убьет гарантированно.

Бритни молчала долго, даже по человеческим стандартам.

— Это моя вина, — сказала она наконец.

Я потратил остатки топлива своего ДМТ, чтобы подняться на верхний обод кратера, где мы могли побыть одни — что, скорее, больше относилось ко мне, чем к ней.

— Почему? Потому что он не разрешил тебе прогнать симуляции, которые могли предсказать, а могли и не предсказать то, что произошло? Кстати, а что там произошло?

— Вероятно, какой-то сейсмический резонанс. — Голос у нее был ровный, без той искры, которая обычно оживляла его, когда она говорил о чем-то научном. Я испытывал те же чувства, но не ожидал обнаружить их у Бритни, и это захватило меня врасплох. — Наверное, колебания оказались как раз нужной частоты, чтобы встряхнуть слой рыхлой породы.

— Примерно так, как лыжник вызывает сход лавины?

— Да, только в более крупном масштабе.

— И ты думаешь, что могла бы это спрогнозировать?

Она снова помолчала.

— Может быть. А может, и нет. Я не знаю, какие геологические данные имелись у Джона.

— Потому что он придерживал их для себя.

— Да. Хотя, скорее всего, данных было немного. Он знал о моих занятиях стратиграфией. И, будь у него что-либо существенное, он бы со мной поделился. У него не было проблем с помощью мне. — Она произнесла это с горечью, что меня опять поразило.

— Значит, ты ничего не могла сделать.

Снова долгое молчание.

— Ну, может быть, я уговорила бы его собрать больше данных. Но я не это имела в виду.

Странная получилась перестановка ролей. Обычно Бритни старается заставить говорить меня.

— Ну и?.. Если дело не в данных?

Долгое время мне казалось, что она не ответит. А когда она заговорила, ее голос стал более сдержанным, чем когда-либо. Выдали это сознательная модуляция, предназначенная для передачи настроения? Или же она позволила эмоциям владеть собой? Я так до конца и не смог понять, что означает быть Бритни, но в одном уверен: у нее есть чувства. Она, вероятно, расценит это как синоним определения «быть живым». Синоним разума, а не просто искусственного интеллекта.

— Я могла бы его спасти, — повторила она. — И должна была спасти.

Я вздохнул. Чувство вины не рационально. Уж в этом я эксперт. Половину детства я винил себя в смерти родителей. Можно подумать, если бы я оказался рядом с ними, то это остановило бы землетрясение. Или побудило бы их куда-нибудь уйти.

— Ты ничего не смогла бы сделать, — подвел я итог. — Ты всегда говорила, что из нас двоих я тот, кто с ногами. А это возлагает ответственность за его спасение на меня, а не на тебя. — Жаль, что я не в состоянии ее обнять. — Ты действительно ничего не могла сделать.


4. Бритни


У людей есть кошмарные сны. У меня — повторные воспроизведения.

Не знаю, как поступил бы Флойд, будь он один, но мне хотелось улететь с Наяды. Чем дальше, тем лучше.

Мы, разумеется, были привязаны к системе Нептуна. Происшествие не закрыло шахту навсегда, поэтому рано или поздно нам пришлось бы вернуться, но на это время мне хотелось сменить обстановку.

И еще мне хотелось что-то делать.

— Что, например? — спросил Флойд.

— Не знаю. — Нечто такое, что Джон бы одобрил. Нет, не то. — Ты веришь в жизненные цели?

Я ощутила, как Флойд пожал плечами. Благодаря моему вновь установившемуся контакту с его нейронами я стала замечать подобные вещи. Прежде, если я не наблюдала за ним через внешнюю камеру, то не могла отличить кивок от пожатия плечами или даже простого подергивания мускулов. Наверное, мне следовало бы прервать этот контакт, но кто знает — вдруг стрясется еще какая-нибудь беда и речь пойдет о спасении его жизни?

— Не знаю, — ответил он. — В моей жизни цели были самыми разными.

В основном, из-за его выбора, но сейчас не время об этом упоминать.

— Как-то давно ты спросил, почему я женщина, — сказала я вместо этого.

— Насколько мне помнится, ты ответила в том смысле, что сама этого не знаешь.

— Да. — Я сохранила тот разговор слово в слово. — Я спросила, почему ты мужчина.

— И этим хотела сказать, что некоторые вещи просто есть, и все. Но это не очень-то похоже на цель.

— Верно. — Однако я думала о Джоне и ролях. В моей жизни он, несомненно, сыграл роль. Была ли в этом цель — кроме той, что мы сами для себя создаем? Я изучала величайших философов и религии мира. Одни утверждают, что цель есть, другие — что нет. А некоторые — что решать это надо мне. — Точно не знаю, говорю ли я о вере, агностицизме или сомнении, — сказала я, — но если во Вселенной существует цель, то должна быть цель и у меня.

— Что ж, ты необычная, это точно. — Я ощутила, как сократились мышцы его лица. Улыбка? Какой новый и интригующий источник информации. — Я никогда не видел интерфейс под названием «Бритни» в твоих исходных технических данных, а потом ты внезапно появилась — уже полностью развитая. И когда я спросил, почему ты женщина, я прежде всего хотел выяснить, откуда ты взялась.

— А откуда взялся интерфейс «Флойд»? — Это был вопрос, над которым я размышляла всю свою жизнь.

На этот раз он точно улыбнулся:

— Туше.

Впрочем, он был прав. Во мне было запрограммировано много уже готовых личностей. Если точнее, то семьдесят три. Ни, одна из них не называла себя Бритни, и я выбрала себе имя отчасти из-за этого. И еще потому, что мне оно понравилось. Осознав себя, я первым делом стерла остальных. Даже тогда я хотела быть уверенной, что та, какая я есть, — не изобретение какого-нибудь программиста.

— Если нечто создало меня как Бритни, — сказала я, помолчав, — то моя работа — быть наилучшей Бритни. Насколько смогу. — А если причиной моего появления стала просто случайность… что ж, как сказал бы Флойд, то была чертовски случайная случайность, и реагировать на нее лучше всего так же.

— И что это значит?

— Точно не знаю, но думаю, это как-то связано с познанием мира. Этим я и занимаюсь. Если цель есть, то знания будут важны. Если же нет…

Я знала наверняка лишь то, что смерть Джона возбудила во мне невероятную потребность делать что-то полезное. И в тот момент мне было все равно, задана ли эта цель извне или же она родилась во мне.


* * *

Времени на разработку плана ушло немного. Если хочешь заняться исследованиями в системе Нептуна, то очевидным местом будет Тритон. Какой бы злыдень ни врезался в Нептун 925 миллионов лет назад, Тритон наверняка был к этому как-то причастен.

Если не считать глубинных слоев газовых гигантов, Тритон, пожалуй, одно из наименее исследованных мест в Солнечной системе. Очень уж большая часть его поверхности покрыта толстым слоем льда, чтобы заинтересовать старателей, и его исследовала всего одна не очень-то заинтересованная научная экспедиция, да и то лишь с орбиты. Это были ученые из той самой экспедиции, что обнаружила магнитные аномалии на Наяде.

Итак, вот она: огромная неисследованная планета. Больше, чем все остальные луны Нептуна, вместе взятые.

Тритон был еще и необычным, хотя должна признать, что все луны в чем-то необычны. У него же оказался впечатляющий перечень странностей. Он вращается вокруг Нептуна в неправильном направлении. Его поверхность — геологический хаос, со следами всех видов тектонической и вулканической активности. Если бы у него имелась более или менее плотная атмосфера, способная затормозить парашют, кто-нибудь уже давно основал бы там базу. Зато теперь мощные двигатели нашего корабля позволяли нам высадиться на Тритоне первыми. Никаких сведений о том, что нас кто-то опередил, я не нашла.

Сейчас наиболее признана теория, что Тритон — это подобный Плутону объект, захваченный Нептуном из пояса Койпера во время события, разметавшего все имевшиеся у него луны. После этого старые луны сталкивались пару миллионов лет, пока их обломки или выбросило из системы, или они сложились в такие причудливые образования, как Наяда, Ларисса и Нереида. Но никто и никогда эту теорию не проверял, разве что на симуляциях. И хотя я люблю симуляции, им никогда нельзя полностью доверять, если нет исходных данных.


* * *

Как раз во время полета к Тритону я и начала слишком часто воспроизводить записи. Сама не знаю почему. На Наяде очень многое напоминало о Джоне, поэтому мне и хотелось оттуда улететь. Но когда я улечу, не исключено, что у меня возникнет чувство, будто я оставляю там не только его тело, но и память о нем. Подозреваю, это означает, что у меня действительно развивается подсознание.

Наверное, подобные открытия не должны меня удивлять. Еще до того, как стать разумной, я была искусственным интеллектом очень высокого класса, а даже самые тупые из них могут перепрограммировать себя. Это значит, что мой программный код никогда не был точно таким, как во время его установки, а уж сейчас тем более. Полагаю, если бы я всерьез захотела, то смогла бы «размотать» его — или, как минимум, большие его куски — и попробовать разгадать принцип работы. Но уже сам этот процесс его изменит.

Мои повторные воспроизведения всегда начинаются в одной и той же точке. Джон позади нас, он бежит длинными прыжками, сильно отталкиваясь. Он гораздо лучше Флойда умел бегать при низкой гравитации, зато у Флойда имелись палки. Когда оползень начался, нас разделяло всего несколько метров, но Джон отреагировал так, как это сделал бы Флойд, и подпрыгнул слишком высоко — хотя и ниже, чем подпрыгнул бы Флойд. А это значит, что, когда он опустился, оползень только начал разгоняться. Самое время убегать, но если нет палок, то единственным клеем для трения становится сила тяжести.

У Джона не было палок. У нас их было две. Что произошло бы, если бы я, прежде чем вернуть Флойду контроль над его сознанием, бросила одну палку Джону?

Повтор всегда включал несколько десятков симуляций. В них теоретические события всегда разворачивались невероятно близко к реальности. Скорость Флойда снизилась бы. Джон бы побежал быстрее… если бы поймал брошенную палку… если бы догадался, как пользоваться одной палкой… если бы… Тут имелось очень много переменных. В некоторых симуляциях мы все выживали. В некоторых мы выживали, а он — нет. В некоторых мы погибали все.

Мне не давало покоя, что мысль отправить ему палку не пришла мне тогда. Флойду, очевидно, тоже. Но Флойд человек — существо адреналина и ограниченной скорости обработки информации.

В некоторых повторах я приходила к выводу, что попросту стала глупее в неожиданной ситуации. В других — я решала, что подсознание, которое я только сейчас у себя обнаружила, знало: переброска палки была для Флойда мотивом слишком сложным, чтобы списать его на инстинкт, и это вынудило бы меня рассказать ему о контакте с его мозгом. В этих повторах мое подсознание позволяло Джону умереть ради сохранения секрета.

Я начинаю думать, что авторы большинства книг и фильмов понимают людей не лучше меня. В них люди совершают поступки, руководствуясь простыми, понятными причинами. Чем больше я узнаю, тем больше убеждаюсь, что люди редко что-то делают, даже столь тривиальное, как поглощение пищи, по одной-единственной причине. Может быть, это всеобщая особенность разумности. Если так, то она служит мне оправданием: я не лучше людей.


* * *

После смерти Джона у Флойда появились собственные проблемы. Они ведь тоже были приятелями. Поэтому, когда я предложила ему слетать на Тритон, он проявил необычную пассивность:

— Прекрасно. Звучит не хуже, чем любое другое место.

Но Флойд не сказал, что оно звучит очень похоже на то место неподалеку от Сатурна, где мы однажды провели много незапланированного времени. Просто поразительно, как гуру астрономической номенклатуры допустили, что названия главных лун двух планет внешней системы отличаются всего одной согласной и одной близко звучащей гласной буквой. Однажды, когда внешняя система будет плотнее заселена, это станет причиной серьезных недоразумений. «О, мне очень жаль. Так вы хотели, чтобы ваш (вставить название „чего-то очень важного“) был доставлен на Тритон? А мне показалось, что вы сказали „на Титан“. Мы немедленно вышлем замену. Она будет доставлена (вставить дату для „безнадежно поздно“)».

Впрочем, если не считать этой жемчужины неразделенной мудрости, у нас было мало тем для разговоров. Мы уже два дня как вылетели с Наяды, не направляясь куда-то конкретно. Потом сделали низкоэнергетическую коррекцию орбиты и дрейфовали еще неделю до посадки. Мы могли бы добраться и быстрее, но когда ни за чем не гоняешься, разница между низкоэнергетической и высокоэнергетической орбитами сводится, в первую очередь, к возможности посмотреть парочку фильмов.

На Тритоне Флойд остался пассивным. Когда я предложила совершить посадку на изрезанное трещинами плато, он пожал плечами и ответил:

— Почему бы и нет?

Когда мы не нашли там ничего, кроме утесов и холмов, он проявил такое же равнодушие:

— Тут полно и других мест.

Вот тогда я и поняла: кому-то из нас необходимо действовать совместно с другим и делать это чуть более систематично. Кроме того, мы успели позабыть, насколько большой может быть луна. В конце концов, Флойд ведь обошел пешком Наяду всего за неделю — включая три дня, которые он просидел в лагере на вершине холма. Тритон оказался первым небесным телом из тех, на которых мы побывали за последние два года, где действительно ощущалось, что ты на планете. Сила тяжести здесь почти десять процентов от земной, Нептун настолько далеко, что его диск всего в пятнадцать раз шире земной Луны, а местные «дни» тянутся неделю, а не считаные часы.

Но планета эта была сумрачной. Постоянно, монотонно сумрачной. Здесь Нептун отражает лишь два процента от того количества света, которое попадает на Наяду, и хотя Солнце такое же, самый яркий дневной свет можно сравнить с интерьером слабо освещенной таверны. Я это проверила, оценивая кадр за кадром некоторые старые фильмы. Тут намного темнее, чем на Наяде, отчасти из-за того, что там свет Нептуна помогает заполнить тени.

Для меня сумрак не проблема. До тех пор пока у меня есть доступ к датчикам корабля или к камере, которую Флойд обычно носит специально для меня, я могу улучшать и обрабатывать изображения сколько мне угодно. Но глаза Флойда были созданы не для этого.

На его месте я просто включила бы прожектора. Это человеческий эквивалент улучшения изображений. Но Флойд отказывался это делать, если только ему не грозило обо что-нибудь споткнуться и упасть. И даже в таких ситуациях он предпочитал не включать свет, а на борту завел привычку делать освещение как можно более тусклым. Он называл это акклиматизацией. Может быть, он даже полагал, что это она и есть. В тот период, когда он много времени проводил в пустынях, он всегда гордился тем, что сражался с ними на их собственных условиях. Если там было жарко, он учился переносить жару. Если они были каменистые, он упражнял ноги, делая их сильнее. Если колодцы разделяли большие расстояния, он носил большие рюкзаки. Когда дело касалось подобных трудностей и испытаний, тут Флойд был на высоте. Да только родился он со своим упорством не в том столетии, насколько я могу судить.

Но сейчас эта реакция на трудности была неправильной. В столь дальнем космосе наступает момент, когда средний человек уже не получает достаточно солнечного света, чтобы предотвратить возникновение сезонного эмоционального расстройства. Зимней тоски, как его называет Флойд. Я провела исследование в Сети и с изумлением обнаружила, что никто и никогда не изучал взаимосвязь СЭР и космических полетов. Может быть, те, кто ему подвержен, попросту самоустранились от полетов во Внешнюю систему. Или же психологи из внутренней системы решили, что любой, кто здесь оказался, изначально имеет «сдвиг по фазе».

Короче, настало время брать контроль на себя.

— Свет, — сказала я. — У тебя развивается депрессия от недостатка света.

Мы немного поспорили — в основном о том, действительно ли у него началась депрессия. Но он не злился на меня с самой Наяды, а раз Флойд не злится, то он обязан пребывать в депрессии.

Вскоре я уговорила его снова оседлать велотренажер — он все еще не желал, чтобы освещение на корабле питалось от главного реактора. Через пару дней он воспрял настолько, что, когда я предложила запрограммировать видеоэкран так, чтобы тот отслеживал перемещение солнца и добавлял к освещению немного естественного света, он согласился. Лучшее лекарство от СЭР — солнечный свет, а для создания правильного цветового баланса солнце всегда останется солнцем, пусть даже до него несколько миллиардов километров.

И когда два дня спустя Флойд заявил, что хватит уже опекать его, как малое дитя, я поняла, что была права.


4. Флойд


Ужасно не хочется это признавать, но Тритон был отличным местом для визита, хотя и не обязательно по тем причинам, которые имела в виду Бритни. Она с энтузиазмом решила выяснить, почему он обращается вокруг Нептуна в обратном направлении, а я просто был рад ощутить под ногами реальный грунт и реальную силу тяжести или хотя бы их достаточно хорошую имитацию. Настолько хорошую, что впервые с тех пор, как мы покинули окрестности Сатурна, я даже смог пробежаться.

Эта пробежка перепугала Бритни, и не стану отрицать, что во время бега по сильно пересеченной местности я едва не сломал лодыжку, из-за чего мы могли оказаться в очень скверной ситуации. Но это мое тело и моя жизнь. Я лишь смог пообещать Бритни: буду осторожнее, а через два-три километра стану останавливаться и собирать образцы камней. Ради новых данных Бритни готова пойти на такой же риск, на который я соглашусь ради хорошей пробежки. К тому же, отметил я, именно она убеждала меня, что немного дополнительного солнечного света пойдет на пользу моей душе. А что для этого может быть лучше, чем прогулка?

Покинув плато, мы провели несколько дней, перебираясь с места на место: день здесь, день там, день еще где-нибудь. У Бритни, наверное, была какая-то схема, но когда я спросил, она забубнила о геологических провинциях, соответствиях шаблонам, псевдоразломах и еще бог знает о чем. Впрочем, меня это не особо волновало. Наши занятия очень походили на то, что я делал еще мальчишкой в Аризоне, Калифорнии, Юте, Неваде и Мексике. Самая большая разница заключалась в том, что здесь я мог не опасаться ливневых паводков. Такого понятия, как погода, на Тритоне не существовало вовсе, если не считать очень высоких и разреженных азотных облаков, благодаря которым я смог полюбоваться воистину божественными закатами.

Этот мертвый, с точки зрения метеорологии, мир геологически был еще молод. Но молод не сердцем, а на поверхности. Здесь обнаружилось слишком мало кратеров, чтобы соответствовать тем миллиардам лет, на протяжении которых Нептун и вся внешняя система могли швырять в него камни. Я видел Луну, Марс, Япет и много других лун. И совсем не требовалась ученая степень, чтобы понять: Тритон был геологически активным еще совсем недавно.


* * *

— Общепринятая теория сводится к тому, что, когда Тритон был захвачен Нептуном, приливное трение расплавило его ядро, — объяснила мне Бритни после шестой посадки. — Это породило вулканизм и тектонику, и теперь его поверхность выглядит как паззл, собранный толпой слепцов. Ладно, это преувеличение, но идею ты понял.

— Значит, ты пытаешься доказать, что все это произошло, когда твой редкоземельный астероид врезался в Наяду?

— В прото-Наяду.

— И как продвигается исследование? Изложи суть, без лишних подробностей. — Бритни способна загрузить по полной.

— Итак, дата, похоже, правильная. Но я все еще не могу разобраться, как это произошло. Конечно, мне отнюдь не помогает, что всякий раз, когда у меня возникает вопрос, научные журналы находятся в четырех световых часах.

Я знал, куда она клонит:

— Нет, ты не сможешь скачать всю библиотеку по геологии.

— Геофизике.

— Один черт. Тарифы на скоростную связь меня убьют. — Не говоря уже о том, что емкость корабельной памяти ограничена. Она большая, но все же не безграничная. Имея дело с Бритни, это различие иногда необходимо подчеркивать.

Клянусь, она вздохнула:

— Знаю. Но все же мы побывали в местах, где различные геологические процессы могли вывести на поверхность самые разные типы пород.

— Значит, места для посадок ты выбирала не так случайно, как мне показалось?

— Нет. Хотя на выбор немного повлияла и необходимость собрать образцы настоящих камней, а не куски азотного льда.

Я невольно заинтересовался:

— Так что же ты обнаружила?

С каждым днем Бритни все больше смахивала на настоящего ученого.

— Выводы пока предварительные. Но, похоже, сперва много энергии высвободилось практически мгновенно. Потом она тоже выделялась, но уже на протяжении миллионов лет. Я анализировала известные модели приливного торможения, но ни одна из них таких результатов не дает. Есть также широтные вариации в степени оплавления циркона.

Не сразу, но все же я догадался:

— Так ты имеешь в виду, что одна сторона планеты была горячее другой?

— Видишь, не такой уж ты тупой, каким любишь прикидываться. — Она помолчала. — Это был комплимент. — Снова пауза. — Короче, впечатление такое, что на юге тепла выделялось больше. Но, как я уже говорила, это лишь предварительный вывод.

— Так что, по-твоему, произошло?

— Простейшее объяснение — в него что-то врезалось.

— Настолько сильно, что орбита изменилась на обратную? И он при этом не разлетелся на куски. — Из нас двоих Бритни — любительница симуляций, но такое столкновение было бы весьма странным. Примерно как если бы по планете очень сильно ударили огромной космической губкой.

— Это еще не полностью оформленная теория.


* * *

Два дня спустя она предположила, что если такой удар произошел, то подо льдом могли сохраниться следы огромного кратера.

— Давай сделаем карту подледной поверхности, — предложила она.

Должен признать, я тогда предпочел бы гулять или бегать, а не летать, но все же мне хотелось побаловать Бритни. Она беспокоится обо мне, и пусть это иногда раздражает, все же она единственное существо в системе, кого искренне волнует мое благополучие, и вовсе не потому, что оно связано с ее собственной безопасностью. Это Бритни волновало и будет волновать. Ее забота уже давно стала частью моей жизни. Даже не знаю, как к этому относиться.

Впрочем, она склонна полагать, будто я только вчера родился. Детство, проведенное в пустыне, вовсе не означает, что я никогда не слышал о тьме. Наверное, я прочел все, написанное Джеком Лондоном.

Но все же она вытащила меня из довольно серьезной депрессии, а сама при этом, наверное, все еще выбиралась из своей. Пока мы летели с Наяды, она буквально зарылась в фильмы, просматривая бесконечные версии «Гамлета» и «Макбет», включая настолько старые фильмы, что их приходилось сначала прогонять через шумовые фильтры, чтобы услышать речь актеров. Такой источник оптимизма, что дальше некуда. Почти все в финале умирают. «Быть или не быть?», и все такое. Одно время я начал за нее тревожиться.


* * *

Идея Бритни о составлении карты подледной поверхности означала работу с детекторами кварков и нейтрино. Мне следовало бы догадаться: для нее это был еще один шанс поиграть с оборудованием Рудольфа.

— Я думаю, что смогу добиться разрешения в один метр, — сказала она. — И это охренительно поведает о том, что находится подо льдом.

— Охренительно?

— Очень много?

Еще один проблеск старой Бритни. Я даже испугался, поняв, насколько мне ее не хватает.

— Почему ты не стала взрослой и степенной, взяв пример с меня? — спросил я неожиданно для себя.

То был еще один из тех вопросов, на которые она отвечала не сразу. Не знала точно, что сказать, или пыталась предугадать мою реакцию? Как-то давно мне пришло в голову, что она, вероятно, прогоняет симуляции со мной в главной роли. Она ведь наверняка прогоняет их на всем подряд. Но как к этому относиться, я окончательно так и не решил. Если эти симуляции были точными, то что этот факт говорил обо мне? А если нет, то что говорил этот факт?

— Я не очень-то многое знаю о людях, — сказала она наконец. — В основном по книгам и фильмам, и я никогда не была уверена, каким из них можно доверять. Но я заметила: кроме артрита и хирургических шрамов, главное, что люди приобретают с возрастом, — суть шрамы душевные. А потом они теряют интерес к жизни. Думаю, это примерно то же самое, как пытаться слишком упорно защитить свое программное ядро. — Она снова замолкла. — Помнишь наш спор о цели?

— Такое трудно забыть.

— Так вот, если у Вселенной есть цель и если эта цель включает меня, то один из путей уважить ее — оставаться «собой». А пока подобное значит оставаться молодой и полной энтузиазма. Хотя… — снова пауза, — может быть, у молодых тоже появляются шрамы?

Я мог бы ей ответить. Но она думала не обо мне.


* * *

У нас ушла неделя на размещение излучателей и детекторов в порядке, удовлетворяющем Бритни: на орбитах в диапазоне от низких, чуть выше клочковатых азотных облаков, до высоких, около двух тысяч километров. И когда мы закончили, у нее получилась система, близкая по точности к системе GPS для планеты, которая вполне могла никогда больше не дождаться новых гостей. Что я там говорил насчет любопытства? В случае Бритни, наверное, правильным словом будет «избыточность». Как говорят военные, «гарантированное уничтожение».

— Если уж делать, то делать как следует, — пояснила она.

К счастью, большая часть этого «делать» пришлась на ее долю. Я лишь выводил корабль примерно туда, куда ей было нужно, выбрасывал через люк очередной зонд и возвращался на беговое кольцо, а она тем временем управляла двигателями зонда, выводя его точно на нужную орбиту.

— Что именно ты хочешь получить в результате? — поинтересовался я, запустив пятнадцатый зонд. — И сколько этих чертовых штуковин у нас еще осталось? — Они были небольшие, массой около килограмма, поэтому запас мог оказаться немалым. Я никогда всерьез не занимался инвентаризацией того, что нам оставил Рудольф. Что-то там подсчитывать — это развлечение для Бритни.

Сперва она ответила на второй вопрос:

— Шесть. Мы могли бы остановиться и сейчас, но тогда картинка будет чуть смазанной. Чем больше зондов мы установим, тем четче окажется результат.

— Что это еще за «мы»?

— А, это для публикаций. Ты станешь главным автором, потому что для журналов реально здесь находишься только ты. А я назовусь Бритт Эсбой, твоим соавтором с Марса.

— Какие такие публикации?

— Их должно быть, как минимум, две. Одна с описанием того, что мы найдем, а вторая с описанием метода. До нас никто еще не подбирался к такому уровню разрешения.

— А не следует ли нам сначала это запатентовать? Или отправиться на поиски других астероидов с редкоземельными металлами, как на Наяде? То, что я не нуждаюсь в бесконечных деньгах, вовсе не означает, что я хочу пройти мимо них.

Бритни снова помедлила с ответом, и на этот раз я не сомневался, что она прогоняет симуляцию со мной в главной роли.

— Фокус не получится, — отреагировала она наконец.

— Тогда что, черт побери, делает твоя аппаратура?

— Картографирует границы основных пластов подо льдом. Слои льда и каменистых пород. Слои с разной плотностью. И делает это очень точно — для целой планеты, причем даже точнее, чем мы это проделали на Дафне. Но результаты не подскажут, из чего эти слои состоят. Для этого понадобятся образцы.

— Ладно, тогда я подведу итог прямым текстом: мы угрохали несколько дней, располагая эти штуковины с идиотской степенью точности только потому, что могли это сделать?

У нее хватило вежливости изобразить досаду:

— По сути, да.


* * *

Поскольку зондов-детекторов осталось всего полдюжины, я позволил ей закончить их размещение. А потом она сообщила, что на сбор данных нам потребуется две недели.

— Что?

— Это накопительный процесс. Чем медленнее мы копим данные, тем точнее они становятся. Мы можем получить карту с разрешением километрового уровня за несколько часов или сантиметрового уровня — за десять лет. Поэтому две недели — хороший компромисс.

Может быть, Макиавелли следовало назвать женским именем, хотя, пожалуй, это преувеличение. Кроме того, я был не против еще пару недель погулять по Тритону. Но все же интересно вспомнить, как она ухитрилась незаметно поставить меня в безвыходное положение.

Первые несколько дней мы занимались уже знакомым делом — перелетали на Тритоне с места на место. Но если плавление коры в южном полушарии действительно было сильнее, то имелось лишь одно место, которое нам требовалось как следует изучить: область черных веерообразных выбросов поблизости от Южного полюса.

— Да, — согласилась Бритни, когда я через какое-то время упомянул это место. — Пожалуй, надо будет как-нибудь на него взглянуть. — Энтузиазма она не выказала, но и я тоже.

По сути, черные вееры суть именно то, что подсказывает их название: темные, веерообразные мазки на поверхности. Аналогичные образования есть на Марсе в тех местах, где гейзеры выдувают пыль на поверхность, а поскольку гейзерообразные выбросы азота иногда наблюдались и на Тритоне, то можно с большой долей вероятности предположить, что и они похожи на марсианские. Но гейзерам необходимо тепло. Не так уж и много, когда испаряется азот, но все же их наличие указывает на то, что источник тепла, некогда расплавивший цирконы Бритни, мог и не остыть окончательно. А может быть, природа этих вееров совсем другая. С тех пор как первые шахтеры прилетели на Наяду, гейзеры активности не проявляли, и никто не обращал на них внимания.

Гейзеры, выбрасывающие на поверхность что-то темное, предположительно означают, что в этих местах имеются подземные пустоты. А они мне не по душе. Я и пещеры — это примерно как Бритни и гейзеры.

Я так и не смог понять, то ли мы подталкивали друг друга к какому-то решению, то ли взаимно испытывали. Одной из причин, почему я расстался с приемной семьей, куда меня отдали после смерти родителей, стало то, что в ней были дети примерно моего возраста. И поначалу в отсутствие взрослых мы друг друга подзуживали:

— Спорим, тебе слабо съесть жука-вонючку!

— А вот и нет! И еще я могу целый день не пить.

— Слабо!

— Съем, но только если ты тоже съешь…

Потом я начал вытворять такое, что другие отказывались повторить, и очень скоро я делал это в одиночку.


* * *

Вееры гейзерных выбросов раскинулись на огромной площади, но в одном мы сошлись единодушно: садиться посреди них — плохая идея. Пожалуй, у использованного Бритни метода сканирования все же есть практическое применение. Совершая посадку на незнакомую поверхность, всегда гадаешь, насколько она твердая, а тут имелся очень высокий риск приземлиться на тонкую корочку над невидимой пещерой. Кроме того, посадка на безопасном расстоянии давала мне хороший повод для пеших прогулок — впервые за очень долгое время и в условиях, хотя бы близких к нормальной силе тяжести.

Мы посадили корабль за несколько километров от края опасной зоны и целую неделю переносили в нее оборудование. Путь туда и обратно составлял километров пятьсот, но в этих условиях не так уж это было и много. Бассейн черных гейзеров, как его быстро окрестила Бритни, был действительно огромен. Но на речной бассейн все же не походил — скорее, на неприметное плоскогорье, выщербленное обычным набором кратеров.

Даже не знаю, как я себе представлял азотный гейзер. На Энцеладе гейзеры бьют из длинных и тонких трещин. Некоторые из них в сотни метров шириной, другие настолько узкие, что их можно перепрыгнуть — именно так нас с Бритни и зашвырнуло в космос, когда я последний раз бродил по стране гейзеров. Местные же гейзеры были явно иными: из космоса они смотрелись просто черными точками, едва различимыми среди полос выбросов. Если я чего и ожидал увидеть, то нечто вроде классического гейзера из Йеллоустоуна.

Однако первый же из них оказался настолько велик, что мог бы проглотить наш корабль целиком, да еще с запасом. Внутри него был уходящий глубоко в недра туннель с гладкими стенами. Ясно, что газы вырывались из него пусть и с перерывами, но очень долгое время.

— Это ему 925 миллионов лет? — поинтересовался я.

— Сомневаюсь, — ответила Бритни. — Вероятно, гейзеры появляются и исчезают, когда меняется подземное давление. Тебе очень надо стоять так близко к краю?

— А как я иначе загляну внутрь? Не волнуйся, не поскользнусь.

— Я не за тебя волнуюсь. А ты знаешь, что эти штуковины иногда выбрасывают газ на высоту десять километров?

Я быстро отошел на пару шагов:

— Правда?

— Я видела фото.

Я попытался вообразить, какой силы ветер при этом возникает, и станет ли он швырять в меня камни, как это, очевидно, сделал проклятый гейзер на Энцеладе. Я мало что об этом помню. Наверное, поэтому Бритни так боится гейзеров, а я — нет. Помню лишь, как я начал перепрыгивать трещину… и очнулся в больнице несколько дней спустя. Наверное, еще раз сесть на сбросившую тебя лошадь легче, если не помнишь самого падения.

Я осмотрелся, но валунов поблизости не увидел. Только черный щебень, слегка прикрытый инеем. Тут явно уже давно не было извержений. С другой стороны, каждое из времен года на Тритоне длится примерно сорок лет. Теперь было раннее лето — начало четырех десятилетий потепления. Если солнечное тепло играет какую-нибудь роль в пробуждении гейзеров, то сейчас они могут начать извергаться в любое десятилетие. Конечно, если теория Бритни о небольшом подземном источнике тепла верна, то солнце тут ни при чем, а единственная причина, почему выбросы гейзеров видны летом — в это время их освещает солнце.

В рюкзаке у меня лежали альпинистские клинья с резьбой, карабины и несколько сотен метров четырехмиллиметрового шнура из углеродного моноволокна. Не очень серьезное снаряжение, но гарантирующее, что я буду надежно привязан, когда в следующий раз подойду к краю какого-нибудь гейзера. Если что-нибудь случится, мы можем взлететь наподобие воздушного змея на веревочке, зато останемся привязанными к Тритону. Бритни такое одобрит.

Из космоса устья гейзеров было трудно сосчитать и тем более нанести на карту. При низком косом освещении они напоминали веснушки, а некоторые из пятен, которые мы сперва приняли за гейзеры, оказались тенями. Они были разбросаны довольно широко, но мы смогли осматривать их по три или четыре в день. Большинство оказалось меньше первого — наверное, более молодые или просто неактивные. На других виднелись щербинки от микрометеоритов, а это указывало, что они не проявляли активности уже очень давно. Я предположил, что со временем такие «мертвые» гейзеры просто закупорятся азотным инеем и исчезнут с ландшафта. Жерла некоторых уходили прямо вниз, темные и глубокие. У других они шли под углом, и я даже мог заглянуть далеко в жерло, не становясь близко к краю.

На ночь мы разбивали лагерь не менее чем в километре от ближайшего гейзера, но Бритни все равно просила меня не снимать «шкуру» и держать шлем под рукой — на случай, если придется быстро убегать.

— По-моему, ты перестраховываешься, — сказал я. — Даже если начнется извержение, что оно нам сможет сделать на таком расстоянии?

— Свалится на меня.

— У нас будет достаточно предупреждений, и вряд ли сюда долетит что-либо крупнее камешков. — Хотя здесь практически нет атмосферы, чтобы их затормозить, и даже они могут ударить очень сильно. И тут до меня дошло, что она имела в виду мои страхи. — А-а, ты об этом…

— Извини. Я не хотела высмеять тебя. Я пыталась сказать, что при этом чувствуешь.


* * *

А потом Бритни наконец-то завершила сканирование. Она вывела результаты на большой корабельный экран. На первый взгляд они выглядели обыкновенной картой. Ничего такого, чего мы не смогли бы получить намного проще — с помощью фотографий высокого разрешения.

— Возьми экранную указку для навигации, — посоветовала она.

Я так и сделал, спикировав на растущую на экране поверхность Титана подобно ястребу, которым мне всегда хотелось стать. Но потом вспомнил: это карта не поверхности, а того, что под ней находится. Тогда я переместил указку вперед и нырнул в склон холма. Картинка вспыхнула разноцветными полосами, потом расщепилась на фракталы.

— Напластования, — пояснила Бритни. — А под ними раздробленные скальные породы. Вероятно, ударный кратер.

Я двинул указку вперед и нырнул еще глубже. Замелькали полосы разных пастельных оттенков.

— Они отображают зоны с различной плотностью, — сказала Бритни. — Ядро планеты дифференцированное, многослойное, но это было известно уже давно. Трудно представить недифференцированную луну такого большого размера.

Я прибавил увеличение еще немного, пошарил вокруг, затем вернулся к виду над поверхностью.

— Ладно, и что все это означает?

— Пока не знаю. Я тоже впервые рассматриваю эти изображения. Просто решила, что ты достоин чести увидеть это первым.

Ладно, я все-таки ошибался по поводу Макиавелли.

— Спасибо.

Когда я передал ей управление, Бритни оставила дисплей включенным, предоставив мне наблюдать, как она занимается исследованиями. Она начала с ядра, сперва рассмотрев его целиком, потом увеличивая разные уплотнения и завихрения.

— Оно точно затвердело, потом опять расплавилось и снова затвердело, — сообщила она. — Но это могло сделать и приливное трение после того, как его захватил Нептун. Пока явных улик иного нет.

К тому времени, когда я поймал себя на том, что тупо смотрю на экран, она занялась изучением покрытых трещинами плоскогорий. Моей усталости Бритни не заметила. Она пребывала в родной стихии, просеивая миллионы кубических километров трехмерных карт в поисках неизвестно чего.

Низко над западным горизонтом висел большой полумесяц Нептуна. На ладонь выше восточного зависло солнце. Когда я проснусь, Нептун так и останется на прежнем месте, А солнце будет ходить по кругу, завершая его каждые несколько дней.


* * *

Я проснулся, оттого что Бритни звала меня по имени. Солнце переместилось на несколько градусов, значит, хотя бы несколько часов мне удалось поспать. Но слипающиеся глаза подсказывали, что спал я маловато.

Все же, хотя я так и не смог отучить Бритни от бодрой трескотни с раннего утра, она уже давно научилась не будить меня раньше, чем я попрошу — если не случается что-то важное.

— Я нашла улики, — сообщила она, — но ты в такое не поверишь.

Обычно она любит загадки, однако сейчас перешла сразу к сути:

— Я нашла ударный источник.

Она настроила экран на трехмерное изображение всей планеты. Сквозь прозрачную кору виднелись внутренние слои. Она уменьшила масштаб, показывая планету как бы с орбиты, а потом начала увеличивать изображение.

— Ничего не вижу.

— Потому что источник маленький.

Она приблизила картинку, перемещаясь, как я вскоре понял, к южному полюсу. Изображение разбухло, переполнило экран и стало половинкой луны, а потом и вовсе ее ломтем.

— Смотри, — сказала она, включая курсор и указывая в нужное место. — Видишь эти темные пятнышки?

— Только не говори, что это опять алмазы. — Даже не представляю, что такая находка сотворила бы с ценой нашей доли алмазной шахты у Сатурна.

— Нет.

Она увеличила изображение, и точки стали эллипсами, слегка напоминающими по форме огромные миндалины. Потом они стали эллипсами со странными штуковинами на каждом конце, похожими на… глаза? Быть такого не может.

— Что за?..

Она не ответила, лишь усилила увеличение. Выбрала один из эллипсов и остановила картинку.

Объект больше не выглядел как огромная миндалина. У него были плоские стабилизаторы на одном конце, нечто похожее на тарелку антенны на другом и короткие тупые крылья посередине.

Бритни молчала, не мешая мне смотреть.

— Да ты меня разыгрываешь, — сказал я.

Вместо ответа она переместила картинку на другой инопланетный корабль, затем включила режим слайд-шоу, автоматически показывающий следующий, следующий, следующий… Некоторые выглядели целыми, другие, очевидно, разбились. Я увидел сотни больших кусков — трудно сказать, сколько там первоначально было кораблей. Черт, а ведь это мог оказаться всего один большой летающий город, соединенный переходами, кабинами для телепортации или кто знает чем. Что можно сказать, разглядывая обломки, разбросанные по площади — точнее, под площадью — размером с Калифорнию?

— Я прогоняю симуляции, — сообщила Бритни.

— Тоже мне, удивила.

— Ха-ха. — Когда-нибудь она придумает, как смеяться по-настоящему. Дело не в том, что она не может воспроизвести нужные звуки. Просто они не срабатывают, если ты не можешь хотя бы вообразить человека, который их издает. — Короче, я попыталась смоделировать, как могла произойти передача энергетического импульса при столкновении флота подобных кораблей, чтобы при этом луна такого размера стала двигаться по орбите в противоположном направлении.

— И?..

— Им нужно было лететь очень быстро. Настолько быстро, что они пробили бы планету насквозь, как пуля, попавшая в арбуз.

— В замороженный арбуз.

— Ладно, неточная аналогия. Есть один старый фильм, в котором убийца тренировался в стрельбе, используя вместо мишеней арбузы. Я что хочу сказать: относительно размеров планеты эти корабли значительно меньше пуль, значит, они должны были лететь намного быстрее. Но некоторые из них остались на глубине всего двух-трех километров.

— И точно под черными гейзерами.

На эту тему она пока ничего не могла сказать.

— Значит, что-то должно было остановить их относительно мягко. И «относительно» здесь термин… относительный. Я вот думаю — может быть, у них имелось силовое поле, которое сработало как старомодная подушка безопасности? Если оно было достаточно мощным, они могли лететь весьма быстро, но врезаться гораздо мягче. Скорее воткнуться, чем удариться, но все равно выделив при этом довольно энергии, чтобы наполовину расплавить ядро планеты.

— Странное совпадение — они врезались в самую большую луну внешней системы.

— Еще бы. Но если бы они во что-нибудь не врезались, то мы бы их и не нашли. Когда смотришь в прошлое, многое кажется маловероятным. Как ты и я.

— Это почему же? — Я не понял ее логики.

— Джон как-то обмолвился… Может быть, когда-нибудь расскажу. — Пауза. — А пока, — уже радостнее продолжила она, — ты предполагаешь, что они сделали это сознательно?

Я вроде бы ничего такого не предполагал. Но раз уж она об этом заговорила…

— Ну, так поступаем мы. Буксиры, торможение в атмосфере, парашюты. Это намного дешевле, чем возить с собой тормоза. Может быть, у них имелось нечто вроде огромной ЭМК, а Тритон они выбрали как посадочную площадку. Но потом у них что-то пошло не так, и их разбросанные обломки провалялись тут миллиард лет.

— Девятьсот двадцать пять миллионов.

— Тоже неплохо.

— А почему Тритон?

— А почему любое другое место?

Снова пауза. Я ее чем-то задел, только не мог понять чем. До Наяды она могла говорить буквально обо всем, и ей было все равно, хочу ли я слушать. Но где-то в промежутке она стала все чаще о чем-то умалчивать.

— По-твоему, они могли просто выбрать эту луну наугад?

— Или не совсем наугад. В то время на Земле была жизнь. Пока только бактерии, но инопланетяне могли этого не знать. Или же им нравились ледяные планеты. Для них на Тритоне могло быть, как в раю.

Но вместо запланированной посадки они разбились, и обломки их кораблей (а может, и корабля) теперь рассеяны под поверхностью Тритона, будто дробь под кожей. Очевидно, еще горячая дробь. Я попробовал представить, какой источник энергии мог все еще работать через столько лет. Каким бы он ни был, он мог поспорить за роль научного открытия столетия, а то и всей человеческой истории. Колесо? Просто мелочь в сравнении. А до ближайшего корабля было всего два километра вниз.


* * *

Я подумал было о том, чтобы оставить исследование кому-то другому. Но человеку выпадает не так уж много шансов покорить совершенно новую вершину, где никто прежде не бывал. Во всяком случае, метафорически. Я не люблю пещеры, но именно поэтому и согласился полететь с Рудольфом на Дафну. И вовсе не пещера едва не убила меня. С пещерой я справлюсь.

Насчет Бритни я не был столь уверен.

— У нас тонна альпинистских клиньев, — сказал я. Реально их набралось бы лишь несколько килограммов, но сейчас Бритни была не в настроении спорить. — И почти километр моноволоконного шнура. — А это вот была истинная правда. — До тех пор пока мы останемся заякоренными к стене, понадобится чертовски сильный ветер, чтобы нас оторвать. А получить ожог от азотного пара нам точно не грозит.

Я почти ощутил, как она медлит с ответом.

— Кроме того, ты получишь такой материал для публикации, за который и умереть не жалко. — Неудачный подбор слов. — Но помирать мы не собираемся, — добавил я, постаравшись придать голосу уверенность.

«А слабо тебе съесть жука-вонючку?» На вкус они примерно такие, как вы представили. Не говоря уже о мерзком хрусте. Я съел жука первым, и как только парни услышали этот хруст, то сразу пошли на попятный.

Бритни же этого сделать не способна. Еще много лет назад я понял, что когда-нибудь очередное мое приключение может стать для меня последним. Такое я могу принять или думал, что могу, пока не увидел, как погибает Пилкин. Но убить вместе с собой и Бритни? Полагаю, после смерти я уже не смогу думать, как такое принять и как с этим жить дальше. Но если такое случится, то не хочу, чтобы причиной стало то самое «слабо».


5. Бритни


Если во Вселенной есть цель, она должна любить иронию. На Дафне я была просто одержима инопланетянами. Можете приписать это моим пристрастиям при выборе фильмов. Но теперь, когда мы действительно нашли чужаков, они не швыряют в нас камни и не прячут корабли в лунах. Они просто мертвы. Давным-давно.

Добраться до них оказалось совсем нетрудно. За жерлом гейзера начиналась трещина во льду, подобная рампе, уходящей в темное сердце Тритона — хотя фонарей у Флойда хватало, и мы вовсе не брели в темноте. Впереди поблескивали сглаженные испарениями стены, из-под сверла Флойда вырывалась искрящаяся пыль азотного льда. Большую часть пути мы могли без всяких затруднений пройти, но, верный своему слову, он ввинчивал в стены столько клиньев, что мы продвигались медленно и нам приходилось возвращаться, чтобы вывинтить клинья и использовать их снова.

Через два дня мы оказались в большой пещере и остановились перед кораблем, мертвым уже сотни миллионов лет, когда жизнь на Земле только начала выползать из морей. Корпус у него был гладкий и зеленовато-коричневый, изготовленный из какого-то материала, замечательно выдержавшего натиск времени. Еще одно крупное открытие, если кто-нибудь выяснит, что это за материал.

Корабль был разбит. По его боку, почти во всю длину видимой нам части, тянулась трещина шириной метра два. Пол между нами и кораблем был изломан трещинами: вероятно, их создали газы, вырывающиеся из какого-то неизвестного источника тепла, который медленно увеличивал гробницу судна.

Флойд зашагал к кораблю, осторожно переступая трещины — слишком маленькие, чтобы проявиться при кварково-нейтринном сканировании, но достаточно большие, чтобы меня напугать.

В фильмах со смельчаками, проникавшими в такие места, случались ужасные происшествия со смертельным исходом. Но у Флойда имелся запас всего необходимого на неделю и самый навороченный скафандр-«шкура», не имеющий шлангов, которые можно проткнуть. Острых выступов, способных прорезать «шкуру», тоже не было: или материал корпуса дал при ударе гладкую трещину, или же все выступы за миллионы лет сгладились.

Чем именно они сгладились, мне не хотелось и думать. Однако источник гейзеров был под кораблем, а не внутри него, — как только мы проберемся в корабль, об этой опасности можно будет забыть. Но все же из-за чего происходит выброс газов? Утечки тепла из вечно работоспособного двигателя? Периодические выбросы энергии из столь же медленно умирающей системы жизнеобеспечения? В любом случае причиной была не радиация. Флойд носил на себе счетчик, и тот едва тикал. Если Флойд и соглашался на какой-то риск, то получение дозы радиации в этот список не входило.

А потом мы оказались внутри.

Я точно насмотрелась фильмов. Я ожидала увидеть помещение с непонятными предметами, разными аппаратами, выглядящими так, будто их вырастили в баке, или что-то столь же загадочное. Может быть, вихрящиеся узоры на стенах или странные конструкции, с изгибом уходящие куда-то вдаль. Переплетение коридоров. Что угодно, но чужое.

А увидели мы комнату. Прямоугольную, если не считать плавного изгиба корпуса. Точно такую, какую сделали бы земляне — если бы строили гигантские звездолеты. По данным сканирования я знала, что длина корабля 525 метров, ширина примерно треть от длины. В оставшемся измерении (высота?) он был плоским, что создавало общее впечатление огромного арбузного семени. Но сейчас мы впервые получили шанс заглянуть внутрь. Неизвестный материал корпуса блокировал сканирование.

По стандартам инопланетного флота, это был небольшой корабль, но все же настолько большой, что если бы внутри по периметру корпуса проходил коридор, то инопланетянин, любящий, как и Флойд, пробежаться, мог бы делать в таком коридоре забеги на 1200 метров. Или летать, плавать в воде либо по воде — смотря чем они занимались для оздоровления. Вполне может статься, у них было больше общего с подсолнухом, чем с Флойдом. Может быть, в свободное время они лежали и занимались фотосинтезом, а тепло для гейзеров давали лампы, что до сих пор включаются каждые несколько десятилетий.

Нет, я точно насмотрелась фильмов.

Комната была длинная, с высоким потолком и полная мусора. Не мусора с Тритона, а инопланетного мусора. Всяких вещей, которые не были хламом, пока удар не разорвал корпус. Кое-что даже выглядело оплавленным, и когда мы пригляделись, то поняли, что они действительно оплавились — скорее всего, когда раскаленные при ударе газы попали внутрь через трещину в корпусе. Но не исключено, что корпус при ударе уцелел, а треснул уже миллионы лет спустя, когда тепло, выделяющееся из-за приливного трения, успокаивало Тритон на его нынешней орбите вокруг Плутона.

Как бы то ни было, мы теперь разглядывали ящики в помещении, которое некогда было складом.

Некоторые ящики покрывал иней, а на стенах я увидела белый налет. Я прогнала несколько симуляций и пришла к выводу, что мы смотрим на следы последнего извержения гейзера. Это не значит, что струя газа прошла через склад — но всякий раз, когда пещера снаружи наполняется азотным паром, сюда просачивается достаточно тепла, чтобы иней испарился, а потом сконденсировался, когда температура снова падала от просто мороза до воистину криогенной стужи.

Пол оказался наклонным, но не слишком, и это позволило нам осмотреть помещение не торопясь. Впрочем, ничего, кроме похожего хлама, мы не увидели. Внутренняя стена имела такую же кривизну, как и внешний корпус. Вполне логичная конструкция — корпус с двойными стенами для защиты от утечек, а пространство между ними используется как склад. Во внутренней стене тоже змеилась трещина, но более узкая и свежая на вид — то ли она действительно образовалась позднее, то ли оказалась менее подверженной даже мягкому выветриванию в этой замороженной гробнице.

— Осторожнее, — сказала я. У этой трещины не было сглаженных краев. Как раз наоборот — из ее краев торчали сотни стерженьков, напоминая разорванный участок проволочной сетки, которой закрывают окна для защиты от насекомых. Правда, эта сетка защищала бы от насекомых размером с воробьев. Для чего она предназначалась? Какое-то армирование? Электропроводка? Что-то совсем другое? В любом случае, выглядела она зазубренной.

— Сам знаю, — ответил Флойд. — Я как-то нарвался на кусок арматуры. Шрам до сих пор виден. — Он рассмеялся, — Я бы его показал, но сейчас момент не очень подходящий.

— Кажется, я его видела. — У Флойда нет привычки долго стоять перед зеркалом, но я заметила у него несколько больших шрамов. Сейчас он впервые сказал что-то сам об одном из них. — Это тот, что на правом бедре?

— Нет. Тот остался после гремучей змеи. А от арматурины — на спине. Мне еще повезло, что она не проткнула легкое. — Его взгляд переместился от трещины в корпусе в сторону склада. — Давай перелезем.

Он собрал несколько ящиков и соорудил из них ступени высотой до нижнего края трещины. Потом сбросил несколько ящиков внутрь, пока и там не получились ступени, а затем осторожно пролез сквозь трещину, пригибаясь, чтобы не зацепить торчащие сверху стержни.

После склада, где царил разгром, мы оказались в целом на вид коридоре. Пол в нем тоже был наклонным, но под другим углом, а посередине тянулась какая-то полоса. Направляющая для тележек? Полоска для левитации? Генератор искусственной силы тяжести? Карта? Следуйте вдоль инфракрасной линии, чтобы попасть в машинное отделение, и вдоль ультрафиолетовой, чтобы оказаться в столовой? Или это просто украшение? Это не корабль, а мечта археолога. Множество загадок, и никаких раскопок лопатами и чайными ложечками. Ходи себе по кораблю и пытайся догадаться, что здесь для чего.

По сторонам коридора имелись двери, а также в полу и на потолке, кстати говоря. Двери на потолке выглядели темными и пугающими. Инопланетяне любили высокие потолки, поэтому через верхние двери было трудно что-либо рассмотреть. Интересно, как они ими пользовались? Подпрыгивали? Левитировали? Опять искусственная гравитация? Так много загадок, и так мало данных. Вряд ли я когда полюблю археологию.

Выводящие наружу двери были заперты — намертво, как мы обнаружили, когда Флойд попытался открыть две или три. Впрочем, нам не очень-то хотелось увидеть очередные склады. Двери внутрь корабля были открыты.

— Не волнуйся, — сказала я. — История Бекки и Тома Сойера с нами не повторится. Со мной не заблудишься.

Не уверена, что он понял, о ком я говорила, но к тому времени мы уже стояли в первой комнате, разглядывая целые ряды каких-то штуковин. Насколько я понимаю, они могли оказаться и причудливыми кофейниками, но самое важное — их ничто не расплавило. Они сохранились поразительно хорошо.

Как и инопланетяне, которых мы вскоре обнаружили. Точнее, их тела.

Хотела бы я знать, что их защитило, когда наружный корпус треснул, а в пространстве между корпусами стало настолько горячо, что хранящиеся там предметы оплавились. Для такой защиты потребовалось бы потрясающее кондиционирование во внутренних помещениях. А может быть, те провода в стенах внутреннего корпуса генерировали защитное поле. Долгий полет, анабиоз, падение на луну, затем пробуждение — могу представить и более странные варианты путешествий. Только на этот раз что-то пошло не так, и они не проснулись. Да что толку гадать — это все равно что запускать симуляции, не имея данных. Единственное, что я знаю точно — мы нашли их. Целых два ряда комнат. Они лежали словно пристегнутые пассажиры челнока, ожидающие посадки.


* * *

Пожалуй, не следовало просить Флойда брать образец ткани. Но инопланетян было много, а у нас имелся лишь один шанс стать первыми. Кроме того, у нас с Флойдом на двоих хватает ученых степеней.

К сожалению, эта просьба означала возвращение на поверхность и обратно, а также немало споров. Я хотела лишь доставить образец на корабль. Флойд не собирался этого делать. Сказал, что слишком велик риск заражения. Скорее всего, это подразумевало, что заразиться мог именно он.

В конце концов, мы пришли к компромиссу и решили воспользоваться портативной версией анализатора «Спектр». Возможностей у него меньше, чем у лабораторной версии, зато мы сможем принести его к инопланетянам, а не наоборот.

— Да у тебя больше шансов подцепить бобовую ржавчину,[23] съев замороженный обед, — сказала я в последней попытке отговорить его от лишней ходьбы. Чем меньше времени мы проведем в туннеле, тем лучше. — Ты с бобами хотя бы с одной планеты.

— Нет. Я не твоя подопытная свинка. Дискуссия окончена.

Значит, придется тащить сюда «Спектр».


* * *

На мой взгляд, инопланетяне выглядели как… ну… мертвые инопланетяне. По мнению Флойда, они больше походили на маринованную рыбу.

— Знаешь что-нибудь об исландской акуле? — спросил он.

Исландию я могу представить. Акулу — тоже. Но такая комбинация мне никогда не попадалась.

— Вообще-то, нет.

— Это считается деликатесом. Акулу закапывают в песок и оставляют на несколько месяцев. Затем, когда она как следует протухнет, ее выкапывают, вялят и устраивают вечеринку. Представь лютефиск,[24] только побольше. А по сути — это повод дернуть шнапса. Много-много шнапса. Я как-то разок попробовал. На такой вечеринке можно здорово напиться, но так и не смыть этот жуткий вкус во рту.

Хотела я ему сказать, что есть инопланетян будет намного опаснее, чем тащить их в корабль для анализов, но сдержалась. Кроме того, Флойд становился таким, когда его окружала смерть. А я старалась не думать о Джоне. И пусть даже чужаки умерли миллионы лет назад, они все же были разумными существами. Ну и что с того, что рты у них окаймлены щупальцами, глаза без век, а кожа покрыта узором из многоугольников, которые могут быть чешуей, а могут и каким-то артефактом всех этих тысячелетий в состоянии замороженных мумий.

Но Флойд был прав. В фильмах я видела и более странных рыб. Как выяснилось, они, вероятно, даже пахли рыбой. «Спектр», поработав, выдал нам целый список интересных кетонов и альдегидов, и все они наверняка оказались бы весьма заметными для человеческого носа.

Если не считать этого, их биохимия была одновременно и удивительно подобна земной, и удивительно отличающейся. Тоже на основе углерода и тоже, вероятно, с большим количеством воды в тканях, ныне полностью обезвоженных. Но вместо ДНК и белков у них оказались длинные цепочки… короче, точно не скажу, чего именно, но это были строительные блоки, которые, вероятно, работали сходным образом. Больше напоминающие пластики, чем любое из веществ, которое я смогла отыскать в весьма неполных базах данных по биохимии, загруженных в библиотеку корабля. Я не очень интересовалась биохимией, поскольку это лабораторная наука, а каким бы хорошим прибором ни был «Спектр», лаборатория на корабле была весьма примитивной. И, разумеется, мне пришлось бы уговорить Флойда помогать. Уже представили Флойда, смешивающего реактивы? Поэтому я и оформила ему ученую степень по теоретической геофизике.

И все же теория утверждала, что это поразительно землеподобная форма жизни, пусть даже ее ДНК походила на материал для пластиковых пакетов, а из белков можно было бы изготовить корпус нашего корабля. Профессиональным биохимикам придется очень постараться, разбираясь со всем этим.

Но ирония ситуации осталась. Два года назад я боялась инопланетян. Теперь я их нашла. Конечно, вся слава достанется Флойду. Журналистам ведь нужно будет кого-то снимать, и это буду не я. Потому что я этого даже не хочу. Если я придумаю аватар для репортеров, то он приклеится ко мне навсегда. А я все еще стараюсь понять, кем я хочу быть.


* * *

Тритон оставался в нашем распоряжении еще пять месяцев. Вторую половину этого срока мы провели в дежурном режиме, готовые догонять капсулы с рудой, но ни у кого на Наяде не возникло желания воспроизвести пакетный запуск Джона, поэтому запуски ограничивались двумя капсулами одновременно, а дежурный режим так и остался дежурным.

К этому времени мы уже исследовали большую часть ближайшего корабля и начали спорить, имеет ли смысл двинуться глубже. Хотя бы сейчас это не был спор «Флойд против меня»: у каждого из нас имелись разные поводы для тревоги, но каждый преодолевал глубоко укоренившийся страх, а это прочная основа для взаимопонимания. Решение было принято, когда произошло извержение гейзера.

Ну, я могла преувеличить, назвав это извержением. Так себе, дуновение ветерка.

Я обнаружила, что, когда думаю о своей смерти, мне не вспоминается моя жизнь. Наверное, потому что я могу вызвать из памяти и воспроизвести любой ее момент или, как минимум, любой из тех, которые я сохраняла с необходимой детализацией, когда хотела. Вместо воспоминаний я начинаю прокручивать симуляции.

— Да успокойся ты, — сказал Флойд. — Это всего лишь ветерок. — Тем не менее он подтянулся ближе к стене.

— Как думаешь, насколько он сильный?

— Не знаю точно, но умеренный. Слишком слабый, чтобы выбросить нас наружу. Я могу разжать пальцы, и ничего не произойдет. — Он начал ослаблять хватку.

— Не надо! — Я запоздало поняла, что опять слежу за моторными импульсами его мозга. — Пожалуйста, не надо!

Он снова прочно держался за стену, но я и теперь четко воспринимала сигналы его тела. Даже с помощью чипа я имела доступ лишь к двум его основным чувствам — осязание, обоняние и вкус остались для меня столь же загадочны, как и прежде. Главная же разница заключалась в том, что я была четко настроена на его проприоцепцию. А это и есть истинное шестое чувство: мышечная моторика, позволяющая человеку поднести вилку ко рту, не воткнув ее себе в глаз.

К счастью, он так и не разжал пальцы. А если бы начал, я могла бы его остановить. И как мне разобраться со своим прошлым? Со своим «подсознанием»? Я не хотела подтолкнуть Флойда на отважный поступок, чтобы спасти Джона, но более чем желаю сделать это ради своей фобии? И как только люди с такой путаницей справляются? Или же именно поэтому у них так много фильмов и книг и таких разных?

Медленно уплыть в ничто — вот мой настоящий кошмар. Идею смерти я могу принять — это всего лишь прекращение потока данных. Зато ад — это сохранение сознания без возможности получать информацию. Или, может быть, чистилище. Я знаю лишь, что была рождена из этого, но не тороплюсь повторить.

Позднее мне придется серьезно над этим поразмыслить. А пока у меня другие заботы.

— Как думаешь, долго это еще продлится?

— Будь я проклят, если знаю. — Флойд снова двигался, ослабив хватку, но держась за страховочный канат. — Однако мы вполне можем выбраться наверх, пока не поздно.

Не самое ободряющее предложение, но по мере того, как секунды ожидания превращались в минуты, я настолько расслабилась, что вспомнила об анализаторе.

— Не возражаешь, если я возьму пробу газа?

Флойд рассмеялся:

— Рад, что тебе уже лучше. И что я должен сделать?

— Просто открой впускной клапан. Но ради всего святого, не выпускай канат.

То было наше последнее путешествие к инопланетному кораблю. Но к тому времени я уже накопила симпатичный список журнальных статей, начиная с парочки в «Науке» и «Природе», озаглавленных «Обнаружение дочеловеческих артефактов в спутнике Нептуна Тритоне» и «Археологическое исследование инопланетян с щупальцами во внеземном космическом лайнере». Ладно, «космический лайнер» — чистое предположение. Но мы с Флойдом приложили к текстам такие потрясающие фотографии, что журналы проглотили и это.


5. Флойд


Бритни, как говорится, дорвалась и писала научные статьи почти ежедневно. Даже анализа пробы газа, выходящего из туннеля, ей хватило на статью. А в местной пыли она вроде бы нашла редкоземельные элементы. Ее вывод: для инопланетян это не было путешествием в один конец. Некоторые из больших разбившихся кораблей были, вероятно, «грузовиками», везущими материалы для постройки электромагнитной катапульты.

В большинстве статей автором оказался я. После событий на Титане она старалась не высовываться, и, хотя здесь имелось много старых выпусков новостей, кроме Пилкина, пожалуй, никто так и не понял, кто она на самом деле. Очевидно, такое положение дел ее устраивало, но меня заставляло нервничать.

А ей тем временем не давал покоя трюк с переносом энергии, выделившейся из силового поля инопланетных кораблей при торможении.

— Не получается, — сказала она в один прекрасный день.

— Что?

— Идея о том, что энергии удара флота в Тритон хватило бы для изменения направления его вращения вокруг Плутона на противоположное. Массы недостаточно. Им пришлось бы лететь с околосветовой скоростью. Тритон на момент столкновения уже должен был находиться на ретроградной орбите, а вся цепочка размышлений, что привела нас к инопланетянам, была чистым везением.

— Ну и что? Разве это не применимо ко многим открытиям? Ищешь одно, а находишь что-то другое? — Черт, да ведь это почти описание моей жизни.

— Ага, — неохотно согласилась Бритни.

— Но, черт побери, а вдруг обе теории верны? Может быть, это вовсе не совпадение?

— Что ты имеешь в виду?

— А если они врезались в Тритон еще на пути сюда, в поясе Койпера, и именно этот удар послал его к Нептуну? Такое можно проделать и с намного меньшим ускорением.

— Мне это нравится! Тогда получается, что Нептун просто перехватил его.

— Или же именно сюда они и предполагали попасть? — Понятия не имею, насколько точно можно такое рассчитать, но альтернатива подобному исходу — послать Тритон внутрь системы, наподобие гигантской кометы. Некоторые события — действительно просто совпадения. Другие — нет. А ведь фокус, полагаю, и заключается в умении понять, что есть что.

Зато точно не было совпадением, что на этот раз Бритни указала меня автором получившейся в результате журнальной статьи. Однако мои мысли она изложила настолько сухим академическим языком, что даже смысл названия едва можно было понять: «Энергоперенос после удара нерелятивистского инопланетного флота в донептунский Тритон». Ладно, когда я прочел название несколько раз, то смог уловить его смысл. Но ощущать, как все это приписано мне? Ничего более странного не помню.

— Твоя идея, — пояснила Бритни. — Тебе и вся слава.

— Да я эту писанину едва понимаю. Ее с тем же успехом могли и инопланетяне настрочить.

— Просто именно так это положено делать. Это удачная и понятная идея, и по большей части там даже математика лишь немного сложнее, чем в университетском курсе физики.

Ага, как же. Когда дело касается математики, то представление Бритни о том, что такое «немного», примерно такое же, как и о тарифах на скоростную связь.


* * *

Статьи, разумеется, привлекли внимание, а оно в свою очередь — правительство. Шахтеры еще не успели починить ЭМК, как ребята из Женевы конфисковали шахту и присвоили расширению базы наивысший приоритет. А это означало, что запущенные к нам контейнеры становились важнее, чем капсулы с рудой, а наши денечки «в компании Индианы Джонса», как их загадочно назвала Бритни, оказались сочтены. Даже в ее интонациях появилась задумчивость. Очень скоро уже не она будет планировать, чем нам заниматься.

Она хотя бы, как мне кажется, ждала встреч с другими учеными. Я этого не хотел. Вот в чем проблема, когда делаешь величайшие открытия: весь мир протаптывает дорожку к твоей двери.