Book: Неумерший



Неумерший

Жан-Филипп Жаворски

Неумерший

Jean-Philippe Jaworski

MÊME PAS MORT

Rois du Monde, Première Branche

© 2013 Les Moutons Électriques, éditeur

© Дарья Хайнбух, перевод, 2020

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Лауреат премии Imaginales за лучший фантатсический роман на французском языке

Лауреат премии Planète SF

* * *

«Неумерший» – это настоящий триумф, как с точки зрения сюжета, так и с точки зрения языка.

Он, несомненно доказывает, что Жан-Филипп Жаворски – один из лучших атворов французского фэнтези, и этот жанр во Франции является не копией своего англоязычного родственника, а чем-то иным, жанром, который постоянно обновляется, удивляет и уходит в самые неожиданные направления.

ACTU SF

«Неумерший» – это роман необычайной силы, который играет с хронологией и временем, балансируя между эпопеей и воспоминанием о прошлом, между романом об инициации и военной сагой, причем все эти элементы основаны на проработанном историческом и археологическом материале.

LE MONDE

* * *

Я простирался мостом над течением рек могучих;

Орлом я летел в небесах, плыл лодкою в бурном море;

Был пузырьком в бочке пива, был водою ручья;

Был в сраженье мечом и щитом, тот меч отражавшим;

Девять лет был струною арфы,

                                    год был морскою пеной…

Кад Годдо. Битва деревьевПеревод В. В. Эрлихмана

Первая ночь. Ты поведаешь обо мне

Ты спустишься по течению рек и пересечёшь горы. Ты пройдёшь через леса и переплывёшь моря, которые простираются по правую сторону света. Дорога приведёт тебя к кельтским королевствам, к эллинским тиранам и к этрусским лукумонам. Повсюду ты будешь называть моё имя, прославлять мой род, мои походы, мои подвиги. Ты станешь первым сказителем преданий обо мне, зодчим, наводящим мосты, глашатаем вне бранного поля. Ты не посмеешь отказать мне в этой услуге. Ты не посмеешь пойти наперекор моей воле.

Не сносить головы тому, кто поднимется против меня! Если ты отвергнешь мою просьбу, то я повелю отобрать всё твоё имущество, а тебя самого взять под стражу. Я раздам твой янтарь и амфоры своим героям, а себе оставлю лишь твою голову. Я вымою её, обваляю в мёде, эле и соли, опущу в можжевеловое масло и уберу в один из тех сундуков, где скапливается дань покорённых мною народов. А когда ко мне пожалуют почётные гости, я устрою им знатный пир. Я повелю расставить блюда с чернофигурной росписью, бронзовые длинногорлые кувшины и крате́ры[1], в которых густые вина твоей страны смешиваются с дикими водами наших источников. Затем я водружу твою голову посреди сочного мяса и лоснящихся рыб, сладких фруктов и терпкого питья и скажу: «Полюбуйтесь, каков был ионийский торгаш, оскорбивший моё гостеприимство. Так гуляйте же, гости дорогие, ешьте, пейте, веселитесь! А тот, кто гнушается моих щедрых даров, горько об этом жалеет». Ты и сам убедишься в моём бескрайнем великодушии: если откажешься увековечить память обо мне, я-то уж тебе удружу! Я сделаю тебя спутником всех моих пиршеств.

Но ты поведаешь обо мне.

Ты – богатый купец и хитроумный пройдоха, но без меня ты так и останешься обычным торговцем, что выменивает вазы и вино на невольников и металл. Я же возвеличу тебя. Ты станешь моей посмертной песнью. Ты станешь голосом, разносящимся по всем трём мирам[2]. Ты станешь вступительными строфами сказания, творцом которого являюсь я сам. Какой прок от твоих амфор, треножников и рабов? Всё это лишь земные блага. Я же дарую тебе слово. Я вдохну в тебя своё дыхание, дыхание воина, героя и короля. Доводилось ли тебе когда-либо слышать более щедрое предложение?

Ты умеешь толковать письмена, но удастся ли тебе считать облик воина так же искусно, как твои таблички? Взгляни на это мускулистое тело, на обожжённую солнцем кожу, на широкие ладони, на грозный орнамент, сплетённый из моих татуировок и шрамов. В них столько знаков, столько отпечатков прошлого! Моя торговля – война. Я оставил глубокий след в жизни народов, через которые прошёл. В награду за это они оставили отметины на моём теле. Злейшие мои враги преподнесли мне самые ценные трофеи; благодаря им я сохраняю величие даже нагим. Однако я уже стар, мне скоро сравняется два века[3]. Мои руки ещё крепки – мало кто из молодых храбрецов осмеливается поднять на меня глаза, но уже дети моих детей резвятся меж хижинами и пастбищами, мне больше нет надобности обесцвечивать волосы, и порой меня клонит в дрёму, когда пир затягивается до зари. Черты павших товарищей стёрлись из моей памяти, первые девушки, которых я возжелал, уже увяли красотой или почили. Теперь пришло время мне поразмыслить о том, чтобы продолжить свой путь. Но я не смогу уйти, не позаботившись о том, чтобы оставить о себе память – только так я не умру.

Именно поэтому ты поведаешь обо мне.

Когда я был ребёнком, мне случалось проделывать один незатейливый трюк. Я подцеплял муравья кончиком палочки и пускал его по ней вверх. Как только букашка достигала края, я переворачивал веточку. Муравей снова пускался по ней вверх, и я снова отправлял его в исходную точку. Эта нелепая игра продолжалась столь же долго, сколь длился мой каприз… И лишь на закате лет я постиг её смысл: я и есть тот муравей, а мир – моя палочка.

Я родился в землях столь дальних, что ныне они путаются в моём сознании с лесами Сумрачного бога[4], откуда ведут своё происхождение отцы моих отцов. С тех пор как я возмужал, я много исходил дорог: шёл по мягкой почве лесных чащ и плотной дернине лугов, пробирался по каменистой осыпи склонов и зыбкой трясине болот. Я много повидал: и диковинной красоты природу в дотоль неведомых краях и народы, там живущие, столь же разнообразные, как деревья в лесу. За время долгих скитаний я потерял одного за другим всех товарищей моей молодости, язык моих предков исказился до неузнаваемости, и даже собственная память истощилась от бесконечной череды минувших событий. Вот уже двадцать зим[5], как я расселил свой народ на этой широкой равнине меж морем и горами. Вот уже двадцать зим, как мир празден, он дремлет в пределах этих сочных лугов, пологих склонов холмов, ленивых изгибов рек, питающих наши земли. Вот уже двадцать зим, как мир баюкает нас безмятежными грёзами о бессмертии. Но стоит мне только приказать собрать стада, сжечь фермы и посевы и отправиться в дорогу, как мир вновь пойдёт по своему пути, всё более непостижимому, чем нам запомнилось, всё более бескрайнему, чем нам желалось. И если не дано человеку объять мир, то это потому, что мир бежит у него из-под ног. Мир – это бесконечно угрюмая мелопея[6] с множеством ладов, мир – это дорога с беспрестанно меняющимися горизонтами, мир – это королевство, скроенное из само́й материи мечты. Мир – это чудо, хоть и жестокое, позволившее мне познать вкус тревоги.

Мир – это наваждение.

Ты ведь тоже странник, купец. Ты тоже видел, как бегут волны за бортом корабля, как мчатся облака по небу, играющему разными красками, как быстро пустеют и дичают ещё недавно возделанные пашни. Ты, как и я, знаешь – ничто не бывает незыблемо, всё пребывает в движении, всё преходяще, и только скоротечность нашего существования создаёт видимость постоянства. Быть может, так же, как и я, ты предавался мечтаниям в шёпоте листвы, в полутени одного из ваших храмов или перед бурным потоком реки. Но деревья ломаются, камни рассыпаются, реки увязают в песке. Всё развивается, разрушается, проходит, и даже плоть живых – всего лишь материя мёртвых. Ты – человек толковый и, верно, постиг мою мысль. Таких сильных духом людей, как ты, на свете мало, и таких людей я ценю. Разгадка тайн мироздания чуть было не погубила меня, а для человека, которого я чтил превыше всех других, она и вовсе стала роковой…

Мы пребываем в многогранной вселенной, а может быть, и в мире ином – во сне богов. Если только, конечно, мы не игрушки в руках жестокого и невежественного ребёнка. Народ и прорицатели видят бога в каждом роднике, в каждом камне, в каждом деревце, обвитом ветвями омелы. Друиды же шепчутся о том, что принцип вселенной в единстве, что есть лишь один бог, он и самец, и самка, и отец, и мать, и ребёнок. Так где же таится истина? Да и на что мне истина? Я знаю, что мне её уже не постичь.

У меня больше нет времени, чтобы и дальше носиться по свету в погоне за многоликими соблазнами, за химерами и упиваться ими без устали. Грядёт мой скорый конец. Мир настигает меня. Близится ночь, когда пелена застелет мои глаза, когда немощь настигнет меня в битве, и длинный железный меч повиснет в моём кулаке, как в руке ребёнка. Близится ночь, когда я выплачу дань этому миру, нашим богам, когда мне придётся столкнуться с безграничной утратой. Король, лишённый власти. Воин, лишённый силы. Человек, лишённый будущего.

Но ведь я столько успел повидать, я взрастил столько племён, я одолел столько могущественных врагов! Я не хочу раствориться в забвении. Не хочу коснеть в безмолвии и покое. Не могу смириться с тем, что бесследно кану – навек обручившись с Матушкой сырой землёй – вместе с лошадьми, золотом, вином и оружием, сложенным мне в приданое. Если я упокоюсь здесь, на равнине, где в мире и достатке проживает моё большое племя, мне возведут курган. Мои дети и внуки будут почитать его как мою обитель, а те, кто последуют за ними, будут знать его как королевскую гробницу. Два или три поколения моих сыновей во время «сборища Луга»[7] будут, возможно, оглашать здесь свои решения. Затем о моей могиле станут слагать предания, а с годами она превратится в осевший бугор: пахари сравняют его с землёй, и в этом краю он будет предан забвению. Рядом с «Аварским бродом»[8] я видел множество старых, изъеденных мхом валунов. Они стоят и поныне, но более ничего о них не известно – точно так станется и с моей могилой. Разумеется, вместе с мёртвыми я буду возвращаться во время трёх ночей Самониоса[9]. Но столько духов мелькает на празднествах среди гостей, о коих мне не ведомо ничего, и даже о тех, кто явился на мои пиршества – знаю лишь, что они печальны, ведь никто их больше не узнает. Я не хочу пополнить ряды этих безымянных теней, чьи подвиги, победы, страдания и дела сердечные теперь ничего не значат.

Мне не надо могилы. Не надо мирной кончины среди моего народа. Не надо ни пышных королевских церемоний, ни жертвоприношений, ни жарких костров, ни поминальных пиров. Не надо сокровищ, оставленных во тьме погребальной комнаты. Я пойду искать смерть на поле битвы. Я выступлю вперёд из рядов моих воинов, чтобы бросить ей вызов. С длинным мечом всадника в правой руке и коротким клинком пехотинца в левой я приглашу её на танец мечей. Она – мой давний враг, но иногда случалось ей быть и моей союзницей. Я прекрасно знаю, на какие уловки, низость и предательство она способна. Я отплачу ей тем же подлым коварством и, дразня и потешаясь над её могуществом, сойдусь с ней лицом к лицу в разукрашенной маске воина. Предвкушаю, как от оглушительного хора карниксов[10] и рожков у неё затрясутся все кости. Затем я брошусь в её объятия, в самую гущу войска противника. Я желаю, чтобы мою погибель увенчали блистательные лучи славы и неистовая ярость, по силе сравнимые с бурей, коей и была моя жизнь. Я хочу испить чашу наслаждения до дна, до разящих ударов этрусских копий и секир. И пусть моё обезображенное тело останется лежать на поле боя и гнить под солнцем и дождём. Пусть его растерзают стервятники и расклюют вороны. Мёртвым они понесут меня туда, где я никогда не был живым. На небо.

Смерть, которую я себе уготовил, – не королевская. Она геройская. Не сочти меня одним из тех наивных варваров, коих вы, чужеземные ионийцы, так беспечно презираете. Я не позволю ни тщеславию, ни эпическим песням поэтов ослепить себя. Я беспристрастен. Смерть, которую я добровольно призываю, – ужасный конец. Я принял достаточно ударов, я повидал достаточно ран, я слышал достаточно предсмертных воплей, чтобы прочувствовать на себе всю невыносимую жестокость расправы. Эта кончина – объятия ужаса. Эта погибель врежется в память, как железо вонзается в плоть. Это и станет венцом моей славы – отдав себя на растерзание на глазах друзей и врагов, я останусь геройским шрамом в преданиях обоих народов.

Ибо вечен только дух, и только слово наполнено жизнью. Я знаю, что в ваших краях и у ваших соперников тирренийцев используют письмена, дабы сохранить слова в камне, глине или металле. Я видел понятные лишь мудрецам надписи на вазах и урнах, гласившие: «Я принадлежу такому-то человеку». Я опасаюсь этих слов. Они мертвы так же, как мертвы тела, лежащие под курганами из камней и травы на тирренийских некрополях. Эти знаки имеют не больше смысла, чем следы дичи на рыхлой почве. Они свидетельствуют лишь о том, что здесь был тот, кого больше нет. А чтобы идти по следам этих букв и пытаться истолковать изречения, нужно постичь сложную науку. Но и это следопытство не поможет узнать о воине ничего, кроме имени, что отлито в бронзе – за славой воина не угнаться, она сама даст о себе знать. Только живое слово способно помочь ему вернуться, чтобы поведать о себе каждому – рабу и владыке, мудрецу и невежде. Лишь живое слово дарует бессмертие.

Через три полнолуния, через три зимы от меня останутся лишь голые кости, разбросанные среди сорной травы. Но не всё ли равно? Моё имя, подвиги и злодеяния будут у каждого на устах. Я буду здесь, живее, чем раньше: многоликий, противоречивый, простой, перерождённый. Очистившийся. Я буду всегда. Даже если забудут моё лицо, даже если мои подвиги перепутают с чужими, даже если моё имя утратит точность и станет звучать иначе, следуя капризному узору других языков. Я буду ипостасью владыки и героя до тех пор, пока моя маска воина не займёт, быть может, своё место в сонме священных идолов.

Именно поэтому, мой друг, ты поведаешь обо мне.



Глава I

ОСТРОВ СТАРУХ

С чего начать рассказ о своей жизни?


Обычные люди ведут сказ о своей жизни с момента появления на свет. Они называют своё имя, имена родителей, место рождения, по крайней мере, когда им всё это известно. В противном случае – придумывают вымышленные, порой даже без малейшего лживого умысла. По правде говоря, есть ли в этом какой-нибудь смысл?

У воинов на поле битвы принято иначе. Они возглашают имя отца, имя отца его отца и самых далёких предков, чей род продолжают. Они перечисляют также всех поверженных ими насмерть врагов. Таким образом отождествляя себя с теми, кто дал им жизнь, и с теми, у кого они её отняли. Такой подход мне нравится, я часто сам следовал ему, ибо не только воины бьются друг с другом в гуще сражения, но также живущие в их памяти предки, целые сонмы призраков.

У бардов другой обычай. Они слагают песни о перевоплощениях, о смертях и возрождениях, о множественных перерождениях героя. Иногда их истории уходят в глубь веков – на тысячи зим – и повествуют о том, что мужчина, женщина или андрогин[11] уже существовали в тусклом глянце перьев вороны, в чешуе лосося, в рогах оленя. Ребёнком я обожал хитросплетения этих чудесных сказаний, ибо бесконечные перевоплощения забавляли меня. Они же одурманивали мне разум, из-за них мне казалось, что целый мир является частью меня самого. Позднее я постиг в них мудрость: у человека, которого лишают жизни, и у животного, которого забивают, – одинаковый взгляд.

С чего начать мою историю?

Обычным человеком я бы себя не назвал. Моё рождение не было моим первым рождением. К слову, я не помню день, когда появился на свет, да и не в этом суть. Стоит ли называть имя моего отца и имена отцов моих жертв? Я мог бы запросто их перечислить, размахивая перед тобой оружием, закатывая глаза и корча страшные гримасы. Но ты мне не враг, и, бросив вызов гостю в своём жилище, я нарушил бы священные законы гостеприимства. Стало быть, этот способ не годится. Что же касается жизней, которые предшествовали моей, то я порой невольно вспоминаю о них под цокот копыт, накидывая плащ на плечо, примеряя к ладони рукоятку меча или женскую грудь. Они мне снятся иногда, когда я парю́ над лесами, реками, лугами, но видения эти столь мутны, что не поддаются толкованию. Я не настолько силён в поэзии, чтобы описать словами дух, живший задолго до меня.

И если не могу я начать рассказ как обычный человек, ни как воин, ни как поэт, я должен создать свой собственный способ повествования, и мой рассказ станет моим не только по смыслу, но и по форме. Пусть боги укажут мне верный путь, подобно тому, как они и прежде вели меня по жизни. Без их покровительства мне не обойтись, ибо на самом деле моя история начинается там, где заканчивается всё и вся.

Моя история началась за пределами мира. Там, где рушилась земля, раздробленная небесными жерновами; где мощные стены скал, изборождённые, расслоившиеся, потрескавшиеся вдоль и поперёк, обрывались в пропасть, где ревел океан, омывавший острова мёртвых. Беснующееся море грохотало и вздымалось по воле ветров, дувших из Преисподней. Сырой воздух, наполненный солью и брызгами, источал вкус золота. И тут я, в сущности, и появился из мрака, чтобы здесь возродиться к жизни. В то время я был ещё молод: носил длинные волосы, лицо моё было гладким, а гибкое тело обладало мощью стройного бука. И всё же я считал себя уже стариком. Я был напыщенным и безрассудным, как молодой петух: ведь я успел обойти мир, побывать в сражениях, познать ожоги мечей и уже возомнил себя героем. На самом же деле я был неимоверно глуп. Ну и пусть! В моём тщеславии коренилась доля истины: у меня было богатое прошлое и меня ожидало славное будущее. Но покуда я шатко стоял на краю света, пучина увещевала меня, что я был всего лишь хризалидой[12], что истинного величия мне ещё предстояло достичь.

И вот я плыл в небытие. Я забрался на судно озисмского[13] купца, на один из тех громадных кораблей, что плывут сквозь ураганы, поднимающиеся за горизонтом. Ветер завывал в цепях оснастки, бил в кожаные паруса, словно в глухие барабаны. Я вижу в твоих глазах недоумение, и я прекрасно тебя понимаю, ведь ты не путешествовал так далеко, как я. Ты представляешь себе корабли такими, какие есть у твоего народа: в устье Ласидона[14] я видел ваши длинные пентеконторы[15]. Иначе как большими лодками их не назовёшь. Ваши льняные паруса и тросы были созданы для плавания по ласковому и спокойному морю, которое лишь изредка пугает своими капризами. Озисмские же суда были построены для того, чтобы плыть через водовороты, чтобы выдерживать мощные раскаты волн, вздымающихся ввысь, когда небо обрушивается в океан. Эти пузатые корабли, нос и корма которых высоко подняты над морским валом, скорее походят на плавучие крепости, а не на изящные челноки, на коих вы плаваете по голубым водам.

Лютая стужа пронизывала весь океан. Волны, будто молотом, колотили в дубовый корпус корабля, шквальный ветер раздувал кожаные паруса, словно щёки запыхавшегося чудища, насвистывая в вант-путенсы свои призрачные песни. Буря беспрестанно хлестала нас плетью мелких брызг, которые вонзались в тела острыми иглами. Такая же холодная была и обстановка на судне. Капитан Науо злился на нас, а его матросы боялись. Наша цель их пугала, она заставила их изменить курс, и в этом походе разжиться им было нечем, разве что толикой славы да величайшей опасностью. И лишь по принуждению Гудомароса, короля Ворганона, Науо взял нас на борт. Но теперь мы были уже далеко от суши, далеко от озисмских берегов, наше судно штормило на вековечной водной зыби, и рука монарха была бессильна за пределами нашего мира. Науо – купец, и ты, как никто другой, знаешь, что в открытом море купец всегда превращается в пирата. Будь я один, мне стоило бы опасаться, что меня ограбят и выбросят за борт. По счастью, я был не один. У меня в спутниках были Сумариос, сын Сумотоса, и Альбиос Победитель. Они берегли меня как зеницу ока, и я им слепо верил, впрочем, как оказалось, напрасно, но правда открылась много позже.

Безразличный к неистовству волн, у самого борта сидел Сумариос. Прижав пяткой к неотёсанной палубе оба своих копья, он сквозь мокрые пряди волос исподлобья взирал на судовую команду. По возрасту он годился мне в отцы, но долгие испытания, через которые мы вместе прошли, сделали его ещё стройней и подтянутее, и, если бы не покрытые сединой виски, он сошёл бы за моего старшего брата. Года ничуть не убавили в нём силы. В один из дней прошлого лета я воочию видел, как он с тридцати шагов сразил наповал оскского воина одним единственным броском копья.

В отличие от него, Альбиос не проявлял интереса ни к кораблю, ни к морякам. Закутавшись в плащ, он созерцал яростную бурю, сквозь которую мы держали путь. Выглядел он потрёпанным и старым. Его поредевшие волосы, из которых он продолжал плести жидкую косу на щегольской манер, были белы как снег. Его худощавый стан казался хрупким, в действительности же он был вынослив, как бродяга. Сумариос и я были воителями, в Альбиосе же не было ничего от воина. Его единственным оружием служил нож с рукояткой из слоновой кости, который он вынимал, лишь чтобы отрезать себе кусок мяса на пиршествах. Насколько мне ведомо, Альбиос был безвестного рода, и тем не менее, куда бы мы ни прибыли, ему оказывали больше почестей, чем нам с Сумариосом, имевшим знатное происхождение. Альбиос завоевал звание Победителя. В кожаном чехле он носил с собой шестиструнную лиру и считался самым известным бардом от Семены[16] до Секваны[17]. Его память была необъятна, как королевство, и таила в себе предания многих народов: ему хватило бы нескольких наскоро сочинённых куплетов, чтобы возвысить или обесславить имя любого владыки. Говорили, что волшебное мастерство сделало его победителем в трёх десятках поэтических дуэлей.

Мне кажется, я знаю, почему Сумариос решил сопровождать меня в этом отчаянном походе: из-за преданности моему дяде и матери, и, возможно, из-за привязанности ко мне. Если его намерения мне казались ясны, то побуждения Альбиоса оставались для меня загадкой. В отличие от королей и вождей, которых он имел обыкновение навещать, я не мог одарить его золотом. К тому же у такого молодого и невежественного мальчишки, как я, этот мудрец вряд ли мог что-то почерпнуть. Тщеславие наталкивало меня на мысль, что этот чародей предугадал во мне великого героя, коим мне предстояло стать, и пошёл за мною вслед, дабы сплести воедино бессмертную славу воина и поэта. Временами, когда сомнения закрадывались мне в душу, я говорил себе, что его привлекла, главным образом, цель моего странствия. Возможность прикоснуться к острову Старух[18] и его тайнам должна была горячить воображение учёного мужа куда сильнее, чем странствие в компании двух отважных грубиянов.

На корабле Науо мы помалкивали об острове Старух. Ни к чему было подливать масла в огонь, к тому же, у нас было предостаточно времени, чтобы вдоволь наговориться о нём во время долгой дороги, проделанной нами от Аржантаты[19]. Всё, что нам удалось узнать, и, по правде говоря, это было не так много, мы уже обсудили. Поэтому, когда Альбиос заводил разговор, то обычно для того, чтобы просветить нас, невежд, с полуслова убеждая в том, что на рубежах мира он уже побывал. Подняв руку в сторону изрезанного края скал, от которых нас всё дальше уносила пенная борозда, он начал свою речь:

– Вот это мыс Кабайон[20]. Самая далеко вдающаяся в море земля, известная жителям побережья. Кабайон отмечает границу между океаном людей и океаном богов.

Повернувшись направо, где бесчисленными легионами вздымались аспидного цвета морские волны, он добавил:

– Здесь простирается Эстримникское море[21]. Оно омывает наши побережья, а также побережья амбронов[22]. Их границы окаймляются Грозовыми горами[23], которые огибают корабли, плывущие из далёкого Тартесса[24].

Затем он перевёл взгляд налево, где шквальный ливень обволакивал дождливыми вихрями архипелаг небольших островов и сумрачные рифы, и произнёс:

– С другой стороны находится море Иктис[25]. Когда мы сойдём с корабля, Науо и его команда пересекут это море по направлению к мысу Белерион[26], чтобы встать на якорь у Белой земли[27]. Там они обменяют свой груз на оловянные слитки. Если бы я не сопровождал тебя, Белловез, я без сомнения вернулся бы на эти священные земли. Много секретов покоится там под кругами из голубых камней.

Подбородком Сумариос очертил неизведанное направление, по которому держало курс судно Науо.

– А там, бард, что такое?

Старый поэт утёр лицо, исхлёстанное брызгами. Его щёки покраснели от холода, а с носа стекала капля.

– Там…

Его слова повисли в воздухе, а на лице появилась натянутая улыбка при виде смерчей, появившихся далеко на горизонте.

Пятью ночами ранее, во время остановки в Ворганоне, мы смогли, не таясь, поговорить об острове Старух. Этот город расположен почти в центре озисмского королевства, далеко от побережья, что позволило нам обсудить цель поездки с меньшей скрытностью.

Наша дорога до Ворганона пролегала мимо гор и высоких кряжей. Приметив холм, привлекший нас обманчивой пологостью склонов, мы устроили привал, чтобы кони смогли вдоволь отдохнуть. С его вершины, покрытой вересковым ковром, сквозь который повсюду проглядывали рассыпающиеся камни, нашему взору открылся озисмский город. Укрепившись за стенами из земли, дерева и камня, он занимал высоту, позволявшую держать под надзором широкое плоскогорье, на котором чередовались луга и возделанные пашни. Утопавшие в зелени соломенные крыши Ворганона придавали ему вид маленького мирного городка, но блестящая лента речки, которая извивалась у подножья плоскогорья, превращала этот город в неприступную крепость. Плотные клубы дыма поднимались над городским кварталом, где ковали металл. Стада коров паслись на спускающихся к реке пастбищах. Альбиос, единственный среди нас, кто знал местность, заверил, что это королевская земля, и, судя по положению и богатству города, мы не могли с ним не согласиться.

Высота искажала восприятие расстояния, и нам понадобилось некоторое время, чтобы добраться до окрестностей города. Мы дошли до него только к вечеру. Из осторожности и учтивости мы двигались вперёд, выставляя правый бок на обзор. Таким образом мы весьма наглядно давали понять, что пришли с миром. Наши лошади, оружие и торквесы[28] указывали на статус важных путешественников, что, как правило, обеспечивало нам радушный приём. Всё же наибольшего расположения мы удостоились именно благодаря лире Альбиоса и его короткому плащу с капюшоном. Озисмы с первого взгляда признали барда и приветствовали его с особой почтительностью.

Наших верховых лошадей отогнали в загон, где резвился королевский табун, а затем нас проводили во дворец к королю. Сумерки сгустились над глинобитными фасадами, посыпав небо редкими звёздами и созвав пастухов и пахарей за стены города. По дороге горожанки, ремесленники и волопасы то и дело окликали нас. Озисмы говорили на том же языке, что и мы, но мне было трудно понять их говор и некоторые местные выражения. Альбиос же без труда их понимал и отвечал им шутками и прибаутками. По обыкновению, нас спрашивали, откуда мы прибыли и какие новости с собой привезли. Если бы не хорошо вооружённые амбакты[29], которые сопровождали нас от ворот города, любопытные останавливали бы нас на каждом шагу.

Дворец представлял собой длинное сооружение, вход которого был обращён на площадь, мощённую булыжником, достаточно вместительную для конных построений и боевых колесниц. Оно было самым высоким в Ворганоне. Выше него был лишь огромный частокол с красовавшимися на нём оружейными трофеями, который огораживал священное пространство неметона[30]. Озисмские воины пригласили нас войти в королевские покои. Главный вход напоминал врата самого города и позволял въезжать во дворец на лошади. Над ним висело с десяток человеческих черепов, пригвождённых к наличнику. Таким образом, хозяин показывал, что принадлежал к воинскому роду и что всякому, кто предстанет перед ним с дурными помыслами, – несдобровать.

Королевское жилище состояло всего из одной залы, большой и просторной, словно роща в ночи. Скрывшийся день более не пробивался лучами в дымницу, и освещение теперь исходило только от двух костров на полу, на которых жарились свиные туши. При свете огня ряды столбов плясали, будто тени деревьев в буковой роще, а остов сооружения словно и вовсе растворялся в этом лесном мраке. Многочисленных домочадцев короля сложно было разглядеть, они скорее угадывались по смутным очертаниям теней, которые изредка облизывали золотистые блики языков пламени.

Нас проводили до деревянной скамьи, стоявшей вдоль стены и покрытой шкурами и мягкими пледами. Хоть мы и сидели в тени свода, отдельно от круга, в котором в скором времени должны были расположиться король и его приближённые, выделенное место всё же находилось не возле двери, среди бродяг и просящих милостыню. Нам предстояло делить яства с воинами, пастухами и служителями искусства, что являло собой весьма почтенный приём для гостей, которых ещё не представили.

Я догадался о приближении правителя по внезапно ворвавшейся толпе. Там было несколько героев, щитоносцев, копейщиков и совет мудрецов, которых охраняла стая больших собак. В сумерках среди этой сумятицы различить монарха было не так-то просто. Все они расположились вокруг главного очага. Трапеза была обыденной, поскольку вместе с мужчинами на ней присутствовали и женщины, в том числе и почтенного возраста. И только в последний момент я распознал Гудомароса: в сопровождении своего жреца он плеснул на пол немного эля и бросил кусок мяса, принося его в дар богам Преисподней. После этого ритуала слуги и пажи начали разносить еду. Атмосфера была мирной, скорее даже дружественной. Никто не посмел ни возразить, ни потребовать себе «кусок героя». Он был отдан старейшему воину, на вид уже не столь внушительному, и никто это не оспаривал. Нам же Альбиос дал понять, что заявлять о себе было ещё не время.

Мы поели спокойно, вволю, запивая наполненными до самых краёв кружками эля. Сидевшие рядом гости весело беседовали между собой, изредка бросая на нас любопытные взгляды, но, в отличие от простого народа, из вежливости воздерживались от расспросов, пока мы не наелись досыта. Из королевского круга доносились обрывки бесед вперемежку с музыкой. Приставленный к королю бард оказался молодым юношей неприглядной наружности, который всё же не был обделён обаянием. Мне, невеже, его голос показался более проникновенным, чем голос Альбиоса, однако мой спутник слушал своего соперника с насмешливой улыбкой, уверенный в своём превосходстве.

Когда животы наши были плотно набиты, к нам подошёл один юнец. Этот щёголь с обесцвеченными и заплетёнными в косу волосами, одетый в хитон из яркого тартана[31], несомненно, был отпрыском знатной семьи, отданным в пажи к Гудомаросу. Трижды осведомлялся он о том, отдохнули ли мы с дороги, утолили ли мы голод и жажду и не желаем ли ещё чего-нибудь. И только когда он убедился, что нам всего было вдоволь, сообщил, что королю угодно нас видеть.



Едва поднявшись на ноги, мы почувствовали, что все взоры в зале были обращены на нас. В королевском кругу люди потеснились, освобождая нам место по другую сторону костра, напротив властителя Ворганона. Гудомарос показался мне старым, но это скорее оттого, что сам я был ещё лишь желторотым птенцом, мало что видевшим на своём веку. На самом же деле это был человек во цвете лет, ещё крепкий, с напускным спокойствием, присущим умудрённым опытом воинам. Унизанные украшениями руки и шея пестрели синими татуировками, которые свидетельствовали о его связи со знатными семьями Белой земли. Он сидел, скрестив ноги и уперев руки в бёдра, и молча рассматривал нас. Слово молвил один из его сотоварищей, старейшина с выстриженным лбом и густой косматой бородой:

– Здрав будь, Альбиос Победитель, – провозгласил он звучным голосом. – Ты услаждаешь богов, короля и всех героев в этой зале своим приходом и приходом твоих товарищей!

– Здрав будь, Синтусамос, Лучезарный свет мудрости, – ответил бард. – Щедрое гостеприимство, которое оказывает нам государь озисмов, делает честь и мне и моим товарищам.

– Король наслышан о тебе, – продолжал советник Гудомароса, – но кто твои статные товарищи, он не ведает. Вполне ль они довольны яствами, чтобы позволить нам узнать их имена и родословную?

– Они более чем довольны: своим приёмом король озисмов явил нам своё уважение и великодушие. Отныне они смогут этим хвастаться на пиршествах и на полях сражений. И назовут себя с большой признательностью. Но прежде всего я хотел бы выразить благодарность монарху от своего имени. Медлить с ней даже на миг было бы уклонением от моего долга. Итак, пою для короля!

Перенося своё внимание на владыку Ворганона, Альбиос выпрямился, широко расправив грудь, чтобы его голос был слышен во всей зале. И стал отбивать такт с гордым, как у глашатая, видом:


Гудомарос, он воин ярый,

С малых лет – бои да раны.

С груди материнской упоён он славой:

Лихо рубит он врага в сотне схваток бравых.

Он воин страшный и отважный,

Но и счастливец, скажет каждый.

И все твердят, что он блаженный,

Настолько он душою щедрый.

Потчует гостей король озисмский несравненно,

И кушанья сии богаты да отменны.

Шумны и людны те пиры, кои полны веселья,

И льётся эль рекой хмельной, что из рога изобилья.


Куплеты Альбиоса собравшиеся одобрили: стали стучать кулаками по ногам, что-то восторженно выкрикивали, весело шутили и издавали воинственные возгласы. Я увидел, как заблестели серые глаза Гудомароса, и он молвил в ответ:

– Ловкий же ты рифмоплёт, Победитель, – улыбнулся он, обнажая белые зубы. – Отродясь такого не слыхивал, а ведь льстецов у меня хоть отбавляй. Элуиссо, знакомо ли тебе это?

Молодой музыкант чопорно поджал губы:

– Я знаю четыре раза по двадцать сказаний и песен, которые под них сложены, но эту песнь не знаю.

– А ты, Синтусамос, уже слышал нечто подобное? – продолжал король.

– Я знаю три раза по пятьдесят сказаний, – ответил старик, – и ещё половину от пятидесяти, и все песни, которые под них сложены. Но, сдаётся мне, что эти строфы Альбиос сочинил для тебя.

– А гармония в ней есть? – спросил король.

– Она соблюдена, – снизошёл юный бард.

– По мне, так она безупречна, – добавил следом старый мудрец.

Гудомарос глубоко вдохнул. Он распростёр руки над костром, и блеск пламени осветил грубую кожу его ладоней.

– Я желаю, чтобы каждый знал эти строки, – провозгласил он. – Элуиссо, Синтусамос, запоминайте их. Вы будете отныне петь их на моих пиршествах!

И, вглядываясь в глаза Альбиоса, король промолвил:

– Я угостил тебя лишь кружкой эля да куском мяса и дал погреться у костра, а ты взамен посвятил мне песню. Это несоизмеримо много. Теперь я твой должник, Победитель. В знак благодарности я должен преподнести тебе гораздо более роскошный подарок. Что тебе угодно? Стадо коров? Одеяний из льняного полотна или мягкой шерсти? Рабов?

Мой спутник улыбнулся властителю Ворганона своей самой изящной улыбкой.

– Я уразумел тебя, король Ворганона, и с открытым сердцем принимаю твой дар. Ты подтверждаешь тем самым, что моё слово правдиво. Но позволь мне ненадолго помедлить с ответом: мне нужно подумать о том, что я предпочёл бы получить.

– Подумай хорошенько! Я дарую тебе всё, что ни пожелаешь!

– Я дам тебе ответ до того, как в ночном небе забрезжит заря. А пока пришло время удовлетворить твоё любопытство. Я представлю тебе своих товарищей.

Король одобрительно кивнул, и Альбиос принялся представлять Сумариоса:

– Это Сумариос, сын Сумотоса, правитель Нериомагоса, чьи земли граничат с арвернским королевством. Он один из самых преданных и великих воинов Верховного короля Амбигата, участник войны Кабанов. Ныне он держит путь с поля сражений с окаянными амбронами, проходивших перед «Сборищем Луга» на землях Дорнонии[32].

Сумариос и озисмский король обменялись беззвучным приветствием, как воин с воином. Мой товарищ, несмотря на свой знатный род, не соответствовал рангу Гудомароса, однако монарх признал в нём доблестного человека. Затем Альбиос повернулся ко мне:

– Пусть от роду ему ещё так мало зим, – произнёс он, указывая на меня, – он, равно как и мы, сражался с амбронами. А теперь послушайте меня все: этот гость высокого происхождения, ибо перед вами Белловез, сын Сакровеза, племянник Верховного короля Амбигата!

Восторженный шёпот пополз по зале среди самых молодых воинов, купцов и служителей искусства. Среди собравшихся моё родство с Амбигатом впечатлило лишь самых неискушённых людей, хотя в действительности озисмский народ не находился под властью Верховного короля. Несмотря на это, на лицах мудрецов читались глубокое удивление с явной примесью беспокойства. Гудомарос разглядывал меня пристально и слегка озадаченно, но не без интереса.

– Приветствую тебя, молодой герой, – произнёс он, взвешивая каждое слово. – До сей поры я ничего о тебе не слыхивал, но не сомневаюсь, что ты полон мужества. Я знавал твоего отца в былые времена, и то был отважный воин. Я знал и твою мать, и я запомнил её гордой женщиной. Ну а твой дядя – кто не восхваляет его могущества?

Хоть был я ещё неотёсанным юнцом, но всё же сумел различить сдержанность, с коей государь высказал мне свою похвалу. Уже не в первый раз встречался я с людьми высокого положения, и даже с королями, становившимися кроткими в моём присутствии. Подобная стеснённость в разговоре со мной с ранних лет утвердила во мне мысль, что я был кем-то особенным. Ко мне относились, словно к чистокровному жеребцу, но будто с изъяном: как к тому, кто мог неожиданно взбрыкнуть. Эти воспоминания были горше ещё и оттого, что я не запомнил тех двух людей, коим обязан таким предубеждением. Мой отец и дядя были лишь тенями, затерянными в каком-то устрашающем закоулке моего детства. Я вновь сглотнул знакомую горечь и поблагодарил властителя Ворганона.

– Здрав будь, король озисмов. Благодарствую за честь, которую ты нам оказываешь.

Мои слова звучали немного натянуто, но Гудомарос удовольствовался этой незначительной любезностью: юные годы могли оправдать неловкость моего языка. Поворачиваясь к Альбиосу, король озисмов осведомился:

– Поведай нам, бард! Что привело тебя на мои земли в сопровождении столь знатных товарищей?

– На одного из нас пал запрет. Он должен пройти испытание, которое освободит его.

– Испытание? Ну и ну! Если могу чем-то помочь, то только скажите!

– Весьма великодушно с твоей стороны, – улыбнулся Альбиос.

– На кого именно пал запрет? – спросил Гудомарос.

– На меня! – злобно выпалил я, потому как не потерпел бы, если бы кто-то сказал это за меня.

От этого резкого выкрика государь озисмов слегка опешил, но вскоре искра прозрения озарила его морщинистое лицо.

– Не серчай на меня за вопрос, Белловез, сын Сакровеза, – сказал он размеренным тоном, свидетельствующим о его мудрости. – Я сказал, не подумав. Самый знатный из трёх моих гостей – ты, и, разумеется, касаться это должно тебя.

Он продолжал говорить двусмысленно, но я был польщён почтением, которое он мне оказывал, и немного остыл.

– Не сочтёшь ли ты за дерзость, ежели я спрошу, почему пал на тебя этот запрет? – продолжал король.

– В чём причина? – пробурчал я. – В том, что я всё равно не умер.

Моё ворчание было воспринято по-разному. То ли удивление, то ли недоумение нарисовало забавные гримасы на самых грубых лицах. И тогда я заметил, как в глазах Синтусамоса и юного музыканта вновь промелькнуло беспокойство. Похоже, что они усматривали в этом некую истину, которая была мне ещё пока непостижима. Лицо Гудомароса не дрогнуло, возможно оттого, что он ожидал от меня большей ясности. Моё сердитое брюзжание могло легко сойти за дерзость. Сумариос решил, что пора ему вмешаться.

– Он говорит правду, – бросил он. – Его убили, но он отказался умирать. Я знаю это: я это видел.

И пока изумление расползалось по всей зале, Альбиос счёл более осмотрительным взять на себя дальнейший ход дискуссии.

– Увы, сам я там не был, но многие великие воины могут подтвердить слова Сумариоса. Это случилось во время битвы с амбронами. Все славные герои – Буос, Комаргос, принц Амбимагетос, сын Амбигата, а также Тигерномагль, сына Кономагля, короля лемовисов – видели, как Белловез был сражён насмерть, и тем не менее вы можете воочию убедиться, что вопреки всему Белловез сидит среди нас в добром здравии.

Бард выдержал паузу, дав время ошеломлённым умам воспринять это чудо. Моё присутствие в тот момент заставило всех содрогнуться, будто бы вместо меня в королевские покои по неосторожности впустили лемура[33]. Я хотел было прокричать им, что я всё-таки был жив, что под шрамами в моей груди яростно билось сердце, но было разумнее предоставить это барду.

– Вам нечего бояться, – расхохотался он перед огорошенными физиономиями. – Я бы не стал путешествовать целую луну[34] в обществе призрака. Я иду с ним от лемовисов[35] из самой Аржантаты, поверьте мне, я пристально за ним наблюдал, и могу поклясться, что он ест, пьёт и справляет нужду, как любой из нас.

Над этой шуткой посмеялись лишь глупцы, большинство же лиц остались строгими.

– Знавал я этаких удальцов, перехитривших саму Смерть, – заметил Гудомарос, – но эта проделка довольно редка и столь же достойна восхищения, сколь и опаски. Нельзя перехитрить силы Преисподней и выйти сухим из воды.

– Да, здесь непременно замешан какой-то бог, – подтвердил Синтусамос, бросив на меня осторожный взгляд. – Добрым ли концом коснулась юношу палица, или же он спасся, нырнув в котёл Великого Цернунна?! Без провидения здесь явно не обошлось, да только как понять, к добру это или к худу.

– Поэтому Великий друид Комрунос провозгласил Белловеза священным, – продолжал Альбиос. – И запретил ему являться ко двору Верховного короля, покуда он не развеет этой тайны.

– Так в чём же заключается суть испытания, которое ты должен преодолеть? – спросил меня король озисмов.

– Я должен попасть на остров Старух.

Гудомарос кивнул.

– Да, это мудрое решение, – согласился он. – Галлиценам нет равных в разгадках: они, несомненно, смогут пролить свет на тайну, в которую ты оказался вовлечён. Я повелю сопроводить вас до мыса Кабайон, где ты дождёшься, пока не покажется одна из них. У неё ты и сможешь всё выведать.

– Ты меня не так понял, – поправил я его. – Мне не нужно ждать, пока появится одна из галлицен. Я сам должен поплыть на их остров.

Король высокомерно ухмыльнулся.

– Это ты, небось, меня не расслышал, – возразил он. – Нельзя плыть на остров Старух, это запрещено, да к тому же, это за пределами нашего мира. Надо подождать, пока одна из них приплывёт или прилетит на берег.

– Это сущая правда, – вступился за меня Сумариос. – Великий друид повелел так: «Белловез должен посовещаться с галлиценами на их острове».

Несмотря на стойкую убеждённость моего спутника, Гудомарос, казалось, не придал большого значения услышанному. Король озисмов бросил на Альбиоса беглый взгляд, полный сомнений.

– Белловез и Сумариос не ошиблись, – подтвердил бард. – Именно мне Великий друид поручил передать это послание, и я слышал своими ушами, как он произнёс запрет. Я – хранитель преданий, как же мог я исказить повеление Комруноса?

Лицо короля омрачилось. Он обменялся взглядом с Синтусамосом, задумался на мгновение и вновь заговорил:

– Раз Альбиос слышал, как был произнесён запрет, тогда я, пожалуй, поверю, – уступил он. – Я не властен обсуждать решения Великого друида и не буду вам препятствовать. Однако в моём доме долг хозяина повелевает мне оберегать гостей, потому я скажу вам то, что должен. Не обессудьте. Я не участвовал в войне Кабанов, и, несмотря на то что я отдаю должное вашим подвигам в битве с амбронами, сам я с ними не враждую. Мои суда ведут с ними торговлю, далеко по правую сторону света, в бухте Эстримникского залива. Порой там случаются пиратские набеги, а порой хлебосольная торговля. Но вот что я хочу вам донести: я являюсь главой народа, живущего на краю света, вдали от распрей и посягательств глубинных королевств. И пусть моё суждение не основано на гадании по птицам[36] или предсказаниях по жертвенным кострам, оно всё же весомо, поскольку оно отстранённое и беспристрастное. Так вот, что я хочу вам сказать: нельзя плыть на остров Старух – это всё равно, что самому гнаться за смертью. Это равносильно тому, как если бы Великий друид решил вернуть всё на круги своя и отправить Белловеза в Подземный мир.

– Твои опасения похвальны, – тихо ответил Альбиос. – Но судя по тому, что мне рассказывали, озисмские корабли причаливали иной раз к острову Старух.

– Это не совсем так, – возразил король. – Если туда и плывут суда, то встают на якорь у небольшого островка, соединяющегося с островом Старух при отливе. Но корабли эти плывут на остров лишь по просьбе самих галлицен: когда нужно привезти брусья для оправки неметона, избранных для службы в обители, скотину для жертвоприношений. Моряки оставляют свой груз на песчаном берегу и торопятся поднять паруса. Никому никогда не добраться до этих краёв без дозволения девяти бессмертных старух.

– На острове запрещено находиться людям, – добавил Синтусамос. – Галлицены не щадят никого, кто бы ни ступил на эту священную землю. Море в тех местах усеяно подводными скалами: немало кораблей налетало на эти рифы. Бессмертные старухи убивают даже потерпевших кораблекрушение моряков, выброшенных морем на их берега. Говорят, что их жертвенник забит костями этих несчастных.

Альбиос медленно кивнул головой.

– То, что вы говорите, сходится с тем, что я уже слышал из песен, – признался он. – Но остров запрещён лишь взрослым людям, а ведь ни родитель, ни знатный воин ещё не остригал волос Белловеза. Хоть оружием он уже владеет, но взрослых лет он ещё не достиг, а посему предписание к нему не относится.

– А как же ты? А твой товарищ Сумариос? – возразил король. – Если вы пойдёте с ним, бессмертные старухи раздерут вас на куски.

– В таком случае мы останемся на том островке перед священной землёй и подождём, пока Белловез пройдёт своё испытание.

Гудомарос сокрушенно потряс седеющей головой.

– Ваша храбрость и ваша преданность этому юноше делают вам большую честь. Но вы оба сошли с ума…

Совершенно неожиданно для всех юный бард Элуиссо молвил слово.

– Ты, Альбиос, своё уже пожил, – сказал он. – Быть может, ты и хочешь окончить свой блистательный век в лучах славы, ступая по запрещённой земле. Но ведома ли твоим спутникам опасность, коей они себя подвергают? Галлицены заметят вас издалека. Они владеют искусством перевоплощения: они принимают обличье птиц и порхают в небе вместе с чайками и моёвками; они облекаются покровом чешуи лосося или облачаются в шкуру тюленя и ныряют под килями судов. Они управляют силами природы: они могут поднять сильнейшие ураганы, способные потопить даже их остров и разметать целые флотилии по прибрежным скалам. А ежели они позволят вам причалить, то пощады от них не ждите. Доброжелательны они лишь тогда, когда выбираются в наш мир, дабы на благо страждущих применить свой дар прорицания или кровавого целительства, но за пределами нашего мира они свирепы. Они кровожадны даже среди своих.

– Элуиссо верно говорит, – мрачно пробормотал старый Синтусамос. – У них есть ежегодный обычай, по которому они раздирают на части ту, которая ослабнет первой.

– Невозможно себе даже представить, насколько они стары, – продолжал юный музыкант. – Ведь, несмотря на их силу и исцеляющую магию, их собственные тела носят на себе отпечаток веков, хоть сами они и считают, что немощь зазорна. Каждый год они проводят ритуал, согласно которому снимают крышу со своего неметона, дабы выставить на солнечный свет адский алтарь. Ни одно бревно не должно коснуться земли: в течение целого дня они носят на себе балки и брусья из цельного дерева, тяжесть которых раздавила бы под собой любого здоровяка. Стоит только одной из них прогнуться, как остальные тут же кидаются на неё и рвут на куски зубами и ногтями, как кощунью. Так они привыкли истреблять слабых.

– Но ведь они не умирают, – глухо добавил Синтусамос. – Они всего лишь сбрасывают с себя плотскую оболочку. И их лёгкая душа летит в наш мир: воет в потоках шквального ветра и града, кружится вихрем в грозах, идущих на земные королевства. Они парят в бурях бледные, как сипухи. Ищут фермы, деревни или крепости. Обрушиваются на крыши домов, проскальзывают в жилища через дымницы, забираются на прогонные балки – те самые, что стоили им таких великих мук. И усевшись там, под сень кровли, следят за женщинами в доме. Они отбирают из них способных к деторождению девушек, лишившихся ума прорицательниц и старух, чей огонёк едва теплится. И тогда они оборачиваются дуновением ветра, мошкой или каплей воды и падают в яства или в рот своих жертв. Одним они забираются в утробу и зачинают тело дитяти, другим пожирают рассудок и присваивают себе их лик. Завершив своё дело, они возвращаются к нашему побережью, и их сёстры-душегубицы переплывают океан, чтобы забрать их обратно в свою обитель.

– И так было всегда, со тьмы веков, – подытожил Элуиссо. – Говорят, что их остров усеян женскими скелетами, но их самих там только девять. Их всегда было девять.

Пока мудрецы говорили, Гудомаросу поднесли наполненный элем рог. Он поднял его в нашем направлении, когда его бард умолк.

– Я пью за успех твоего испытания, Белловез, сын Сакровеза, – произнёс он. – Да внимут боги потустороннего мира моему обращению к ним и да исполнят они его – это окажет тебе превеликую службу.

Отхлебнув пару глотков, он вручил сосуд виночерпию, который передал его мне. Как только я поднёс напиток к губам, король добавил:

– Ты слышал моих советчиков, юный принц. На своём острове галлицены перевоплощаются, топят корабли и убивают на жертвенном алтаре. Я прекрасно знаю, что в твоём возрасте мы полагаем, что перед нами расступятся все преграды, но поверь мне, эти девять старух растерзали уже очень многих, и гораздо более дюжих, чем ты, я и все бравые воины, собравшиеся в этой зале. Постой! Выслушай меня до конца! Я уже сказал тебе, что не буду преграждать тебе путь, но мне было бы приятно оказаться тебе полезным. Умерь свою отвагу, но не из осторожности, а из почтения к тайне, которая окутывает бессмертных старух. Высадись на мысе Кабайон, подожди хоть немного, пока не покажется одна из них. Может статься, она дозволит тебе поплыть на остров, и тогда ты выведаешь у них истину, не страшась разгневать их.

Я слегка замялся, ибо слова короля показались мне полными смысла и доброжелательности.

– Вот только как узнать, когда именно одна из них соблаговолит пересечь океан, – заметил Альбиос.

– С уверенностью сказать этого не может никто, – ответил Гудомарос.

– Однако год подходит к концу, – продолжал мой товарищ. – Осталось чуть более месяца до празднования трёх ночей Самониоса.

– В это время открываются курганы, и мёртвые возвращаются на землю, – сказал Синтусамос. – Сейчас самый удачный момент, чтобы выждать одну из галлицен.

– Несомненно, – согласился Альбиос. – Но за этими празднествами следуют новолетие и пора затишья. Разве суда не встанут на зимовку? Если даже мы и получим разрешение добраться до острова Старух, сможем ли мы найти корабль, который доставит нас туда до появления первой зелени?

– Нет, – ответил король. – Вам нужно будет дождаться возвращения погожих дней.

– Долго, однако, выходит. Великий друид задастся вопросом: почему тратим мы столько времени на исполнение его воли? Это вызовет его недовольство и придётся не по нраву Верховному королю.

– Твоя правда и слово твоё мудро, – признал Гудомарос.

– По мне, так нужно пойти навстречу опасности, уважая запреты Великого друида. Мы премного тебе благодарны, король озисмов, за твои советы и заботу, но с твоего благоволения мы отбудем на остров Старух, как только доберёмся до края Света.

– Я не откажусь от своих слов, Победитель, – заметил король. – Я не стану препятствовать вашему плаванию и снова предлагаю сопроводить вас до океана. Но…

Он потряс седеющей головой с чуть лукавым выражением лица.

– Но, когда вы проделаете нелегкий путь до края земли, вас будет ждать разочарование. Ни один корабельщик не согласится вас везти. Все они неимоверно боятся гнева бессмертных старух.

– Ты в этом уверен? – возразил Альбиос, чьи глаза тоже хитро заискрились.

– Я в этом убеждён. Чем ближе вы будете подходить к их берегу, тем сильнее они будут бояться галлицен.

– А я готов поспорить, что найду корабль, – весело сказал Альбиос.

– Ты сильный чародей, Победитель, но ты переоцениваешь свои силы, если считаешь, что твоё пение одержит верх над чарами старух.

– О, с моей стороны это было бы безумием! – рассмеялся мой товарищ. – Куда уж мне с ними тягаться! И посему я применю не свою власть, а твою, потому что теперь, Гудомарос озисмский, я решил, каким будет обещанный тобою подарок. За свою поэзию я хочу, чтобы ты принудил одного из твоих капитанов отвезти нас на остров Старух.

Вот так, после короткого путешествия на край земли, я оказался на судне Науо, сотрясаемом бурей. В то время как нас несло в неизведанном направлении, грозовые тучи окрасились странным цветом. Они бежали по небу, закручиваясь в свинцовые вихри, которые изредка пронизывал золотой луч, будто проблеск света, прорвавшийся из других эпох. Я ничего не мог разглядеть: нос корабля беспрестанно зачерпывал морскую пучину, которая яростно металась по кораблю, а мои длинные волосы, просоленные морским ветром, липкими прядями стегали меня по лицу. Мне казалось, будто чрево туч всё снижалось, раздуваясь бураном и клубящимися порывами ветра, которые, извиваясь мохнатыми гиврами[37], порой задевали мачту корабля. Можно было подумать, что небосвод оседал по мере того, как мы приближались к краю света, туда, где океан обрушивался в Преисподнюю.

Когда моряки закричали, что показалась земля, я всё ещё ничего не мог разглядеть. Ничего, кроме морской топи, посреди которой завывали болотно-зелёные волны с бронзовым отливом. Разве что длинные бурлящие гряды пены далеко впереди возвещали о внезапном воздвижении каких-либо поглощённых морем земель. Подле меня, запрокинув голову, сидел Альбиос: он смотрел на птиц, и только тут я понял, что они целыми стаями кружились над водами, к которым мы двигались. Наблюдая за вальсом чаек и моёвок, я всё ждал неуместного появления какого-нибудь грозного ворона или ястреба, но меня оглушали гул ветра и океана и пронизывающий крик пернатых. В этой суматохе я не мог различить, кружила ли в небе крылатая угроза.

Несмотря на то что были мы ещё в открытом море, Науо велел спустить паруса. Он не хотел искушать судьбу и подходить к острову слишком близко, чтобы нас не вынесло на берег, где подстерегала угроза похуже кораблекрушения. Сумариос, который тоже окидывал взглядом горизонт в поисках земли, принялся бранить капитана. «Мы слишком далеко от берега, – кричал он, – нам негде высадиться». Пока эти двое спорили, я наконец мельком оглядел цель нашего странствия. Перед нами, едва виднеясь над рифами, простирались тёмные очертания прямо среди волн и подводных скал. До них, казалось, ещё далеко, не меньше половины лье, и они вовсе не были похожи на остров. Это была вытянутая и плоская земля, как перешеек или мол, она едва выступала над поверхностью океана. Временами, когда наше судно низвергалось к подножью волны, эта земля пропадала из виду. И только когда корабль вновь взгромождался на гребень волн, мне чудилось, что перед нами расстилался целый архипелаг небольших островов, будто чёрные спины чудовищ всплывали перед нами.

Спор между Науо и Сумариосом становился всё жарче. Капитан вознамерился высадить нас в коракль[38], который матросы как раз готовились сбросить на воду, однако Сумариос рассвирепел и открыто обвинил его в намерении пустить нас ко дну. Озисмские матросы вели себя всё более агрессивно. Они вооружились ножами, а некоторые – плотницкими топорами, оружием, не таким уж опасным для наших мечей и копий моего сотоварища. Однако перевес в численности был далеко не в нашу пользу. К тому же мы с Сумариосом не привыкли сражаться во время качки, а в груди моей ещё болела рана. Сумариос ревел уже во всё горло, повернувшись левым боком к капитану и его команде в стойке, преисполненной вызова. Он держал по копью в каждой руке: то, что полегче – в правой, наконечником вниз. В один лишь миг он мог взмахнуть им и насквозь проткнуть одного из этих ухарей, ополчившихся против нас.

Положение спас Альбиос. Он встал меж моим товарищем и озисмами, и одно только его появление уже сбавило накал. Никто не желал ранить барда, который, как гласили предания, был способен помирить враждующие стороны даже на поле битвы.

– Угомонись, – крикнул старик Сумариосу. – Мореплаватели уже переправлялись через море Иктис на коракле. Науо не желает нашей погибели, он всего лишь боится за свой корабль.

Затем, повернувшись к капитану, он добавил:

– Мы возьмём твою посудину, но с двумя оговорками. Прежде всего, я хочу, чтобы нас довезли до берега твои лучшие моряки. Далее, по окончании торга с купцами Белой земли, я хочу, чтобы ты вернулся сюда, чтобы забрать нас и отвезти обратно на побережье.

Капитан буркнул, что король приказал ему лишь доплыть до острова Старух.

– Ты, как и я, знаешь, что Гудомарос принял нас под своё покровительство, – возразил Альбиос. – Это также означает, что ты должен отвезти нас обратно на землю. Однако страх может сбить тебя с толку, надоумить бросить нас здесь на произвол судьбы, если вдруг решишь, что галлицены займутся нами. А теперь заруби себе на носу: я знаю галлицен не понаслышке и знаю, как уберечься от них. Они меня не тронут. И если через девять ночей ты не вернёшься за нами, я настрою свою лиру и спою ветру сатиру на Науо. Понимаешь ли ты, что это означает? Три гнойных прыща выскочат у тебя на лице: стыд, порок и позор! Все станут сторониться тебя, и ты превратишься в изгоя. И если только никто не прикончит тебя, как паршивого пса, чтобы избавить от проклятия, мозг вытечет у тебя из ушей, а костный мозг закоченеет в хребте, язвы покроют твоё тело, и ты загниёшь и околеешь. Ты хорошо меня уразумел, Науо? Девять ночей и ни одной более!

Капитан, бледнея, отступил на пару шагов. Он вытаращил на Альбиоса глаза, словно собака, которая в страхе готова была вцепиться в него, и я на миг испугался, не станет ли угроза Победителя оружием, которое обернётся против нас самих. Я схватился за рукоятку меча, но поднимать руку на невооружённого барда – это кощунство, и побеждённый Науо потупил взгляд.

– Я вернусь так скоро, как смогу, – прошипел он.

– Я дал тебе девять ночей, – безжалостно настаивал Альбиос. – Ты и я отныне скреплены этими словами.

После чего старый музыкант положил свои длинные тонкие пальцы на плечо Сумариоса.

– Ну вот теперь можешь быть спокоен, – заверил он. – Мы с Науо отныне связаны. Мы спустимся в его челнок и доберёмся до берега.

Коракль был настолько лёгким, что на воду его сбросили всего два матроса. На воде под корпусом корабля он казался неимоверно крошечным. Он вертелся в джиге[39] на водной зыби, круглый, как скорлупа, едва больше бочонка. В него спрыгнул один из моряков. Мне показалось, что прыжком он пробьёт кожаную обшивку, но ялик[40] от удара лишь подскочил, словно обезумевший козлёнок. Команда сбросила матросу вёсла, и он приноровил одно из них к кораблю багром, чтобы смягчить удары волн. Теперь спускаться предстояло нам.

Первым пошёл Сумариос. Он застал нас всех врасплох, спрыгнув с корабля с копьём в каждой руке и полетев вниз прямо на матроса, с ужасом на него глядевшего. Потоки брани посыпались ему во след, так как все боялись, что оружием можно было проткнуть челнок, но он благополучно приземлился в качавшийся на волнах коракль. Мы с Альбиосом спускались осторожнее, ухватившись за цепь; бард – чтобы уберечь чехол с лирой, я – из опасения, что от падения кубарем у меня перехватит дыхание… и кровь снова пойдет горлом. Когда к нам присоединился второй матрос, хрупкий челнок оказался полон, как яйцо.

Под грузом пяти человек коракль стал более податливым, однако слишком глубоко просел в эту суровую пучину. Матросы принялись грести, и мы с отчаянной медлительностью начали отдаляться от чёрного брюха нависшего над нами корабля. У нашей шлюпки не было толком ни носа, ни кормы, и порой мы кружились в водовороте на одном месте, посреди разбушевавшейся стихии, обступившей нас водяными стенами. Когда мы наскакивали на верхушку рифа, нас отшвыривало прочь, будто камень из пращи, шлюпка вставала на дыбы и чуть не опрокидывалась. Корпус трещал по швам, и пенные волны захлёстывали за борт. Мы барахтались в этом корыте по голень в воде, думая, что тонем. Вместе с Сумариосом мы что было мочи вычерпывали воду посиневшими от холода руками. Моряки же вцепились в вёсла, налегая на них всем своим весом, чтобы продвинуться к берегу, который пропал из виду. Альбиос выкрикивал ветру какую-то отрывистую песню, то ли, чтобы подбодрить гребцов, то ли, чтобы успокоить волны. Вокруг нас в илистом море изредка выныривали головы тюленей. Они недоумевающе глядели, как мы боролись со стихией, которая их только убаюкивала.

И тут островерхие волны превратились в свитки, пена стала брызгами разбиваться о камни, и, продолжая вращаться в пируэтах, мы увидели долгожданную насыпь из булыжника и гальки. Сумариос выпрыгнул из лодки, оказавшись по грудь в воде, и стал продвигаться вперёд, порой оскальзываясь под напором волны. Одной рукой он втыкал свои копья наконечниками в илистое дно, другой держал коракль за борт, помогая направлять его. Когда вода доходила ему только до пояса, челнок стал чиркать днищем о камни. Мы с Альбиосом выбрались из шлюпки, и коракль, освободившись, снова пустился в пляс, на прощанье шибко лягнув меня по бедру, а затем умчался вдаль, унесённый отливом. Мы еле-еле доволочили до берега окоченевшие ноги. Обернувшись, мы увидели, как двое моряков мельтешили в немного забавном гавоте, неистово налегая на весла по направлению к громаде корабля.

– Пусть боги заставят Науо внять твоим словам, – прошипел барду Сумариос.

Тот два раза чихнул и жалобно высморкался.

– Коли он про нас забудет, так и издохнет, – подтрунивал он, – ну а мы наплескаемся здесь до чёртиков.

Бард пытался шутить, но дрожащие от холода губы его не слушались.

Я стал озираться по сторонам, и грудь мою насквозь пронзили иглы страха, столь же колкие, как поцелуй зимы. Я уже начал опасаться, как бы тут того и гляди не возникли старые великанши или медведи с коварными рылами, а то и длинные гивры с чешуйчатой кожей ужа и козлиными рогами. Но то, что я там обнаружил, было в каком-то смысле ещё ужаснее.

Мы очутились посреди ненастного моря, там, где кружила голову безоглядная ширь, где гневно бушевали и пенились в унылом однообразии волны. Нас занесло на берег, который едва можно было назвать сушей – всего-то узкая полоска известнякового рифа, где с трудом разъехались бы три всадника. Вокруг гремел и грохотал океан, хлопал по воде длинными лапами брызг, хлестал в лицо ледяной изморосью. Ни одного сухого камешка не было на этой глыбе: вода, пузырясь, просачивалась сквозь гальку и урчала под ногами песнь камням. Порой порывами ветра открывалась завеса тумана, и дальше за проливом виднелись сумеречные очертания острова побольше, но он казался угрюмым, пустынным и враждебным, ибо над его берегом возносился неприветливый хриплый рёв морских львов и галдящая разноголосица птиц.

– Да, это и есть остров Старух, – сказал мне Альбиос. – На отливе ты сможешь дойти до него посуху.

Тем временем мы попытались согреться. Сумариос принялся собирать в воде древесные обломки и ворчливо буркнул мне тоже заняться делом. На полосе осушки мы обнаружили охапки водорослей, ветки, обмытые от коры и голые, словно кости, а также и куда более зловещие находки: части рангоутов[41], обломки поцарапанных песком корабельных досок и множество черепков глиняной посуды. Всё это подтверждало рассказы озисмов: этот берег был местом гибели и кораблекрушений. А наша собранная вязанка была насквозь сырая, и развести огонь никак не удавалось. В конце концов, все мы тесно прижались друг к другу, сев на корточки и прислонившись спиной к камню.

Долгое время мы просидели без единого слова. Альбиос схватил простуду и, дрожа от холода и озноба, молча досадовал на двух храбрецов, которые не боялись проклятого места, но при этом не сумели разжечь даже жалкий костёр. Сумариос с одинаковым хладнокровием переносил как превратности погоды, так и хмурое настроение барда. На его лице застыла знакомая мне невозмутимость, которой я восхищался ещё накануне битвы с амбронами. Меня же обуревали разноречивые чувства. Горло сдавило от страха перед смутными очертаниями острова Старух, который ждал меня всего в трёхстах саженях. Но тревога и воодушевляла, поскольку это и была судьба, выпавшая мне на долю, и поскольку в душе не угасала надежда на чудо. На этом затерявшемся в буре рифе я с обеих сторон чувствовал плечо товарища, мягкое тепло, исходившее от них сквозь промокшую шерстяную одежду, и силу этого братства, которое довело меня до этих мест, на самые дальние острова самых дальних морей на самом краю края света. Вот в таком беспокойстве и прошёл оставшийся день. Со вкусом соли на губах, с изнывающей болью в спине и дождём, впивающимся в нас цепкими когтями, ко мне пришло ощущение, будто я познал вкус вечности, этот дух первозданной жизни, который неизменно сопровождал меня во всех моих странствиях и сражениях.

Тем временем мир перед глазами пришёл в движение. Море со всех сторон слюнявило берег пеной, рифы бурыми клыками прокусывали волны, островок мало-помалу стал выпячивать из воды пушистые от морских водорослей склоны и обломки скал, сиявшие как начищенная медь. Альбиос пробормотал, что настал отлив, но я-то видел, что поднимались сами островки, будто под водой глубоко вздохнула земля, что это и было исконным волшебством жизни, порождённым богами Подземного мира.

Теперь уже перед самым островом Старух сквозь струящуюся воду выходили на поверхность пласты песка, на которые сразу слетелись стаи чаек.

– Готовься, – сказал мне Альбиос. – Настал твой час.

Я встал, потягиваясь и разминая онемевшие ноги, Сумариос тоже засобирался в дорогу.

– Не ты, – возразил музыкант. – Мы своё дело сделали. Дальше Белловез должен сам снять запрет Великого друида.

– Этот мальчик мне как сын, – рявкнул воин. – Я его, почитай, вырастил. Я вырвал его из лап амбронов. Я не оставил его умирать, когда все его бросили. Куда бы он ни пошёл, я пойду с ним.

Альбиос презрительно фыркнул.

– Ну, значит, ты сослужишь ему плохую службу, – продолжал препираться он. – Когда галлицены увидят тебя с ним, они даже слушать его не станут. Не мешкая, убьют вас обоих, вот и все дела.

Довод оказался убедительным, ибо Сумариос колебался, пребывая в полной растерянности, что отнюдь не было на него похоже.

– А если ты пойдёшь с нами, – наконец нашёлся он, – если ты с ними поговоришь? Ты сильный чародей, они тебя послушают. Вот и объяснишь, что мы пришли с миром. Разве самому тебе не хочется посовещаться с галлиценами?

Бард расхохотался, но мне показалось, что в его насмешливом прищуре сверкнула искорка страха.

– В моём возрасте пророчицы могут предсказать мне только одно. И этого, Сумариос, я знать не хочу.

Воин с презрением посмотрел на поэта, после чего стал внимательно вглядываться в тёмные очертания острова Старух, к которому теперь протянулась песчаная коса. Он напустил на себя свирепый вид, и я смекнул, что Альбиос, выдав свои страхи, пал в его глазах. Я был уверен, что Сумариос пропустит мимо ушей его предостережения и пойдёт со мной. Бард, однако, осознал свой промах и теперь заговорил так тихо, что слова почти заглушались ветром.

– Мальчику и вправду не нужен будет воин, – молвил он. – Испытание, которое ему предстоит, – совсем иного толка.

– Значит, тебе придётся его сопроводить, – настаивал правитель Нериомагоса. – Так я скорее забуду то, что только что услышал.

Но старый поэт поводил в воздухе пальцем, выражая отказ.

– Если я пойду с ним, будет ещё хуже, – возразил он. – Я преисполнен воспоминаний. Это приведёт лишь к тому, что воскресит опасных духов.

– Хватить говорить загадками! – прорычал Сумариос. – Разъясни.

Упрямство воина, казалось, раздосадовало барда. Он закусил губу, будто задумал пустить в ход одну из своих уловок, дабы обвести товарища вокруг пальца. Но чувство дружеского единения, возникшее в долгом пути, смягчило его вспыльчивость, и он всё-таки решил продолжить спор.

– Глупец! Людям нельзя ступать на остров! Старухи погубят нас. И даже если удивительнейшим образом они нас пощадят, наше присутствие всё равно окажется пагубным.

– Почему это пагубным?

– Потому что мои глаза, как и твои, Сумариос, – две бездонные чаши, наполненные прошлым. И когда прошлое встречается с прошлым – это не сулит ничего, кроме несчастий.

– Что значат все эти шарады?

Терпение Альбиоса лопнуло.

– Вот упёрся же, как осёл! – вскипел он. – Значат они то, что среди бессмертных есть старуха, которую зовут Саксена!

На мгновение Сумариос словно окаменел. Ему понадобилось время, чтобы постичь суть услышанного – чего мне тогда так и не удалось, – глаза его округлились, а брови согнулись дугой, придав лицу почти забавное выражение.

– Саксена? – воскликнул он.

– Какой чёрт дёрнул меня за язык! – буркнул Альбиос.

– Саксена? – запинаясь, промолвил Сумариос. – Ты имеешь в виду… Саксену с Аварского брода?

– Разумеется! – раздражённо ответил бард. – Зачем, по-твоему, стал бы я мутить воду, если бы речь шла о ком-то другом?

От изумления воин не смог произнести ни слова, но в конце концов прошептал:

– Я думал, что она мертва.

– Разумеется, она мертва, – буркнул Альбиос. – Теперь это галлицена. В неё вселился тысячелетний дух, который и поглотил душу некогда знакомой нам женщины.

– Откуда ты знаешь, что она стала одной из бессмертных?

– Обязанность у меня такая – всё знать, – проворчал Альбиос. – К тому же, случилось ещё кое-что… Где-то около зимы назад Верховный король вздумал посовещаться с галлиценами и отправил меня на мыс Кабайон – вот откуда я знаю Гудомароса и его свиту. Я ума не приложу, почему Верховный король решил направить меня в такое отдалённое святилище, ведь чтобы получить совет Великого друида, ему стоило всего лишь послать гонцов в соседнее королевство к Секориксу. Мне всё стало ясно, когда одна из галлицен подошла ко мне. Ибо это была она – Саксена.

– Так значит, ты её видел! – вскрикнул Сумариос.

– Поверь мне, я бы с радостью обошёлся без этого.

– Но ведь она ничего тебе не сделала!

– Откуда ты знаешь? – сморщился музыкант.

Эти двое настолько увлеклись разговором, что вовсе обо мне позабыли. Тогда я вмешался:

– А кто такая эта Саксена?

Сумариос повернулся и стал рассматривать меня так, будто только что заметил. Я отчётливо видел, как трудно ему было подобрать слова, что казалось весьма необычным для такого бравого, пусть и не словоохотливого, но полного уверенности воина. Самым поразительным был всё же взгляд, который он не отводил от меня, – в нём промелькнули грусть и словно тень сожаления. Только он собрался с ответом, как Альбиос его прервал:

– И что же ты надумал, правитель Нериомагоса? Будешь ворошить события тех давних лет, когда мальчишки ещё и на свете не было? Ты был настолько пьян в Лукка, помнишь ли ты хоть, что там произошло? Поведаешь ему об этом дне, когда его отец и дядя пили из одного рога, пока не подняли друг на друга оружие из-за «куска героя»? Осознаёшь ли ты, чем это может ему грозить, когда он ступит на остров Старух?

Сумариос сделал быстрый жест рукой – тот, которым отгоняют докучливого насекомого, но бард продолжал.

– Я уж и не знаю, кому ты более предан – матери или дяде мальчишки, – промолвил он вкрадчиво. – Но в том, что сейчас происходит, роли это не играет, ибо Саксена одинаково близко связана с ними обоими, и ты не хуже меня знаешь, как именно. Ты не вправе вмешиваться в испытание Белловеза.

Воин склонил голову набок, и было очевидно, что он разрывался перед мучительным выбором, но, что именно его так терзало, я по-прежнему не понимал. Затем он резко протянул мне два своих копья.

– Вот, – выдохнул он, – возьми. – Пока я здесь буду нянчиться с пустомелей, они мне не пригодятся. А ты на острове гляди в оба. Опасность придёт оттуда, откуда ты её не ждёшь. Большего я тебе сказать не могу.

На закате дня я брёл к острову Старух по перешейку из песка и свежевымытой гальки. Я шёл один, в первый раз за минувшие месяцы, годы, быть может, впервые в жизни.

С опасностью я сталкивался уже не раз. Но одно дело ощущать дыхание смерти, держась за руку матери, чувствуя локоть приятеля в сплочённом строю или из последних сил цепляясь за товарища, который тащит на себе твоё израненное и почти бездыханное тело, и совершенно другое – идти в полном одиночестве по кромке мира под рёв океана и насмешливый гул ветра. Не было в этой жуткой пустоте рядом со мной ни верного пса, ни доброго коня – никого, кроме галдевших без умолку птиц да крабов, сновавших по мокрому песку, устеленному осколками неба. Не напрасно, знать, Альбиос отговорил Сумариоса сопровождать меня, ибо, освободив меня от опеки воина, он перерубил последний швартов, и вот я отдан на милость волн почти у самого края света. Невзирая на то что я кутался в плащ и чувствовал на себе тяжесть промокшей одежды, невзирая на привычный вес торквеса и меча, а также двух копий, которые нёс на плече, я ощущал себя совершенно нагим и безоружным. Лишившись всякой опоры, я осознавал себя ничтожной былинкой перед открывшейся взору необъятностью мира, но с каждым шагом чувствовал, как крепчало тело. За те двести шагов, что мне предстояло пройти до заветной земли, я бы, несомненно, возмужал, окажись она даже необитаемой. Но едва добравшись до первых склонов этого острова, я увидел, что он далеко не пустынен.

На первый взгляд он всё же показался мне унылым и скудным. От берега поднимался поросший травой вал, по которому ветер гонял зелёную зыбь. Я с лёгкостью на него взобрался и оказался на гладкой, окружённой океаном равнине, изрезанной бухтами и затонами. Остров вытягивался, становясь всё более узким и извилистым, словно плавные орнаменты, коими бронзовые мастера обвивают браслеты. Кругом, насколько хватало взора, простиралось море, и только лента верещатника петляла средь волн, узкая, точно проложенная по морю тропинка. На этой земле не было ни души – никого, кто приветил бы добрым словом или прогнал бы прочь. Чуть поодаль я заметил небольшой холм, над которым взлетали брызги прибоя, и направился к нему.

Сделав пару шагов, я взобрался на этот бугор. Хоть он и был невысоким, с него просматривалась вся округа. Я увидел вдали на рифе крошечные фигурки Альбиоса и Сумариоса, и помахал им рукой. Обернувшись, я кое-что обнаружил: остров оказался длиннее, чем я предполагал, и змейкой извивался до самого горизонта. А под пригорком, прямо подле моих ног, притулилась вросшая в склон постройка. Сверху она казалась похожей на хижину, огороженную обветшалой изгородью. За ней, на обнажённой полосе отлива, среди птиц я приметил человеческий силуэт. Издалека он выглядел крошечным, но я разглядел в нём старуху с подобранным платьем, обнажавшим белёсые ноги. Уперев в бедро корзину, она переворачивала на песке гальку. Увидев её, я растерялся: меня охватил необъяснимый приступ тревоги, хотя ничего угрожающего в поведении одинокой старушки я вроде бы не заметил. Я уже собирался её окликнуть, но вдруг испугался, что могу оскорбить окриком. И направился к ней.

Лишь спустившись с пригорка, я понял, что ошибся, приняв постройку за жилище. Изгородь, собранная из старого хлама и древесных обломков, была украшена трофеями: к планке над входом были прибиты человеческие черепа. На некоторых из них ещё сохранились потускневшие пучки волос, другие блестели глянцем, отполированные морским ветром, а их пустые глазницы смотрели сквозь меня. Ни в ограде, ни в самой постройке я не обнаружил дверей. Но эта на вид невзрачная хибара, казалось, источала мглу, безмолвие и холод старого камня. Одной стороной хижина опиралась на косогор, но мне почудилось, будто в ней таился проход, ведущий в глубь кургана. Я поостерегся заступать за ограду. Ещё потревожил бы чей-то дух, покоившийся в недрах этого логова.

Я снова зашагал навстречу одиноко бродившей по пляжу старушке. Теперь я шёл берегом по другую сторону острова и не мог видеть товарищей. Я приближался к ней, показывая правый бок, и копья Сумариоса были отнюдь некстати. Они придавали мне чересчур угрожающий вид, хоть я и нёс их на плече. На этом острове я был чужаком, и на его плоской равнине был заметен издалека, однако старуха не обратила на меня никакого внимания. Она была одета в платье, которое когда-то было белым, но от времени поблекло и сильно износилось. Однако украшения она носила дорогие: её морщинистую шею обвивал торквес, а руки украшали браслеты с большими кабошонами. Платок, покрывавший голову, сполз на плечи и обнажал неприглядность глубокой старости. Длинные седые пряди развевались у старухи на шее, но всё же она была почти лысой. Передняя часть головы была острижена ото лба до макушки, за исключением клочка волос – она носила друидскую тонзуру.

Вскоре под ногами заскрежетала галька. На расстоянии в половину броска копья я остановился и окликнул ту, которая по-прежнему меня не замечала:

– Приветствую тебя, Мать!

Она лишь слегка приподняла голову, с трудом разгибая поясницу. На дне её корзины поблёскивал скудный улов ракушек. Хитро прищурившись, она бросила на меня долгий взгляд выцветших глаз.

– Ты, поди, потерялся, мой мальчик, – ответила она.

– Напротив! Я проделал долгий путь, и мне пришлось превозмочь увещевания короля Гудомароса, чтобы добраться до твоего острова!

Улыбнувшись, она закивала головой со сведущим видом, и морщины избороздили её исхудавшие щеки.

– Да, да, – согласилась она. – Я так и сказала.

Она изъяснялась на странном говоре, который отличался как от моей родной речи, так и от наречия озисмов. Годы пригнули её к земле, но вблизи она казалась ещё довольно высокой.

– Ты ли Саксена?

– Нет, не я.

– Но ты её знаешь?

– Разумеется, знаю. Что тебе за дело до Саксены?

– Ну… Я толком не знаю…

Мои слова вызвали у неё приступ смеха.

– Ты и вправду потерялся, милок, – захохотала она.

– Мне сказали, что она со мной как-то связана, но, насколько я знаю, мне не обязательно говорить именно с ней…

– Что ты здесь делаешь?

– Меня прислал Великий друид.

– Великий друид? Какой именно Великий друид?

На мгновение я растерялся. Неужели она и была одной из прорицательниц, ради которой я преодолел такой опасный путь?

– Великий друид Комрунос! Тот, что заседает в лесу карнутского[42] народа.

– А! Мой дорогой Комрунос… Так значит, он теперь стал Великим друидом?

На миг она задумалась над услышанным.

– Послушай, всё это кажется мне довольно запутанным, – продолжала старуха. – Мы проясним всё позже, вместе с моими сёстрами, а пока займись-ка полезным делом. Помоги мне собрать улов. Чем раньше мы наполним корзину, тем быстрее подбросим дров в огонь…

Не обращая на меня никакого внимания, она снова принялась копошиться в лужах. Я глядел на неё, слегка оторопев, а она вдруг принялась отчитывать меня, как ребёнка. «Ну выбрось ты уже свои пики, – ухмыльнулась она, повернувшись ко мне спиной. – Не то всю живность здесь распугаешь».

Ещё немного поколебавшись, я воткнул копья в песок. Затем колдунья жестом подозвала меня к себе, и я опасливо подошёл, не ожидая ничего доброго. Она по-хозяйски переворачивала камни и гальку, орудуя небольшим ножом, чтобы отделить от них раковины моллюсков. Не удосужившись разогнуться, она спросила:

– Ты уже рыбачил на песке?

– Мне приходилось рыбачить на реке, но так – ещё ни разу.

– Ты не из этих краёв?

– Нет, я из Аттегии.

– Из Аттегии? Где это?

– Далеко отсюда, по правую сторону от битурижского королевства, на границе с арвернскими землями.

Она присвистнула:

– Да уж! Не близок свет!

– Ну, по правде говоря, я родом из ещё более дальних мест, с амбронской заставы.

– Значит, рыбак из тебя никчёмный.

Я еле сдержался, чтобы не вскрикнуть, возразить ей, что я был воином и охотником, но не знал, как вести себя с ведьмой, поэтому большим усилием умерил свой гнев.

– Не беда, – протрещала она, словно старая сорока, – я тебя научу.

Не разогнувшись до сей поры, она стала описывать моллюсков, перечисляя их названия. Я запомнил только букцинумов да литторинов, напоминавших улиток, но совсем запутался в венусах, венерках, мидиях, петушках и морских ушках. Старуха разъяснила мне, что некоторые ракушки зарываются в песок, а другие живут на поверхности, однако часть собранных мною моллюсков она выбросила из корзины, ворча, что наведу на неё хворь. Я никак не мог понять, что со мной происходило: я ждал встречи с тайнами и опасностями, а оказался здесь, влачась по мокрому песку и слушая упрёки, как дитя. Быть может, всё это было просто волшебным фокусом: я настолько растерялся, что не ведал даже, как себя вести – гневаться ли или подчиняться. И послушно продолжил своё занятие.

И пусть я был сбит с толку, но всё же не терял бдительности. Вскоре я заметил на берегу брошенную одежду, придавленную камнем. Я перевёл взгляд на океан, задаваясь вопросом, кто мог плавать в такой студёной воде. Старуха сразу же заметила моё любопытство.

– Ты спрашиваешь себя, куда делась моя сестра, – вымолвила она, не прекращая собирать ракушки.

– Я увидел её платье на берегу.

– Действительно, для того, чем она занята, оно ей без надобности.

Хоть это и было сказано спокойным тоном, но отчего-то эти слова оживили во мне нотку страха, и я поднял голову в небо.

– А что она делает?

– Да, как и мы, рыбачит.

Старуха слегка распрямилась, подперев рукой поясницу. Она указала мне подбородком на волны и промолвила:

– Смотри, вот и она.

Я заметил чью-то голову в бурных волнах. Она, несомненно, только что вынырнула на поверхность, ибо находилась уже слишком близко к берегу, и до сих пор я её не видел. Пловчиха стала выходить из воды, показались её плечи и грудь, затем бёдра. Ее обнаженное тело было очень худым и на первый взгляд казалось хрупким. Что-то сразу приковало мое внимание – быть может, длинная-предлинная рыба, которую она несла, ухватившись пальцами за жабры. А та яростно била по воде, сопротивляясь всем своим змеевидным туловищем. Это был серый морской угорь, длинный, как моя нога, зиявший раскрытой пастью с торчащими из неё ядовитыми зубами. У пловчихи не было с собой ни гарпуна, ни крюка: она поймала и вытащила его голыми руками. Вот смелость, коей нельзя было не восхищаться… Но на самом деле меня поразило совершенно другое.

Она приближалась к нам, шлёпая по песку, и вдруг я понял! Голыми руками такую опасную рыбу не выловить, и без волшебства здесь не обошлось! Ну конечно! Лоб её выстрижен так же высоко, как у друидки. Но её мускулистое тело, тонкая талия, небольшие упругие груди могли принадлежать лишь молодой девушке. Посиневшая от холода, она выставляла напоказ свою наготу с высокомерием, преисполненным вызова. Колдунья сразу же зашагала к нам, и я заметил, как она смерила меня лукавым взглядом. Овал её лица показался бы миловидным, если бы бритый лоб не нарушал складности, увеличивая череп и уменьшая рот и подбородок. Но что взволновало меня больше всего, так это необъяснимое чувство, будто эту совершенно незнакомую девушку я уже где-то раньше видел. Её лицо пробудило в памяти смутные воспоминания из моего прошлого, впрочем, слишком детские, чтобы иметь хоть какой-то смысл.

Выйдя из воды, она бросила огромную рыбину на берег. Морской угорь, обречённый на медленное издыхание, стал извиваться, открыв пасть и судорожно трепеща жабрами. Несколько чаек сели поблизости, привлечённые агонией этой чудовищной рыбы. Девушка остановилась прямо подле нас. Она наклонилась, чувственным жестом отжимая шевелюру, похожую на гнездо гадюк. От холода её кожа покрылась крупными мурашками, грудь вызывающе заострилась, и струйка воды с волос побежала по бедру. Не отрывая от меня глаз, она произнесла:

– Что за странную птицу ты изловила, Мемантуза?

– Его принёс ветер с земель, – ответила старуха.

– Он не похож на того, кто потерпел кораблекрушение.

– Он сильно сбился с пути.

– И как же зовут тебя, скворец?

Задав мне этот вопрос, девушка устремила свои мутные зрачки в глубину моих очей. От порывистого ветра её губы дрожали, но голос от этого не становился менее властным.

– Я Белловез, сын Сакровеза. Я племянник Верховного короля.

– Только поглядите, кто к нам пожаловал! – нагло отозвалась она.

От оскорбления у меня вскипела кровь. Пусть я был ещё молод, но я был высокого происхождения, я пировал с королями и великими воинами, я проливал свою кровь и кровь врага на поле битвы. Пусть она и была колдуньей, мне отнюдь не хотелось терпеть её дерзкие нападки и бесстыжие попытки заморочить мне голову своей непристойностью.

Я попытался подобрать хлёсткое словцо, но я не был таким бойким на язык, как Альбиос, и безвольно замолчал. Дабы покончить с насмешками, искрившимися в её плутовских глазах, я решил сбить с неё спесь. Я хотел надменно спросить её имя, но слова комом застряли у меня в горле, ибо неожиданно я узнал эту причудливо знакомую девушку, и изумление только усугубило мой глуповатый вид. Я её уже встречал, очень далеко отсюда, в Аттегии. И было это всего пару лет назад, но для ветреного мальчишки, вроде меня, это представляло целую вечность. Со всем своим кортежем из знатных людей и великих воинов, она останавливалась в имении моей матери по дороге на свою свадьбу. В полном потрясении я невнятно пробормотал:

– Ты… ты же Кассимара!

Ведьмы рассмеялись.

– Он принимает тебя за Верховную королеву! – насмехалась надо мной старая Мемантуза.

– Ты настолько бестолковый и не ведаешь, что галлицены принимают тот облик, который им вздумается? – глумилась надо мной девушка, похожая на Кассимару.

Она положила на бёдра сильные мозолистые руки с поломанными ногтями, причудливо сочетавшимися с её дикарской женственностью.

– И как же ты очутился на острове Старух? – сразу же подхватила она.

– Его прислал Великий друид, – перебила меня Мемантуза. – Он говорит, что ищет Саксену.

– Ну, значит, отведём его к ней, – ответила мнимая Кассимара.

Колдунья стала удаляться от нас, но вопреки ожиданиям, она направилась не к своей одежде. Она шла к торчащим из песка древкам моих копий.

– Это твоё оружие? – спросила она.

– Это оружие моего друга.

– Позволишь?

Однако даже не дождавшись ответа, ведьма выдернула одно из песка и, с присущей ей бесцеремонностью, взяла его в руки. Она изобразила несколько воинских стоек с такой плавной грацией, словно танцевала. Скользящей поступью она подобралась к нам и завершила вереницу своих передвижений, резко направив копьё на меня. Я не успел уклониться, и железный наконечник уколол меня в горло.

– У твоего друга прекрасное оружие, – со знанием дела оценила она. – Лёгкое, уравновешенное и острое.

Это была чистая правда. Ибо острый наконечник уперся мне в шею. С оскалом волчицы галлицена добавила:

– Я не Кассимара. Меня зовут Кассибодуя[43]. В битвах я летаю вороной, а ты, дурачок, – мой пленник.

Сначала я засмеялся, наверное, немного наиграно. Мне показалось, что это была какая-то грубая шутка, ибо не было ни вызова, ни поединка, но нагая девица не опускала похищенного у меня копья.

– Отстегни поясной ремень, – ровно добавила она.

Вид у неё был строже некуда. И тут я взбунтовался. Ведь я пришёл с миром. Я оказал им почтение, я даже помогал им собирать улов…

– На твоём месте я бы скинула этот меч поскорей, – вмешалась старая Мемантуза. – Иначе Кассибодуя обойдётся с тобой так же, как с морским угрём.

Острие копья всё сильнее давило мне на шею. И, к несчастью, я лишился своего последнего оружия, дабы избежать постыдной гибели от руки женщины.

– Могла бы и сама об этом позаботиться, – гаркнула обнажённая девица своей спутнице.

– Меня утомляет это жеманство, – ответила Мемантуза, поднимая мой клинок с песка. – К тому же я уже сделала бо́льшую часть работы: к тому времени, как ты вернулась, он клевал у меня с руки.

Вскоре меня погнали по едва протоптанной тропе к ускользавшей оконечности острова. Мемантуза забрала моё второе копьё и стерегла меня, пока её спутница одевалась. Затем галлицены приказали мне взять корзину с моллюсками, засунуть в неё угря и нести её. Копья жалили в спину, подталкивая меня вперёд, а в своей ивовой люльке издыхала большая рыбина, устремив на меня стеклянный взгляд. Она была такая же тяжёлая, как козлёнок, и служила подтверждением, что я страшился галлицен не напрасно.

Конечно, я мог бы взбунтовать, метнуться в сторону, вырвать из их рук оружие и сразиться с ними, но столько людей предостерегали меня о беспощадности галлицен, что я счёл более разумным покориться им. К тому же Альбиос сказал, что испытание, которое меня ожидало, – не воинственной природы. Возможно, применение силы могло привести не только к поражению в бою, но и к полному провалу всего моего испытания. К тому же, как мне ни трудно в этом признаться, была и другая причина моего повиновения. Галлицены понукали меня копьями, от их острых наконечников на спине выступал холодный пот. Моя рана была ещё совсем свежей, и выздоравливающая плоть хранила о ней слишком яркие воспоминания. Уколы копья не внушали мне страха: чем сильнее они, тем безболезненнее. Что по-настоящему тревожило меня, так это проклятие, которое не дало мне погибнуть. Я до сих пор ощущал в сердце тяжесть ясеневого кола и своё обмякшее, как лохмотья, тело, разорванные лёгкие и страх захлебнуться чистым воздухом… В конечном счёте, возможно, Великий друид оказался прав, отправив меня на эту запретную землю. Если смелость покинула меня перед копьями, если из испытания я вышел слабее, зачем же тогда защищаться? Зачем же тогда жить дальше?

Вечернее небо стало затягиваться свинцовыми тучами, навевая пресную прохладу. Миновав извилистые повороты вдоль источенного волнами побережья, мы приближались к шпилю острова. Полоса суши с разъеденными пеной галечными берегами сужалась, как лист вербы. На небольшой площадке, продуваемой ветрами, невысокие постройки образовывали собой неровный круг. Это были не хижины, а скорее землянки, выложенные сухой каменной кладкой, приземистые и мшистые, едва ли в рост человека. Они не походили на наши глинобитные дома, а напоминали больше гробницы Древнего народа[44]. Тем не менее повсюду виднелись признаки жизни: тлевшие торфяные костры, развешанные на просушку сети, рыбные коптильни. Однако этот хутор не походил на рыбацкую деревню: здесь не было ни перевёрнутых кораклей, ни моряков с обветренными на солнце лицами, ни шумной детворы. В центре площадки в кострище лежала груда угольной золы. Над ней, подвешенный на крюк треноги, качался большой котёл, мягко поскрипывая в порывах ветра. На его брюхе, покрытом языками копоти и подгоревшими потёками жира, я разглядел таинственные образы, среди которых можно было, пожалуй, лишь различить колёса[45], оленьи рога и змей.

На подходе к селению старая Мемантуза издала пронзительный клич. Из чёрных отдушин, служивших входом в гробницы, показались большие бледные фигуры. Выбравшись из-под низенького навеса, они выпрямились, и их платья и накидки затрепетали на ветру. Они устремили на меня невыразительные, даже скорее враждебные лица. Две из них казались женщинами зрелого возраста, остальные – сухощавые, словно мумии, старухи. Несмотря на изрытые морщинами лица и руки в старческих пятнах, все стояли с твёрдой прямой осанкой и упрямо поднятой головой, преисполненные угрожающей величественности. Только одна из них была вооружена. Она была настолько отощалая, что сухожилия выступали на её чахлой шее и костлявых кулаках, однако стойкость, с которой она держалась, побуждали меня опасаться этой призрачной хрупкости. На плече она держала длинный бронзовый меч, лезвие которого было убрано в ножны, обложенные чеканным железом и обвитые ангвипедными монстрами. Я затрепетал, осознав предназначение этой галлицены. Хоть сам я ещё ни разу не присутствовал на ритуале пророчества, но был наслышан об обряде, который друиды проводят с помощью меча.

Но тем не менее первой заговорила не она. Как только я поставил корзину на землю, раздался голос другой старухи с горделивой осанкой:

– Ну, сёстры мои, вы принесли чудный улов. Эта жертва будет весьма угодна богам Подземного мира.

– Он сам пришёл, чтобы попасться в вершу, – захохотала Кассибодуя, – можно сказать, что Мемантуза послужила наживкой, а я крючком.

– Значит, юноша, ты уже достаточно разборчив, чтобы предпочитать печёное яблоко зелёному, – метнула мне высокомерная старуха.

Злобные ухмылки перекосили лица её спутниц. Но оскорбление меня не задело: что-то смущало меня в самом облике этой старухи. Так же, как и Кассибодуя, она была будто окружена смутными чарами, непостижимым духом прежнего знакомства. А ведь я в первый раз видел это обтянутое кожей лицо, эту выветренную годами и мудростью спесь, однако мне казалось, будто я её знал. Эту маску высокомерия, должно быть, изваяла душа загадочная. Я увидел в ней затаившееся очарование, лавировавшее меж двух миров, ускользавшее, как неясный свет зари. Однако о могуществе колдуньи говорило не только исходившее от неё туманное сияние, но также роскошь её украшений. Торквес старухи был потяжелее, чем у принца. Браслеты кровоточили слезами коралла, колье сверкали широкими янтарными подвесками, а металл источал такой драгоценный блеск, как не мерцает золото, ибо они были изготовлены из чистейшего серебра.

– Не думаю, что вскружила ему голову, – ухмыльнулась Мемантуза. – А вот о тебе такого сказать не могу: он знает твоё имя. Ты первая, о ком он со мной заговорил.

Стало быть, богато одетой колдуньей была Саксена. Этот вывод, казалось, напрашивался сам собой: всем своим нутром я чувствовал непонятное воздействие, которое она на меня оказывала. При виде её я будто сжимался в комок, понуро склонял голову, как нашкодивший мальчишка. Она же смотрела на меня властным, ожесточенным злобой взглядом.

– Ты, маленький паж, должно быть, битуриг, раз тебе известно такое старинное имя, – медленно произнесла она. – И как погляжу, этот хвастун Альбиос не смог удержать языка за зубами.

Она нахмурила брови, и, по непонятной причине, это выражение лица погрузило меня в буквально детское смятение, как если бы на меня взглянули с укором.

– Ты совсем юн, – добавляет она, – но я различаю в тебе дух прошлого. Кто ты такой?

– Я Белловез, сын Сакровеза и племянник Верховного короля Амбигата.

Мне показалось, что старуха слегка вздрогнула. И не защитный ли жест сделала она едва уловимым мановением левой кисти? Но она тут же взяла себя в руки, закуталась в свои накидки и смерила меня надменным взглядом.

– А я, – добавила она, – ты знаешь, кто я такая?

– Ты Саксена.

– А кто такая Саксена?

– Ты галлицена, с которой Альбиос совещался в прошлом году.

– И что ещё?

– Я не ведаю. Альбиос назвал мне только твоё имя, а Сумариос предостерёг от непредвиденной опасности.

Выцветшее лицо колдуньи окрасилось снисходительностью.

– Бедный малый, – выдохнула она. – У тебя, должно быть, довольно могущественные враги, а сам ты слишком простодушен, чтобы их распознать. Кто прислал тебя сюда?

– Великий друид Комрунос.

– Как чутко с его стороны, – иронично заметила она. – Как погляжу, Комрунос по своему обыкновению поручает другим заботу вычищать рыжих бестий[46]. На какой предлог он сослался, чтобы отправить тебя ко мне?

Я не сдержался:

– Это не предлог! Меня убили на поле битвы, но смерть отказалась от меня! Я стал запретом! Великий друид решил, что лишь мудрость галлицен способна освободить меня от этого злого заклятия и возвратить обратно в царство живых!

Лицо Саксены, более чем когда-либо, искрилось насмешкой, оттенённой разве что чуточкой жалости.

– Осознаёшь ли ты, что Комрунос, отправив тебя сюда, заставил пройти у смерти перед самым носом? – бросила она равнодушно.

– Мне все уши об этом прожужжали. Но мне также поведали, что остров под запретом только для взрослых людей. А ведь ни родитель, ни знатный господин ещё не стриг моих волос.

Лёгкое оживление, казалось, пробежало по лицам всех галлицен.

– Только посмотрите! – ухмыльнулась Саксена. – Щенок желает посостязаться в остроумии! Это Альбиос тебя научил?

Я хотел бы посостязаться скорее не в остроумии, а в язвительности, выпалить в лицо этой ужасной старухи, что я слишком бестолковый, чтобы самостоятельно такое выдумать, и что я предпочёл бы прийти с вызовом на устах и оружием в руках, чтобы с ней сразиться. Но очи Саксены пронзали меня слепой суровостью идола, и я почувствовал в этом взгляде призрак другого создания, которое подстерегало меня за этими, облечёнными плотью, глазами. К горлу подкатил ком, и я ничего не мог поделать против этой властной натуры, кроме как поверженно опустить нос, словно ребёнок, которого застали за проказами. Я едва успел заметить, что копья Сумариоса больше не колют меня в спину. Кассибодуя и Мемантуза их опустили и теперь небрежно на них опирались.

– То, о чём он толкует, – для нас все же закон, – заметила Мемантуза. – Маленького самца ещё не приняли в сообщество взрослых людей. Запрет его не касается.

– Но, если он ещё ребёнок, – возразила Саксена, – одно его присутствие здесь – пятно на святилище, ему не до́лжно видеть обряды. Среди нас ему делать нечего. Однако он не выглядит как ребёнок.

– Пожалуй, что Комрунос оказался прозорливым, предоставив нам решать эту задачу, – подхватила Мемантуза. – Этот юнец – ни дитя и ни мужчина, он ни жив и ни мёртв. Ему нет места ни здесь, за пределами мира, ни в королевствах за морем. Не правда ли, интересный повод, чтобы представить его на рассмотрение богам?

– Богов-то он, возможно, и потешит, – вмешалась тут Кассибодуя. – А тебя, Саксена, он, похоже, очаровал.

Напряжение сгустилось в воздухе, однако я по-прежнему не понимал сути происходящего. Мне показалось, что любопытства ко мне слегка поубавилось, и что галлицены теперь перенесли своё внимание на бурю, назревавшую меж Саксеной и Кассибодуей. Ссора между ними разрасталась, воздух стал таким плотным, каким он бывает посреди пиршеств, когда слова заходят слишком далеко и оба героя перестают смеяться, положив руку на оружие.

Разрешила спор галлицена с мечом. Она встряла в разговор едким, словно скрип старой втулки, голосом:

– Надо послушать, что скажут боги, – промолвила она.

– Да, – медленно подхватила Саксена, не сводя глаз с молодой Кассибодуи. – Надо дать слово богам.

Над берегом пронёсся разразившийся внезапно ливень, нещадно стегающий меня, стоящего в кругу этих больших бледных фигур. Сквозь просвет в тучах проглянул луч солнца. В последних отблесках дня золотой пыльцой искрились вихри измороси, а прибрежная галька сверкала ярко, как сон. Вместе с могучим дыханием моря я почувствовал аромат мокрой травы и камня, будто бы земля приотворила лоно, источая пьянящий дух влажной земли. Блики света выхватили на брюхе котла изображение трёх птиц, клюющих яблоко.

– Раз за этим ты и пришёл, мы обратимся к оракулам, – подхватила Саксена. – Что преподнесёшь ты взамен божественной мудрости?

– Украшения, которые на мне. Они королевские, они достались мне от матери.

Старая колдунья провела глазами по моим торквесу и браслетам.

– Они принадлежали не твоей матери, а матери твоей матери, – сухо произнесла она. – Однако этого недостаточно. Этот остров не для Матерей и их благих чар. Ты стоишь на земле Ригантоны[47] – медведицы, кабанихи и кобылицы, той, что беседует с птицами. Эти побрякушки не представляют ценности для Великой королевы.

– Тогда я могу пожаловать ей свой меч, что забрала у меня Кассибодуя. Это, вероятно, более ценный дар для Верховной богини.

Холодная улыбка скользнула по губам галлицены.

– Оружие – угодное приношение богам, если это трофей, но этот меч – твой, ты не отнял его у врага. К тому же он даже не принадлежит тебе больше. Он не ценнее твоих безделушек.

– Что же тогда я могу ей предложить?

– Нужна жизнь, полная силы. На вопросы великой важности лишь кровавые ритуалы приносят ответы. В твоём случае нам придётся обратиться к палочкам. Для этого нужно наполнить котёл кровью, погрузить в него волшебные палочки и позволить Великой королеве вести нашу руку, вырисовывая загадочный клубок её воли. Ты должен принести жертву.

Помахав головой, я только развёл руками:

– Я оставил свою лошадь на том берегу.

– Лошадь! – прыснула Саксена. – Желаешь, чтобы богиня ржала и фыркала? Или же ты желаешь, чтобы она говорила?

– Если хочешь, чтобы Великая королева изъяснялась языком людей, ты должен принести ей в жертву человека, – мягко объяснила Мемантуза.

И снова я лишь беспомощно пожал плечами:

– Я пришёл без раба и без пленника.

– Но ты проделал путь не один, – возразила Саксена. – Разве тебя не сопровождали твои товарищи Альбиос и Сумариос? Не скрываются ли они в эту минуту на другом конце острова?

– Нет! Они не на острове, а лишь на подводном камне в открытом море. Они не нарушали запрет, и я отказываюсь причинять им вред!

– Чего хочешь ты, не стоит и гроша ломаного в сравнении с тем, что угодно богине.

Под шлейфом проливного дождя угасали последние отблески вечера. В сгустившейся мгле волны бились о берег ещё звучнее. С наступлением темноты я осознал наконец, что это мгновение неизвестности, возможно, преисполнено смысла: окружённый колдуньями, поставленный перед неразрешимой задачей, очутившись на краю мироздания, я в конечном счёте оказался там, где всегда и жил: между светом и тенью, между властью и изгнанием, между знанием и неведением. Если в жертву нужно было принести человека, то там был лишь один, кто мог бы дать мне знания обо мне самом. Прислушавшись к внутреннему голосу, я рассудил так:

– На самом деле только я один могу быть той жертвой, что прольет свет на мою судьбу.

– Да, – подтвердила Саксена, – за этим ведь ты пришёл.

– Пролить свою кровь я не боюсь, но, возможно, этого не понадобится. В сущности, жертва уже была принесена, и я уже мёртв. Я видел множество вещей, не принадлежащих миру людей, но поскольку я не умею истолковывать видения и знаки, я остался меж двумя мирами.

– Есть поверье, которое гласит, что воины, погружённые в котёл воскрешения, возвращаются к жизни, но остаются немыми, – вмешалась Мемантуза. – Ты вернулся, но ты нем.

– Значит, вы сможете вернуть мне дар речи!

– Не только тебе, – прошептала Кассибодуя, – но также мёртвым, которые вернулись вместе с тобой.

Ночь теперь вплотную подступила к океану. От галлицен, растворившихся в сизой тьме, остались лишь древние духи, оживлявшие их ветхую плоть. Только сейчас я начал понимать, почему Великий друид отправил меня на эту затерянную землю: у меня, как и у них, было нечто общее с призраком, возвратившимся с того света. Их незапамятная мудрость, их долгое странствие по дорогам жизни и смерти могли помочь распутать клубок моего существования, указать моё предназначение. Теперь я ясно увидел, какое подношение должен совершить.

– Садись перед котлом, – грубо повелела мне галлицена с мечом, – и рассказывай.

Послушно усаживаясь на место, я заметил подле себя сгорбленный силуэт Саксены, выделяющийся на фоне сумеречного неба. В этой ночной полумгле я наконец постиг очарование, которое она излучала. Спустившаяся ночь затушевала самые глубокие морщины на челе, окутала дымкой впалые виски и старческие пятна на голове, затенила дряблые складки на шее. От колдуньи осталась лишь тень властности и высокомерия да горечь былой красы. И вдруг я понял, чей призрак она оживила в моей памяти, повергнув меня в смятение. Поэтому, как только галлицены уселись на скрещенных ногах, образовав круг, в который меня посадили, сомнений у меня больше не осталось. Теперь я точно знал, как должен начать свой рассказ:

«Они прибыли ранним весенним утром. Мы ждали их на пороге дома. Сеговез стоял слева от матери, а я держался справа…»

Глава II

Амбронская застава

Они прибыли ранним весенним утром. Мы ждали их на пороге дома. Сеговез стоял слева от матери, а я держался справа.

Из Сеносетонского леса показалась крупная ватага. Было в ней, пожалуй, дюжины три воинов. Они спускались чередой по тропе вдоль наших полей и загона для скота. Из осторожности мать велела крестьянам укрыться в хижинах, и лишь два пастуха, вооружённые тупыми копьями, остались караулить коров. Однако уводить у нас скот чужеземцы не собирались, даже ради забавы. Под лай собак они направлялись к нашей изгороди. Они шли прямиком к нам.

Об их приближении нас на рассвете известил Суобнос. Вот уже многие месяцы юродивый старец и носу здесь не показывал, как вдруг нежданно-негаданно нагрянул в хижину Даго ещё до первых петухов. Он стащил мастера с соломенного тюфяка, спросонья до смерти его перепугав. Суобнос явно был не в себе: перескакивал с ноги на ногу, рвал на себе бороду и, словно бешеная коза, закатывал глаза. Даго не понял ни слова из того, что пытался сказать бродяга, но, как и все мы, благоговел перед его даром прозрения. Более того, он никогда ещё не видел, чтобы Суобноса обуревал такой страх. Поэтому он накинул на плечи плащ и, не уповая на милость моей матери, потащил босяка к нам.

В разговоре с матерью лесной скиталец оказался немногим вразумительнее, чем давеча у Даго. «Они идут! Они подходят сюда!», – только и мог вымолвить он, заикаясь и дрожа всем телом. Несмотря на переполох, в одночасье поднявший мать с постели, вела она себя на удивленье терпеливо. Хоть за былую провинность на старика она уже не злилась, столь внезапное вторжение посреди ночи пришлось ей вовсе не по нраву. И всё же она попросила Тауа раздуть огонь, усадила горемыку у очага и угостила его рогом эля, ломтем хлеба и чаркой мёда. По своему обыкновению Суобнос стал бы уплетать лакомства за обе щеки, но тем утром на них и не взглянул; правда, вскоре он немного успокоился и смог вымолвить хоть что-то внятное: «Они несут весть о войне. Сумариос с ними в одном строю». И, блея от испуга, добавил: «И с ними ещё тот – с одним глазом, Комаргос. Он идёт, да, он тоже идёт сюда». Дабы не выдать свою тревогу, мать сразу же скрыла её под маской ледяного спокойствия, а с первыми же лучами солнца Суобноса и след простыл.

Вопреки нашим опасениям ничто в поведении выходивших из леса воинов не выдавало враждебных намерений. Обеими военными колесницами управляли лишь возничие. Владельцы же их предпочли ехать верхом – куда более удобный способ передвижения по ухабам. Пехотинцы несли копья на плечах, а всадники сидели верхом без шлемов, нагрудников и кольчуг. Впрочем, чтобы припугнуть нас, отряду вовсе не обязательно было бряцать оружием. В Аттегии лишь мой брат Сеговез и я обучались военному искусству. Даго и Рускос вступились бы за нас, но престарелый ремесленник и полнотелый прислужник быстро бы пали. Что же касается Акумиса, он, хоть и слыл неплохим пращником, отнюдь не блистал отвагой и бежал бы от сражения. Чтобы избежать возможной схватки, мать заставила нас выйти безоружными. Мы с братом попытались ей возразить, но нам, мальчишкам, растущим без отца, надлежало подчиняться её воле. К тому же мать принадлежала к числу женщин, которые не терпели возражений.

От этого вооружённого отряда, подходившего к нашей изгороди, будто повеяло призрачным холодком. Уже не в первый раз стояли мы вот так, на пороге – мать, брат и я, – в ожидании воинов. Правда, случилось то давнее событие в другом месте и в другую пору, и, если мать до сих пор вспоминала о нём с болью, для нас с братом оно уже затянулось густым туманом.

Сумариос выдвинулся из строя. Он спрыгнул с коня и большими шагами направился к нам, чтобы первым предстать перед матерью. Вслед за ним последовал Куцио, его поверенный.

– Не тревожься, – быстро прошептал ей Сумариос. – Они не причинят тебе зла.

– Им здесь не рады, – громко ответила мать. – Пусть уходят.

– Ты не можешь их прогнать, – возразил Сумариос. – Они просят крова.

– Мне нечем кормить столько воинов. А моему врагу и подавно здесь не место.

– Ты не можешь их прогнать, – твердил Сумариос. – Их прислал Верховный король.

Лицо матери исказила жёсткая ухмылка, окрашенная горечью и злобой. Смотреть на неё было горько: гневная гримаса вмиг состарила женщину, над которой годы, казалось, были не властны. Во взгляде Сумариоса я уловил грусть и, быть может, толику стыда, ибо его приверженность королю подрывала доверие матери, которым она с недавних пор к нему прониклась.

Столпившиеся во дворе ратники расступились, пропуская вперёд ещё одного богатыря. Его украшения, оружие и даже ножны, обвитые длинными орнаментами в виде драконов, служили наглядным доказательством могущества. В его неброских дорожных одеяниях, напротив, не было и намёка на вычурность, ровно как и в шевелюре и усах, остриженных довольно коротко. Он и без всяких причуд выделялся из толпы, и виной тому – его внешность. Его левое веко, одутловатое от шрама, застыло несмыкающейся щелью на пустой глазнице. Вид этого давнего увечья повергал окружающих в тягостное смущение, ибо то, чем он за него поплатился, было бесценно – гораздо значимее, нежели потеря зоркости или пригожего вида.

– Здравствуй, Данисса, – сказал он, уставившись на мать своим единственным глазом.

– Убирайся отсюда! Я не звала ни тебя, ни твоих воинов. Вы здесь непрошеные гости. Довольно уж того, что ты посмел показаться мне на глаза!

Калека-воин невозмутимо кивнул:

– Я понимаю тебя, Данисса. Я тоже пришёл к тебе без особой радости. Я предпочёл бы, чтобы Сумариос занялся этим поручением сам, да поделать тут нечего: Амбигат настоял, чтобы я с тобой поговорил.

– Вот ты со мной и поговорил. Скатертью дорога!

Одноглазый воин стерпел дерзость с бесстрастным видом, тогда как недовольство ратников за его спиной уже становилось ощутимым: мать зашла слишком далеко, и это оскорбление, словно искра, разожгло возмущение в толпе. Кроме небольшой горстки воинов Сумариоса, отряд состоял из чужеземцев, служивших под началом одноглазого, и только его спокойствие удерживало их от буйства.

– Мы уйдём, ежели ты не благоволишь нас принять, – медленно произнёс он, – но не сейчас. Я всего лишь поприветствовал тебя, Данисса, я с тобой ещё не поговорил. Я пришел к тебе с поручением от твоего брата.

– Впусти его ненадолго в дом, – настаивал Сумариос. – Дело важное и не терпит посторонних ушей.

– Нет! – отрезала мать. – Раз явился ты ко мне с посланием от твоего господина, то не заставляй умолять себя, Комаргос. Чем скорее ты его передашь, тем скорее повернёшь восвояси.

Калека заткнул большие пальцы ладоней за поясной ремень и, казалось, взвешивал каждое слово.

– На самом деле это более, чем послание, – уточнил он.

Впервые он отвёл внимание от матери и окинул взглядом нас с братом:

– Это твои сыновья, Данисса?

– Это сыновья Сакровеза, – раздражённо ответила она.

– Это, прежде всего, племянники Верховного короля. Они подросли за то время, что я их не видел. Ровно десять лет минуло с тех пор. Подумать только, как ясно я помню тот день… Когда я возвращался с берегов Лигера, он только начал заживать…

Небрежным жестом он указал на свою пустую глазницу.

– А они окрепли, – продолжал он, – и стали похожи на тебя, особенно младший. Пора бы остричь им волосы.

– Ты не посмеешь и пальцем их тронуть! – в сердцах выкрикнула мать.

Комаргос скривил губы в ухмылке.

– До поры до времени, – промолвил он. – Пока они не состояли на службе ни у одного героя, их нельзя считать воинами, а ведь срок им уж давно подошёл, и это печалит короля – они с ним одной крови. Негоже им засиживаться в юнцах! Посему он решил, что до́лжно им получить боевое крещение. Там, вдали за Семменой, король лемовисов Тигерномагль вновь идёт войной на амбронов. Он просит Верховного короля о подмоге, и правитель посылает ему на выручку свою рать. Вместе с Амбимагетосом мы будем командовать этой армией. Я поведу туда твоих сыновей. Они будут служить под моим началом. Ежели они отличатся в бою, их станут чествовать, как воинов, и им будет дозволено приносить жертвы богам.

Во взгляде матери сверкнула ненависть.

– Чья вина в том, что они не получили образование при дворе? – процедила она сквозь зубы. – Неужели ты и твой господин и вправду думаете, что сможете так запросто поправить содеянное? Как ты сам уже подметил, Комаргос, мои сыновья ещё лишь дети, и с тех давних пор, как они потеряли отца, их судьбу решаю я. Так уясни же себе раз и навсегда: никогда ты их не получишь! Хватит терять время на эти бредни! Веди своих чурбанов за Семмену и ступай к амбронам на свою погибель! Мои сыновья останутся со мной.

С обречённым видом калека лишь безропотно поджал губы. Повернувшись к Сумариосу, он буркнул:

– Потолкуй с ней сам. Разговор у нас, конечно же, не заладился.

Однако мать опередила Сумариоса. Она оборвала его на полуслове и с пылкой яростью обрушила на него поток упрёков и колких насмешек. У меня дрогнуло сердце, потому как я успел привязаться к правителю Нериомагоса, да и к тому же знал, что укоры матери были пропитаны горечью отравленных к нему чувств. Сумариос стерпел выговор молча. Он весь побледнел и казался уязвлённым до глубины души, ибо эти позорные оскорбления обрушились на него не только в присутствии воинов. Немного погодя мы узнали, что двое его сыновей тоже состояли в отряде и что они никогда не простят нам поругания, свидетелями которого стали. Даже Комаргос слегка смутился за своего товарища. Когда мать наконец выплеснула всю свою злость, Сумариос промолвил приглушённо:

– Зайди в дом. Нам надо потолковать.

Ещё миг назад мать отчитала бы его, не задумываясь, теперь же она присмирела, то ли от собственной гневной тирады, а то ли от осознания того, что не на истинного обидчика пало её возмездие. Сдаётся мне, что и она вслед за нами почувствовала враждебность, исходившую теперь от воинов, пришедших, однако, с миром, и пропустила Сумариоса перед собою в дом. Не отставая от него ни на шаг, она подхватила под локти Сегиллоса и меня и увлекла нас за собой. От негодования, страха и злости она не заметила, как впилась ногтями мне в руку. В полумраке дверного проёма мы увидели Даго и Рускоса, стоявших в засаде с секирами в руках. Они затворили за нами дверь. Не успели мы войти в залу, как снаружи поднялся гул недовольных голосов. Одноглазый прикрикнул на них сурово, но даже его приказание ещё долго не могло подавить рокот.

– Послушай, что творится! – выкрикнул Сумариос. – Послушай только! – Неужто жизнь тебе не мила?

– Уже десять лет как от моей жизни осталась лишь тень, – сухо отозвалась мать.

– А твои сыновья? Ты желаешь им смерти? Пока ты поливала меня грязью на глазах у воинов, я же думал только о них! Я говорил себе: «Не подавай виду! Не подавай!» Если бы мои воины увидели меня во гневе, вы были бы обречены – кровь полилась бы рекой. Боги искушают тебя, Данна! Где копья твоих сыновей? Они ведь даже не вооружены!

– Я знала, что на безоружных у вас не подымется рука, – ответила мать.

– Ты слишком полагаешься на свои уловки, – съязвил Сумариос. – Известное дело, что ты презираешь Комаргоса, он и не уповал на твоё радушие. Но ты же говорила с ним как безумная! Ты отдавала ему приказы, подумай только! Это один из самых могущественных и великих воинов королевства! В его жилах течёт кровь богов! Он получает приказы лишь от Верховного короля и только потому, что тот заручился его дружбой.

– Комаргос и я принадлежим к одному сословию, – фыркнула мать. – Может, он и потерял своё королевство в тот же день, что я потеряла своё, в битве меж Каросом и Лигером, но он никогда и не правил. Это ему пристало кланяться мне.

– Опомнись, женщина, в своём ли ты уме! По одному приказу Комаргоса соберётся рать в три сотни воинов. А сколько амбактов будут защищать тебя?

Мать ничего ему не ответила, и Сумариос, удивившись, что она вдруг осеклась, ненадолго замолчал. Он тяжело дышал, пытаясь обуздать свою ярость, в то время как во дворе всё ещё раздавались мятежные голоса и ответное рычание наших собак. Исия забилась в самый тёмный угол комнаты и дрожала, как осиновый лист, охваченная детскими воспоминаниями о частых побоях. Рускос переминался с ноги на ногу, сконфуженный тем, что оказался невольным свидетелем размолвки. Даго продолжал преданно сторожить дверь, но в глазах его читалось беспокойство – он несомненно тревожился за жену и сына, запертых в хижине.

– Ты переисполнена отвагой, Данна, но запасись и мужеством, – продолжал Сумариос. – Ты никогда не получишь воздаяния за свои утраты. Верховный король на свой лад оказался даже милостив с тобой: он не оставил тебя с детьми без крова. Теперь они выросли. Если ты замкнёшься в своей ненависти, твои потомки окажутся не у дел, и ты тем самым ещё раз убьёшь их отца – чего Верховный король как раз не желает. Он хочет потушить ваш давний огонь вражды и радеет о том, чтобы твои сыновья заняли надлежащие им места.

– Место моих сыновей в Амбатии! – выпалила мать.

– Амбатии им вовек не видать. По крайней мере, пока живы Амбигат и Диовикос. Если же Белловез и Сеговез покажут себя славными товарищами на поле битвы и на пирах, то станут более могущественными предводителями, чем я. Такими же всевластными, как Комаргос.

Мать молчала. Она взвешивала слова Сумариоса, и я сразу смекнул, о чём она призадумалась. Если Сеговез и я сослужим себе доброе имя и приобретём сторонников, это станет лучшим оружием для утоления её мести. Цена отмщения, однако, могла оказаться слишком высокой: ей пришлось бы поступиться благородными королевскими убеждениями, коих она придерживалась до сих пор, и пойти на предательство. Обездоленной вдове, которая так долго мирилась со своим поражением и отречением, решиться на такую каверзу было непросто.

– Есть ещё одно подтверждение благих намерений Верховного короля, – продолжал Сумариос. – Он предполагает отдать твоих мальчиков под начало Комаргоса. Они понесут его копья и щит, именно поэтому он отправил его к тебе с посланием.

– Не бывать этому!

– Обида застилает тебе глаза! Твои сыновья будут служить вождю: дабы снискать себе славу, лучшего места не найти.

– Никогда! Комаргос не просто мой враг. Во время войны Кабанов он потерял слишком многое. Мне сложно себе даже представить, что он не ищет мести. Он непременно воспользуется своим положением, чтобы погубить их.

– Мы же умеем сражаться, – наивно заявил Сеговез. – Мы сможем постоять за себя!

Одного взгляда матери было достаточно, чтобы приструнить его.

– Кому же ещё Верховный король мог доверить твоих сыновей? – недоумённо спросил Сумариос. – Буосу? Сегомару? Эти-то как раз поживились во время войны Кабанов, но уж поверь мне, что для твоих сыновей они намного опаснее.

– Все они одного поля ягоды, – фыркнула мать. – Свита моего брата насквозь кишит аспидами! Я не могу допустить, чтобы мои сыновья оказались в прямом подчинении хоть у одного из них.

– Но ведь это королевские богатыри! Кто же ещё остаётся?

– Ты, Сумариос. Ты тот, кто у меня остался.

Правитель Нериомагоса замялся на мгновение, а затем махнул рукой:

– Это чистой воды нелепица. У меня только двенадцать воинов, в королевском кругу я сижу далеко по левую сторону от него. Да и потом, вернулись мои сыновья – они и понесут моё оружие на эту войну…

– Ты любишь моих сыновей, хоть они тебе и не родные. Комаргос же их ненавидит.

– Все будут защищать Комаргоса на поле битвы. С ним мальчики будут в большей безопасности, чем со мной.

– Все защищали Комаргоса на берегу Лигера. Что с того – и глаз вон, и вся рать полегла.

– Дело прошлое. Комаргос тогда был моложе, и он вызвал Ремикоса на поединок.

– Кто может ручаться, что и на этот раз он не вызовет на бой какого-нибудь принца амбронов?

– Он будет действовать более осмотрительно, ведь истинным полководцем в этой войне является именно он. Ему поручено прикрывать Амбимагетоса, поставленного во главе войска только потому, что он сын Верховного короля.

– Вот именно. Никто не оспорит его приказа, если он решит послать моих сыновей в самое пекло. Нет, Сумариос, довольно! Никогда сыновья Сакровеза не будут прислуживать этим иродам.

– Почему же я? Несмотря на то что нас с тобою многое связывает, Данисса, я не смогу дать им больше, чем они получат на службе у более могущественного воина.

– Потому что ты сможешь выполнить то, что прихвостни моего брата не сделают никогда. Ты сможешь поклясться мне, что мои дети вернутся живыми.

Поразмыслив, мать всё же дозволила Комаргосу и его воинам разместиться в нашем имении, и отнюдь не из-за почитания священных законов гостеприимства: это был единственный способ удержать нас подле себя ещё хоть на одну ночь. Чтобы накормить такую ораву, пришлось извлечь из кладовой все запасы. Сумариос, смутившись, предложил возместить нам убытки, хотя бы отчасти, намереваясь послать пастуха за парой своих бычков. Мать гордо отказалась. Пренебрегая мимолетной выгодой, она предпочла оставить Сумариоса в должниках.

Вечерняя трапеза проходила весьма напряжённо. В зале нашего дома, которая всегда казалась нам просторной, вдруг стало совсем тесно, когда в неё втиснулись тридцать здоровяков. Нам даже не хватило места, чтобы сесть в круг, а у тех, кто теснился вблизи таганов[48], от жара плавились башмаки. Мать заняла место хозяина дома. Выпрямившись, будто оружейный трофей[49], она расположила нас по обе стороны от себя, Сеговеза – слева, меня – справа, подчёркивая таким образом превосходство нашего сословия над гостями. Она имела на это право по крови: она была сестрой Верховного короля, а мы – его племянниками. Однако на деле, усадив обоих сыновей на самые почётные места в пылу своей заносчивости, она ущемила честолюбие присутствующих. Сидеть за столом наравне со взрослыми мы ещё не могли, и в лучшем случае должны были бы прислуживать гостям. Мать отвела Комаргосу лишь четвёртое место справа от меня, что было для него крайне оскорбительным. В битком набитой маленькой зале мы сидели буквально плечом к плечу, и от одного его присутствия поблизости в моих жилах стыла кровь. Я чувствовал властность одноглазого воина в том, как он сдерживал возмущение ратников и, сверх того, как спокойно сам при этом держался. Воины зловеще переглядывались. Нанесённые оскорбления требовали бы поединка чести прямо здесь, посреди застолья, но обида исходила от женщины и двух детей: вызывать на бой было некого.

Накал страстей достиг пика, когда, желая отблагодарить хозяйку дома, Комаргос преподнёс ей дары – два меча в ножнах, крепившихся к поясным ремням, которые Верховный король передал для Сеговеза и меня, чтобы оснастить нас оружием всадников. Подарок был поистине королевским, ибо лезвия мечей и оправа стоили целого стада. Мать приняла их от нашего имени, но она вновь ответила на щедроты оскорблением, выбрав именно этот момент, чтобы уведомить собравшихся, что не отпустит сыновей, если только они не будут служить под началом Сумариоса. Комаргос молча снёс очередную дерзость. Своими нападками мать, по-видимому, облегчала задачу, которую на самом деле поручил ему король. Сумариос был хмур и подавлен. Он тревожился не за себя, что оказался втянутым в раздор, а терзался предчувствием неотвратимых для нас бед.

Мать сильно поскупилась на угощения – из напитков она подала лишь корм, и то не вдоволь, да и стол вскорости оскудел. Тогда воины Комаргоса высыпали во двор, чтобы разбить бивак. Некоторые из них недовольно роптали, что предпочли бы заночевать под открытым небом, дабы кони были под присмотром. В отместку за оскорбления многие из них не преминули помочиться на стены нашего дома.

И только в опустевшей зале, среди горстки оставшихся внутри воинов я приметил сыновей Сумариоса. Мы с Сегиллосом не видели их уже много лет, и эта нечаянная встреча повергла меня в изумление. Мы с ними были почти ровесниками, однако они уже успели стать воинами. Суагра определили пажом к Донну, старому богатырю, который служил в войске моего деда Амбисагра перед тем, как стать одним из советников дяди. Матуноса обучал знатный эльвиец из предместий Бергората. Их было и впрямь не узнать: широкоплечие, при оружии и с обесцвеченными известковой водой прядями волос. Во времена, когда мы были ещё сопливыми мальчишками, мы дурачились с ними на болотах Камболата, на опушках Сеносетона или в лощинах Нериоса и частенько лупили друг друга, не зная устали; но эти шалости были сродни озорству диких жеребят, и впору было надеяться, что, немного остепенившись, мы всё также останемся дружны. Увы, мать встала между нами и сыновьями Сумариоса. В тот вечер они воротили от нас глаза. В их взгляде я даже ощутил презрение к нашим длинным волосам.

Мать спала одна. Сумариос улёгся в зале перед очагом вместе с сыновьями и своим солдуром Куцио. Нас с Сегиллосом обуревали такие противоречивые чувства, что мы долго не могли сомкнуть глаз. Мы ворочались в своей постели, нашёптывая друг другу всякие шутки и выдумки. Я уже подумывал, не юркнуть ли мне на лежанку к Исии, но, чтобы добраться до пристройки, где она обитала, предстояло бы прошмыгнуть через весь двор, заполонённый воинами Комаргоса. Страха у меня не было, эта необычная обстановка даже раззадоривала меня: красться у себя дома, как в стане врага! Однако мне казалось оплошным бросить брата накануне нашего отбытия. К тому же Исия была слишком напугана, и я подозревал, что она будет ко мне неблагосклонна.

Манящий вкус приключений и тревожное волнение в груди будоражили меня настолько, что в последнюю ночь, проведённую в Аттегии, я дремал лишь одним глазком. По этой причине я проснулся ещё до зари от шёпота, который доносился из опочивальни матери. Сумариос всё же отважился прийти к ней, но не для того, чтобы разделить ложе. Из того малого, что получалось расслышать сквозь храп в гостиной и во дворе, я догадался, что он пытался её успокоить. Однако значение даже тех редких слов, которые я тогда уловил краем уха, понять до конца ещё не мог. И только позднее они обрели смысл.

– Есть знамения, предвещающие благополучный исход, – шептал Сумариос. – Подобное решение далось Амбигату не без помощи оракулов.

– Если он следует совету друидов, то их ауспиции[50] принесут одну беду, – громко выдохнула мать. – Пророк из Великого друида никудышный!

– Король, несомненно, обращался к Комруносу, но искал подтверждения и у других жрецов. Он не отваживался ввязываться в эту войну, не получив заверения, что боги будут нам благоволить.

– Амбигат? Не решался на битву?

– Ты не видела его уже много лет и, вероятно, запамятовала, что, даже когда он был молод и рьян, хитрости ему было не занимать. Теперь он возмужал и стал более благоразумным. Не только амброны угрожают нам. Поговаривают об усобицах в центре Орсинии, где могущественные народы поднимаются на нас войной. И даже в наших землях неспокойно. С тех пор как Приттус вернулась к эдуэнам, Арктинос осерчал на твоего брата. По сей день повсюду среди туронов вспыхивают восстания, поэтому Верховный король не решался направлять свои силы на подмогу лемовисам, остерегаясь нападения с тыла. Без достоверных пророчеств было не обойтись. В военных вопросах за советом в последнюю очередь обращаются к женщинам. Ты знаешь заведённый порядок: если вдруг ошибутся – так и голова с плеч долой! Вот почему твой брат отправил гонца на остров Старух. С вещуньями-то он и держал совет. И они заверили его, что боги будут нам благоволить.

Поразмыслив немного, мать продолжала стоять на своём:

– Нет, нет, даже эти пророчества ничего для меня не значат.

– Послушай, тогда у меня есть ещё один довод. Его цена – моё честное слово, и я говорю это не по воле богов. Прими его таким, какой есть: я, Сумариос, сын Сумотоса, заверяю тебя, что твои сыновья вернутся живыми и здоровыми. Я ручаюсь за это. Сам на себя накладываю я этот запрет: никогда мне не переступить порог твоего дома или моего собственного, коли по несчастью я потеряю одного из твоих сыновей.

Клятвы Сумариоса мне было достаточно. Я доверял ему и не мог себе даже представить, что он способен нарушить её, поэтому я бросился в эту войну с беспечностью героя балладных песен. Сгорая от нетерпения, мы с Сегиллосом еле дождались рассвета.

Сборы в дорогу тянулись дольше, чем я предполагал. Понадобилось время, чтобы приготовить к походу весь отряд, а также убедить Тауа не загружать наш обоз лишним скарбом. Мы захватили с собой лишь небольшие узелки, охотничьи копья да мечи, подаренные Комаргосом.

Прощания были неловкими.

Рускос обтёр соломенным жгутом наших коней с такой прилежностью, как никогда ранее, а Акумис держал их за узду с видом побитой собаки.

Для застёгивания плащей Даго подарил нам красивые фибулы, выкованные накануне в его мастерской, которые он прежде намеревался отправить на ярмарку в Нериомагос.

Тауа с подрагивающими от волнения уголками губ, как и всегда, довольно скупая на слова, прижала нас к своей худой груди, будто мы были её собственными сыновьями.

Даже Исия преодолела свой страх: украдкой выглядывая из-за свай амбара, она пожирала нас глазами, глотая слезы. Воины Комаргоса, а также Суагр и Матунос с ухмылкой наблюдали за этими переживаниями.

К счастью, мать держалась пристойно. Совладав с собой, она не пролила ни слезинки и избавила нас от излишних нежностей. Воззвав на нас благословение бога Огмиоса[51], она дала нам наказ:

– Возвращайтесь живыми да принесите мне головы врагов – пора этому дому восстановить былое господство.

Не прошло и дня нашего пути в сторону Нериомагоса и Иваонона, как мне открылась простая истина: отныне война будет смыслом всей моей жизни.

Во время первого перехода[52] мы шли по знакомым нам с братом землям. За своё детство мы обрыскали эти окрестности вдоль и поперёк. Тут нам были знакомы каждый ручеёк, каждый куст, каждое деревце. Мы могли назвать имя хозяина любого надела. Мы знали дорогу к священным рощам, которые полагалось обходить левой стороной, к родникам, в которых дремали боги, к прудам, заволакивавшим Подземный мир. Теперь же, с нашим отбытием, этот привычный край предстал передо мною совсем иным, будто пелена спала с моих глаз, и взор стал таким же ясным, как лазурные горизонты, в направлении которых мы двигались.

На свете есть немало тех, кто боится войны. Одни бегут от неё без оглядки, другие идут на неё скрепя сердце, по воле обстоятельств или долгу чести. А мы с Сегиллосом вдохнули дух войны с упоением. От неё веет свободой. Она разрушает кокон, опутывающий тебя привычной обыденностью, будь то ощущение защищённости, забота матери или милосердие ближних. Остаётся лишь обманчивое чувство силы, обостряющееся в окружающей тебя неизвестности, которым она наполняет тебя перед тем, как жизнь преподаст свои самые жестокие уроки. В тот день я не осознавал этого до конца, лишь ощутил, и в этом была вся суть.

Как и следовало ожидать, мы оказались в отряде, полном недоброжелателей. И, конечно же, насмешки посыпались на нас градом, причём даже Сумариос, заботливо взявший нас под своё крыло, не давал нам спуску. Тихоням здесь бы не поздоровилось, а Сегиллос и я справлялись играючи. Не пойми меня превратно: жизни мы ещё не знали, зато всё своё детство были охочими до воровских проказ и гадких шалостей. Нам только и было забот, что набивать карманы на чужих угодьях, угонять соседский скот, встревать в драки и улепётывать от спущенных на нас деревенских собак, отчего мы и прослыли отъявленными сорванцами. Война была нашим спасением. Она избавила нас от подстерегавшей напасти – оставшись в Аттегии, мы превратились бы в разбойников – поэтому оплеухи, оскорбления и наряды лишь забавляли нас. Они пришлись по вкусу двум сумасбродным мальчишкам. Мы веселились от души, делая всё наперекор, чтобы разозлить воинов – это был способ выживания среди бывалых, это придавало нам сил.

Тем не менее с первого же вечера нас ждали трудные испытания. Мы миновали Нериомагос, отчего Сумариос, наверное, вздохнул с облегчением, и, дойдя до Иваонона, попросили крова. Место, куда мы прибыли, было святилищем, посему на ночлег нас принял друид неподалёку от божественного родника. Поскольку хижина его была слишком мала для нашего отряда, мы отужинали снаружи, на гумне, где молотят полбу. Находясь в кругу мужей, мы соблюдали воинские обычаи: герои сели в круг, отведя Комаргосу почётное место. Щитоносцы расположились позади своих хозяев, копьеносцы – перед ними, с тем, чтобы прислуживать им во время трапезы. Поскольку мы с Сегиллосом подчинялись Сумариосу, то и заняли места подле него. Суагр же и Матунос, которые изначально должны были хлопотать возле отца, перешли под начало Комаргоса. Для них это было настоящей честью, но былую обиду нам всё равно не простили.

Когда пожарилось мясо, сначала его подали героям. Никто не оспаривал право Комаргоса на первый кусок. Вслед за ними пришёл черёд оруженосцев, и, будучи прислужниками военачальника, отрезать себе по куску теперь должны были Суагр и Матунос. Но одноглазый жестом остановил их и что-то прошептал. Затем он кивнул Сеговезу и мне, сделав знак пройти раньше них. Я подумал, что тем самым он хотел выказать уважение племянникам Верховного короля и по старшинству первым направился к вертелу. Только я собирался притронуться к мясу, как Суагр внезапно оттолкнул меня и вонзил в него свой нож. Я поглядел на него с таким изумлением, что оно даже затмило во мне злость. Он смерил меня презрительным взглядом. Воины ухмыльнулись и что-то прокричали. Сумариос продолжал невозмутимо жевать, а Комаргос следил за нами холодным взглядом. И только тогда я понял, что это был вызов. На бой меня вызывали в первый раз, поэтому я не сразу сообразил, что к чему. Воины приняли мою нерешительность за страх: они начали свистеть и глумиться надо мной. Тут моя кровь вскипела, и я начисто забыл, что буду сражаться с сыном Сумариоса у него на глазах. Не произнося ни слова, я пошёл за оружием. Я был ещё несведущ, Суагр же, знавший обычаи, восхвалял своего отца, превозносил предков, а меня с лихвой осыпал бранью. Воины заливались смехом. Они советовали Суагру смягчать удары, дабы растянуть им удовольствие от зрелища.

В предстоящем поединке у меня было преимущество. Впрочем, с моим противником оно было у нас одно на двоих – мы с Суагром были знакомы. Всё своё детство мы задирали друг друга и, сцепившись и не жалея тумаков, катались по земле. Я запомнил его напористым драчуном, которого сложно было одолеть, но мальчишкой, когда бы мне ни случалось бороться с ним один на один, я всегда побеждал. Правда, много воды утекло с тех пор, да и дрались мы тогда лишь на кулаках. Вдобавок, я не мог не заметить, как загорелись его глаза, – он давно жаждал расквитаться.

Кроме того, я сильно уступал ему в другом: я дрался в круге впервые. Не вас, ионийцы, мне поучать, что значит сражаться на поле битвы, а что значит выходить один на один. Однако поединок поединку рознь. Одно дело биться в чистом поле и совсем другое – на пятачке земли.

До чего же тесно в этом замкнутом толпой круге! Отступить в сторону можно не более чем на шаг или два. С копьём здесь и вовсе не развернуться. Такая круглая площадка ещё сгодилась бы для рукопашной борьбы или ножевых боёв, но по обычаю воины должны сойтись на благородном оружии, поэтому они меряются силами мечом и щитом. Увернуться от нападения здесь вряд ли получится, а значит, нужно бить, и как можно сильнее. Если кто попятится – споткнётся о ноги глазеющих, которые станут пихать его обратно в круг, а то и цеплять, ставить подножки, словом, отступишь назад – и, считай, пропал.

Чтобы поскорее пресечь оскорбления Суагра, я набросился на него с мечом и щитом. Тот не только выдержал мой натиск, но и перешёл в наступление, вложив в него столько силы и хитрости, что чуть не сломил меня. Это был мой первый прилюдный поединок: свист и крики со всех сторон оглушали меня не меньше ударов, которые я сдерживал щитом в левой руке.

Щиты наши тебе знакомы – они не такие, как у вас. Они более вытянутые и не крепятся лямками к предплечью. Мы держим их за манипулу, прочную деревянную рукоятку, защищённую умбоном – железной бляхой. И вес щита, и натиск ударов приходятся на левый кулак, что требует недюжинной силы. И всё же мы предпочитаем сражаться именно так, ибо это даёт большую свободу движения – позволяет использовать щит, как оружие нападения, прокручивать его в руке или наносить удары умбоном. И вот мы с Суагром пустили в ход левые кулаки, точно в кулачном бою, умбоны зазвенели, как пустые котлы, тогда как мечи плясали то в высокой, то в низкой стойке, чтобы проскочить за сомкнувшиеся щиты и ранить противника в голову или бедро. Я быстро смекнул, что старший сын Сумариоса получил в Аварском броде хорошую подготовку, поскольку остриё его лезвия было зачастую скрыто за щитом, что мешало мне понять, откуда последует следующий выпад. Я приспосабливался как мог. Не имея возможности отступить, я стал ходить кругом. Мои первые колющие атаки вышли мне же боком, ибо подчас я раскрывался в защите, и своим «мулине»[53] он чуть не рассёк мне колено, поэтому я перешёл к более осторожной тактике. Краем своего щита я пытался поддеть и сдвинуть его щит резким ударом, держа меч в оборонительной позиции, готовый пустить его в ход при малейшем смещении защиты. Мы боролись на равных, и поединок затянулся. Спустя некоторое время Комаргос хлопнул в ладони.

– Будет с вас, девицы, – бросил он. – Мы чуть не уснули. Вы будто боитесь пораниться.

Воины загоготали и обсмеяли нас. Суагр выглядел расстроенным, что не успел победить меня и что нас заставили прекратить поединок. Я же был доволен, что смог выйти сухим из воды; хотя хорошо осознавал, что очень быстро приспособился к новому виду сражения, с которым никогда раньше не сталкивался, и что если бы бой продолжился, то, возможно, мог бы ещё и выиграть.

Трапеза шла своим ходом. После меня настал черёд брата, которого вызвал на бой Матунос. Сеговез шёл вторым и знал, чего ему ждать. Он вовсе не удивился этому вызову, даже более того, наблюдая за моим состязанием, успел к нему подготовиться. Оказавшись в круге, он с яростью ответил на подначки соперника. Матунос хвастал тем, что является сыном Сумариоса, Сеговез же выпалил, что его отцом был Сакровез, который обезглавил более тридцати врагов во время войны Кабанов. Подобная дерзость, произнесённая перед Комаргосом и его воинами, отозвалась парой-тройкой злобных выкриков, но всё же охладила пыл толпы. По потухшему взгляду Матуноса было ясно, что в словесной перебранке Сегиллос одержал верх. Бой закончился быстро. Обученный эльвийцем из мелкой знати, Матунос не был настолько приучен к боевой жизни, как его старший брат, в то время как Сегиллос был таким же сильным, как я, да вдобавок безжалостным. В два счёта он совладал с соперником, оттесняя его в толпу. Зрители не успели расступиться, и Матунос споткнулся об их ноги. Сегиллосу хватило одного толчка щитом, чтобы окончательно вывести противника из равновесия, и затем он сразил его ударом в голову, нанеся глубокую рану.

Комаргос прервал поединок и послал своих амбактов привести в чувство Матуноса. Повернувшись в сторону Сумариоса, он заметил:

– Твои сыновья научились бы от тебя гораздо большему.

Сумариос не ответил. Он явно пытался заглушить ярость, отводя глаза от толпы, среди которой приходил в себя от кровоточащей раны его младший сын. Сегиллос же, который не преминул выхвалиться, подняв руки вверх и выкрикивая неразборчивые звуки, лишь позднее осознал неоднозначность положения, в котором поневоле оказался. Вернувшись к Сумариосу, он пробубнил ему извинения.

– Ты сделал то, что должен был, – отрезал правитель Нериомагоса.

На следующий день по распоряжению Сумариоса я один выполнял все наряды, которые обычно доставались нам с братом. А ночью его солдур Куцио подошёл ко мне и одобряюще похлопал по плечу.

– Ты был умнее своего брата, – прошептал он. – Великий воин должен также уметь сдерживать свою силу.

Он заблуждался. Если бы я мог одолеть Суагра этим вечером, я сделал бы это без раздумий, так же как Сегиллос. Пусть похвалу эту я и не заслужил, но всё же извлёк из неё ценный урок.

На следующий день путь пролегал по неизвестным нам с братом землям. Мы никогда не заходили дальше Иваонона по правую сторону от дома. До вражеских земель было ещё далеко: держа путь от Аттегии, лежащей на битурижской границе, мы продвинулись уже далеко и теперь приближались к арвернской заставе. Здешние холмы, леса, изгибы рек, в сущности, ничем не отличались от тех, что мы видели в нериомагосском крае. Тем не менее мы с Сегиллосом улавливали во всём отпечаток новизны и загадочности. Мы не знали более названий рек, через которые переправлялись, а деревни, утопавшие в густой зелени россыпью соломенных крыш, были для нас безымянными – за каждым поворотом скрывались тайны. На опушках лесов стояли священные колья с ликами неведомых нам божеств.

В светлое время суток, переваливая через гребень холма, мы видели вдали возносящиеся к небу тёмно-синие макушки горы – это была Семмена. Когда мы с Сеговезом увидели её впервые, то наивно предположили, что доберёмся до её склонов до наступления вечера, но гора отступала по мере того, как мы приближались. Изо дня в день она становилась всё больше, воздвигаясь всё выше за облака, расстилая рогатый гребень по всему горизонту. Она ускользала от нас, как враг, который избегает сражения, а сам беспрестанно подпитывает себя новыми силами. Она преподала нам урок вселенной: мир есть движение.

Будучи в отряде, мы наверстали упущенные знания в изучении правил поведения воинов, которыми пренебрегали столь долгое время. Издёвки и насмешки обучили нас грубейшим оскорблениям, которыми должен владеть каждый воин, дабы бросать вызов противнику по всем правилам. Кроме умения сквернословить, нам нужно было поработать над выправкой. В ту пору мы были ещё несмышлёными щенками, и, поглядывая на Комаргоса и Сумариоса, а также на самых закалённых в бою амбактов, мало-помалу стали подражать их манере держать себя, их сдержанности и немногословию. Ибо именно суровость придаёт воину угрожающий вид, а выдержанность увеличивает во сто крат весомость оскорбления, злобной гримасы или военной стойки.

Однако устрашать врага надобно было не только поведением, но и внешностью. Нас обучили всем премудростям, которые наделяют воителя присущим ему своеобразным обликом. Я вижу, что ты кривишь лицо: мне известно, насколько вам, чужеземные ионийцы, противны наши обычаи, и как они претят этрускам. Но разве это не свидетельствует о том, какая мужественная доблесть заложена в наших традициях? Сила в том, что отпугивает чужаков. Во время этого первого похода нас посвятили во многие тайны. Из топлёного сала и пепла нас научили готовить жидкое мыло, которое при нанесении на волосы придавало им огненное сияние![54] Чтобы казаться выше и свирепее, мы начали укладывать волосы дыбом, покрывая толстым слоем мази из можжевелового масла и еловой смолы или же одевали шлемы с гребнем из жёсткой кабаньей щетины или изогнутыми рогами зубра. Нам также поведали о свойствах вайды. Стоило потереть ею кожу, как кожа покрывалась синим налётом, который защищал воина от воспалений при ранении ядовитыми дротиками. А самым смелым и закалённым в бою мы вводили краску вайды под кожу, нанося татуировки, наделённые магической силой. Мы закалили себя и в другом ухищрении, которое помогало кельтским воинам обрести такие белоснежные зубы и дыхание хищника: мы приучили себя полоскать рот мочой. И чем старее она была, тем сильнее заострялись наши клыки!

Этот поход на войну оказался для нас настоящим приключением! По мере того как менялась природа вокруг, преображались и мы с Сеговезом. Когда мы шли по зелёной дубраве, налитой молодыми соками, наши шевелюры полыхали жаром осени. Когда мы пробирались неизвестными тропками, наша походка приукрашалась брезгливым презрением к опасности. Когда мы скакали в сторону горных отрогов, утопавших в лазурном тумане, наша кожа приобретала оттенки неба.

Нам всё никак не удавалось сбросить с себя полинявшую шкуру прошлого. И, несмотря на то что в нашем сознании из детей мы быстро превратились в возмужавших воинов, незримые нити ещё связывали нас с Аттегией, с материнской скорбью, с тоской по погибшему отцу. Колдовские чары преследовали нас, пробирались через амбронскую заставу, украдкой следовали за нами по пятам, словно волк, семенивший позади стада овец. Они отдалялись от нас посреди бела дня, на открытых пространствах лугов и пустошей, но догоняли в чащах, как только опускались сумерки. В тусклом глянце зари и в угрюмых вечерних тенях нам слышалось первобытное эхо их невидимого присутствия: словно мерный стук секиры, выщерблявшей дерево. И хотя мы ежедневно преодолевали большие расстояния, эта протяжная мелопея настигала нас на стоянке. Даже солдур Куцио заметил однажды, что от Нериомагоса за нами идёт какой-то дровосек. Комаргос распорядился, чтобы его поймали. Трое воинов неоднократно видели рослого человека, шагавшего вдоль опушки с топором на плече и опущенным на глаза капюшоном, но незнакомцу всегда удавалось раствориться в лесу прежде, чем его успевали схватить. Комаргос и Сумариос опасались, что он шпионит за ними, возможно, по приказу короля арвернов Элуорикса. А мы с Сеговезом были уверены, что это не так. Мы узнали таинственного странника, но предусмотрительно держали рот на замке. Он жил в Сеносетонском лесу, что неподалёку от нашего дома. Дабы невзначай не накликать беду, мы величали его «добрым хозяином».

Из всех обитателей леса мы боялись его больше всего.

Однажды вечером, после долгого скитания в поисках пастбищ для наших коней, три амбакта из отряда одноглазого воина, запыхавшись, примчались обратно в лагерь. С вершины одного холма они заметили караван, шествующий по соседнему долу. Несмотря на большое расстояние, разделявшее их, разведчики были уверены, что путники не походили на погонщиков стада. Когорта состояла из пеших и всадников вперемешку, а самый зоркий из наших воинов разглядел там даже две биги. Они напоминали лёгкие колесницы Комаргоса и Сумариоса и предназначались для сражений. Волнение пробежало по нашим рядам.

– Это амброны? – наивно спросил Сеговез.

Куцио, ведущий повозку Сумариоса, рассмеялся. Из отряда Комаргоса послышались язвительные насмешки.

– С этой стороны горы их быть не может, – разъяснил Сумариос. – Мы не добрались ещё даже до земель лемовисов, тех, кому идём на подмогу. Хотя это, без сомнения, кельтский отряд.

– Это арверны?

– Возможно. А может быть, даже и битуриги. Амбимагетос и Буос так же, как и мы, идут в Аржантату.

– В таком случае опасаться нечего.

Сумариос зловеще улыбнулся.

– Когда встречаются два медведя, – глубокомысленно протянул он, – разок-другой они рыбачат вместе, а в третий могут и изодрать друг друга на части.

Той ночью мы разбили лагерь в ложбине, окружённой лесом, чтобы наши костры не светились на горизонте. Было ещё темно, когда чья-то крепкая рука растормошила меня ото сна.

– Вставай, – сказал мне Сумариос, – и живей разбуди Сеговеза.

Я сбросил с себя покрывала и сразу же задрожал от холода, выдыхая клубы пара в сыром воздухе. Сегиллос что-то недовольно пробурчал, когда я его растолкал, но уже совсем скоро мы почуяли зов приключения в этой обжигающей морозом ночи. Огни походных костров мерцали у самой земли, почти не посыпая пеплом спящих воинов. Чуть поодаль на земле лежали несколько лошадей, склонив головы набок. Остальные, сбившись в кучу, дремали, стоя с отвисшей нижней губой, и лишь изредка вздрагивали от шорохов. Небо над зубчатой гранью сумрачных лесов казалось бездной аметиста, в которой сияло несметное количество светил.

– Возьмите копья и щиты, – приказал Сумариос. – Ни к чему обременять себя мечами: мы пойдём через лес, а лошадей оставим здесь.

Мы с Сеговезом взбодрились, как псы перед прогулкой. Это пробуждение в сумерках, это сковывающее безмолвие предрассветного часа, предвкушение предстоящей вылазки втроём – всё напоминало нам живейшее упоение былой совместной охотой. Едва успев проглотить по сушёному яблоку, мы уже двигались вслед за Сумариосом. Нам даже не пришло в голову спросить его, куда он нас ведёт.

Мы окунулись в дремучий мрак чащобы, где многовековые деревья вытеснили кусты и поросли. Ноги вязли в земле, ставшей вдруг необычайно влажной и мягкой. Она комьями налипала на ноги, и порой нам приходилось опираться на копья, чтобы не скатиться в ворох прелых листьев. Так мы шли, пока не начало светать. В блёклом свете зари расползались длинные космы тумана, выплывавшие из ручейков и оврагов. Видимость улучшилась, но совсем ненадолго. В воздухе этого весеннего утра витала тоска по зиме. Туман стирал стволы деревьев на расстоянии броска дротика, подёрнув лёгкой завесой наши силуэты, словно поблёкшие воспоминания. Волосы наши переливались капельками росы, а наконечники копий покрылись инеем.

– Этот туман предвещает ясную погоду, – объяснил нам Сумариос. – Он вскоре рассеется, и тогда мы сможем видеть лучше.

Тем временем мы напрягли слух. Звуки в тумане расходятся очень далеко, и вскоре до нас донёсся лай собак, а затем и мужские голоса – говорили только мужчины, не слышалось ни детского крика, ни плавной женской речи. «Вот и они», – сказал Сумариос. И мы двинулись навстречу разносившемуся гулу.

Было уже совсем светло, когда мы выбрались из тумана. Утро брызнуло нам в лицо дивным ярким светом. Мы вышли из молочно-белого облака так резко, будто шагнули из калитки за околицу, и почувствовали, как нас согревает ласковым солнечным теплом. Впереди лес редел. Добравшись до опушки, мы остановились. В двухстах шагах за ней мы увидели перелоги[55], недавно выкорчеванные под пашню участки и луга, спускавшиеся к лощине, где дымились костры. Это был лагерь тех самых чужеземцев.

Наблюдая за ними, я испытал непривычное чувство. Они только просыпались и собирались в дорогу. Там было около тридцати человек, дюжина верховых и собаки. Они выглядели мирно: потягивались, подрагивали на обжигающем утреннем холоде, неторопливо перекусывали. Одни брились, другие спокойно водили лошадей за ленту тумана наверняка к какому-нибудь водоёму. Мы разглядели у них лишь несколько копий, сваленных в кучу, да щиты, приставленные ко двум распряженным колесницам. Никто, казалось, не стоял на страже. И тем не менее меня охватило такое острое предчувствие опасности, что небо показалось с овчинку.

– Они не из наших, – сказал Сумариос. – Это арверны.

Он замер на мгновение, пристально изучая их, а затем добавил:

– Некоторых из них я знаю. Тот, кто мочится на дерево слева, – не иначе как Бебрукс, солдур Троксо. В бой он всегда идёт с палицей, чтобы расколоть щит и покалечить противника. Старика, который ведёт под уздцы двух лошадей, зовут Эпосогнатос – это один из трёх лучших возничих королевства Элуорикса. А того рослого мужика с голым торсом и рыжими волосами, кто играет с собаками, вы узнаёте? Это Троксо. Лучший богатырь Элуорикса.

– Кажется, да, я припоминаю его, – вставил я. – Несколько лет назад мы принимали его у себя в имении, когда он сопровождал Кассимару в Аварский брод.

– Меня тоже связывают с ним узы гостеприимства, – добавил Сумариос. – Я потчевал его у себя, а он угощал меня в своём доме в Билиомагосе. Очень щедрый малый.

– Значит, опасаться нечего! – обрадовался Сеговез.

Сумариос ненадолго призадумался и продолжил:

– Троксо – богатырь радушный, но шутки с ним плохи. С нами он будет дружелюбен, но кто знает, как у него обстоят дела с Комаргосом? Лично я этого не ведаю. Если мы подойдём поприветствовать его, то должны будем обмолвиться ему о Комаргосе. А вдруг между ними произошла размолвка, о коей нам не известно? Это может выйти нам боком. Будет разумнее предупредить обо всём наших.

Он втянул утренний воздух и подытожил:

– Пока что мы с подветренной стороны, поэтому собаки нас не чуют. Воспользуемся этим, чтобы скрыться.

Мы помчались обратно и находились уже в самой чаще леса, когда Сегиллос начал оборачиваться. Он был встревожен: ему мерещилось, что за нами погоня. Сумариос попросил нас бежать дальше одних и побольше шуметь, а сам спрятался в засаде, чтобы застать врасплох преследователя. Через некоторое время он догнал нас и молча помотал головой. Это успокоило брата, но не меня. На стволе одного дерева я обнаружил совсем свежую зарубку на заболони[56] – пометку, которую оставляют дровосеки на деревьях, подлежащих вырубке…

Туман окончательно рассеялся, свет утреннего солнца заполнил лес. Мы больше не узнавали местности, по которой шли в темноте, и немного сбились с пути. Поплутав какое-то время, мы наконец нашли ложбину, где накануне разбили лагерь. Однако воинов мы там не застали – они ушли, оставив после себя вытоптанную поляну и остывшие костры, присыпанные навозом. Нас ждал лишь Куцио с повозкой, запряжённой тремя верховыми. Мы запрыгнули в кузов и поехали рысцой вслед за товарищами. Они были уже далеко впереди, и мы догнали их только после полудня. Сумариос тут же поравнялся с Комаргосом и доложил ему о том, что мы обнаружили.

– Ха, Троксо, говоришь? – отозвался одноглазый. – Его послал Элуорикс как пить дать. Я вижу лишь два возможных объяснения его присутствия поблизости: либо он направляется туда же, куда и мы, либо он нас разыскивает.

Сумариос кивнул:

– В любом случае это всё осложняет. Мы сделали крюк, чтобы забрать детей Даниссы. Амбимагетос и Буос опережают нас на один или два перехода. Мы остаёмся один на один с Троксо. Значит, предстоит гонка.

– Значит, гонка, – сурово подтвердил Сумариос.

Тут оба предводителя в один голос начали выкрикивать приказы. Они велели потуже затянуть походные сумы, равномерно распределить тяжести и направили всех, конных и пеших, рысцой – мелким щадящим шагом.

– Что это мы делаем? – спросил я, немного раздосадованный. – Мы убегаем?

– Нет, – поправил меня Сумариос. – Это гонка.

– Это бег наперегонки с арвернами?

– Это бег наперегонки со всеми. Мы откликнулись на призыв к оружию. Тот, кто придёт к месту последним, – проиграл.

– Это игра?

– Да. Игра воинов. Тот, кто придёт последним, проигрывает жизнь.

На твоём языке, купец, слово «воин» означает «тот, кто кочует». Это проясняет многое в вашей тактике боя, которой подражают также ваши недруги тирренейцы: вы тесните ряды, вы прикрываете друг друга, вы привязываетесь к местности. На моём языке это слово применительно и к богатырю, и к страннику. Для нас между ними нет разницы. Тому, кто странствует, не избежать сражений, ну а воин всегда идёт вперёд и вперёд. Это даст тебе подсказку к пониманию нашего военного искусства. Мы презираем осторожность и медлительность, предпочитая действовать стремительно, бросаться в наступление, наносить решающий удар. Среди нас нет места рохлям, трусам и хлюпикам, поэтому мы всегда устраняем самого слабого в отряде, ибо он, словно гнилое яблоко, которое может заразить всю корзину. Я наслышан, что у вас есть игры, где вы соревнуетесь в гонке с оружием. Мы тоже упражняемся в этой забаве, но суть её совсем иная. У вас нужно прибыть первым, у нас нельзя быть последним.

В тот далёкий день моей молодости я находился в отряде, который откликнулся на военный призыв Тигерномагля, короля лемовисов. Прямо позади нас шёл другой отряд – Троксо арвернского. Нам предстояла гонка: если мы продолжим опережать их, то с уверенностью можно сказать, что никого из наших воинов не казнят. Такая судьба постигнет самого медлительного из арвернов, если только, конечно, позади них не идут другие запоздавшие отряды.

Подчиняясь приказу, мы тронулись в путь в заданном темпе. Мы не мчались, как быстроногие олени, большими грациозными прыжками – так мы выдохлись бы слишком быстро. Мы упорно скакали рысью, как стадо кабанов, сметающих с пути все преграды, или, скорее, как стая волков, которая взяла след. Нужно было передвигаться размеренно и постоянно, щадя дыхание и ноги. Амбакты поспешали за конными, пригнувшись под своими щитами и устремив в небо копья, точно распрямлённые на ветру колосья. Земля под ногами звенела от топота башмаков и копыт. Чем ближе день клонился к вечеру, тем отчаяннее становилась гонка: мы подбадривали друг друга быстрыми перекличками, бранью, порой запевая отрывистые куплеты, мы прогоняли усталость, как назойливую муху, и под ногами горела земля.

Знатным воинам и прославленным героям скакать на лошади, конечно же, было проще. Всадникам приходилось даже сдерживать коней, чтобы пешие не выбивались из сил. В первый же вечер этой гонки Сеговез, по-видимому расстроенный своим преимуществом, открылся Сумариосу:

– Это нечестно. Пеший всегда придёт последним в конце пути. Мы же не можем проиграть.

– Нечестно, но мудро, – ответил на это правитель Нериомагоса. – На войне один всадник стоит десяти пехотинцев. К тому же, захромай или захворай твой конь, ты можешь проиграть так же, как и остальные – поэтому отдай себя в руки Эпоны и береги лошадь.

Ночи были короткими. Нужно было продвигаться вперёд. Отряд поднимался до рассвета и вставал на ночлег под звёздами. Времени на возню не оставалось: едва успев умыться и наспех перекусить, мы валились на землю, где придётся, и засыпали мертвецким сном. Наши лица осунулись, щёки покрылись щетиной, браки[57] и башмаки затвердели от глины. Сумариос изредка общался со своим младшим сыном и Комаргосом. Матуносу во время пажеского обучения случалось бывать в этих краях. Он заверял нас, что войти в королевство лемовисов можно, только переправившись через реку Круэзу, которая по весне выходит из берегов. Надёжный брод в это время года можно было найти лишь в Ацитодуноне, однако если река сильно разлилась, мы, по всей вероятности, могли завязнуть там надолго. Надо было во что бы то ни стало добраться до неё раньше воинов Троксо.

И мы продвигались всё дальше и дальше по арвернскому королевству.

Только занималась заря, а наше учащённое дыхание уже сливалось со щебетом птиц. Мы скатывались вниз по тропам, как разлившийся от дождя ручей. Мы брали приступом косогоры, взбираясь по самым кручам. Мы вытаптывали целыми полосами нежную зелень лугов. Все были удручены и роптали от усталости. Мы сетовали на туман, который лишал нас ориентиров. Мы проклинали ливни, которые окутывали нас облаком испарений, будто от загнанного скота. Мы бранили нещадный солнцепёк. Мы перекидывались лишь краткими и хлёсткими словцами, надрываясь от натуги с пеной у рта. Изнеможение в конце концов овладевало всадниками, а изнурение пехотинцев узнавалось по их сбивчивым шагам, удушливому кашлю и корчам. К полудню уже почти не оставалось воинов, которые не выбились бы из сил. Но это не имело значения, мы продолжали гонку без послабления. Когда тело больше не могло двигаться вперёд, на выручку ему приходил дух: от ярости ли, гордыни, а то ли опустошённости у нас открывалось второе дыхание. Изнемогая от мучений и уже готовые сдаться, мы из последних сил пришпоривали коней. «Ещё хоть триста шагов, найдётся же тот, кто сдастся раньше меня!» Но все рассчитывали на это, поэтому каждый вновь делал триста шагов, ещё и ещё, и рывок за рывком мы покоряли горизонты.

От полного изнеможения и постоянной боли затуманивался разум. Наши тела исчезали, превращаясь в одно только движение. И вдруг остервенелая гонка сделалась лёгкой – мы становились ветром, пляшущем на пастбищах, потоками воды, реющими по теснинам. Грудь неистово вздымалась, бешено гоняя воздух и вбирая больше, чем дано человеку: запах етра, древесный танин, синеву неба. А когда вечером наступало время разбивать бивак, мы, взмыленные, в заляпанных грязью браках и со сбитыми в кровь ногами были раздосадованы предстоящей передышкой, ведь страдания возвращались лишь во время отдыха, а с ними и человеческая сущность.

А на следующий день всё начиналось сызнова.

Гора больше не возвышалась перед нами. По истечении дней она потихоньку ускользала налево. Мы обогнули высокие плоскогорья, где на рассвете серебрилась белая изморозь, а за ними и сизые отроги, подпиравшие облака. Местность, по которой мы проносились, уже являла собой суровое предгорье: самые радушные долины, ошибочно казавшиеся пологими, исподтишка подсекали нам ноги. Тут и там показывались скрывавшиеся за деревьями овраги, по дну которых журчали бодрые ручейки. Скалы из светлого камня, словно форштевни кораблей, разрезали волнистую гладь лесов.

В первый же вечер гонки мы заметили несколько огоньков, мерцавших на возвышенности примерно в полулье позади нас. В наших краях фермы, деревни и большинство святилищ таятся в лощинах и котловинах, и только крепости строят на вершинах. Однако мы уже миновали эти холмы на склоне дня и не увидели там ничего, кроме деревьев. Это мог быть только лагерь Троксо.

С высоты своего расположения арверны не могли не заметить наши собственные костры. На заре, когда мы уже тронулись в путь, Суагр приметил двух всадников, поджидавших нас на соседнем холме. Разведчики растворились в тумане, едва мы забили тревогу. Сомнений больше не оставалось: арверны знали о нашем присутствии и надежды скрыться от них незамеченными больше не оставалось.

В тот день мы выбились из сил в неистовой гонке. Лесной покров был густым и заслонял отряд Троксо, но сквозь завесу листвы до нас доносилось эхо погони. Ржание коней, хриплые крики и лай собак беспрестанно напоминали нам о том, что чужеземцы дышали нам в затылок. Раз десять нам казалось, что они нагоняют нас, и десять раз мы припускали коней. Когда настала ночь, мы были ещё впереди.

Следующий день выдался дождливым. Печальный бог низвергал ненастный ливень по всей округе. Несмотря на непогоду, мы продолжали гнаться, сломя голову. В блёклом свете дня мы потеряли из виду гору, топко увязая в вязкой почве заплаканных рощ и полёгшей траве лугов. Усилия, казалось, оправдали себя. Эхо погони растаяло в монотонном шёпоте ливня. Теперь слышался только перезвон капель по листве и приглушённый топот наших шагов по лужам. Мы вырвались вперёд, отчего Матунос заметно приободрился. Он был уверен, что до Круэзы рукой подать и что мы первыми доберёмся до реки.

Увы, дождь сбил нас с толку. Не в силах сориентироваться по отношению к Семмене и по положению Солнца, мы отклонились от курса. Дорога, которой мы следовали, вдруг расплелась на звериные тропки, где пригорюнились длинные лужи. Дубы и буки поредели, уступив место берёзам и ивам. Трава здесь была более сочная и густая, и при нашем приближении из нее испуганно вспархивали камышницы. Земля, как губка, всасывала в себя копыта и башмаки, а ободья повозки выворачивали огромные шматы грязи. На мгновение мы подумали, что подобрались уже к пойме, граничащей с руслом реки, однако журчания воды слышно не было, а в прогалинах зелени, куда ни глянь, тусклым металлом отсвечивали пруды.

– Если мы возле реки, то это, должно быть, старица, – мрачно сказал Сумариос.

– Больше похоже на болото, – проворчал Куцио.

Боясь увязнуть в трясине, кучер спрыгнул с повозки и повёл упряжку в поводу. Он выглядел озабоченным. Ведь пруды и болота – места весьма зыбкие, тут ненароком можно перескочить из одного мира в другой.

Увидев растерянность Матуноса, воины заволновались. Комаргос казался раздосадованным и наверняка был уже готов отдать приказ поворачивать обратно, как вдруг до нас донёсся крик впереди идущих воинов. Один из них, старый амбакт по имени Ойко, обнаружил путь. На поверку дело обстояло даже лучше: широкая, мощённая деревом дорога рассекала поросль тростника и шла прямо перед нами, теряясь в размытом тумане дождя. Ойко опять померещился силуэт в капюшоне, тающий в проливном дожде далеко впереди. Он сделал несколько шагов вперёд, чтобы окликнуть незнакомца, и ступил на этот решётчатый настил.

Мосток оказался ветхим. Доски, вытесанные из стволов бука, потемнели и замшели от сырости, а сквозь щели меж ними пробивалась осока и таволга. Путь был безлюден: отсутствие следов и сорная трава окутывали дымкой заброшенности эту странную дорогу, из чего мы заключили, что были ещё впереди. По взмаху руки Комаргоса отряд двинулся вперёд, и мостовая заскрипела всеми балками.

Настил был слегка приподнят над водным зеркалом заводи и болотными кочками. Мрачные воды источали запах ила, развеваемый по округе туманным дыханием болота. Ойко был готов поклясться, что мы были здесь не одни, и что он видел здоровенного парня, прошмыгнувшего перед нами. Мы помчались вдогонку за человеком в капюшоне, но он как сквозь землю провалился. Через пятьсот шагов нас ожидала другая находка. Высокие зловещие очертания выросли из тумана. Это были слегка покосившиеся священные колья, на которых тлели старые трофеи: оружие и гроздья черепов. За ними дорога резко обрывалась, уходя под затянутую пеленой стоячую воду. Все мы в ужасе остановились. Некоторые выругались, другие стали делать защитные жесты.

– Да чтоб тебя! – рявкнул Комаргос. – Это не дорога, это неметон!

Он грубо обозвал Матуноса и попросил Суагра принести ему самое лучшее копьё. Дойдя до края настила, он поднял оружие вверх, держа его двумя руками не в стойке вызова, а в жесте подношения дара. В отряде все приумолкли и воздели руки к небу ладонями к земле. Немного помешкав, и мы с Сеговезом последовали примеру воинов.

– Услышь меня, бог Преисподней! – провозгласил одноглазый богатырь. – Мы пришли к тебе без злого умысла, мы не желали тревожить покой твоего святилища. Воины, которые предстали пред тобой, – благочестивы. Они чтут таинства подземного мира. Если мы оскорбили тебя своим присутствием, то умоляем смилостивиться над нами. Дабы загладить нашу вину, я жертвую тебе своё копьё. Это моё самое ценное оружие. Меня наградил им в былые времена Амбисагр из Аварского брода, Верховный король битуригов. Оно верой и правдой служило мне во всех сражениях. Я приношу его тебе в дар, повелитель Подземного мира. Пусть оно восславляет тебя, как меня самого. Взамен я прошу тебя не гневаться и позволить нам уйти с миром.

Комаргос разломил копьё о бедро и бросил обломки в болото. Затем мы поспешили развернуться и тем же путём пошли обратно. Ойко никак не мог унять дрожь – он вдруг осознал, что силуэт, который ему померещился, не был человеческим. Его тревога передалась всему отряду. Амбакты Комаргоса косо поглядывали на меня и брата. В этой сумятице мы невольно оказались участниками священного обряда, хотя ещё не были пострижены в воинов. Случай или злорадство какого-то бога сыграли с нами злую шутку, ибо одним своим присутствием во время возношения требы мы нарушили запрет.

Плутать в священном месте – дело гиблое, и тому найдётся немало причин. Одна из опасностей, которая там поджидает, – выйти из него в другом времени. По этому болоту мы прошли в общей сложности не более лье без малейшего промедления, но час уже был поздний, когда мы выбрались из топи и попытались сориентироваться в хрупком вечернем свете. Драгоценное время было упущено.

Мы сделали огромный крюк, обходя священное место по левому краю, и в конце концов нашли реку. Но было слишком поздно. Арверны догнали нас и даже опередили. Вытянувшись в шеренгу вдоль крутого берега, они ждали нас во всеоружии. Они преграждали нам путь.


На взъерошенном лугу, где топорщились кусты валерьяны и бодяка, отряд Троксо стоял к нам лицом. Вероятно, мы могли бы обойти его, добраться до зелёной гривы деревьев, опустивших свои корни в бегущие воды, и скрыться, но постыдные уловки были не в наших правилах. Арверны вызывали нас на бой – мы не могли отказаться от такой чести.

В мгновение ока мы выстроились напротив них. Комаргос и Сумариос быстро выпрыгнули из седел и вскочили на повозки. Суагр держал за поводья скакунов одноглазого богатыря, а Куцио правил конями нашего наставника. Оба богатыря направили упряжки прямо на ряды противника. Арверны приветствовали браваду свистом и насмешками. Тут из вражеского отряда резво выскочила повозка Троксо и, подлетая на кочках, пронеслась вдоль всей шеренги. Старик Эпосогнатос, его возница, погонял лошадей одним лишь голосом.

Мы были измотаны долгой гонкой минувших дней, подавлены злополучным происшествием у неметона и, сверх того, уязвлены дерзостью арвернов. Сердца наши воспламенились яростью, а грудь распирало от прилива новых сил. Грозно потрясая щитами и оружием над головой, мы взвыли от разочарования и злости. Из вражеских рядов послышались ответные вопли. Кони заржали, псы Троксо, бешено мчавшиеся за его колесницей, залились диким лаем, и вздрогнула река от прокатившегося по ней свирепого шума.

Впервые я познал пьянящее упоение боя. Оглушающие угрозы врага, его острые копья и точёные мечи, дожидавшиеся своего часа, дыхание смерти в лицо, боевой дух моих сотоварищей – всё это окрыляло меня, покрывая тело мурашками. Я ощутил, как пламенный и неистовый восторг ударил мне в голову с силой молота по наковальне. Я поддался порыву сокрушительной ярости, я с братом, Сумариос и Куцио вместе с нами, и Комаргос, и весь отряд, и оба отряда, битуриги и арверны. Волна гнева захлестнула воинов, покорёжила наши мужественные лица, исказила наши голоса. Копья и дротики взметнулись ввысь в величественном бранле[58], как вздымаются рога оленя[59] в последнем взмахе перед схваткой. Обнажённые мечи переливались змеиной кожей. Сплочённые щиты, отчеканивая такт, лязгали друг о друга, и округа содрогалась то громким скрежетом железа, то гремучим раскатом камнепада. В угрожающих гримасах, непристойных жестах и гневных взглядах бурлил нелепый ужас.

Казалось, нечто зловещее и неотвратимое надвигалось на нас. Комаргос ответил на кичливость Троксо. В один миг он приказал Суагру направить повозку прямо на арвернского богатыря. Оглушающий доселе гвалт поднялся с новой силой. Шеренги враждующих насторожились, выставив вперёд щиты и взметнув лезвия мечей в ожидании натиска. И только место, отведённое под манёвры упряжек, разделяло стороны противников. Из-под колёс обеих повозок, кружившихся друг перед другом, летела скошенная трава, насыщая воздух душистым ароматом раздавленной мяты.

– Я Троксо, сын Уосиоса Свинопаса, сына жреца Брогитара! – провозгласил арвернский богатырь, держась одной рукой за ивовый борт кузова. – А кто ты будешь таков? Как смеешь ты шастать по землям короля Элуорикса со сборищем неповоротливых увальней?! Назови своё имя, чтобы я решил, достоин ли ты пасть от моей руки!

– Ты всего лишь нерасторопный пентюх, если не узнал меня, ничейный сын! – плюнул одноглазый. – Я Комаргос, сын Комбогиомара, короля секванов, сына Боннориса, короля секванов! Уйди с дороги со своими прихвостнями сию же минуту, когда ты осознал свой промах и трепещешь от страха!

Троксо грозно рассмеялся в ответ, раздувая от презрения ноздри.

– Убирайся прочь, калека! – прыснул он. – Твоя испорченная рожа потянет только на полтрофея. Она будет портить вид рядом с головой Эласа Тарбеля, которого я сразил перед тем, как вернуть петрокорам тридцать украденных им жеребцов.

– А достойнее добычи, чем черепушка конокрада, у тебя не найдётся? – рассмеялся Комаргос. – Богатыря, который лишил меня глаза, именуют Ремикос, сын Белиноса, короля туронов. Он пал от моей руки на поле битвы в тот же самый день, что и его брат Сакровез!

– Нашёл чем хвастаться! В битве Солониона я в одиночку сражался с двумя солдурами короля каваров. Их черепа красуются отныне на косяке моего жилища, а оба глаза до сих пор при мне, чтобы с презрением взирать на того, кто для короля не вышел рожей!

Пока богатыри поносили друг друга, их повозки продолжали вращаться, вовлеченные в гигантский круговорот воронки. Колёса в железной оправе и низкорослые кони поочерёдно на волосок проскальзывали от обоих рядов амбактов и чудом не натыкались на торчащие из них острые копья. Казалось, будто сам дух поединка, закруживший в вихре вывороченные комки земли и пучки подкошенной травы, хлестал нас наотмашь по щекам. Псы Троксо, заливаясь лаем, скакали посреди всей этой суматохи и насилу успевали уклоняться от копыт, которые в любую минуту могли переломать им хребты.

– Думаешь, что ты первый остолоп, который смеётся нам моим шрамом? – огрызнулся Комаргос, оскаливая зубы. – Когда я впихну твои рыжие лохмы в мой сундук, сможешь поболтать там об этом с Матумаром Беловаком, который однажды спросил меня у ворот Братуспантиона, хорошо ли я вижу одним глазом.

– Мне не обязательно лишаться головы, чтобы поболтать с покойником, – ухарствовал Троксо. – Каждую ночь я перекидываюсь словцом с Артахом, магом в золотом шлеме, которого я сразил на берегах Олта[60] во время войны с амбронами. Не проходит и ночи без того, чтобы его голова не пришла поплакаться ко мне во снах, упрашивая меня соединить её с останками тела.

– И что с того? Ты думаешь, что силён, потому что обкорнал амбронского жулика? Я же три дня и три ночи преследовал Моригеноса! Я самолично гнался за гутуатером[61]! Это произошло на исходе битвы в Амбатии после краха противника, и мой выколотый глаз ещё кровоточил! Целых три дня и три ночи! И чтобы избегнуть моей кары, кудесник оборотился кабаном и умчался в туронские леса! Так и ты, страшись моего гнева, рыжеголовый сын свинаря!

Резким движением одноглазый богатырь бросил дротик прямо в грудь старого Эпосогнатоса. Троксо молниеносно выставил свой щит перед кучером, и дротик отскочил от него. В ту же секунду он метнул собственное оружие. Бросок, казалось, не был прицельным, ибо дротик летел слишком низко, но на самом деле он был коварно рассчитан. Древко воткнулось наискось между спицами колеса и встряло в ось как раз в тот момент, когда колесница Комаргоса взяла разгон. Лошади взбрыкнули, как только почувствовали, что дышло и ярмо перекосились. Несмотря на всю сноровку, Суагр начал терять управление конями. Эпосогнатос резко развернул свою бигу, чтобы перерезать путь упряжке Комаргоса и полностью обездвижить её под радостные ликования арвернов.

И тут впервые я увидел, как Комаргос совершил небывалый трюк. Наши военные колесницы – упряжки лёгкие, созданные для маневров, ивовые борта у них лишь по бокам, а спереди кузов открытый. Когда одноглазый богатырь почувствовал, что упряжь начала метаться, он ринулся вперёд. Зажав в руке пику, он запрыгнул на круп лошади, и, резко оттолкнувшись, будто взлетев с места, пролетел над головами лошадей и, как молния, ударил по повозке противника. От сотрясения она хрустнула, и Комаргос отскочил от неё, словно кожура каштана, упавшего с дерева. Он всем своим весом свалился на Троксо и его кучера, и трое воинов покатились по траве.

Досадное падение оглушило Эпосогнатоса, будто обухом по голове. Троксо и Комаргос же вскочили на ноги резво, как хорьки, однако в кувырке они растеряли оружие. От удара о землю у одноглазого, ухватившего пику обеими руками, выбило щит. Рыжеволосый богатырь, метнув дротик, не успел схватить копьё, зато щит у него остался. Правой рукой он молниеносно выхватил из ножен длинный меч, хоть и был тот сейчас несподручен: слишком короткий по сравнению с копьём противника и слишком увесистый для пешего боя. Его псы, разбежавшиеся врассыпную при этом падении, тут же накинулись на Комаргоса, разъярённо оскалив клыки.

– Троксо! Чёртовы твои псы! – кряхтел Сумариос. – Отзови их немедля, не то я прикажу перебить их!

Несмотря на оглушительный гул в гуще отрядов, арвернский богатырь услышал предупреждение и закричал: «Буро! Мелинос! Ну-ка цыц!» Псы, скалясь, поджали хвосты, всё ещё порываясь покусать неприятеля, однако не посмели ослушаться хозяина и спрятались в траву неподалёку.

Противники стали медленно кружиться друг возле друга. Чтобы поточнее прицелиться, Комаргос держал копьё горизонтально, на уровне уха, направив его в лицо Троксо. Тот держал меч наготове, в отведённой назад руке, осознавая, что сможет ранить одноглазого, только проскочив под его пикой. Комаргос сделал несколько ложных выпадов копьём, и каждый раз острие натыкалось на щит противника. С точным расчётом и умеренной силой он под разными углами направлял косые взмахи, но Троксо всякий раз отбивал их с натренированным щегольством. Одноглазый не спешил наносить удары, и неопытному наблюдателю могло показаться, что он щадил противника. Но это была лишь видимость: он следил, прежде всего, за тем, чтобы его копьё не пробило щит арверна. Это привело бы в негодность оба оружия и уравняло силы соперников, вынудив их сражаться на мечах. Держа пику обеими руками, Комаргос берёг свои силы и выматывал Троксо, который продолжал вертеть щит одной рукой, принимая все удары на этот кулак. Рыжеволосый воин тем не менее и не пытался уклоняться. Напротив, когда Комаргос принимался его изводить, нацеливая выпады в разные стороны, он сам стремился ударить по наконечнику копья оковкой щита или умбоном. Он прекрасно понимал каверзный замысел одноглазого воина и ждал только момента, когда сможет подцепить краем щита тыльную сторону наконечника, чтобы выбить оружие из рук противника и прорваться сквозь заслон. Комаргос же был слишком опытен, чтобы позволить провести себя такой простой уловкой.

Желая переломить ход битвы в свою пользу, Троксо стал чередовать приёмы. Он то водил рукой из стороны в сторону, прокручивая в ней щит, тем самым пытаясь отвести в сторону копьё одноглазого, то внезапно раскрывался в защите, стараясь зажать наконечник пики мечом и щитом. Неожиданно он скользнул в сторону, поджав ноги в коленях и втянув голову, чтобы сбить Комаргоса с толку и ранить его тыльной стороной меча в колено. Но секванский герой всякий раз делал либо шаг назад, либо неторопливо уклонялся, а Троксо дышал всё тяжелее, так как силы его были на исходе.

Решившись на отчаянный шаг, он изо всех сил запустил в противника мечом. Длинное железное лезвие, вращаясь и рассекая воздух, со свистом пронеслось к горлу одноглазого. Тот непроизвольно выставил древко копья и отбил меч, но при этом лишился защиты. Троксо набросился на Комаргоса и с размаху хватил по нему умбоном, а затем отбросил щит и поднял пику. Оба воина вцепились в копьё, борясь друг с другом за него. Воткнув наконечник копья в мягкую землю, Комаргос опёрся о древко, как о шест, и с раскрутки зарядил рыжему пяткой в живот. Тот тоже начал лягать недруга, даже резвее него самого, а затем быстро откатился назад, к брошенной колеснице одноглазого. Ликуя, он потянулся к оси колеса и выдернул свой дротик. Тот был короче пики, зато и легче неё – бросать его было куда удобнее. Силы соперников уравнялись.

Теперь пришёл черёд рыжеволосого воина томить противника, медленно обходя одноглазого, испытывая его терпение и делая вид, что вот-вот бросит дротик. Комаргос держал своё копьё под наклоном, подняв конец древка вверх и направив наконечник к ногам противника. В этой стойке он мог быстро взмахнуть им, чтобы отбить очередной бросок. Оба воина вновь начали поносить друг друга: одноглазый – высокомерно и грубо, рыжеволосый – насмешливо. Каждый подначивал соперника, пытаясь навести его на ошибку.

– Эй, Троксо! Поднатужься ещё чуток, и ты станешь весить меньше.

– Даже и тогда, Комаргос, это едва ли уравняет нас с тобой по силе.

– Давай же, рыжавый, бросай свою цацку!

– Я могу ведь и в тебя попасть. Негоже бить калеку.

– Поэтому ты отошёл так далеко? Ты боишься калеку?

– Вблизи я не могу выносить твою гнусную рожу.

Они продолжали передвигаться боком, но чем больше дразнили друг друга, тем меньше следили за брешами в обороне противника. Троксо всё дольше задерживал дротик на плече, копьё Комаргоса всё ниже клонилось к земле. Вконец измучившись, одноглазый воин воткнул копьё в землю и, ударив себя кулаками в грудь, разгорячённо выпалил:

– Давай же бросай! И покончим с этим! Я сыт по горло этой болтовнёй! Я здесь, чтобы драться, а не языком трепать!

Вызов был безрассудным. Нужно было обладать невероятной проворностью, чтобы уклониться от дротика, брошенного метким стрелком Троксо с расстояния всего нескольких шагов. Рыжий богатырь рассмеялся, сделал вид, будто вот-вот метнёт дротик, но вместо этого лишь вяло воткнул оружие перед собой.

– Не обольщайся, – усмехнулся он. – Я удавлю тебя голыми руками.

И безоружный он направился прямо на Комаргоса. Богатыри с остервенением вцепились друг в друга, и их крепкие руки сплелись в тугом замке. Пошатываясь на ногах, они из последних сил рывками сотрясали противника, а затем вдруг оба рассмеялись, не прекращая сдавливать друг другу горло.

– Арвернский боров!

– Секванский пёс!

– Однажды я прикончу тебя.

– Это я пущу тебе кровь.

Одноглазый воин потрепал рыжие вихры Троксо, а рыжеволосый богатырь похлопал по бокам одноглазого. Так они и остались стоять на вытянутых руках, громко стукаясь головами и глядя друг другу в глаза, изображая косые улыбки. Подбадривания и воинственные возгласы амбактов сменились скабрезными выкриками.

Так соединились два отряда.

Объединение не положило конец гонке. Оно лишь помогло битуригам и арвернам сообща переправиться через Круэзу. Все броды на ней были затоплены, но некоторые всадники из отряда Троксо всё же повели коней в воду, чтобы вплавь добраться до лемовисских берегов. Рыжеволосый богатырь знал жителей Ацитодунона. С их помощью повозки и остальные лошади на двух паромах были доставлены на другой берег. Перед тем как снова двинуться в путь, оба отряда остановились на привал в деревне.

Ацитодунон оказался всего-навсего пограничной заставой, горсткой изб, ютившихся в остроге. Там мы встретили лишь детей, женщин, да пару стариков; бойцы же, откликнувшись на военный призыв Тигерномагля, покинули свои дома вот уже как пол-луны. Лодочники поведали нам тревожные слухи: якобы амброны, переправляясь через Дорнонию, повадились разорять лемовисские земли, и, бывало, доходили до самой Аржантаты. Один из тамошних принцев по имени Мезукен завладел их старой крепостью на крутом яру, с высоты которого наводил ужас на близлежащие деревни.

Надо было спешить более чем когда-либо. Превозмогая усталость, пробравшую нас до самых костей, мы продолжили путь. Оба отряда отныне скакали рысцой плечом к плечу. Оставался последний рывок: через три дня мы должны были достигнуть Аржантаты. Амбактам Комаргоса гонка давалась намного тяжелее, чем воинам Троксо, так как битуриги отшагали вдвое больше пути, чем арверны. Труднее всех было Ойко. Пот тёк с него градом, и дышал он сбивчиво, не в силах перевести дух.

В первый день шествия по земле лемовисов нашему взору открылся безмятежный край. Мимо ферм и селений мы шагали по праздным лугам, по ухоженным, но безлюдным нивам. Для весеннего сева уже кое-где были вспаханы поля. Подчас нам попадались даже сохи, оставленные в борозде, без пахарей и без упряжки. По мере нашего продвижения население всё больше редело. От этого края, покинутого защитниками, веяло страхом грабительских набегов. Время от времени в лесах нам случалось натыкаться на стада оленей и косуль. Их скопления свидетельствовали о заброшенности дорог. К тому же звери всегда убегали от нас налево, что считалось плохой приметой.

На следующий день картина гнетущего запустения предстала перед нами более явственно. А природа вокруг, к изумлению, была чарующей: сияло яркое солнце, лиственный покров в лесах был уже густым, тёплый бриз шептался в кущах и приятно освежал. Меж тем дороги зарастали высокой травой, пахотные поля превращались вновь в пустошь, и мы заприметили даже пару оленят, пасущихся в саду одной заброшенной фермы. Страдания Ойко теперь стали заметны всем окружающим. Лицо его перекосилось от натуги, и передвигался он короткими перебежками, так как поспевать за строем ему было невмоготу. Порой он волочил ноги, опираясь на своё копьё, как на посох. С утра он ещё пытался наверстать разрыв, который образовывался между ним и остальными воинами, но уже после полудня сильно отстал.

Вечером Ойко долго не мог добраться до нашего лагеря. Мы разбили его на хуторе, который жители покинули совсем недавно, судя по ещё не остывшему пеплу костров. Он вышел к нам на свет, когда лошади были уже распряжены и накормлены, а мы вкушали скудный ужин, устроившись вокруг огня. Этот переход он завершил шагом, и ночная мгла, по которой он шёл, кругами растеклась под его впалыми очами. Ойко повалился ниц, не проглотив ни крохи, и только через некоторое время смог собраться с силами. Затем, с печатью глубокой усталости на лице он поднялся на ноги и предстал перед Комаргосом.

Одноглазый воин, доедавший остатки ужина, не удостоил его и взглядом. Он так и остался сидеть в своей позе со скрещенными ногами на грунтовой площадке перед хижиной, которую облюбовал себе для ночлега, и лишь некоторые из его амбактов сухо поприветствовали Ойко. Даже при алом отблеске пламени бедняга был бледен, как полотно. Своим болезненным видом он невольно вызывал сострадание. Товарищи его угрюмо молчали, предугадывая поворот событий.

– Я сяду, – произнёс Ойко, тяжело дыша, – вконец вымотался.

Он плюхнулся наземь перед Комаргосом в обмякшей позе, положив кулаки на разведённые в сторону ноги и опустив голову. Он сидел в середине круга, что было вопиющим нарушением обычая, ведь только борцы или барды могли по праву занимать это место. Это означало только одно: Ойко собирался сказать нечто очень важное. Богатырь с любопытством поднял глаза на своего воина.

– Не буду ходить вокруг да около, – продолжал Ойко. – Говорить я не мастак, да и ног под собой не чую, чтобы держать красивые речи. Я выложился весь, мо́чи больше нет. Последним в Аржантате буду я.

Одноглазый воин сперва дожевал оставшуюся краюху хлеба, неспеша проглотил её, затем выпил полную кружку эля.

– Ты ещё держишься на ногах, – заметил он. – Я знаю тебя, Ойко, силы у тебя есть. Поднажми ещё чуток и, глядишь, проскочишь перед носом какого-нибудь слабака. А там уж у тебя будет пара-тройка ночей, чтобы оклематься.

Амбакт уныло помотал головой:

– Нет, на сей раз мне крышка, и я ничего не могу поделать. Это началось ещё с неметона, когда я разглядел этого, сами знаете кого. Я увидел то, чего не должен был видеть. Там подхватил хворь, и теперь сгораю от лихорадки. Меня знобило всю прошлую ночь напролёт, и тот призрак говорил со мной.

Он вяло потряс рукой возле уха:

– Он звал меня. Он шептал мне, что занемог я из-за того, что моя душа покинула тело и осталась там, на болоте, потому-то я и могу его слышать. Стоит мне закрыть глаза, как я снова вижу ту тухлую воду – и только от одного её вида в моих жилах стынет кровь.

От изнеможения язык его заплетался, будто в хмельном угаре.

– Я не думал, что уйду так, – сокрушался он. – Уж лучше бы я… Да я даже и не знаю, что лучше… Ну да ладно, раз всё равно дни мои сочтены, пусть всё уладится должным образом. Последним буду я. Сомнений в этом больше нет, и никуда тут не денешься, поэтому я предпочитаю решить всё сам, чем потом это сделают другие за меня. У меня есть к тебе предложение, Комаргос, сын Комбогиомара. Ты знаешь меня, ведь я долго служил тебе: я храбрый воин. Я сражался в шести войнах, после которых на теле моём остались девять шрамов. Семь из них я получил, сражаясь лицом к лицу с противником, да и два других также не зазорны. Один достался мне в ловушке, устроенной нам окаянными туронами в карнутском лесу, а второй – когда один из сотоварищей бросил дротик вкось и попал в меня. К тому же я сразил свою долю врагов, краснеть за себя мне нечего. Так вот что я хочу предложить тебе: я жертвую собой, Комаргос, моя голова достанется тебе. Пусть уж она будет хорошим трофеем, чем я стану плохим товарищем в грядущей войне. Взамен я прошу, чтобы ты даровал моей семье столько же коров, сколько шрамов у меня на теле, и чтобы ты вооружил моих сыновей, когда им придёт срок воевать. Так я уйду спокойнее.

Волна возмущения прокатилась по лагерю. Многие повскакивали с мест, возбуждённо размахивая руками, одни принялись осыпать его гневными упрёками, призывали одуматься, другие – словами поддержки, уверяли, что впереди ещё много лет жизни. Были и такие, кто ополчился на Комаргоса, угрожая отказаться от похода, если он примет подобное предложение. Мой брат хотел произнести речь посреди этого переполоха, но Сумариос удержал его за плечо, наказывая сидеть смирно.

– Ты ещё не стал воином, – прошептал он. – Какими бы благими не были твои намерения, такое вмешательство расценят как оскорбление.

Я же смекнул, что правитель Нериомагоса сказал вслух намного меньше, чем подумал на самом деле. Наше присутствие во время вознесения требы принесло несчастье и посеяло беспокойство в битурижском отряде. Болезнь, которая обрушилась на Ойко, только подтверждала совершённое святотатство, поэтому время для выступления было весьма неподходящее. Огорчённый Сеговез уселся на место. Внутри у него всё бурлило. В гуще криков, оглушавших нас со всех сторон, он сам до конца не осознавал того, что только что решился предложить: одолжить Ойко свою лошадь.

Комаргос терпеливо ждал, пока улягутся вопли.

– Все вы, хлопцы, лихие храбрецы, – рявкнул он, – но также и большое сборище болванов. Осознаёте ли вы, какое железное нутро надо иметь, чтобы отважиться на то, что сделал Ойко? И чем вы ему на это ответили? Хором околесицы?

Пренебрежительная гримаса застыла на его лице.

– Знает ли хоть кто-нибудь из вас, как сгинет? – продолжал он. – Ты, Гиямос, знаешь? А ты, Оргет? Нет? Тогда не разевайте рты. Даже я ни шиша не знаю, как именно околею. Там, наверху, я сто́ю не больше вашего. Я мечтаю сложить голову на поле брани, когда поседею и возьму от жизни всё. Чёрта с два! Все мы с большим успехом можем проворонить свой час. Иных юнцов убивают непорочными, а старики доживают до седин, хоть немощны с давних пор, не говоря уже обо всех тех, кто пропадает зазря, захлебнувшись во время попойки или поломав хребет при падении с лошади. Подумайте об этом и послушайте Ойко! Он болен, он может подвергнуться позорной смерти и поэтому выбирает красивый конец. Жизнь сделала его воином, и как воин он вправе выбрать свою смерть. А вы верещите здесь, как бабы! Вы отвергаете его последнюю волю из-за того, что он ваш товарищ? Потому что вам будет его не хватать, вы сбиваете его с толку? Вынуждаете его принять ваши иллюзии? И всё равно издохнуть назавтра, но в позоре?!

После его слов, произнесённых с еле сдерживаемой яростью, воцарилось молчание. Волнение постепенно спадало. Амбакты выслушали тираду растерянно, переминаясь с ноги на ногу, словно дети, не ведавшие, как теперь поступить.

– Я принимаю твоё предложение, Ойко, сын Карердо, – подытожил одноглазый. – И к девяти коровам я добавляю десятую – за твой последний шрам.

Больной кивнул.

– Я рад, – произнёс он глухо. – Пусть я не вернусь с этой войны, но всё же получу добычу.

– С завтрашнего дня, благодаря тебе, нам больше незачем гнаться. В знак уважения мы будем сопровождать тебя в земли Аржантаты. Тебе останется самому пройти только последний отрезок пути.

– Последний отрезок пути всегда нужно проходить самому, не так ли?

– Я горжусь тем, что ты служил в моём отряде. Когда я вернусь в Аварский брод, я не только вооружу твоих сыновей, я закреплю их лично за собой. Если они похожи на тебя, мне не придётся сожалеть о своём решении.

На следующий день мы вступили на оспариваемые земли: в край, населённый воронами и разбойничьими шайками на лоне потревоженной природы. Что есть война? Ваши рапсоды и наши барды совершают одинаковую ошибку: они воспевают лишь оружие, могучее тело, перемешавшуюся гущу, слёзы да похоронные костры. Они кроят из этого лишь красивую историю. Однако пойти на войну – это как очутиться по другую сторону жизни. Это как попасть в соседний мир, привычный, но всё же иной. Это бурлящий котёл шума, суеты и ошибок. Это зарождение лжебратств и беспричинной ненависти. Это сражение с неведомыми и ускользающими от взора духами. Заброшенные амбары, заросшие сорняками поля, страх, скрывающийся за каждым поворотом дороги, порой – смерть от копья друга, порой – сочувствие во взгляде врага. Война – это водоворот. Это движение.

И оттого-то мы, кельты, так пристрастились к войне. Победить, пасть – какая разница? Главное – очутиться в нужном месте и в нужный час там, где царит сумятица. И в этот хаос войны входил Ойко, плетущийся в каком-то отупении со взглядом, уже обращённым в иной мир. В течение почти всего дня мы подстраивались под него, чтобы он не чувствовал себя в одиночестве. Сумариос и Комаргос считали долгом чести подменять друг друга возле него. Они ехали шагом, говорили с ним мало, чтобы не утомлять его слух, ибо было заметно, что шёл он из последних сил, с трудом переставляя ноги. Никто не осмеливался предложить понести за него копьё и щит, опасаясь обидеть его. Но как только лихорадка принималась сушить его горло, ему всегда с готовностью протягивали пять-шесть фляжек с водой. Некоторые приговаривали при этом с утешением:

– Держись, Ойко, уже недалеко.

– Крепись, мы почти дошли!

Арверны, на свой лад, тоже уважали выбор больного. Они шли впереди, невзирая ни на что, дабы не оставалось никаких сомнений в том, кто пришёл последним. Между тем Троксо приказал своим амбактам двигаться неспешным шагом и, когда самые шустрые начинали разгоняться, окрикивал их, чтобы они уняли прыть.

Большую часть дня мы спускались по крутым склонам долины. Мы следовали течению небольшой речки, то резвой, как горный поток, а то сонной, словно лужа. В окутанных дрёмой рукавах водная гладь была устлана красовлаской, словно пухом. Вода манила свежестью и забвением. Троксо, знавший местность, говорил, что река называется Дюрна[62], однако битуриги предпочитали именовать её Дубисом, что на нашем языке означает «чёрный», ибо это мягкое ложе будто само зазывало в иной мир. Чуть ниже по течению, уже не так далеко, по словам арвернского богатыря, речка впадала в Дорнонию. В месте их слияния должен был открыться вид на Аржантату.

Повсюду в королевстве лемовисов громоздились бескрайние горы с тенистыми лесами. Неподалёку от русла реки отлогие берега были изрыты канавами. Отвалы грунта свидетельствовали о том, что здесь промышляли золотоискатели, однако выдры и цапли ныне нежились в реке, вернувшейся под их безраздельное господство. Скорбно зияли дверные проёмы разграбленных хижин, мимо которых мы проходили. Истоптанные копытами просёлочные дороги были усеяны сухими и выцветшими коровьими лепёшками. Однако единственная корова, которую мы здесь обнаружили, валялась на склоне дохлой, выпотрошенной воронами и волками.

К полудню мы добрались до устья реки. Широкая и беспощадная Дорнония извивалась, как длинный небесный дракон меж лесами и неприступными ущельями. Первое, что мы увидели, подойдя к Аржантате, – это марево, стоявшее перед городом и размывавшее часть горизонта. Над борами и холмами поднимались белые клубы дыма с грязно-серыми нитями, которые, играя, перекручивал ветер. Синеватая дымка зыбилась над кузнечными горнами, где клокотала зола. Казалось, что дымился весь город. Затем ветер разом донёс до нас ещё отдалённый глухой гул голосов и тяжёлое зловоние от скопища скотины и людей.

– Давно пора, – вздохнул Ойко.

Мы оставили его позади незадолго до того, как нашему взору открылся город. Некоторые прощались с ним так, будто никогда больше не увидят, хотя он в скором времени должен был нагнать нас. Ойко воспользовался передышкой, чтобы перевести дух, судорожно вцепившись руками в копьё. Он не поднимал головы и почти не проронил ни слова. Богатыри улучили момент расставания, чтобы облачиться в доспехи: в бронзовые кольчуги или простые нагрудники, в колоколообразные шлемы, а Троксо надел ещё и диковинные поножи. Они взобрались на колесницы, чтобы прошествовать остаток пути в воинском снаряжении.

Мы проехали последнее лье рысцой. За изгибом реки наконец показалась Аржантата. На холме, возвышавшемся над слиянием рек, город выгнулся гребнем. Издали виднелись только мощная линия укреплений и широкие открытые площадки, примыкающие к стене, выложенной снаружи сухой каменной кладкой. За ней скучилось тёмное месиво соломенных крыш, пышущих сотнями тёплых дымков. По военному кличу короля Тигерномагля прибыли толпы бойцов, и городище распирало от такого наплыва добровольцев. За земляной вал крепость изрыгнула кишащие людьми трущобы, толкотню на загаженной рыночной площади. Над этим снующим муравейником стоял монотонный гул, в котором перемешались крики животных и вопли людей. Пока мы поднимались вдоль излучины реки, он сделался значительно громче, ибо на стенах взвыли медные голоса карниксов. В тот же миг горстка всадников отделилась от крепостной стены и стремглав ринулась к нам, ощетинившись копьями. Троксо и Комаргос крикнули, чтобы мы развернулись к ним правым боком. Дружина лемовисов объехала нас с правой стороны. Троксо, узнавший предводителя всадников, вскрикнул:

– Здрав будь, Таруак! А ты всё так же бьёшь копытом в предвкушении доброй драки!

– Троксо! Ну наконец-то! – обрадовался один лемовис, облачённый в яркую льняную кирасу. – Это, часом, не секванец с тобой? Где это вы, чёрт возьми, шлялись? Битуриги Амбимагетоса прибыли уже три ночи назад! Король ждёт только вас!

В окружении всадников Таруака мы въехали во внутренние дворы города. При виде войска у нас с Сеговезом перехватило дух. Наши два отряда, ещё недавно казавшиеся такими громадными, были в миг поглощены оглушающей сутолокой. В ушах стоял рёв быков, ожидавших кувалды мясника. Мужичьё, понабежавшее из деревень, сновало под ногами лошадей. Перезвон наковален разлетался под ударом молота кузнецов и тележников далеко по округе. Мы вдыхали густой воздух, пропитанный удушливыми испарениями животных, едким запахом пота и раскалённой золы.

– Вы здорово припозднились, – крикнул Таруак, напрягая голос. – Одному из вас не сносить головы.

– Это уже решено, – ответил Комаргос. – Последний идёт позади нас. Он препираться не станет – даю слово.

Вопреки ожиданию лемовисские всадники повели нас не в глубь города. Они повернули к огромному пустырю, обнесённому рвом и частоколом. Изгородь была совсем свежей: светлая заболонь кольев ещё пускала смолу. Вход обозначался грубо вытесанными, но величественными воротами. Сверху их украшали прибитые в ряд бычьи головы, возле которых вились несметные тучи мух. Огороженный и просторный, как пастбище, участок оказался забитым битком. Нельзя было и шагу ступить, чтобы не натолкнуться на круп лошади, не задеть борта повозки, не споткнуться о бочки. Запах жаренного на вертеле мяса разносился по воздуху и смешивался с медовым духом эля. От густого дыма костров и едкой мочи скотины у нас защипало глаза. Повсюду раскачивались горластые полчища, теснившиеся вокруг откупоренных бочонков и костров, и едва ли меньше народу толпилось возле загона для лошадей и подвод. Везде были одни мужики, неряшливо одетые или полураздетые, с кинжалами и мечами за поясом, с плавающей походкой и глазами, налитыми пивом. Соревнуясь между собой, они осипшими глотками наперебой орали по пятнадцать песен разом, корёжа слух лавинами сквернословия.

Таруак подвёл нас к кругу героев, собравшихся подле двух дюжих мужиков и быка. Из толпы зрителей к нам обернулся молодой воин. Меня поразило его обаяние, его сверкающие ярко-зелёные очи. Он вопросительно кивнул в сторону Комаргоса, и одноглазый воин покачал в ответ головой. Красавец двусмысленно улыбнулся и перевёл внимание на зрелище.

Один из двух мужчин в центре круга был волопасом, которому было явно не по себе среди важных особ. Он держал на привязи весьма упитанную скотину пяти зим отроду. Бык от испуга ошалело вращал выпученными глазами и гадил под себя большими струями. Второй громила был явно из вояк. На шее у него блистал тяжёлый торквес, голубоватые подтёки обвивали голый торс, подчёркивая мышцы и гряды старых шрамов. Лицо его было искажено зловещим оскалом – шрамом, протянувшимся через одну щёку от уголка рта, который придавал ему навсегда застывшее ехидное выражение. Он держал секиру в левой руке, а правый кулак занёс над головой животного.

– О, Великий Огмиос, Повелитель Сильных, да услышь мои слова! – провозгласил он. – Я жертвую тебе этого быка! Это тридцатый бык, зарезанный с тех пор, как я бросил призыв к оружию! Я приношу его тебе в дар, чтобы отблагодарить тебя, ибо мои товарищи Комаргос и Троксо наконец прибыли, и теперь я смогу начать войну!

Разжав десницу, воин высыпал горсть ячменя на морду своей жертвы. Вслед за этим он быстро схватил секиру обеими руками, занёс её вверх и со всего размаха ударил ею за рогами животного. Острие так глубоко разрубило шею, что все воины вокруг бурными возгласами приветствовали силу удара. Бык грохнулся на колени, выплевывая язык, а затем повалился на бок, судорожно суча ногами. Тогда жрец отложил секиру, схватил острый нож для забоя скота и перерезал бычье горло сразу за подвилицей. Бык затих, и земля стала напитываться его кровью. Поднимаясь и разворачиваясь лицом к нам, мясник воскликнул:

– Чёрт побери! Как же долго вы волочились! Непросто было придержать этого быка до вас.

Так я познакомился с Тигерномаглем, сыном Кономагля, королём лемовисов. Стоит заметить, что этому человеку предстояло в дальнейшем сыграть значительную роль в моей жизни, хотя на первых порах он попросту ни в грош меня не ставил. Для него я был в лучшем случае безмозглым мальчишкой, в худшем – морокой. Он горячо поприветствовал Комаргоса и Троксо и сдержанно поздоровался с Сумариосом. Рядом с ним находился тот же молодой воин с пригожим лицом. Красавец в свою очередь удостоил арвернского героя лишь церемонным кивком, но одарил сияющей улыбкой обоих предводителей нашего отряда.

– Я, конечно, предполагал, что обскачу вас у самых ворот, – бросил он, – но никогда бы не подумал, что настолько переплюну! Как это вас угораздило? Если вы устроили пирушку за моей спиной, то поплатитесь за это!

Комаргос прыснул от смеха.

– Не хорохорься, как петух, – прорычал он. – Бьюсь об заклад, что в дороге ты вылез из кожи вон, пытаясь стряхнуть с хвоста Буоса. Толстяк только и ждёт повода перещеголять меня. А мы тем временем сделали крюк, побывав в Аттегии у твоей тёти. Пирушка, говоришь! Что ж, оба сына Даниссы теперь здесь, и это главное.

Сумариос положил руки на плечи мне и брату, намереваясь представить нас, и я почувствовал что-то отцовское в этом прикосновении. Юный герой повернулся к нам.

– Приветствую вас, кузены, – улыбнулся он. – Я Амбимагетос. Рад, что вы с нами. Теперь мы вместе сможем задать жару этим проходимцам, считающим, что мы будем плясать под их дудку.

Странное ощущение. Почти достигнув мужеских лет, мы знакомились с сородичем, которого ни разу в жизни не видели и который принадлежал к ненавистной ветви в нашей семье. Однако битурижский принц обращался с нами по-дружески приветливо.

– Я Белловез, – по долгу старшего брата назвался я первым. – А это мой брат, Сеговез. Для нас честь познакомиться с тобой… кузен.

Амбимагетос плутовато усмехнулся.

– Какая учтивость! – заметил он. – Как погляжу, вы оба получили королевское воспитание.

Задерживая изумрудный взгляд на Сегиллосе, он добавил вкрадчиво:

– У вас и кровь королевская. Когда мы острижём тебе волосы, ты будешь безумно похож на моего отца.

Сеговез тут же разважничался, конечно же, по своей наивности. Нельзя всё же отрицать, что подобная похвала от Амбимагетоса была лестной. Сегиллос был, безусловно, хорош собой, он был гораздо красивее меня. Во времена, когда я ещё был скован тисками зависти к нему, я полагал, что разница в возрасте обернулась против меня: младший брат сохранил юношеское обаяние, которое я уже утратил. И, конечно же, я тешил себя надеждами, что это дело времени. Но позднее, когда Сеговез станет полноценным мужчиной, он расцветёт и превратится в великолепного воина, с лёгкостью располагающего к себе всех вокруг и волнующего сердца девушек, которых, в отличие от всего остального, он не замечал. Сегиллос просто-напросто унаследовал красоту нашей матери, и именно эти знакомые черты и привлекли внимание Амбимагетоса. Однако любезности битурижского принца это не умаляло: поскольку если Сеговез был пригожим, то сам Амбимагетос буквально лучился красотой с ореолом радужной харизмы. Возможно, что подобное очарование придавала ему врождённая властность, проистекающая из его положения. И, безусловно, ему добавляли притягательности гармоничные черты лица, глубокий тембр голоса, краски лета, искрящиеся в его очах. Лишь спустя много зим, во время ночного сражения с чародейкой Приттус, я понял, в кого принц такой обворожительный. Однако в день знакомства с Амбимагетосом я был ещё далёк от обстоятельств, при которых узнаю истинную разгадку его пленительных чар. Мысленно я лишь обругал глупого Сегиллоса, так легко позволившего заморочить себе голову.

В то время как мой брат, развесив уши, вкушал похвалы, а меня снедали сомнения, Амбимагетос повернулся к воинам, которые намеревались разделать бычью тушу.

– Не так ли, Буос? – окликнул он его. – Кузены мои королевской масти!

Один из рубщиков мяса поднял на нас глаза. Вооружившись разделочным ножом, он нарезал уже один окорок забитого животного. И хотя сидел он, опираясь одним коленом о землю, он поражал своим могучим торсом, мощной шеей и плечами, заточенными под киль корабля. Он бросил на нас мрачный взгляд, и ледяной кулак сдавил моё сердце. Я пытался не подавать вида, но этот низкий лоб, распухшая ряха и приплюснутый нос безжалостно разбередили моё прошлое, перенеся меня на десять зим назад. От резкого потрясения у меня потемнело в глазах. Моя юношеская самоуверенность улетучилась в тот же миг. Я снова был мальчишкой, державшимся за руку матери одним хмурым пепельным утром – единственное воспоминание, оставшееся у меня об Амбатии. В числе всадников, показавшихся из дыма пожарищ и разграбленных хижин, вместо отца, которого я ждал, в его седле скакал Буос. За десять лет он, возможно, потучнел, похоже, слегка поседел, но равнодушная жестокость и грузное телосложение не изменились. Он навсегда остался одним из самых ужасных призраков моего детства.

Буос знал, разумеется, кто я такой, но он меня не узнал. Я интересовал его гораздо меньше мяса, из которого он намеревался ухватить себе лучший кусок. Его свинячьи глазки уже успели обшарить моего брата.

– Иначе и быть не может, – поддакнул он до странности писклявым голосом. – Хорошие телята.

И одним взмахом резака он отсёк окорок быка.

По счастью, Тигерномагль прервал эту тягостную сцену. Он пожелал тотчас же начать пиршество, чтобы отпраздновать прибытие последних воителей, и громко созывал всех снова занять места вокруг жертвенного быка. Отряды амбактов были распущены и смешались с толпами воинов, а герои остались в кругу почётных гостей при короле лемовисов. Сумариос был в их числе, и поскольку мы с братом состояли у него на службе, также остались с богатырями. К нашей радости, Сумариос занимал не самое высокое положение в этом окружении. Если Комаргос, Буос, Троксо и Амбимагетос расположились подле короля, то нас отсадили довольно далеко. Я смог немного расслабиться и прийти в себя.

Немало времени ушло на то, чтобы пожарить мясо, не предназначавшееся богам, однако Тигерномагль вознамерился чествовать своих гостей без промедления. Он приказал подать нектар, уготованный для принцев и героев. Двое кравчих принесли огромную пузатую вазу, которую держали за две фигурные ручки. Подобная утварь с покрытием из бледной керамики и изящной резной отделкой была мне в диковинку, ибо ничем не была схожа с нашей тёмной глиняной посудой ручной работы. Не смейся надо мной: моё детство прошло в невежестве, да и амфор у нас не водилось. Богатыри же знали ценность роскошного подношения и воздали должное щедрости государя. Гром рукоплесканий прокатился по лагерю с каким-то радостным предвосхищением, что ещё больше распалило моё любопытство. Виночерпии с осторожностью водрузили амфору на треножник перед Тигерномаглем. Ваза явно притягивала жадные взгляды воителей, и, если приглядеться, её телесный цвет, округлые бедра, на которые опирались две тоненькие ручки, напоминали принесённую в дар обнаженную женщину. Звучно выдохнув, король достал из ножен длинный меч, и герои загомонили пуще прежнего. Резким ударом клинка он отсёк глиняное горлышко, и из обезглавленного тела амфоры хлынула «чёрная кровь». Божественный букет тут же разлился по округе, заглушая собой все другие запахи и миазмы. Впервые я вдохнул душистый аромат этого солнечного напитка с лёгким бальзамическим оттенком, повеявшим благоуханием роскоши, цветов и пряностей.

На безрыбье и рак рыба. Ты считаешь меня варваром, но Тигерномагль показался бы тебе ещё большим дикарём. У него не было крате́ра, поэтому он приказал выплеснуть вино в деревянную кадку. Тягучий тёмный нектар с напевным журчанием перелился в неё. Вопреки вашим обычаям, не разбавляя напиток, виночерпии погрузили в него бронзовые ковши и стали потчевать гостей. Они начали с короля, затем поднесли нектар Амбимагетосу, следом – самым прославленным героям. Тигерномагль гордо размахивал красивым кубком о двух ручках, из которого он пил на пару с битурижским принцем. На всех остальных пришлось только три горшка, которые передавались из рук в руки. Когда Сумариос утолил жажду, он протянул сосуд мне.

– Отведай, – промолвил он. – Это врата к богам.

Мне хотелось пить, и я отхлёбывал большими глотками. Меня, привыкшего к корме и элю, поразила эта сладкая атака вина, его маслянистая округлость и тонкие землистые нотки. Это был новый, терпкий и сбивающий с толку вкус. Несколько глотков, которыми я запил дни лишений и солнцепёка, сразу же ударили мне в голову. Мир закружился вокруг, и мне захотелось смеяться и кричать вместе с остальными. Я оставил брату вина лишь на донышке, и тот с жадностью проглотил остаток.

– Да уж, – пробормотал он, – по мне так лучше эль.

– Ты просто несмышлёный болван, – ответил Сумариос.

В лагере пир шёл горой, и во всеобщем ликовании каждый взахлёб расхваливал щедрость короля. Груды мяса, пожертвованные богу, догорели на главном костре. Никто не оспаривал «кусок героя» у Буоса. Великан оторвал его от ещё сырой туши и приказал своему оруженосцу его пожарить. Странную речь слышал я со всех сторон, не в силах разобрать, было ли то несвязной пьяной болтовнёй или говором других племён. Воины разных народов отозвались на призыв Тигерномагля: кроме битуригов и арвернов, на выручку лемовисам пришли также богатыри из племени петрокоров, сантонов и сегуславов. Большинство из них знали друг друга с давних пор. Одни со смехом вспоминали бои, где они сходились друг против друга, другие с пеной у рта спорили, какая из совместных пирушек была самой изобильной. Шумное веселье бурлило вокруг костра, где жарилась туша, и никто не вспоминал о войне, на которую пришёл воевать.

Появились два амбакта из отряда Таруака и, казалось, хотели примкнуть к кругу. На самом же деле они принесли известие для короля:

– Мы поймали последнего! Он брёл один вдоль реки!

Комаргос наклонился к Тигерномаглю и что-то шепнул ему на ухо. Государь лемовисов кивнул, а затем, повелительно взмахнув рукой, приказал своим воинам:

– Приведите его сюда! Да не распускайте руки! Мы сами им займёмся.

Появление отставшего воина произвело большое волнение в толпе, которая встречала его улюлюканьем, насмешками и свистом. Наконец мы увидели безоружного Ойко, которого пихали со всех сторон. Его нижняя губа треснула, он казался изможденным, но всё ещё держался на ногах. Комаргос рявкнул что-то, чего я не расслышал посреди этого шума, и Тигерномагль вслед за этим закричал:

– Оставьте его в покое! Подойди ко мне, воин!

Страдалец, шатаясь, приблизился к королю лемовисов. С пустыми руками и в разорванной рубахе он выглядел ещё более нагим, чем воины с голыми волосатыми торсами.

– А оружие его где? – взревел Тигерномагль. – Будь вы неладны! Это же трофей! Оно должно быть освящено!

– Я этим займусь, – бросил Таруак.

Воитель быстро покинул круг. Надо полагать, он подозревал своих воинов в причастности к краже и хотел вовремя поправить дело.

Тигерномагль положил свои огромные лапы на плечи Ойко, пытаясь немного утешить его.

– Не волнуйся, – промолвил он, – мы всё уладим.

Затем он распорядился, чтобы всем наполнили чаши, увлекая больного на почётное место между собой и Амбимагетосом. Король стремился оказать особые почести храброму воину. Ойко с благодарностью принял предложенное ему вино, пытаясь, по-видимому, унять снедающую его лихорадку. Тигерномагль громко рассмеялся, наблюдая за тем, как Ойко залпом поглощает нектар. Похоже, в этом он усмотрел желание в последний раз насладиться жизнью, если только не попытку отогнать страх. Он прикрикивал на виночерпиев, чтобы кубок Ойко не переставал наполняться. Когда пожарилось мясо, он проследил за тем, чтобы отставшего хорошенько накормили. Больному, однако, есть не хотелось. Тогда король стал сердиться, что тот не уважает его гостеприимства, и Ойко пришлось проглотить несколько кусков. Меж тем неспешным шагом возвратился Таруак и, прежде чем занять своё место, положил перед Ойко его копьё и щит. Теперь всё было готово к обряду, но никто не торопился. Мы продолжали веселиться ещё какое-то время. Тигерномагль потчевал своих гостей от души, в особенности того, которому предстояло умереть. Комаргос, в свою очередь, уже долго затачивал лезвие меча о камень.

Когда день стал клониться к вечеру, Ойко сам подал знак о начале обряда. Он желал покинуть мир с ещё ясным умом, созерцая свет дня. Комаргос поднялся и подошёл к нему.

– Ойко, сын Карердо, – провозгласил он так, чтобы его слышали все присутствующие, – я дарую тебе десять коров и обязуюсь вооружить твоих сыновей, когда они достигнут возраста воинов. Я беру в свидетели седовласого Огмиоса, короля Тигерномагля, принца Амбимагетоса и всю честную компанию героев! Если же я погибну в этой войне, то обещаю, что десять коров из моего стада и оружие из моей залы будут доставлены к твоему дому. А ты, Ойко, сын Карердо, что дашь мне взамен?

– Мне нечего предложить тебе, – слабо ответил воин.

– Тебе нечем отблагодарить меня?

– В этом мире мне нечего тебе дать. Я отплачу тебе позже, когда мы оба будем на острове Юности.

– Значит, пришло время тебе оказаться там, чтобы приготовить дары, которые ты мне отныне должен. Я отправлю тебя туда. В качестве залога я оставлю у себя твою голову, а тело принесу в дар королю Тигерномаглю. Оно освятит начало войны.

Ойко вяло кивнул военачальнику. Он поднялся, взял свой щит и поместил его в центре круга неподалёку от костра. Затем лёг на него, прижав затылок к умбону. Его потрясывала мелкая дрожь, а хворые глаза взирали на бледно-голубое вечернее небо, исчерченное прожилками дыма. Комаргос опустился на колени позади него. Страдалец пробормотал что-то вполголоса, и одноглазый ответил: «Я припасу для тебя чарку во время ночей Самониоса». Тогда воин положил меч на шею своей жертвы и, словно ножом, перерезал ему горло. Ойко затрясся в сильных конвульсиях, пока жизнь покидала его потоками, тёмными, как вино. Земля насыщалась его кровью так же, как впитывала кровь быка. Когда наш товарищ испустил дух, король и воины подняли чарки, чтобы выпить за его смерть. Комаргос вытер лезвие меча и убрал его в ножны, а затем, склонившись над телом, перевернул его на живот. Он выхватил кинжал, прикрепленный к ножнам меча, и стал отделять голову от туловища, подрезая сухожилия. Когда шея покойника была переломлена, одноглазый завершил ритуал, отсекая мышцы и связки, и поднял голову за волосы.

– Его тело и оружие твои, – бросил он Тигерномаглю.

По мановению руки государя двое амбактов подхватили останки и вынесли их из круга. Я не ведал тогда, что они намеревались с ними сделать, но мне предстояло узнать это на следующий же день. У ворот в пирующий лагерь, неподалёку от черепов жертвенных быков, они воткнули кол и насадили на него обезглавленное тело, а копье и щит привязали к повисшим рукам. Оно ознаменовало собой первый трофей грядущей войны.

Комаргос вернулся на своё место в кругу героев, чтобы продолжить праздник. Усевшись на скрещенных ногах, он положил отрезанную голову подле правого колена. Лицо покойника созерцало пир запавшими очами – вот так вот Ойко, несмотря ни на что, остался с нами.

Когда наступила ночь, веселье было в самом разгаре. Мы набивали брюхо до отвала, чтобы отвратить от себя дыхание смерти и пополнить истраченные в дороге силы. Отшвырнув выпитую до последней капли первую амфору, король громко потребовал две других. Все мы уже изрядно набрались, но праздник только начинался.

Принц Амбимагетос, поднимая кубок, который делил с Тигерномаглем, плеснул из него на землю вина в знак жертвенного возлияния богам и Ойко и вдохновлённо крикнул:

– За войну, братья мои! За войну!

Хмельной рёв, который постепенно охватил весь лагерь, хором вторил ему. Он покатился по холмам, вниз по долине над тёмной рекой и грохотал под первыми звездами. Амбимагетос пил жадными глотками, а затем, когда гам поутих, обратился к Тигерномаглю:

– Все откликнулись на твой призыв, король лемовисов! Обряды были соблюдены! Ты потчевал нас как принцев, коими мы и являемся! Ну же! Хватит томить нас! Поведай нам о войне! Назови имена тех, кого мы будем убивать, и города, которые сожжём дотла!

На его речь толпа откликнулась громким смехом, ликованием и хвастливой удалью. Король Аржантаты поднялся и провозгласил:

– Я Тигерномагль, сын Кономагля, и все вы знаете, как тяжела моя рука! Мой отец, после того как стал ставленником Верховного короля Амбисагра, завладел землями по левую сторону от Дорнонии. Позднее, с моей помощью, отец завоевал эту долину, и мы основали этот город вместе! Неустанно я продолжал его дело! Вот уже десять зим как мы, лемовисы, держим под надзором реку и можем спускаться по ней аж до большого лимана, который открывает выход в Эстимникское море. Не проходит и года без того, чтобы я не переправлял своих воинов на другой берег, опустошая земли амбронов и оттесняя их всё дальше к правой стороне света. Многие из вас не раз сражались со мной плечом к плечу, а есть и такие, как Троксо арвернский, которые сопровождали меня до самого Олта! Но всеми своими завоеваниями мы, как видно, потревожили богов – быть может, тех, кто дремлет в каменных домах Древнего народа. Прошлой зимой все изменилось…

Его обезображенное шрамом лицо искривилось в гримасе отвращения. Резким движением руки он указал на Таруака.

– Поведай им сам, что случилось, – приказал он. – Мне даже думать об этом тошно!

Он снова сел на своё место и приказал виночерпию наполнить кубок, пока богатырь держал речь.

– Этой зимой в одну из ночей тёмной половины месяца[63] оскский принц Мезукен напал на нас. Он захватил крепости, которые мы построили на другом берегу Дорнонии, но этого ему оказалось мало: переправившись через реку, он коварно подкрался и завоевал Укселлодунон.

Многим из собравшихся новость была уже известна, но она вновь вызвала возбуждение среди приближённых ко двору лемовисов: брань смешалась с сетованиями и порицанием богов. Для нас с братом, как и для большинства битурижских богатырей, это сведение ничего особо не значило, поэтому Таруак позаботился о том, чтобы внести пояснения.

– Укселлодунон – это крепость в одном дне пути от Аржантаты вниз по реке. По размеру она меньше, чем город, но возведена на отвесном неприступном утёсе. Нам не ведомо, каким образом Мезукену удалось взять её: быть может, с помощью предателей, а возможно и с помощью колдовства. Ходит молва, что один чародей, желающий отомстить кельтским народам, якобы посодействовал амбронским военачальникам. В одном можно быть уверенными – никто из наших людей не спасся при штурме крепости. Либо все они отданы в кабалу на другой берег, либо мертвы.

– Но вот что ещё хуже: Укселлодунон перекрывает вход в долину Дорнонии, и пока крепость в руках амбронов, они отрезают нам выход к низовью реки. Мы больше не можем торговать в устье, а значит, потеряли доступ к товарам, привезённым из-за морей, из Ареморики[64], с острова Иктис[65] и Белого острова. Как только мы поняли, что крепость пала, король собрал своих воинов, чтобы отбить её. Случилось это в самый разгар месяца думаниоса[66], дни были короткими, и стоял трескучий мороз. Мы ожидали, что воины Мезукена будут укрываться в Укселлодуноне, который мы надеялись вернуть себе в ходе ответного штурма, но мы заблуждались.

Шайки амбронов совершали набеги по всему нашему краю, в особенности в низовьях Дорнонии. Они захватывали фермы и деревни. Никогда ещё мы не видели такого засилья врага. Нам всё-таки удалось прорваться сквозь их заслон, чтобы подступить к крепости, но мы попали в западню: враг на стенах, враг в тылу, да к тому же снег повалил стеной. Нам пришлось отступать, чтобы защищать Аржантату, оказавшуюся под угрозой захвата. Мы были вынуждены давать бой дважды, прежде чем добраться до города, и нам потребовалось целых три дня на обратную дорогу. Наше собственное королевство превратилось во вражеские земли. Среди воинов, с которыми мы сражались, лишь немногие были осками, большинство же из них иноплеменники. К счастью, во втором бою мы взяли пленников, но эти ироды не говорят на нашем языке! И только вернувшись в город, с помощью оскских рабов нам удалось их понять. Тогда, по крайней мере, мы смогли представить себе, что на нас обрушилось…

– Это больше не война против одного племени, – гневно заговорил Тигерномагль. – Мезукен заключил союз со всеми амбронскими народами, королевства которых лежат между Дорнонией и Грозовыми горами. Отныне мы воюем против тарбеллов, сардонов, бебриков и элизиков.

В исступлении он замотал головой:

– С тех пор я потерял покой, стремясь разузнать об этом союзе. Я приносил жертвы богам. Я просил совета у друидов и прорицателей. Я пытал заключённых. Я приглашал беглецов и купцов за свой стол. Я не гнушался слухами и сплетнями, пытаясь разобрать предсказания оракулов. И вот что я понял: Мезукен – не единственный, кто стоит за этим вторжением. О нет! Конечно, этот ирод полон мужества, этот враг под стать мне по удали и отваге, и я восславляю богов, чтобы одолеть его. Однако по правую сторону света против нас затеваются и другие козни, которые проливают свет на причину единения амбронов, на их силы и бесчинства. Поговаривают, что чужеземцы из других миров пристают к берегам амбронов. Они плавают на чёрных судах и обменивают зелья и драгоценные ткани на металл, зерно и людей. Якобы Аргантониос, правитель Тартесса, предоставил им покровительство и пристанище в своём королевстве за пределами Грозовых гор. Из этого лагеря они разбегаются, точно блохи, и разжигают алчность амбронов. Для своей торговли им нужно всё больше и больше товаров – вот что подстрекает амбронские народы к войне. Они хотят вернуть потерянные отцами земли, чтобы прибрать к рукам наше продовольствие и людей для обмена с чужеземцами на чёрных кораблях. Вот почему стоило только Мезукену попросить подмоги, как тарбеллы, сардоны, бебрики и элизики тут же слетелись. Они хотят разграбить наши богатства, чтобы обменять их на заморские диковинки.

Король лемовисов поднялся, набрал в грудь воздуха, так что жилы вздулись на его шее, и взревел:

– Но разве на роже у меня написано, что я позволю разграбить себя?

– Нет! Нет! Нет! – завопили герои, – хотя в толпе всё же нашёлся один шутник, возможно, это был Троксо, который выкрикнул: «Да!»

Военачальники, богатыри и их солдуры[67] повскакивали с мест. Подняв вверх кулаки, мечи или горшки с вином, они стали изрыгать в ночь гром чудовищной ненависти. Красные отблески пламени обагряли вздёрнутые подбородки, перекошенные лица и гневный взгляд, сверкавший на обнажённой стали. Тигерномагль широко развёл свои сильные руки, чтобы поприветствовать эту воинственную ярость, и рассмеялся во всё горло. Не дожидаясь, пока утихнет гвалт, он продолжил свою пламенную речь, и нужно было иметь поистине лужёную глотку, чтобы перекричать эту бурю.

– Этот сброд считает себя удальцами? Они воображают, будто смогут так легко меня поиметь? Мы зададим этим ублюдкам! Мы начистим им рыла! Мы намнём им бока! Они хотят поиграть в войну? Мы разнесём их в пух и прах! И когда мы с ними управимся, я развешу их жалкие тела на кольях вдоль своих границ! Чтоб другим неповадно было!

Каждое его проклятие поднимало всё новую волну воплей. Гвалт оглушал, как чистое вино, и пробирал до самого нутра. Казалось, что неистовство героев подпитывало само себя, и вскоре королю лемовисов оставалось только весело созерцать обезумевших пьяниц, которые клялись опустошить все королевства до самых Грозовых гор.

Комаргос, однако, не участвовал в общем разгуле. Спустя некоторое время и он сказал своё слово, не напрягая голос, но достаточно громко, чтобы король мог его услышать:

– Добрый бой мне всегда по душе! Но лишь глупцы прут напролом. Вообрази себе на минуту, что амброны удерут от нас – и ищи-свищи ветра в поле. Каким бы большим ни было наше войско, если они схоронятся в своих крепостях, то ты вернёшься домой несолоно хлебавши. Ты уверен, что сможешь достать этого Мезукена?

Тигерномагль зловеще ухмыльнулся:

– Скажи-ка мне, сын Комбогиомара, намекаешь ли ты на то, что я полагаюсь на авось?

Калека ответил ему со сдержанной улыбкой:

– Я был бы полным остолопом, если бы подразумевал подобное.

– Ну, ладно. В таком случае мы оба с тобой хитрецы.

– Раз уж мы с тобой, как ты говоришь, хитрецы, то ты без труда поймёшь, почему полководец Верховного короля битуригов хочет разведать план короля лемовисов.

– Куда уж мне! Мне этого и вовек не понять.

Мне было всё труднее и труднее разбирать, о чём они говорили, потому что вокруг нас горланили воины, к тому же богатыри из окружения Амбимагетоса подошли поприветствовать Сумариоса, похлопывая его по плечу. Но пока я ещё мог слышать обрывки разговора между военачальниками.

– Большой армии нужно много провизии, – рассуждал Тигерномагль. – Чтобы выстоять на этих землях, придётся разделить войско.

– Ты хочешь устроить несколько набегов одновременно?

Король лемовисов кивнул и добавил:

– Мы разделимся. Трогимар со своими воинами останется стоять на страже Аржантаты. Мы с Таруаком, моими солдурами и отрядами сантонов, петрокоров и сегуславов отправимся в Дорнонию, и я предам огню и мечу сердце оскских земель. Амброны подумают, что я буду действовать, как в предыдущие годы. Пусть потешатся надо мною напоследок. Я надеюсь, что Мезукен со своими подкреплениями поведутся на эту уловку и вообразят, будто смогут победить меня на своей земле. Так он станет менее внимателен к этому берегу реки. Вы с Амбимагетосом и вашими воинами нападёте на Укселлодунон и завладеете осаждённой крепостью. Мезукен не знает вас, чужеземных битуригов. Вы застигнете его врасплох.

– Мы никогда не были в Укселлодуноне, – заметил одноглазый. – Если эта твердыня столь неприступна, как ты говоришь, взять её будет не так-то просто.

– Укселлодунон – это самое что ни на есть орлиное гнездо на скале, чтоб его, – рявкнул король лемовисов. – Но если амброны смогли его захватить, мы должны найти способ отвоевать его. Я попрошу Троксо пособить тебе. Он часто ходил сражаться вместе со мной и хорошо знает местность. Он будет вам проводником.

Следующие слова потонули в грохоте пиршества, и вскоре Комаргос и король переключили своё внимание на потасовки и сумасбродные выходки воинов. Одни наперебой горланили песни, другие забавлялись тем, что разбивали пустые амфоры, пока виночерпии Тигерномагля удалялись за новыми. Королевские псы грызлись с собаками Троксо из-за очередной брошенной кости, и арверны и лемовисы ещё больше натравливали их друг на друга. Несколько поединков завязалось меж захмелевшими героями; и если дело не заходило дальше первой крови, виновниками которой порой бывали сами нерадивые зрители, то это лишь оттого, что противники не могли крепко стоять на ногах, чтобы биться и дальше.

Ночь состояла из одних только криков. В темноте, продырявленной кострами, колыхались толпы шатающихся теней. Пламя то тут, то там выхватывало из темноты золото украшений, цепь поясного ремня, глянец потного тела. Эти отблески кровоточили винными пятнами, перед тем как раствориться в сумрачных тенях. Пили все, жадно припав к своим чашам, так, что лилось мимо рта, в этом душном мраке, напитанном хмельными парами. Все шатались, и всё смешалось воедино. Бесшабашная пирушка превращалась в испытание: охваченные радостным безумием, мы всё дальше катились под откос, погрязая в беспорядке, мешанине, неистовой весёлости.

Мне показалось, что я был слегка нездоров. Моё сознание плыло, а душа распахивалась для познания высших реалий. Я отстранялся от земной суеты: праздник вокруг себя я больше не воспринимал как нечто непрерывное. Для меня он превратился в череду следующих друг за другом моментов, более или менее последовательных; и я узрел в них скрытую истину мира – будто с каждой потугой богини на моих глазах рождалась новая Вселенная.

Мне потребовалось время, чтобы понять, что происходило рядом со мной. Сумариос исчез – скорее всего, его увели куда-то старые знакомые. Его место занял огромный воин, настоящий исполин. Он сел рядом с моим братом и обнял его за плечи своей мясистой рукой. Сеговез хоть и был крепышом, но, задавленный мощной грудиной и увязший в его мохнатой подмышке, казался совсем крошечным. Пузо великана сотрясалось от смеха, когда тот поил моего брата. Его огромная ладонь, с пальцами, толстыми, точно колёсные спицы, порой спускалась Сегиллосу на талию и с жадностью хватала за бедро. Меня затрясло от приступа тошноты – я узнал это грязное животное. Это был Буос, лучший богатырь Амбимагетоса.

Я тут же протрезвел. По крайней мере, мне так показалось, ибо мои действия говорили об обратном. Я резко подскочил – чуть не распластался по земле, так как шатко стоял на ногах – и изо всех сил ударил Буоса кулаком в ухо. Великан посмотрел на меня слегка удивленно.

– Отпусти моего брата! – заорал я. – Мерзавец! Сукин сын! Отпусти моего брата!

Продолжая кричать, я зарядил кулаком ему прямо в лицо. Он, казалось, и не заметил удара, разве что слегка качнул головой. И потёр щёку, скорее, не от боли, а от удивления.

– Бэлл! Что ты делаешь? – лепетал мой брат. – Бэлл! Ты с ума сошёл!

– Это Буос! – заорал я. – Проклятье! Ты не узнал его? Это Буос!

– Остановись, Бэлл! – умолял Сеговез. – Не валяй дурака!

Великан медленно поднял локоть. Только через несколько мгновений он вышел из ступора.

– Какого чёрта! – рявкнул он. – Ах ты, маленький засранец!

Он мягко оттолкнул Сеговеза, но его большая лапа была такой тяжёлой, что чуть не уложила брата. Затем он встал передо мной, и мне пришлось задрать голову, чтобы не утыкаться носом в его грудные мышцы.

– Какого чёрта! – продолжал он своим странным писклявым голосом. – Ты ударил меня!

– Не трогай моего брата!

– Ты ударил меня!

Наша перепалка веселила подвыпивших зевак.

– Эй, Буос! Вот и твой укротитель! – захохотал Троксо.

Великан сердито засопел, и я понял, что это потешное зрелище стало злить его ещё больше, чем мои удары. Однако безумная ярость, зревшая во мне годами и вырвавшаяся наружу благодаря вину, заглушила мой страх, равно как и робкий голос здравого смысла. Я положил ладонь на рукоятку меча.

– Ещё раз тронешь моего брата – и я тебя прикончу!

Свист, улюлюканье и животные вопли приветствовали мою браваду. Буос покосился на кулак, в котором я сжимал оружие.

– Сопляк! – презрительно рассмеялся он. – Ты вызываешь меня на бой?

– Не смей больше прикасаться к моему брату!

– Твоего братца я выдеру по полной! Но сначала я займусь тобой.

И тут я увидел, как впервые его безвольное выражение изменилось, и злоба проступила на неказистом лице.

– А ты такой же болван, как и твой отец! – прорычал он. – Наглец один в один. Дай-ка я всыплю тебе по-отечески.

Не успел я выхватить меч из ножен, как сразу же чуть не умер. Буос обрушился на меня всем своим весом, и показалось, что меня придавила гора. Через мгновение я уже лежал на спине посреди объедков и осколков, не в силах сделать вдох. Меч выпал из моих рук, и огромная фигура Буоса выросла предо мною, словно гигантский дуб. Он прижимал меня к земле, поставив ногу на грудь, и была она такой тяжёлой, что, надави он пяткой посильней, проломил бы мне грудную клетку. Оружия у него не было: ему достаточно было ткнуть меня, чтобы я упал. Он сжал массивный, как молот, кулак и уж было замахнулся. Я подумал, что он собрался прикончить меня прямо здесь, на земле, как какого-нибудь жертвенного быка.

Тут краем глаза я заметил Сумариоса. Он подскочил ко мне и перехватил руку великана.

– Нет, – сказал он. – Не трогай его.

– Проваливай, – прорычал Буос, отталкивая его без особых усилий.

– Не трогай его. Он ещё не стал воином.

– Этот маленький говнюк ударил меня!

– Он ещё не стал воином: если ты поднимешь на него руку, то обесчестишь себя.

– Я не собираюсь драться с ним, Сумариос. Я хочу его проучить.

– Ты не имеешь права, он под моим началом. Если он разозлил тебя, обсуждать это ты должен со мной.

Лицо великана исказилось в недоверчивой улыбке:

– Неужели? Я так много выпил, или ты подначиваешь меня, сын Сумотоса?

– Я не подначиваю тебя, – возразил Сумариос. – Я просто объясняю, что если ты хочешь разобраться с этим мальчуганом, то должен говорить со мной.

Буос пронзительно рассмеялся и развёл бугристые руки, чтобы приобщить всех зрителей.

– Все это слышали? – провозгласил он. – Сумариос, сын Сумотоса, бросает мне вызов!

Отовсюду послышались дикие выкрики. Здоровяк оставил меня без внимания, и, внезапно освободившись, я смог наконец отдышаться. Сумариос наклонился ко мне и рывком поставил на ноги.

– Дуй отсюда! – прошипел он сквозь зубы.

Внезапно подбежали Куцио и Сеговез, схватили меня под руки и утащили из круга. Со смесью облегчения и раскаяния я смотрел, как Сумариос остался один на один с лучшим богатырём принца, и выглядел он неимоверно хилым перед этим чудовищем.

– Послушай меня, Буос, – выгадывал он время. – Эти мальчики моложе, чем они кажутся. Это их первая война. Они еще не освоили все правила.

– Мне наплевать на это. Это твои оруженосцы, и ты должен держать их при себе. Этот мелкий недоумок ударил меня. Кто-то должен заплатить мне за это.

– Я не намеревался бросать тебе вызов. Уже более десятка лет мы с тобой братья по оружию, и у нас с тобой никогда не было размолвки.

– Ты увиливаешь от драки, Сумариос?

– Нет. Если мне нужно будет бороться, я буду бороться.

– Тогда перестань скрывать свою радость! И защищайся!

Под ликующие крики воинов Буосу и Сумариосу принесли щиты. По правилам, Сеговез должен был прислуживать правителю Нериомагоса, но Куцио остановил его, дабы не обострять ситуацию. Мы остались за кругом, и оружие нашему наставнику подал конюх.

Когда оба соперника приняли оборонительную стойку, я с тяжёлым сердцем осознал, насколько разница в их телосложении была очевидна. Щит Буоса казался вдвое тяжелее, чем у Сумариоса, а в кулаке великана меч выглядел игрушечным. В замкнутом пространстве, где им предстояло сойтись, Сумариосу почти некуда было отступить, чтобы уклониться от ударов. Если бы он попытался выдержать натиск, разница в весе не оставила бы ему никаких шансов.

Но только соперники приготовились к бою, как случилась забавная оказия. Полуголый смутьян выскочил из круга героев и прыгнул на спину Буосу: сцепив руки замком, он попытался задушить великана, одновременно стискивая обе его ноги своими. В замешательстве я не разглядел лица, но мне показалось, что пламя выхватило из темноты рыжеватые блики на его волосах.

– Давай же, Сумариос! – крикнул он хриплым голосом. – Бей жирдяя, пока я держу его!

Правитель Нериомагоса застыл, как вкопанный, сбитый с толку этой бесцеремонной выходкой. Буос зарычал, отряхнулся, как собака, которая стряхивает блох, и шутник, поболтавшись, приземлился прямо на своё мягкое место. С уморительной живостью он тут же поспешил отползти назад, отталкиваясь пятками и часто перебирая руками, чтобы увернуться от разбушевавшегося щита, которым размахивал великан. Крики, свист и ругательства вперемежку послышались из толпы зрителей. Чудак поднялся на ноги, с трудом удерживая равновесие. И тогда я узнал арвернского богатыря. Каждый норовил поддеть его, возмущаясь отчасти в шутку, отчасти всерьёз.

– Проваливай, Троксо!

– Ну ты и болван, Троксо!

– Что это ты там выделываешь, Троксо?

– Ты в стельку пьян, Троксо!

Рыжеволосый воин с пьяным достоинством ответил им неприличным жестом, который только удвоил грубые насмешки и шиканье.

– С дороги, пьянчуга! – плюнул Буос. – Убирайся отсюда подобру-поздорову!

Троксо ткнул пальцем в сторону великана.

– Ты назвал меня пьянчугой? Ты, бочонок с вином! В меня-то точно столько не влезет!

Здоровяк оскалил зубы.

– Пусть так, но я хотя бы держусь на ногах. А ты хочешь подраться со мной? Хочешь выручить Сумариоса! Давай же иди сюда! Я поколочу вас обоих! Я сотру вас в порошок!

– Оставь его в покое! Сумариос хотел только поговорить, а ты прицепился к нему, как репей!

Троксо ударил себя кулаками в голую грудь:

– А я вот, дубина, к тебе задираюсь! Я вызываю тебя на бой! Я надеру тебе зад, толстяк!

Его напыщенная удаль вызвала громкий смех вперемешку с издёвками и свистом. Троксо, шатаясь, повернулся к Буосу спиной, провёл пальцем по всему сборищу героев и заорал:

– К вам это тоже относится! В пекло вас всех! Все вы у меня получите!

Он потянулся рукой за мечом, забыв, что во время пиршества скинул с себя поясной ремень вместе с рубахой, и сжал кулаком лишь воздух.

– Проклятье! Мой меч! Кто-то стащил мой меч!

Пока веселье разливалось по лагерю, рыжеволосый пожал плечами:

– Ну да ладно, ворюга, я верну его позже.

Вновь повернувшись к великану, он вскинул вверх кулаки.

– А что мне ещё нужно, чтобы набить тебе морду!

Буос попытался сразить смельчака ударом умбона, но стукнул лишь по ветру, в то время как Троксо резко нырнул в сторону. Тигерномагль, разразившись хохотом, хлопнул в толстые ладони.

– Вот так кувырок! – кричал он. – Сумариос, выходи из круга. Троксо прав: ты не хотел сражаться, а вот его самого так и распирает! И мне не терпится увидеть эту схватку!

Мой наставник был явно озадачен. Хоть он и избежал опасного поединка, но выглядел всё же огорчённым. Разумеется, всё пошло не по обычаю, и уход не приносил ему особенной чести. Однако он последовал приказу правителя, в то время как арвернский герой Троксо отнял у него возможность отомстить и устроил настоящий балаган, разыграв шутовскую браваду. После того как Сумариос покинул круг, рыжеволосый постучал по щиту Буоса ладонью. Великан в ответ со всего размаху рубанул мечом, который рассёк лишь пустоту: Троксо отбежал с испуганным девчачьим визгом и укрылся в объятиях Тигерномагля и Амбимагетоса. Король и принц вытолкнули его назад к противнику, покатываясь со смеху.

И тут началась настоящая потеха. Троксо, выделывая ногами кренделя, казалось, обладал везением пьяниц. Как только великан нападал на него, ему в последний момент удавалось унести ноги: то оступится, то кувыркнётся, то присядет. Буос рычал, хотя был больше обескуражен, чем зол, а смех плескался вокруг них. Дважды Троксо хватал щит своего противника за края и делал вид, будто прячется за него, одёргивая руки всякий раз, как удар меча грозил оставить его без пальцев. Буос, осознав наконец, насколько глупо выглядел весь этот спектакль, выбросил оружие, чтобы удавить арвернского богатыря, но Троксо стал ещё изворотливее и буквально вился склизким угрём. Он не гнушался ничем, чтобы извернуться: ни обманными движениями, ни перекатами, ни отскоками. Когда зрители пытались подтолкнуть его к великану, он цеплял их за ноги и сам выталкивал в лапы Буоса.

В конце концов и запыхавшийся исполин не смог удержаться от смеха. Нагнувшись и уперев руки в колени, он вымолвил:

– Чёрт побери, Троксо, да ты просто шут гороховый! Ты вымотал меня своим ребячеством.

Рыжеволосый выпятил грудь и оттопырил губу, весьма неуверенно покачиваясь:

– Неужто это был вызов? Последний, кто устоит на ногах?

Буос рассмеялся, обозвал Троксо пьяницей на все лады, которые знал, и они отправились пить дальше уже вместе.

– Нам повезло, – сказал подошедший Сумариос. – Троксо вспомнил об узах гостеприимства, которые связывают его с вашей матерью и со мной, – вот почему он спас нас от поединка. Отныне, Белловез, мы перед ним в долгу.

Сумариос опасался, что мы вновь можем обозлить Буоса, попавшись ему на глаза, и приказал нам держаться в стороне от круга героев до конца ночи. Куцио оттащил нас с братом к костру, где пировали воины Нериомагоса. Дабы забыть это бесславное происшествие, я продолжил пить. Для простых воинов виночерпии Тигерномагля разносили эль, и, смешавшись с вином, мутная волна поднялась из моего желудка. Я был сыт хмелем по самую макушку, и меня стошнило, как только я доковылял до первого укромного угла и оперся о колесо повозки.

И только когда я поднялся, заметил, что был не один.

Кто-то смотрел на меня в упор. На двуколке в сидячей позе со скрещенными ногами застыла фигура, точно каменное изваяние. Незнакомец находился прямо напротив меня, однако вдали от костров я мог разглядеть лишь тёмные очертания. На его широких плечах болтались рубаха и плащ из грубого полотна, а под нахлобученным капюшоном зияла бездна чернее колодца. Мне показалось, что на коленях у него лежало первобытное оружие – короткая и крепкая палка вроде палицы. Сначала я подумал, что это был Бебрукс, солдур Троксо, но странник заговорил глубоким и настолько низким голосом, что он гулким эхом отдавался у меня внутри и пробирал до самых костей. Это точно был не Бебрукс.

– А ведь ты был на волоске, маленький король.

Я оцепенел, испугавшись как его замогильного баса, так и титула, которым он меня окрестил, а призрачный глас заговорил нараспев, словно читая псалом:

– Этим вечером Сумариос и Троксо поставили свои жизни на кон, дабы спасти твою шкуру. Ты пока ещё не осознал, что и Ойко умер из-за тебя. Кровь, всюду кровь! О, каким дурманящим ароматом веет от тебя, жалкий ты королёк!

– Ты ошибаешься, – запинался я. – Я не король.

– Ты не король? Разве ты не Белловез, сын Сакровеза, короля туронов, сына Белиноса, короля туронов? И ты не король?

Вот уже во второй раз я потерял дар речи. Дело было не в том, что кто-то мог знать мою родословную. Поразительным было то, что в этой армии, среди битуригов и их союзников, кто-то величал меня королевским титулом, которого лишил меня мой дядя Верховный король. Как только я опомнился, то выпалил на одном дыхании:

– Я не знаю тебя. Кто ты такой?

Он не шелохнулся, но во тьме капюшона мне почудилась язвительная ухмылка, а в интонации зазвучали нарастающие раскаты грома.

– Я – сила и слабость. Я – лёд и пламень. Я – жизнь в недрах земли. Я тот, кто нашептывает старинные песни:


Три хохлатых ворона скачут в мураве,

Три коня распряженных резвятся на лужке,

Три кабана свирепых мчатся по тропе.


Эта детская песенка обрушилась на меня с сокрушительной силой. У меня перехватило дыхание, глаза заволоклись слезами, и я попятился на два шага.

– Видишь, маленький король, ты её не забыл, – прохрипел каменный голос. – Я есть память лесных глубин.

Тут самое высокое пламя ближнего костра запустило в чёрное небо пригоршню искринок. Мимолетный проблеск осветил повозку. Под обтрёпанным капюшоном я мельком увидел косматую свалявшуюся бороду. Плащ и рубаха, изрядно изношенные, были сплошь усеяны колючками и запачканы чёрными пятнами. Орудие на коленях тени не было палкой: огонь выхватил из темноты тусклый блеск лезвия бронзового топора. Внезапно меня пробрал сырой холод ночи.

– Как же долго ты просыпался, – продолжало видение, снова теряясь во мраке. – Я уж было подумал, что ты умер, так и не разгадав вещих знамений.

Я не мог понять, о чём он толкует, но в этом был какой-то скрытый смысл. Волосы у меня на загривке встали дыбом, руки дрожали, как листья на ветру, а сердце бешено трепетало в груди.

– Слышишь? – спросила тень.

– Что? – пробормотал я. – Что мне нужно услышать?

– Песню флейт. Ты её слышишь?

Я был настолько потрясен таинственными вещами, происходившими со мной, что даже буйство пиршества слышалось мне приглушённо.

– Нет, не слышишь, – усмехнулся незнакомец с топором. – Да слышишь ли ты хоть ужа, ползущего к полевой мыши? Дыхание спящего зубра в глубине рощи? Журавлей, парящих под луной меж тучами и тенями усопших? Значит, у тебя не такой уж хороший слух…

Затем он как будто отвлёкся и на какое-то время оставил меня в покое. Пока я переводил дух, чувствуя себя так, словно гора свалилась с плеч, он, похоже, к чему-то прислушивался.

– А я слышу эти флейты, – вновь заговорил он. – О, они ещё далеко, так далеко! За пределами кельтских королевств! За широкой рекой, по которой идёт длинная ладья с кабаньей головой на переднем штевне! За пределами малых королевств Древнего народа, за острыми вершинами и могучими ледниками Белых гор, за великими озёрами, окружёнными лесами! Они поют, всё поют свои звонкие, протяжные песни, там, вдоль болотистых берегов и белых бухт в ночи, где ярче светят звёзды. Они играют мелодии из других миров, завезённые алчными душами на чёрных ладьях. Они поют о чужеземной жадности и коварных умах, о странствующих богах и краденых землях, о старых распрях и грядущих сечах. Неужели, маленький король, ты их не слышишь?

Я не ответил. Я слышал лишь его замогильный голос, который гудел внутри меня:

– Взбодрись, маленький король. Времени у тебя немного, а наставник я нетерпеливый.

Изо всех сил я пытался сбежать от него, но ноги не повиновались. Я пытался выкинуть из головы его слова, но он всё продолжал свою проповедь. К слову сказать, дальнейшая его речь была такой мудрёной, что я ничего не запомнил. Я был настолько пьян и изнурён, что мысли путались. Я ощущал лишь непонятную слабость, такую же зыбкую, как те болота, в которых вязнут кошмарные сны. Быть может, ночное видение было просто кошмаром, но от этого мне не становилось легче.

Ибо у нас, как и у вас, мой ионийский друг, именно во сне боги склоняются над дыханием смертных.

Войско под командованием Тигерномагля отбыло на следующий же день. По просьбе короля Комаргос провожал выходившие строем отряды. Это не являлось особой почестью одноглазому герою, скорее, соблюдением воинских обрядов. Комаргос сидел верхом. На грудине его коня, прикреплённая к сбруе рядом с фалерой, висела голова Ойко. С другой стороны дороги её дополнял вооруженный труп Ойко. Таким образом, перед тем как отправиться на битву, король, вожди и воины прошли между двумя частями его тела. Они пересекали черту, входили в священное пространство – в край кровопролития и смерти. Они вступали в войну. Дойдя до амбронских земель, Тигерномаглю оставалось лишь воткнуть копьё во вражескую землю, и все обычаи будут соблюдены.

Со склона Аржантаты мы наблюдали, как войско лемовисов и их союзников переправлялось на кораклях и плотах через Дорнонию, над которой разлился беспорядочный многоголосый гам. Большого труда стоило переправить колесницы и лошадей, однако в полдень Тигерномагль собрал свою армию на противоположном берегу. Среди взметнувшихся копий развевались боевые знамёна с бронзовыми изображениями кабанов и лошадей, а также петухов, медведей и колёс. Король лемовисов приветствовал свой город громким рёвом карниксов, которому вторили все медные трубы в отрядах. Затем войско стало медленно удаляться по извилистым тропкам в направлении оскского леса и холмов и скоро скрылось из виду.

В течение трёх последующих дней наш отряд продолжал стоять у ворот Аржантаты. Мы смолотили оставшуюся часть провизии, собранную для нас лемовисским королём, устроив унылый кутёж, окрашенный печалью, присущей окончанию празднеств. Каждую ночь за Дорнонией горизонт озаряли пожары. Воины подолгу созерцали эти огни на холмах, пылающие подобно алой зарнице. Они устраивали возлияния в честь богов войны и пили за успех Тигерномагля.

– Да, тяжёл он на руку, – говорил нам Сумариос. – Вряд ли эти пожарища только от горящих ферм и селений – там их не так уж много, негде так разгуляться, – король, верно, выжигает поля и леса. Коли так пойдёт и дальше, он оставит позади себя одно сплошное пепелище. Если Мезукен располагает таким огромным войском, как мы думаем, он не сможет устоять перед этой дерзостью.

На четвёртое утро настал наш черёд покинуть лагерь и отправиться на войну.

Наше войско казалось мне сильным. Для того, чтобы забрать нас из Аттегии в сопровождении Сумариоса, Комаргос взял с собой лишь небольшую охрану. Войско же битуригов, которое принц Амбимагетос привёл в Аржантату, насчитывало несколько сотен воинов. Если прибавить наш отряд и бойцов Троксо, набиралось уже под тысячу человек. Мне это казалось бесчисленной ратью. Когда мы вышли из лагеря, я не мог и подумать, что можно противостоять такой мощной силе. Какая наивность! Я ещё не догадывался, какую армию способен собрать такой правитель, как мой дядя.

Первые сомнения относительно нашей численности закрались мне в душу, когда мы отдалились от Аржантаты. Столь внушительное войско растянулось по узеньким тропкам тонкими разрозненными цепочками. Оно почти растворилось в зелени. На фоне массивной громады холмов и лесов колонны смотрелись жидкими нитями. Целые группы воинов застревали порой позади увязшей телеги, всадники всё больше рассеивались в пути, пехотинцы присаживались на склонах в ожидании отставшего товарища, наблюдая, как проходят другие отряды. Всё это казалось крайне расхлябанным, но поскольку Сумариоса это, похоже, не тревожило, то мы с Сеговезом и подавно об этом не беспокоились.

По сравнению с изнурительной гонкой, которая привела нас в Аржантату, этот подъём по кручам был сущей безделицей. Отныне наше войско было чересчур многочисленным, чтобы гнаться галопом. Тигерномагль выделил нам оружейников и колёсников с гружёными повозками и стадом коров в придачу. Они плелись в хвосте колонны, и хотя мы быстро потеряли их из виду, бросить их совсем всё же не могли. Всё дальше и дальше позади слышалось мычание коров, напоминавшее нам, что они тянулись следом.

Мы дышали полной грудью. Бесконечные пиршества, несмолкаемый гвалт, пьяная кутерьма, призраки, промелькнувшие в глухой ночи, превратили лагерь в бурлящий котёл. Теперь мы бодро шагали на свежем воздухе, чувствуя приятное дуновение ветра, раздвигая перед собой ветви. Тем более что пошли мы не самым коротким путём. По словам Тигерномагля, Укселлодунон расположен в долине Дорнонии, в дне ходьбы от Аржантаты вниз по реке. Однако пустившись в путь, мы отклонились от русла, поднялись в горы и пошли в направлении, противоположном ходу армии лемовисов, как если бы возвращались домой. Таково было решение Троксо и Комаргоса: двигаясь вдоль Дорнонии, войско могло натолкнуться на амбронский отряд, идущий на Аржантату, что перечеркнуло бы весь план внезапного нападения. Оба богатыря, получив на то согласие Амбимагетоса, предпочли обогнуть её окольными путями. Для пущей скрытности Троксо повёл нас потаёнными тропами. Спустя некоторое время у меня сложилось впечатление, что мы лениво бредём, словно праздные путники, и наша беспечность стала очевидной при первом же столкновении с опасностью.

Мы прониклись духом беззаботного странствия, его особенной длительностью, стиравшей границы пространства и времени. А между тем война притаилась впереди – в действительности мы уже шагнули за её неприветливые рубежи, но наслаждались отсрочкой, которую предоставил нам Троксо. Мы шли в бой по просёлочным петляющим дорогам, как бывает, когда идёшь навестить друга, имея краюху хлеба в кармане и целый день впереди.

Этот край напомнил нам тот, по которому мы шли, добираясь до города лемовисов. Он был пустынным и завораживал обманчивым очарованием девственной природы. Правда, местами угрюмо торчали чёрные остовы ферм, сожжённых минувшей зимой. И ветви порой прогибались под тяжестью жирных воронов, чьё зловещее трескучее карканье заполняло небосвод. Налетавший порывами ветер доносил до нас сладковатый запах зловонной гнили, смешанный с ароматом древесной смолы и мокрой травы. Но весна спешила стереть с земли это клеймо разрухи. На лугах наливались силой злаки, кусты ежевики с подлой нежностью выпускали свои первые побеги поперёк дороги. Лопухи, тысячелистники и румянки бойко штурмовали обугленные руины. Духи, ютившиеся в зерне и деревьях, повсюду отвоёвывали всё новые клочки земли, кружась в бурном вихре сарабанды, который стихал при нашем приближении.

На рассвете третьего дня Троксо предупредил, что мы приближаемся к Укселлодунону. Он указал на раскинувшиеся перед нами лесистые холмы, выщербленные глубокими долинами, утверждая, что на одном из них и стояла крепость. Я мог различить разве что её неясные очертания в сиреневой дали, окутанные туманной дымкой. И вот мы вновь зашагали по тенистым и волглым лощинам, напоённым свежестью поющих источников, и я вновь погрузился в дремотное забытье в этом краю журчащих ручьёв и мшистых ущелий.

Тем более неожиданным оказалось первое столкновение с врагом.

Мы продвигались по подлеску, когда в начале колонны раздались отчаянные крики. Там шагали Троксо и Буос, ставшие неразлучными после их последнего поединка. Волна тревоги пробежала по всему войску, но бой был очень коротким и закончился, едва начавшись. Вскоре громкие крики поутихли и перемежевались с насмешками. «Хряки! Хряки! – ликовал пронзительный голосок Буоса.

Комаргос в сопровождении Сумариоса поспешил на шум. Мы с Сеговезом бросились за ними. Курьёзное зрелище предстало нашему взору: воин, загоняющий в глубь колонны свиноматку и выводок поросят. Затем заметили и других тёмношкурых свиней, копошившихся неподалёку в дубраве. А когда поравнялись с гогочущими воинами из передних рядов, увидели и сражённого неприятеля, распластавшегося в жухлой листве. Дротик, всаженный в его грудь, торчал будто проклюнувшийся росток.

Троксо, полусмеясь-полухмурясь, обращался к великану.

– Экий ты скорый, Буос! Мог бы оставить хоть одного в живых, чтобы мы его допросили!

– Эти скоты напали на нас! – ответил исполин. – Откуда я мог знать, что их только двое?

Затем, почёсывая пузо, он промычал:

– На кой сдались нам эти твари! А вот сало на ужин – это совсем другое дело!

Забыв о досадном недоразумении, Троксо от чистого сердца расхохотался.

Когда произошла стычка, арвернский богатырь, по своему обыкновению, шёл во главе колонны. На подходе к Укселлодунону Троксо на пару с Буосом немного оторвались вперёд от отряда. Богатыри неожиданно наткнулись на стадо свиней, которых свинопас под охраной двух воинов пригнал попастись в лесу. Пастух попытался бежать, в то время как амбронские воины смело ринулись в бой. Все трое были повержены.

Свинопас походил на обычных деревенских парней, с которыми я водился всю свою жизнь. Такие же хитон и браки могли запросто носить слуги моей матери в Аттегии. Он, вероятно, был лемовисом, попавшим в кабалу амбронов. Два других с виду явно были чужеземными воинами. У них были копья с бронзовыми шипами, к слову, довольно-таки искусно изготовленные, а одного прикрывал ещё и бронзовый нагрудник. А вот кинжалы были железными. Один из ножей был, похоже, трофейным, ибо имел сходство с нашими. Самым удивительным оружием, на мой взгляд, был другой, слегка изогнутый кинжал, единственная кромка лезвия которого находилась на внутренней стороне дуги. Этот клинок выглядел как лезвие серпа: он показался мне одновременно очень неудобным и весьма опасным оружием. По словам Сумариоса, воины принадлежали к племени осков. Они были смуглолицыми, с серыми, уже потухшими глазами, а кровь у них была такой же алой, как наша. Они не показались мне устрашающими, впрочем, мёртвые обычно выглядят скрюченными, поэтому я мог и заблуждаться.

Да и не успел я толком их разглядеть. Троксо и Буос расхватали их оружие, которое должно было пополнить запас трофеев по окончании войны. А потом отрезали им головы: рыжий – одному воину, великан – свинопасу и второму вояке. Обезглавленные тела были брошены на съедение волкам и воронам.

Посовещавшись, Троксо, Комаргос и Амбимагетос всё-таки решили приостановить продвижение войска. Скорее всего, воины и пастух пригнали стадо свиней из Укселлодунона, а значит, нас могли поджидать и другие нежеланные встречи. Вместе с вождями Троксо решил послать разведку, оставив главные силы в тылу.

В числе небольшого отряда воинов Сумариос отправился на разведку, в которой мы с братом его сопровождали. Вслед за Троксо мы выехали из глубины долины и поднялись на холм, с которого могли осмотреть окрестности. На одном из них приметным пятном чернел раскорчёванный, но, по всей видимости, заброшенный участок. Не выходя из-под сени деревьев, наверху мы обнаружили прекрасную площадку для обзора местности. Там мы и остановились.

– Похоже, что мы всего в двух лье птичьего полёта от Укселлодунона, – рассуждал Троксо. – Теперь он виден отчётливо.

Рукой он указал на огромный горный массив с двумя приплюснутыми вершинами, представлявшими собой плато, окаймлённые тёмными шатрами лесистых долин.

– Издалека это выглядит плёвым делом, но, поверьте, карабкаться надо будет по круче, – объяснил рыжеволосый. – Отсюда нам видно вершину пониже – это гора Печчо. Большая её часть покрыта пастбищами. Узким перешейком она соединяется со второй вершиной, позади неё, которая намного шире и выше. Это и есть Укселлодунон. Видите ту чёткую линию, что венчает вершину склона? Это крепостной вал. Отсюда он кажется невысоким, на самом же деле это огромная насыпь земли, покрытая каменной кладкой. Он почти в три раза превосходит человеческий рост. Если амброны укрепились там, то войско даже в десять раз больше нашего обломало бы себе об него все зубы. А теперь держитесь, ибо стена является самым слабым местом крепости.

Он с довольным видом наблюдал за произведённым впечатлением, прежде чем продолжить.

– Вал защищает только эту сторону Укселлодунона, ну и другой склон в направлении Аржантаты, хотя подъём там очень крутой. Со стороны Дорнонии после заката крепость не охраняется. В этом нет необходимости: она защищена отвесными скалами, превышающими рощи высоченной ольхи. Погодите, я оставил вам напоследок лакомый кусок. Долины у подножия горы очень глубокие: они размыты двумя речушками, которые впадают в Дорнонию. Когда наступает половодье от дождей или таяния снега, она выходит из берегов и заливает пойму. Это означает, что долина вокруг Укселлодунона с трёх сторон оказывается под водой и превращается в непроходимую топь, где коварные течения повсюду образуют омуты. Единственный подступ к крепости – это крутая тропка, которая восходит по горе Печчо и ведёт прямо к воротам в крепостном валу.

– Да уж, – протянул Амбимагетос. – Удивил так удивил!

– Как этим гадам амбронам удалось захватить такой бастион? – сердито гаркнул Буос.

– Неприступное положение крепости, должно быть, усыпило бдительность воинов Тигерномагля, – предположил Комаргос.

– Я тоже так думаю, – подтвердил Троксо. – В плохую погоду ночи на вершине горы студёные, и порой крутит такой ветер, что того и гляди поотрывает у скотины рога. Дорнония была полноводной – такое нередко случается в ненастье, которое бывает в месяце думаниосе. Наши воины и не предполагали, что Мезукен сможет пробраться по таким опасным водам. Они, должно быть, оставили в дозоре слабую охрану. Ночью оскские воины вскарабкались на стену и напали на лемовисов, пока те спали.

С непринуждённостью глупца Буос воскликнул: «Вот и нам самим надо сделать то же самое!»

Амбимагетос ухмыльнулся:

– Ну конечно же, ведь амбронам никогда не придёт в голову, что мы можем последовать их примеру!

– Тогда вызовем их на бой! – продолжал Буос. – Мы подымемся на эту, как там её, гору, постучим в ворота и заставим их выйти и разобраться во всём снаружи, если только кишка у них не тонка!

– Хуже всего то, что среди них наверняка найдутся хвастуны вроде тебя, которые выйдут и надерут тебе задницу, – захохотал Троксо. – Однако оски хитроумны: они всегда оставят достаточный для охраны гарнизон на стене, и битва у вала ничего не решит.

– Буос в чём-то прав, – вмешался Комаргос. – У нас не так много способов вернуть эту крепость. Просто надо быть отчаяннее и умнее противника.

– У тебя есть предложения? – спросил Амбимагетос.

– Есть. Мы должны сделать то же самое, что сделали амброны, но по-другому. Слабость Укселлодунона в его силе, и мы будем атаковать самую сильную его часть, потому что она будет наименее защищена. Предлагаю штурмовать крепость со стороны скал.

– Это полный бред! – рявкнул Троксо. – Стена отвесная. Амброны швырнут сверху пару камней и перебьют нас всех насмерть.

– Если подойдём ночью, – заметил одноглазый, – противник не будет знать, что мы карабкаемся.

– Ты не ведаешь, что говоришь! – воскликнул Троксо. – Никому не забраться по этой скале в темноте!

– Я сказал подойдём, а не полезем, – прорычал Комаргос. – Позволь мне договорить, а затем уже будешь цепляться к словам, сколько вздумается. Как только стемнеет, мы отправим отряд переправиться через топи и притаиться у подножия скалы. В то же самое время главные наши силы займут позицию на горе Печчо. Оба отряда будут дожидаться рассвета: на заре мы разбудим амбронов оглушительным сигналом, Буос станет дразнить их перед крепостным валом, в общем, привлечём их внимание к себе. Армия у подножия стены должна будет пустить им пыль в глаза настолько, чтобы полностью отвлечь их. Когда воины у подножия утёса услышат шум, они начнут карабкаться. Утром его стены не освещены солнцем, поэтому скалолазы останутся в тени, но света им вполне хватит. Забравшись на скалу, им нужно будет во что бы то ни стало добежать до ворот и открыть их. Ну а потом останется только махать кулаками.

Троксо задумчиво потёр подбородок.

– М-да, если взглянуть с этой стороны, так ещё куда ни шло, – признал он. – Но ты не знаешь, что это за скалы, секванец. Нужно быть цепким, словно белка, чтобы вскарабкаться до верха.

– Но ведь нас много, выберем самых ловких. Небольшой группы будет достаточно. Главное – добраться до ворот, а не пытаться перебить их наверху. Если мы будем следовать этому плану, ты, Троксо, поведёшь группу скалолазов к утёсу. Ты лучше всех знаешь местность. Ну и я с тобой. Это мой замысел, и в нём много риска, так что я пойду.

– Я с вами, – вмешался принц. – Я легче, чем вы, да и какую славу себе так можно добыть!

– Нет, – решительно ответил одноглазый. – Нужно, чтобы кто-то командовал армией и отвлекал амбронов. Твоё место во главе войск вместе с Буосом. Если вам удастся выманить амбронов за стены, у вас будет отменный бой по всем правилам. Там вы пожнёте больше славы, чем в вылазке, где придётся пробираться, словно ворам.

Амбимагетос насупился, но не прекословил. Для меня это было доказательством того, что Комаргос был голосом Верховного короля и что через него воля монарха, даже на расстоянии, всё ещё довлела над его сыном. Впервые я почувствовал себя более раскованно, чем мой чересчур обаятельный кузен. И хотя он, будущий король, носит великолепное оружие и уже пострижен в воины, его, точно так же, как и нас, до сих пор принимали за юнца, которому лишний раз лучше не высовываться. Я начал проникаться к нему симпатией.

Принц перевёл взгляд своих зелёных глаз на меня и сразу догадался, о чём я подумал. Лицо его посуровело: моё сочувствие было ему не по душе. И он заговорил снова уже более приятным тоном, который никак не соответствовал выражению его лица.

– Не слишком ли ты стар для этих выходок? – бросил он Комаргосу. – Подумал ли ты о том, кто поймает тебя за штанину, если полетишь вниз кубарем? Возьми Сумариоса с его двумя подопечными. По моим кузенам как раз видно, что в детстве они облазали все деревья в поисках яиц: я уверен, что они шустрые, как хорьки. И потом, пришло время дать им боевое крещение.

Вожди продолжали обсуждение ещё некоторое время. План одноглазого воина им понравился, оставалось лишь согласовать детали. Когда мы покинули поляну и спустились в долину, наше участие в группе скалолазов было утверждено. Сумариос при этом лишь сухо заметил: «По-другому и быть не могло».

Больше он ничего не сказал. Мы с Сеговезом пытались сохранять невозмутимость, подражая богатырям, но на самом деле были взбудоражены, как щенки. Мы собирались на первый в жизни бой.

Троксо и Комаргос быстро набрали нашу маленькую штурмовую группу. Для ровного счёта в неё вошли тридцать скалолазов. Суагр и Матунос, как оруженосцы Комаргоса, тоже были в ней. Мы перекусили на скорую руку, составили в кучу щиты, подготовили провизию и тёплые плащи. Троксо пришлось доверить собак своему кучеру Эпосогнатосу, чтобы они не увязались за ним. И пешими налегке пустились в дорогу через лес. Основные силы должны были двинуться в путь только ближе к вечеру, чтобы забраться на склоны горы Печчо после наступления темноты.

Мы долго семенили по подлеску, поднимаясь по крутым склонам. На последних подступах к противнику мне, новобранцу, открылось странная особенность войны: она непостижимым образом вновь и вновь чинила нам преграды, обнажая перед нами бугры да ухабы. Стоит отметить, что Троксо, со свойственной ему осторожностью, заставил нас сделать большой крюк. Мы старались говорить как можно меньше, напрягали слух и смотрели во все глаза. Одно лишь непрерывное напряжение внимания оказалось весьма утомительным. В любом овраге или зарослях на расстоянии копья нас мог подкарауливать враг. Кроме того, в гуще зелени мы потеряли из виду Укселлодунон и, если бы не арвернский богатырь, легко бы заблудились.

На склоне дня мы стали вновь спускаться в долину. Мы шли по крутой, но хорошо протоптанной и недавно хоженой тропе. На каждом повороте мы были готовы встретить лесника, пастуха или оскских воинов, которых предстояло сразить как можно тише. В просветах меж ветвями порой виднелись раскидистые кроны деревьев, восходивших по соседнему склону. Горделиво возвышалась над лесом серо-белая громада скалы. Соломенными крышами и редкими кострами, точно веснушками, была усеяна её вершина. Это был Укселлодунон.

В нижней части тропа стала более пологой и лес поредел. Троксо приказал нам устроить привал. Здесь, под покровом листвы, нам предстояло дождаться ночи. Впереди тянулась узкая долина, усеянная рощами. Затопленные луга, сверкавшие прудами и заводями, мягко отклонялись вправо, где утопали в разлившейся Дорнонии. Паводок сулил нам определённую безопасность, ибо было маловероятно, что амброны бросились бы по нашему следу в эту топь. А вот ночью нам-то как раз предстояло туда окунуться, и это отнюдь нельзя было назвать увеселительной прогулкой.

Устроившись сразу за опушкой, мы грызли хлеб, вяленое мясо и сушёные яблоки, которые принесли в узелках. Сквозь кружево листвы мы рассматривали каменные утёсы, и, даже если из гордости, никто не решался высказать те же сомнения, которые ранее озвучил Троксо, многие из нас их разделяли. Вечерние лучи заливали ровным светом скалистые отроги. Под лаской заходившего солнца камень становился почти золотистым. Чёткие линии теней начали ясно обрисовывать каждую щель и расселину. Сорная трава, цепляясь за уступы, сверкала янтарным пухом. Зрелище было одновременно и умиротворяющим, и пугающим. Птицы плавно парили в воздухе на уровне середины скалы. С вершины доносилось блеяние овец. На краю скалы мы не заметили ни одного воина, даже дозорных не было. Мы видели только, как женщины пришли выбросить мусор в пропасть, и кучу детей, которые забавлялись, швыряя камни и пытаясь достать до самых дальних прудов. Смутное чувство овладело нами: мы могли переломать себе все кости ради захвата какой-то овчарни.

Троксо, оценивая трудности предстоящей вылазки, счёл нужным сделать несколько уточнений:

– Крепость выглядит маленькой, потому что снизу нам почти ничего не видно. Это не Аржантата, конечно, но на вершине от наших глаз скрывается большая деревня, и плато достаточно широкое, чтобы разместить целую армию. Это наилучшее место для совершения набегов на соседние земли.

– В любом случае эта сторона не охраняется, – заметил Сумариос. – Однако она и вправду отвесная. Я не думаю, что мы сможем залезть туда с копьями или даже с мечами.

– Нам всё же придётся их взять, – прогремел Комаргос. – Все амбронские воины, надо полагать, будут сосредоточены у крепостного вала, но они увидят нас, когда мы доберёмся до ворот. Одними ножами натиск не сдержать. Нам надо будет выстроиться в линию вдоль стены и по цепочке передать оружие первым добравшимся.

Сумариос и Троксо кивнули. В последних лучах уходившего дня мы пытались наметить пути продвижения по этой огромной стене.

Ночь бесшумно прокралась в лес. Она окрасила скалу в серый цвет, потушила последние отблески неба в прудах. Над чёрными отрогами небосвод лениво навис в неповоротливых и всё более сгущавшихся сумерках. Когда мир погрузился в темноту, сырая свежесть от спящих вод повеяла нам в лицо. Пришло время продолжить подход, пока мы ещё помнили путь, позволявший нам избежать самых опасных омутов.

В зябкой, пробиравшей до костей сырости ночи мы разделись и намотали одежду узлом на острия копий. Перед тем как снова пуститься в дорогу, Троксо пробормотал короткую молитву реке:

– Матушка-река Уйдунна, мы собираемся пересечь твои воды. Мы набожные воины и не желаем нарушить покой твоего течения. Мы уважаем твою чистоту и тайны, мы не израним тебя своим оружием. Взамен предоставь нам свою благосклонность: укажи безопасный брод, не дай нам сгинуть в твоих пучинах.

Произнеся эти слова, Троксо первым шагнул в старицу, прощупывая дно копьём. Мы потянулись за ним цепочкой, как слепые, держась за копьё или плечо соседа. Верное направление мы угадывали по красноватому нимбу, мерцавшему над чёрной полосой скалы, там, где горели костры Укселлодунона. Шёпот волн в кромешной тьме усиливал чувство страха и создавал ощущение, что мыс стал в два раза выше, чем при свете дня.

Мы начали пробираться через петляющие болотца и затопленные канавы. Вода обхватывала нам ноги с неимоверной прожорливостью. Травы одаривали нас бархатными ласками, тина поглощала лодыжки. Мы проваливались всё глубже, и, когда вода поднималась по грудь, многие начали лязгать зубами. Мы старались двигаться осторожно, но от тридцати воинов, барахтавшихся в реке, вода плескалась и хлюпала. Многие, угодив в канаву или поранившись о корягу, с трудом сдерживали ругань. У меня звенело в ушах от ужаса: я понимал, почему так немы древесные лягушки вокруг. Казалось невероятным, что с вершины скалы нас никто не слышит.

Внезапно Троксо остановился, и за его спиной сразу образовалась давка.

– Передо мной тверди больше нет, – прошептал он. – Как я ни прощупывал, дна не чувствую. Придётся плыть. Насколько я помню, если будем двигаться прямо, то достигнем небольшого островка с рощей.

Один за другим мы скользнули в воду. Теперь она была не стоячая, а проточная. Гибкие щупальца реки обвивали наши ноги и пытались утянуть в ледяную стремнину. Я вдруг испугался, что меня унесёт течением далеко от товарищей, и вцепился в острые листья осоки. Чьи-то сильные руки схватили меня в охапку и потянули из тины на отмель.

До берега мы доплывали порознь, разнесённые в разные стороны сильным потоком. Мы находили своих товарищей на слух и наугад и рывком вытягивали их из воды. Через некоторое время нам показалось, что прибыли все, но в темноте нельзя было утверждать наверняка. Мы дрожали, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться, меж тем Комаргос приказал Суагру посчитать нас. Я услышал, как он, бормоча, пересчитывает нас на ощупь. Считал он долго, потом, поколебавшись, начал снова. Одноглазый воин потерял терпение:

– Кого-то не хватает? – выдохнул он.

– Нет, нет, – ответил сын Сумариоса с некоторым смущением.

– Так все на месте или нет?

– Недостающих, вроде, нет, но счёт всё равно не сходится… Я пересчитал, получилось тридцать один.

От ледяной воды меня уже колотило, а от перешёптывания впотьмах стало пробирать до самых костей. Троксо же всё было нипочём. Я услышал, как он хихикает себе под нос:

– Эй, Суагр! Я надеюсь, что ты умеешь карабкаться лучше, чем считать!

Больше никто ничего сказать не успел – на вершине скалы вдруг залаяли собаки. Мы все застыли, как вкопанные, с комом в животе, охваченные одним страхом. Всплески воды при плавании и шушуканье насторожили дворняг! Сначала их было только две или три, но вскоре они раззадорили весь собачий сброд, имевшийся в крепости, и под звездами поднялась разноголосица лая. Собака, лающая в ночи, всегда вызывает беспокойство пастуха или крестьянина, не говоря уже о воине. Укселлодунон неизбежно должен был встрепенуться.

Через некоторое время другой лай эхом ответил амбронским псам в ночной дали. Ничего необычного для сельской местности в этом не было, если не считать того, что война испепелила фермы и опустошила земли вокруг крепости. Троксо проклинал их сквозь зубы.

– Глупые твари! – проворчал он. – Слышите гавканье в глубине леса? Это Буро и Мелинос, мои бестолковые псины! Они отвечают собакам осков.

Подумав, Матунос добавил:

– А ещё слышно ржание лошадей. Амбимагетос, должно быть, двинулся с армией в путь.

Мы просидели какое-то время на этом островке, дрожа от холода и волнения. Вперемежку с воем собак из Укселлодунона до нас теперь доносились отголоски людских голосов, однако в красноватом свечении, которое обрисовывало вершину скалы, мы не заметили ни одной фигуры. Как и предполагал Комаргос, оски, должно быть, столпились у вала.

Мы не могли до бесконечности пережидать на переправе. Одноглазый воин принял решение продолжить движение, и мы гуськом потянулись за ним. К счастью, самое глубокое русло реки было уже позади: вода теперь не поднималась выше пояса. Вскоре мы вышли на пропитанный водой луг, увязая в липкой жиже. Шагов через двадцать почва стала суше и значительно приподнялась. Мы вошли в чащобу, с трудом пробираясь сквозь бурелом. Крадясь вслепую, мы старались двигаться как можно осторожнее, и всё же частенько спотыкались, ломая ветки, которые издавали сухой треск. Спина ныла от напряжения, пока мы взбирались вверх по склону, который становился всё круче. Мы то и дело обдирали колени об острые камни, припорошенные опавшей листвой. И наконец Троксо прошептал: «Дошли». Ещё пара шагов, и я вслед за остальными коснулся шероховатой, но удивительно нежной поверхности камня, сохранившего призрачное тепло вечера.

Отряд собрался у скалы, в кустах среди осыпи камней. Перед тем как одеться, мы стали живо растирать друг друга ладонями, чтобы хоть немного согреться. К несчастью, преодолевая глубины Уйдунны, почти все наши вещи промокли. Прилипшая к телу льняная одежда и повисшие грузом шерстяные плащи не спасли нас от холода.

В скором времени мы добрались до подножия Укселлодунона, где нам предстояло провести долгую ночь, притулившись к скале. Все мы сгрудились в одну кучу, однако это отнюдь не могло заменить нам тепла огня. Мне потребовалось время, чтобы подавить ледяную дрожь, которая не унималась с тех пор, как мы миновали тёмные воды реки. Некоторые из моих товарищей были простужены и насилу сдерживались, чтобы не чихнуть. Долгое время неразборчивые звуки слышались по течению Уйдунны: Амбимагетос во главе наших войск, должно быть, вышел из леса и разбил бивак на склоне горы Печчо вне поля зрения захватчиков. Амброны, обеспокоенные лаем собак и глухим маршем в долине, суетились в крепости. Мы отчетливо услышали голоса, доносившиеся сверху, но слова эти были мне понятны не более чем лай собак. Я впервые услышал чужеземную речь, что ещё более нагнетало трепет перед противником.

Мне показалось, что у всех бойцов, в том числе и у самых закалённых в бою богатырей, чуть душа не ушла в пятки, когда один оскский воин навис над пустотой как раз над нашей засадой. В руке он держал факел, который плясал на ветру и освещал замёрзший обрыв. К счастью, свет пламени вряд ли мог нас выдать. Но на всякий случай я всё же прикрыл наконечник копья плащом. В бликах факела я с изумлением разглядел на оске высокий конический шлем, увенчанный на макушке длинным бронзовым гребнем. Воин исчез, не заподозрив неладного. Мерцание огня наверху стало постепенно меркнуть по мере того, как он удалялся от нас по краю обрыва. Повторный обход он делать не стал. Немного погодя мы успокоились и могли теперь вздохнуть спокойно.

От неподвижного сидения на каменном ложе, прислонившись спиной к скале, у меня занемели руки и ноги, и мне казалось невозможным уснуть. В вышине, сквозь деревья, временами проглядывали далёкие звезды, однако глыба горы прикрывала собой лунную дорожку. Ночь бесконечно тянулась, неспешно усмиряя суету в долине, а затем и в амбронской крепости. Нас охватило ледяное спокойствие, прерываемое разве что таинственными звуками ночного леса. Лягушки вновь заквакали на реке, два напуганных человека беспокойно аукали друг друга в лесу, кустарник потрескивал порой под мягкой поступью охотящегося хищника. Мне чудилось, будто я слышу колыбельную песню рек в убаюкивающем журчании Уйдунны и ленивом рёве Дорнонии. Призрачные голоса шептались в волнах эхом поглощённых мелодий. Мне не спалось, и я изо всех сил вслушивался в тишину, пытаясь отвлечься от холода и ожидания. Слышал ли я отголоски смеха или песню флейт в мягком плеске волн? Я и сам этого уже не понимал.

Наконец, я, должно быть, забылся сном, ибо пробудился от разноголосья птиц, сливавшегося в слаженный хор. В тусклом свете предрассветного часа вольготно щебетали дрозды, овсянки, коноплянки, трясогузки и рябинники. Волглый туман, кравшийся от болот, каплями выступал на нашей одежде. Насквозь продрогший от ночной сырости, я посильнее закутался в плащ. Темнота ещё не отступила, но уже стали прорисовываться смутные очертания деревьев. Наш отряд был похож на кучу бесформенных шерстяных комков, забытых под стеной. Усталость овладела мной, и я сонно мотнул отяжелевшей головой.

Как только всё вокруг приняло привычные очертания, Комаргос бесшумно разбудил всех нас, потряхивая за плечи. Он велел связать в пучки копья, дротики и мечи. Для восхождения на гору мы взяли с собой лишь кинжалы: как только каждый из нас пристроится на выступе или в расселине скалы, мы по цепочке должны передать оружие первым скалолазам. Предстояло также решить, кто полезет вперед. Сеговез сразу же вызвался за нас обоих, даже не посоветовавшись с Сумариосом.

– Для этого мы и пришли, – прошептал он. – Кажется, мы должны получить боевое крещение, вот мы его и получим.

Комаргос, не раздумывая, согласился.

– Вы – лёгкие, к тому же вы – племянники Амбигата – это ваше место, – заключил он.

Я догадывался, что Сумариоса это не обрадовало, но он ничего не возразил. Он лишь сказал, что полезет вместе с нами, после чего оставил нас, чтобы побыть наедине со своими сыновьями. Он прижал их к себе, обхватив каждого рукой, и дал наставления, которых мы не слышали. Рядом со мной Сеговез нервно подёргивал ногами. Мой брат был настоящий сорвиголова: опасность только будоражила его. Он гордился тем, что начнёт наступление, и я чувствовал, что он весь дрожит от восторга, как ещё совсем недавно, когда мы бродили по дорогам Нериомагоса в поисках проказ.

Когда рассвет коснулся крон деревьев на соседних вершинах, Комаргос как раз организовывал построение колонны. Почти сразу же ужасный шум взорвал спокойствие долины. Один за другим карниксы нашего войска взвыли в предрассветном тумане. Медные голоса оглушали сиплым грохотом, таким же суровым, как скала, которая нас ожидала; они раздавались на склонах, звенели в дубравах и словно заполнили собой весь небесный свод. Военный рёв, смешанный с гудением труб, поднялся над войском. Сначала он слышался тихо и низко, заглушаемый грохотом духовых инструментов, но постепенно становился всё мощнее, накатывал угрожающим штормом, взрывался бурей ненависти. Казалось, что десять тысяч голосов одновременно изрыгают хулу. Мы, конечно же, знали, что это были наши воины, тем не менее это неистовство будто пронзило нас всех насквозь. Троксо с воинственным видом тихо посмеивался себе под нос. Комаргос указал нам на скалу. В качестве единственного напутствия он бросил нам:

– Если сорвётесь – ни звука.

И мы начали взбираться.

– Я буду прямо за вами, – сказал Сумариос, присоединяясь к нам. – Карабкайтесь осторожнее.

Перед тем как полезть наверх, Сеговез наклонился к моему уху. С блеском в глазах он прошептал мне: «Давай наперегонки?»

Раззадоренные этим детским вызовом, мы бросились на приступ скалы. Начало было очень бодрым: основание стены, образованное из больших разрозненных глыб, позволяло удобно за них ухватиться и опираться на широкие уступы. Но когда мы возвышались над нашими собратьями уже на расстоянии копья, стена стала более гладкой и крутой, и я начал сомневаться в возможности покорить её. Над собой я видел только шероховатые рёбра камня, разрезавшие известняковыми зазубринами отливы рассвета.

Моего брата это только подстегнуло. Он хотел отличиться в глазах героев и стремился доказать, что был лучше меня. В детстве мы частенько перепрыгивали через изгороди, лазали через заборы и карабкались по деревьям, и он с лёгкостью приспособился к этому новому испытанию. Вскоре Сеговез с дерзкой ловкостью вырвался вперед. Он хватался за острые трещины, отталкивался пяткой от уступов, упирался коленями в прощелины и кончиками ногтей цеплялся за впадины. Едва удерживаясь на скале, он, плавно изогнувшись, снова делал толчок ногами и вырывался вперёд ещё на несколько пядей. Некоторые из точек опоры, за которые он держался подушечками пальцев, казались слишком хрупкими, чтобы выдержать его вес, но он использовал их только для того, чтобы посильнее размахнуться и ухватиться там, где поудобнее.

Иногда из-под его ног на меня сыпались гравий и камни, и я, чувствуя себя не так уверенно, как он, выбрал более безопасный маршрут. Я отклонился в сторону, предпочитая пробираться по выступам, образованным некоторыми плитами. Следовавший за нами Сумариос с сыновьями перестроился вслед за мной. Будучи полностью сосредоточенным на подъёме, я и не подумал, что мне нельзя было менять стезю, но путь, который я прокладывал, лучше подходил для передачи оружия из рук в руки.

Я устремлялся всё выше, тщательно рассчитывая каждый шаг по зернистым стенам скалы, изнывая от напряжения в мышцах и суставах, и нутром чувствовал, как надвигается опасность. Очевидный риск падения с высоты и обвала глыб, которые не оставили бы от меня и мокрого места на дне оврага; а также и другая угроза – битва, которая ожидала меня наверху, если только боги позволили бы мне достичь вершины. Эта опасность подкрадывалась к нам вместе с пьянящим обещанием славы и расстилалась мурашками по спине. Но пока за моими плечами было только небо, воздух, облака, а над ними – мир, который раскрывался всё шире.

В скором времени я выбрался из мрака ночи. На дне долины, в великолепии утра и грохоте труб, расстилалось живописное раздолье. Когда я поднимал голову, проверяя, насколько высоко взобрался брат, или когда опускал её, чтобы посмотреть, следует ли за мной ещё Сумариос, мельком видел широкий простор позади меня. Между космами тумана, ютившегося в низине, холм за холмом, лес за лесом, вся природа просыпалась в первых лучах солнца. Белокурые локоны дымки закручивались вокруг осыпавшегося гравия и лесистых островков, Дорнония сверкала литым серебром. В яркой лазури перистые облака, испещрённые золотом, обрисовывали лёгкую зыбь небесного моря. Эти бескрайние просторы оглушали меня. Под медный гром они воспевали оду к суровой радости и забвению. Но повсюду – в зарослях, в тростнике, в очёсках тумана – я чувствовал чьё-то присутствие: сотни глаз приоткрыли свои каменные, водяные и лиственные веки, чтобы следить за мной неосязаемым взглядом. Я покрепче вцепился в скалу. Сумариос, который уже почти догнал меня, с беспокойством дотронулся до ноги, но я успокоил его, сказав, что нахлынувшие чувства не были головокружением. И я продолжил покорять стену, пытаясь не замечать это очарование, несшее угрозу жизни.

Запыхавшийся Сеговез ждал меня, посмеиваясь, чуть пониже вершины. Макушка скалы была расколота и изборождена. Брат удобно забился в выемку и уселся в неё, как на стул. Я добрался до него следом, Сумариос неотступно следовал за мной. Подтянувшись, Сегиллос лихо перемахнул через последнее препятствие и оказался на вершине, протянув нам руку. Встречать врага было всё же лучше сплочённой группой, если бы, к несчастью, нас сразу же заметили.

Однако вокруг никого не было, хотя этот открытый участок хорошо просматривался со всех сторон. Мы закрепились на кромке меж двух огней: падением – с одной стороны и нападением противника – с другой. После захватывающей картины мира, открывшейся нам с отвесной стены монолита, Укселлодунон поражал своей обыденностью. Это была деревня – с заборами, плетнями и лачугами, похожими на скирды, зернохранилищами на сваях и земляными схронами. Крытые соломой хижины занимали только часть широкого плато. Основная же его территория с небольшим уклоном к крепостной стене была отведена под пастбища для овец. И лишь сильный ветер, который продувал луга и крыши хижин, проводил невидимую черту между крепостью и посадом на равнине.

С внутренней стороны стена казалась огромным травянистым склоном, преграждавшим единственный доступный подход к крепости. Множество воинов занимали боевой ход, и численность их всё возрастала. Их было меньше, чем в войске Амбимагетоса, но они насчитывали по меньшей мере двести человек – этого было достаточно, чтобы удержать стену, и уж тем более, чтобы перебить наш отряд, если бы они его обнаружили. Лачуги отчасти скрывали нас от вражеских воинов, которые стояли к нам спиной, грозно тряся кулаками или размахивая копьями перед нашими товарищами, находившимися под валом. Наше положение было тем не менее небезопасно. В деревне начался переполох – с громким лаем носились собаки, дети и женщины, поддавшись панике, причитали и суетливо мельтешили. В этой суматохе нас ещё не заметили, но наше присутствие могло быть раскрыто в любой момент.

Мы наклонились над краем пропасти, подхватили первую связку оружия, которое подал Суагр, зависший прямо у нас под ногами. Оно поднималось снизу по столбцу, образованному нашими воинами, закрепившимися на скале. Сначала шли пики и дротики, так как их легче было ухватить и передать, не имея твёрдой опоры под ногами, к тому же в ближнем бою они были более приспособленным оружием. Мы свалили в груду, быть может, с десяток копий, когда услышали пронзительные крики мальчишек. Брат чертыхнулся, и мы обернулись. Дети уже улепётывали без оглядки, сверкая чумазыми пятками. Почти сразу один оскский богатырь появился меж саманными стенами шагах в тридцати от нас. Я до сих пор помню его: с двумя копьями в правой руке, необычным круглым щитом в левой и в высоком шлеме с гребнем, делавшим его ещё выше. Наши глаза встретились, и я увидел в них больше удивления, чем гнева. Он набрал воздуха в грудь, и стало понятно, что он позовёт своих, прежде чем я смогу что-либо предпринять. Но он не закричал.

Одним взмахом Сумариос метнул дротик, который в тот же миг протянул ему сын. Оружие проследовало по выверенной траектории, очерчивая правильную кривую и вращаясь вокруг своей оси. Оно проткнуло насквозь амбронского воина в тот момент, когда тот собирался открыть рот. Вражеский богатырь не издал ни звука: от неожиданного удара у него перехватило дыхание. Его ноги обмякли, он упал на колени, и верная смерть отпечаталась на его лице. Несмотря на это, он всё еще боролся, собирал последние силы, чтобы предупредить своих. В несколько мгновений Сумариос подскочил к нему с ножом в руке и перерезал горло.

Правитель Нериомагоса поспешил вернуться к нам, захватив копья и щит убитого.

– Быстрее! Быстрее! – торопил он.

Я наклонился над обрывом, схватил дротики, которые подавал мне Суагр, но в тот же миг услышал стоны и рыдания женщин вокруг мёртвого воина. Они голосили истошно, и сигнал тревоги уже разлетался от хижины к хижине.

Брат оторопел, подмечая скорость, с которой усугублялось наше положение. Затем он резко встрепенулся.

– Дело-дрянь! – выпалил он. – Мы не можем ждать всех. Я пошёл.

Не успели мы и глазом моргнуть, как он схватил копьё и помчался к валу. Мы остолбенели, в том числе и Сумариос, который обычно не терял самообладания. Перед правителем Нериомагоса встал выбор между успехом штурма – и тогда ему пришлось бы бросить моего брата – и словом, данным моей матери, а это поставило бы под угрозу всю нашу группу. Сам я даже не раздумывал. Кровь вскипела в моих жилах, я схватил пику и ринулся за братом. Сумариос чертыхнулся. Он приказал Суагру занять наше место и побежал вслед за нами.

Я бежал всё быстрее и злился на Сегиллоса. В первом же нашем испытании этот безмозглый болван бросился, очертя голову, в пасть волка. Вот уже пятнадцать шагов осталось до него, но пятнадцать шагов на поле боя – это так много! Я ни на секунду не упускал из виду младшего брата, который с развевавшимися по ветру волосами мчался без меча и щита навстречу вражеским рядам. Вслед за ним я пронёсся мимо хижин и оказался на открытой площадке внутреннего двора крепости. Амброны с верхней части стены, отвечавшие на шумные притязания наших войск, были хорошо вооружены и полны угрожающей отваги. Их воинственные возгласы, изречённые на непонятном языке, раздавались теперь, как мне казалось, прямо в моих ушах. Я чувствовал себя ужасно беззащитным перед этой опасностью, обжигавшей сильнее, чем ледяная вода.

В порыве безумия Сегиллос всё же смог трезво оценить обстановку. Эта особенность войны должна была позднее подтвердиться с опытом сражений: на поле боя глаз привлекают скопления людей, а не отдельные бойцы. Брат, Сумариос и я были тремя болванами, мельтешившими у подножия травянистого склона, где сосредоточился враг: как ни странно, никто не обратил на нас внимания. Правда, однако, и то, что амбронские воины стояли к нам спиной, и что порой им приходилось уклоняться от копий, которые наши герои на полной скорости бросали из-за стены со своих колесниц. Но казалось ещё менее вероятным, если не сказать невозможным, пробежать бо́льшую часть вражеских укреплений, чтобы добраться до ворот. Казалось, нас хранила божья десница.

Увы, удача отвернулась от нас, едва мы их достигли. Вход в Укселлодунон был проделан в земляном валу, стены которого были обложены камнем, так же как и на внешней его стороне. Над ним возвышался дощатый навес, огороженный плетёными перилами. Это место, являясь слабым в обороне крепости, находилось под усиленной охраной.

Сеговезу удалось проскочить под носом у врага и добежать до ворот, но створы двери, изготовленные из массива цельной древесины, были перекрыты брусом, который, в свою очередь, подпирался двумя брёвнами. В одиночку быстро справиться с подобной баррикадой было невозможно. Вкладывая всю свою силу в удары, Сегиллос яростно бил ногой в одну из подпорок. Когда он начал её выбивать, несколько амбронских воинов заметили его, и их наконец осенило. Я вскрикнул, чтобы предупредить брата об опасности, – он тут же отскочил в сторону, уворачиваясь от двух дротиков, один из которых воткнулся в ворота на уровне его сердца.

Плотными группами оски попрыгали вниз с мостика и со стен. Я догнал брата как раз вовремя, но мы оказались в незавидном положении: в окружении противника, без щитов, вооружённые лишь пиками. Прерывисто дыша, я видел вокруг нас только блестящие жала копий, причудливо изогнутые мечи, небольшие круглые тарчи и перекошенные от ярости лица амбронов. Всё произошло в одно мгновение: Сегиллос, словно обезумев от ярости, метнул пику – она проткнула плечо одному воину, и град рогатин посыпался в ответ, я резко оттолкнул брата в сторону, заслонив собой, и был смертельно ранен.

Я получил четыре ранения. Самые лёгкие из них – рана на руке, царапины на шее и ладони – сильно щипали, но вот смертельный удар оказался настолько мощным, что вначале я даже не ощутил боли. Однако ещё до того, как действительно понял, что происходит, я почувствовал, что мне пришёл конец. Кулак вражеского воина победоносно сжимал ясеневое древко копья, пробившее мне правую сторону груди. Я стёр с его лица злорадную ухмылку, воткнув своё копьё обеими руками в его левый глаз. Он умер мгновенно, рухнув на пронзившую меня пику. И вот тогда тугая волна боли разорвала мою грудь, как будто кто-то разрубил меня секирой на две части. Я пал вместе с противником. Моё сердце слабело, и я думал, что умру, да и лучше было бы умереть, ибо боль была невыносимой.

Я лежал на земле, изнемогая от боли и трепеща от ужаса, находясь в сознании. Разгневанный Сегиллос, размахивая копьём, словно палкой, расчистил небольшое пространство вокруг нас. Противник отступил лишь для того, чтобы поточнее нанести удар. Мой брат был обречён на погибель под градом летевших со всех сторон копий, как вдруг Сумариос набросился на наших притеснителей.

Он захватил с собой оружие, взятое у поверженного неприятеля. Правой рукой он держал длинную пику на высоте уха, целясь ею в грудь и лицо противника, а левой крепко сжимал манипулу щита и второе копьё, покороче. Ловко вращая тарч и рогатину по вертикали, правитель Нериомагоса отбивал сыпавшиеся удары противника. Сбив с ног двух осков секущим ударом копья, он перепрыгнул через их рухнувшие тела и встал спиной к спине с Сегиллосом.

Брат получил драгоценную передышку. Сигнал тревоги, однако, уже вовсю распространялся по стене. Положение моих товарищей было безнадёжным. Они остались защищать меня, но отныне я представлял собой не более чем смертельную обузу. Я попытался приказать им спасаться самим, но грудь простреливала такая острая боль, что слова застревали в глотке. Лёжа на земле, я с трудом мог удержаться на локте: повсюду вокруг мелькали браки, голые икры, босые и обутые в башмаки ноги, порой сверкали длинные бронзовые поножи. Каждый раз, когда кто-нибудь спотыкался о труп противника, покоившегося на другом конце копья, сломанные рёбра мгновенно разносили режущую боль по всему телу и кровь шла горлом.

Сумариос пытался выиграть время. Он начал орать хриплым устрашающим голосом битв. Он кричал исступлённо, чтобы устрашить врага, поносил вождей, бросал вызовы. Он стремился перевести стадное наступление в единоборство с каким-нибудь амбронским богатырём, чтобы усмирить нападки толпы и выиграть несколько драгоценных минут. Но, несмотря на это, враги продолжали яростные атаки, которые Сумариос и мой брат всё же смогли отбить, однако уклониться от всех ударов было невозможно, и кровь их брызгала на меня.

Спасение пришло от Комаргоса. Одноглазый воин ударил в тыл амбронам, словно молния: орудуя лезвием своего меча так же искусно, как и его металлическим обухом, он расчищал дорогу, чтобы пробраться к Сумариосу, что позволило Суагру и Матуносу проскочить вслед за ним.

– Дверь! – кричал секванец. – Откройте эту чёртову дверь!

Мой брат отказался оставлять меня. К счастью, сыновья Сумариоса повиновались. Оски, оценив опасность, в которой находилась крепость, прибежали с подкреплением, но оба наших богатыря стали сражаться вдвое доблестнее. Сумариос бился отныне с утроенной силой – за нас и за своих сыновей. А Комаргос вертелся в вихре смерти: каждый из его выпадов был роковым, каждая из его увёрток была началом следующего удара, при каждом натиске он вспарывал живот или рассекал голову противнику. Вдвоём они сдерживали натиск, пока трещали подпорки ворот и открывались створы для наших воинов.

Я видел, как в расширяющийся проём ворвался день, и торжествующий рёв послышался из рядов наших воинов. Вот уже земля затряслась от грохота въезжавших колесниц.

– Берегись! – орал Матунос. – Они идут!

Копьё, влетевшее из открывшихся ворот, просвистело прямо у затылка Комаргоса и воткнулось в лоб одному из противников. Вот уже грудины конных упряжек устремились во внутренний двор, а Буос писклявым голосом улюлюкал от радости. Суагр и Матунос едва успели отскочить в сторону. Сумариос с братом схватили меня под руки и перенесли от прохода. Я мельком увидел копыта лошадей и железный обод колеса, прокатившийся на волосок от моей лодыжки. Я задыхался от нахлынувших страданий, поскольку, передвигая меня, товарищи вытащили копье из-под мёртвого соперника.

Очнувшись, я сидел, привалившись одним плечом к стене у входа. Ожесточённая битва шла уже внутри крепости, недалеко от хижин, и сквозь полузакрытые веки я видел, что в распахнувшиеся створы крепостных ворот продолжали врываться красочные браки нашей дружины. Забрызганный кровью, с опухшими от слёз глазами, мой брат склонился надо мною и звал по имени. Я хотел попросить его замолчать, так как у меня и без того звенело в ушах, но дыхание было сбивчивым. Я попытался усесться поудобнее, но тотчас взвыл от резкой боли. Наконечник копья, торчавший под лопаткой и царапавший остриём камни, ещё больше разорвал рану.

Не ведаю, как долго длилась битва. Грохот оружия и колесниц, боевые кличи, крики раненых вторили простреливающей боли, разрывавшей мне грудь. Когда стало совершенно очевидно, что Укселлодунон падёт, Сумариос вернулся к нам в сопровождении Куцио, ведшего упряжку. Кровь, забрызгавшая голубую раскраску и татуировки правителя Нериомагоса, придавала ему свирепый вид. Однако, когда он опустил на меня глаза, я прочитал в них не злобу, а растерянность.

– Сумариос! – вскричал Сегиллос. – Помоги ему! Помоги ему!

Богатырь некоторое время неподвижно и угрюмо созерцал, как Куцио с мрачным видом осматривал мою рану.

– Мы ничего не можем сделать, – глухо сказал наш защитник.

– Да можем! Надо его вылечить! Нужно найти друидов!

– Я знал лишь одного мудреца, который мог бы исцелить подобную рану, но он исчез уже лет десять назад.

– Но это несправедливо! Не оставим же мы его так! – возмутился мой брат. – Надо вытащить у него эту дрянь из груди! Помоги нам, Сумариос!

Недолго думая, Сумариос осторожно присел рядом, чтобы не задеть торчавшее из меня древко. Он наклонился к самому уху:

– Если я вытащу это копье, то могу убить тебя так же верно, как воин, который всадил его, – прошептал он.

– Всё равно попробуй, – выдавил я.

– Твой брат, возможно, прав. Друиды справятся с этим лучше, чем я.

– Я не дотерплю… вспомни… о своём обещании…

Он внимательно посмотрел на меня, нахмурив брови.

– Ты нас подслушивал?

– Как… и в первый раз…

На миг что-то промелькнуло в его взгляде, пока в его памяти всплывали картины из прошлого. В нём боролись чувства гнева, любви и печали.

– Маленький проныра! Ну ладно уж, погоди! Только знай, теперь будет хуже, чем в первый раз: теперь нужно быть не только храбрым. Нужно быть сильным.

Затем, приклонив колена и приложив обе ладони к земле, он произнес:

– Нериос, Великий отец вод, вними моим мольбам! Я понимаю, что обращаюсь к тебе вдали от твоих источников, но я всегда ухаживал за твоим святилищем, я прославлял его трофеями, я не скупился на жертвоприношения. Заклинаю тебя, спасти этого мальчика, ибо он мне как сын. Ниспошли на меня свой исцеляющий дар. Взамен я пожалую тебе всю добычу, которую добуду в этой войне.

Произнеся молитву, он попросил своего кучера и моего брата помочь ему. Куцио и Сегиллос приподняли меня, обхватив под мышками. Сумариос встал передо мной, поддерживая древко копья, чтобы рана не увеличилась под его весом.

– Послушай меня, Белловез, – сказал мне правитель Нериомагоса. – Если я выдерну копье тем же путём, каким оно и вошло, я во второй раз проведу лезвием по твоему телу. Зубцы разворотят рану внутри – так я уж точно тебя убью. Получается, у меня нет выбора. Стисни зубы и терпи.

Он приказал своим помощникам крепко меня держать. Схватив древко обеими руками, он толкнул его вперёд. И когда оно почти полностью показалось из спины, подошёл сзади и извлёк его. Куцио и Сегиллос подбадривали меня, но я едва мог их слышать. У меня было ощущение, что моё лёгкое вышло наружу на острие копья. Я потерял сознание.

Хуже боли есть только одно – удушение. Широко открыв рот, я пытался дышать. Это и привело меня в чувство.

Сначала я услышал голос брата:

– Он очнулся! Бэлл! Бэлл! Держись!

В глазах всё плыло – передо мной маячили расплывчатые до неузнаваемости лица. Голубые рисунки вайды, бледная кожа, сияющие шлемы и обесцвеченные волосы растекались тусклыми пятнами. Я судорожно хватал ртом воздух, но с трудом мог поймать хоть глоток. Из меня выдернули копьё, но теперь пудовая тяжесть давила на грудь, и я не понимал, что со мной происходит. Было безумное ощущение, что я захлёбываюсь чистым воздухом, словно выброшенная на берег рыба. Паника, завладевшая моим духом, привела меня в чувство.

Битва закончилась. Вокруг меня собрались почти все военачальники, они держались на расстоянии и не произнесли ни слова. Только Сумариос и Сеговез подбадривали меня. Брат очень обрадовался, увидев, что я очнулся, но внезапно меня скрутили судороги, не давая сделать вдох, и снова нахлынул страх при виде удручённого выражения, появившегося на лице Сумариоса.

– Держись, Бэлл! – кричал Сеговез. – Ты потерял не так много крови, ты сильный! Держись!

Кто-то массивный подошёл и склонился надо мной. Это был Буос.

– Отпусти его, мальчик, – сказал он. – Он весь посинел, он умирает.

Брат бурно запротестовал, осыпая великана бранью. Но смирение, застывшее на лице Сумариоса, и яростная агония, которая колотила меня, не оставляли мне никаких надежд.

– Если что и может ещё ему помочь, – добавил Буос, – то только одно.

Он сделал быстрый жест, который я сразу не понял, но в следующий миг мне показалось, что меня пригвоздили к земле. Острая боль пронзила тело чуть пониже ключицы, и в тот же миг Сумариос и Сеговез отринули от меня и бросились на Буоса, вереща от ярости. В кулаке великана сверкнул кинжал, которым он только что хотел меня прикончить. Я видел, как Сумариос поднял меч, а брат схватил кровавое копье, которое из меня выдернули. Казалось, что они переубивают друг друга прямо на моих глазах, и, содрогнувшись от невыразимого ужаса, я опять попытался вдохнуть.

Страшный булькающий хрип вырвался сквозь рану наружу.

Что-то поддалось в моей груди.

И я начал дышать.

Этот клокочущий шум так резал слух, что прервал затевавшийся бой. Все взгляды упали на меня.

Я задыхался, слёзы застилали мне глаза, но я всё же дышал. Удар ножа, который должен был убить меня, вернул меня к жизни. Тогда я увидел, как странное выражение появилось на всех этих суровых лицах: смесь страха, отвращения, и, возможно, даже благоговения.

Что было дальше, помню плохо. Я был в таком ужасном состоянии, что из последующих часов и дней всплывают лишь обрывки воспоминаний да смутные очертания снов.

Нести меня было нельзя. Кто-то отыскал телегу о четырёх колёсах – либо из добычи, захваченной в крепости, либо в нашем собственном войске. Меня уложили на неё и укрыли одеялами и шерстяными плащами. Это была открытая, без какого-либо навеса повозка: прямо надо мной небо разверзлось бездонной пропастью. Высоко в нём чёрные силуэты выписывали большие круги – то были вороны, кружившиеся над полем битвы.

Я дышал с трудом. При малейшем движении острая боль прожигала меня так, будто под кожу загнали раскалённые угольки. Каждый глоток воздуха был пыткой: при вдохе правая сторона груди сдувалась через отверстия ран, производя глухие плевки; когда же я выдыхал – воздух скапливался у ран и резал тело острым кинжалом. Мне не удавалось правильно дышать. Казалось, что лёгкие мои наполнились водой. Я проклинал молитву Сумариоса, которая ради моего спасения обрекала на муки каждый миг.

Телега тронулась с места, и от каждого толчка из моей груди вырывались хрипы. Перевозили меня недалеко, в одну из соседних с крепостным валом хижин, поскольку Укселлодунон снова перешёл в наши руки. Тем не менее я чувствовал, что отправлялся в бесконечное странствие. Кроме моего брата и Сумариоса, меня сопровождала целая свита героев и простых воинов. Я вспомнил недавний кошмар, в котором меня окрестили королём туронов, и, должно быть, выдавил из себя ту злобную усмешку, которая бывает на лице мертвецов: в наших краях останки правителей провожают в последний путь именно на открытых повозках.

Свет стал быстро меркнуть в глазах. Силуэты боевых товарищей, составлявших мою похоронную процессию, становились туманными и размытыми. Я уже больше не различал ничего, кроме прекрасной наездницы справа от моей повозки, одетой в алое платье и восседавшей на своей белой кобылице без всякого седла. За ней бодрой рысцой трусил молоденький жеребёнок, теряя пушок. Слева от меня шёл долговязый лесоруб в лохмотьях, с топором на плече и опущенным на глаза капюшоном.

Вскоре у меня не осталось сил даже на то, чтобы поворачивать голову. Мутная пелена застилала глаза. Сквозь полузакрытые веки я видел теперь только маленький клочок неба, не больше, чем дымница в крыше дома. Небесная лазурь была нежной и глубокой, как летний вечер. Мне казалось, что я утопаю в ней. Под размеренный цокот кобылицы и скрип колёс я погрузился в мир мёртвых. Я всё это вспомнил.

Я наконец постиг величайшую истину, которая, мелькнув мимолётной вспышкой, в тот же миг от меня ускользнула.

Глава III

Остров Юности

Они прибыли ранним весенним утром. Мы ждали их на пороге дома. Сеговез стоял слева от матери, а я держался справа.

В воздухе витал смрад грядущей беды. Поднимаясь с берегов реки, торжествующий гром медных труб восхвалял идущий на город кровопролитный марш. Но и этот неистовый рёв духовых не заглушал стоны, рыдания и вопли ужаса, доносившиеся изо всех уголков Амбатии. Небо затянула плотная завеса дыма. Пепел вихрился серыми хлопьями в знойном мареве. На опустевшем дворе по следам поспешного бегства валялись колёса, окованные накануне железом, разбитый кувшин и перевёрнутая бочка. Позади нас большой дом зиял безлюдным мраком распахнутых дверей.

Во двор въехали три всадника. Я видел только их мускулистые ноги в пестрых браках, свешенные вдоль боков коней, да ножны на цепочной перевязи. А в них торчали мечи. Это были битурижские герои.

Во двор въехали три всадника, показывая правый бок. В этом было нечто странное: они оказывали почтение нашему дому. Они оказывали почтение моей матери, чью руку я сжимал изо всех своих детских сил. По другую сторону материнской юбки я ощущал присутствие брата, который был ещё совсем маленьким и плакал. Он подумал, что битуриги пришли убить нас. Мне тоже хотелось плакать. Эти воины напоминали мне отца, когда тот возвращался из боя: такие же сильные и также пахли лошадиным потом, жиром, которым они смазывали свои клинки, кожей и пивом. На их шеях поблёскивали золотые торквесы. А с грудин лошадей, украшенных бронзовыми ажурными фалерами, свисали отрубленные головы.

Кельтские верховые – малорослой породы, поэтому трофейные головы оказались на уровне моих глаз. Я пристально всматривался в них, и некоторые уныло глядели мне в ответ. Они были уже сплошь облеплены мухами, а сочившаяся из них кровь застыла на коленях и белых чулках лошадей. Многих я узнал – это были герои и солдуры моего отца, люди, еще вчера полные жизни и радости, завсегдатаи нашего дома. Они не были на себя похожи, хоть и выглядели не столь ужасающими. Эти трофеи напоминали чем-то головы зарезанных свиней.

Битурижские всадники остановили коней в нескольких шагах от крыльца. Один из них был настоящим великаном: его ноги свисали почти до самой земли. Порыв ветра вдруг обдал нас волной знойного воздуха с пожарищ, и я вздрогнул.

– Здравствуй, Данисса, – промолвил один из богатырей.

Его говор показался мне странным, а голос отдавал хрипотцой. В то время я говорил только на диалекте племени, жившего на берегах Лигера, и не понимал ещё наречия Аварского брода. Я сжал указательный и средний пальцы матери так крепко, как только мог, в страхе услышать её ответ.


Накануне, когда пришло известие о поражении туронской армии, мать приказала привести нас с Сегиллосом в свою опочивальню. Она посадила нас на кровать в мягком полумраке комнаты. С какой-то особой нежностью она гладила нас по волосам, но глаза её блестели волевой решимостью. Я увидел обнажённый кинжал на сундуке и сразу всё понял. Мой брат был ещё слишком мал и не догадывался, что происходит. Жалобным тоном он спросил:

– Теперь всё закончилось? Папа вернётся к нам?

Невинный лепет растрогал сердце матери. Она взяла Сегиллоса на руки, сильно сжала в объятьях и заплакала, уткнувшись ему в шею. В ту пору я недолюбливал брата: считал его несмышленым, ябедой с дрожащим голоском и… немного ему завидовал. Но в тот день я был ему благодарен за этот глупый вопрос, ибо мать в порыве нежности забыла про нож.

В душе я сильно опасался её ответа битурижским богатырям. Она, возможно, собиралась руками противника совершить то, на что у неё накануне не хватило духу.

Мать поджала губы, не ответив богатырю. Её взгляд скользил по отрубленным головам, узнавая в них лица друзей, которых обычно потчевала в доме моего отца.

– Амбигат поручил нам позаботиться о тебе и твоих сыновьях, – продолжал битуриг с хриплым голосом.

– А у него самого кишка тонка? – съязвила она.

– Он выслеживает гутуатера вместе с Комаргосом, дабы пресечь зло на корню.

Мать презрительно рассмеялась:

– Неужели, Сегомар? Тебе ли, душегубу, молвить об искоренении зла?

Испугавшись её надменного поведения в столь тревожной обстановке, мой брат заныл пуще прежнего. Я же пытался побороть в себе желание уткнуться ей в бок и умолять замолчать. Но тем не менее набрался мужества и украдкой взглянул на вражеских богатырей.

Чужак, разговаривавший с матерью, был в полном боевом оснащении. На нём сиял бронзовый панцирь тонкой работы со слегка приподнятой горловиной, защищавшей шею. Голову прикрывал конический шлем, вытянутый в длинный железный наконечник, который рассекал воздух при малейшем движении головы. Его ледяные глаза, глядевшие в упор на нашу мать, не выражали ничего, кроме полного презрения к двум козявкам, обступившим её по бокам.

Великан перевел взгляд на меня. И такой звериной пустотой повеяло от этого оплывшего лица, с растекшейся вокруг запёкшихся ран краской, что огромный стан и окровавленное оружие показались уже не такими страшными. Я был настолько поражён его видом, что удручённо опустил голову, не обратив внимания на третьего всадника.

– Прикуси язык, Данисса, – сказал богатырь, облачённый в кирасу. – Ты больше не властна дерзить.

И он добавил нечто ужасное, нечто настолько жуткое, да ещё с таким безразличием, что сначала я даже не понял услышанного.

Мне показалось, что он сказал: «Белловез мёртв. Его пронзило копьём».

Эти воспоминания кажутся нелепыми, ибо я стоял там, в Амбатии, рядом с матерью. Битурижский воин просто не мог произнести подобное, если только не обладал пророческим даром, ниспосланным ему каким-то жестоким богом. Вполне возможно, что на самом деле сказал он что-то совершенно другое: в таком случае, речь шла об известии столь жутком, что оно просто стёрлось из памяти.

Мать храбрилась из последних сил, а богатырь продолжал лишенным сострадания тоном:

– У меня к тебе только один вопрос, Данисса. Это ты побудила Сакровеза развязать войну?

Залившись слезами, мать выдавила из себя горькую улыбку:

– От всего сердца я хотела бы ответить тебе на это «да», Сегомар. Но кому и следовало бы отрубить голову, как истинному ее зачинщику, так это твоему хозяину.

Битурижский богатырь не удостоил ответом её колкое замечание. В ту пору суть его вопроса была мне неясна. Но он не стал настаивать, чтобы мать отступилась от своих слов.

– Это правитель Нериомагоса, – указал он большим перстом на одного из своих сотоварищей. – Он позаботится о тебе и твоих сыновьях.

Я украдкой взглянул на третьего всадника. Он был обнажен по пояс, худощавый, но в то же время жилистый, со множеством кровоточащих ран, которые вовсе его не заботили. Поначалу он показался мне весьма суровым, несмотря даже на то, что тот робко поглядывал на мать.

Так я познакомился с Сумариосом, сыном Сумотоса.

Это было самое первое воспоминание, сохранившееся у меня из раннего детства. Второе воспоминание – песня, которую напевал отец, когда учил меня ездить верхом. Он сажал меня в седло перед собой, и я прижимался спиной к его животу, когда лошадь трогалась с места. Я до сих пор чувствую тепло руки, гладившей меня по голове и плечам, слышу успокаивающий голос, который обволакивал со всех сторон, но как бы я ни рылся в памяти, не могу вспомнить его лица. Мой отец ушёл слишком рано. Он был первым из тех, чьи черты безжалостно стерло время.

Я вижу, что ты смотришь на меня с недоумением. Я рассказывал тебе об Укселлодуноне и вдруг перенёсся в свои детские воспоминания. Ты, наверное, говоришь себе: «Что за чушь несёт этот кельт! Он, наверное, рехнулся!!» Спешу тебя разубедить. Это не бред. То, о чём я тебе повествую, я видел сразу же после ранения.

Один друид поведал мне, что вас, эллинов, пугает смерть. Загробная жизнь представляется вам дорогой скорби и забвения – это объясняет, к слову, почему вы так отчаянно защищаетесь во время сражения. Но вы ошибаетесь. Мир, который ждёт нас после смерти, мы недаром зовём Счастливым островом или островом Юности. Когда я пал от удара амбронского копья, я понял, почему мы так его называем. Ибо первое, что я увидел, когда мой дух вырвался из тела, – это именно то, о чем я тебе рассказываю: моё самое давнее воспоминание из детства.

Родство с Верховным королём Амбигатом сохранило нам жизнь, но он не желал видеть нас в Аварском броде и тем паче в Амбатии. Отобрав у матери родовое имение отца, он отдал выкуп из ее наследства Сумариосу за его небольшое имение Аттегию. Земли Нериомагоса, соседствовавшие с арвернским королевством, простирались далеко от стольного града битуригов и ещё дальше от туронских земель. Амбигат пощадил нас, но вместе с тем обрёк на изгнание.

Когда я думаю о детстве, на ум приходит, прежде всего, Аттегия, а не туронский город. В памяти всплывают зелёный косогор и высокая околица, длинные соломенные крыши нашего дома и приусадебных изб, слякоть пустырей, испещрённых лужами и истоптанных копытами коров. В ушах до сих пор стоит протяжный лай собак студёными зимними вечерами, когда силуэт какого-нибудь путника в капюшоне показывался из леса на проторенной дороге.

Мне следовало бы помалкивать о своём детстве. Кельтскому воину не подобает говорить о возрасте, когда он был слаб. Как не стыдиться вольному мужу, если он, отправляясь в поход во всеоружии или во время возношения жертвы богам, увидит своих детей! Эти розовощёкие карапузы непременно напомнят ему о том, что было время, когда и сам он был коротышкой, что было время, когда он был не способен выдержать взгляд противника, что нежный возраст – словно сырая руда, которая ещё нуждалась в плавке и ковке. Как и все мои товарищи, я отрекся от детства ещё до того, как стал мужчиной. Я боролся со своим детством. Всю свою жизнь я пытался одолеть его.

Теперь на склоне лет меня настигло странное чувство, доселе дремавшее где-то внутри. Всё чаще я вспоминаю Аттегию. Я представляю себе золотистую ниву полей пшеницы и овса, вспоминаю возню черношкурых полудиких свиней, сновавших в подлеске, и наше стадо коров, мирно шедшее на водопой. Даже сегодня огонь, который согревает мою просторную трапезную залу, возвращает меня к тёплому сиянию родительского очага; зловоние навозной жижи на рынке моей столицы напоминает о скотном дворе у околицы в Аттегии; едкий запах застарелой мочи и жжёного металла в квартале ремесленников воскрешает в памяти полумрак небольшой мастерской Даго, бронзовых дел мастера.

У нас мало стариков. Бедняки долго не живут, сморенные недугом или преждевременно истощённые тяжким трудом. Простые ратники, как и благородные воины, находят скорую погибель от меча врага, а женщины часто умирают при родах. Однако у тех немногих старцев, которые остались, я часто наблюдал это странное благодушие к прошлому, к воспоминаниям детства. Будто бы жизнь человека уподоблялась полёту копья: оно взмывает ввысь от родной земли, возмужав и набравшись сил, затем постепенно начинает падать по мере того, как иссякает жизненный запал. Мой запал теперь на исходе. Я всё ещё высоко над землёй, следуя по роковой траектории, устремлённой прямо в фалангу врага. Однако я уже чувствую первые головокружения при наклоне копья, манящий соблазн вязкой глины, где завершится раз и навсегда мой путь, хмельные пиры и противоречивый поток моих желаний и сомнений.

Предвестник тому – моё прошлое. И вот я, как все другие старцы, внезапно упиваюсь ясным небом, знакомыми с детства запахами, простыми радостями ребёнка, коим я некогда был. Порой в разгаре бесшабашного пиршества или азартной охоты, помимо своей воли, я вдруг ловлю на себе издали пристальный взгляд неясного лика провидца. Амбакты и богатыри избегают говорить со мной в такие минуты, воображая, вероятно, что я вижу то, что не доступно смертным, что я вижу скрытую грань этого мира, будущее племён или лицо своей собственной смерти. Воистину они правы. Я странствую по острову Юности. Мне снится детство. Там, за этой бренной землёй, с сердцем, ожесточённым в несметных сражениях, я вновь любуюсь игрой ветра и солнечных зайчиков в листве орешника в Аттегии, меня согревает улыбкой Иссия, рабыня, ставшая моей первой возлюбленной, я вдыхаю колючий морозный воздух зимней зари у рыбного садка за околицей. Каким чудом вдруг настигают меня все эти забытые мгновения от глотка вина, девичьего смеха или утренней прохлады? Время жизни, на мой взгляд, следует полёту копья и придает телу форму, день за днём сгибая его в дугу.

Я, как и все скитальцы, вкушаю горечь ностальгии.

Бесспорно, я – царь, я – победитель, я – творец. Я отвоевал в крупных битвах земли, которые отныне занимают мои племена, но в глубине души я очень похож на те народы, что бежали от моих собственных воинов. Мой путь привёл меня на чужбину. Моей настоящей родиной является та, которая меня взрастила и память о которой я лелею в сердце. Королевство же, которым я правлю, – не иначе как терем, выстроенный под стать моим прихотям. Это лишь оправа моего величия. Моя настоящая родина – это тот уголок, где я был слаб, прежде чем стать сильным, где я мечтал, прежде чем царствовать, где я жил, прежде чем захватить королевства, где я и умру. Моя настоящая родина – это моя молодость, затерянная за горным перевалом или плавной излучиной реки. Когда я взираю на эти холмы, леса и реки, на них накладываются другие образы, и я не могу понять природу наваждения, которое меня одурманивает. Гордыня ли овладевает мною иль тоска? Ощущаю ли я себя завоевателем или ссыльным? Я так до сих пор и не понял.

Земля, память о которой я ношу в сердце, – это хлебородный край, где на узких полосках пашни сорняки и чертополох растут вперемешку с овсом и однозернянкой[68]. Это край тихо журчащих рек, млеющих летом на ложе из белой гальки и стремительно несущих мрачные потоки на берега и луга во время наводнений зимой. Это край сочных пастбищ, цветущих оврагов, звонких ручьёв и дремучих лесов, куда день прорывается лишь золотистыми отблесками.

Я всегда буду любить колыбель своего детства. Этим я похож на других скитальцев.

Подчас моя чаша настолько горька, что не пожелаешь и поверженному врагу. Только ценой своей жизни изгнанник может вернуться домой. Причина его тоски ясна: она кроется в отлучении от родины, её утрате, запрете на возврат. Ему остаётся лишь оплакивать отчий край, ну а скорбь – благородное страдание. Она отделяет случайное от главного, ложное от истинного, безобразное от прекрасного. Она позволяет воссоздать образ ушедших, восстановить в памяти минувшее. Чем больше скиталец плачет по отчизне, тем она становится краше и родней по прошествии времени. Но я больше не скиталец. Я не бежал, я наступал. Я не подчинялся, я покорял. Значит, земля детства для меня более не под запретом. Соглашусь, однако, что путь туда закрыт, ибо возвращение моё вместе с воинами вызвало бы смуту, но я знаю, как сломить тех, кто ополчается против меня. Во главе своих амбактов я мог бы пересечь горы, подняться по большой реке, что несет свои воды к твоему городу, преодолеть Семмену, разбить наголову новых хозяев Аварского брода. Я мог бы вновь обрести землю, по которой я тоскую, мог бы даже заново подчинить её своей власти. Но одна лишь мысль, что до неё рукой подать, что она всего в нескольких лунах пути, всего в нескольких летах войны, уже притупляет мою тоску. Милый облик Аттегии, богатство Аварского брода для меня ещё более прекрасны на расстоянии. Вернуться туда – значило бы совершить всего лишь очередное переселение, погнаться за ещё одной химерой в разгуле пиршества или гуще сражений, за невзрачной строфой в будничной прозе героя. Вернуться туда – значило бы повстречать незнакомцев там, где мы играли детьми, найти захоронения там, где жили друзья. Вернуться туда – значило бы предаться томлению в юдоли скорби, которая пуще всех печалей затмила бы собою свет белый, ибо это значило бы обречь себя на разочарование в серой обыденности.

Я осознал, что края, где я родился и вырос, где я стал Белловезом, на самом деле больше не существует. Он превратился в своего рода отдельный мир, порождение истощенной памяти, некогда живого, но ныне уставшего разума. Мои корни теперь, увы, не прочнее моих грёз. Я знаю, что тоска моя – лишь обман. Земли моего детства больше нет в этом мире, но она ожидает меня по ту его сторону – на острове Юности.

От долгого путешествия, которое привело нас из Амбатии в земли Нериомагоса, у меня сохранилось лишь несколько воспоминаний, да и то они путаются с другими – об отчаянных походах, в частности, о Великой миграции[69] в Белые горы. По пути к месту изгнания мы прятались в телеге, чтобы уберечься от жестоких нападок со стороны победителей. И вздохнули с облегчением, лишь когда армия битуригов осталась позади.

Повозка, запряжённая волами, двигалась медленно, и нам понадобилась, наверное, целая луна, чтобы добраться до Аттегии. Для меня с братом это было самое длинное путешествие в нашей короткой жизни. Будучи детьми, мы воспринимали его совсем иначе, нежели мать. Каждое пройденное лье для неё только усиливало горечь поражения, мы же, напротив, с каждым днём всё более отдалялись от горя и страха, которых натерпелись в Амбатии. Сидя бок о бок в одной повозке, трясущейся на одних и тех же ухабистых дорогах, мы следовали разными путями. Мать погрузилась в скорбь и обиды, а мы оправлялись от невзгод.

В то время мы робели перед Сумариосом. Боялись находиться рядом с ним и всякий раз вздрагивали от его редких и отрывистых слов. Головы, привязанные к грудине его лошади, вскоре протухли и стали источать зловонный запах смерти. Однако этот недруг уберёг нас от бесчинств со стороны своих товарищей, когда мы покидали Амбатию. Во время этой долгой дороги он ни разу не поднял на нас руку. Постепенно мы стали привыкать к этому суровому незнакомцу. Мы его боялись, а он нас оберегал. Рано или поздно наш страх неизбежно должен был развеяться. Но происходило это медленно, каким-то непостижимым для всех образом, поскольку мать первое время презирала Сумариоса, и поскольку у Сумариоса уже были свои жена и дети.

С первых же дней вотчина Аттегии показалась нам волшебной гаванью. Окружённая большим Сеносетонским лесом и прудами Камболата, питавшими её низины, она безмятежно дремала, хранимая от всех мирских невзгод. Косогор за околицей густо зарос папоротником, плющ обвил ограду своими ползучими ветвями. Если приусадебные избы были заселены несколькими крестьянами и четой ремесленников, то дом хозяина был до нашего приезда занят только несколько дней в году, когда Сумариос прибывал осматривать стада или взимать подати. Когда мы впервые переступили порог этого большого жилища, он всей своей обстановкой больше напоминал амбар. После некоторого усилия дверь поддалась, и темная прохлада пахнула нам в лицо. Столбы были подёрнуты ажурной паутиной, запах сырого пепла в костровой яме ударил в нос. На балках перекрытия прямо под дымницей ютились старые гнёзда ласточек. Мы с Сегиллосом тотчас прочувствовали дух этого дома, окутавшего нас задремавшей доброжелательностью.

Мать быстро придала лоска нашей ветхой обители под стать своему положению. Первым делом она подрядила слугу Рускоса побелить известью стены. А спустя несколько месяцев попросила старого Суобноса покрасить их – и с его лёгкой руки они расцвели яркими причудливыми рисунками. С помощью Тауа, вдовы с земель Нериомагоса, поступившую к нам в прислугу, а также Исии, девчушки, которую мать спасла в Амбатии, она превратила часть дома в мастерскую. В одном из углов залы был установлен ткацкий станок, освещавшийся через дверной проём, и с тех пор мать и её прислужницы неустанно пряли нити и ткали полотно с различным плетением. В зависимости от времени года они заготавливали лён, крапиву, коноплю и шерсть. Из войлока и добротной теплой ткани женщины смастерили матрасы, пледы и одеяла. Рускос занялся мебелью – быстро соорудил низкий столик и скамьи, которые служили кроватями ночью. Позднее мать со служанками сплели большой занавес, который отгораживал ее альковы в большой зале. Рядом с очагом, в короткий срок обставленным железными таганами, засияла медная утварь. В самом прохладном углу дома разместились корзины и кувшины, благоухавшие фундуком, яблоками и бузиной.

В глубине двора, за орешником, амбарами и хлевом, стояла другая хижина, которая очень скоро стала для нас с Сегиллосом вторым домом. Это было жилище Даго и Банны. Даго владел искусством литья бронзы, и бо́льшая часть его дома была отведена под кузницу. Длинная хижина упиралась в косогор у околицы, поэтому тыльная ее часть всегда была погребена во тьму. Жилище состояло из двух комнат. Передняя его часть была намного светлее, чем наша собственная зала, ибо освещалась через двойные створы двери, которые Даго оставлял открытыми, когда занимался холодной ковкой. Слева находилась мастерская с инструментами, разложенными на верстаке среди груд металлических опилок. Справа жались друг к другу кровати четы и их младшего сына Акумиса. Из небольшого проёма двери сквозил тусклый полумрак таинственной, как пещера, задней комнаты. Там находились печи, где Даго топил воск, изготавливал формы и отливал из сплавов свои творения. Когда соединялись олово и медь, эта кромешная тьма озарялась огненно-красными брызгами и наполнялась жаром печи. Мы с братом были очарованы волшебным танцем огня и тьмы и не могли и дня прожить, чтобы не наведаться к бронзовому мастеру.

Небольшая усадьба Аттегии жила уединенно и тихо, и мы с Сегиллосом были её отрадой. Мы окунулись в эту жизнь, словно форель в тихий чистый ручей. Конечно, мы стали сирыми, обездоленными и лишились будущего, но общая утрата сблизила нас с матерью. В бытность королевой она не могла уделять нам много времени, теперь же мы стали с ней неразлучны, и она искала утешение в неустанной заботе о нас. Томясь тяжким горем, она одаривала нас лаской и горькой нежностью, и мы пользовались этим без зазрения совести. Добрые люди Аттегии, которые жалели бедных сирот, зачастую прощали любые шалости. Беда сделала нас центром крошечного мира, королевства, скроенного по нашим запросам. Право, мы были счастливы там, как короли.

Когда мы были ещё совсем мальчишками, то всё время путались под ногами взрослых. Пока мать работала на ткацком станке, мы играли с глиняными пряслицами[70]. Всякий раз, когда Тауа шла доить коров, мы наперегонки бежали за ней, соревнуясь, кто первым попробует свежее парное молоко. Мы баловались с воском Даго, вылепляя из него человечков и голубков. Когда наши проказы становились несносными, нас выпроваживали за дверь, и так от одной избы к другой, мы по пять-шесть раз за день обходили дворню.

Некоторые из дворовых, такие как Рускос, Даго и Банна, были с нами особенно терпеливы.

Рускос, правда, не сюсюкался, да и вообще редко когда говорил, воспринимая нас, как шаловливых щенков. Этот крепкий, неповоротливый и простодушный добряк частенько ходил наниматься в посад: кому дров нарубить, кому колодец вырыть, кому починить плетень. Держа нос по ветру, мы не упускали случая увязаться за ним. Погруженный в тяжёлую работу, нас он будто не замечал и принимался бранить, только если мы разбрасывали его инструменты. И трудился так упорно, что мы всегда успевали наиграться, прежде чем он едва начнет уставать. Когда же он позволял себе передохнуть, то угощал нас своим хлебом, сыром и кормой. Глядя на починенный хлев, на подготовленные к трелёвке брёвна, он бормотал себе под нос: «Ай да подёнка! На славу побатрачили». Зачастую это были единственные слова, которые он произносил за день. Когда мы возвращались домой, то с гордостью их повторяли.

Даго и Банна всегда встречали нас с распростёртыми объятиями. Их сын Акумис был примерно нашим ровесником, однако ремесленники казались нам намного старше матери, поэтому мы стали относиться к ним, как к деду и бабке. Мы не пропускали ни одного литья металла, и, если были послушными, Даго позволял нам даже раздувать меха, но терпения его хватало ненадолго, ибо проку от нашей мышиной возни было мало. Плавка, однако, была только первым шагом в ювелирном деле, а бо́льшую часть времени бронзовых дел мастер работал на своём верстаке в передней комнате. Он разбивал глиняные формы, соскабливал подтёки, неустанно тёр фибулы и различные колёсики полировальным бруском. Отрывистые удары молота и пронзительный скрежет напильников поочередно сменяли друг друга и сливались в знакомую мелодию, заполнявшую подворье Аттегии.

Банна лелеяла нас с нежностью бабушки. Эта седовласая женщина души в нас не чаяла и каждый день угощала сладостями – то лепёшкой в меду, то горстью тёрна, то бузинным сиропом. Нам нравились её старчески подрагивающий голос, шершавые мозолистые руки, пропахшие опилками и ягодами. Будучи детьми, мы принимали как должное, что нас так балуют, и совсем не замечали грусти, скрывающейся за доброй улыбкой крестьянки.

Банна частенько выходила за околицу Аттегии. Печи в кузнице мужа сжигали много дров, и она ежедневно ходила собирать хворост на окраине деревни. Когда матери и Тауа нужно было окрасить нити, она охотно вызывалась собрать для них красильные травы. Рвала папоротник и крапиву на нашем косогоре, а также прохаживалась вдоль изгороди в поисках подмаренника и бузины. Мы любили сопровождать её в этих прогулках и возвращались домой с большими охапками в руках. Порой, когда она шла в мелколесье, прихватывала с собой кувшин молока и пучок колосьев полбы, которые оставляла на опушке. Перед тем как совершить эти приношения, Банна собиралась с духом, вглядываясь в подлесок. В такие минуты мы замечали, что её снедает глубокое и неразделённое горе. Когда мы спрашивали, для кого были эти припасы, она всякий раз лишь уклонялась от ответа. Но намёками давала понять, что в лесу водились обитатели, с которыми разумнее было бы жить в добром соседстве. Если мы продолжали любопытствовать, она бранилась и брала с нас слово никогда не ходить в лес в одиночку. Крестьянка шептала, что в глубине его находилась ужасная роща, где ветви гнутся под тяжестью повешенных. Лесным сторожем, по её словам, был коварный и жестокий бирюк.

Одного обитателя Сеносетона мы, однако, знали и горячо радовались, когда он показывался на пороге нашего дома. Он и в впрямь заявлялся всегда неожиданно: то мы обнаруживали его спящим среди скотины в душном хлеву, то слышали, как он своим звучным голосом шутит с Банной во дворе, а то, бывало, находили его поутру свернувшимся калачиком у нашего очага, когда он незаметно пробирался внутрь дома. Гость наш был худощавый, с черными ногтями и въевшейся в кожу грязью от лесных скитаний. Из его всклоченной шевелюры, похожей на воронье гнездо, торчали прутья, а свалявшаяся борода и грязные обноски отдавали особенным душком, сочетавшим в себе запах холодного пота и зловоние навоза. Приводила его к нам крайняя нужда – его гнал голод, поэтому он уплетал угощения за обе щёки. Тем не менее мы всегда с радостью принимали у себя этого оборванца, ведь это был Суобнос.

Он вёл себя немного чудаковато, но мы относились к нему почтительно, ибо у него был дар прозрения, что и делало его повадки такими странными. Не раз нам случалось наблюдать, как он изгоняет дух из зерна, размахивая руками в наших полях. Он никогда не упускал случая засвидетельствовать своё величайшее почтение орешнику во дворе и частенько беседовал с призраками. Хотя Суобнос приходил в основном для того, чтобы набить брюхо и погреть бока у костра, он порой выдавал нам свои тайные знания. Он безошибочно находил потерянные вещи. Стоило предложить ему краюху хлеба, как он с усмешкой показывал, в каком месте ты забыл свой плащ или оставил инструменты. Порой случалось, что он принимал нас за других людей, но всегда кого-то из своей родни: то назовет именем одного из своих родителей, то именем бабушки или дедушки, или даже более дальних предков. Зато он никогда не терял чувства времени. Непостижимым образом отшельник всегда с точностью знал текущий день и месяц, зачастую даже лучше, чем мы сами. Это может показаться тебе странным, но учти, что календарь[71] наш непрост: друиды ввели в исчисление годы различной длительности – между двенадцатью и тринадцатью месяцами, установленные с незапамятных времен. Как тогда этому полудикому человеку удавалось ни разу не ошибиться даже на один день? Я думаю, это его наблюдения за Луной и навязчивые считалки, которые он постоянно бормотал себе под нос, не давали ему сбиться со счета.

По своему обыкновению, Суобнос лишь объедался и бездельничал, но при случае был не прочь блеснуть незаурядными способностями. Как я тебе уже рассказывал, он взялся расписывать стены нашего жилища. Вскоре на покрытии из известковой штукатурки и толчёной соломы появились разнообразные изображения, плавно перетекавшие во всё новые образы. Краски, которые он получал из говяжьей крови, суглинка и древесного угля, переливались багрянцем в полумраке закутков дома. При свете огня сюжеты словно оживали, и в них можно было разглядеть ряды шагающих воинов, телеги с солнечными колёсами, извивающихся, как излучины, бараноголовых змей, священных великанов с грузными оленьими рогами. Он любил слоняться вместе со мной и Сегиллосом и охотно следовал за нами к Даго. Иногда ему вздумывалось помогать мастеру, и тот принимал его помощь с благодарностью: ведь если Суобнос поддерживал огонь в печи, то бронза, которая там выплавлялась, блестела золотом, а если бродяга протирал фибулу полировальным бруском, невзрачная застёжка вдруг приобретала очарование изящных прожилок листика или тычинки.

Правда, старый лежебока лишь изредка выставлял напоказ свои способности. Когда он приходил к нам, мы на некоторое время предоставляли ему приют и пищу. Он ел и пил за четверых, опустошая бочки кормы, изводил старую Тауа своими шутками и присоединялся к нам в самых безудержных играх. Тем не менее его любили все – и стар и млад, и господа, и батраки. Его «гусиные лапки» вокруг глаз от смеха, обаяние оборванца и даже проделки – всё в его образе вызывало симпатию с загадочной легкостью. Даже мать закрывала глаза на его выходки. Стоит заметить, что из всех наших посетителей Суобнос был единственным, кто величал её Великой королевой. Он делал это без иронии, напротив, в такие моменты тон его становился менее насмешливым, нежели обычно, и сквозь отрепья босяка на несколько мгновений проступал образ совсем другого человека, исполненного чести и достоинства.

Не так величаво, как бродяга, но и ещё один посетитель проявлял уважение к матери – это был Сумариос.

Правитель Нериомагоса время от времени наведывался к нам. В первое время пребывания в Аттегии брат и я прятались за изгородь или в самом дальнем углу дома, едва завидев на подходе к усадьбе его с Куцио силуэты. Мать же обращалась с ним отчуждённо.

Сумариос не принимал это близко к сердцу, да и приходил он в основном мимоходом. Заглядывал к нам, чтобы убедиться, что у матери не возникло трудностей в управлении имением, предупреждал о недобросовестности некоторых пастухов, одалживал своих быков и жеребцов для осеменения коров и кобыл, напоминал о прохождении скобяных торговцев через Нериомагос, если ей надобно было запастись металлом. Мать сторонилась его, между тем местные жители встречали битурижского героя с радостью. Большинство из них с давних пор были в услужении у его семьи. Даго и Банна уже давно жили в Нериомагосе, и их сын завел свою мастерскую в постройках Сумариоса. Даже теперь, прислуживая моей матери, они остались в хороших отношениях с бывшим хозяином. Они рассказывали, что Сумариос, как и прежний их господин Сумотос, всегда поступал с ними справедливо, за что они продолжали свидетельствовать ему свое почтение. Привязанность, которую эти добрые люди выказывали герою, постепенно смягчила нашу настороженность. Всего год спустя Сегиллос и я приветствовали его, как старого знакомого. В долгу он не остался: катал нас на лошади, дарил дротики, чтобы обучить охоте, и даже одним вешним днём принёс пару щенков для охраны дома. Через несколько лет в наших детских глазах он стал кем-то вроде дяди.

На первых порах мать косо смотрела на эту растущую дружбу. Едва Сумариос поворачивался спиной, она принималась нас отчитывать. Она твердила, что этот человек был приверженцем Верховного короля и что приходил он не просто проведать нас, а надзирать по приказу властителя. Но мы с Сегиллосом успели привязаться к нему и, положа руку на сердце, не видели в этом ничего дурного.

В тёплое время года Сумариос мог не появляться у нас месяцами. В ту пору он отбывал в Аварский брод, на сборище Луга или же отправлялся в военные походы Верховного короля, и его долгое отсутствие вызывало у нас скрытые опасения. Ведь и наш отец когда-то ушёл на войну и не вернулся, и мы невольно испытывали страх, что Сумариос может точно так же исчезнуть навсегда. В шквальных порывах ветра месяца самониоса, когда мрачный день довлел над порыжевшими от осени лесами, мы в конце концов замечали его, идущего по лугу в окружении своих амбактов. Сегиллос и я бежали ему навстречу и радовались так искренне, что мать не могла сдержать улыбки.

Сами того не зная, мы сблизили её с правителем Нериомагоса. Со временем она смирилась с тем, что он останавливался у нас, когда делал длительный обход своих земель или же направлялся по своим делам во дворец короля. Вечерами присутствие воина у нашего очага заполняло собой весь дом. Его сила, спокойствие и доброжелательность придавали нам ощущение безопасности. Он засполнял великую пустоту.

С годами, пока мы росли, словно сорняки в поле, он стал относиться к нам с братом иначе. Он более открыто показывал свою привязанность, но иногда мы замечали его грусть. Словом, он сожалел, что мы все еще цеплялись за материнскую юбку. Он бы с радостью принял нас в пажи, хотя и считал более достойным, чтобы нас определили к герою королевской крови. И пусть он никогда не произносил этого вслух, мы понимали, что Верховный король такого бы не одобрил.

Время от времени к нам заезжал ещё один важный гость. Держа путь от арвернского королевства к битурижским землям, Альбиос Победитель имел обыкновение останавливаться в Аттегии. Для небольшого имения, вроде нашего, принимать такого именитого музыканта было огромной честью. В прошлом Альбиос частенько посещал Аварский брод, а также Амбатию, но в отличие от придворных поэтов он был свободным бардом, и его ничуть не смущала нищета, в которой теперь прозябала наша мать. Он знал её еще с тех пор, когда она была принцессой, а затем королевой и одаривала его своим хлебосольством. А поскольку добродетель никогда не пропадает зря, как он любил повторять, бард продолжал навещать её в изгнании.

Предпочтение, которое отдавал бард в пользу того или иного дома при выборе ночлега, было сомнительной привилегией. Музыкант считался священным, и никто был не вправе нанести ему обиду. Ему были ведомы заклинания, приносившие как процветание, так и увядание; его восхваления даровали благополучие и достаток, а сатиры навлекали порчу и болезни. А значит, ему надо было непременно угодить, хоть и пришлось бы согнуться в три погибели. Причём, мастерство и искусство барда, особенно когда речь шла о таком блистательном музыканте, как Альбиос, было весьма дорогим удовольствием. В своём ордене наш гость занимал один из самых высоких санов. Куда бы он ни прибыл, его должны были накормить и принять вместе со свитой из двенадцати человек, и если он сочинял песню по заказу, то мог попросить взамен стоимость одиннадцати коров. Дружба с подобным человеком могла легко оказаться разорительной для нашего скромного имения.

К счастью, Альбиос всегда поступал с нами по совести, за исключением одного случая, когда он привёл с собой двенадцать гостей, но это была затея, о которой я поведаю тебе погодя, – ему редко случалось приходить более чем с одним или двумя спутниками. Как правило, это были его ученики, порой красивая рабыня, дарованная покровителем, которую он держал некоторое время при себе для удовольствия. В основном же он появлялся один. Он говорил шутливо, что устал от многолюдных встреч в деревнях и крепостях и был не прочь отдохнуть, наслаждаясь щебетом птиц.

Мать очень трепетно относилась к приездам Альбиоса и требовала, чтобы в его присутствии мы до мельчайших деталей следовали обычаям, поэтому каждое его посещение превращалось в торжественную церемонию, исполненную доступного нам блеска. Как только гость въезжал во двор, Тауа уже выходила ему навстречу с чаркой эля, а Рускос бежал принимать лошадь. Общаться с музыкантом нам не запрещалось, но мы не могли донимать его расспросами до конца трапезы. С его появлением мать тут же удалялась в свой альков. Она переодевала будничное платье и выходила одетой в свой самый красивый наряд, с браслетами на руках и ногах и янтарным ожерельем на шее. Преображённая, она ступала, словно пава в привычном полумраке нашей залы. Мать снова становилась королевой туронов, великой и великолепной, и это каждый раз до глубины души пробирало двух мальчуганов. Альбиос в то время только начинал седеть и, несмотря на то что пребывал в зрелом возрасте, по-прежнему оставался стройным и грациозным. Пригожим от природы он не был, зато его мастерство и положение в обществе придавали ему настоящий шарм. К тому же он всегда был на редкость изысканно одет: властители и великие воители, принимавшие его у себя, по-королевски одаривали его поэтический дар нарядами, сшитыми их супругами. Хозяйка дома и её гость, казалось, появлялись из какой-то сказки, нечаянно забредшие в наш деревенский дом. Бард приветствовал мою мать, и в имении воцарялся дух светского двора.

В честь Альбиоса стол всегда ломился от яств, и мы с радостью делили их со всеми нашими дворовыми. Мы трапезничали вместе с Рускосом, Акумисом, Даго и Банной, как обычно бывало во время ночей Самайна или в праздник Белтана[72], что еще больше усиливало ощущение волшебства, исходившего от барда. И только когда гость был сыт, мать наконец разрешала нам расспрашивать его, сколько душе угодно. Тогда начинались бесконечные посиделки с весёлыми играми, обсуждением новостей, сказками и чудесами.

Мы всегда начинали со сплетен. Бард доставлял каждому весточку о родственниках и дальних друзьях. Он без запинки передавал сообщения, которые выучивал наизусть, и запоминал те, которые мы поручали ему для будущих странствий. Он рассказывал о последних событиях в королевствах: больших охотах и венчаниях, пирах и набегах, единоборствах и поединках бардов, не обходя вниманием сплетни из соседних деревень. Он избегал говорить только о теме, которая была матери не по душе: об Аварском броде и о дворе Верховного короля, которого он, однако, посещал исправно. Иногда в разговоре, дабы придать большей важности какому-либо событию, подчеркнуть героичность подвига или заострить внимание на курьёзности истории, Альбиос, между делом, вставлял несколько куплетов, проводя пальцами по струнам своей лиры. В вечернем сумраке история о краже коров или ссоре двух соседей, поведанная мягким голосом рассказчика, звучала уже нотками легенды. А еще он умел молчать и слушать – так ему становились известны мельчайшие подробности нашей жизни, о которых он сможет точно так же поведать на будущих вечерах уже в другом доме.

Исчерпав все новости, мы переходили к забавам. Альбиос чередовал баллады с играми на смекалку, под музыку переходя от одного к другому. Исполнив песню, он выбирал из неё не слишком трудную строку и бросал нам дружный вызов на игру в рифму. Цель её была проста: нужно было выстроить диалог, где каждая сторона должна была продолжить начатый стих, соблюдая созвучие с исходной рифмой. Победителем становился тот, кто называл строфу последним. На первый взгляд эта забава могла показаться пустой, но только для тех, кто не ведает о сложности бардовского стиха. Каждая строфа состояла из двух строк, которые должны были произноситься с особым тактом и рифмоваться друг с другом так, чтобы последние слова в строках были созвучны и имели одинаковое ударение на первый слог. Состязаться с нами на подобном поприще Альбиосу не составляло труда: большинство наших прислужников были не смекалисты и с трудом могли понять даже условия игры. Только мать, благодаря своему аристократическому воспитанию, без труда справлялась с упражнением, но ей порой не хватало сноровки. Банна иногда помогала ей удачной подсказкой. На первых порах брат и я были не способны принять участие в этих играх, но со временем мы начали подтягиваться. Вот так, незатейливо, Альбиос просвещал наше невежество. Он тренировал нам слух, толковал значимость чисел и подсказывал новые слова для продолжения стиха, когда – батюшки мои! – он снисходил до того, чтобы помочь сопернику!

Даже соревнуясь со всей нашей компанией, бард всегда побеждал, но с изяществом. Ему, конечно, случалось и ловчить: достаточно было озвучить строфу из знакомой песни, чтобы заткнуть за пояс нескладный стих, который мы сочиняли с таким трудом. Тем не менее затем он сглаживал эту вольность, допевая нам остаток куплета, что уравнивало нас в игре, ибо строфа его не засчитывалась. Даже во время спонтанных ответов он задействовал все ресурсы своего мастерства. Чтобы сочинять стихи в шуме пиршества или накале поэтической дуэли, у певцов в запасе есть целый репертуар заготовок, которые позволяют им без заминки сочетать такты, аллитерации и рифмы. Куда нам было тягаться с таким виртуозом! Поэтому для нас важнее было не столько выиграть, сколько продержаться в игре как можно дольше. Альбиос приветствовал каждую нашу реплику похвалой, часто сложенной в рифму, снова перетягивая чашу превосходства на свою сторону. Только Суобнос был способен по-настоящему противостоять музыканту на его поприще. Однако предсказатель редко бывал у нас в то же время, что и бард, и поскольку он был немного рассеянным, то не досиживал до конца игры и, выбывая, проигрывал.

Когда время переваливало далеко за полночь и в очаге потихоньку догорал огонь, Альбиос начинал свой долгожданный концерт. Он перебирал струны своей лиры, которая пела то голосом моросящего дождя, то шелестом ветра, навевала воспоминания и щемила сердца. Он поведывал нам таинственные сказки о богатырях, волшебниках и богах. Он мог рассказывать нам историю с пылом старого воина, приукрашавшего свои воспоминания, а затем тембр его голоса вдруг становился глубже, речь – возвышенной, и старинные слова и баллады других бардов лились на нас мрачным речитативом. Бывало также, что в самый разгар повествования он прерывал его, чтобы «дать слово» какому-нибудь персонажу. То выражал порицание в неосторожности устами волшебницы Каруавинды, когда она обнаружила, что сынишка Бинни попробовал на вкус содержимое её котла, то возносил мольбы Матроны, когда жестокий монарх заставлял богиню на сносях бежать наперегонки со своими лучшими скакунами, то изливал жалобу Блатуны в завершении сказа «Ссора птиц», когда провинившаяся девушка-цветок превратилась в сову в наказание за свои проступки. Бард, едва заметный в отблеске тлевших углей, становился волшебником, который разворачивал вокруг нас пышные пиршества, воинственные армии, полчища страшных чудищ и сонмы божеств. Когда он умолкал, дом Аттегии распирало от музыки, персонажей и драм, и наши души переполнялись непередаваемыми чувствами, уносившими в неведомые волнующие дали.

После того как тишина давала волю нашему воображению довершить его сказку, он заканчивал её поутру, вознося рифмованную похвалу хозяйке дома. Во время каждого посещения Альбиос слагал двустишие или величественный терцет, которые возводили мою мать в число трёх наикрасивейших женщин королевства, или трёх наиблагороднейших, или трёх наигордейших… Для барда, радушно принятого влиятельным человеком, это восхваление являлось привычным делом. Тем не менее для моей матери оно представляло большую ценность, потому что её скромное гостеприимство не заслуживало такой щедрой награды; на самом деле певец был одним из последних, кто отдавал дань её былому величию.

Даже после ухода Альбиоса мы ещё долго были заворожены его чарами. Герои прозвучавших рассказов и песен надолго поселялись в нашем воображении. Во время выжеребки кобыл брат и я становились на стражу новорожденных жеребят, охраняя их от происков злобного чудовища из потустороннего мира. В безудержных сарабандах мы воспроизводили погоню Каруавинды за сынишкой Бинни, изображая по очереди удирающего зайца, взявшую след охотничью собаку, юркого лосося, ныряющую в воду выдру, парящего сокола… Или же мы играли в войну богов против Древнего народа и изображали, как волочит свою железную палицу Огмиос, как натягивает звенящую тетиву своей пращи Луг, мы раскачивали руками, как воюющие деревья ветвями, мы побеждали бараноголовых змей!

Небылицы не давали нам покоя до самой ночи. Мои сновидения, вдохновленные музыкой, пестрели многоликими существами, образами прекрасных наездниц и говорящих животных. Часто я терялся в вихре этих чудес и лишь иногда ухватывал обрывки истины или загадочные предзнаменования. С раннего детства мне стал сниться один и тот же странный сон: будто Альбиос неожиданно вернулся и неподвижно склонился над моим ложем, охраняя мой покой, но комната, в которой я находился, была мне незнакома, так как её балки казались мне намного выше, чем в нашем доме, и я с трудом узнавал постаревшего барда. Тем не менее при виде него сердце моё трепетало от радости, и он улыбался мне так, как я никогда раньше не видел, как будто что-то во мне вызывало у него удивлённое недоумение. Он говорил, что должен был передать мне что-то очень важное, но в большинстве случаев я не мог ничего разобрать. Только однажды несколько его слов поразили меня, хотя я даже не понял их смысла:

– Ты в царстве грёз, Белловез. Ты не можешь предстать ко двору короля в таком состоянии. Меж двумя мирами ты должен выбрать один.

В обманчивой безмятежности проходили год за годом. Подрастая, мы превращались во всё более неугомонных и отчаянных отроков. Двум непоседам становилось слишком тесно на их привычном игровом поприще – в загоне для скота, на подворье Аттегии и наделах соседей. Постепенно мы всё больше своевольничали: отправлялись на поиски яиц в гнёздах лесных птиц, ловили руками рыбу в прудах Камболата, слонялись по долине Нериоса до самых крайних испольных земель[73] и ферм, окаймлявших наше имение. В эти вылазки мы непременно звали с собой Акумиса, сына Даго и Банны, и Исию, молодую рабыню моей матери.

В один прекрасный день мы наткнулись на сорванцов Нериомагоса. Так же, как и мы, они рыскали по деревне и попадались нам порой на берегах Нериоса. Однако они шастали большой гурьбой, а не маленькой кучкой, вроде нашей, и шибко нас невзлюбили. Для них мы были чужаками. Они прозвали нас «туронами», и сложно было не ощутить презрения, которое они вкладывали в это слово. Мы с Сегиллосом обзывали их в ответ, изощряясь как могли, и наши встречи всё чаще заканчивались кулачными драками. Мы были в меньшинстве, да и Акумис не отличался храбростью, поэтому поначалу нам доставались отменные взбучки. Однако мы с Сегиллосом по натуре были паршивцами и стали со временем вести себя еще более дерзко. Мы приладились бить исподтишка по одному из них, а потом отбегать на безопасное расстояние и, выбрав удобный момент, снова нападать на них. Эти жестокие стычки превратились в маленькую детскую войну, упрямую и злую, которая оставила нам кучу ран и шишек, но именно с нее и началась наша закалка.

Может быть, когда-нибудь, если бы мы узнали друг друга получше, наши схватки могли бы перерасти в дружеские игры, но, к сожалению, детвора Нериомагоса во всём подчинялась сыновьям своего господина, Суагру и Матуносу. А у этих двух мальчишек были с нами счёты, причину которых мы, в силу своего простодушия, поняли только со временем. Братья сполна вымещали на нас обиду своей матери, они завидовали нам, поскольку их отец проводил слишком много времени с домочадцами в Аттегии. Но лишь разыгравшаяся позже семейная драма открыла нам на это глаза.

Мне было, наверное, лет десять. Однажды вечером я заблудился в лесу. Я потерял из виду всех, даже Сегиллоса, и не мог вспомнить, как забрёл в эти дебри и уж тем более как ночь настигла меня в них. Не видно было ни зги. На каждом шагу мне под ноги, будто нарочно, так и лезли узловатые корни, и я то и дело обдирал руки о шершавую кору высоких дубов. Сердце моё билось очень быстро. Я силился подавить желание закричать, чтобы позвать на помощь, но отнюдь не из гордости, а потому что чувствовал – в лесу был ещё кто-то.

Ветви надо мною поскрипывали. Краем уха я улавливал в тишине звон тетивы, натянутой до предела. Резкий запах витал в темноте, и я не смел поднять глаза на свисающие с веток бесформенные мешки, которые смутно обрисовывал тусклый свет месяца. Порой букашки, жужжа, застревали в моих волосах или скатывались мне на плечи. До меня доносился шум тяжёлых шагов невидимого в темноте странника, продиравшегося сквозь цепкие заросли шагах в пятнадцати или двадцати от меня. Невероятно глубоким голосом он бормотал слова, которые я, может быть, неправильно расслышал: «…пора, пора…» Этот замогильный голос поверг меня в смятение. Я метался из стороны в сторону, норовя скрыться от него, но не мог вырваться из окружавшей меня плотным кольцом ночи и собственной беспомощности, и все мои попытки были тщетны.

Лес отзывался и другими зловещими звуками. Во тьме раздавалось раскатистое эхо прожорливых рыков, столь громких, как будто целое стадо свиней гнали на откорм. Я трепетал от мысли, что ненароком могу угодить в кабанье логово – прямо в месиво грязных рыл и копыт. В этой сумрачной роще оврагов не было, но на каждом шагу я чудом не падал в ямы меж корнями деревьев. На дне одной такой большой и сырой рытвины в жёлтом свете луны я увидел лошадиные останки. Страх расползался повсюду длинными гадюками, и я до дрожи в коленях боялся этой темноты, ровно как и света. Странник подошёл ко мне, и я почувствовал его горячее дыхание на своем затылке.

– Пора, пора! – прогремел он потусторонним голосом. – Настало время проливать кровь!

Я проснулся, и сердце моё колотилось так бешено, будто готово было выпрыгнуть из груди.

Я открыл глаза в знакомом полумраке дома. Рядом слышалось ровное дыхание Сегиллоса, погруженного в глубокий сон. Поверх занавеса, отгораживавшего наш альков, я различил красноватый венец, который отбрасывал угасавший очаг. В его свете колебались тени балок, смутно похожие на деревья. Тем не менее даже в этой обнадеживающей обстановке сон не отпускал меня и становился всё более явственным, отчего моя тревога только нарастала. К знакомым запахам сухих дров, дыма костра, свежей шерсти и душистой бузины явственно примешивался дух хлева, и, словно в подтверждение этому, где-то в нашем доме рычали звери.

Всё ещё одурманенный сном о лесе, я вылез из своего тёплого гнёздышка и поднял полог. Закутанный в одеяла, около тлевших угольков очага спал незнакомый мужчина. Сначала я удивился, а затем узнал в нём Куцио. Я вспомнил, что солдур и его хозяин остановились у нас накануне вечером! Присутствие воинов должно было бы меня успокоить, однако разбудить кучера я постеснялся. Во сне, которым было окутано наше жилище, чувствовалось нечто скверное, и я боялся поделиться этим с незнакомцем.

Глухие стоны и вздохи слышались из другого конца залы, оттуда, где находились покои матери. Я пересёк дом на цыпочках и аккуратно поднял занавес её алькова. В тот же миг меня поразила резкая болотная вонь, а глаза увидели извивавшегося змия со множеством переплетённых конечностей. На мгновение я застыл как вкопанный перед запретной сценой. Подобно всем мальчишкам, я частенько видел, как животные взбирались друг на друга в загоне, и знал, что это было, но до конца не понимал. Потная спина Сумариоса выгибалась над моей матерью, такой невыносимо покорной. Мне показалось, что он её душил, и сон тотчас же слетел с меня. В алых бликах костра в изголовье кровати вырисовывался боевой меч правителя Нериомагоса. Оружие было слишком громоздким для моих детских рук, но в притороченном к ножнам чехле торчал кинжал. Его-то я и вытащил, подняв обеими руками. Мать, должно быть, заметила движение полога или увидела блеснувшее лезвие и закричала в тот момент, когда я наносил удар.

Раненный ножом на пике удовольствия Сумариос не смог себя защитить. Я почувствовал, как острие ножа прошло сквозь плоть и воткнулось в кость. Но боль вдруг вернула ему воинскую сноровку: он развернулся с проворностью хищника и со всего размаха двинул мне локтем в подбородок. От удара я отлетел назад – он был таким сильным, что я даже не почувствовал, как упал.

Когда очнулся, вокруг меня стоял невероятный крик. Я лежал посреди комнаты недалеко от очага, гревшего мне бок теплом тлеющих углей. Мать, нагая, склонилась надо мной и истошно звала по имени. Её волосы спадали мне на лицо, я смущенно отводил глаза от обнаженной груди, и мне казалось, что от неё чем-то разило. Тауа, сонная, с испуганным лицом, держала в руке коптящую лампу. Стоя у изголовья нашей кровати, Сегиллос, открыв рот, всхлипывал от страха и утирал сопли. Кипя от ярости, обнажённый и окровавленный Сумариос нервно ходил туда-сюда, в то время как разбуженный переполохом Куцио тщетно пытался умерить его гнев.

Во рту я почувствовал привкус железа. Сначала подумал, что это был вкус смерти, но затем проступила боль, и я понял, что всего лишь прикусил язык. Хоть голова моя трещала от удара, ошарашен я был скорее тем, каких наломал дров, и тем, как непристойно вела себя мать. Мысли мои ещё немного путались, но я приподнялся и сел. Сумариос тут же налетел на меня.

Мать разъярённо встала между нами.

– Не трогай его! Не трогай его! – кричала она.

– Ничего с ним не сделается, – проревел правитель Нериомагоса. – Это сын Сакровеза – кремень.

Он беспощадно оттолкнул ее, приказав при этом Куцио:

– Придержи женщину.

Схватив за подмышку, он резко поставил меня на ноги и рявкнул:

– Вставай! Нам с тобой надо кое-что уладить.

Свободной рукой он поднял с пола щит и меч. Затем под крики матери, сдерживаемой кучером, грубо толкнул меня к двери, почти вышвырнув на улицу.

Когда я на заплетающихся ногах вылетел на грунтовую площадку двора, меня охватил промозглый холод ночи. Почти полная луна вырезала на земле тени от крыш и частокола. В её свете я мог достаточно ясно разглядеть бледное тело Сумариоса, тёмные потёки крови и шерсть в паху. Он стоял в полный рост нагишом, и от вида его непристойности мне становилось ещё страшнее.

– Ты ударил меня в спину! В доме твоей матери! – прогремел он.

Тщетно пытаясь вырваться из мертвой хватки Куцио, мать вслед за мной выбежала на улицу.

– Не трогай его! – верещала она. – Это всего лишь ребёнок!

– Да, – сплюнул Сумариос, – ребёнок, который поднял руку на воина.

Как же я хотел, чтобы мать замолчала! Не успев еще толком понять происходящее, она своими криками только сбивала меня с мысли.

Сумариос гневно ухмыльнулся мне, отчего стал ещё ужаснее в лунном свете, и вдруг в мгновение ока я забыл, кем он являлся, и оказался лицом к лицу с грозным незнакомцем.

– Того, что ты совершил, – гудел он, – делать нельзя. Ты должен ответить за это!

Разбуженные шумом, отовсюду залаяли собаки. А вслед за этим и все прислужники повыскакивали из своих хижин. Они с неподдельным удивлением глазели на зрелище, которое мы из себя представляли. Из всех присутствующих только Банна отважилась вступиться за меня.

– Что тут происходит? – спросила она дрожащим от волнения голосом. – Что здесь делает ребёнок?

– Поди прочь! – приказал Сумариос. – Не твоего ума дело.

– Что бы он ни натворил, пощади его, господин! – умоляла она.

Скидывая наброшенную на плечи шаль, она двумя руками потянула за вырез своей рубахи, обнажая бледную грудь.

– Пощади его, – повторила она. – Если он что-то натворил, ударь меня за него – я уже стара.

– Поди прочь! – повторил Сумариос. – Ты не понимаешь, что здесь происходит. Не путай страх за мальчишку со своим горем.

Повернувшись к Даго, который застыл как вкопанный на пороге своей избы, он приказал ему:

– Забери свою жену отсюда, бронзовый мастер, а то ей несдобровать.

Когда храбрую старуху увёл муж, правитель Нериомагоса снова сердито уставился на меня.

– Есть только один способ разрешить раздор! – рявкнул он. – Если ты желаешь кому-то смерти, Белловез, не смей нападать на него, как беглый раб. Ты должен выйти с ним один на один, и не с каким-то там резаком, а с настоящим оружием.

Он бросил свой меч к моим ногам:

– Подними его и напади на меня!

Мать заголосила пуще прежнего, запрещая мне подчиняться, неистово осыпая оскорблениями своего любовника. Сумариос будто её не слышал. Он глядел на меня в упор, с гневом, который с каждой секундой превращался в презрение. И оттого, что все смотрели на нас, оттого, что злость вскипела во мне, когда я взглянул на униженную мать, обнажённую и сдерживаемую кучером на глазах у слуг, я решился. Я поднял меч.

Оружие оказалось не столько тяжёлым, сколько громоздким. Изогнутая рукоятка помогала держать его, но она была слишком толстой для моих детских пальцев, и мне пришлось ухватить её обеими руками.

– Не стой там, как истукан! Кто медлит с нападением в поединке – поплатится жизнью!

Я нацелил меч на Сумариоса, подняв его над головой, но в тот же миг получил грубый удар умбоном в лицо. Голова моя зазвенела, точно бронзовый горшок, и я плюхнулся на землю, глотая слезы.

– Подними меч. Нацель его на меня, вместо того чтобы размахивать им, как пращой. В воздухе он тебе не помощник.

Меня раздирала боль, но его насмешка жгла сильнее. «В конце концов, – думал я, – смог же я ударить ножом – нужно было проделать то же самое со смертоносным оружием». Я поднялся на ноги и помчался на Сумариоса, выставив вперёд меч. Кончик его врезался в щит, скользнул по нему в сторону, вывихнув мне запястье. Лезвие развернулось и ударило меня по зубам. Я снова очутился на земле, теперь уже с рассечённой губой.

– Болван, – глумился Сумариос, – ты должен атаковать противника, а не его щит!

Пока я сидел в каком-то отупении, не понимая толком, откуда капает кровь мне на грудь, воин прорычал:

– Напряги извилины, Белловез! Ты меньше меня: оберни эту слабость в свою пользу.

На этот раз, схватив меч, я искал слабое место соперника. Я провёл бреющий удар низко от земли, чтобы подрезать его лодыжку. Он с силой ударил пояском щита по лезвию моего меча, протащив его по земле и обдирая мне пальцы о камни.

– Я сказал тебе подумать! – рявкнул Сумариос. – Никогда не нападай на врага, откуда он ждет!

Я отступил назад, потирая разбитые фаланги. В носу у меня щипало, на глаза навернулись слезы.

– Подними меч, – безжалостно повторил Сумариос.

– Ты слишком большой! Ты слишком сильный! – заскулил я. – Легко тебе со мною биться!

В ответ он лишь сурово улыбнулся:

– На поле боя ты так же, как сейчас, можешь столкнуться с врагами куда сильнее тебя, более многочисленными и лучше вооруженными. Представь, что будешь ранен могучим противником. Представь, что будешь пешим, пока они атакуют тебя с колесницы. Как поступит человек благородных кровей, Белловез? Рассядется, как квашня, и будет ныть, что это несправедливо?

Я ненавидел его за эти мудрые слова, за его взрослую спесь, которая оправдывала унижение матери, это прилюдное наказание, которому он меня подвергнул. Я поднял оружие и стал наносить неуклюжие удары, не осознавая толком, что делал, одержимый одним лишь детским гневом. Проучил он меня очень быстро: отбивая удары, Сумариос вращал своим длинным щитом по косой. Краем щита он подкосил обе мои ноги ниже колен, и я снова оказался на земле, вереща от боли.

– Вставай! – рявкнул правитель Нериомагоса. – Страдание делает сильнее.

Мать осыпала его проклятиями, но в конечном счете тот, кого я совсем не ждал, неожиданно спас меня. Сегиллос вылетел из дома и встал между мной и героем. Дрожа от гнева и страха, он не мог унять слёзы, но всё же сжал свои маленькие кулачки и, всхлипывая, закричал:

– Перестань! Перестань! Ты делаешь ему больно!

К этому ребенку, появившемуся перед ним, Сумариос прислушался, и его ярость наконец отхлынула.

– Молодец, Сеговез, ты храбрый. Но знай, что я не истязал твоего брата, а наоборот – я пощадил его.

В ту ночь Сумариос ушёл почти сразу же после случившегося, как только Куцио наспех перевязал ему рану. Он покинул Аттегию под колкие укоры матери и испуганные взгляды наших прислужников.

Некоторое время я ходил с синяком под глазом, со вздутыми шишками на ногах и ссадинами на пальцах. У меня, к слову, остался небольшой шрам на губе, который до сих пор напоминает об этом прискорбном эпизоде. Сумариос, однако, оказался прав: я был крепким, и всё на мне заживало стремительно.

Мать относилась ко мне как-то уж слишком ласково, чувствуя себя виноватой. Я отвечал ей любовью, но обиду простить не мог. Остальные дворовые вели себя так, будто ничего не случилось, но над Аттегией нависла гнетущая атмосфера недоговоренности. Все слуги, за исключением Исии, прежде чем перейти к нам, принадлежали Сумариосу. И теперь они не знали, чью сторону принять, да и боялись гнева правителя Нериомагоса пуще гнева моей матери.

После восьми ночей Сумариос и Куцио появились вновь. Мать хлопнула перед их носом дверью, и правитель Нериомагоса пошёл поговорить с Даго, бронзовым мастером, который стал им посредником. Сумариос вернулся, чтобы помириться и предложить возмещение. Уступка была столь значительной, что мать была готова сменить гнев на милость. Я не хотел этого признавать, но, похоже, она была без ума от героя и, несмотря на то что злилась на него, всё же переживала за последствия моего удара ножом.

Когда мы увидели их, сначала нам улыбнулся Куцио. Кучер любил нас и явно радовался, что начались примирительные разговоры. Сумариос был спокоен, но серьёзен. Он непременно хотел поговорить со мной, Сегиллосом и матерью одновременно.

– Я вернулся не сразу, – промолвил он, – ибо был уязвлён, причем моя гордость пострадала намного больше, чем плоть. Будь ты моей женой, Данисса, а твои сыновья моими детьми, я знал бы, как поступить, но ты – не моя супруга, а вы – не мои сыновья. Это повергло меня в смятение. Тогда я решил спросить совета у друида в Иваононе, и вот что он мне ответил: «Почитай богов, не твори зла, закаляй доблесть». Не сразу усмотрел я пользу от его совета. Вернувшись домой, я сотворил единственную вещь, которую извлёк из напутствия оракула: принёс жертву Нериосу. Тогда Великий отец вод пожаловал мне толику своей мудрости, и на меня снизошло озарение. Если должно мне держаться в стороне от зла, то я не могу мстить женщине и её детям. Если я обязан упражняться в доблести, то отнюдь не вызывая вас на бой, ибо не извлеку из этого ни толики славы. Нет! Только борясь с самим собой, со своими собственными ошибками, я покажу твёрдость духа. Я соблазнил тебя, Данисса, и корень зла зиждется здесь. Я должен загладить свою вину. Что же касается тебя, Белловез, ты совершил три серьёзных проступка: поднял оружие на воина, хотя ещё не достиг достойного возраста, ударил его в спину и, что хуже всего, напал на него в доме, в котором он был гостем. Но всё же ты не виноват. Ты действовал по невежеству, а также из мужества, ибо нужна была храбрость, чтобы атаковать меня, да ещё и несколько раз. Однако знай, если ты совершишь подобное в будущем, мужество тебя не спасет. Твоё деяние расценят, как преступление, тебя сочтут разбойником и, поскольку ты ещё не умеешь постоять за себя, тебя схватят и сожгут в огромной плетёной клетке[74]. Истинная причина случившегося восходит к той давней несчастной ссоре между твоим отцом и дядей, из чего следует, что вы не получили должного образования для детей знати. И вот наконец, что я хочу предложить: я не могу взять твоих сыновей в пажи, Данисса – это запрещено Верховным королем. Но всякий раз, когда я буду приходить сюда, я смогу обучать их всему, что знаю сам. Я сделаю из них воинов. Они оба уже показали свою закалку для этого. Если ты согласна, я научу их обращению с оружием и правилам поведения воинов.

Сумариос стал для нас чем-то вроде первого трофея. Защищая и опекая нас, завязав отношения с матерью, он, безусловно, уже был частью нашего бытия. Но благодаря тому, как оказалось, счастливому удару ножа, он пересёк последний рубеж, отделявший его от нас. Искупая одновременно и свою и мою вину, он окончательно влился в нашу жизнь.

Отныне, заезжая в Аттегию, правитель Нериомагоса всякий раз обучал нас искусству владения оружием. Он научил нас быть быстрыми, выносливыми и сильными. А еще разъяснил, почему так легко смог одолеть меня во время того горе-поединка – потому что использовал щит, как наступательное оружие.

Он показал, каким бывает древковое оружие и как им пользоваться. Длинная и громоздкая пика, к примеру, предназначалась для пешего боя, чтобы оттеснять противника и защищаться от нападений. Копьё же более маневренно, поэтому его можно было использовать по-разному – как в конном, так и в пешем сражении, как в рукопашной драке, так и в бросках на короткие дистанции. Он также научил нас обращаться с метательным оружием и правильно выбирать его в соответствии с предстоящим боем. Тяжёлые дротики, например, служили для того, чтобы сдерживать противника на небольшом расстоянии, протыкая ими щиты или разбивая вражеский строй. Сулицы, дротики полегче, можно было брать целыми пучками и забрасывать ими противника, оставаясь на безопасном удалении. Трагула, которая запускалась по принципу камня из пращи – с раскрутки на конце ремня, восполняла неточность удара своей дальностью и мощью и прекрасно подходила для дальнего боя. Сумариос обучил нас азам стрельбы из лука, но в основном для охоты. Оружие, с которого надобно было снимать тетиву, чтобы оно не теряло своей мощи в согнутой дуге, он считал слишком ненадёжным для непредсказуемых поворотов войны.

Длинный меч, по его словам, был пригоден прежде всего для колесничных и кавалерийских сражений. В пешем же бою, если удавалось проскользнуть под копьями противника и дело доходило до кулачной схватки, Сумариос предпочитал меч покороче или кинжал, более сподручный в единоборстве. Тем не менее он заставлял нас упражняться и с длинными мечами в пешей схватке, ибо, по обычаю, герои должны сходиться на них в одиночных поединках вместе с копьями. В каждом виде боя это оружие используется по-разному. Когда мы тренировались пешими, Сумариос требовал, чтобы мы проводили силовые атаки, ибо утверждал, что стойкость пехотинца составляла крепость тела, которую необходимо было подорвать, чтобы выиграть бой. Будучи же всадником, нужно было наносить лёгкие расчётливые удары, потому что тут главным было удержаться в седле, ведь преимущество верхового больше в скорости и его возвышении над противником, нежели в силе.

Куцио тоже взялся за нас. Кучер учил запрягать и распрягать лошадей, водить их под уздцы, управлять ими голосом, уметь задавать нужный темп, чтобы они легко въезжали на гору или неслись по извилистым тропам. Что может быть упоительнее, чем править настоящей повозкой! Окликать скакунов, бросать громкие приказы, одним лишь словом хвалить или хулить коней, нестись, рассекая воздух большими рывками, подхлёстывать коней на доброй дороге или же сдерживать их на кочках, играючи держать равновесие во время толчков. Ох и дивная забава! Бросать пьянящий клич навстречу ветру, захлебываясь от смеха! Но уметь только управляться с упряжкой для нас было недостаточно. Ведь нам суждено было стать бо́льшим, чем возничими: в бою главным предназначением колесницы является свобода передвижения, которую она дает воинам. Мы научились стоять на повозке, не держась за борта, бросать дротики, мчась галопом, спрыгивать на землю или запрыгивать в кузов на полном ходу.

Обучение владению оружием требует упорства и постоянства. В тёплое время года, когда Сумариос отбывал в поход или в Аварский брод, мы приостанавливали наши занятия. Правитель Нериомагоса учитывал эту прореху и, когда вновь возвращался в свои земли, всё чаще и чаще останавливался в Аттегии, чтобы наверстать упущенное. Он чувствовал себя должником, и ему более не надобно было предлога для ночлега. Поскольку мы обязаны были его слушаться, когда он обучал нас, он стал нам с братом как отец. Наше имение стало ему вторым домом. И я больше не пытался защитить мать: ведь, предавшись чувствам, она подарила нам Сумариоса.

К сожалению, в нашем образовании не хватало ещё одного звена. Сумариос часто рассказывал о своде правил поведения воинов, но мы никак не могли его запомнить. В обучении владению оружием и верховой езде всё было чётко и ясно: мельчайшая оплошность стоила оплеухи, падения с лошади или того хуже – братской насмешки. А вот изгнание отдаляло нас от раутов и ассамблей, так что тонкости этикета, которые вдалбливал нам Сумариос, применить было негде, и они влетали в одно ухо и вылетали в другое.

Следует признать, что это однобокое обучение ничуть не меняло нашего нрава. Мы вырастали всё более дерзкими и свободными в стороне от попечения воинского сообщества. Беготня по чужим дворам, мелкие кражи и наше озорство нарастали снежным комом, и мы стали сущим наказанием для всех соседей. Нам ещё и пятнадцати зим от роду не было, а мы уже успели увести несколько коров. Мы принялись ещё пуще соперничать с сорванцами Нериомагоса. Когда Сумариос определил своих двух сыновей в пажи вдали от дома, то многочисленная ребячья гурьба осталась без вожаков. Ну а мы, взрослея и крепчая, превратились в грозу этих мальчишек.

И вот однажды случай предоставил нам возможность одним глазком взглянуть на то, какой могла бы быть жизнь при дворе. Несмотря на изгнание нас из светского общества Верховным королём и недоверие матери к королевской знати, отряд воинов остановился на ночлег в Аттегии.

Мне шёл тогда двенадцатый год. Солнечным днём мы с братом, Исией и Акумисом слонялись по незасеянным пашням усадьбы, раздумывая, прогуляться ли нам по окраине Сеносетонского леса или же устроить карательный набег на шкодников одного фермерского хозяйства в Верноялоне. Тут Акумис заметил, что на нериомагосской дороге показалась толпа, и мы мигом перемахнули через плетень, чтобы проследить за странниками. Это были не местные жители, а небольшой отряд хорошо вооружённых воинов, шествующих по обе стороны от двух боевых колесниц, и повозки в окружении стаи собак. Нам сразу захотелось рвануть домой, чтобы предупредить обо всём мать, как вдруг мы признали колесницу Сумариоса. Среди воинов выделялся один немолодой уже всадник в изысканных одеяниях, который не был вооружён, и мы узнали в нём Альбиоса. Однако более всего нас поразило присутствие среди мужчин барышни. Она ехала верхом на богато украшенной кобылице и казалась издалека юной и надменной. Было очевидно, что воины и бард составляли её свиту, и наши сердца затрепетали от волнения, ибо, по рассказам Суобноса, одна красивая наездница ведала таинственными тропами в глубине леса.

Мы отправили Исию и Акумиса домой, чтобы они предупредили мать о том, что пожаловали гости. А мы с Сегиллосом как ни в чём не бывало выбежали навстречу кортежу. По обыкновению, мы всегда приветливо встречали Сумариоса и Альбиоса, но в тот день эта учтивость стала удобным предлогом, чтобы утолить наше любопытство, ибо до сих пор мы ни разу не видели, чтобы бард и правитель Нериомагоса прибывали к нам вместе, и, конечно же, нам прежде всего хотелось разглядеть прекрасную наездницу поближе.

Мы выскочили прямо под ноги лошадям, на что Сумариос раздражённо прогремел:

– Ну что за дурни! Как я учил вас вести себя с героями?!

Тогда я запоздало вспомнил, что он действительно запрещал нам показываться перед вооружёнными отрядами, поскольку присутствие детей на религиозных или воинских обрядах считалось кощунством. Однако в силу детской привычки бежать ему навстречу всякий раз, когда он посещал нас, мы и не вспомнили про это правило. Присутствие других воинов, которые хотя и смотрели на нас скорее с удивлением, чем с недовольством, только усугубляло наше положение. К счастью, вмешался Альбиос.

– Ха-ха! Кого я вижу! – воскликнул он, посмеиваясь. – Юные повелители Аттегии!

Подмигнув Сумариосу, он вступился за нас:

– Не ворчи уж на них, герой! Они как галантные кавалеры любезно решили пополнить свиту своей гостьи.

Повернувшись к наезднице, он добавил:

– Это Белловез и Сеговез, сыновья Даниссы и твои будущие племянники, принцесса!

Вышеупомянутая принцесса с каким-то восхитительным недоумением приподняла бровь, внимательно рассматривая нас с высоты своей лошади. Мы и впрямь были не очень похожи на детей из знатной семьи. В грязных брогах[75], в браках с отвисшими коленями, взъерошенные, в заплатанных туниках перед ней топтались лишь маленькие оборванцы, а наши наглые мордашки вряд ли придавали благородства.

Под покровительством барда нравоучения Сумариоса теперь были нам нипочём. Однако незнакомка казалась особой столь утонченной, что мы почувствовали смущение. Фалеры её лошади сверкали золотом, из-под подола восхитительного платья выглядывали изысканные остроносые ботиночки, скреплявшая мантию брошь переливалась отблесками солнечного света, а ткань нарядов мерцала всеми цветами радуги. Несмотря на то что она оказалась совсем юной, ее роскошного вида и внушительного кортежа было достаточно, по нашему мнению, чтобы поместить её в число важных персон. По недоумению, с которым она нас рассматривала, было очевидно, что девушка не привыкла водиться с босяками.

«Поздоровайтесь с гостьей, охламоны!» – проворчал Сумариос. Что мы и попытались сделать, но под сердитым взглядом правителя Нериомагоса и насмешливым взором барда вышло немного неуклюже. Рыжеволосый богатырь во второй колеснице рассмеялся:

– Да уж, Сумариос, если это твои ученики, работы у тебя ещё невпроворот!

Этот воин крепкого телосложения казался балагуром, и шутка прозвучала легко, без особого порицания. Его псы, превосходные борзые, обступили нас и стали дружелюбно обнюхивать. Когда когорта снова двинулась в путь, мы вприпрыжку бежали домой рядом с лошадью Альбиоса. Исия и Акумис выполнили своё задание должным образом: когда мы подъезжали к околице, мать уже ждала у ворот в сопровождении Даго и Рускоса. Увидев нас в компании незнакомцев, она будто одновременно и успокоилась, и разозлилась.

Спешившись и передав поводья своей лошади прислужнику, Альбиос первым направился к ней. Со свойственной ему изысканной любезностью он поприветствовал её и объявил, что в исключительном случае прибыл в обществе почётных гостей. Незачем было говорить больше: пользуясь своими привилегиями, он как бы негласно поручал моей матери принять всю эту когорту. Однако бард поспешил уточнить:

– Кроме Сумариоса, сына Сумотоса и его солдура, с которыми ты в ладу, битуригов в отряде больше нет. Прекрасная принцесса, оказавшая тебе почёт своим визитом, – это Кассимара, дочь Элуорикса, короля арвернов. Она следует из Немоссоса под охраной воина своего отца, Троксо, сына Уоссиоса, и его воинов. Ни эти люди, ни их семьи не причиняли тебе зла, Данисса, и я надеюсь, что оказать им радушное гостеприимство тебе будет не в тягость.

Мать на мгновение замялась. Я догадался, что вызвало ее смущение: она стыдилась своего скромного быта и деревенских слуг. Однако её колебания длились недолго, и с едва заметной любезностью она пригласила странников расположиться на ночлег. Нам при этом приказала уйти с глаз долой, чтобы не путались под ногами гостей. К нашему великому удивлению принцесса Кассимара учтиво возразила. Хотя по дороге она не проявляла к нам интереса, юная красавица пожелала, чтобы мальчикам разрешили остаться. Мать с ней спорить не стала, но всё-таки отправила нас умыться и причесаться.

Вечером для гостей был устроен праздничный ужин. Мы с братом должны были прислуживать в качестве пажей, но не имея ещё нужных навыков, были ужасно неловкими: арвернский герой Троксо подсмеивался над нашей нерасторопностью, когда Тауа начинала ворчать на «этих двух неуклюжих болванов, которые только мешали ей подавать блюда», и в конце концов мать прекратила этот балаган, наказав нам молча сидеть в углу. Вот так мы смогли поприсутствовать на первом в жизни рауте, лакомясь объедками, которые Троксо, шутя, раздавал своим собакам и нам.

Только после того как гости отужинали, этикет позволял матери разузнать причину их посещения. Мы с Сегиллосом сгорали от любопытства, однако она не торопилась расспрашивать. В то время как арверны выказывали дружеское расположение, а Альбиос без удержу всех веселил, Сумариос был напряжён, и мать, наверное, почувствовала в этом визите подвох. Она слишком долго жила вдали от светского двора и из-за своей уязвлённой гордости интуитивно не доверяла всему, исходящему из окружающего мира. Пока воины с удовольствием пили и шутили, отчуждённость, с которой держалась мать, в конечном счете смутила принцессу Кассимару, ожидавшую, возможно, другого приёма. Альбиос был, однако, слишком проницательным, чтобы пустить эту неловкую ситуацию на самотек. Выждав некоторое время, чтобы дать возможность хозяйке дома задать все свои вопросы, он взял инициативу в свои руки, чтобы заговорить наконец о цели визита.

– Как и всегда, – промолвил он, – ты очень щедра с путниками, которые останавливаются под твоей крышей, Данисса. И ты проявляешь большую тактичность, избавляя их от неуместных расспросов. Но всё же мы пришли к тебе не случайно – Кассимара, дочь Элуорикса, сама пожелала встретиться с тобой.

Арвернская принцесса с благодарностью взглянула на барда, который, таким образом, озвучил ее тайное намерение.

– Я польщена твоим вниманием, Кассимара, но я не понимаю его причину, – сказала мать. – Вот уже много лет, как обо мне все забыли.

Это замечание было жестоким по отношению к Сумариосу и обидным для Альбиоса. Бард, однако, не принял его близко к сердцу и ответил быстро, не дав сказать и слова арвернской принцессе, возможно опасаясь, что юные годы могут побудить её к необдуманному ответу.

– Наше присутствие в этом доме свидетельствует об обратном, – мягко возразил музыкант. – Дочь Элуорикса не безразлична к твоей судьбе и желает помочь тебе восстановить связь с благородной знатью.

– Очень любезно с твоей стороны, – сказала мать, глядя Кассимаре в глаза. – Но я сомневаюсь, что ты поступаешь так по доброте душевной. Пришла ли ты сюда от имени своего отца? Намереваешься ли ты объявить войну Верховному королю?

– Нет, – спокойно ответила принцесса. – На самом деле я собираюсь с ним обвенчаться.

Впервые за всё это время мать выглядела по-настоящему удивленной. На мгновение она замолчала, но вскоре нахмурилась, потупив взгляд. Альбиос счёл нужным снова вмешаться.

– Много событий произошло в Аварском броде за последние несколько зим, – заметил он, – но так как эта тема была тебе не в радость, мы ни о чём не рассказывали. Теперь же мне придётся это сделать, чтобы объяснить присутствие Кассимары в наших землях. Уже долгое время в супружестве твоего брата и Приттус царил разлад. В прошлом же году вспыхнула и настоящая ссора. Верховная королева заявила, что принадлежащие ей стада были намного породистее, чем у мужа, и что именно она обеспечивала процветание королевству. Твой брат это, конечно же, оспорил. Придворные герои и богатыри разделились на два лагеря, подстрекая спорщиков. Волопасы подняли оружие друг на друга, и дело дошло до кровопролития. Великий друид попытался усмирить всех, но Приттус сложила сатиру на Амбигата, и без защиты своих магов он бы тяжело заболел. Правитель захотел призвать её к ответу. Тогда, дабы избежать гнева мужа, Верховная королева покинула Аварский брод и укрылась у своего брата Арктиноса в Бибракте. Слухи о надвигавшейся войне между битуригами и эдуэнами некоторое время витали в воздухе, но на этот раз Великому друиду Комруносу удалось помирить Арктиноса и Амбигата. Твой брат согласился расторгнуть союз, хотя и не без того, чтобы присвоить себе приданое Приттус.

Презрительная улыбка скользнула по губам матери, но она промолчала.

– Верховный король не может править без жены, – продолжал Альбиос. – Королевство останется без наследников. Тогда твой брат отправил гонцов к своим вассалам и союзникам, чтобы найти себе новую спутницу. Принцесса Кассимара превзошла знатностью и красотою всех своих соперниц, поэтому именно ей выпала честь разделить с ним ложе.

Мать снова перевела взгляд на гостью и на этот раз разглядывала её очаровательное личико так внимательно, как если бы только что его увидела, что было весьма невежливо, поскольку они сидели бок о бок.

– Бедное дитя, – прошептала она.

Троксо нервно заерзал, пытаясь сдержать негодование, вызванное ее резкими словами. Щёки Касимары налились пунцом, и её поведение стало более решительным. Властным жестом она прервала Альбиоса, который снова собирался заговорить.

– Я Кассимара, дочь Элуорикса, – заявила она. – Я ещё не достигла твоего возраста и у меня нет твоего опыта, Данисса, но по своему происхождению и образованию я ничем тебе не уступаю. Я не вчера родилась и прекрасно знаю, что ждёт меня в Аварском броде, но я счастлива, ибо чувствую себя достаточно сильной, чтобы справиться с этим.

– Да, разумеется, – уверенно согласилась мать. – Ты королевская дочь – и ты станешь королевой. Как и я.

Несмотря на гордость, сострадание принцессы возобладало. Сидя на почётном месте справа от хозяйки, она наклонилась к ней и положила руку на плечо. Мать вздрогнула от этого прикосновения.

– Я не в том положении, чтобы сказать, что я разделяю твоё горе, – призналась Кассимара, – но я понимаю, в чём его причина. Вот почему я так хотела повидаться с тобой. Мой союз с твоим братом ознаменует новое начало для битурижского королевства. Не пришло ли время покончить с твоим изгнанием?

– Ты приглашаешь меня на свадьбу?

– Я хотела бы, чтобы мой брак состоялся под знаком согласия. Воссоединение детей Амбисагра, по моему мнению, будет лучшим подарком, который я могла бы преподнести битурижскому народу. Я могу вступиться за тебя, Данисса. По случаю свадьбы твой брат должен будет явить свою щедрость. Если я попрошу у него простить тебя, он не сможет мне отказать.

На это великодушное предложение мать только пожала плечами.

– Взгляни на численность своего кортежа, – заметила она, – действительно ли ты считаешь, что сможешь получить от Верховного короля всё что пожелаешь?

Принцесса с трудом скрыла раздражение.

– Не путай мою любезность со слабостью, – ответила она. – Из тактичности я прибыла с небольшой свитой, чтобы не истощать твои запасы. Откровенно говоря, меня предупреждали о твоей надменности, и я взяла с собой лишь небольшой отряд, чтобы он соответствовал сопровождению барда. Меня не доставляют Верховному королю в качестве рабыни. Я иду из Немоссоса во главе отряда воинов. Прошлой ночью мои подопечные остановились в Нериомагосе, а не у тебя. В данный момент мой брат Агомар идёт по долине Кароса к Аварскому броду с целой армией, которая охраняет мои караваны и стада. Покинув твой дом, я присоединюсь к нему. Прибыв в город битуригов, я буду говорить с Амбигатом на равных.

– В таком случае можешь попросить его вернуть мне мужа и королевство. Тогда я, несомненно, приму твоё приглашение на свадьбу.

Кассимара закатила глаза.

– Почему ты так пытаешься меня оскорбить? – возмутилась она. – Я тебе не враг.

– Скоро ты станешь женой моего врага.

– Теперь я понимаю, что ошиблась, – вздохнула принцесса. – Не у твоего брата нужно просить за тебя: ты сама должна его простить.

Тут вмешался Сумариос, явно расстроенный таким поворотом разговора.

– Подумай о сыновьях, Данисса, – сказал он. – Если ты примешь предложение дочери Элуорикса, они смогут получить хорошее образование.

– И думать тут нечего! Я никогда не отдам их на попечение убийцам отца!

– Если ты не хочешь, чтобы они шли в Аварский брод, мой отец мог бы взять их в пажи, – предложила Кассимара. – В Немоссосе бояться им будет нечего, к тому же они достаточно высокого происхождения, чтобы служить королю арвернов.

Но моя мать упорно помотала головой:

– Они ещё слишком малы. Они останутся со мной.

– Нехорошо прикрываться детьми, чтобы запятнать репутацию Верховного короля, – сказала принцесса.

– Я не так глупа, ты меня недооцениваешь! – ответила мать. – Кто ещё помнит обо мне и заботится о моих сыновьях? Я держу их возле себя не для того, чтобы застыдить Амбигата, а чтобы защитить. Я опасаюсь головорезов, что окружают моего брата: я слишком хорошо их знаю, я провела с ними всё детство. Такие ироды, как Донн, Сегомар, Комаргос или Буос, и бровью не поведут, если нужно будет избавиться от двух строптивых детей. Однако более всего я боюсь не их. Страшнее всего сам Амбигат. Он не станет собственноручно истязать моих сыновей – ему нет в этом нужды, у него достаточно в подчинении верзил, чтобы сделать за него всю грязную работу. Но он может совершить и нечто гораздо хуже! Вымуштрует моих мальчиков и заманит их в свою шайку. О, Кассимара, вот увидишь! Если этот человек остался тем, кем я его помню, он непременно тебе понравится. Он полон жизни и безумно обаятелен. Он завораживает всех, кто только приближается к нему, своими мечтами, своим великим замыслом единого королевства. Те, кто служат ему, слепо верят, что он сможет возвеличить их и сотворить из них чуть ли не хранителей золотого века. Но как только ему удастся обворожить их, он подминает их под себя, надевает на всех удила и заставляет скакать, как ему вздумается, – шагом, иноходью, рысью и даже тропотом или пиаффе. Он льстит им ненавязчиво: то по головке погладит, то похвалит, а те и рады стараться. Они становятся послушной упряжкой, которую загоняют длительным бегом, псами, сторожащими порог дома днём и ночью, и даже когда на улице стоит трескучий мороз. Они отдают ему намного больше, чем получают взамен. Теперь ты понимаешь, почему Приттус ушла от него? Понимаешь ли ты, кем является человек, которому ты обещана? Это мошенник. Он извратил понятие королевского правления. Власть для него перестала быть выполнением взаимных обязательств – она превратилась в карусель. Люди скачут вокруг него, будто обузданные лошадки: он выбирает, кого из них осеменить, а кого выхолостить, на ком можно поездить верхом, а кого принести в жертву. Вот почему я ни капли не доверяю ему! Мои дети – невежды, но до тех пор, пока я их держу при себе в изгнании, они, по крайней мере, свободны!

– Ты несправедлива к своему брату, – мягко возразил Альбиос. – У него, конечно, есть недостатки, но ты не можешь отрицать, что при нём наши королевства мирно живут вот уже много лет.

– Амбигат – миротворец? Говоришь ли ты о человеке, что пролил кровь моего мужа в день нашей свадьбы? Не смеши меня, Альбиос!

– Твой брат и муж были пьяны. Всякое могло случиться.

– Нет, это был не просто поединок. Мой брат ему завидовал: я собиралась покинуть семью и соединить себя узами с туронским принцем, отчего наследство Верховного короля становилось скуднее. Он давно искал причину, чтобы развязать войну между Аварским бродом и Амбатией. И в конечном итоге получил то, чего хотел: подло завладел моей долей власти, вручив туронское королевство одному из своих вассалов. В день моей свадьбы в Лукка он уже просчитал это всё в своей голове.

Поворачиваясь к Кассимаре, моя мать добавила:

– Прислушайся ко мне, принцесса Немоссоса. До тех пор пока ты будешь верно служишь моему брату, он будет с тобою обходителен. Он расположит к себе твоих рабов и амбактов, заручится ласковой дружбой твоего отца, дабы укрепить свои войска и оттеснить врагов. Но в день, когда Элуорикс угаснет, в день, когда слуги станут более преданы твоему мужу, чем тебе, ты встанешь на горький путь. К тому времени ты постареешь, герои и барды отвернутся от твоей залы, наглые воины будут красть твой скот, а муж, вместо того чтобы защитить, приведёт тебя к погибели за любую действительную или вымышленную провинность. Тебе тогда ещё очень повезёт, если ты, как Приттус, сможешь рассчитывать на какого-нибудь влиятельного родственника, который смог бы приютить тебя и защитить от прихвостней Верховного короля.

В воздухе повисло тяжёлое молчание. Арверны, в том числе и весельчак Троксо, сидели, как в воду опущенные. Воины не знали, как себя вести, не в силах разобраться, была ли речь моей матери доброжелательным предупреждением или оскорблением, брошенным принцессе прямо в лицо. Сумариос сделался угрюмым, а Альбиос странным образом не проронил ни слова. Возможно, он усмотрел в словах матери магическое заклятье и искал наиболее подходящую песню, чтобы предотвратить несчастье, которое она предрекала. Наконец сама Кассимара взяла слово:

– Если бы я не была твоей гостьей, – чуть слышно сказала она, – я бы подумала, что ты только что наслала на меня проклятье.

Мать грустно ей улыбнулась.

– Не волнуйся, – ответила она. – Обе мои ноги стоят на земле, а оба мои глаза открыты – я не накликала на тебя беды. Я лишь рассказала о том, что уже происходило.

В ту ночь мы с братом теснились на материнской лежанке, уступив свою кровать принцессе. Мы поступили так из вежливости, а еще из осторожности, ибо наш невинный возраст служил матери щитом от недоброжелателей. Мне никак не удавалось заснуть, я был расстроен трапезой и чувствовал встревоженность матери, которая тоже не могла сомкнуть глаз. Набитый чужеземцами дом словно наполнился иной жизнью. Но я был молод, и в конце концов усталость сморила меня.

Посреди глухой ночи кто-то разбудил меня. Женская рука закрыла мне рот, и сердце бешено заколотилось, ибо сначала я подумал, что мать не хотела, чтобы я закричал от страха, но что-то не сходилось. Ладонь была шершавая и мозолистая, пахла рыбой и оставляла на губах вкус соли.

– Ни слова, – прошептал голос Кассимары. – Следуй за мной. Смотри не разбуди никого!

Она говорила тихо, но в её шёпоте было гораздо больше властности, чем в речах во время вчерашнего ужина.

Когда я открыл глаза, то понял, что почивал один на узкой кровати под колючим пледом, более грубым, чем шерстяные одеяла в Аттегии. Поднявшись, я сразу потерял равновесие и чуть было не ударился о невероятно низкий потолок. Кассимара убрала руку с моего лица, но я продолжал ощущать солоноватый привкус ее мозолистых пальцев. В доме царила мёртвая тишина, но за окном слышалось протяжное завывание ветра. Мне тогда подумалось, что буря поднялась над Сеносетонским лесом.

Я хотел выйти из алькова матери и на полном ходу врезался в стену из сухого камня. Где-то в темноте Кассимара подавила смешок, в то время как меня охватывала паника. Принцесса взяла мою руку и повела за собой. Мы пересекли небольшое тёмное и прохладное, похожее на погреб помещение, затем уверенным движением спутница пригнула мне голову, чтобы я смог пройти под низкой притолокой, и вывела на свежий воздух.

В бездонной глубине ночного неба, среди мерцающей россыпи звёзд бледным пятном светился месяц. У меня резко закружилась голова. Я был не дома: повсюду, куда ни глянь, виднелись необъятные просторы водной глади. Вокруг нас несколько каменных хижин, словно ссутулившись, жались к земле под яростными порывами ветра, а за ними слышался только грохот ночного прибоя. Тёмный силуэт Кассимары едва можно было различить. Платье простенького кроя обрисовывало фигуру девушки туманным ореолом, волосы свободно развевались на ветру, но когда она повернулась ко мне, месяц пролил матовый свет на её чересчур высокий лоб – передняя часть головы была выбрита.

– У тебя мало времени, – сказала она. – Вот, возьми.

Она протянула мне громоздкий предмет, который прижимала к груди. Я схватился за рукоятку длинного меча, непривычно тяжёлого и не такого уравновешенного, как оружие, к которому я привык.

– Я захватила это в Барнаине, – добавила она. – Когда ты завершишь жертвоприношение, нужно будет оставить его рядом с котлом. И только посмей украсть, мы настигнем тебя в море и раздерём в клочья!

Сердце моё сжалось, когда я начал понимать, чего она от меня ждёт.

– Когда ты говорила мне о наказании, – прошептал я, – я представлял себе не это.

– И всё же у нас так принято. Она предсказала, что ты умрёшь в этой войне, и ошиблась. Другого не дано.

– Но я не могу поднять на неё руку. Это же подло.

– Ты ошибаешься. Уже долгое время она ничего для тебя не значит. Она галлицена, а судьба галлицен – это непрерывный цикл, который требует от них освобождения от своего плотского одеяния.

– Но, если я убью её, все отвернутся от меня, и её пророчество сбудется.

– Чтобы тебя смогли убить, нужно сначала, чтобы тебя признали в царстве живых. Но на данный момент ты ничто, Белловез, ты ни жив, ни мёртв, в тебе теплится только отголосок твоей души, которой снится сон, там, в ночи твоего детства, которую ты разделяешь с моей сестрой.

Она растянула губы в плутоватой улыбке, которую в этой промозглой ночи я толком не мог увидеть, но хорошо представил её. Согласно законам потустороннего мира, она была Кассимарой, она же была Кассибодуей, и еще кем-то третьим – неуловимым и сильным, кого я уже забыл, но кого мне ещё предстояло встретить. Порывы морского ветра порой доносили до нас скрип колёс и цокот копыт кобылицы, идущей по берегу. Но тут, ворочаясь во сне, мать случайно положила руку мне на плечо, и это распугало ночных призраков.

На следующий день гости покинули наш дом на рассвете. После посещения Аттегии они спешили присоединиться к колонне под командованием Агомара в долине Кароса. Возможно, арвернская принцесса просто хотела поскорее покинуть дом, где её так неласково приняли. Когда путники уже были готовы выехать со двора, мать подошла попрощаться с ними. На ней было платье, когда-то роскошное, теперь же немного потрепанное от времени, и драгоценности, некогда свидетельствовавшие о её могуществе. Она сняла с себя большое янтарное ожерелье и протянула его Кассимаре.

– Вот, возьми. В память обо мне.

Принцесса немного смутилась.

– Это очень дорогой подарок, – заметила она, ещё не решив принять его или отказаться. – Ты предоставила мне кров, отказавшись от моей помощи, а теперь ещё и даришь драгоценное украшение. Не подарок ли это на свадьбу, от которой ты меня отговариваешь?

– Нет. По правде говоря, если ты действительно желаешь соединиться узами с Амбигатом, не показывай ему это ожерелье. Прими его не как подарок, а в качестве извинения за мою нечуткость. Кроме того, не в стоимости и не в красоте камней истинная ценность этого украшения. Оно дорого мне, потому что я унаследовала его от матери. Она была единственным человеком на всём белом свете, которого Амбигат по-настоящему боялся. Прячь от него это ожерелье, покуда будешь счастлива. Однако в день, когда твой муж тебя разлюбит, в день, когда он будет искать повод, чтобы избавиться от тебя, надень на себя этот талисман. Он защитит тебя.

После недолгого колебания принцесса приняла подарок. Она держала его кончиками пальцев, любуясь прозрачностью янтаря, в котором отражался утренний свет.

– А оно тяжёлое, – заметила она.

Во мне вдруг шевельнулся обрывок сна: это был тот же голос, только смешанный с морским бризом. И я почувствовал, как ладонь наполняется тяжестью призрачной рукоятки бронзового меча.

После отъезда гостей над Аттегией повисла унылая тишина. Наши прислужники вернулись к привычной работе. Из глубины мастерской Даго слышался прерывистый звон металла; на пороге своего дома Банна обмазывала смолой внутреннюю часть новых горшков; Тауа, согнувшись, тяпкой окучивала кусты бобов; Рускос с косарём в руке плёл из тополиных прутьев перегородку в новом сарае. Мы с братом и Акумис помогали ему на свой лад, разминая ногами глину с соломой для самана, но это занятие было лишь поводом для бурного веселья, суть которого заключалась в том, чтобы бросаться друг в друга кусками глиняного месива.

Солнце стояло уже высоко, когда вдруг залаяли собаки. Вынырнув из тростниковых зарослей Камболата, долговязый старик нёсся вскачь по нашему лугу, взмахивая руками при каждом прыжке. Он промчался так до самого двора. Мы встречали его радостными возгласами и шутками, ведь к нам вновь пожаловал Суобнос. Однако на этот раз его привычная приветливость куда-то улетучилась. Запыхавшись от бега, он согнулся, упёр руки в колени и никак не мог отдышаться – его тощая грудь ходила ходуном. Из-под копны всклокоченных волос сверкали глаза, он вращал ими в разные стороны, как будто ища кого-то среди нас.

– Уже уехала? – спросил он.

– Кто уехал? – удивилась Банна.

– Прекрасная наездница! Уехала?

– Принцесса? Давно уж двинулась в путь!

Глубокое огорчение отразилось на физиономии скитальца, и в отчаянии он стал заламывать себе руки.

– О, горе мне! – воскликнул он. – Я так и знал! Опять ничего у меня не вышло!

– Чего не вышло? – вмешался Рускос.

– Догнать её! Я опять не смог! Я видел, как она подъезжала в окружении воинов! Я боялся, что они прогонят меня! Я прождал слишком долго!

– Тебя-то, шелудивого? – съехидничала Тауа, не отрываясь от прополки огорода. – Ещё бы! Тебя уж точно погнали бы поганой метлой!

Все наши прислужники залились громким смехом, но бродяге было не до шуток. В глубине его очей чёрной пустотой разлилось горькое разочарование. Поскольку я все еще был одурманен призрачными тенями из сна, а также был посвящен в тайную игру Суобноса, о которой другие ничего не ведали, я догадывался, что его мучило.

– Ты думаешь, это была она? – спросил я.

– Прекрасная наездница! С королевской поступью! Это запросто могла быть она! Но я стоял слишком далеко и не смог хорошо её разглядеть… Но вы же с ней говорили! Вы-то сами что думаете?

– Это не она! – воскликнул Сегиллос, который наконец понял, о чём речь. – Она шла из Немоссоса. Это Кассимара, дочь Элуорикса, короля арвернов. У неё в услужении был целый кортеж!

Старый бродяга пожал плечами:

– А это, малец, ещё ничего не значит. У неё в запасе уйма трюков, и она заморачивала голову людям и посмекалистей, чем ты да я. Уже не в первый раз одна и та же королева показывается во многих местах одновременно.

– О чём это вы толкуете? – спросила Банна, перестав смеяться.

Добрая старуха догадалась, что это было связано с Сеносетонским лесом, что вызвало у неё недоброе предчувствие. Но никто не соизволил ей ответить.

– А может, ещё получится её догнать, – лихо выкрикнул я.

– Куда уж вам! Твоими коротенькими, как язычки клавесина, ножками да на пару со старыми тростями Суобноса? – подшутил Рускос. – Ушла-то она давненько!

– От наших земель ведёт лишь один путь, – ответил я. – Это дорога до Нериомагоса. Если ей надобно добраться до долины Кароса, то непременно придётся сделать большой крюк. Сначала нужно будет проехать по землям Сумариоса, а затем вниз по Нериосу к Каросу. Если срежем через луг Верноялона, то ещё сможем догнать её после полудня. Суобнос испуганно покачал головой.

– Но ведь там же эти воины, – простонал он.

– Принцессу сопровождает Альбиос. Ты ему нравишься, он возьмёт тебя под свою защиту. К тому же нас теперь связывают с ней узы гостеприимства: это станет тебе оберегом.

– Ты так думаешь? А как же грозные герои и их свирепые псы?

– Мы можем спрятаться в чаще, – предложил Сегиллос, раззадоренный затеей пуститься вдогонку. – Ты сможешь увидеть её, а они тебя нет.

– Я её увижу, а они меня нет, я её увижу, а они меня нет, – заикаясь, повторил бродяга.

– Да и вообще, мы тебя защитим! – провозгласил брат непреклонным тоном.

В мгновение ока мы с Сегиллосом рванули с места, подхватили Суобноса под руки и потащили за собой, он даже отдышаться толком не успел.

– Только через лес не бегите! – прокричала Банна, когда мы уже выбегали за околицу.

Мы не потрудились ей ответить.

Сначала мы бежали по дороге, затем свернули через луг. Одним махом мы перепрыгивали через канавы и заросшие травой бугры, неслись мимо стада пасущихся коров, приветствуя знакомых пастухов. Мчась по меже вдоль полей, мы топтали сорняки, поднимая в воздух облака желтой пыльцы крестовника, но старались всё же огибать полчища колючего молочая. У Суобноса быстро открылось второе дыхание. С годами его лицо покрылось морщинами, волосы поседели, но он до сих пор оставался удалым лихачом. Вскоре он оказался впереди, рассекая траву ретивым бегом молодого длинноногого оленя.

На границе наших земель и земель Верноялона возвышался холм, с высоты которого все окрестности были видны, как на ладони. Мы взбежали на его вершину рысцой и осмотрелись по сторонам. За нахохлившимися соломенными крышами соседней фермы, за выгонами для скота, за лугами и полями мы увидели чёрное скопище крыш Нериомагоса, зябко жавшихся друг к другу за старой покосившейся городьбой. Разрозненные фигурки скота и нескольких крестьян чёрными точками выделялись на фоне зеленых лугов, но всадников и колесниц не было и в помине.

– Я так и знал, – простонал Суобнос. – Я был уверен, что будет так!

– Они отбыли давно, – сказал я. – И, должно быть, уже идут по берегам Нериоса.

– Но мы всё ещё можем их догнать! – вскричал Сегиллос. – Нужно просто пробежать через лес!

Брат был прав. Дорога, соединявшая Аттегию с Нериомагосом, огибала долину Нериоса под острым углом. Направляясь в долину Кароса, Кассимара и её свита сделали резкий поворот, почти что разворот в обратную сторону. Если мы пересечём полосу леса, отделявшую нас от Нериоса, то надежда догнать арвернскую принцессу всё ещё оставалась. Недолго думая и не заботясь о предостережениях Банны, мы помчались в сторону леса.

Сеносетонский лес с могучими дубами-исполинами вытянулся перед нами тёмно-зелёным галуном чернолесья, напоминавшим гигантскую руку, запущенную между возделанными пашнями и долиной Нериоса. Местные жители именовали этот уголок Брюгами. Это было не самое опасное место в лесу, но о нём ходила дурная слава. Нам случалось на его опушке помогать в заготовке бревен для плотницких дел, но никогда мы не решались зайти в чащу. По краю раскорчёванных участков торчали покосившиеся и потрескавшиеся от мороза длинные колья с грубо вытесанными верхушками. Они словно молчаливо предупреждали путников, что за ними таилось священное место. В холодное время года стаи волков устраивали в этом лесу логова, откуда охотились на зверье, кормившееся на полях. Отшельники также находили пристанища под пологом этих деревьев, там они и исчезали навсегда.

Суобнос избороздил этот лес вдоль и поперёк и водил нас сюда уже не раз – вот почему нам всё здесь было знакомо. Самым странным было то, что в глухих дебрях, параллельно долине Нериоса, пролегала проторенная тропа. Кроме нас и бродяги, никто о ней не знал, и всякий раз, когда мы осмеливались ступать на неё, она казалась заброшенной. Но ветви, которые разрастались, заслоняя проход, были постоянно обломаны и отброшены к подножиям деревьев, а ежевика и плющ вились по обочине просеки, не заползая на тропу. Она походила на лесозаготовительную дорогу: достаточно широкая для пары волов, запряженных в одну упряжку, и разбитая глубокими колеями на раскисшем грунте. Однако вокруг луж мы находили лишь следы диких зверей. Суобнос называл эту лесную просеку «проход Лэрма». Всякий раз, когда он ее пересекал, то с какой-то надеждой вглядывался в просвет в глубине просеки, но всё же не любил там задерживаться. Он утверждал, что дорога находится под надзором Лесничего, и лучше по ней не шастать. Мы с Сегиллосом считали, что тропа никуда не ведёт, но Суобнос загадочно улыбнулся и заверил, что проход Лэрма тянется от «Плакучего камня» к Великим Фолиадам. Позже он поведал нам легенду о «Плакучем камне» – она настолько нас потрясла, что после этого у нас не возникало желания задерживаться на этой безмолвной тропе.

В тот день мы стремительно ринулись в чащу, предусмотрительно обогнув с левой стороны мшистый столб, к которому была приколочена растерзанная оленья туша. Мы мчались что было духу, наперегонки с ветром, обдирая ноги о кусты и колючки. Лес был мрачен, и мы легко бы заблудились, если бы не бежали по пятам за Суобносом – только он обладал загадочной способностью определять положение Солнца даже в самом дремучем лесу. Мы неслись, не чуя ног, и останавливались лишь дважды: чтобы испить воды прямо из ручья, жадно припав к нему, словно три молодых оленя, и ещё ненадолго, когда вынырнули из кустов на тропу Лэрма. Как и всегда, Суобнос приостановился посреди тропы, выпрямился в полный рост и, водя глазами из стороны в сторону, стал внимательно всматриваться в узкие просветы в гуще зелени. Просека пустовала, и лишь стайка испуганных воробьёв встрепенулась и улетела прочь. Бродяга забеспокоился. Из глубины рощи со стороны Великих Фолиад донеслись невнятные звуки, похожие на хруст и урчание, которые из-за большой удалённости слышались приглушённо. Это могла быть стычка двух зубров или большой олень, пробиравшийся сквозь чащу, а возможно и гружёная повозка тряслась и подскакивала на ухабах. Сомнение в глазах Суобноса сменилось тревогой.

– Закройте уши, – прошептал он. – Бежим отсюда!

Мы удирали без оглядки. Краем глаза заметили стадо косуль, которые при нашем приближении пугливо бросились наутёк, сверкая «зеркальцами»[76]. Сами того не замечая, мы уже бежали вниз с горки, склоны которой были устелены толстым слоем прелой листвы и переплетениями узловатых корней. Из самой глубины леса со стороны Великих Фолиад до нас донеслось эхо невероятно гулкого, но на удивление мелодичного смеха.

– Не слушайте! Не слушайте! – твердил Суобнос, ускоряя бег.

Теперь он мчался так быстро, что мы едва за ним поспевали. Большими скачками он перепрыгивал через пни и поваленные деревья, которые нам приходилось оббегать; наш друг бежал легко и уверенно, мы же частенько подворачивали ноги, проваливаясь в канавы и норы. Но обучение Сумариоса придавало выносливости, к тому же эта гонка была для нас игрой, опьянявшей двойным удовольствием – погони и спасительного бегства. И мы не отставали от старого скитальца.

После полудня меж ветвей стало проглядывать небо. Приблизившись к склонам, нависшим над долиной Нериоса, мы услышали мычание, а затем далеко внизу, меж деревьями, приметили и рыжие шкуры коров на обочине дороги, по которой следовали погонщики и всадники. Принцесса не обманула: к Аварскому броду шло целое войско. Испугавшись вооруженных людей, Суобнос пошел на попятную, собираясь укрыться в гуще Брюгов. Мы с Сегиллосом ухватили его за полы платья, не давая сбежать. Старый безумец упорно не хотел показываться принцессе на глаза, и нам пришлось наблюдать за арвернами с лесистых высот. Стволы и листья деревьев загораживали нам обзор, а на дороге было так много народа, что мы боялись пропустить Кассимару. Застыв в напряжённом ожидании на некоторое время, мы встрепенулись лишь от радостного заливистого лая собак. Конечно же, нам был знаком голос собак Троксо! Вскоре в толпе мы увидели его колесницу, а рядом, верхом на своей прекрасной иноходке – дочь Элуорикса. Трепеща от волнения, мы указали на неё пальцем.

Суобнос долго смотрел ей в след, а потом тяжело вздохнул.

– Она будет великой королевой, – пробормотал он, – и её окружают магические чары. Но это не она. Принцесса родилась не под красной луной.

Сегиллос самодовольно прищёлкнул языком.

– Вот! Я же тебе говорил! – вскричал он. – Это просто Кассимара!

Бродяга потерял всякий интерес к молодой наезднице, робко развернулся и растворился в лесу, и на этот раз мы не стали его удерживать. Но мы с братом и думать не хотели, что проделали весь этот путь зря! Вприпрыжку спустились вниз по склону к свите Кассимары и выскочили прямо перед принцессой, дурачась, как шуты, а завидев её удивление, громко хохотали. Ну и конечно же, мы не упустили случая выклянчить угощения и немного эля, поскольку от долгой дороги проголодались, как волки.

На обратном пути мы без колебаний пересекли Брюги, ведь отваживались заходить в чащу Сеносетона уже не в первый раз. Наши вылазки в лес были привычными, хотя о них мы и не рассказывали, боясь, что нас могут отругать. На самом деле эта тайна была частью нашей игры, опасной игры, отчего она становилась ещё более захватывающей.

Всё началось с нашей чрезмерной детской пытливости. Нам с Сегиллосом не давали покоя подношения, которые Банна время от времени оставляла на опушке леса. Она вкладывала в них слишком много души и слишком много печали, что было странно для обыденной требы богам леса. К тому же кто-то выпивал молоко и съедал зёрна – дня через два после подношения старуха возвращалась, чтобы забрать пустую миску. Сгорая от любопытства, мы не раз спрашивали её о том, кому она оставляет угощения, но всякий раз она уклонялась от ответа, ограничиваясь лишь смутными отговорками и размытыми предостережениями, намекая на обитателей леса. Но чтобы угомонить двух маленьких наглецов, нужно было что-то более убедительное. Мы пытались разузнать об этом у всех дворовых. Тауа и Исия, которые прибыли в Аттегию недавно, знали не больше нашего. Рускос, со свойственной ему грубостью, дал нам от ворот поворот и отказался что-либо рассказывать. Даго, который всегда терпел нашу назойливость в своей мастерской, осерчал, что было на него не похоже. Весь оставшийся день он ходил угрюмый, и его горе было настолько ощутимо, что мы не решились расспрашивать его более. На следующее утро мать отвела нас в сторону и хорошенько отчитала, настрого запретив донимать дворовых расспросами.

Встрёпка только разожгла наше любопытство. Наконец нам удалось выудить кое-что из Акумиса. Раньше у него была сестра, которую звали Эната. Он плохо её помнил: она была намного старше. Эната слыла первой красавицей в округе и была гордостью своих родителей. Однажды поутру она пошла забрать лён, который вымачивался в водах Камболата, и с тех пор не появлялась. Её отец вместе с Рускосом обыскали весь пруд, но не нашли её. Сумариос созвал людей на поиски по всей округе, но и это было тщетно. Больше её никто никогда не видел. В тростниковых зарослях они не обнаружили ни следов крови, ни лоскутков одежды – на нападение диких зверей было не похоже. Все решили, что она попала в омут, и ее утянуло на дно. Тем не менее ходили и другие слухи: её мог похитить кто-то из обитателей Сеносетонского леса. Уже не в первый раз люди загадочным образом исчезали рядом с ним… Старая Банна схватилась за этот домысел, как за последнюю надежду – вот почему она регулярно оставляла пожертвования в лесу, не зная толком, приносила ли она их своей пропавшей дочери или же её похитителю.

Эта печальная история оживила наше воображение. Мы очень любили Банну, поэтому вбили себе в голову, что отыщем таинственное существо, принимавшее её подаяния. Мы мечтали застать там прекрасную Энату, по нашему вымыслу, боявшуюся какого-нибудь злого заклятья, и которую мы торжественно вернули бы родителям. Если же вместо неё мы обнаружили бы какое-то злое создание, похитившее её, то выследили бы его до самого логова, где в заточении оно держало узницу.

Мы стали поджидать Банну, чтобы не пропустить её хождений к лесу. Когда она оставляла свои скромные подношения и возвращалась домой, мы, притаившись, как мыши, устраивали засаду в зарослях терновника. Мы томились долгим ожиданием, с трудом унимая своё нетерпение, но всё было впустую! Птицы подлетали и клевали зёрна полбы. Лишь лёгкий бриз колыхал тени в полумраке подлеска. В конце концов ливень, сгустившиеся сумерки или просто скука заставляли нас покинуть укрытие. Спустя некоторое время Банна возвращалась с пустой миской, и мы кусали себе локти за то, что сдались слишком рано.

На опушку все же кто-то приходил. На стволах в нескольких местах была содрана кора, нижние ветви были сильно обглоданы. Кто-то или что-то помечало деревья вокруг места, где старуха оставляла подношения…

Однажды ночью мы помогали Рускосу принимать трудный отёл у коровы. Долгое время мы давили ей на живот, а в это время прислужник пытался вытянуть телёнка, который не мог сам выйти. Когда он наконец родился, Рускос обтёр его соломенным жгутом. Падая с ног от усталости, мы уже плелись к дому, как вдруг мне в голову пришла одна мысль. Я ущипнул Сегиллоса, чтобы растормошить. Он набросился на меня с кулаками, но успокоился, как только я поведал ему свой план. Рассвет был уже совсем близок, а Банна отнесла дары как раз накануне – было самое время пробраться к лесу и проследить за его таинственным обитателем.

Мы вышли со двора, крадучись, словно лисы на охоте. Звёзды уже начинали блёкнуть, травянистые луга, по которым мы шли, утопали в белесой мгле, и вскоре наши браки насквозь промокли от росы. Окутанный предрассветными сумерками, предстал перед нами лес. Едва мы пробрались в заросли, откуда обычно вели дозор, как вдруг услышали треск ломавшихся ветвей: кто-то двигался напролом через подлесок. Мы замерли от страха, сердце бешено заколотилось. Во мраке леса послышалось могучее дыхание, некто задевал листья на ветках высоко от земли, намного выше человеческого роста. До нас донеслись звуки громкого чавканья, пару раз слышались также глухие удары, похожие на стук лошадиных копыт по просёлочной дороге. Затем последовал звон опрокинутой миски.

Небо на горизонте окрасилось розовыми красками. Подернутые туманом окрестности сменили черную мглу на глубокий серый цвет предрассветного утра. И тут мы увидели вышедшего из леса бога. Он был огромным, величественным и диким. Сначала мне показалось, что он был тёмного цвета, но от него исходило какое-то бледное свечение, словно его благородное тело сияло сквозь шерсть. И вдруг я понял! Он был ослепительно белым, но, чтобы избавиться от паразитов, извалялся в грязи, и теперь его грациозный стан покрывали сухие корки глины. Голова с настороженными ушами была горделиво повернута к нам, а лоб был увенчан огромными раскидистыми пантами, с которых клочьями свисал бархат.[77]

– Олень! – вскричал Сегиллос. – Великий олень!

Со своим неисправимым безрассудством брат бросился навстречу лесному повелителю. Я стремглав пустился вслед за ним. Крупный рогач был раз в десять больше нас самих. Ему стоило лишь чуть наклонить голову, чтобы вспороть нам брюхо, словно какой-то мешок, и в качестве трофея развесить кишки гирляндами на рогах. А он лишь спокойно дохнул на нас тёплым паром, развернулся и, задевая ветви отростками могучих рогов, скрылся в подлеске. Будто бешеные псы мы устремились за ним. Попытка догнать не увенчалась успехом: едва нырнув под полог леса, я споткнулся о переплетенные корни деревьев и распластался по земле в полный рост. Сегиллос, громко визжа, продолжил бег в одиночку, но большой олень, сделав несколько пренебрежительных прыжков, оставил его далеко позади и растаял в сумерках утра.

Раздосадованные промахом, мы не находили себе места, но всё же никому об этом не рассказывали. Мы продолжали следить за Банной и, спустя дней семь, когда она оставила очередное подношение, стали готовиться в дозор со всей основательностью. С вечера мы, как обычно, улеглись в кровать, выждали, пока все заснут, и тихонечко выскользнули из дома, прихватив с собой одеяла и дротики. Мы тайком пробрались в наш наблюдательный пост в зарослях душистого терновника, кутаясь в тартановые покрывала от ночной прохлады и царапающих шипов. Поскольку мы были не особо смышлёными, то не догадались вести наблюдение поочередно и в конце концов оба задремали в своём укрытии.

Я пробудился от пения птиц в сером предрассветном полумраке. Потягиваясь и дрожа от холода, я укололся об острые шипы, в этот момент увидел спящего брата и чертовски разозлился. Я хотел зарядить Сегиллосу отменную оплеуху, как вдруг треск веток заставил меня насторожиться. На опушке слышались какие-то шорохи. Но это был не величественный олень, а тщедушный, несомненно, человеческий силуэт, который, присев под нижними ветвями, лакал оставленное Банной молоко. Брат только открыл глаза, не успев ничего сообразить, как я закрыл ему рот рукой, а другой указал в направлении, где копошилась неизвестная фигура. Одна и та же догадка осенила нас. Это могла быть только одичавшая дочь Банны, которая пугливо приходила на опушку, чтобы покормиться.

На этот раз мы решили не упустить свой шанс. Отбросив в сторону одеяла и дротики, выскользнули из зарослей и поползли в сторону тени, которая, причмокивая, пила молоко маленькими глотками. Когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов, резко вскочили и набросились на неё. Все трое кубарем покатились в жухлые листья, неуклюже отбиваясь друг от друга. Я обхватил тощее изворотливое тельце, покрытое вонючими лохмотьями. Жертва сначала яростно вырывалась, и мне показалось, что не удержу её, а затем она разразилась совершенно несуразным смехом.

– Ха-ха! Мои медвежатки! – захохотал знакомый голос. – Вы до смерти меня напугали!

От изумления мы перестали бороться.

– Суобнос! – закричали мы в один голос.

Босяк хихикал от радости так, словно обвёл нас вокруг пальца.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Ну, принцы мои, я мог бы спросить вас о том же.

– Ты крадёшь пожертвования Банны! – возмущенно воскликнул Сегиллос.

– Воровство, воровство, это слишком сильно сказано. Кому-то нужно было выпить это молоко, иначе оно бы прокисло.

– Но оно же не для тебя! Оно для обитателей леса!

– Так я и живу в этом лесу!

– Но это не одно и то же! – возмутился я. – Ты же не бог!

Костлявым пальцем он ткнул меня в ребро.

– Дурачок, – подтрунивал бродяга, – знай, что в каждом пожертвовании есть доля для богов и доля для благочестивых. Я взял часть, которая предназначалась мне.

– Но это пожертвование не для тебя! – возразил Сегиллос.

– О, считай, что оно было для меня – ответил Суобнос. – Именно благодаря мне Банна выполняет этот обряд. Это я сказал, что её дочь не утонула в пруду.

На этот раз нам действительно нечего было возразить бродяге. Он воспользовался заминкой, чтобы присесть на землю, потирая разболевшуюся в драке спину. Неторопливо и уверенно, словно бутон цветка, расцветала заря. После нашей стычки и без того грязные лохмотья Суобноса стали ещё грязнее. Тем не менее вновь зарождавшийся день стёр глубокие морщины на его лице, а прелые листья, застрявшие в его шевелюре, мерцали мягко, будто драгоценные камни.

– Скажите-ка мне, пострелята, – задумавшись, вымолвил он, если подношение предназначалось для богов, значит, на бога вы так рьяно охотитесь?

Сегиллос пробормотал, что мы искали дочь Банны и что перепутали его с ней. Суобнос залился громким смехом.

– Если ты сказал Банне, что её дочь не утонула, – заметил я немного раздосадованно, ты должен знать, что с ней стало.

– Да, и правда! – подхватил брат. – Ты мог бы помочь нам найти её!

Просьба, словно ушат холодной воды, остудила его веселье, казалось, предложение пришлось ему не по душе. Он подергал за кончик бороды, пребывая в явном замешательстве.

– Знать, что с ней произошло – ещё не значит знать, что с ней стало, – возразил он.

– Не морочь нам голову! – воскликнул я. – Тебе ничего не стоит отыскать пропавшие вещи! Ты должен нам помочь!

– Эната вовсе не вещь.

– Тогда расскажи нам хотя бы, что с ней случилось! – потребовал Сегиллос.

– Я не поведал об этом даже Банне и не понимаю, почему должен говорить об этом двум сопливым мальчишкам.

– Почему ты не сказал Банне?

– Ну… Есть такие вещи, которые трудно поведать матери.

– Но мы же не её мать!

– Это ещё хуже. Вы немного маловаты для таких историй.

– Если ты не раскажешь, мы скажем Банне, кто крадёт молоко!

Подобная пакость была вполне в духе Сегиллоса. Из-за его вредной привычки я не раз оказывался в неловких ситуациях, однако никогда не замечал, чтобы он ябедничал на других. Но на этот раз счёл брата находчивым и был благодарен ему за избавление меня от такой мелочности. Суобнос взглянул на него обиженно, и, пожав плечами, обречённо пробормотал:

– Будь по-вашему! В конце концов, нужно же вас учить уму-разуму. И к тому же, вы и без того ужасно бесстыжие…

На мгновение он призадумался, будто собирая мысли в кучу.

– «Волк» вышел из леса на охоту, – осторожно начал он. – На самом деле, когда я называю его «волком» – я говорю образно, не имея в виду настоящего волка. Но эта история, конечно же, связана с обитателями леса. Вам стоило внимательней прислушиваться к предостережениям Банны: её наставления полны мудрости. Существа, живущие в дебрях Сеносетонского леса, непредсказуемы и опасны. Тот, о ком пойдёт речь, обитает в самом удалённом уголке леса, в местечке под названием Гариссаль, в глубине рощи Шаньеры. Его имя избегают произносить вслух, опасаясь привлечь к себе его внимание. Чтобы говорить о нём без особой опаски, ему присваивают разные прозвища и чаще всего величают Повелителем Зверей или Владыкой Сильных. Он столь же свиреп и почти столь же жесток, как и Лесничий. Высокий, как дуб, невероятно жирный, а уж какой уродливый – страшно взглянуть; и даже в одиночку он сильнее, чем стадо волов. Кроме того, он вовсе не глуп и далеко не честен… Своё богатство он добыл обманным путём. Но что делает его по-настоящему опасным, так это красноречие: его голос подчиняет себе, будто мощная магия. Поскольку он неуклюжий и ленивый, то предпочитает прибегать к слащавым речам, нежели к насилию. В каком-то смысле это даже хуже, ибо те, кто внемлют ему, становятся игрушками в его грязных лапах…

Суобнос задумчиво почесал подмышку. Он загляделся на старого дрозда, перебиравшего тонкие веточки, и забыл, о чём говорил.

– Ну и что дальше? Что там с грязным толстяком? – нетерпеливо тормошил его брат. – Это он похитил дочь Банны?

– Чего? Ах да! Ну нет, по правде говоря, не совсем так… Властелин Зверей большой любитель поспать и поесть, и пока он сытый, не выходит из своего логова в Гариссале. Но он также и, как бы сказать… неисправимый прелюбодей. Одержимый, не особо привередливый в выборе, но всё же любитель красивых девушек. И вот несколько лет тому назад ему очень захотелось завалить какую-нибудь молодицу, поэтому он стал рыскать по окраине леса…

– Но, если он такой большой и толстый, почему никто его не видел? – прервал Сегиллос бродягу.

– Ну, я-то его видел! – воскликнул Суобнос. – Ну а что обычные люди не замечают его присутствия, так это понятное дело… В краденых сокровищах есть у него плащ-невидимка. Ну, точнее, он не делает его совсем невидимым, скорее просто неприметным для глаз простых смертных. Завернувшись в него, Повелитель Сильных проскальзывает в потусторонний мир или переносится во времени на год раньше или позже, что, в сущности, одно и то же…

Широко разведя руки, Суобнос тихо прошептал:

– Таким образом, он становится неуловимым, как ветер. Под плащом не помещается лишь его огромная дубина, которая гремит, ударяясь о землю, «бум-бум-бум»! Но люди ошибочно путают этот грохот с раскатами грома…

– Но как же ты смог его увидеть? – возразил я, не слишком веря в услышанное.

– Ну ты же сам сказал, – подмигнул мне скиталец. – Я без труда нахожу разные вещи!

И быстро продолжил, не оставив времени на возражения:

– Случилось это незадолго до того, как вы обосновались в Аттегии. Уже давненько этот толстый увалень шастал по кромке леса в поисках прекрасной молодой девы. Конечно же, он заприметил нашу Энату! Ах уж поверьте мне, что дочь бронзового мастера была ещё тем лакомым кусочком! Сам я тоже незадолго до этой истории прибыл на эти земли, и девица мне сразу приглянулась. Но я не тешил себя пустыми надеждами… Повелитель Зверей не отличался подобной учтивостью. Он стал следить за ней, изучать привычки и выбирал удобный момент, чтобы на неё наброситься. Случилось всё это, отчасти, по вине самой Банны, потому-то бедная женщина так горько оплакивает свою дочь. Когда стебли льна разбухли в воде, она послала дочку на мочило[78] за волокном. Замоченная соломка издаёт дурной запах, оттого она и перегрузила эти тяготы на плечи Энаты. По гнилостному запаху и клочьям белесой пены, расплывшейся по пруду, Повелитель Зверей приглядел место, где расставить свои сети. Он забрался в высокий тростник, росший у кромки воды, где колыхались стебли льна, и стал ждать своего часа. А когда красавица пришла забирать льняные пучки, он, не выходя из зарослей, прельстил ее речами, что были слаще медовухи. Очарованная песней, Эната приблизилась к нему и раздвинула высокую траву перед собой… И тут он схватил ее и затащил под плащ. А он тот ещё верзила, да и к тому же был в гоне! Там он ее и сцапал, и тут уж залилась она песней! Лично я, даже если и оказался бы поблизости, счёл более благоразумным не мешать их утехам… Какой прок девице от изувеченного скитальца…

– Ну а потом? Что он с ней сделал? – спросил брат, притопывая ногами.

– А вот это зависит от того, что ты имеешь в виду под словом «потом». Много чего срамного случилось тогда под плащом, и под этим самым плащом дни и ночи протекают не так, как у нас. Распутнику потребовалось некоторое время, чтобы иссушить своё вожделение. Сдаётся мне, что, когда Даго и Рускос прочёсывали пруд, опасаясь найти девицу глубоко в воде, она всё ещё была там, только в потустороннем мире, кружась в пляске, которая не пришлась бы по нраву её отцу. Этот похотливый танец продолжался несколько лун. И, когда Повелитель Зверей наконец насытился, настало это «потом», о котором ты спрашивал, маленький проказник…

– Что? Ты имеешь в виду, что он её съел?

– Ох, он бы и глазом не моргнул, если был бы шибко голоден. Но не думаю, что эту участь он уготовил для Энаты. Он не такой коварный, как Лесничий: ему случалось проявлять и добродетель, и потому как девчушка уважила его, он, должно быть, оставил её в живых, отпустив вслед пару комплиментов, от которых покраснел бы даже журавль[79]. Ну что сказать, этот тип не из тех, кто отдаёт предпочтение одной-единственной. Я думаю, что он просто бросил её там.

– Но что тогда с ней стало?

– Ах, зайки мои, дурное дело – не хитрое. Бедняжка от него понесла. И было ей стыдно и горько, что позволила заморочить себе голову, а пуще прочего – мучилась в неведении, какое существо вынашивает, оттого-то она и убежала. Подыскала себе тихое укрытие, чтобы разрешиться от бремени маленьким бастардом. Ну, если, конечно, их было не несколько…

– Ты знаешь, где она?

– О нет. Представьте себе, что жирному распутнику захотелось бы вернуться к ней… Как говорится, на чужой каравай рот не разевай.

– Но ты мог бы её найти, правда?

На секунду Суобнос замежевался, раздумывая, но ничего определенного не сказал.

– Скажи нам, где искать, и мы сами приведём её домой!

– Нет, нет, медвежатки! Вы ещё слишком малы, чтобы в одиночку гулять по лесу.

– Как бы не так! – воскликнул Сегиллос, выпячивая грудь колесом. – Теперь мы умеем сражаться! Нам не страшен бесстыжий увалень!

– Бесстыжий увалень слопает вас, как пару сычуг, принцы мои.

– Ну тогда попросим Сумариоса помочь нам, – вмешался я. – Он любит Банну. Ради неё он согласится.

Суобнос недоверчиво покачал головой:

– Правитель Нериомагоса, конечно, герой грозный. Поверьте мне, уж он-то вдоволь накормил воронов во время войны Кабанов. Даже по прошествии всех этих лет мне вовсе не по нраву запах смерти, витающий вокруг него… Но и сам сын Сумотоса вас не спасёт, если Повелитель Зверей, Бык о трёх рогах или же Лесничий заметят вас… К тому же всё должно случиться не так.

– Что должно случиться не так?

– Ваша судьба не может быть такой.

– Наша судьба? О чём ты говоришь?

– У каждого человека своя судьба, своя история, более или менее интересная. А у вас обоих ещё какая! Принцы-сироты, которых дядя лишил отца и наследства! Вот уж выпало вам на долю! Уж поверьте мне! О вас будут говорить очень долго!

– А почему в нашей истории мы не можем вернуть Банне дочь?

– Этого я не говорил. Но вы должны понять одно – вы не можете так легко разузнать всё то, что хотите. Если вы настроены решительно, то никто не может вам запретить броситься на поиски красавицы Энаты прямо сейчас. И в добрый путь! Но сперва оглядитесь-ка немного по сторонам!

Бродяга вдохновлённо потряс своими длинными руками:

– В природе ничего не происходит прямолинейно. Приходилось ли вам хоть раз следовать по тропе, которая вывела бы вас прямо куда надобно? Сплавлялись ли вы когда-нибудь по реке, которая впадала бы напрямую в самое море? Видели ли вы хоть однажды, чтобы Луна или Солнце по прямой пересекали небосвод? Звёзды, и те кружат в медленной фарандоле[80]. Бытие – безмерное полотно кружева, сотканное из неожиданных поворотов, развилок и пересечений. В мире все непредсказуемо и изменчиво, и наша жизнь – всего лишь сплетение затейливых узоров. И только копья летят в цель по прямой…

Он вздрогнул.

– Но копья и дротики – это орудия смерти, судьбы – отражение окружающего нас мира, поэтому славные истории петляют и странствуют. А зловещие сказки бьют в самое сердце, точно дротик, пущенный на поражение.

И, загадочно улыбнувшись, он подытожил:

– Так что ваша история не может пойти по столь простому пути. Если вы хотите найти Энату, вам нужно искать что-то другое. Эната – как слово, которое крутится на языке, но, когда пытаешься вспомнить, тут же ускользает. Однако стоит подумать о чём-то другом, как само собой приходит на ум.

– Но что же нам тогда делать? – жалобно пропищал Сегиллос.

– Я же только что сказал тебе, зяблик! Ищи что-то другое! И по доброте душевной я, так уж и быть, буду вам помогать, но и у вас буду просить помощи. Будем считать это нашей договорённостью, даже если это не выглядит как взаимовыгодный обмен. Вы получите подсказки, но не потому, что согласились помочь, а потому, что, двигаясь за мной, вы пойдёте в верном направлении и найдете, что ищите!

– Ничего не понимаю! – простонал мой брат.

– Отлично! – захлопал в ладоши Суобнос. – Это прекрасное начало!

Суобнос был прав. Это действительно было началом, хотя мы и представить себе не могли, куда оно нас заведёт. Бродяга тоже что-то искал в Сеносетонском лесу и утверждал, что, дабы это распознать, ему нужны были наши глаза и уши. Будь у нас чуть больше здравого смысла, мы, вероятно, сочли бы странным, что предсказатель, который мог отыскать всё, что угодно, нуждался в нашей помощи при поиске какой-то потерянной вещи… Но мы были лишь двумя ужасно самодовольными и невежественными мальчишками: мы так привыкли ото всех слышать, что у нас острое зрение, что не заметили в его просьбе ничего необычного.

Что должно было нас насторожить пуще всего, так это то, что старый бродяга не поведал нам, что именно хочет найти. Он пояснил это, снова прибегнув к своим витиеватым рассуждениям: сложнее приметить то, что ищешь, чем то, что не желаешь отыскать.

Для нас, однако, главным было не это. Суть заключалась в самом приключении, которое нас ожидало. При каждом визите Суобноса радость от его посещения была преумножена предвкушением очередной опасной вылазки. Как только бродяга снова неспешно пускался в путь, мы убегали из имения окольным путем и догоняли старика у опушки леса. При встрече Суобнос всегда ворчал на двух негодников, ставших для него обузой, принимая богов в свидетели его нелёгкой доли, но при этом всегда терпеливо нас дожидался. И тогда втроём мы заходили в лес и словно попадали в другой мир.

Оказавшись под пологом леса, мы теряли знакомые ориентиры. Сомкнувшиеся кроны деревьев повергали нас в сумеречное царство, в котором мычание наших коров слышалось приглушенным и отдаленным. Запах сырости в подлеске наполнял наши сердца радостным предвкушением охоты. Лес, которого боялись люди, бурлил неизвестной жизнью дикой первозданной природы. О нашем вторжении в лес часто оповещали хриплым криком сойки, стрекотавшие где-то высоко на дереве. На рыхлой почве тонкой и нежной цепочкой тянулись следы пернатой дичи, усеянные помётом. У кабаньих лёжек земля вокруг деревьев была истоптана копытами, а на стволах выше нашего роста отчетливо виднелись вымазанные засохшей грязью следы больших кабаньих «чесалок», что побуждало Суобноса остерегаться старых секачей. Огибая мшистые овраги, мы натыкались порой на свежие покопки косуль или замечали круги красиво примятой травы под лёжку какого-либо зверя, и нас одолевало желание пуститься на охоту. Однако прорицатель возражал против наших охотничьих пристрастий. По его словам, как у коров на лугу, так и у лесных зверей есть свои пастухи, и бродить по наделам хранителей леса не безопасно.

Следуя за старым бродягой, мы исследовали дебри Сеносетона. Именно во время этих прогулок мы узнали о Брюгах и проходе Лэрма, о величественных буковых лесах Великих Фолиад, о заросшей порослью лесосеке на холме Тош и об огромных дубовых рощах Шаньеры. Большой и такой разнообразный лес простирался, словно королевство, куда день пробивался лишь редкими лучами солнца. И всё же в нём были места, которые Суобнос предпочитал избегать, скорее даже участки леса, которых он по-настоящему боялся. Ему совершенно не хотелось заходить в Уссьеры, где мы могли бы столкнуться с тремя кумушками с ядовитыми языками. Он не захаживал на поляну Гариссаля в чаще Шаньеры, где, по его словам, водились самые большие лесные звери и находилось логово их повелителя. Редко упоминал он о Мариссаре. Бродяга так уклончиво рассказывал об этом местечке, что мы и понятия не имели, где оно могло находиться. Суобнос предупреждал нас о лачуге Лесничего и злополучной Роще повешенных, где вороны устраивали пир на телах горемычных путников, которые по неосторожности забредали в этот удалённый уголок леса.

Долгие месяцы мы не знали, что именно ищет Суобнос во время этих лесных походов. Хоть он и посоветовал держать глаза и уши востро и сам был настороже, все же эти вылазки были напрасными. Но нам хватало и того, что мы открывали для себя запретный, принадлежавший только нам мир, и в конце концов привыкли к этим праздным скитаниям, полагая, что Суобнос забавляется, гоняясь за ветром. В одном он не ошибся: наши глаза и уши, заостренные, как у двух хорьков, часто выводили нас на тропу, изобиловавшую всеми видами дичи. Вальдшнепы, фазаны, стада оленей и кабанов, иногда даже с выводком, заставляли нас насторожиться; несмотря на протест бродяги, мы всё же метали дротики в воздух и, как правило, промахивались. Частенько нам казалось, что где-то вдалеке сквозь заросли крался длинный серый зверь. Заприметив его, мы не раз пытались его поймать, но он ускользал, прежде чем мы могли подойти поближе.

Когда мы стали слишком неугомонными, по мнению Суобноса, он решил подшутить над нами. Однажды, когда таинственное животное в очередной раз ускользнуло от нас сквозь пальцы, бродяга громко свистнул. Рядом с нами в кустах что-то зашуршало, и мы нос к носу столкнулись с огромным серым волком, который глядел на нас хищным взглядом.

– Ой! Ой! Успокойтесь, медвежатки! – воскликнул Суобнос, когда мы взмахнули дротиками. – Блэдиос не укусит вас за бочок. Ну, по крайней мере, если не будете трясти перед ним своими злобными игрушками.

Волк оскалил пасть, обнажая внушительные желтые клыки, и от его глухого рыка внутри у меня всё сжалось. Всё ещё держа дротики наготове, мы осторожно отступили назад.

– Это твой волк? – спросил я.

– Мой волк? – воскликнул Суобнос. – Ну и ну! Как тебе такое в голову взбрело!

– Если это не твой волк, откуда ты знаешь, что он не нападёт на нас?

– Ну, видишь ли, просто потому что это мой друг Блэдиос.

– Волк – твой друг?

– Ну да! Лишь он один смог вытерпеть меня такое долгое время!

У вышеупомянутого друга уши были плотно прижаты, а шерсть стояла дыбом, и ни малейшего доверия он не внушал.

– Он охраняет тебя? – спросил брат.

– Блэдиос? Охраняет меня? Ну уж нет! Я думаю, что он слишком умён, чтобы быть таким смелым.

– Волк? Слишком умный?

– Ну да. Мы с ним ведём долгие беседы. Он непревзойдённый знаток в определении фаз Луны. И мысли его гораздо более последовательнее, чем мои: у меня-то голова дырявая, и он часто напоминает мне обо всём.

Настойчивым жестом Суобнос приказал опустить дротики. Мы неохотно подчинились. Когда острия копий коснулись земли, волк все еще продолжал дико взирать на нас, но рычание стихло, а уши встали торчком.

– Вот и славненько! – воскликнул бродяга. – Блэдиос, представляю тебе Белловеза и Сеговеза, сыновей Даниссы, благородной королевы, которая так щедро принимает меня в своём доме. Дети, это Блэдиос Серый, певец, астроном и автор мемуаров об этих лесах! Ну вот вы и познакомились! На будущее, проказники мои, прекратите охотиться на моего кума: это невежливо, да ещё и отвлекает нас от предмета наших поисков.

Несмотря на то, что мы больше не надеялись, что Суобнос занимался поисками, он на самом деле продолжал что-то разведывать. Однажды мы набрели на следы молодых оленей и косуль, и бродяга резко остановился, склонившись над рыхлой почвой. Среди кучек помета в орешках и вереницы следов в виде вытянутых ямок с отчетливым оттиском по наружному краю копытца в грязи выделялся большой округлый отпечаток, немного раздвоенный у пятки, как доля яблока, срезанного на волосок от сердцевины.

– В лесу водятся лошади? – воскликнул я.

Суобнос неопределённым жестом, который означал ни да ни нет, махнул рукой. Он лихорадочно стал шарить в окрестностях в поисках других следов. К сожалению, по этой тропе хаживало много ланей и оленей, которые затоптали отпечатки лошадиных копыт. В тот раз мы больше ничего не нашли. В другие дни нам случалось обнаружить более чёткую дорожку следов, иногда они были отмечены большими лепешками; мы шли по следу, путаясь в большом разнообразии других отпечатков вплоть до Шаньеры, где на сухой земле отметины пропадали вовсе. Однажды на берегу пруда мы обнаружили следы двух животных, приходивших на водопой. Их копыта отличались по размеру.

– Кобыла и жеребёнок! – догадался брат.

Суобнос кивнул.

– Да! Да! – пробормотал он, подпрыгивая от восторга. – Это же она!

Более он не сказал нам ни слова.

Всякий раз, когда нам удавалось следовать по лошадиным следам, рано или поздно они уводили нас в самую гущу леса. Краем глаза мы замечали мимолетную тень Блэдиоса, сопровождавшего нас на расстоянии, а иногда и опережавшего нас на дороге. Тем не менее на подходе к Шаньере он куда-то исчезал. «Вот ведь дрянь! Гадина!» – бормотал Суобнос, как только мы приближались к деревьям с корявыми стволами и змеевидными корнями, расползавшимися у нас под ногами. В глубине дубравы таилось что-то, чего боялись и человек, и волк. Суобнос был всякий раз глубоко разочарован, когда следы внезапно исчезали, мы же угадывали в его грусти и смутное облегчение.

И вот в один из таких дней, расстроенные долгими тщетными петляниями по следу, мы с братом твёрдо решили, что будем продолжать путь в чащу леса. Наш старый друг отговаривал нас, стращая, что одни мы в этой дубраве сгинем навек. Мы пропускали всё мимо ушей. Суобнос в отчаянии заламывал руки, затем несколько раз ударил себя ладонью по лбу и выпалил:

– Ох, маленькие негодяи! Маленькие болваны! Куда же вы собрались бежать сломя голову? У этого леса нет ни конца ни края, но в глубине обитают жители. Мало вам Энаты? А бедняжка даже не приближалась к лесу! Если и вы вдруг сгинете, я больше не посмею показаться на глаза Саксене!

– Кому?

– Э-э… Даниссе!

– Да она даже не знает, что мы с тобой!

– Одной этой причины уже довольно, Белловез! То, что я чудаковат, ещё не значит, что я совсем спятил! Послушайте меня, маленькие грубияны! Вы – драгоценные мальчики, а в глубине леса живут прожорливые существа, которые с удовольствием вами полакомятся. Ваша королевская кровь, ваше горе, ваше глупое бесстрашие. Да они язык себе проглотят от радости. Маленькие принцы, заблудившиеся в лесу! Какой лакомый кусочек! Так что подождите! Не уходите! Сначала позвольте мне поведать вам сказание о Плакучем камне!

Мы собирались уже уйти, но последние слова Суобноса задели наше любопытство. Старый бродяга такими тайнами окутывал Сеносетонский лес, что предложение послушать сказку было столь же неожиданным, сколь заманчивым. Сделав несколько шагов, мы остановились в нерешительности.

– Послушайте меня! Послушайте! – настаивал бродяга, закатывая глаза. – А потом уж делайте, что хотите!

Конечно же, мы попались на приманку. Но прежде чем рассказать эту историю, Суобнос начал вытворять что-то странное. Он бегал от дерева к дереву вокруг нас, прикладывая руку к каждому стволу, и что-то пришептывал, наконец выбрал один старый дуб с низко растущими ветвями. Облюбовав ветку покрепче, он юрко, словно белка, взобрался на неё. Болтая в воздухе ногами, он, казалось, был совсем не в духе.

– Всё идёт не так, всё наперекосяк, – бурчал он.

– Что ты делаешь там наверху? – спросил мой брат, готовый вступить в игру, как только поймёт ее правила.

– Я сижу на суку, разве не видно?

– Нам тоже залезть?

– Нет! Ни в коем случае! Оставайтесь внизу!

– Почему нам нельзя?

– Я говорю, а вы слушаете! Сядьте сейчас же! Прямо на землю!

Улыбаясь полунасмешливо, полурастерянно, мы уселись на ковёр из опавших листьев, подвернув ноги под себя. Задрав голову вверх, мы увидели грязные ступни с растопыренными пальцами.

– Это не то дерево, – ворчал он. – От вас, сорванцов, у меня голова кругом…

Затем, властно поднимая указательный палец, он приказал:

– А теперь закройте руками глаза!

– Чего? Зачем это?

– Так надо! Это совершенно особенный рассказ, его нельзя слушать с открытыми глазами! Это предание старо, как земля, деревья и камень. Сомкните веки! Вы должны всё прочувствовать через уши!

Слегка повозмущавшись для вида, мы закрыли лица руками. Признаюсь, что немного схитрил: прикрыл ладонью глаза, но зажмуриваться не стал. У меня было ощущение, будто я сидел в корзине, сквозь плетение прутьев которой пробивался слабый свет; промежутки между пальцами создавали контрасты, едва я начинал нетерпеливо ёрзать на месте. Даже выполнив указание Суобноса только наполовину, я сразу почувствовал, насколько оно было мудро. Поскольку я ничего не видел, мой слух и тело воспринимали мир вокруг гораздо острее.

Шелест листвы, щебет птиц или приглушённый треск веток давали понять, как огромен и многообразен лес, заставляли почувствовать дыхание долин и далёких дубрав, недоступных нашему взору. Я ощутил себя очень маленьким, очень уязвимым, очень живым. На самом деле уловка Суобноса сработала ещё до того, как он начал рассказ. Когда старый бродяга собрался с мыслями, его голос стал доноситься с дерева.

– Никто в здравом уме не полезет сам в Брюги. Местные жители боятся этого местечка в Сеносетонском лесу, и особенно поляну Плакучего камня, правда, уже и не припомнят почему. А для тех, кто ещё не забыл, всё проще простого. И сейчас я поведаю вам причину.

– Жил-был когда-то мальчик по имени Уйдгу. Было это давным-давно, задолго до того, как битурижские отцы прибыли на эти земли. В то время Нериомагос не назывался Нериомагосом, да и стоял он в другом месте. Люди, жившие там, не говорили на нашем языке, ибо принадлежали к Древнему народу. Уйдгу был сыном старейшины, а старейшина тот был человеком очень могущественным.

Он сделал паузу.

– Дед Уйдгу построил деревню. Он сделал это в добром согласии с Лесничим, который уже тогда жил в глубине леса. Они договорились о скромном участке, выделенном под хижины, поля и луга; Лесничий поставлял древесину, а дед Уйдгу давал ему взамен зерно, скот и девиц. Но отец Уйдгу был сильным и тщеславным человеком. Поэтому, когда он встал во главе народа, стал расширять границы селения. Он расчищал всё новые земли и засевал всё новые поля. Амбары ломились от уродившегося на славу зерна, люди ели досыта и рожали всё больше детей. Дабы прокормить растущее племя, отец Уйдгу отвоевывал всё больше земли у леса. Он попросил своего бронзового мастера выковать ему топоры точь-в-точь, как у Лесничего; и поначалу жители вырубали ими деревья. Но вскоре деревня так разрослась, что и этого стало недостаточно, чтобы всех прокормить. Тогда отец Уйдгу принялся выжигать лесную чащу. Для того чтобы заполучить новые наделы, он палил буки, вязы и дубы; но после нескольких урожаев, когда зерно вбирало в себя весь плодородный пепел, почва этих полей истощалась, и нужно было снова рубить и жечь. В то время все Брюги так и выгорели, затем были возделаны и засеяны. А когда Уйдгу было десять лет от роду, земля эта уже истощилась и превратилась в заброшенный пустырь.

– Одержимый идеей все больше леса превратить в поля, отец Уйдгу стал жестоким и неуступчивым человеком. Он был глух к советам мудрецов, не терпел ни ослушания, ни лености и силой навязывал свои законы. И всё же люди подчинялись ему, ибо он приносил им процветание, а также потому, что у него был чудесный сын.

– Уйдгу был самым красивым ребёнком в деревне. Всегда веселый и приветливый, он уже в свои годы был щедр и трудолюбив. Все его любили, отец гордился им. Люди поговаривали, что Уйдгу станет великодушным правителем. Племя с упоением смотрело в будущее, ожидая смены власти. Освободившись от тирана, люди мечтали о счастливой жизни.

– В один из дней своего десятилетия Уйдгу возвращался с работ, затеянных отцом, когда заметил на краю сожженного леса одинокого человека, облачённого в тёмные одежды. Мальчик не признал его, но был наивен и подошёл к незнакомцу.

– Здравствуй, – сказал он. – Я Уйдгу. Ты из деревни? Я тебя раньше не видел.

– Нет, – сказал незнакомец, – я не из ваших мест. Я Лесничий.

– Ты тот, кто помог моему деду построить деревню?

– Да, тот самый.

– Ты выглядишь грустным. О чём ты печалишься?

– Вы больше не советуетесь со мной, чтобы вырубать леса. Но вы уничтожаете лес без разбора, и когда ваши поля истощаются, не засаживаете их молодыми саженцами. Лес отступает. Придёт день, когда больших деревьев для постройки домов и заборов будет не сыскать, останутся одни перелески, пустыри да поля, которые не дают больше зерна.

– Ты так думаешь? Но ведь лес так велик, что новые земли для распашки всегда найдутся.

– Этот лес – мой дом. Чтобы прокормиться, вы уничтожаете мои земли и деревья.

– Ах! Теперь я понимаю, отчего ты грустишь.

– Уйдгу был хорошим мальчиком, и он был искренне опечален ущербом, который племя наносило Лесничему. И тогда он захотел исправить ошибки своего народа, ибо у него было доброе сердце.

– Ты можешь поселиться в деревне, – предложил он.

– Нет, – ответил Лесничий. – Собака не живет с волком.

– Можем ли мы что-то для тебя сделать?

– Да.

– Что же?

– Засаживайте деревьями брошенные земли.

– Заново? Но на это уйдёт уйма сил и времени.

– Вот почему мне нужна помощь.

– Не уверен, что отец согласится вновь сажать деревья. Но если хочешь, я могу тебе помочь.

Лесничий с интересом поглядел на мальчика.

– Ты говоришь это искренне? – спросил он.

– Конечно. Соседи должны помогать друг другу.

– Тогда я принимаю твоё предложение. Хотел бы ты приступить к работе прямо сейчас? Это и скрепит наше соглашение.

– Если я вернусь домой до прихода ночи, то пойду с удовольствием.

– Обещаю. Ты будешь под крышей своего дома до вечера. Следуй за мной.

Лесничий шёл впереди. Он вёл Уйдгу к Брюгам, что слегка возвышались над долиной Нериоса. В то время это были уже голые холмы с расчищенными под поля наделами, окаймленными опалённой кромкой леса. Участки земли, ставшие неплодородными, были заброшены и заросли сорняками. Когда мужчина с мальчиком поднялись на вершину холма, Лесничий достал из-под плаща мотыгу.

– Вот, держи, – сказал он, протягивая её мальчишке. – Копай лунку, а я пойду поищу, что посадить.

Он долго не возвращался, и у мальчика было много времени, чтобы вырыть большую яму. Лесничий вернулся с огромным камнем на плече, который не под силу было поднять даже пятерым здоровякам.

– Но это же не дерево! – воскликнул Уйдгу.

– Нет, – согласился Лесничий, скинув наземь своё бремя и потирая спину. – Но я всё равно вкопаю его в землю. Он отметит рубеж. Я вновь беру владение этими холмами в свои руки. И когда деревья вырастут, я воткну колья по краям леса, чтобы обозначить границу своей территории.

– Но прежде всего нужно посадить семена или черенки! И ждать, пока они вырастут! Ты не доживёшь до такого возраста, чтобы увидеть лес.

– О, ты знаешь, время… Время, оно загадочно… И по одну сторону реки течет совсем не так, как по другую. Сейчас ты убедишься в этом сам.

– Приблизившись к мальчику на три шага, Лесничий мгновенно набросился на него. Он обхватил Уйдгу своими ручищами и сдавил так сильно, что кости захрустели. Мальчик пытался вырваться, как птичка из когтистых лап лисы, но потерял сознание. Лесничий убедился, что тот был ещё жив, прежде чем опустить его в яму. Он усадил мальчика, уткнув лицом в колени. Затем, звучно выдохнув, поднял камень и накрыл им яму. Довольно потёр руки и спокойно вернулся в лес.

Представьте себе, какой ужас охватил Уйдгу, когда тот пришел в себя! Он попытался встать, но упирался в камень. Он рыдал и кричал, но тяжёлая глыба и мрак глиняной темницы заглушали крики. Когда стало трудно дышать, он пытался процарапать наружу лаз, но земля, которую он рыл ногтями, сыпалась на колени и ступни, постепенно погребая его под каменным монолитом, запечатавшим гробницу. Вскоре глыба опустилась ему на шею и лопатки, пригибая спину к согнутым коленям, и тогда в нём вспыхнул такой ужас, от которого защемило бы сердце.

Наступила ночь. Вождь племени хватился сына и забеспокоился. Стал звать его, но тот не откликался. Весть о его пропаже мигом разлетелась по деревне, и всё племя поднялось на поиски мальчика. Увы, совершенно напрасно. Никто и представить себе не мог, что Уйдгу покоился под большим камнем посреди превратившегося в пустошь поля. Отец Уйдгу несколько месяцев упорно искал его. Он уходил всё дальше от селения, совсем забросил свои обязанности, и вырубка леса под пашни прекратилась. Тем годом случился неурожай. Голодные люди стали роптать. Вождь ответил на обвинения жестокостью, подлив масла в огонь. Это стало началом и послужило поводом к вражде, ненависти и распрям. Всё меньше полей обрабатывалось и засеивалось.

– Уйдгу всё ещё боролся под глыбой. Был ли он жив? Или мёртв? Кто знает? Уже много столетий никто не поднимал этот валун. Одно можно сказать точно – Уйдгу был уже не таким, как прежде. Даже под весом огромной глыбы пальцы его всегда тянулись наружу. Его бледные, словно корешки, ногти стали расти; пробились сквозь землю, вытянулись в длинные стебельки и покрылись почками и листьями. Так появились первые деревья Брюгов. Они росли, обвивая корнями камень в надежде сдвинуть его. Но Лесничий время от времени возвращался и обрезал слишком близко подобравшиеся к камню побеги, из-за чего отверженные деревья разрастались всё дальше и дальше. Так и возродился лес в Брюгах.

Деревья отвоёвывали прежние участки. И случилась новая беда: голод и болезни убивали детей и стариков; племя стало вымирать, уменьшалась и территория проживания, потому как деревья угрожающе наступали со всех сторон, сжимая в кольцо границы деревни. Когда отцы битуригов прибыли на эти земли, им не составило труда прогнать последние уцелевшие семьи из жалкого хуторка.

Лесничий же и по сей день живёт в глубине Сеносетонского леса. Иногда он приходит к могиле Уйдгу и расчищает вокруг неё поляну от новых ростков. Тропу, которую он проложил в возродившемся лесу, назвали тропой Лэрма. Тот камень, что стоит в самом конце дороги, всегда влажный и оттого покрыт мхом. Мне случалось приложить ухо к его мягкой поверхности: в недрах земли слышится приглушённое эхо рыданий. Вот почему он называется Плакучим камнем.

Мы сидели на зябкой, обвитой корнями земле, все еще закрыв лицо руками. Эта небылица обрушилась на нас сверху, и мы прочувствовали её всем своим нутром. Под скрип ветвей и шелест листвы деревья вокруг нас неторопливо обменивались какими-то тайнами, в которых крылись угрозы. Моё горло сжалось от яркого и всё ещё живого воспоминания предания, и я словно почувствовал во рту привкус сыпучей земли, ощутил шершавость коры чёрных деревьев и увидел груду костей. После этого сказа Суобносу больше никогда не приходилось напоминать нам о том, кто обитает в лесу. В тот день мы отказались от мысли заходить в чащу.

Тем не менее мы не перестали слоняться по лесу. Более того, не прошло и трёх лун, как мы наконец увидели, на кого охотились. Однажды, когда мы шли через Великие Фолиады, Блэдиос вдруг рванул вперед, задрав морду и навострив уши. Появление волка нас удивило – даже когда он бродил поблизости, то обычно не показывался. И тогда наши взгляды устремились вслед за зверем, и тут мы впервые увидели её.

В лесном сумраке светлая шкура кобылы сразу привлекла наш взгляд. По проходу, расчищенному великими десятирогими оленями, она удалялась прогулочным шагом. На кобылице элегантно восседала наездница. Мы успели разглядеть ослепительной красоты волосы, столь же шелковистые, сколь и грива её лошади, гордо поднятую голову, стройный стан, округлые бедра, неторопливо покачивавшиеся в такт иноходи. Не отставая от кобылицы, беззаботно скакал жеребёнок. Мы стояли завороженные, осознавая, какое видим диво: наездница сидела так высоко, что порой ей приходилось наклонять голову, дабы не задевать высокие ветки. Кобылица была огромной, гораздо больше, чем приземистые кельтские лошади; в холке, наверное, выше их на целую пядь!

Суобнос шикнул на нас, приставив палец к губам. Он был так взволнован, что никак не мог унять дрожь в руках, и забавно вращал глазами. Мы ринулись вдогонку за таинственной наездницей. Поскольку лошадь шла неспешным аллюром, мы надеялись без труда быстро её настичь. Но это оказалось не просто: сквозь ветви деревьев, преграждавших путь, мы видели, как она удаляется от нас всё дальше и дальше. А потом, без особой спешки, очаровательная незнакомка свернула с просеки и скрылась в чаще. Мы потеряли её из виду. Жеребенок на миг остановился, повернул к нам свою красивую мордочку, вздёрнул хвостом, а затем одним прыжком растворился в листве.

Суобнос проклинал всё на свете и приказал нам броситься в погоню. Огромными прыжками перемахивая через кусты, впереди нёсся Блэдиос. В мгновение ока мы оказались там, где незадолго до этого исчезла всадница. След был ещё свежим, на рыхлой почве виднелись четкие отпечатки копыт, а на уровне головы ветки были поломаны. Странница с лошадью и жеребёнком исчезли. Блэдиос нюхал воздух и землю своим чутким черным носом и неопределенно махал хвостом.

– Она, должно быть, умчалась галопом, чтобы так быстро скрыться из виду! – воскликнул я.

Бродяга расстроенно пожал плечами.

– Зачем ей это, – пробормотал он. – Нет никого быстрее великой кобылицы.

– Кто это? – спросил мой брат. – Это Эната?

– Конечно же, нет! – проворчал Суобнос. – Где бы она достала такую лошадь!

– Тогда кто же это?

Старый бродяга ничего не ответил, лишь пробурчал себе что-то под нос, но этого нам было совсем недостаточно! Мы наконец поняли, что наш спутник и правда искал кого-то, и это внезапное таинственное появление вдохнуло жизнь в призрак, за которым так долго гонялись. Мы сгорали от любопытства. Хотя Суобнос делал вид, что ничего не слышит, мы допекли его своим нытьём: «Кто это? Кто это? Кто это?» – настолько, что в конце концов он не выдержал и выпалил: «Это моя жена!»

Если он хотел, чтобы мы замолчали, ему это удалось. По крайней мере, на несколько мгновений. Мы онемели от удивления, пытаясь осознать это ошеломительное откровение. Затем мы пришли в чувство, и бродяга проклинал всё на свете за то, что открыл рот.

– Твоя жена?

– А разве у тебя есть жена?

– Она же намного тебя моложе!

– Но ты никогда не рассказывал о ней!

– Как же такое может быть?

Немного сморщившись, Суобнос проворчал:

– Скажите ещё, что я не мужчина!

– Это не то, что мы имели в виду, но всё же погляди на себя…

– Ну правда же, – мягко добавил мой брат, – ты стар и беден!

– К тому же бродяга!

– И что тут такого? – воспрянул Суобнос. – А правитель Нериомагоса? Разве он не расхаживает всё время по разным землям? Это не мешает ему иметь несколько жён!

– Но это совсем другое! Он же герой!

– А я разве не герой?

– Э-э… Не обижайся, но ты немного труслив, не так ли?

– Немного труслив! Немного труслив! – бубнил оборванец.

На мгновение в нём возобладал так редко проявляющий себя гнев, и он, казалось, собрался бросить нас одних в самой чаще леса. Обида, к счастью, длилась недолго. Он опустил плечи, и глубокая печаль омрачила его обычно озорную физиономию.

– Да, немного робок, – признался он. – Но так было не всегда.

– Ты был когда-то храбрым? – немного недоверчиво спросил мой брат.

– Ещё каким! Даже более чем смелым, если уж на то пошло. Безудержно отчаянным…

Он потряс седой головой со смесью сожаления и раскаяния.

– Так, значит, ты на самом деле был героем? – удивился Сегиллос.

– Героем? – буркнул Суобнос. – Если под этим ты подразумеваешь одного из тех верзил, которые только и думают о том, как напиться допьяна и поубивать друг друга, то нет, я не был героем. Я был гораздо могущественнее, гораздо коварнее, чем они. И если сегодня я мудр в своём безумии, в то время я был безумен в своей мудрости.

– Ты был важнее героя? Ты? Как можно быть важнее героя?

– Это просто. Короли держат речи для героев. Стало быть, надо молвить раньше королей.

Мы бросили на него долгие недоверчивые взгляды.

– А разве ты встречался с королями? – вызывающе спросил брат.

– Ещё бы! – воспрянул бродяга. – И слишком близко, к сожалению. Откуда, по-вашему, я знаю вашу мать?

– И что ты делал в свите королей?

– Много чего, много чего. Я был виночерпием, привратником и паромщиком. Я читал по звёздам, проникал в тайники души, я восхвалял Луну и Солнце и воспевал их циклы.

– Ты был предсказателем?

– Называй меня так, если хочешь, Белловез. Я просто скажу, что был мудрецом и гордецом.

– А твоя жена? Тебе её дал король?

– О нет! Её нет. Никто не может даровать или получить её. Наоборот, она сама жалует и лишает. У нас много общего, она родом из тех же земель, что и я. Мы долго шли с ней вдвоём под открытым небом, свободные, словно ветер.

– Почему же вы больше не вместе?

Суобнос пожал плечами, и глаза его забегали.

– Должно быть, я её разочаровал, – пробормотал он.

– Ты изменил ей?

Он презрительно усмехнулся.

– Кто? Я? Тут всё скорее наоборот, малец! Вы видели её лишь издалека, но если вы когда-либо, к несчастью, подойдёте поближе, то вы поймёте! Вы всё поймёте! И почему я скитаюсь, и почему страдаю, и почему нахожусь на грани помешательства. Она так красива и так жестока, что проникает в самую душу, как нож проскальзывает в ножны, – он ударил себя ладонью в грудь и по лбу.

– Она проникает сюда и вот сюда, и, когда она уже внутри, больше уже ничего не имеет значения. И она знает это и играет с тобой. Это и благодать, и проклятье: если она предаётся тебе, то требует многого взамен. Она такого у меня попросила, такого…

Он запнулся, и мы увидели, как страх и безумие метались в глубине его очей. Он судорожно развёл свои худые руки, словно хотел охватить весь лес.

– Она попросила у меня весь мир! Чего же боле? Чего же боле? Ничего боле она не желала! Она попросила у меня весь мир! И знаете, что, медвежатки? У меня почти получилось! Да-да! Я почти смог! Сотнями я отправлял их на погибель, всех, всех, храбрецов и мудрецов, стариков и детей, сотнями, тысячами… Я почти смог… А потом, когда вдохнул запах всей этой крови и смрадный дух вспоротых животов, когда увидел все эти пронзённые копьями тела… И эти головы, эти жуткие головы, свисающие с повозок и конских сбруй… Головы тех, кто относился ко мне с почестью, тех, кто доверился мне… Я почти смог… Я разочаровал её…

– Ты был на войне? – удивлённо спросил брат.

Я же всё понял, но не верил тому, что рассказывал нам Суобнос. Он был настолько взбалмошным и таким трусливым. Как мог он быть в рядах тех, кто обагрил кровью воды Лигера? Я не стал задавать вопросов. Я не стал спрашивать бродягу, знал ли он моего отца. Его же, вероятно, заботило вовсе не это. Он присел рядом со следами кобылицы. Грязными пальцами он прикоснулся к отпечаткам на земле.

– Я разочаровал её, – повторил он, – и она бросила меня. Она возобновила свой путь, оставив меня в нищете на растерзание призракам былого.

– Но она где-то рядом! – воскликнул мой брат. – Она в лесу! Она ходит вокруг тебя!

Старый бродяга горько усмехнулся.

– Ты добрый человечек с мозгом воробья, – язвительно ответил он. – Думаешь, почему ты следуешь за мной все эти луны? Это я кружу вокруг неё. Она не приходила ко мне: это я выследил её. И я здесь только потому, что она обосновалась в Сеносетоне.

– Что она здесь делает? – спросил я.

– Кто же знает! Это ветреная особа. Вероятно, ищет нового спутника.

– В лесу?

– Вы забыли, кто скрывается в лесу? Она может отдать предпочтение одному из его обитателей, очаровать его, сделать своим избранником. И вывести его из леса…

Вскоре после услышанных от Суобноса откровений я расспросил мать. Однажды, когда она работала на готлисовом станке[81], я будто невзначай спросил её о том, появлялся ли Суобнос при дворе отца.

– Суобнос? – рассмеялась она. – В кругу туронских героев? Конечно же, нет! С чего ты взял?

– Ты уверена? Возможно, в молодости он выглядел по-другому.

– Даже если он и захаживал в наш дом в Амбатии, то, возможно, был из тех попрошаек, которых мы подкармливали на пороге дома. Но я никогда его там не видела. Откуда ты взял эту белиберду?

– Суобнос рассказывал нам удивительные истории. Он намекнул, что знал тебя, когда ты была королевой.

Она грустно улыбнулась:

– Он до сих пор считает меня королевой, он не в ладу с головой. Он часто путает людей. Не придавай значения его россказням.

– Он также упомянул о какой-то большой войне. Рассказывал спутанно, но я почувствовал его страх. Мне показалось, что говорил он о войне Кабанов и что сражался на нашей стороне:

Мать приостановила работу и с мрачным видом резко повернулась ко мне.

– Герои твоего отца были завсегдатаями нашего дома. Друиды, ремесленники и прославленные богатыри. К некоторым из них я прониклась уважением и дружбой, других я не любила, некоторых даже боялась. Но я знала их, Бэлл. И в одном я могу тебя заверить: ни один из них не уцелел. Ни один. Даже мои девери Ремикос и Ордилос сгинули там. Они были солдурами короля: когда вашего отца убили, их судьба была предрешена. Они сражались насмерть. Те, кто был ослаблен ранами или окружён многочисленными противниками, в страхе быть взятыми в плен умертвляли себя, порой своей же рукой, порой закалывая друг друга. Если Суобнос ещё хоть раз будет иметь наглость выдавать себя за одного из них, я вышвырну его вон из моего дома. У этого недоучки, Бэлл, ветер шумит в голове. Я прекрасно помню, когда увидела его в первый раз: полумёртвый от голода, он появился у нашей околицы три месяца спустя после нашего прибытия в Аттегию.

Мать только подтвердила мои сомнения. Я не ведал, кем была таинственная всадница в лесу, а Суобнос лишь заморочил нам голову байками, чтобы утаить истинную причину своих поисков. Но всё-таки вздор бродяги пробудил во мне беспокойное любопытство. И тогда я впервые задал вопрос, который до сих пор замалчивался в нашем доме:

– А почему отец и дядя начали войну?

Мать поджала губы. На мгновение я испугался, что перегнул палку, и подумал, что она снова примется ткать, не удостоив меня ответом. Но она стерпела.

– Секорикс, король карнутов, плохо обошёлся с другом твоего отца. Поэтому он пошёл войной против Секорикса и победил его, но этой бесчестной скотине удалось бежать. Он укрылся в Аварском броде, попросив защиты у моего брата. Амбигат встал во главе великой армии, состоявшей из битуригов, эдуэнов, секванов и выживших отрядов Секорикса. Он отвоевал карнутские леса, а затем захватил Лукка у туронской заставы. Твой отец хотел остановить его в бою между Каросом и Лигером, чтобы он не достиг Амбатии. Все закончилось на берегу этой реки.

Выпрямившись, мать отвернулась и снова принялась ткать.

– Но Карнутская война была лишь предлогом, – добавила она. – Ваш дядя – злодей. Он много лет искал подходящий повод, чтобы избавиться от вашего отца.

– Кто был другом моего отца среди карнутов?

– Гутуатер Моригенос.

– Почему Секорикс притеснял его?

– Король обвинил его в разжигании беспорядков.

– Каких беспорядков?

– После смерти Великого друида Неметомара среди карнутов был разлад. Гутуатер был вождём клана. Он хотел навести свои порядки в лесу.

– Он хотел завоевать весь мир?

Мать громко расхохоталась.

– Покорить мир? – воскликнула она. – Что за выдумки, Бэлл! Кельты слишком заняты, разрывая друг друга на части в междоусобицах!

Пусть даже россказни Суобноса и были выдумкой, лесная наездница, которую он преследовал в лесу, всё же была реальной. Наши скитания в чаще приняли неожиданный оборот. До сей поры в лесу для нас существовали только дикие звери; другие обитатели леса были лишь далёкими отражениями наших грёз. По крайней мере, так было до тех пор, пока всадница, такая настоящая и осязаемая, не явилась нам в чаще леса на тропе, проторённой стадом оленей.

Кем она была? Действительно ли супругой бродяги? Где она жила? Где она заполучила эту огромную кобылицу? Почему она перемещалась под пологом леса, а не по просёлочным дорогам? Скрывалась ли она в густых зарослях, чтобы укрыться от опасности? Может, сама что-то искала? Или же бродила по рощам, словно господин по своей вотчине, проверяя, как растут деревья и как обитают звери? Суобнос сказал, что в лесу живут хранители. Может, ей принадлежало одно из заповедных мест, изобилующее разнообразной дичью?

Суобнос, казалось, пожалел о том, что сболтнул лишнего. Отныне он не хотел ничего нам рассказывать; однако больше, чем когда-либо, рассчитывал на нашу помощь, и мы пылко бросились в погоню за таинственной незнакомкой.

Нам было невтерпёж ждать, пока странник вновь навестит нас. Поэтому мы сами выбирались в лес, но без Суобноса всякий раз неизбежно терялись, плутая по оврагам и зарослям терновника. Зато, когда мы шли за старым бродягой, каждый раз всё дальше углублялись в лес. За год мы видели прекрасную всадницу дюжину раз. Выйти на её след было недостаточно, ибо он редко приводил к ней. Зачастую отпечатки копыт были затянуты паутиной – это означало, что тропа была старой. Мы обнаруживали её неожиданно, вернее, она застигала нас врасплох.

Где-то в глубине чащи под сенью листвы проплывал белый призрак. Ослепительно белая шкура кобылицы и светлые одеяния её хозяйки в лесном полумраке были заметны издалека; но стоило нам приблизиться, как они исчезали в густых зарослях. Бросаясь за ними в погоню, мы всякий раз застревали в молодой поросли деревьев. В другой день мы увидели странниц на пересечении лесных троп, но пока добирались до развилки, их уже и след простыл. Одним прекрасным утром они появились меж высоких деревьев одной рощицы, и ничто, казалось, не преграждало нам путь. Мы рванули к ним навстречу, но поток солнечных лучей, лившийся сквозь редкую листву, ослепил нас, и, когда мы вынырнули из этого света, всадница и кобыла уже бесследно испарились.

Всё тяжелее и тяжелее мы переживали каждую неудачу. Суобнос пребывал в отчаянии; мой брат был в ярости, убеждённый, что красавица насмехается над нами. Я же не знал, что и думать. Мне казалось, будто я участвовал в чьей-то охотничьей игре, вот только правил её не уразумел. Я не ведал, что бы нас ожидало, если бы мы догнали всадницу. Может, Суобнос хотел вновь покорить её, но он был настолько жалким, что это казалось пустой затеей. Что же касается меня и брата, мы были еще слишком молоды, чтобы испытать что-то большее, чем бессмысленное влечение. Образ всадницы всё время таился в отдалённых уголках нашего сознания, она была настоящей мастерицей уловок, далёкая и чарующая, словно туманные горизонты. В своих неведанных странствиях она скользила меж ветвями, которые постоянно преграждали нам путь, а затем скрывалась в ближайшей роще. Добраться до неё, возможно, означало бы для нас проникнуть в иной мир. Это, вероятно, и было нашей самой желанной, но нам самим непонятной целью. Нам было только по десять – двенадцать лет от роду, а мир уже стал для нас слишком мал.

Не даром предупреждала нас Банна об опасностях, таившихся в лесу. Той зимой, что настала после приезда Кассимары, наша тайная игра чуть было не закончилась для нас плачевно.

Празднование Самайна в пору полыхающих багрянцем и золотом лесов минуло давным-давно. Уже вовсю лютовал месяц риурос[82], и стужа сковала землю. Редкие снежинки, кружась в воздухе, неторопливо опускались, оставляя неприкрытой лишь кромку по краю соломенных крыш, гребни борозд на чернеющей пашне да угрюмые обочины дорог. Из-за трескучих морозов снега выпало мало, почва была твердой, как камень. На площадку перед домом, в затвердевших кочках и выбоинах от копыт, боязно было даже ступить – там легко можно было подвернуть ногу. Вода в канавах приобрела прозрачную твёрдость хрусталя; плёнка льда, образовавшись вначале у рыбного садка, вскоре прочно закупорила весь пруд.

Зима была свирепой. Она напирала, как жестокий завоеватель, чредой студёных ночей и морозных зорь. От скотины, сгрудившейся в глубине сарая, клубился пар, словно от горячего котла. За плотно законопаченными дверьми у костра жались друг к другу люди. Они ютились в дымной полутьме, протянув ладони к мерцающим уголькам, чувствуя спинами, как холод вымораживает стены. Наши прислужники старались выходить из дому как можно реже: лишь чтобы накормить скотину или набрать воды и принести дров. Выйдя на улицу, мужчины натягивали капюшон по самый нос, а женщины кутали лица в шаль. Они сразу же горбили спину, стараясь держать руки под мышками как можно дольше, чтобы не обморозить.

Но таким непоседам, как мы с Сеговезом, всё было нипочём. В нас было столько прыти, что усидеть в четырёх стенах мы не могли: нам нравилось гулять на колючем морозе, скользить по замёрзшим лужам. С пылающими от мороза ушами и носами, онемевшими пальцами мы возвращались домой лишь для того, чтобы отогреться у костра. Мать и прислужницы бранили нас за то, что впускаем холод, с размаху открывая дверь, но едва они умолкали, как мы тут же мчались обратно, слыша себе во след ругань.

Из-за своей беспечности мы заработали простуду. Мы сморкались, словно жеребята, подхватившие мыт, а горло раздирал хриплый, надсадный кашель. Мать наказывала нам оставаться в тепле, но мы, привыкшие к прогулкам и тренировкам с оружием, несмотря на ее запрет, не могли усидеть на месте. Мы всегда искали возможность улизнуть и, шмыгая носом, бежали на пруды Камболата, где лед трещал под нашими ногами. По вечерам меня трясла лихорадка. Пусть на улице дрожь от неё била в два раза сильнее, но в доме я задыхался от нехватки воздуха. В груди жгло огнем. Беспокойный сон был полон утомительных видений.

Тогда-то, в один из самых студёных вечеров, Суобнос и появился у нас на пороге. Бедняга весь продрог: с носа, над покрытой инеем бородой, у него свисала капля, а замерзшие ноги были пурпурного цвета. Даже выпив большую миску бульона, он ещё долго продолжал шмыгать носом и дрожать. От него веяло таким холодом, будто бы мороз пробрал его до самых костей. И только на исходе вечера он начал согреваться и чуть расслабился. Мать предложила ему остаться у нас до оттепели, но он отказался.

– Я уйду поутру, – сказал он. – Дела у меня.

– В такую-то погоду? – возразила мать. – Ты вконец закоченеешь в какой-нибудь яме.

– У меня дела, – настаивал бродяга.

Чуть позже, когда мы укладывались спать, Суобнос незаметно схватил меня за руку.

– Встретимся завтра у опушки леса, – прошептал он.

– Ты вздумал бродить по лесу в такой мороз?

– Сейчас самое подходящее время, так как в лесу нечего есть, а мороз разжигает аппетит. Это вынуждает диких зверей подбираться к полям и фермам.

– Ты думаешь, что она выйдет из леса, как и все звери?

– Ей же нужно кормить лошадей.

Перед самым рассветом мы проснулись от потока студёного воздуха. Суобнос исчез, не закрыв за собой дверь. Утром, ускользнув из дома, мы рванули сквозь морозный туман к невидимому лесу.

Бродяга ждал неподалёку от деревьев, под которыми Банна обычно оставляла свои подношения. Он перескакивал с ноги на ногу и похлопывал себя руками по бокам.

– Чего так долго! – проговорил он, стуча зубами, когда мы были уже близко. – Хотите, чтобы я насмерть замёрз?

Мы прыснули со смеху, представляя, как он лежит окоченевший и скрюченный, словно старая коряга. Он влепил нам за это пару оплеух, мы пустили в ход кулаки, и вспыхнувшая потасовка немного нас согрела.

Безмолвная опушка превратилась в белоснежный каскад. Между деревьев посреди этого ледяного великолепия петляли тропки цвета чистого бежа. Лёгкий снежок припорошил землю, заморозив пожухлую траву, инеем укутал заросли дикой ежевики и молодую поросль подлеска; посеребрил кроны, превратив лес в хрустальное царство; присыпав бугристую кору, оставил белые штрихи на стволах деревьев. Вся эта бледность изящно перекраивала созданные природой узоры, растворяясь в смутных грёзах млечного тумана, по которому блуждали призрачные лучи солнца.

Пока мы пробирались в глубь этого хрустального чуда, к нам присоединилась молчаливая тень. Обычно Блэдиос в лесу следовал за нами по пятам. То был уже другой зверь – хмурый, с потухшим взглядом, а сквозь красивый зимний мех на боках явственно выступали рёбра. Жестокий голод снедал его. С нами он пробыл недолго. Пробираясь по лесу, мы спугнули стадо косуль, которые умчались от нас, сверкая застывшей на шерсти изморозью. Волк погнался за ними вслед, и мы быстро потеряли его из виду.

Заледенелый лес предстал во всём своём величии, но величии грозном. Холод сковывал движения, но останавливаться нам было нельзя: на промозглом воздухе мы сразу бы окоченели. Нужно было постоянно двигаться, чтобы не попасться в колкие объятия холода, но от спешного шага ветер пробирался сквозь лён и шерсть нашей одежды и яростными иглами впивался в тело. Мы выдыхали клубы пара, которые уносились ввысь, делая туман ещё плотнее. В бороде Суобноса теперь блестели крошечные кусочки льда. Сильный мороз сушил горло не хуже палящего зноя; очень скоро мы стали изнемогать от неистовой жажды. Мы с братом утоляли её, слизывая изморозь с веток и стволов деревьев. От привкуса коры вязало во рту, лёд таял на губах, не принося желаемого облегчения. Под одним красивым хвойным деревом мы задержались чуть подольше, со смехом повисли на его ветвях, стряхивая иней с раскидистых лап. Мы облизали ледяную пыль, пристывшую к плащам, и пожевали пару горьких хвоинок. Суобнос весьма грубо прервал наше веселье, отвесив нам увесистые подзатыльники.

– Вы с ума сошли! Вы с ума сошли! – вскричал он. – Это же не ёлка! Это тис! Ну-ка живо выплюньте всё обратно!

В ответ мы надавали ему тумаков, подтрунивая над его старушечьими причитаниями. Немного погодя Сегиллоса стошнило, бродяга обеспокоенно взглянул на него, но брат только провизжал, что чувствует себя отменно. Я же, взбудораженный этим морозом, во всю прыть носился по поляне, выкрикивая всякий вздор. Мы не помнили себя от восторга! Я отчётливо чувствовал, что это чудное поведение было вызвано вселившейся в меня неведомой силой. А в груди что-то беспрестанно болело.

От безудержного веселья мы с братом уже утомились, когда Суобнос поднёс палец к губам и велел нам замолчать. Он стал к чему-то прислушиваться, но так как мы успокоились не сразу, он не мог понять, откуда идёт звук.

– Что ты такое услышал? – пронзительно проверещал Сегиллос.

– Вас, балаболов. Во всём лесу одних только вас и слышно.

– А разве было что-то ещё?

– Мне почудился цокот копыт, где-то там, в тумане. Шаги показались тяжёлыми, но на мёрзлой почве копыта стучат громче.

– Это она? Она там?

– Да откуда же мне знать! Вы же трещите без умолку!

Последовав его примеру, мы тоже стали вслушиваться. Едва стихли наши громкие крики, как безмолвная зимняя тишина нависла над нами. Лес застыл в ледяном спокойствии. Жуткий холод и промозглая сырость пробирали нас до самого нутра.

– Где-то здесь, – прошептал Суобнос, указывая в том направлении, где стволы деревьев исчезали в пелене бледного тумана. Он двинулся туда, где незадолго до этого слышал звуки, и мы без колебаний последовали за ним.

Мы засеменили по призрачной роще, деревья редели, неуверенно расступаясь, и некоторые стволы были ободраны до заболони. Кое-где на ветвях висели клочки шерсти, содранные с грудины какого-то крупного зверя. Кусты падуба в подлеске яростно топорщили свои тёмные шипы, покрытые ледяной глазурью. В некоторых местах, несмотря на наледь, земля была изрыта большими комьями.

– Это место кормёжки кабанов, – сказал я.

– Нет, – ответил Суобнос. – Это не кабаньи порои. Тут корни копал зверь покрупнее.

– Ну, во всяком случае, это сделала не лошадь, – заметил Сегиллос.

Бродяга снял клочок шерсти со сломанной ветви. Он потёр его пальцами, понюхал.

– Запах мускусный, – буркнул он. – Больше похоже на зубра.

После его слов случилось нечто неимоверное, что привело нас в полное замешательство: в ответ ему раздалось насмешливое гоготание. Мы с братом глаза выпучили от удивления, потому что на этот раз мы были здесь ни при чём. Язвительный и обидный смех гулко разнёсся по округе, обрушившись на нас, как дождь из камней.

– Больше похоже на зубра, – повторил за ним кто-то ехидным голосом.

– На огромного такого зубра! – протрубил второй.

– А что же сразу не на верблюда? – прокрякал третий.

Я осмотрелся по сторонам, но в лесу никого не было. Ошеломлённый Сегиллос тоже водил глазами по безлюдной роще.

– Что это ещё за невидаль? – вскричал он.

– Что это ещё за невидаль? – повторил язвительный голос.

– Два выпавших из гнезда птенца, – содрогнулась чья-то мощная гортань.

– Со старой кукушкой в проводниках! – насмешливо пропищал ещё один.

Эти странные голоса гудели так громко, словно кто-то дул в охотничий рог. Это были пронзительные и писклявые, с хрипловатым воркованием женские голоса, принадлежавшие вздорным и капризным особам. Было такое ощущение, что они трубили нам прямо в уши, однако вокруг нас были одни деревья и кустарники с обледеневшими колючками. И лишь взглянув на Суобноса, я понял, что искал не там. Наш старый приятель испуганно втягивал голову в плечи. И тогда я сообразил, что насмешки в прямом смысле сыпались на нас с неба. Я поднял голову и наконец увидел их.

Три тёмные фигуры сидели в кроне возвышавшегося над нами бука. Они взобрались так высоко, что туман почти полностью их скрывал. Мы могли различить разве что расплывчатые очертания, казалось, что они были долговязыми и как-то неуклюже громоздились на ветке.

– Ах, надо же! Кто-то додумался поднять голову.

– Ещё немного, и прошли бы, не поздоровавшись!

– К тому же, как погляжу, пришли с пустыми руками!

В то время как Сегиллос рассматривал болтушек, я украдкой взглянул на Суобноса. Он постукивал кончиками пальцев по вискам, проклиная собственную глупость.

– Ты их знаешь? – прошептал я.

– Ни слова больше, – буркнул он, – больше ни слова…

К сожалению, этого нельзя было ожидать от двух сорванцов вроде нас. Будто ничего не слыша, брат уже успел окликнуть трещоток.

– Эй, вы там! На дереве! Что это вы делаете наверху?

– Что мы здесь делаем? – громко и обиженно проклохтали они в ответ.

– Что за вопрос!

– Маленький бесстыдник! Сам даже не представился, а уже перед ним отчитывайся.

– А зачем нам что-то делать?

– Мы сидим на дереве! И точка!

– Разве мы у него спрашивали, что он делает на земле?!

Три тени недовольно заерзали на своем суку. Ветви бука слегка заскрипели. Движения говоруний, почти скрытые от наших глаз завесой тумана, казалось, были преисполнены напыщенного величия и неуклюжей грации.

– Вспомните-ка, маленькие глупцы! – пробормотал Суобнос. – Рассказывая вам древнее поверье, я тоже взбирался на дерево.

– Ты их знаешь? – настаивал я вполголоса. – Кто это?

– Да и правда! – воскликнул брат. – Вы вообще кто такие?

Бродяга простонал, закрыл голову обеими руками, в то время как на нас лился поток разъярённых упреков.

– Что за дерзость!

– Что за хамство!

– Что за непочтительность!

– Какое нестерпимое нахальство!

– Да к тому же встал не с той стороны.

– Только поглядите на этого желторотика! Даже сопли не утёр!

Не смея поднять голову, Суобнос решил вмешаться.

– Простите его, Матушки, не серчайте, голубушки, – пролепетал он. – Этот мальчик рос без отца.

– Ах! Неужели, рогоносец, ты решился поговорить с нами?

– Ну, здравствуй, для начала.

– Раньше ты был повежливее.

Бродяга сокрушённо вздохнул и рассыпался в извинениях.

– Почему они называют тебя рогоносцем? – прошептал я.

– Твой брат оскорбил их, и они мстят мне. Они же прорицательницы. Они знают, что у меня ветреная жена.

Сегиллоса же все эти насмешливые нравоучения ничуть не впечатлили. Он привык выслушивать и не такие увещевания от Тауа, Рускоса и Сумариоса, когда мы обучались владению оружием, и не собирался сдаваться после пары насмешек.

– Вы так и не ответили, кто вы такие! – с издёвкой бросил он.

Три сплетницы возмутились пуще прежнего. Буря негодования пронеслась по морозному воздуху. Весь бук затрясся и наполнился таким гамом, словно на птичий двор пробралась лисица.

– Замолчи! Замолчи! – умолял Суобнос. – Пойми же ты наконец, это обитатели леса!

Но брат уже хватил через край. Злобные насмешки посыпались на него и ранили в самое сердце, впрочем, как и меня самого.

– Разве мы выспрашивали, кто вы такие?

– Может, наведывались без приглашения к вам домой?

– Или вели себя непозволительно?

– Конечно, нет, Сеговез, сын Сакровеза!

– Конечно, нет, Сеговез, сын мертвеца!

– Конечно, нет, Сеговез, ничейный сын!

– Твой вопрос – признак невежества!

– Твой вопрос – признак высокомерия!

– Твой вопрос – как и ты сам, лишь ничтожный прыщ!

Три тени насмешливо закашлялись, и мне показалось, что одна из них, потеряв равновесие, чуть не сорвалась вниз. Но всё же ловко удержалась, сделав странное движение, будто распахнув нечто, похожее на длинный плащ. Я мельком успел разглядеть её невероятно худые ноги, перед тем как она снова примостилась на ветке.

Их нападки на Сегиллоса задели меня за живое, и хоть я малость побаивался их злобной брани, всё же был слишком отчаянным, чтобы смолчать:

– Откуда вы знаете моего брата?

– Как ты смеешь задавать такие глупые вопросы, Белловез, сын Даниссы?

– Кто же на землях Нериомагоса не знает о двух бездельниках из Аттегии?

– Кому на лесных окраинах не досаждает застарелая злоба твоей матери?

– Наша сущность – всё знать.

– Ибо знать – значит быть.

– Ибо быть – наша сущность.

– Три раза вы спрашивали нас.

– Три раза вы докучали нам.

– Три раза вы напрашивались на грубость.

– Так вот вам и ответ.

– Так вот вам и загадка.

– Так вот вам и суть!

Суобнос обхватил голову руками и тихо подвывал, но повелительные голоса продолжали:

– Я Матир.

– Я Дугтер.

– А я Туто.

– Я Матрона.

– Я Дукстир.

– А я Тутинатия.

– Я Ана.

– Я Моригана.

– А я Неметона.

– Я Ханна.

– Я Марьям.

– А я Магдалена.

– Я Моргауза.

– Я Клариссан.

– А я Гвиневера.

– Я Мелюзина.

– Я Пэдок.

– А я Нимуэй.

– Я та, кто дарует.

– Я та, кто принимает дары.

– А я Наимудрейшая.

– Я есть происхождение.

– Я есть безумие.

– А я есть господство.

– Я есть отречение.

– Я есть начало.

– А я есть вечность.

– Я мать.

– Я дочь.

– А я душа мира.

Мы были ошеломлены. Опомнившись, Сегиллос, прикрыв от удивления рот, наивно подметил:

– Ничего себе! Целая куча имён! Мне их и вовек не запомнить.

– Это уж точно: твоя память слишком коротка.

– Ты слишком твердолобый, чтобы их понять.

– А суть в том, что мы полионимны.

– Это ещё одно имя? – воскликнул я.

– Нет, это состояние.

– Нет, это достоинство.

– Нет, это сущность.

– Это означает, что мы зрим в трёх направлениях.

– Это означает, что мы существуем во всех трёх возрастах.

– Это означает, что мы связаны с тремя мирами.

– Нам ведомы все людские горести.

– Нам ведомы все людские желания.

– Нам ведомы все людские тайны.

– Смотрите: старик не тот, кем кажется.

– Смотрите: у старшего брата в боку копьё.

– Смотрите: младший брат ищет своего двойника.

– Смотрите: младший брат возвращается в лес.

– Смотрите: старший брат содрогается от звучания флейты.

– Смотрите: у старика новые рога.

Непонятные речи снова обескуражили нас. Суобнос умоляюще воздел ладони к теням в тумане.

– Помилуйте, голубушки! – простонал он. – От ваших слов у меня аж перепонки лопаются! Мы пришли сюда не тайны выведывать. Ваши пророчества жестоки; они воскрешают былые сожаления, раскаяния, призраков… Нет, нет, я больше ничего не хочу знать! Ваша прозорливость – проклятие!

С высоты послышалось насмешливое гоготанье. Ни брат, ни я ничегошеньки не понимали из этого странного разговора, но Сегиллос был настолько болтливым, что не смог сдержаться.

– Разве всё это пророчества? – вскричал он. – Эй, вы там, наверху! Так если вы предсказательницы, вы можете нам помочь?!

– Нет! Нет! – яростно возразил Суобнос. – Ты не можешь ничего у них просить, не даруя подношения взамен, не то эти трое заберут у тебя самое дорогое!

Но упрямый Сегиллос пропустил предупреждение бродяги мимо ушей и, приподнявшись на цыпочках, стал излагать:

– Вот уже много лун мы ищем в лесу наездницу неслыханной красоты. Она восседает на самой большой в мире кобылице, и около неё всегда скачет жеребёнок. Если вы, три сороки, настолько всесильны, могли бы и сказать нам, где её найти!

Его просьба вызвала бурю негодования. На весь лес разнеслись обиженные восклицания и оханья:

– Что? Напыщенный воробьишка!

– Тьфу-ты, простофиля!

– Что за дуралей!

– Мы с ним по-доброму.

– Мы с ним по-хорошему.

– Мы одаряем его своим бесценным присутствием.

– Мы – три странствующие ворожеи!

– Мы – изысканнейшие птички во всей округе!

– Мы – самые прекрасные журавлицы во всём мире!

– И что же он просит?

– Чего же он хочет?

– Чего же он требует?

– Какую-то глупую кобылку!

– Огромную кобылицу!

– Беспутную девицу!

– Какой невежа!

– Какая мерзкая душонка!

– Какие скверные манеры!

– Болван!

– Чурбан!

– Хам!

– Он думает, что лучше нас.

– Он недооценивает нас!

– Он в грош нас не ставит!

– Хватит уж с нас!

– Это уж слишком

– Получай же, что заслужил!

Ветви над нами зашелестели каким-то мягким шорохом. Три тени вспорхнули, в мгновение ока поднялись ввысь, к макушкам деревьев, раскинув большие крылья. Их силуэты плавным изяществом напоминали больших цапель. Когда они взлетели, на нас посыпалась ледяная пыль и медленно опустилось одно пепельное перо. Сквозь вату облаков доносились быстро отдалявшиеся крики. Они гнусаво, звонко и истошно вновь и вновь выкрикивали одно слово, что звучало словно призыв:

– Таруос! Таруос! Таруос!

Суобноса стала бить крупная дрожь.

– О, горе мне! – воскликнул он. – Сеговез, ты накликал беду на наши головы!

Мы с братом были ужасно рады, что поболтали с птицами. К тому же мы настолько привыкли к приступам тревоги нашего старого товарища, что не придали особого значения его причитаниям. Сегиллос скакал вприпрыжку, будто бешеный пёс, и кричал:

– Вернитесь! Вернитесь!

Из глубины зимнего леса донёсся гортанный рёв.

– Да замолчи же! – прикрикнул Суобнос на брата. – Ты накличешь его на нас!

Будто в подтверждение его опасений, из тумана вновь вырвался дикий рёв. Он пронесся по ложбинам и рощам с такой невероятной силой, будто трубил охотничий рог. Где-то в глубине чащи глухие тяжёлые шаги сотрясли подлесок.

– Какой дурак! Какой же я был дурак! – сетовал наш старый товарищ.

– Что это ещё такое? – спросил я, чуть забеспокоившись.

– Конечно же, это он! Таруос!

– Но кто такой Таруос?

– Это паредр[83] трёх сестёр, которых вы оскорбили.

– Чего? Мы же их даже не обзывали! – возмутился брат.

– А что такое паредр? – переспросил я.

– Что-то слишком сложное для ваших умов, коноплянки!

Подбородком Суобнос указал на промёрзшую насквозь землю под ногами, которая была сильно разворочена.

– Просто знайте, что это сделал он, – пробормотал Суобнос.

С ужасом, выпуская из рук пучок шерсти, который до сих пор держал в руках, он добавил:

– А это клок его волос. Его шкура такая твердая, что даже копьё правителя Нериомагоса не оставило бы на ней и царапины. Что уж говорить о ваших дротиках… Эти зазубрины лишь разозлят его пуще прежнего. Так что нам остаётся одно: убираться отсюда, и как можно скорее!

Мы забеспокоились. В тумане раздавался громкий треск ломавшихся веток. Тяжёлый топот по мёрзлой земле и хруст сухостоя гулко разнеслись на всю округу. На этот раз, когда Суобнос сорвался с места, мы перестали валять дурака и вслед за ним задали стрекача.

Без Суобноса мы удирали бы наобум. Но старый скиталец знал, куда бежать, и мы доверились ему, чтобы кратчайшим путём выбежать к окраине леса. Я совсем не понимал, где мы находились. Неведомая сила, подгонявшая нас с недавних пор, начала потихоньку угасать.

От холода я не мог ясно мыслить, мороз кусал за пальцы и обжигал всё внутри. В груди, справа, как-то уж очень сильно кололо, и от этого перехватывало дыхание. Чтобы не отставать от брата с Суобносом, я пытался отдышаться, но сделать это не получалось; от студёного воздуха и напряжения на глаза наворачивались слёзы. Сегиллос обогнал меня, и туман между нами становился всё гуще и гуще. А неутомимый Суобнос бежал так, что пятки сверкали. Мне казалось, что он вот-вот оторвётся от нас и скроется в ледяной дымке. Я хотел крикнуть вслед, чтобы он подождал, но горло хрипело, будто кузнечные меха. Запыхавшись, я остановился – в глазах потемнело, ноги стали ватными, сердце бешено колотилось – и пытался вдохнуть хоть глоток этого режущего, словно бритва, холодного воздуха.

Суобнос громко подбадривал нас, заверяя, что мы были уже недалеко от опушки. Но, судя по всему, существо, гнавшееся за нами, все же приближалось. Его бег сопровождался страшным шумом: обледеневшие кусты и поросль, как щепки, разлетались в разные стороны. И даже вековые деревья скрипели под его натиском, когда он сквозь чащобу нёсся напролом. Волосы у нас на загривке встали дыбом – то ли от первобытного страха, то ли от леденящего холода.

Преследователь гнался за нами, хотя был ещё достаточно далеко. На мгновение мы обрадовались, что ушли от погони, ибо топот и треск теперь раздавался с левой стороны, словно он двинулся в другом направлении. Но вдруг грохот стал усиливаться, он слышался всё отчетливее и сильнее, и мы с ужасом поняли, что он преграждает нам путь.

Не говоря ни слова, Суобнос рванул в другую сторону, и мы смекнули, что он побежит вдоль окраины леса, чтобы обогнать это чудовище чуть подальше. В одиночку у него могло бы получиться; но я был уже без сил, и брат тоже начал уставать. Лесной зверь тяжёлыми прыжками направлялся в нашу сторону. Теперь мы чувствовали, как земля тряслась под нашими ногами, словно целый табун лошадей скакал галопом на расстоянии броска копья.

Наш старый друг придумал ещё одну хитрость. Он резко развернулся и побежал в обратном направлении, увлекая нас за собой. Нам показалось, что трюк сработал. Грузный топот теперь отдалялся от нас, и мы немного вырвались вперёд. Но загадочным образом гигантский зверь разгадал наш фокус. От его громогласного рёва вздрогнул весь лес. Он резко остановился, разметая глыбы земли, камни и корни деревьев на своем пути, и ринулся за нами вслед. Совсем скоро он начал нас нагонять.

– У нас ничего не выйдет! Он бежит слишком быстро! – запаниковал брат. – Надо залезть на дерево!

– Ни в коем случае! – завизжал Суобнос.

– Он так силён, что может выдернуть с корнем любое дерево!

– Но мы от него не убежим! Он отрезал нам путь к опушке!

– Ну и пусть! Попробуем по-другому!

Суобнос снова побежал в другую сторону, припустив пуще прежнего. Мы с Сегиллосом уже не ориентировались, но поняли, что он развернулся и рванул в самую гущу леса. Отчаяние охватило меня, я споткнулся и упал, а Суобнос тем временем уже растворился в густой дымке.

– Ты чего? – прошептал брат, поспешно поднимая меня за локоть.

Изо всех сил я пытался вдохнуть, чтобы ответить ему, но каждый глоток воздуха давался с большим трудом. Тут Суобнос вынырнул из тумана, в котором исчез незадолго до этого, и кинулся к нам. Взъерошенные волосы и борода искрились инеем, окружая голову сияющим ореолом; на миг он показался мне величественным. Поломанные прутики, застрявшие в его волосах, были похожи на оленьи рога.

– Дыши, маленький король! – прокричал он. – Дыши и беги!

Он схватил меня за подмышку и рывком потянул за собой. Когда я почувствовала, как его костлявые пальцы сжимают мою руку и уловила смрадный душок его тела, он снова стал для меня голодным оборванцем, которого я так хорошо знал. И вдруг опять смог дышать. У меня открылось второе дыхание.

– Что мы делаем? Куда бежим? – заорал Сегиллос.

– Обратно к Великим Фолиадам, – задыхался Суобнос. – Заманим его в Оленью рощу.

Я понял его план, и сердце наполнилось надеждой. Оленья роща была болотистой ложбиной Сеносетонского леса. Топкие низины, заросшие вереском по склонам, были опасным местом даже для лёгких хлыщей вроде нас. Грузный зверь, гнавшийся за нами, мог легко увязнуть в этой топи.

Воодушевленный новой надеждой, я нашел в себе силы двигаться дальше. Мы бежали по застывшему лесу, заманивая преследовавшее нас чудовище в ловушку. Туман заметно сгущался, когда мы стали приближались к болотистой местности. К сожалению, сильная стужа заморозила болото. Водные растения превратились в хрупкие белоснежные букеты сверкающих кристалликов; трясина стала твёрдой, словно камень; голубоватый лёд сковал заросли тростника. Эта картина произвела на нас удручающее впечатление, но Суобнос не намерен был сдаваться.

– Таруос тяжёлый! – выпалил он. – Лёд провалится под ним!

И он завёл нас на замёрзшие пруды.

Водная гладь, затянутая коркой льда, была мутной и твёрдой, словно агатовая мостовая. Мы пронеслись по ней сломя голову, лёд поскрипывал под нашим весом. Суобнос всё время петлял, выбирая самые глубокие омуты, лишённые растительности: там, где чёрные воды стелились ковром под замёрзшей мантией льда. Едва мы пересекли заледенелую топь, как устрашающий шум послышался значительно громче. Под тяжестью веса преследователя лёд сухо треснул, будто рядом в дерево ударила молния. Отрывистый рёв зверя громом прокатился по лесу.

Задыхаясь от натуги, мы приостановились, чтобы прислушаться. В груди всё горело. Вдалеке, скрытое туманом, что-то огромное барахталось в смертельной ловушке. До нас доносился треск ломавшегося льда и шум разлетавшихся брызг.

– Вот это да! Сработало! – обрадовался брат осипшим голосом.

Суобнос победоносно улыбнулся. Я же был слишком изнурён, чтобы произнести хотя бы слово. Уперев руки в колени, я пытался подавить дрожь в ногах и дышал быстро и прерывисто. Боль в правом боку была невыносимой. Но всё же я был несказанно рад, что наша хитрость увенчалась успехом, и почувствовал сильнейшее облегчение.

Увы, радость длилась недолго. Шум позади так и не утихал. Скорее наоборот, он стал ещё громче. На мгновение мы подумали, что это была отчаянная попытка Таруоса выбраться из смертоносных вод. Но постоянно нарастающий грохот быстро развеял наши иллюзии. По льду чудовище идти не могло, поэтому оно разбивало его, большими шагами пробираясь в студёной воде сквозь плавающие острые льдины.

– Его не остановить! – воскликнул мой брат.

Суобнос испуганно обхватил голову обеими руками. Охваченный ужасом, он бормотал несвязные слова.

– Разбегаемся! Бежим в разные стороны! – прокричал Сегиллос.

– Нет! – ответил наш старый товарищ. – Вы потеряетесь и на таком морозе не выберетесь отсюда!

Он стонал, закатывая глаза, рвал на себе волосы.

– Я знаю, что делать! – проблеял он. – Да-да, я придумал! Но мне это совсем не нравится!

– И как же нам быть? – выдавил я. – Решайся быстрее!

– Если преградами его не остановить, попробуем остановить страхом. Заманим его в место, которого он боится пуще всего. Мы заведём его на поляну Гариссаля.

– А что там такое, на этой поляне? – спросил брат.

Я насторожился, ибо доселе Суобнос всегда отказывался водить нас туда.

– Кто-то ещё более ужасный! – проскулил бродяга. – Но у нас нет выбора. – Если Таруос выберется из Оленьей рощи, то больше не даст нам уйти.

Плеск и звук стекавшей воды вызвал у нас тревогу и подстегнул к дальнейшим действиям. Чудовище выбиралось из топи. В отчаянии мы бросились бежать в самую гущу леса.

Мне показалось, что сердце скоро вот-вот разорвётся на куски. Я задыхался. Боль так сильно вцепилась в бок, будто меня за рёбра насадили на крючок. Я не знал, где находится поляна Гариссаля, но вспомнил, каким нерешительным становился Суобнос, как только мы осмеливались заходить во мрак Шаньерской рощи. Это означало, что нам сначала предстояло пересечь буковый лес Великих Фолиад, затем продолжить бег по дубраве Шаньеры. Даже в тёплое время года это был очень долгий путь. А уж суровой зимой, с воспалённым горлом и обожжёнными холодом лёгкими он казался мне непреодолимым. Я боялся, что не доберусь до конца и сгину под бронзовыми копытами зубра.

Каким бы Таруос ни был сильным, ледяная ванна ненадолго задержала его. Суобнос с братом пытались вселить в меня бодрость и уверенность. Я стиснул зубы, собрал оставшиеся силы и сжал волю в кулак. Боль, напряжение и лихорадка были настолько сильными, что я чувствовал, будто мой дух растворялся в тумане. Главное было продолжать бежать, переставляя ноги, одну за другой! Не отставать! Не стать виновником гибели моих товарищей!

Этот бег превратился в смутный кошмар. Мир погружался в морозный туман, деревья превращались в призраков с раскинутыми руками, пока я выбивался из сил в недвижимом беге. От неимоверного страха мой разум рисовал мне странные картины. Суобнос и Сегиллос могли кричать сколько угодно, я едва их слышал. В ушах у меня гулко раздавался грохот, который нас преследовал, но я не понимал, что это было. Возможно, это кровь стучала у меня в висках; иногда мне казалось, что это был топот конского табуна или наступавшего войска, скрип осей, шум колёс в железной оправе. Образы спутников по обе стороны от меня то расплывались, то множились в тумане. Многих из них я видел впервые: c татуировками на изрытых шрамами лицах, с впалыми животами, с зажатыми в кулаках копьями. Некоторые показались мне знакомыми, но я их не узнавал, за исключением, пожалуй, самого необычного из них. Это был герой зрелого возраста, закованный в доспехи, с устрашающим шлемом, который скрывал его лицо и позволял разглядеть через два просвета, проделанные в бронзе, лишь кудрявую бороду и хитрый блеск в глазах. «Нужно перейти через горы, – молвил он с певучим акцентом. – У нас нет выбора. Побережье захватили лигуры, а в море заправляют пираты». Вроде бы его звали Аркаяс. Я мог бы поклясться, что так оно и было, но вдруг в глубине чащи жалобно зазвучали флейты. Протяжная размеренная мелодия, увлекавшая за собой чужеземными мотивами, будто всадила мне в душу длинные ядовитые дротики. «Алале! Алале!» – хором рычали мужи в грохоте бронзы. Я хотел было взреветь, чтобы выстроить солдуров, но ноги уже несли меня оттуда; я бежал по лесу, но уже совершенно иному, и якобы был добычей на дикой охоте. Куцио, Сумариос и какой-то юный великан бежали вместе со мной. Правитель Нериомагоса и его кучер показались мне необъяснимо постаревшими, молодой титан был неимоверно уродливым, и внезапно меня осенило: я подобрался к ошеломляющей истине и уже почти всё понял! Увы, Сумариос отвлёк меня, подав сигнал тревоги: «Сеговез догоняет нас! Он почти нас догнал!» Его слова были пропитаны страхом, на лице отразилось страдание. И тут я понял, что все мы четверо были в крови.

– Ты о чём? – вскрикнул брат своим пронзительным голоском. – Я не гонюсь за тобой, я даю тебе пинков!

– Ещё чуть-чуть! – надрывался Суобнос. – Почти добежали!

Слова поддержки были мне необходимы, чтобы я смог выдержать этот путь, лежа на дне речной плоскодонки. Я больше никуда не бежал, ну если только в бреду от сильной лихорадки. Время от времени, в коротких проблесках сознания, я вырывался из навязчивого круга кошмара и понимал, что это бесконечное бегство происходило только в моём измученном разуме. Моё проколотое лёгкое наполнялось свежестью проточной воды. Затылком я упирался в корму лодки, поэтому слышал, как волны плескались за бортом. Над головой проплывала листва и сверкающие облака в лазурном наваждении. Между мной и небом появилось полное трепетной заботы лицо Сегиллоса:

– Ты как, Бэлл?

– Помоги мне! – проурчал я. – Помоги мне бежать! Он совсем близко!

Брат подоткнул мне одеяло под подбородком и грустно улыбнулся:

– Успокойся, Бэлл. Отдохни. Мы в лодке, никто тебя не преследует. Мы плывём по Дорнонии до Аржантаты. Ты будешь в безопасности у Тигерномагля и останешься там, пока не поправишься.

Рядом с ним я улавливал беззвучное присутствие Сумариоса. Он сидел, поджав ноги, с копьём на коленях и пристально вглядывался в левый берег реки. Борт лодки закрывал мне обзор, но я смутно догадывался, что он там высматривал. Брат, должно быть, думал, что воин опасался врагов, но, благодаря дару прозрения, которым наделили меня страдания, я увидел истинную природу его беспокойства. В нескольких саженях от нас реальность переносилась в другое время. Зимний лес склонил заиндевевшие ветви над летней рекой. Меж густыми клубами тумана и оцепеневшими деревьями три щупленьких создания отчаянно неслись вдоль русла. Самый высокий из беглецов был бедняком в лохмотьях, двое поменьше – сопливыми мальчишками. Чудовищная опасность настигала их. В мерных ударах весла, в плеске волн, бившихся о корпус шлюпки, я чувствовал, как от исполинских прыжков сотрясалась твердь. И снова закрыв глаза, я попытался вырваться из лихорадочных объятий сновидения; из последних сил старался оторваться от чудовища. Ничего не помогало. Лодка начинала исчезать, лёд сковывал бегущие воды, могильный холод снова кусал за бока. Я вновь принялся бежать с того места, где остановился.

– Держись, – в ужасе визжал Суобнос. – Вот уже и стада. Мы приближаемся к Гариссалю!

Хрипя от мороза и пошатываясь, я бежал в хвосте нашей тройки. Крик бродяги как-то странно прозвучал в ушах, возможно потому, что мочки горели от холода. Вокруг ничего не изменилось: голый зимний лес по-прежнему тонул в студёном тумане. Перед глазами не было ничего похожего на загон для скота или даже на луг – лишь укутанные блёклой дымкой стволы и ветви поваленных деревьев, переплетённые корни. И всё же я услышал, как брат крикнул:

– Ого! Они повсюду! По всему лесу!

– Не приближайся к ним! Не трогай их! – орал Суобнос, не замедляя бега.

И тогда, пусть сквозь слёзы, но я их увидел. Они неподвижно замерли в тумане. Их можно было принять за сухие деревья или валуны, но в промёрзшем воздухе над ними поднимались лёгкие клубы пара. Сквозь него я смог разглядеть только неподвижные очертания разношёрстных силуэтов. Причудливое стадо, расположившееся на поляне, мирно поглядывало на нас. В нём были массивные зубры, буйволы и бизоны, а также изящные олени и грациозные лани, коренастые пони, которые были помельче кельтских лошадей. Поражённые этим необычным заповедником, мы без сомнения остановились бы здесь в другое время, но позади сотрясал землю Таруос, и на последнем издыхании Суобнос тащил нас вперёд.

Сквозь туманную дымку проступила грубая изгородь, огораживавшая поляну от леса; косо посаженный частокол щетинился трофеями. Наспех срубленные, даже не окоренённые кругляки были увешаны медвежьими и волчьими черепами, тушами оленей и бычьими головами с прямыми или изогнутыми рогами. Тут и там, среди пригвожденных скелетов можно было различить умбон примятого щита, выщербленное лезвие меча, пучок гнилых копьев. Под морозным узором это старое оружие было сплошь покрыто ржавым налётом.

Несмотря на простоватый вид, забор был внушительный. Чтобы не терять времени понапрасну, пытаясь через него перелезть, ещё сотню шагов мы во весь дух неслись вдоль ограждения. Очень скоро показалась брешь. Два могучих дуба служили живым окаймлением просторного дверного проёма; с обеих сторон частокол опирался на их вековые фусты. Над порогом, переплетённым корнями деревьев, ветви были обломаны, чтобы высвободить место для весьма высокого крыльца. С соседних веток свисали жуткие гроздья: дюжины человеческих черепов болтались на них, словно огромные гирлянды. Большинство из них были со следами значительных повреждений: с проломленными лбами, отвисшими челюстями, пробитыми темечками или с разбитыми надбровными дугами. К этим мрачным подвескам слетелись стаи ворон, похожие на чёрную кружащуюся листву.

Одним прыжком мы перемахнули через этот зловещий порог. Тропа повела нас к открытой площадке, трава на которой была прибита морозом. Стена, казалось, сдерживала лес. Как ни странно, именно внутри этого замкнутого пространства вдоль частокола пролегал глубокий ров. Хотя он и был довольно широкий, все же не являлся оборонительным сооружением. Нам сильно повезло, что мы попали сюда в разгар зимы, потому что огромная канава оказалась выгребной. Летом мы, несомненно, задохнулись бы от зловония: сотнями туда были выброшены разорванные на части туши крупных животных. В страшном беспорядке там валялись кучи костей, гниющие конечности, проколотые грудины, обглоданные позвоночники. На эти раздробленные останки мороз накинул тонкое лоскутное одеяло, искрившееся кристалликами соли.

Пройдя мимо груды трупов, мы рванули к центру поляны. Меня поразил запах: в морозном колючем воздухе веяло жжённой древесиной и жареным мясом. Он доносился из огромной костровой ямы, где угли всё ещё тлели под слоем пепла. Позади, в туманной дымке, прорисовывался округлый приземистый холм. Призрачные очертания огромной коряги, на которую опиралась телега со сломанной осью, добавляли мрачности этому жуткому месту.

Какой бы зловещей ни была эта поляна, она не остановила Таруоса. В погоне за нами он громко топал вдоль ограды. Дважды с чудовищной силой ударял по заграждению, ломая частокол, отчего трофеи лавиной сыпались наземь. Каждый толчок сопровождался яростным рёвом, затем грохот покатился в сторону входа. Мы остановились на мгновение, чтобы отдышаться, в надежде, что наш преследователь пойдёт на попятную. Но Таруос не замедлил свой бег. Над зубчатой кромкой забора мы замечали, как сильно сотрясалась крона какого-нибудь дерева и с хрустом ломался его ствол.

– Твоя уловка не сработала! – заныл брат. – Он не боится этого места!

– Не может этого быть! – простонал Суонос. – Мы же в самой пасти волка!

– Не знаю, где мы, но мы тут надолго не задержимся!

– Нет, нет! – простонал бродяга. – А, была не была! Придётся разбудить владыку Гариссаля!

Он повернулся к бесформенному пригорку, наполовину скрытому в тумане, и, молебно сложив руки, призвал:

– Властелин Зверей! Властелин Сильных мира сего! Прошу, защити нас!

Ответа не последовало. С частокола, оглушительно каркая, разом разлетелись все вороны. Между деревьями, окаймлявшими вход, появилась исполинская громада. Туман всё ещё скрывал его от наших глаз, но в смутных очертаниях просматривалось нечто чрезвычайно огромное, занимавшее всё пространство между стволами. Его дыхание порождало шквал сильного ветра, а каждый шаг разбивал мёрзлую землю.

– Он идёт! Он идёт! – надрывался брат.

– Властелин Сильных, заклинаю тебя! – провозгласил Суобнос. – Услышь мой глас, вними моей мольбе! Я – старый странник! Я – безумец, что глаголит истину! Я – заплутавший проводник! Я – певец, я – чтец, я – тот, кто призывает духов! Огмиос, я пришёл к тебе с большой бедой! Я взываю к твоему благородству! Я взываю к твоему могуществу! Я взываю к твоему превосходству! Не бросай меня на погибель в твоей собственной обители!

Голос Суобноса всё ещё дрожал от неминуемой беды, но он изменился. Его испуганный тон приобрёл величественную и властную интонацию, проникнутую таинственным духом. И тут случилось нечто необычное. Холм посреди пустоши вздрогнул. Он глубоко вздохнул, подобрал под себя свои склоны, выпрямился и громко, словно кто-то трубил в рог, принялся возмущённо бурчать.

– Какая наглость! – проворчал невероятно низкий голос. – Я спал, как сурок! Ты, что ли, забыл законы приличия, бесноватый?

В центре площадки больше не было кургана, теперь там сидел тучный великан и зевал так, что щёлкала челюсть. Мы с братом тоже раскрыли рты, но по другой причине. На краю поляны чудовище, преследовашее нас, наконец-то остановилось.

Повелитель Гариссаля не был человеком. Сидящий на своих огромных ягодицах, он уже был выше любого всадника. Он сонно потянулся, раскинув мясистые руки на длину двух длинных копьев, и воздух наполнился удушающим зловонием.

– Да воздастся тебе! – воскликнул Суобнос. – Ты оказал мне любезность, ответив на мою мольбу!

– Хватит уж угодничать! Скажи лучше, зачем побеспокоил меня?

– Увы! Я не посмел бы это сделать без необходимости. Эти два мальчика по чистой глупости разъярили Таруоса. Он преследовал нас до самых твоих земель. Вот почему мы пришли к тебе и просим защиты.

Заметив наше присутствие, великан взглянул сверху на меня и брата. Невероятных усилий мне стоило не сделать шаг назад. Властелин Гариссаля был не только огромным и пузатым, но ещё и неимоверно уродливым. Простая туника, сшитая из двух грубо обработанных шкур зубров, плохо скрывала его жирные складки. Он был немного горбат, и его голова, казалось, была насажена прямо на толстую грудь; опухшее лицо заросло густой спутанной бородой; высокий лоб шелушился, и это выглядело как неудачно выполненная друидическая тонзура, пара завитков седых волос спадала на его огромные плечи. Из-под засаленных прядей виднелись сильно торчащие уши, из которых выбивались пучки рыжих волос.

– Ого-го! Красивые козлятки! – прогремел огр, улыбаясь нам ужасающей улыбкой, ибо его нижняя губа свисала, обнажая засаженные коричневыми клыками дёсны.

Затем он выпрямился и повернулся в сторону входа на поляну, где в нерешительности замерла монументальная громадина, преследовавшая нас. И к нашему великому ужасу, владыка Гариссаля махнул ему рукой.

– Таруос! – позвал он. – Входи! Милости прошу!

Мы с Сегиллосом взвизгнули от возмущения и ужаса. Суобнос принялся его укорять. Но было уже слишком поздно: Таруос снова зашагал к нам навстречу. Он пересёк порог, раздувая носом разделявшие нас клубы тумана.

Сначала мы увидели его рога, изогнутые вокруг квадратной, как крыльцо, морды; они были толще кольев. Позади колыхалось огромное тело: всклокоченная холка, горб на спине, толстый, свисавший до колен подгрудок, и покрытые густой шерстью голени над сильными, как наковальни, копытами. Его рыжая шкура была покрыта сверкающим льдом, и от всей туши пыхало жаром, как от огромного угольного костра. Чудовище оказалось быком, но быком немыслимых размеров, вышиной с дом, в девять раз тяжелее, чем лучшие из наших породистых быков. На голове у него был признак божества: прямо надо лбом, окаймлённый пучком волос, торчал мощный третий рог. Налитые кровью чёрные глаза беспорядочно вращались, а из ноздрей разъярённого зверя валил пар. Он выглядел, как ходячая гора: от каждого его шага содрогалась земля. При его приближении до нас донеслось мускусное зловоние.

– Добро пожаловать в Гариссаль, Таруос, – буркнул великан. – Ты, кажется, устал от долгой погони: ты запыхался, и твоя шкура покрыта льдом. Располагайся! Отдохни! Погрейся у моего очага! Увы, мне нечем угостить тебя, но, если душа к тому лежит, выбери одну из моих тёлок и насладись ею вдоволь!

Голос Повелителя Сильных звучал с хрипотцой и выражал устрашающее радушие. Он пробирал нас до самых костей, словно позыв медного горна, и всё же его говор имел забавный недостаток: великан шепелявил. Таруос же, похоже, совершенно не хотел отдыхать или осеменять корову. Он шёл прямо на нас, сердито размахивая мордой.

– Ты выглядишь расстроенным, – заметил хозяин Гариссаля. – Как я понимаю, у тебя с этими оборванцами произошло какое-то разногласие? Не сомневаюсь, что твоё недовольство оправданно, Таруос; но ты здесь, в моем владении, по моему приглашению. Если в моей обители ты позволишь гневу выйти наружу, то оскорбишь меня. За её стенами поступай как вздумается. Но здесь, из уважения ко мне, умерь свой пыл. Этих коротышек ты и пальцем не тронешь!

Потчевать разъярённого быка такими сладкими речами мне показалось весьма неуместным. Чудище, вероятно, не вняв ни единому слову, уже почти добралось до нас. Нужно было удирать со всех ног, но сила, исходившая от Таруоса, погрузила нас в состояние гипноза.

– Довольно! – рявкнул великан. – Ты, что ли, не слышишь меня?! Так дело не пойдёт!

Повелитель Гариссаля поднялся, и его огромное пузо затряслось. Своей лысой башкой он доставал до крон деревьев. Его толстенная нога с ногтями, забитыми грязью и мхом, приземлилась как раз между нами и быком. Тогда Таруос отступил на шаг, но лишь для того, чтобы воинственно выставить вперёд рога.

– Ты осмеливаешься бросать мне вызов? – взревел хозяин. – В моём собственном владении?

Тарус ответил оглушительным мычанием, от которого зазвенело в голове. Из его ноздрей, словно из кузницы, валил пар, а по жёсткой щетине бороды длинными струйками стекала слюна.

– А ну-ка повтори!

Новый рёв, еще более яростный, заставил нас съёжиться от испуга и зажать руками уши. Положив руки на жирные бёдра, Повелитель Сильных ответил ему громким смехом, от которого его пузо и ягодицы заходили ходуном.

– Ты бросаешь мне вызов, Таруос! Ты бросаешь мне вызов! – прогремел он. – Ах! Спасибо за этот миг славы!! Только попробуй снова запугивать меня, и ты дождёшься! Я схвачу тебя за рога и сверну тебе хребет! Я все ноги тебе переломаю! А когда пробью твой одеревенелый затылок, оторву голову и насажу её на частокол среди других трофеев! А ну-ка, давай ещё разок! Я только этого и жду!

Таруос тряхнул головой, стал рыть копытом землю, но рёв его стал уже не таким сильным. Властелин Гариссаля принялся потешаться над ним.

– Вот-вот! То-то же! Как я погляжу, ты идёшь на попятную. Ты прекрасно знаешь, кто здесь хозяин!

И то была чистая правда. Со вздохом презрения трехрогий бык развернулся. Медленной поступью он двинулся к ограде. На пороге он на миг остановился, повернул к нам свою упрямую морду, бросив на нас злобный взгляд. Затем с притворным безразличием растворился в тумане. Под густыми ветвями деревьев он в последний раз громко и вызывающе взревел, но топот его копыт в застывшей роще раздавался всё дальше и дальше.

Повелитель Гариссаля, грубо усмехнувшись, хлопнул в ладоши:

– Ах! Ну что за трусливая тварь! Даже биться не стал!

Суобнос, в порыве чувств, принялся благодарить великана. Повернувшись к нам, он потряс толстым, словно дубина, пальцем.

– Нюни-то не распускай, Рогоносец. Тебе ещё повезло, что я узнал тебя, несмотря на твою убогую свиту… В противном случае я бы расплющил вас и бросил останки на растерзание быку.

Он почесал бороду, в которой застряли объедки и обломки костей.

– К слову, если ты побеспокоил меня из-за какого-нибудь пустяка, я, пожалуй, ещё мог бы так поступить. Вы послужили бы вполне сносным украшением перед входом в мой дом. Но вначале поговорим.

Пузо его было таким огромным, что он с большим трудом смог присесть, подвернув ноги, от этого его туника непристойно задралась, оголяя мясистые бёдра. Он небрежно опёрся о большой пень, находившийся под рукой, и тот едва не рассыпался. Жестом он предложил нам сесть на землю. Под собой мы почувствовали влажную и тёплую почву, разогретую пламенем костра.

– Надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло, Рогоносец, – снова начал великан. – Чтобы оказать тебе услугу, я бросил вызов Таруосу. О! Конечно же, сам хвастун меня не пугает! Но ссора с его тремя спутницами, согласись, может привести к ненужным последствиям. Ты прекрасно знаешь, что в них кроется нечто большее, чем птичье чириканье и журавлиное тщеславие. До сегодняшнего дня я не переставал надеяться приручить одну из них, снять с неё перьевой наряд и насладиться прекрасным, теплым телом девушки, скрывающейся под маской цапли. К сожалению, после всего происшедшего заполучить ее будет трудновато. Поэтому теперь я хочу услышать от тебя, из-за чего я оказался в столь незавидном положении.

Суобнос, взвешивая каждое слово, стремился придать своей речи осторожный и угодливый характер. Людоед косо смотрел на него, почёсывая брюхо. Трудно было представить, что эта «куча жира» рассчитывала завоевать женские сердца, даже если они и были тремя сварливыми пташками. И всё же этот обольститель обладал глубоким приятным голосом, который из-за своей шепелявости, следует признать, немного раздражал. Так, несмотря на сильнейшую усталость и все переживания, на меня нашло озарение. Я понял, с кем мы имеем дело. Поскольку Суобнос уже собирался вежливо заговорить с этим извергом, я опередил его и закричал, тыча в великана пальцем:

– Я знаю, кто ты такой! Это ты похитил Энату!

Великан поднял косматые брови, удивлённый тем, что на него набросился какой-то заморыш.

– Кого-кого?

– Никого! – поспешно вмешался Суобнос. – Не обращай внимания на этого сорванца, он очень плохо воспитан.

К сожалению, брату моя идея пришлась по душе, и он тут же добавил:

– Ну конечно же! Это ты заманил Энату в ловушку! Отвечай нам, что ты с ней сделал?!

– Я? Заманил в ловушку? – прогремел великан. – Какая дерзость!

– Да вы с ума посходили? – пробормотал Суобнос, злобно поглядывая на нас. – Владыка Гариссаля вам жизнь спас, а вы в благодарность клевещите на него?

– Но Бэлл прав! – возмутился Сегиллос. – Этот тип – большой неуклюжий развратник! Он огромен, ты его боишься, и он поговаривает о том, как бы покуролесить с журавлицами! Это точно он!

Предупреждение старого товарища должно было охладить мой пыл, но Сегиллос подтвердил мою догадку, а я не хотел выглядеть трусливее младшего брата и продолжил стоять на своём. Смотря Властелину Сильных прямо в лицо, честно говоря, было бы правильней сказать, что я косился на него снизу вверх, да ещё и встав на цыпочки, бросил ему:

– Да-да, конечно, это ты! Толстый развратник! Что ты сделал с Энатой?

Огр закатил свои большие выпученные глаза:

– Но откуда же мне знать? Я эту вашу Энату даже не встречал.

– Лжец! Ещё как встречал! Это та девушка, которую ты сцапал в камышах.

– Что с того? Красивых девиц, которых я милова́л в тростниковых зарослях, – пруд пруди, всех и не упомнишь.

Для двух желторотых юнцов, которые ещё и жизни-то не знали, такое рассуждение стало неожиданностью, и от этого аж перехватило дух. Суобнос, воспользовавшись моментом, взял ситуацию в свои руки.

– Умоляю тебя, Повелитель Сильных, не обращай внимания на заносчивость этих юнцов! Ты достаточно мудр, чтобы понять, что они ещё всего лишь дети. Убереги их от беспричинного гнева. Эта болтовня, словно щебет зябликов, хоть и режет слух, но вреда не наносит. Будь снисходительнее: отвечать на это было бы ниже твоего достоинства!

– Золотые слова, – усмехнулся великан. – Хоть ты и странствуешь с какими-то пустоголовыми балаболами, я вижу, что ещё не совсем выжил из ума и не растерял всю свою храбрость!

– Да воздастся тебе за милосердие! – радостно воскликнул бродяга, растягивая губы в двусмысленной улыбке.

– Приятно снова встретить того, с кем можно поговорить, – прогремел Властелин Зверей, – хотя я знал тебя ещё тем повесой, да и компания твоя была поприятнее. Прежде чем начать расспросы, обычаи велят попотчевать вас, дабы вы восстановили силы; но я вытащил тебя из переделки, Рогоносец, и ты теперь мой должник. Поэтому позволь мне настоять. Я хочу знать, из-за чего ты впутал меня в эту переделку с Таруосом.

– Поверь, я этого совсем не хотел. Тебе только что докучали своим пустословием эти два шалопая, что увязались за мной. Увы, но у них слишком длинные языки, и они умудрились нахамить ещё и трём сестрам…

– О, если эти пустобрёхи были так же дерзки с ними, как и со мной, то я легко могу представить их гнев. Теперь-то я понимаю, отчего так распалился Таруос. Но скажи-ка мне всё-таки, что это за сорванцы и что они тут с тобой делают?

– Ох, это здешние жители, я терплю их по доброте душевной.

– Дети местного королевства, говоришь? Но с какой стороны леса?

– Ну, скорее, со стороны полей.

– Но зачем ты водишь их в лес?

– Я пытаюсь обучить их кое-чему. А это не так легко. Сам видишь – худые семена!

– Они должны быть какими-то особенными, чтобы ты лично взялся их учить.

– Ничего подобного. Они всего лишь отпрыски одной несчастной вдовы. Я оказываю ей эту услугу, потому что она была благосклонна ко мне.

– Гостеприимство бедной вдовы?

Великан громко расхохотался, хлопая себя по ляжкам.

– Так! Я отлично понимаю, о чём ты!

– Ничего тебе не понятно, – нахмурился Суобнос. – Я уже не такой прыткий, как бывало, и не бегаю за двумя зайцами одновременно.

– Ну надо же? В самом деле? Но разве непостоянство твоей супруги не дает тебе для этого всех оснований?

– Не втягивай сюда мою жену, пожалуйста.

– Жаль, очень жаль. Такая красивая наездница, и скачет без седла!

Властелин Сильных жадно облизал свою отвисшую губу.

– Ох! Уж поверь мне, если бы она не скакала так быстро…

– Я бы давно уже её поймал, – пробормотал Суобнос.

Верзила громко рассмеялся, сощурив от распутства свои глаза.

– Но тогда, – продолжал он, – если мать этих сорванцов даёт тебе лишь кров, за что ты ей так благодарен?

– Я старею. Становлюсь доброжелательным.

– Настолько, чтобы посвятить себя двум невоспитанными мальчишкам?

– Сам же видишь, что у меня сейчас тяжёлый период…

– Настолько, что решился доверить мне свою судьбу. И всё же я хорошо тебя знаю, старый бродяга. У тебя в запасе немало уловок, и ты обладаешь особым даром предвидения. За твоей дружбой с этими бездельниками что-то кроется…

– Конечно! – воскликнул брат, уловив подходящий момент. – Мы помогаем ему найти его жену, а взамен он поможет нам вернуть Энату.

Даже не удостоив его взглядом, исполин кивнул в сторону Суобноса.

– Ну что я тебе говорил? Я защитил их от возмездия Таруоса, но эти шкодники меня нисколько не боятся. Ты что-то скрываешь от меня, рогоносец. Эти проказники представляют из себя нечто больше, чем кажутся.

– Возможно, в них есть что-то, что я утратил, – согласился странник. – Они глупы, но бесстрашны.

Повелитель Сильных посмотрел на нас своим косым взглядом.

– Тебе стоило бы их опасаться, – пробурчал он. – Они могут принести тебе серьёзные неприятности.

– Ох, они вырастут. Наберутся ума.

– Тем не менее они уже навлекли на тебя беду.

– Как будто у меня и без них седых волос мало…

– К счастью, я помог тебе в трудную минуту.

– Да воздастся тебе за великодушие.

– Ты очень любезен, Рогоносец, но не забывай, кто я есть! Я сам ещё тот болтун и не позволю рассчитаться с собой лишь словами.

– Ах! Моя благодарность – не просто слова: я вкладываю в них всю свою признательность!

– Рад это слышать. Так мы сможем быстро заключить соглашение.

– Какое соглашение? Я не уверен, что понимаю тебя…

– Да перестань! Ты прекрасно понимал, что делаешь, прося моей защиты. Ты разбудил меня, Рогоносец, в самый разгар зимы. И от этого мне совсем не радостно, мой друг, не говоря уж о моих сердечных похождениях, которые оказались под угрозой…

– Приношу тебе самые искренние извинения.

– И я охотно их принимаю. Именно поэтому попрошу у тебя взамен лишь сущий пустяк.

– Ты сама щедрость, Повелитель Сильных. Однако ты же видишь, в последнее время мне приходилось не сладко, не уверен, что могу хоть что-то тебе предложить…

– Не волнуйся: то, что я у тебя попрошу, не превысит твоих возможностей. Более того, я даже окажу тебе новую услугу…

– Не хотелось бы слишком тебя беспокоить.

– Ну, до этого ещё далеко. Я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку. Отдай мне этих двух желторотиков.

У Суобноса осунулись плечи, словно случилось то, чего он так давно опасался. Мы с Сегиллосом вскипели от негодования.

– Не понял!

– Чего?

– Ты совсем, что ли?

– Мы не рабы!

– Мы не принадлежим этому бродяге!

– Мы сыновья Сакровеза!

– Мы – племянники Верховного короля!

Великан хитроумно улыбнулся нам из-под своей взлохмаченной бороды. Он нисколько не был удивлен.

– Ха-ха! Рогоносец! Я так и знал, что ты что-то от меня скрываешь.

Суобнос был подавлен. Усталым движением руки он попытался остановить нас, но это было совершенно безрезультатно, так как мы по-прежнему продолжали ругаться от возмущения. Затем, выбрав нужный момент, он снова заговорил.

– Мальчики… Ты просишь у меня слишком многого, Властелин Зверей.

– Да хватит уже! Ты привел их прямо ко мне! Все и так уже сделано.

– Но они не мои.

– Кто отважится оспаривать их? Особенно здесь, в моем доме…

– Но что я скажу их матери?

– Ну, сказку, например, вроде той, что ты когда-то сочинил для старой Банны.

– Ох, нет! Нет! Второй раз не буду!

– Боюсь, однако, что у тебя нет выбора. Что еще ты сможешь мне предложить?

– Не мог бы ты с моим долгом немного погодить? Уверен, что через пару пятилетий дела у меня пойдут намного лучше…

– Прибереги эту уловку для кого-то другого, старый болтун!

– Если задолжал – расплачивайся!

– Но эти сорванцы нужны мне самому, без них я как без рук!

– Зачем это? Не можешь без шалостей?

– Нет. Чтобы искать мою супругу.

Огр озадаченно выпучил глаза и почесал затылок.

– Чтобы искать жену? Чем же, чёрт возьми, они могут помочь? У этих двух поскребышей еще и бородёнка пушком не покрылась! Если хочешь приманить красавицу, лучше прихвати с собой хорошенького жеребёнка.

– Я делаю, что в моих силах. Я только-только начал снова собирать своё стадо… Если ты отберёшь этих пострелят, мне придётся начинать всё заново!

– Не велика потеря.

– И всё же! Я устал от одиночества. Не мог бы ты согласиться на более подходящие условия…

– Я и так уже пошёл тебе на уступки!

– Мне действительно нужны эти мальцы, но я признаю, что перед тобой в долгу. Поэтому предлагаю тебе следующее: разрежем яблоко пополам. Возьми младшего, а я оставлю себе старшего.

На мгновение эти слова обескуражили нас. Затем мы одновременно набросились на Суобноса, колотя и осыпая его всякими ругательствами. Рухнув на землю под нашим натиском, бродяга стал защищаться обеими руками. Пока мы ногами пересчитывали ему рёбра, Повелитель Сильных невозмутимо смотрел на потасовку.

– Вот честное слово, Рогоносец, не понимаю я, что ты нашёл в этих пройдохах.

– Я привязался к ним… Ой!.. Эти проказники… Ай!.. Скрашивают мою старость…

Владыка Гариссаля неодобрительно вздохнул.

– И всё-таки ты преувеличиваешь, – рявкнул он. – Тебе не следует позволять столько вольностей на людях… Стыдно мне теперь из-за всей твоей лести. Ну да ладно, хорошо, твоя взяла! Соглашусь на младшего.

Хорошенько разогревшись ударами, которые раздавал Суобносу, я повернулся к Повелителю Сильных и завопил:

– Ни за что на свете!

Огр внимательно поглядел на меня.

– Что значит ни за что на свете?

– Не смей трогать моего брата!

– Но никто не спрашивает тебя, молокосос.

– Не вздумай даже приближаться к нему! – настаивал я.

– А то что?

– А то тебе придётся иметь дело со мной!

Громкий смех великана прокатился над зимним лесом, словно летний гром. На опушке леса мириады ворон испуганно взмыли в небо.

– Ах! Я начинаю понимать тебя, Рогоносец, – согласился людоед, утирая слёзы от смеха. – Эти сорванцы – ну просто умора.

Наклонившись, он указал на меня выщербленным ногтем.

– Но они действительно очень плохо воспитаны, – добавил он. – Малец, бросать вызов хозяину – крайне невежливо.

– Я ни о чём тебя не просил! Оставь моего брата в покое!

– Какой настырный! Ты ведёшь себя непристойно, сын Сакровеза. Гостеприимство – священный долг, который надобно выполнять как хозяину, так и гостю. Тебе следует проявить уважение.

Он кровожадно улыбнулся, обнажая остатки пищи, застрявшие у него в зубах.

– Тем не менее я восхищаюсь твоим мужеством, поэтому я научу тебя сейчас кое-чему. Люди благородного происхождения не вызывают друг друга на бой, находясь в гостях. Зато хорошее образование приучает их к различного рода играм. А вот в рамках невинной забавы ты можешь посостязаться с хозяином или гостем. Поскольку ты «благородных кровей», то я предлагаю тебе сделку. Давай сыграем на твоего брата. Это позволит нам помериться силами, не отступая от обычая.

– Если я выиграю, ты оставишь нас в покое?

– Клянусь. А если проиграешь, брошу вас обоих в котел.

На миг я задумался, уверенный, что он замышляет нечто коварное. Суобнос, которому пока удавалось сдерживать Сегиллоса, вмешался и сказал вполголоса:

– Вспомни, Белловез. Я говорил вам, что он ленив, и что его красноречие еще опаснее его силы. Позволь мне сделать это по-своему; не позволяй ему затянуть тебя в эту игру…

Сказанные шёпотом слова помогли мне решиться. Я был слишком зол на нашего старого друга за его предательство.

– Хорошо, – бросил я Властелину Зверей. Я буду состязаться с тобой.

– Замечательно! – обрадовался великан, а брат обрушил на Суобноса очередную порцию подзатыльников.

– Во что ты хочешь сыграть?

– В благородную игру, конечно.

– В какую такую благородную игру?

– Ну, например, в игру умного дерева. Хотя, хм… Было бы нечестно с моей стороны предлагать её тебе. Там очень сложные правила.

– Мы могли бы посостязаться в беге.

– В беге? Что ещё за чепуха… Это так банально, и было бы уместно лишь в случае состязаний на упряжках. Я мог бы запрячь пару зубров, но что-то я не вижу здесь твоих лошадей, сын Сакровеза. Нет, нет, нам нужно что-то более подходящее…

Его воспалённые очи заискрились лукавыми искорками.

– Вот, всё! Придумал! Игра в зелёного человечка прекрасно подойдёт!

– Ой нет! Только не это! – простонал Суобнос.

– Что это за игра в зелёного человека? – спросил я.

– Игра как раз под стать тебе, сынок Сакровеза! С простыми правилами, проверяющими отвагу противников.

– Прошу тебя, Белловез, – проскулил Суобнос, – откажись!

– Звучит не так уж и плохо, – хорохорился я, игнорируя бродягу. Как в неё играть?

– Игра в два раунда. Соперники становятся лицом друг к другу. Им строго запрещено двигаться: тот, кто уклонится – проиграл. Каждый игрок выбирает себе оружие. Первый игрок наносит удар своему сопернику; если тот всё ещё в силах ответить, то бьёт его в ответ. Если ни один из игроков не отступил, победителем становится тот, кто всё ещё стоит на ногах. Если оба соперника устояли на ногах до конца поединка, то ничья.

– Твоя игра не так уж справедлива. Ты намного сильнее меня!

– Но я и намного больше. Значит, ты едва ли сможешь по мне промахнуться. И чтобы доказать честность моих намерений, я даже готов предоставить тебе право первого удара. Видишь, насколько я справедлив. Итак, согласен ли ты?

– Не будь глупцом, Белловез! – умолял Суобнос. – Не принимай этот вызов. Игра игре рознь, а в этой последствия будут необратимы!

По правде говоря, я и без вразумлений бродяги понимал, что был в большой опасности. Мне приходилось выворачивать шею, чтобы взглянуть Властелину Гариссала в лицо, и, несмотря на мое невежество, от его огромной фигуры исходила такая сила и такое жуткое зловоние, что я физически почувствовал приближение неминуемой гибели, хотя Властелин Зверей даже не поднимал на меня руку. Однако я был всё же не таким пустоголовым, как считали оба обитателя леса. Более или менее усвоенные уроки военного искусства Сумариоса всё ещё были при мне; и особенно та мудрая речь, что он произнёс во время моего первого боя: «На поле боя ты так же, как сейчас, можешь столкнуться с врагами, куда сильнее тебя, более многочисленными и лучше вооружёнными. Представь, что будешь ранен могучим противником. Представь, что будешь пешим, пока они атакуют тебя с колесницы. Как поступит человек благородных кровей, Белловез? Рассядется, как квашня, и будет ныть, что это несправедливо?» К тому же у меня в голове роились сказания Альбиоса, в которых дети, такие как малыш Бинни или бесстрашный Кунокоилос, сражались с чудовищами и ведьмами. Если я хотел быть достойным своего рода, отступить я не мог. На самом деле я понял, что вся моя жизнь, даже если она бы внезапно оборвалась под пятой Властелина Сильных, была лишь частью игры в зелёного человечка.

– Что бы ты ни говорил, ты всё равно в выигрыше, – произнес я, пытаясь смерить взглядом Владыку Зверей. Тем не менее я соглашусь играть против тебя. Но при одном условии: если я выиграю, то хочу более высокую награду.

– Ты вздумал рядиться со мною? Наглости тебе не занимать! И что же ты ожидаешь от своей победы?

– Ты не только оставишь нас с братом в покое, но и вернёшь нам Энату!

– Думаешь, оно того стоит? Я её почти не помню, к тому же, если между мной и этой красавицей промелькнула искорка, то сейчас это уже взрослая женщина. Куда же ты определишь её, малец?

– Верну её родителям!

– Не думаю, что это очень хорошая идея. Она уже не в том возрасте, да и захочет ли назад. Уверен, что у неё уже совсем другая жизнь. Твоя просьба отнюдь не кажется мне разумной, но я не отклоняю её целиком. Вот что я предлагаю: если выиграешь, я найду эту Энату и пришлю тебе послание, чтобы пролить свет на её судьбу. Я торжественно обязуюсь это сделать. Принимаешь ли ты такие условия?

Я скорчил недовольную гримасу, но проворчал:

– Да, так пойдёт.

– Итак, напомню, на что играем, чтобы потом не было споров. Если я выиграю, я «приготовлю» вас обоих, как мне вздумается. Если проиграю, то верну вам свободу и передам тебе весть об Энате, как только отыщу её. Всё так?

– Да, я согласен.

– Вот и прекрасно. Ну что ж, сыграем?

– Сыграем.

– Великолепно! Ну, начинай.

Я нанёс удар без колебаний. Владыка Гариссаля возвышался прямо надо мной. Взмахнув охотничьим дротиком, я бросил его в лицо, нацелившись прямо в зеницу ока. Промахнуться я не мог, и, каким бы тщедушным не был, всё же имел достаточно сил и сноровки, чтобы лишить его глаза.

Великан выполнил правила игры: он не поднял руку, чтобы отбить копьё, даже не отвёл голову в сторону. Я ранил его прямо в лицо; но было ли то его уловкой или непроизвольным движением, он моргнул в этот момент. Моё копьё воткнулось в его веко, навесив ему уродливый заусенец.

– Ха-ха! Хороший бросок! – прогремел Владыка Гариссаля.

Зажав копьё двумя пальцами, он попытался извлечь его. Наконечник прочно засел в складке кожи; выдёргивая дротик, он сильно оттянул веко. Когда же железный дротик всё же вышел, по морщинам у глаза потекла струйка крови, а в глазу заблестела слеза.

– Да, и правда отличный удар, – радовался он, избавившись от копья. – Ты храбр, и рука твоя крепка, сын Сакровеза. Приятно иметь сильного соперника!

Оперевшись руками на раздутые венами ноги, он склонился надо мной, накрыв своей тенью.

– Теперь мой черёд! – прогремел он радостным голосом.

– У тебя нет оружия, – заметил я, полагая, что сострил. – Это не по правилам.

– Кто сказал тебе, что у меня нет оружия?

Одной рукой он ухватился за пень, на который облокачивался. Дернул раз – и земля затряслась у нас под ногами. Дернул другой – и от выдернутой коряги веером в разные стороны разлетелись мелкие камешки и комья земли.

– Видишь, всё по правилам! – рассмеялся великан.

Он начал раскручивать эту огромную палицу, которая с воющим звуком рассекала туман, осыпая нас щебнем.

– Не забывай, сын Сакровеза! Если пошевелишься – проиграешь!

Он занёс пень очень высоко, прямо над моей головой; завороженный этим губительным зрелищем, я неотрывно смотрел на него.

Я не шелохнулся.

На протяжении следующих ночей мы варились в котле Гариссаля.

Пылающий огонь подогревал бронзовое днище, вызывая закипание воды, которое обжигающими волнами обдавало моё тело. Барахтаясь в клокочущем котле, я чувствовал, как варилась плоть. Я тщетно пытался кричать: огненная жидкость обжигала горло и пожирала правый бок. После лютого мороза в лесу эта адская печь была невыносимой мукой. Моя душа, не в силах укрыться от этой лихорадки, металась в полыхающем теле, словно овца в трясучке, и стремилась вырваться наружу.

Порой под воздействием бурлящего потока я ненадолго выныривал на жирную поверхность, наслаждаясь сладким ароматом свежего воздуха. Неясные тени склонялись надо мною. Иногда это был едва заметный в полутьме силуэт матери, и я пытался вымолить прощение за проказу, которую не мог вспомнить. Иной раз я сжимал в объятиях пьяную братию воинов, которые орали и смеялись; тогда я опирался локтями на край раскалённого котла, как на край кадки, в которой принимал приятную ванну. Варево, в котором я тушился, было густым, как кровь; а меж коленями отрезанная голова кобылы дико вращала глазами. Лишь однажды я разглядел Сегиллоса и Сумариоса, обеспокоенно склонившихся надо мной. Брат выглядел высоким и сильным; на его лице красовалась татуировка, которую я раньше не видел.

– Прости, Бэлл, – сказал он. – Мне надо уходить, это приказ Комаргоса и Амбимагетоса. Теперь, когда война окончена, они хотят, чтобы я предстал перед нашим дядей.

– С Сеговезом всё будет хорошо, – добавил Сумариос. – Я заставил Суагра и Матуноса поклясться, что они будут присматривать за ним в Аварском броде. Я же остаюсь с тобой, Белловез. Буду ждать, пока ты восстановишь силы.

Я не понимал смысла этих слов. Я не нуждался в исцелении, нужно было просто вытащить меня из этого котла. Увы, круговерть снова поглощала меня, прежде чем я находил достаточно сил, чтобы позвать на помощь. И тогда я вновь погружался с головой во всепожирающую пучину.

Пришло время, когда обед был готов. Владыка Гариссаля перестал подбрасывать поленья в костёр.

Котёл начал остывать…

Я открыл глаза, вокруг царил приятный успокаивающий полумрак. Мокрый от пота, я лежал, укутанный влажным одеялом. Тусклый свет очага отбрасывал тёплые блики на стену в изголовье моей кровати, откуда на меня смотрели нарисованные Суобносом изображения: шагающие воины, колесницы с огромными колёсами, великаны с оленьими рогами. Они не двигались, и от этого я испытал огромное облегчение. Мое измученное тело было парализовано усталостью и нуждалось в отдыхе.

– Пить, – простонал я слабеньким голоском.

Послышалось шуршание одежды, и надо мной склонилась дружеская тень. Мозолистая рука опустилась на мой лоб.

– Хозяйка! – воскликнула Тауа. – Малютке лучше! Лихорадка спала!

В доме раздались крики радости. Исия и Банна бросились к моей постели, но мать подоспела раньше всех. Она обняла меня, приподняв с постели и придерживая ладонью затылок.

– Ох! Бэлл! Бэлл! Мальчик мой! Бэлл!

Она нежно укачивала меня, с любовью прижав к себе. Я был уже слишком взрослым для подобных ласк, но, пролежав тут так долго совсем один, я обвис, будто тряпица, растворяясь в материнской заботе.

– Ты вернулся, дорогой мой! Ты вернулся! – шептала она мне на ухо. Ох! Ты так долго болел! Я молилась! Я умоляла! Я обещала Нериосу торквес! Росмерте – бычка! Гранносу – вола! Поблагодари добрых богов! Они услышали меня! Ты вернулся, Бэлл!

Но у меня не хватило сил произнести ни одну молитву. Благодарный голос матери, напевавший один из самых красивых гимнов, гулко звучал в моей изнурённой голове. Вокруг неё прислужницы смеялись и плакали. Этого было достаточно, чтобы угодить богам; невозможно было устоять перед столь усердным хором.

– Я хочу пить, – повторил я.

Банна протянула мне миску вербенового чая, подслащённого мёдом. Я выпил его большими глотками, и мне показалось, что никогда в жизни не пробовал ничего подобного. Я снова повалился на кровать, наслаждаясь его вкусом на своих растрескавшихся губах. Веки мои были очень тяжёлыми.

– Вот так, поспи, – сказала мать, поглаживая меня. – Тебе сейчас это необходимо, птенчик мой. Ты должен восстановить силы.

Восстановить силы…

Эти слова перекликались со словами Сумариоса, доносившимися откуда-то сверху над котлом. Я лежал, распластавшись на кровати, было свободно, даже слишком свободно, и, почуяв сердцем неладное, я похлопал по постели рядом с собой – там было пусто. Тревога сразу же развеяла мой сон.

– Сегиллос! – хватился я. – Где Сегиллос?

– Он здесь, не волнуйся, – ответила мать. – Он тоже болен. Во сне вы сильно ворочались, поэтому я уложила его в своей постели. Но не беспокойся о нём. Мы присматриваем за вами обоими, и он такой же сильный, как и ты; ему в скором времени должно стать лучше.

– Кто привёл нас домой? – еле выговорил я.

– Отдыхай, сокровище моё, иначе опять поднимется жар.

– Кто привёл нас домой? – настаивал я.

– Никто, Бэлл. Поблагодари Банну и Тауа, которые выхаживали тебя, не жалея сил, и особенно добрых богов, которые вняли моим мольбам.

– Это Суобнос? Он спас нас?

Даже находясь в состоянии крайнего изнеможения, я заметил, что мать как-то напряглась.

– Суобнос ещё не скоро переступит порог этого дома, – сухо произнесла она.

– Это по его вине вы оба заболели, – добавила Банна. – В ту ночь он ушёл, не закрыв за собой дверь. А ведь уже тогда хворь одолевала вас, миленькие мои. Вы сильно застудились от этого сквозняка.

– Но мы же были в лесу…

– Это был навеянный недугом сон, – сказала мать. – Вы прикованы к постели с того самого времени, как старый негодяй побывал у нас.

Свернувшись в уютной нише алькова, я спал, как убитый. А когда проснулся, почувствовал сильный голод. Благодаря всеобщей заботе обо мне, в течение последующих дней я окреп буквально на глазах. Когда Рускос и Даго приходили, чтобы принести воды или дров, они ненадолго задерживались у моей постели и радовались здоровому румянцу на моём лице. Увы, радость от моего выздоровления быстро омрачилась беспокойством, ибо мой брат так и не шёл на поправку. В первый день мать и её прислужницы были спокойны: они убедили себя в том, что Сегиллос, спустя некоторое время, последует моему примеру и выздоровеет. Одна за другой проходили ночи, я уже начал вставать с постели на ослабленных ногах, а брата продолжало лихорадить.

Когда утренние лучи, пронизывая множество спутанных, искристых снежинок, проникали сквозь дымницу, жар чуть отступал, и Сегиллос понемногу приходил в себя. Он в бреду произносил более-менее понятные слова, много пил, но почти ничего не ел. Но как только вечер сковывал Аттегию ледяными тисками, жар снова пожирал чахнувшее тело младшего брата, и он метался в бреду, пытаясь избежать этой пытки. Он невнятно бормотал что-то бессвязное, обращаясь к каким-то призракам. Его бред пугал Банну, ведь он всё ещё думал, что был в лесу, и порой звал Энату. Когда он начинал биться в судорогах, Тауа выбегала во двор, наполняла горшок снегом и растирала им больного мальчишку. Он начинал лязгать зубами, его колотила дрожь, и лихорадка ненадолго отступала.

Надежда домочадцев угасала, моё выздоровление омрачилось страхом за стремительно слабевшего брата. Мать бросала в очаг ячмень и даже пригоршни драгоценнейшей соли, заклиная Гранноса даровать свою милость и моему брату. Но бог был глух к её мольбам. Когда я уже мог свободно передвигаться на ногах, то постоянно подходил к постели Сегиллоса, пытаясь своим присутствием придать ему сил. Но я с трудом узнавал его осунувшееся лицо со впалыми щеками и кожей воскового цвета. Если он и звал меня порой, то сам меня совсем не слышал. Я был не в силах сделать что-либо, чтобы он узнал меня, отчего мое сердце разрывалось на куски. Под тяжёлыми веками глаза его вращались от ужаса, наблюдая за призрачными духами, и я догадывался, что под этой завесой страданий он всё ещё пытался вырваться из бескрайнего леса. Он боролся уже слишком долго, и недуг поглощал его с каждым днём всё сильнее. Никто не осмеливался произнести это вслух, но все мы чувствовали, что смерть витает вокруг нашего дома.

Банна настаивала на том, чтобы отправить своего мужа и Рускоса на поиски друида из Иваонона, и мать почти поддалась на эти уговоры. Но Тауа предостерегла их, призывая мыслить здраво. Она напомнила, что даже в хорошую погоду до святилища был целый день ходьбы, а выпавший снег усложнял задачу, да и Даго был уже совсем не молод – мы могли лишиться верных помощников. К великому сожалению, мать согласилась. Я заметил, что Суобнос мог бы дойти до места и в зимнюю стужу, но мать и слышать не хотела об этом скитальце. Кроме того, мы не знали, где его искать. Я всё ещё был слаб и не нашёл в себе силы оспорить её решение.

Однажды посреди ночи вдруг одна за другой залаяли собаки. На улице трещал лютый мороз: он забирался внутрь через дымницу, проскальзывал под дверью, расползался морозным змием по стенам. Сегиллос начал ворочаться в приступе сильного жара, изнемогая от лихорадки, нас всех охватила тревога. Мы умоляли богов пощадить моего брата, и по ужасной иронии судьбы, именно в этот момент собаки протяжно завыли. Они выли на смерть.

Отчаяние овладело мною. Снаружи я услышал шум, еле различимый из-за собачьего воя. Банна тоже насторожилась.

– Кто-то идёт, – сказала она.

На дороге от Нериомагоса послышался приглушённый снегом стук копыт лошади. Странник неспешно миновал ворота и остановился лишь посреди двора. Когда он спрыгнул на землю, снег мягко захрустел у него под ногами.

– Кто это сюда пожаловал? – заволновалась Банна.

– Может быть, Сумариос, – ответила мать, не скрывая надежды.

В дверь дважды постучали.

– Откройте, – сказал неизвестный голос. – Я совсем замёрз. Пустите меня погреться.

Это был мужской голос, и женщины ненадолго заколебались. Собаки заскулили ещё громче.

– Кто ты такой? – спросила мать повелительным тоном.

Ответ последовал не сразу, как будто неизвестный посетитель плохо расслышал вопрос.

– Меня зовут Ойко, сын Карердо, – пробормотали наконец за дверью. – Я проделал долгий путь в эту морозную стужу. Прошу вас, пустите меня погреться у огня.

Мать чтила законы гостеприимства и приютить странника, несмотря на обстоятельства, считала своим благородным долгом. Жестом она приказала Тауа открыть дверь незнакомцу. Но Банна резко возразила.

– Нет! Хозяйка! Нет! – прошептала старуха. – Не пускай его.

– Было бы недостойно лишать путника крова.

– Подожди, хозяйка! Это не обычный посетитель. Послушай собак! Они не лают. Они скулят. Они боятся его!

– Прошу вас, – пробормотали снаружи. – Я замерзаю.

– Я не позволю ни животным, ни слугам помыкать собой, – произнесла мать. – Посторонись, Банна.

– Как ты не понимаешь! – сокрушалась добрая старуха. – Открой глаза! Он пришёл не погреться! Он пришёл за малюткой!

От этих слов у нас мурашки побежали по спине. Мать оцепенела, осознав, что Банна имела в виду. На мгновение мы замерли; только треск огня и сухой натужный кашель Сегиллоса нарушали тишину. Тогда ночной гость снаружи начал действовать.

Он спустился с крыльца, но отходить от дома не стал. Мы слышали скрип снега под его тяжёлыми шагами и редкие глухие удары по стенам нашего жилища. Незнакомец двигался вокруг дома, возможно, в поисках другого входа. К счастью, жилище было скромным, и дверь была всего одна. С каждым его шагом в доме нарастало беспокойство.

– Он обходит дом справа налево, – прошептала Тауа, и угрожающий характер этой приметы окончательно встревожил нас.

Чужак вернулся к двери. Немного помешкав, снова постучался. Не услышав ответа, снаружи вновь послышался голос, но он ошеломил нас всех, потому что сильно изменился. Женский голос, в котором слышалась очаровательная улыбка, прошептал прямо за щеколдой:

– Откройте. Я – королева леса. Я пришла очистить ваш дом.

Старая Банна зажала себе рот руками, чтобы не закричать. Тауа выписывала в воздухе жесты, чтобы отвести беду. Мать, ставшая мертвенно-бледной, не произнесла ни слова. Собаки снаружи срывались с цепей.

Мы сидели не шелохнувшись, поэтому ночной посетитель в очередной раз обошёл дом. Порой он ударял о стену чем-то увесистым, будто прощупывал её на прочность. Завершив обход, он снова вернулся на крыльцо. На этот раз постучали трижды, да так сильно, что дверь затряслась.

– Откройте! – рычал могильный голос. – Я – Лесничий. Я принёс хвороста для мальца.

Через дверь, словно сильный порыв студёного ветра, в наш дом проник ужас. В каком-то смысле обезумевшие псы спасли нас от этой напасти. Их вой разбудил всю усадьбу: лошади били копытами в конюшне, коровы мычали в сарае. На другом конце двора послышался резкий окрик – то был Рускос, который только что вышел из своей хижины.

– Ух ты! Кто это вздумал бродить здесь в темноте?

Единственным ответом был вой нашей скотины.

– А ну-ка цыц, дворняги! – проревел мужик, повернувшись в сторону псарни.

Затем, совершенно другим тоном он прокричал:

– Чёрт подери! Чу! Олени, что ли? Ну-ка пошли отсюда!

И мы услышали, как он направился к нашему дому.

– Хозяйка! – позвал он через дверь. – Всё ли у вас в порядке?

Банна была слишком напугана, чтобы что-то ответить; даже Тауа, казалось, не спешила открывать, будто опасаясь новой уловки непрошенного гостя. Мать подняла щеколду и отворила дверь. Внутрь ворвалась струя ледяного воздуха. В просвете приоткрытой двери, на фоне снежной пурги, смутно вырисовывался коренастый силуэт Рускоса.

– Спасибо, друг мой, – сказала мать. – Видел ли ты кого-то во дворе?

– Не разглядел. Я спал крепким сном, но эти псы так громко завывали, что разбудили меня! Подумал, что это не к добру.

– Ты только что прокричал, будто увидел оленей. Их ли ты заприметил?

– Я не уверен. Ничего ведь не видно. Но отсюда только что умчались два больших зверя, и я клянусь, что на голове у них были рога.

Ночь тянулась бесконечно. Брату никогда не было еще так худо, и терзавшая нас печаль быстро вытеснила испуг от прихода ночных посетителей. Он мучался уже слишком долго и мог угаснуть в любой момент. Разогнав загадочных существ, Рускос, возможно, отсрочил его погибель, но брат был сильно истощён: на его исхудавшем теле кости выпирали через кожу. Конец был уже совсем близок.

Забота, молитвы, подношения, жертвы – всё оказалось напрасным. Я был убеждён, что причина недуга брата крылась в Сеносетонском лесу; душа Сегиллоса всё ещё варилась в котле Гариссаля. Моё сознание, помутнённое перенесённой болезнью, словно насмехалось надо мной. Погружался ли я в лесную чащу во плоти или лишь духом, я знал лишь одно: то, что я пережил в той роще, хранило в себе великую тайну и таило силу, способную потушить этот пожар. К сожалению, воспоминания лишь отрывками всплывали у меня в голове. Мне казалось, что всё началось с игры в «зелёного человека». Но увы, последний удар припомнить я так и не смог.

Один единственный человек, каким бы ненадёжным он ни был, всё ещё мог спасти Сегиллоса. И так как мать не хотела о нём ничего слышать, один лишь я мог что-то изменить.

Рано утром брат начал быстро и прерывисто дышать. Зарождавшийся день подарил ему передышку. Обезумившие от беспокойства и усталости, мать и ее помощники погрузились в тревожную дрёму. Борясь с изнеможением, я закутался в свой самый тёплый плащ и тайком вышмыгнул из дома.

Утреннее небо было затянуто серыми тучами, но ослепительная белизна снега резала глаза. Тёплый плащ не спасал от холода, набросившегося на меня, словно разъярённый волк. Вот уже много дней подряд я не покидал дымного полумрака жилища и, едва ступив за порог, зима яростно ополчилась на меня с новой силой. Дрожь прокатилась по всему телу. Мороз пробирал до самых костей. Мне пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не повернуть назад.

Незадолго до восхода солнца выпал белый снег. Пушистый ковёр накрыл все следы на нашем дворе: теперь невозможно было отследить, что за ночные посетители были здесь. Для меня это не имело никакого значения. Я шёл не за ними.

Я настолько замёрз, что с огромным трудом пересёк подворье. Я опасался, как бы кто-нибудь из наших прислужников, заметив мой побег, не завернул бы меня обратно. Но мороз давал о себе знать: кругом будто все вымерло. Спотыкаясь, я вышел за ворота и поплёлся в сторону тусклых очертаний лесных окраин. Луга и пашни, покрытые толстым слоем снега, тут и там расставляли мне капканы. Порой я проваливался по самое колено, теряя равновесие; ледяная пыль налипала мне на браки и стекала в броги. Я изнемогал от изнурения. Чтобы пройти этот короткий путь, мне пришлось несколько раз остановиться, каждый вдох резал меня будто ножом. В правом боку что-то кололо. Болезнь лишила меня былой силы, оставив лишь буйную голову, которая никак не хотела признавать, что эта выходка могла мне дорого обойтись. Главное было спасти брата. Суобнос оставался моей последней надеждой. Я должен был найти его; после того как он подверг нас такой опасности в лесу, бродяга был просто обязан нам помочь.

Строения Аттегии уже растворились в туманной дымке позади меня, как вдруг моё сердце встрепенулось от радости. На краю тёмного леса, под старыми деревьями, где Банна оставляла свои приношения, сверкал оранжевым пламенем маленький костёр. Я поспешил к нему, пробираясь сквозь сугробы, словно через болото. Кто-то пытался согреться, сгорбившись над жалким костром. Я думал, что уже достиг цели, что сейчас исправлю все свои ошибки, что совершил по незнанию.

– Суобнос! Суобнос! – прохрипел я.

Мужчина повернулся ко мне. Его лицо было гладко выбрито. Заколотая зеленоватой фибулой, с плеча свисала большая шерстяная накидка неопределённого цвета, повидавшая различные превратности погоды. Незнакомец прислонил копьё и большой щит к дереву неподалёку. Весь мой восторг рассеялся, словно дым на ветру. Этого скитальца я не знал.

Жестом он пригласил меня к костру.

– Подойди сюда, мальчик! Небось продрог весь! Иди погрейся!

Ни его голос, ни его облик не были мне знакомы. И все же непонятным образом откуда-то из тёмных глубин памяти всплывали размытые картины. Мгновение я колебался, но он оказался прав: я действительно совсем замёрз. Я сел у огня, подвернув ноги и протянув онемевшие пальцы к языкам пламени. Краем глаза я осмотрел незнакомца. Передо мной был крепкий мужчина, уже в годах, густые волосы которого были коротко подстрижены, а лицо с жёсткими чертами казалось безмятежным, скорее даже суровым, и чем-то напоминало Сумариоса. У него были сильные руки, на одной из них виднелся край татуировки, которая обвивалась вокруг запястья и исчезала под рукавом. Несмотря на то что он был весь укутан, накидка не смогла скрыть его уродливый шрам, который проходил через всё горло. Я догадался, что имею дело с воином, но не из этих земель, я никогда не видел его в сопровождении правителя Нериомагоса. Через некоторое время вояка слегка улыбнулся.

– Ты, похоже, разочарован, что встретил меня, – заметил он.

– Твоя правда. Я ожидал найти здесь другого человека.

– Ты кого-то ищешь?

– Да.

– Забавно. Я тоже кое-кого ищу.

Он потёр озябшие ладони, чтобы тепло быстрей разлилось по всему телу, затем добавил:

– Ты из местных, малец?

– Ну да.

– Тогда, возможно, ты сможешь мне помочь. Мы ведь на землях Нериомагоса?

– Да, мы недалеко.

– Быть может, ты знаешь Белловеза, сына Сакровеза?

Я уставился на него, широко раскрыв глаза.

– Ну ещё бы! Это я.

Мужчина нахмурился, бросив на меня настороженный взгляд.

– Что ты такое говоришь?

– Это я Белловез.

Воин слушал меня недоверчиво, и при этом будто разрывался между смехом и гневом.

– Нехорошо обманывать, – пристыдил он меня. – Я знаю Белловеза, и это не ты.

– Да говорю же тебе, это я!

– Белловез – молодой благородный воин, а не маленький лживый крестьянин.

– Я не крестьянин! И я не лгун! Я Белловез, сын Сакровеза, короля туронов! Мой дядя – Верховный король!

Глаза собеседника вспыхнули от негодования, вытеснив теперь все остальные эмоции с лица.

– Как ты смеешь… Это невозможно… Я знаю Белловеза, ты ему в сыны годишься…

Он смотрел на меня широко открытыми глазами. Постепенно негодование сменилось безграничным удивлением.

– А ведь и правда, ты действительно мог бы сойти за его сына… Ты очень похож на него… Но он слишком молод, чтобы иметь ребёнка твоего возраста… Разве что, конечно…

– Разве что?

– Я ищу его уже так давно. Возможно, прошло больше зим, чем я думал…

– Ничего подобного. Говорю тебе, Белловез – это я.

И поскольку он явно пытался разобраться в своих мыслях и никак не мог унять волнение, которое по мне больше походило на лёгкое сумасшествие, я начал подозревать, что за этой встречей кроется какая-то тайна.

– Скажи-ка, это ты прошлой ночью стучался к нам в дверь?

– Ты живёшь на соседней ферме?

– Да. Значит, это был ты?

– Это был я. Какой позор так относиться к путешественникам!

– Мы боялись. У тебя была странная компания.

– Я был один.

– Ну да! Мы слышали их, двух других.

– Каких ещё двух других?

– Королеву леса и Лесничего.

На этот раз он мрачно посмотрел на меня. Прежде чем ответить, он наломал хвороста и подбросил в огонь.

– Возможно, я ошибся, – медленно проговорил он. – Я с трудом узнаю тебя и не понимаю, как ты можешь быть таким молодым. Но я видел столько странных вещей, пока был в пути… И если ты слышал их обоих… Ибо ты прав, они всегда поблизости… То ты, вероятно, и есть Белловез.

Поразмыслив, он облегчённо вздохнул.

– И зачем же ты меня ищешь?

– У меня для тебя есть послание.

– Какое послание? От кого?

– На самом деле ты и так его знаешь. Но сначала послушай, кто я и как пришел к тебе. Возможно, ты этого не помнишь, или, может быть, вспомнишь намного позднее…

Он положил руку с татуировкой на грудь.

– Меня зовут Ойко, сын Карердо. Я – секванец, но поскольку был амбактом на службе у Комаргоса, сына Комбогиомара, не раз сражался за Верховного короля, твоего дядю. Моим последним походом была война с амбронами, конец которой я не увидел. Именно тогда-то мы с тобой и встретились, хотя, должен признать, я не был с тобой хорошо знаком. Когда я уходил, заключил соглашение со своим вождём. Я позаимствовал у него десять коров и оружие для моих сыновей и обязался возместить ему всё, когда мы встретимся на Острове Юности. Этот долг не давал мне покоя. Десять коров, три копья, три щита – это много, а у меня ничего не осталось, когда я прибыл на остров. Комаргос – великий воин, он презирает опасность, и, если бы он вскоре последовал за мной, я не смог бы сдержать данное ему слово. И тогда я отправился в Седлос. Там, под большим курганом, где радостно потрескивали костры, пировало племя Богини. Меня хорошо приняли, и, когда я насытился изысканными яствами и медовой настойкой, люди из племени попросили меня рассказать мою историю. Я рассказал её во всех подробностях и упомянул, что меня беспокоило. Двое из гостей предложили мне сделку: они пообещали погасить мой долг в обмен на одну услугу.

– И эта услуга – доставить мне послание?

– Да.

– А кто были те двое чудаков с тобой?

– Ты не должен говорить о них так неуважительно. Может статься, они тебя слушают.

– Это Королева леса и Лесничий?

– Конечно. Ты уже знал об этом, раз ты их услышал.

– Почему они отправили тебя, если сами они неподалёку?

– Этого я не знаю. Они высокопоставленные особы. Возможно, им было нужно, чтобы о них объявил глашатай.

– И что это за послания?

– Это немного странно, но послание только одно, хотя если и есть второе, то смысла его я не понимаю. Лесничий попросил меня отыскать тебя; а когда я спросил, что нужно передать, он ответил: «Ничего. Если я захочу с ним поговорить, то сам его найду». Королева же поручила сказать тебе кое-что. Так вот: гоняться за ней – бесполезное занятие. Так ты никогда её не поймаешь. Если захочешь встретиться с ней, просто позови её. Это всё… Довольно странное чувство – всего в нескольких словах передать послание, с которым я проделал такой долгий и трудный путь. Но я сказал всё: если ты действительно Белловез, то моё задание выполнено.

– Королева леса – это всадница, которая скачет на большой кобылице?

– Да. А прежде всего это очень красивая женщина. Пока я думал, что ты старше, я завидовал тебе.

– А-а, понятно!

Я обхватил руками грудь и задумался, созерцая пламя костра. Я устал и замерз. Мысли о брате отвлекли меня от этого разговора.

– Она близко, – прошептал Ойко. – Послушай-ка.

Он приподнял голову, повернувшись в сторону леса. Я слушал его рассеянно. В утреннем воздухе кружились редкие снежинки. Небо, куда ни глянь, было затянуто пышными тучами.

– Послушай, – повторил Ойко.

В морозной дымке леса я скорее почувствовал, чем на самом деле услышал, лошадиный топот.

– Иди ей навстречу, – приободрил меня воин.

Я пожал плечами.

– Мне это больше не нужно, – пробормотал я. – Я уже не хочу её искать.

– Кого же ты ищешь?

– Суобноса. Его я хотел увидеть. Это он хотел отыскать её. Но она злая. Она посылает тебя доставить мне послание, в то время как в ней нуждаюсь совсем не я. Она приходит, когда Суобноса нет, и из-за неё мой брат серьёзно болен… Нет, мне и правда до неё больше нет никакого дела.

Ойко посмотрел неодобрительно. Сквозь жемчужно-серую завесу леса мы услышали фырканье лошади.

– Честно говоря, не стоит заставлять её ждать, – прошептал воин. – Во всём этом есть смысл. Вероятно, она сможет всё тебе объяснить.

– Что объяснить? – раздражённо бросил я. – Почему мой брат умрёт?

Амбакт посмотрел на меня с большей снисходительностью.

– Смерть, знаешь ли, – сказал он тихо, – далеко не всегда то, что мы думаем…

Уставившись на него пустым взглядом, я понял, что он хотел успокоить меня, но я не понимал, что в его словах было утешительного.

– Как зовут твоего брата? – тихо спросил Ойко.

– Сегиллос… То есть, Сеговез.

– Ах да, Сеговез. Его я тоже знал. Это был молодой воин, исполненный беспощадности и силы.

– Как так? Но это невозможно. Он младше меня.

– И всё же я видел, как он выиграл поединок в круге. Он был даже доблестнее тебя.

– Ничего не понимаю. Вздор! Ты несёшь какую-то чушь!

– Я тоже немного растерян… Но всё же я начинаю кое-что понимать. Сеговез моложе тебя, и всё же я знал вас обоих во время первой войны. Это очень странно, но из этого следует, что твой брат не умрёт, потому как я позже встречался с ним.

Я покосился на него с недоумением. Из подлеска донеслось цоканье копыт.

– Разве ты не хочешь получить ответ на все эти тайны? – тихо спросил Ойко. – Иди. Иди же, иначе она разозлится.

Я цеплялся за эти нелепые рассуждения, чтобы увидеть в них хоть лучик надежды. Но я всё ещё был подавлен, и воин добавил:

– Если человек, которого ты ищешь, действительно дорожит ею, найди её для него. Может бы