Book: Танцы. До. Упаду. Истерический любовный роман



Танцы. До. Упаду. Истерический любовный роман

Иоанна Фабицкая

Танцы. До. Упаду

Истерический любовный роман

Посвящается моей маме и Уле К. — девушкам в золотых лосинах

1

— Аллах акбар! Аллах акбар! — в исступлении кричал молодой араб, минутой раньше схваченный службой безопасности. Он дергался как бесноватый, но его лицо светилось блаженным счастьем. Отупевшие от жары сотрудники британской службы безопасности, катая во рту резинку, с флегматичным педантизмом объясняли ему, что они в последний раз повелись на его угрозы и пусть не рассчитывает на очередное задержание. Этот «террорист» оказался их давнишним знакомым, он был неисправимым комедиантом, склонным к самолюбованию.

Разоблаченный араб поднялся с пола и поплелся к барной стойке за кока-колой, повторяя, как мантру:

— Аллах акбар!

Ядя с сожалением подумала, что ее Бог ничуть не был «акбар», если бросил ее в самом эпицентре этой жуткой ловушки, какой является бастующий аэропорт.

Раздирающий череп гул все нарастал. Разношерстная толпа сетовала на всех языках мира, а некоторые впавшие в истерику индивидуумы сновали взад-вперед, словно на главной улице Нью-Дели. Недоставало только прокаженных с внезапно отваливающимися сгнившими конечностями и в придачу к ним роняющих лепешки священных коров во всем их индуистском величии. Окажись здесь какой-нибудь буддийский монастырь, Ядя, недолго думая, оставила бы свой развороченный чемодан (в котором как на грех сломалась молния), зловеще маячащее на горизонте жалкое будущее, а также собственного сладкого, хотя и настырного ребенка. Но монахи, увы, были далеко, нирвана еще дальше. А в непосредственной близости от нее — семья вспотевших немцев, нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу. Младший из них с грацией быка топтал своими копытами последние два бублика, купленные на дорогу предусмотрительным сынишкой Яди — Густавом.

«Ну да, сейчас у меня еще и климакс непременно начнется», — подумала она и упала на картонные коробки, тщательно обмотанные скотчем, с надписью «Симпозиум любителей оригами».

Шел седьмой час забастовки грузчиков на терминале дешевых авиалиний Sky Fly в предместьях Лондона. Аромат восточных благовоний, смешанный с запахом пряностей и потихоньку протухающих в багаже колбас, перебивался вонью пропотевших тел. Все пахли одинаково сильно и неприятно. Пассажиров после фазы крайнего возбуждения опутала паутина беспомощной подавленности и апатии. Надо было экономить силы. Кто знает, сколько это еще продлится? Что касается Яди, то ей было все равно. Она как раз дошла до той точки, переступив которую тебя перестает что-либо удивлять. К примеру, смотришь спокойно по телевизору репортаж о некой кровавой бойне, а потом узнаёшь своих соседей по дому и их родственников, рыдающих в камеру: «О-о-ох, это ужасно… Трудно поверить, что она способна устроить такую зверскую расправу. Всегда была такой слабой женщиной, хорошей матерью и образцовой разведенной женой…»

Честно говоря, Ядя никогда не была хорошей матерью, и уж точно не такой, какая удовлетворила бы общество, жаждущее слез, пота и крови на тяжелой, как артиллерия, материнской службе. Лучшей матерью самому себе был, в общем-то, ее сынишка — развитый не по годам восьмилетний мальчуган: предусмотрительный и обязательный, предприимчивый и педантичный — словом, полная противоположность своей неврастеничной и расхлябанной родительнице, жизнь у которой вечно не ладилась, то и дело, повергая Ядю в черную бездну отчаяния. К сожалению, Густав, рано повзрослевший ребенок, был лишен свойственной детям его возраста беспечности и жизнерадостности. Мальчика постоянно мучили экзистенциальные сомнения, ему было свойственно огорчаться преждевременно, и он отлично знал наперед, какие несчастья и катаклизмы могут внезапно свалиться на их семью, состоящую из двух человек. Желая упредить судьбу и перехитрить злой рок, он всегда был собран и бдителен и ко всему относился до смерти серьезно. Из-за этих качеств, в кругу близких и дальних знакомых Густав считался типом исключительным — тяжелым и сложным. Любое проявление мелочной покровительственной опеки, с которой взрослые обычно относятся к детям, он тотчас изобличал и отвергал с присущей ему проницательностью и горьким знанием человеческой натуры. Все это, вкупе с жизненной безалаберностью Яди, привело к тому, что в списке «Друзья семьи» фигурировали полтора, ну, в лучшем случае, два человека. На данный момент их число приближалось к нулю, хотя еще день назад была надежда, что Ядя наконец-то будет засыпать, положив голову на сильное самцовое плечо, а у Густава появится мужской образец для подражания, и их состоящая из двух человек семья ощутит постоянный приток тестостерона.

Два года назад Мешко — мужчина со славянским именем, сумрачной душой и гусарской фантазией — появился на краю жизненного котлована (в который вновь угодила Ядя) и уверенно заявил: «С этого момента все твои проблемы закончились, беби». А поскольку каждая влюбленная женщина — идиотка, Ядя, не моргнув глазом, поверила этому обещанию, не желая понимать, что оно невыполнимо, так как опирается на очевидное и, по сути, ложное убеждение о всесилии мужчин. На том и порешили: вкусили совместной жизни, и Мешко уехал в Лондон, где, как энергичный и перспективный специалист по строительным работам, должен был что-нибудь себе подыскать. В дальнейшем их связь продолжалась преимущественно в форме переписки.


(…) Дорогая! — писал он издалека. — Ты не поверишь, как мне было грустно, когда я стоял вчера на Виктории, и только воспоминание о твоей попке спасло меня от депресняка. Мужики пошли поддать, а я обещал тебе, что пить здесь не буду. И знаешь, вдруг ко мне подваливает какой-то разодетый фраер. Вначале я подумал, что это англичанин и к тому же, наверно, пидор, а он — поляк и католик. Вот повезло! Говорю тебе, послевоенная эмиграция. Беби, он с места предложил мне работу, к тому же совершенно легальную! Ему позарез нужен кто-нибудь на отделочные работы. Так что теперь, когда ты приедешь, у нас будет настоящий rill paradajs[1]. В нашем раю мы будем бегать голенькие, или в потемках с фиговым листочком. И ты ничего не будешь делать — ничего. Я буду тебя кормить и поить, и мыть буду тебя, всю целиком. Ох, какой же я становлюсь крейзи, как только о тебе подумаю, такой крейзи, что, наверно, яйца лопнут от тоски…


Господи, и как она могла полюбить такого дебила! Видно, хотела самой себе сделать назло, когда связалась с ним, вопреки бьющей тревогу интуиции, здравому рассудку, а также всем знакам на небе и на земле, предвещающим беду. И тем не менее она его любила и тосковала так сильно, что, как только появлялись сомнения, быстро заглушала их, заедая свои предчувствия и страхи. И ждала, по-прежнему ждала…

Между тем Мешко настолько комфортно обжился в эмиграции, что подошло время принимать решение: конец нашей жизни в Польше, начнем future[2] на Британских островах, в стране скандалов в королевской семье, игры в поло, флегматизма и терактов? Ядя и приняла, и когда вчера во время торжественного ужина он с волнением произнес: «Солнышко мое, я хотел бы тебе кое-кого представить», она была уверена, что это будет:

а) его мать;

б) англиканский священник, который их обвенчает;

в) слуга и управляющий их лондонского особняка.

Увы, это оказался вариант:

г) будущая мать его ребенка: «Солнышко, sorry, я не смог бы вести двойную жизнь».

Чтобы не проткнуть этого гада вилочкой для крабов, Ядя немедленно помчалась в аэропорт, прихватив попутно свои скромные пожитки: кое-какую одежду, сына и разбитое вдребезги чувство собственного достоинства. Всю дорогу, пока они ехали в метро, Густав ныл, что они забыли взять Раймонда. Это была исключительно уродливая, вылинявшая одноглазая плюшевая игрушка, которую Готе (таким было детское имя Густава) много лет назад подарил его отец. Возвращаясь как-то с ночной пирушки, он купил его по дешевке у какого-то пьянчужки на улице. Уже один внешний вид Раймонда говорил о бурном прошлом, а торчащие, непропорционально большие оранжевые клыки придавали уродцу особенный трагизм. Вполне понятно, что игрушка покорила впечатлительное сердце ребенка навечно.

— Хватит плакать, ну прошу тебя… — Ядя была в полной растерянности, не зная, как помочь горю сына. — Я куплю тебе какого-нибудь другого мишку.

— Это никакой не мишка, а… а… нууут-рия, ууу!!!

Раймонд, в самом деле, был нутрией, и, похоже, он исчез из их жизни так же безвозвратно, как Мешко, как новая Готина школа, как прогулки по Ноттинг Хилл и безмятежная идиллия на хлебах у английской королевы.

Мать и сын сидели, понурив голову, каждый по-своему переживая тяжелую потерю.

Если рассудить, забастовка в аэропорту оказалась для них благодеянием. Ядя, лишенная свободы передвижения с сотнями остальных пассажиров, могла хоть немного прийти в себя, обнаружив, что другим женщинам гораздо хуже (старое польское средство от хандры, как всегда, было вне конкуренции). Даже если сейчас они, женщины, счастливы со своими мужчинами, то, несомненно, скоро будут брошены. Ядя поняла, что у мужчин предательство просто написано на роду и обижаться на них нечего… Они всего лишь низшие, ущербные существа, худший тип Homo Sapiens. Единственное слово, крутившееся у нее в голове в данный момент, когда она, подавленная, сидела и смотрела на всех этих надменных самцов в летной форме, ленивых уборщиков, подсовывающих ногой под коврик бумажку, толстопузых отцов семейства, развалившихся на пластиковых стульях, молодых, но уже ворчащих на своих девушек парней и юрких противных мальчишек, стреляющих «козявками» в сестер (о, эти взгляды прирожденных рабынь!)… так вот единственное слово, которое приходило ей на ум, когда она видела перед собой всё это паршивое мужское племя, было — ИСТРЕБЛЕНИЕ! По крайней мере, до тех пор, пока она не вспомнила о собственном сыне.

— Не переживай, я помогу тебе ее выпить, — пробормотал он, возясь со сломанной молнией на чемодане.

— Что выпить? — Ядя взглянула на Густава, как на инопланетянина. В некоторые моменты уверенность, что она родила марсианина, была стопроцентной.

— Ту горькую чашу, которую тебе сегодня преподнесли. Но ведь у человека за годы эволюции выработался…

Собрав последние силы, Ядя прервала его рассуждения о защитных механизмах, которые, как правило, включаются человеческой психикой в кризисные моменты.

— Если ты немедленно не прекратишь, я оставлю тебя на первом же пограничном пункте!

Она и в самом деле чувствовала себя донельзя усталой; с воронкой от взрыва бомбы на месте сердца; выеденной изнутри гигантским червем; грязной и липкой от пота; уродиной, которую «прокатили» в конкурсе. Ей было уже за тридцать, а в этом возрасте, как известно, труднее похудеть, прелести секса кажутся слишком разрекламированными, и каждое утро может стать именно тем, когда проснешься с двойным подбородком. Она снова и снова задавала себе вопрос: как же так, почему всё всегда заканчивается одним и тем же? Любовный угар, надежды, планы… и вдруг ни с того ни с сего — адью. В ней нарастало чувство ужасной несправедливости, ощущение, что весь мир отвергает ее; Ядя плакала уже совсем в открытую. Одной рукой она пыталась надеть темные очки, а другой зажать нос, из которого струились сопли.

Когда она доставала носовой платок, то выронила очки, и они полетели прямо под шагающие мужские ноги, обутые в стильные кроссовки и дизайнерские штаны Diesel. До нее долетел хруст раздавленного пластика.

— Апчхи! — чихнула она, обдав густой слюной фирменную обувь.

— Охти… мать твою! — выругался на превосходном польском языке выпендрившийся модник. Скорчив брезгливую мину, он всем своим видом старался показать, что между ним и его покрытой мокротами ногой нет ничего общего. — Вы что? Спятили?

Ядя не нашлась, что ответить. Ужас в ее душе смешался с облегчением — что бы там ни было, всегда приятно встретить земляка: чувствуешь себя не так одиноко. Одновременно она задумалась, как такое возможно, что некоторые носят обувь стоимостью в несколько ее зарплат, и что ей делать, если этот холеный франт потребует денежной компенсации?

— Ну, извините, я ведь не нарочно это сделала, правда?

Тем временем Густав (золотко, а не ребенок!) с усердием начинающего чистильщика бросился к ногам незнакомца и принялся драить носовым платком оскверненные кроссовки, густо поплевывая на них.

— Это «Nike», да? — спросил он со знанием дела. — Самая последняя модель… «Nike» открыла в Китае еще одну фабрику… Наняли пятилетних детей и платят им двадцать центов за десять часов работы.

— Эээ… — Мужчина почувствовал себя словно в капкане. Бешено завращав зрачками, он, похоже, оценивал свои шансы на спасение.

— Я могу возместить стоимость химчистки, — предложила Ядя, все еще вытирая нос.

— Вы, наверное, шутите… — Незнакомец стоял в замешательстве, распространяя вокруг пьянящий аромат мужской туалетной воды «Rush» от Гуччи. Этот запах вызвал у Яди какую-то непонятную тоску. Он волновал ее, затуманивал глаза. Поэтому, вместо того чтобы по-быстрому закрыть вопрос, она неосознанно тянула и тянула эти унизительные переговоры.

— Разумеется, шучу… Такая уж я шутница. У меня с самого утра одни шуточки на уме. — Ее голос набрал угрожающе высокую частоту. — Расхаживаю тут и плюю на людей, ха, ха, ха! И настроение поднимается от того, что я осталась одна как перст — правда, с ребенком — и не знаю, где взять силы, чтобы пережить очередной день! Ну что же вы не смеетесь? Прямо-таки живо-о-отики надорвешь! — В подтверждение сказанного она расплакалась в полный голос.

Находившиеся рядом люди стали оборачиваться, поглядывать с тревогой, кое-кто даже спросил, все ли в порядке. А когда многочисленное потомство индусской пары проникновенно завторило ее плачу, Ядя уже неслась на теплой волне сочувствия. Она едва не утонула в широких объятиях грудастой афроамериканки, а тем временем Густав, которого начали подкармливать цукатами из ананаса, активно расширял свой словарный запас английского.

Обсопливленный мужчина постоял немного, переступая с ноги на ногу, а потом украдкой вытер кроссовку о штанину собственных брюк. Удаляясь в направлении стойки № 8, он раздумывал, почему, черт возьми, женщины поступают так, что он всегда чувствует себя виноватым.

Самолет в Варшаву должен был вылететь через пару минут. Что такое несколько минут в сравнении с задержкой на несколько часов! У пассажиров заметно спало нервное напряжение. Еще немного, и они будут у себя. Варшавский аэропорт Окенче встретит их вышедшими из строя кондиционерами, неразберихой и затерявшимся в тумане обслуживающим персоналом. Ядя заняла место возле прохода, объяснив Густаву, что не может сидеть у окна, иначе она будет следить, не оторвалось ли шасси. Она мечтала лишь об одном: чтобы никто ничего от нее не хотел, чтобы никто ничего не говорил, не требовал внимания, ответа, да и вообще какой бы то ни было реакции. Желание было самым скромным — пережить хотя бы ближайшие сутки. Потом следующие, всего-навсего…

Глядя на упрямого Готю, прилипшего носом к иллюминатору, Ядя размышляла, сколько она взвалила на своего ребенка. Растоптанная и слабая, как улитка в раздавленной раковине, для своего сына она представляла плохую опору. Скорее это он ее ободрял, а ведь ему было всего восемь… Разве можно от него ожидать, что он всегда будет рядом, готовый удержать ее от падения? Единственным задушевным другом у Готи в минуты детской грусти было то плюшевое чудовище. Но она и Раймонда у него отняла — из-за собственного эгоизма, патологической спешки. «Я — просто монстр, — подумала она, — обрекла ребенка на адские муки с безалаберной матерью и мерзавцем-отцом, которого и след простыл, прежде чем успели остыть его драные тапки».

Мешко полагалось быть другим — исключением, — но, если не учитывать его идиотского имени, в конечном счете, он оказался точно таким же, чужим и враждебным в своих решениях, ничуть не лучше тех людей, что каждый день толкают друг друга на улицах. Он поступил подло, гадко и безответственно!

При одном воспоминании о Мешко, о его запахе и его голосе у Яди темнело в глазах. Понимая, что прибегает к несправедливым и обидным обобщениям, она решила обходить мужчин за три версты, раз и навсегда очистить свою жизненную территорию от каких бы то ни было признаков присутствия этих существ, ваяя которые мать-природа явно схалтурила.

— Извините… Вы можете меня пропустить? Мое место у окна… к сожалению.

Ядя оторопела, не веря своим глазам:

— Вы это специально делаете?

— Что делаю?

— Преследуете меня из-за пары кроссовок! Вы психопат? Теперь так и будете меня донимать, пока я не наложу на себя руки?!

— Боже ж ты мой… Я лишь хочу сесть на свое место, — объяснил мужчина, приходя все в больший ужас.



— Классно! — Готя, наконец, оторвался от окна. — Я буду называть вас пан Сопля, хорошо?

Мужчина не успел возразить, так как загорелась надпись «Пристегнуть ремни». По направлению к ним бежала рассерженная стюардесса. Однако лицо ее постепенно утрачивало суровость; когда девушка была уже совсем близко, она расплылась в обворожительной улыбке, грудь ее резко подалась вперед, так что дернулись пуговицы на форменном пиджачке, а рука, потянувшись к голове, одним коротким движением освободила туго стянутые волосы, позволяя локонам свободно рассыпаться вдоль точеной шейки.

«Невероятно, — мелькнуло у Яди в голове. — Я что, принимаю участие в каком-то дурацком сериале? Что здесь происходит?!»

Тем временем возбужденная самочка подлетела к мужчине, который по-прежнему стоял.

— Это вы? О господи… Это и вправду вы?.. Ииииии!!!

Она повторила эту тираду еще несколько раз и умолкла лишь тогда, когда выруливающая на стартовую полосу машина резко накренилась влево. В результате этого зигзага стюардесса уткнулась зубами в металлическую ручку сервировочной тележки, опрометчиво оставленной в проходе.

— Хм… но… спокойно, я здесь инкогнито… Да, это действительно я. — Пан Сопля явно кокетничал, самодовольно поглядывая по сторонам и озаряя пассажиров белоснежной фарфоровой улыбкой, обошедшейся ему, надо думать, в кругленькую сумму.

«Вот дурак!» — Ядя с отвращением наблюдала за этой нелепой сценой, одним махом сводящей на нет все достижения феминизма за истекшие сто лет. Между тем оправившаяся от удара девушка, трясясь, словно в лихорадке, настаивала, что она сама застегнет этому Very Important Person ремни. Прежде чем исчезнуть в чреве хозяйственного блока, она еще раз споткнулась и налетела на свою не менее возбужденную коллегу.

— Ее совершенно добили ваши феромоны. — Готя повернулся к соседу. — Жаль, что у моей мамы искривлена носовая перегородка и ослаблено обоняние. Нет шансов, что она среагирует так на какого-либо мужчину. Разве что ей сделают операцию.

Ядя метнула на своего выродка уничтожающий взгляд, но чтобы хотя бы чуть-чуть придушить первородного, не было сил. Изнуренная событиями последних дней, она мечтала о ванне и чистых трусах. Эти желания на фоне по-прежнему интенсивно благоухающей «Rush» вызывали в ней все более сильную, почти атавистическую агрессию по отношению к чистому, холеному пижону. Не давала ей также покоя и мысль: кто же он такой, к черту? Актер мыльных сериалов? Эстрадный певец? Польский Чиппендейл[3]?

От всех этих мыслей у нее голова пошла кругом. Она попросила бокал вина, потом еще один. Со вчерашнего дня Ядя ничего не ела и быстро ощутила ту специфическую легкость бытия, которую дает алкоголь. Готя спал, самолет мягко скользил среди облаков, сердце постепенно перестало кровоточить… К сожалению, неожиданно, ни с того ни с сего, проклятый желудок подкатил к горлу, выполнил тройной аксель и… Ядя вынуждена была признать, что сидящий рядом неопознанный VIP имел все поводы, чтобы крикнуть:

— Охти, мать твою! Это уж слишком, встретимся в суде!

Она с облегчением плюхнулась на мягкое сиденье такси, впереди ее сын развлекал водителя подробностями их перелета в Варшаву. Таксист время от времени поглядывал в зеркальце заднего вида. Черт подери, он только вчера поменял обивку сидений на роскошную ткань «Краски Сахары»…

Разумеется, после того как Ядю перестало рвать, в самолете началось настоящее светопреставление, а ей самой до ужаса хотелось провалиться сквозь землю. Все запрыгали вокруг VIP-жертвы, казалось, что спасать одежду этого особенного пассажира вот-вот прибегут сам командир экипажа, бортинженер и даже автопилот. До Яди никому не было дела — напротив, она вынуждена была умолять принести ей несколько бумажных полотенец. Готя, помогавший матери привести себя в порядок, время от времени всех пугал, заявляя, что его сейчас тоже вырвет (в салоне это вызвало новый приступ паники).

Когда самолет, наконец, приземлился, все более-менее утряслось. К счастью, август выдался на удивление жарким, тем не менее, встречающие в зале прилетов люди пережили шок, когда увидели пассажира в трусах, черных очках и с золотым браслетом на запястье. Остальная одежда волочилась за ним по полу, оставляя влажный след. Позади необычайного феномена с виноватым видом плелась Ядя. Ее взгляд невольно зафиксировал красивую игру мускулатуры на теле мужчины, упругие ягодицы и тщательно депилированную спину. Последнее особенно ее потрясло, потому что до сих пор она имела дело исключительно с волосатыми мужчинами. Ядя немного ускорила шаг и смогла разобрать вытатуированную над поясницей надпись: Verena forever[4].

Такси остановилось на улице старого варшавского района Повислье. Водитель начал терять терпение, пока Ядя копалась, зарывшись с головой, в недрах своего необъятного чемодана. Наконец она извлекла оттуда кошелек. Что-то зазвенело, и она принялась собирать высыпавшуюся на пол мелочь. Таксист молча барабанил пальцами по приборной панели, пытаясь сдержать злость, — он опаздывал на обед, а сегодня был его любимый гороховый суп на копченых ребрышках, обжаренных с луком. Краем глаза он покосился на мальчика. Тот с серьезным выражением лица изучал правила перевозки пассажиров. Удивительно, что эта дамочка до сих пор его не потеряла. Кстати, ребенок казался более толковым, чем его мамаша. Где ж это видано, чтобы даже блузку ровно не застегнуть? Женщина должна следить за собой… костюмчик какой-нибудь, глазки подкрашены, причесочка, а тут поглядите, ну просто настоящее пугало! Если бы его баба была такой тетехой, он бы прогнал ее на все четыре стороны. Собирает и собирает свои гроши — еще, черт подери, подпустит ему журавля в машине. Парнишка-то проболтался, что она уже весь самолет облевала.

— Да не ищите вы эти деньги. Лучше купите малому какой-нибудь пистолетик поиграть или еще что-нибудь…

Дверца хлопнула, и машина уехала так быстро, что они едва успели отскочить с мостовой.

В подъезде стояли знакомые запахи. Несмотря на то, что жизнь Яди за последнюю неделю разрушилась до основания, здесь ничего не изменилось:

— первый этаж: кошачья моча и кислая капуста (должно быть, снова готовят бигос[5]);

— второй этаж: дурманящий запах дамских духов и Ежи Поломский[6] на всю катушку;

— третий этаж: тишина и дыхание соседа, притаившегося за дверью (этот чудаковатый дед наверняка стоит, как обычно, прижав нос к дверному глазку; у него вообще есть хоть какая-то собственная жизнь?).

И, наконец, последние несколько ступенек. Низкий потолок, и Яде в нос ударяет тяжелый, затхлый воздух. Это их вотчина: двадцать квадратных метров двух, а вернее, полуторакомнатной душной мансарды-чердачка. Без ванной, но с втиснутым каким-то чудом туалетом — таким маленьким, что невозможно прикрыть дверь, когда ты сидишь внутри. Зато с выходом через единственное оконце на их личный кусок крыши — единственная роскошь в этой халупе.

Ядя ощущала себя здесь героиней позитивистского романа, повествующего о трудной судьбе матери-одиночки, живущей постоянно впроголодь и отданной на растерзание домовладельцам. Интересно, кстати, когда кооператив снова повысит квартплату? В бумажнике у нее осталось около двадцати злотых, на банковском счету немногим больше. Пусто в сердце, пусто в холодильнике… Готю опять надо записывать в школу (предполагалось, что с сентября он будет учиться в Лондоне), а перед школой надо купить ему учебники и новые ботинки. Из формы для физкультуры он, наверное, вырос… А еще телефон и зубной врач — конечно, платный. Стиральная машина сломана, и вдобавок ко всему треснуло оконное стекло…

Нокаутированная предстоящими расходами, Ядя осела на пол, а ее деятельный сын тем временем устроил постирушку в тазике.

Заметив, что происходит с матерью, он на минуту оставил свое занятие. Вытерев руки о брошенное на стул зимнее пальто, Готя сказал:

— Не плачь, мама. Может быть, нас кто-нибудь еще полюбит…

Она крепко прижала его к себе. Сын был единственной ее радостью, самым верным, самым преданным другом.

«Кшш… кшш…» — за входной дверью как будто бы скребся кто-то… Ядя осторожно открыла.

— Ох, извините… Ей-богу, я не хотел беспокоить вас. — На пороге стоял сосед снизу. Кажется, его звали Эдвард.

Тот самый, который в глазок наблюдал за каждым ее перемещением. Он знал, когда она утром уходит в магазин, во сколько возвращается с работы, по каким дням к ней приходят две ее веселые подруги. Ему нравилось, как они, пьяные, хохочут на лестничной клетке. А как-то раз девчонки даже горланили неприличные песни. Горланили так, что вышла эта старая, размалеванная карга — Матеякова — и наорала на них. Словно это кому-то мешало… В любом случае, Эдвард предпочитал, чтобы пели подружки Яди, пусть даже здорово поддатые, чем этот герой-любовник из погорелого театра — Поломский. К тому же теперь Поломский носит крашеный парик. Не-ет, мужчина должен уметь стареть с достоинством. Сам он подкрашивает только усы. Но усы — другое дело.

Итак, он стоял на пороге маленькой квартирки своей любимой соседки, с грустью отмечая, насколько она подавлена. Темные круги под глазами, набухшие от слез веки… По-видимому, у нее какие-то неприятности, бедняжка. Ясное дело, одинокой женщине нелегко. А вот ребенок у нее просто чудо. Послушный, воспитанный, всегда про здоровье спросит, правда… уж больно он серьезный. Вместо того чтобы выйти погонять с мальчишками в футбол, целыми днями сидит дома и всюду только с матерью. Должно быть, любит ее очень.

— Я почту принес. Почтальон бросил на коврик… без всякого почтения. Я подумал: может, там что-нибудь важное? Вам, поди, было бы неприятно, если что-то пропадет. А я присмотрю. Я ведь всегда… всегда…

— Спасибо, вы напрасно утруждали себя. — Ядя взяла несколько конвертов и улыбнулась из вежливости.

Сегодня у нее не было желания вести разговоры. До сих пор она считала этого человека безобидным, милым старичком. Однако теперь он казался ей назойливым и дотошным.

— Будьте добры, не занимайтесь больше моей корреспонденцией.

— Ну, я ж… по-хорошему, с чистым сердцем… — пробурчал дед, закусив губу.

— Чистые сердца бывают только в операционной, да и то при условии, если пригодны для пересадки. До свидания.

«Странно, — мелькнула мысль. — Я думала, что старые люди уже не краснеют».

Ядя закрыла дверь так резко, что сосед не успел отойти, и ему прищемило большой палец. Немного позже ей стало совестно, что она вела себя как настоящий изверг. Учинила самосуд над человеком только потому, что слишком слаба и не в состоянии обрушить свой гнев на того, кто его действительно заслужил… Кто совсем недавно был отцом, матерью, Господом Богом, Духом Святым и Че Геварой в одном лице.

— У него теперь может быть перелом со смещением, а если еще добавится гангрена… — Готя оседлал своего любимого трагического конька.

— Хватит!

У Яди начало дергаться правое верхнее веко — явное свидетельство, что она на грани срыва. Сколько она себя помнила, ее тело так реагировало в моменты сильнейшего нервного напряжения. В лицее по этой причине ее прозвали Тик-Так. Она ненавидела это состояние.

Немного погодя Ядя нетерпеливо вскрыла конверты. Одни счета, рекламные листовки… А это что? Письмо из ее издательства…

…в связи с обращением о расторжении трудового договора… по инициативе работника. Дирекция удовлетворяет Вашу просьбу в соответствии с… По соглашению сторон, в случае срочного увольнения… подавать заявление за три месяца нет необходимости.

Дата, подпись, печать.

Значит, еще и это! Наверное, впервые эта отстойная фирма, эта пожирательница мозгов, согласилась выполнить ее просьбу. Она вкалывала там с момента окончания института на низкооплачиваемой должности иллюстратора дебильных детских книжечек о котике-обормотике и мишке-говнишке, без перспектив и повышения зарплаты. Неважно: день или ночь, будни или праздники… Когда надо было что-то сделать еще вчера или вытянуть работу, которую какой-нибудь урод запорол, то конечно: «Ядя, дорогая, только ты! Ты справишься, ради блага фирмы, рассчитаемся позже!» Она успела там растолстеть, состариться и прокиснуть изнутри, пережить творческую смерть и стать полной идиоткой. А они теперь так запросто: «Уходишь? Нет проблем. Чао, бамбино!» Чтоб тебе пусто было, гнусная, вонючая корпоративная братия!

Да, конечно, она чувствовала себя ущемленной, как секс-меньшинства в администрации президента, но все-таки у нее была какая-то постоянная работа. Жалкие гроши ежемесячно, возможность пользоваться бассейном и корзиной со шмотками, из которой она иногда выуживала какую-нибудь тряпку, надоевшую президентше фирмы, милостивой Леди Ботокс. И что ее дернуло сразу писать заявление об уходе, вместо того чтобы взять неоплачиваемый отпуск? Осмотрелась бы в Лондоне, убедилась, что Мешко действительно хорошо там обосновался… Да, он обосновался, этого нельзя отрицать: в перспективе была и уютная квартирка, и работа в польской газете, и даже комната для ребенка. К сожалению, он перепутал женщину, для которой все это предназначалось. Промахнулся приблизительно лет на десять и килограммов на двадцать, насколько она успела заметить.

— Мама… ма-ам! — Голос ребенка с трудом пробивался сквозь застывшую лаву мыслей. — У тебя снова глаз дергается.

2

Уже неделю лил дождь. Ничего — один только дождь. На завтрак, на обед и на ужин. Сначала он струился по стене, потом подобрался к столику в кухне, ненадолго приостановился, словно принимая окончательное решение, и… плюм! Прямо в открытую банку с заплесневелым джемом. Затем пришла очередь остывшей яичницы и одинокой корочки хлеба. (Маленький столик, втиснутый между стиральной машинкой и двухкомфорочной газовой плитой, полностью заменял им с Готей все, что в домах с нормальным метражом называется кухней.)

Крыша опять, как и каждый год, протекала. «Дождливая пора — не помогут доктора, ха-ха-ха», — оптимистично утверждал главный инженер по обслуживанию жилых помещений из администрации района. Ну да, обхохочешься…

Ядя сидела в отчаянии и считала падающие в кастрюлю со вчерашним молоком капли. Тридцать две, тридцать три, тридцать четыре… Наконец она сдалась: позволила сдерживаемым с таким трудом рыданиям вырваться наружу.

Промокший Готя со школьным ранцем на плече стоял в дверях и растерянно смотрел, как его мать уплывает куда-то вдаль. Он думал, как ей сказать, что завтра нужно принести тридцать злотых на нужды класса и еще двенадцать на учебник по информатике, ну и… что толстуха Надя бросила его кеды в унитаз. Ему удалось их вытащить оттуда, но они, наверное, уже ни на что не пригодны. Весь класс повеселился, но это ерунда. Пережить можно; правда, Густаву пришлось убедить себя, что это обычные школьные шуточки, что-то вроде проверки. Если не разревется — выиграл. В награду он будет первым, когда придет время выбирать, с кем играть в вышибалы.

— Ты купил мне сигареты?

Ядя сидела на полу и, несмотря на послеобеденное время, все еще была в пижаме.

Она не мылась уже несколько дней, слипшиеся в сосульки пряди, свисая вдоль лица, придавали ей еще более печальный вид. Волосы Яди давно уже утратили характерный медный отлив. Даже многочисленные задорные веснушки сильно поблекли под толстым слоем переживаний. Одной рукой Ядя прикуривала вынутый из пепельницы окурок, другой копалась в разорванном пакете с кукурузными хлопьями.

— Есть нечего, предупреждаю. Я не успела приготовить.

— Я и не голоден. — Густав достал из кармана открытую пачку дешевых сигарет. — Пан Эдя снизу дал мне немного для тебя. Спрашивал — ты по-прежнему такая же грустная?

Мальчик снял мокрую куртку, повесил ее, расправив, на спинку стула и принялся собирать стоящие повсюду чашки с недопитым кофе.

— Иди ко мне. — Ядя протянула руки. — Оставь эту дурацкую посуду и иди сюда! Ты любишь свою маму, правда? Не беда, что пока у меня нет сил… Я в трансе, понимаешь? Но вот увидишь, все будет хорошо. Я найду работу, мы уедем из этой конуры. Я снова буду иллюстрировать книги. Или нет! Я сама что-нибудь напишу, и лучше всего комикс. Мы вместе его сделаем, хочешь?

— Хорошо, мама.

— Да! — Она хлопнула в ладоши. — Решено. Мне не нужен мужчина, чтобы нормально жить.

Ядя подвернула штанины пижамы, открыла окно и, не обращая внимания на дождь, вышла на крышу.

— Мне никто не нужен. Никтооо!

Она кричала, сложив рупором руки и задрав голову к сине-грязному небу. Равнодушные к декларациям еще одной потенциальной самоубийцы, ветер и дождь продолжали делать свое дело.

Густав выбросил окурки из стакана, помыл жидкостью для посуды кеды и закрылся в туалете с мобильником.

— Дорогая, оставь. Оставь это! Если моя заинька сходила на горшочек, не надо нести его мамочке. Мамочка сама все увидит.



Уля, блондинка за тридцать, с большими голубыми глазами, на секунду появилась в дверях салона.

— Ради бога, извини меня, но Зося так гордится своими какашечками. Готова бесконечно ими любоваться. Честно говоря, мы просто в отпаде!

Она промчалась с благоухающим горшком в туалет, и оттуда через какое-то время послышался ее бодрый голос:

— Налей себе выпить! Скоро должна прийти Сарра!

Слава тебе, господи, за друзей, которых ты нам посылаешь!

Спустя месяц, в течение которого Ядя не вылезала из полинявшего темно-коричневого спортивного костюма, питалась исключительно кукурузными хлопьями вперемешку с чипсами и смотрела канал для брошенных идиоток «Твоя телегадалка», она стала напоминать преждевременно состарившуюся, страдающую ожирением бездомную пьянчужку. В конце концов, Густав поднял на ноги Улю и Сарру. Они были единственные, кому Ядя могла с чистой совестью признаться, что у нее в жизни снова что-то не заладилось, и при этом они не испытали бы злорадного удовольствия.

Девушки дружили еще с институтских времен и образовывали что-то вроде физиологического гибрида: им казалось, что они срослись между собой навсегда. Такого рода душевной близости ни одной из них, ни с кем другим достичь не удалось. Словно после многих лет блуждания в холодных галактиках их сестринские души нашли друг друга. Однажды они даже попытались нарисовать это: три женщины, сидящие спиной друг к другу в позе лотоса. Каждая смотрит вперед, в свою сторону. Но их соединяют волосы, образующие чудесное трехцветное сплетение: блондинка, брюнетка и рыжая. «Что за китч», — заявили они дружно, но каждая повесила рисунок у себя дома. В этом рисунке был некий магнетизм — скрытая сила сладкой, таинственной женской энергии.

Они были похожи, да, но судьбы у них оказались разными. После института Ядя попала в преуспевающее издательство. Уже тогда она была брошенной женщиной, великодушно опыленной одним из тех мотыльков, что знакомы нам по мультфильмам. Сказочный герой ее детства непрестанно порхал с цветка на цветок, потому что жизнь коротка, а сладкого так много…

Она родила Густава, купила клетушку на Повислье и начала вести беспросветную жизнь польского нувориша, взявшего кредит на сорок лет.

Всякий раз, когда она лежала ночью на диване из «Икеи», успокоенная, что за квартиру заплачено, что в рассрочку возьмет путевку в зимний лагерь для Готи, к ней на плечо садился ее внутренний барабашка-смутьян и начинал нашептывать: «Ты не там, где должна быть. Твоя настоящая жизнь идет в другом месте, без тебя. Ты стоишь не на том перроне, ты еще можешь успеть…» Но Ядя была уверена, что ее поезд уже ушел. А после той «школы выживания», что ей устроил Мешко, она была выжжена, как Варшава после восстания[7]. Ей хотелось лишь одного — чтобы утихла боль.

Веселая и способная Уля стала фоторедактором в одном из женских журналов. Свободное время она посвящала разработке авторских книг: уникальных, единичных произведений искусства, вдохновленных поэзией, в частности Сильвии Плат. В одну из служебных командировок она познакомилась с Романом, юристом, старше ее на пятнадцать лет, и стала его второй по счету женой. Сначала она родила ему Ганю — десять лет, затем Якуба — четыре годика и, наконец, Зосю — почти два. Уля забыла об искусстве, прибавила по килограмму на каждый год замужества и улыбалась уже не так часто. Зато Роман теперь воплощал мечту каждой стажерки, начинающей работу в его фирме. Этот обаятельный, решительный мужчина как раз заканчивал объединение двух канцелярий, и никому бы и в голову не пришло, что дома он намного более беспомощный и неорганизованный, чем его собственные дети. Роман любил свою жену, потому что она уважала его право на личное пространство и всегда знала, куда подевались важные документы и где лежат запонки от выходной рубашки.

Но, несомненно, больше всех повезло Сарре. Ничего удивительного, из них троих она была самая красивая и с детства привыкла диктовать свои условия жизни. В одном из сетевых агентств она добралась до уровня арт-директора, но, когда засветило очередное повышение, бросила все к чертям, соблазнила самого неприглядного из коллег-мужчин и переехала в деревню. Однако союз Красавицы и Чудовища не выдержал испытания временем: Чудовище с трудом переносило разделяющую их эстетическую пропасть. Тем не менее оно оказалось настолько порядочным, что ушло от Сарры только после ремонта дома. С тех пор Сарра одиноко жила на опушке леса, почти как Белоснежка. К сожалению, в роли семи гномов могли выступить только местные холостяки, главным образом завзятые алкоголики-рецидивисты с одним зубом спереди. Однажды, когда Сарра рубила дрова для камина, ее посетили духи предков, давних жителей Полинезийского архипелага. Весь следующий год она провела в Новой Зеландии, обучаясь у местных шаманов таинственному искусству оздоровительного массажа. С тех пор она стала жрицей терапии маури[8] и предоставляла услуги населению, массируя больные места и души.

— Ни за что не догадаетесь, кто сегодня у меня был на кушетке! — Она как раз появилась в дверях, разрумянившаяся, счастливая, пахнущая сандаловым деревом, вся еще горячая от витавшей вокруг нее энергии. — Мужик с эрекцией! Поставь это пока куда-нибудь. — Она бросила Уле огромную доску, обтянутую тканью, с отверстием для головы.

— Не знаю почему, но эта твоя массажная кушетка у меня всегда ассоциируется с гильотиной. — Уля не могла сладить с громоздким реквизитом. — Ну, ты и сильна, мать, если таскаешь ее с собой к клиентам.

— Мои духи-хранители мне помогают. — Сарра улыбнулась, откинув длинные черные волосы.

— Тетя, вы такая красивая, как марципановый торт… — Готя облизнулся, а Яде вдруг показалось, будто кто-то царапнул ее иголкой по сердцу.

— Как толт, как толт! И картоска фли с кецупем! — запрыгал Ясик, стараясь привлечь внимание.

— Дай! — На упоминание о картошке фри маленькая Зося реагировала, как собака Павлова.

Весь салон заходил ходуном.

— Ааа! Мама, она меня толканула! Она то-олканула меня!

— Говорят «толкнула», слышишь, мелкий… Самая старшая из детей, Ганя, как раз вступала в трудный возраст. Она не могла решить, побыть ли ей еще ребенком или все-таки, переступив магическую черту, вступить в мир взрослеющих подростков.

— Мама, ну скажи ты ему что-нибудь. — Она надула губки, еще выше задрала нос и исподлобья взглянула на мать.

Уля еще раз отметила в душе, что у нее и вправду очень красивая, но, увы, чудовищно избалованная дочь. Она пропустила реплику Гани мимо ушей, потому что, если бы реагировала каждый раз, давно бы свалилась от измождения.

— Послушай, — повернулась она к Яде, — у нас есть для тебя одно предложение. Сарра, скажи ей, а я загоню Зосю в постель.

Сарра села на диван рядом с Ядей:

— Мы хотим дать тебе немного денег, пока ты не встанешь на ноги. Отдашь, когда сможешь, а лучше — отнесись к этому как к подарку, сделанному от души. Мы знаем, как тебе тяжело… Дай себе некоторое время, и всё войдет в свою колею. Не торопи события, мы будем рядом.

Ядя понимала, что чувствует Сарра и чего не могла от волнения выразить в словах. А потому молча смотрела на свою красивую подругу, которая добавила, улыбнувшись:

— Халат Романа? Ты в нем неплохо смотришься.

— Улька почти силой усадила меня в ванну. Испугалась, что я притащу в ее стерильное гнездышко какую-нибудь заразу. — Ядя быстро заморгала, чтобы отогнать слезы.

— Кисуля, честно говоря, от тебя несло уже издалека! — прокричала в ответ Уля из детской.

— Отстань от нее. От женщины в депрессии может нести…

— В деплещии, в деплещии. — Ясик пронесся через гостиную, как истребитель F-16, волоча за собой размотанный рулон туалетной бумаги.

В этот момент появилась его мама:

— Ну теперь мы можем расслабиться.

— Ма, а я не хотю щпать. — Ясик забрался ей на колени, сосредоточенно ковыряясь в носу. — Тетя Ядя щегодня будет щпать со мной, — заявил он с важным видом. — Или нет. Я буду щпать с Готей, а тетя с папочкой.

Все трое прыснули со смеху, хотя Уля была уверена, что ее рассеянный муж не заметил бы подмены. Он как раз появился на пороге и смотрел на них с удивлением.

— О, девушки… Я и не знал, что вы пришли. Послушай, — обратился он к жене, — ты не знаешь, куда я положил распечатку квартального отчета?

— Не знаю и не хочу знать в течение ближайшего часа. И возвращаясь к…

— Мам! В этом доме можно иметь хоть какую-то личную жизнь? Запрети ему входить ко мне. Он снова куда-то спрятал мой дневник…

— Ганя, я сейчас вне зоны действия, я зависла, у меня батарейка села, capito? — Уля начала выходить из терпения. — Готя, ты не мог бы заняться чем-нибудь с Ясиком? Может, во что-нибудь поиграете?

— Я должен беречь силы, мне еще математику делать.

— Густав! — Ядя смерила сына гневным взглядом.

— Ну что? Ты сама говорила, если человека принуждают к чему-либо, это укорачивает его жизнь на один день.

— Уууааа, тогда я уже мертва, — резюмировала Уля.

— Мааам! — Голос Гани перешел в сопрано. — Ну скааажи ты ему!

— Так что с моим отчетом? Ты наверняка куда-то его переложила. Ты всегда все перекладываешь! Я столько раз тебе говорил, чтобы ты не трогала никакие…

— Ну мааам…

— Тихооооо! — Сарра вскочила на диван. — Кыш отсюда! А вы одевайтесь! — распорядилась она.

Когда через несколько минут они спускались вниз к машине, разбуженная Зося плакала, Ясик изображал карету «скорой помощи», Ганя хлопала дверью, а Роман стоял на балконе и, перегнувшись через перила, кричал:

— Надеюсь, ты не собираешься оставить меня одного со всеми этими детьми?

И только Готя, не привыкший, чтобы с ним слишком цацкались, открыл в кухне учебник по математике и стал биться над уравнением с одним неизвестным.

В кафе было шумно, не продохнуть от дыма, и с трудом нашлись свободные места. Зато здесь девушки смогли наконец расслабиться.

— Иногда я ненавижу свою жизнь. — Уля втягивала через трубочку остатки мохито. — И я не гожусь на роль матери многодетной семьи.

— Но ты же любишь их всех, разве нет?

— Честно говоря, не уверена…

На фоне галдящей толпы, с головой погруженной в исполнением брачного танца, эти три женщины выглядели странновато. В воздухе висело пьянящее марево сексуальной готовности, посетители кафе флиртовали в открытую, а Ядя, Уля и Сарра словно отгородились от всех невидимой стеной и, единственные, не посылали призывных сигналов. Стоящие у бара двое парней с ирокезами на голове и бутылками мексиканской «короны» в руках оценили подруг лаконично: «Жертвы собственных вибраторов». Между тем «жертвы», понятия, не имевшие о том, что их уже пометили штампом «просроченный товар», горячо доказывали друг другу, кому из них в жизни больше не повезло.

— Ой, девочки, это же у меня депрессия, это меня бросили! Ну, будьте же вы чуть-чуть тактичнее и перестаньте жаловаться! — Ядя заказала еще рюмку водки. — Меня ведь еще и с работы выставили…

— Ты сама уволилась, — напомнила Сарра.

— Ну и что? Я столько лет протрубила в этом издательстве! Они там могли бы и привыкнуть, что все, что я делаю, нельзя принимать всерьез. Кроме того, когда я писала заявление, у меня были месячные, а в этом состоянии я всегда чересчур радикальна. Ну и тогда он меня еще любил…

При воспоминании об этой соплячке с наращенными ногтями, занявшей ее место возле Мешко, у Яди моментально подскочило давление. Она отпила из рюмки, потом еще — и увидела дно. «Ну вот, очередное дно, которого я в жизни достигла, и одному Богу известно, сколько их еще будет…» — с грустью подумала она и всхлипнула:

— Это все из-за моей фамилии… Преодолевая действие алкоголя, подруги пытались поспеть за сложным ходом ее мысли.

— Как это? Он бросил тебя, потому что у тебя такая фамилия?

— Как раз наоборот! Он бросил меня, потому что у меня не та фамилия.

— Ага, — кивнули они в унисон, размышляя: Ядя уже совсем упилась или еще в состоянии заказать пару рюмок?

— …ну, потому что у его первой любви фамилия была Барсук, у второй — Сурок, — между тем объясняла Ядя. — А у меня… а у меня…

— А у тебя — Гладышевская. Ну и что из того, черт возьми? Я как-то плохо уже соображаю… — Уля едва не ткнула сигаретой себе в глаз.

— Вот именно! А знаете, какая фамилия у той вертихвостки, от которой у него будет ребенок?

Уля и Сарра замерли, потому что хорошо помнили древнекитайское правило: «Прежде чем задавать вопрос, подумай, действительно ли ты хочешь услышать ответ». Тем не менее, они рискнули.

— Белка. Ее зовут Жаннета Белка!

На минуту повисло напряженное молчание. А потом раздался взрыв истерического пьяного хохота.

— Знаешь… — отсмеявшись, сказала Сарра. — По всей видимости, он питает слабость к пушным зверькам. Ты должна ему посочувствовать, у него, наверное, на содержании целое Общество защиты животных.

— Кроме того, в твоем положении есть свои плюсы, — продолжила главную тему Дама с многолетним супружеским опытом. — По крайней мере, никто с тебя ночью не стаскивает одеяло, не храпит под ухом, не оставляет кавардак в ванной, не пользуется твоим кремом для депиляции…

Улю явно понесло, но ее перебила Сарра, вдруг ставшая серьезной:

— А вот я бы хотела, чтобы кто-то оставил бардак в моей ванной… — И дальше без всякого перехода: — Мне приходится со всем управляться самой… Я должна все уметь: и замок починить, и прикрутить розетку, и лисиц отогнать, которые подходят к самому забору. Я чувствую себя такой одинокой, девочки…

— Ты, наверное, с ума сошла, дорогая! — На этот раз Уля все-таки ткнула себя в глаз, но была так сильно возмущена, что не почувствовала. На кончике ее ресниц теперь подрагивала крупица пепла. — Связаться с мужиком — все равно, что продать душу целой колонии паразитов! Не успеешь, заметишь, как он высосет из тебя всю кровь до последней капли. Можешь забыть, что ты тоже человек, что у тебя есть свои потребности, эмоции. Не в настроении? Это — роскошь, ты не имеешь права быть не в настроении! А если появятся дети, так это вообще гроб. Я теперь понимаю, почему все английские домохозяйки в шестидесятые годы подсели на амфетамины… Без подзарядки дальше ланча не уедешь. Да я бы позволила себя на куски разрезать, посолить и съесть, чтобы прожить так, как ты, хотя бы один день! — Внезапно Уля посмотрела на Сарру со злостью.

«Ей-богу, иствикские ведьмы, — промелькнуло у Яди в голове. — Я, конечно, та, что самая уродливая».

Тем временем Сарра метала гром и молнии:

— А я бы, не задумываясь, отдала весь свой проклятый lifestyle[9]. Все это высосанное из пальца духовное развитие, все это спокойствие, прорву свободного времени и прочую ерунду. Ведь, если разобраться, меня окружает пусто-та. Кому я нужна? Никому! Да шум в твоем доме — это настоящая музыка!

Уля перевернула стакан, вытерла разлившийся алкоголь шалью, подаренной мужем (Versace, новая коллекция), и перешла в контратаку:

— Зато вся кровать — твоя, и никто в нее не лезет, сожрав килограмм бобов. Ну и… Ты, дорогая, занимаешься сексом только тогда, когда действительно этого хочешь.

— Это точно! — Одинокая женщина, сидящая за соседним столиком со стаканом пива, заметно оживилась, а потом снова впала в ступор.

Ядя с Саррой с недоумением взглянули на подругу.

— Ты, наверное, шутишь?! Так ты не хочешь…

— Не представляю, как можно не хотеть заниматься сексом с таким мужиком, как твой муж… — с обезоруживающей искренностью произнесла Ядя. — Я имею в виду… теоретически.

Уля подала знак официанту, чтобы тот принес еще коктейль.

— Он такой вредный в постели, девочки… У него все строго по графику. Ну, знаете… шея, ухо, грудь, попка. Шея, ухо, грудь, попка… Ох, как меня это бесит! Он так усердно работает над моим оргазмом… отличник чертов. Я потом просто в отрубе, а ведь мне еще нужно кричать от восторга, потому что он действительно великолепен. Черт, где мой мохито? Эй!

Официант, как назло, куда-то пропал.

— Я думала, что… — Ядя зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться. — Знаешь, ты все-таки ненормальная, Улька! Жаловаться на мужика, что он слишком хорош в постели, тогда как статистика утверждает, что после свадьбы супруги охладевают к сексу и занимаются им по принципу «Отвяжись»?! Да ты должна быть счастлива, а не жаловаться! Хотела бы я иметь такого мужа, как твой Роман!

— Ну, в целом, конечно, все не так уж и плохо… — улыбнулась Уля.

— Черт побери, куда он запропастился? — Теперь уже Сарра нетерпеливо искала взглядом официанта. — До климакса нам еще далеко, мог бы, и уважить девушек.

— Просто ужас, — вздохнула Ядя. — Никто нас в упор не хочет замечать, все игнорируют. Даже этот приятель, которому вроде чаевые све…

— Рената?! — прервал ее на полуслове радостный возглас, вырвавшийся из уст едва державшегося на ногах мужчины средних лет.

— Ей же ей, клянусь Богом, Рената! — Он шатнулся, пытаясь сохранить равновесие, а затем как разъяренный бык двинулся на оторопевшую Ядю.

— Да вы что? Никакая я не Рената! — Ей лишь чудом удалось уклониться от его объятий.

— Не прикидывайся, Рената. Тыщу лет! Да я бы тебя на краю света узнал, я помню всех своих женщин! — Мужчина гордо выпятил свою тщедушную грудь, при этом утробно рыгнув.

Уля и Сарра со смеху покатились. Но Яде при одной мысли о том, что такое может предъявлять на нее права, хотелось зарыдать в голос. «Ну почему, почему я нравлюсь одним пьянчугам, сумасшедшим и брачным аферистам?» Она не была ослепительно хороша, но все-таки это не повод, чтобы за нормальной девушкой приударяли столь низкопробные мужики.

С грустью посмотрев на пустую рюмку, Ядя решила положить конец компрометирующей сцене и категорическим тоном просила уволить ее от каких бы то ни было инсинуаций в свой адрес.

На лице несостоявшегося Ромео появилось горькое разочарование:

— Ну, знаешь ли, Рената…

Мужчина ушел, выписывая ногами кренделя и напевая себе под нос полное драматизма «Танго либидо» Маленчука.

В квартире на третьем этаже царила абсолютная тишина… Ну, не совсем абсолютная — ее нарушало сосредоточенное кряхтенье. В самой большой комнате, где стиль позднего социализма ненавязчиво смешивался с мещанской роскошью, за столом сидел Ядин сосед Эдя и, издавая вышеупомянутые звуки, доводил до совершенства мастерски выполненную конструкцию из спичек. Это была роза; хрупкая и нежная, с большими воздушными просветами она чем-то напоминала кружево миланского собора. Трудно было поверить, что из столь банального материала, как спички, может возникнуть такое чудо. Но Эдя был специалистом по чудесам. Подкрутив подкрашенный ус, он уже собрался приклеить последнюю деталь, венчающую его творение, как вдруг понял, что ему давно уже что-то мешает сосредоточиться. Нет, нет, вовсе не шлягер «Весь зал поет с нами», который пани Матеякова, старая карга, крутила ежедневно с восьми утра до двух часов дня, после чего, сделав послеобеденную клизму, ложилась немного вздремнуть. На этот раз до него доносились совершенно новые, незнакомые ему звуки. Эдя прислушался. Что-то недоброе творилось в подъезде. На лестничной площадке явно слышалась какая-то возня…

Отставной полицейский, чье прошлое было не менее сложным, чем послевоенная история Польши, вооружившись выбивалкой для ковров, осторожно снял цепочку. При этом он почувствовал, как кровь в его пораженных атеросклерозом сосудах за циркулировала быстрее.

Старик резким движением открыл дверь и замер на пороге. У его ног барахтался живой клубок, причем взаимоположение тел было весьма нетипичным. Пострадавшей стороной был Готя, придавленный к полу и удушаемый, а нападающей — неопознанная особь, вероятнее всего женского пола. В данный момент особь кряхтела, пытаясь засунуть в рот Готи гимнастическое трико.

Эдя немедленно бросился на выручку соседу. К сожалению, он просчитался, и юной продолжательнице дела мифологических фурий удалось ненадолго одержать верх над обоими. Наконец Эдя поднатужился и, схватив девчонку за воротник, стащил ее с еле дышащей жертвы. Добродушные стариковские глаза успели увидеть, какой чудовищной злобой горели маленькие глазенки толстенького существа.

Мордастая девчонка оттолкнула руку, державшую ее за загривок, и быстро помчалась по выщербленным ступенькам вниз, избежав тем самым нравоучительной беседы. В эту минуту Эдя почувствовал, что он снова сорвал себе спину. Опираясь на мальчика, который успел встать, он захромал в квартиру и тяжело опустился в видавшее виды кресло. Это кресло вместе с кое-какими рукописями он прихватил из комендатуры, когда уходил на пенсию. Впрочем, от расхищения госимущества никто не пострадал: начальник распорядился поменять обстановку в соответствии с нормами Евросоюза. Ни Эдя, ни кресло европейским требованиям не соответствовали.

Густав, ребенок, который был просто создан для того, чтобы умело действовать в критических ситуациях, взял инициативу в свои руки:

— Где у вас грелка? А камфорный спирт? Нужно тепло, я видел это по телевизору в «Консультациях здоровья». — Он пошел в ванную и наполнил грелку горячей водой.

Превозмогая острую боль, Эдя наблюдал за четкими движениями мальчика. Похоже, у этого ребенка кошки на душе скребут… Знать бы, как ему помочь…

Эдя устроился поудобнее, стараясь не потревожить спину. Готя накрыл его пледом и присел рядом:

— Как красиво. Что это?

— Роза.

— Вы сами сделали?

— Сам. Люблю иногда поковыряться, смастерить что-нибудь эдакое. Брат меня этому научил. Когда мы оставались ночью одни, потому что мама работала на фабрике, это успокаивало нервы и занимало мысли. Мы тогда не так по ней скучали.

Ой… — Пытаясь сменить положение, Эдвард застонал.

— Может, вызвать «скорую», 999 или 112 с мобильного? — Мальчик осторожно погладил пальцем хрупкий цветок, боясь сломать его.

— Не надо, так пройдет, всегда проходит… А теперь, молодой человек, скажите-ка мне, что это за барышня вас преследует? Каким ветром ее сюда занесло?

— Это толстая Надька, она ненавидит меня с первого дня школы…

— Гм… а почему?

Готя задумался о причине, то, засовывая, то, вытаскивая руку из рукава.

— Не знаю, может, ей просто надо кого-то ненавидеть?

Эдя пристально взглянул на мальчика. Было видно, что Густав хотел выглядеть мужественным, но под опущенными веками уже закипали слезы, готовые выдать беспомощность.

— Иногда люди ненавидят других, потому что чувствуют себя очень одинокими, нелюбимыми… А иногда — потому, что им доставляет удовольствие мучить слабых… — На секунду Эдя задумался. — А ты говорил об этом маме или учительнице?

Готя помотал головой. Шмыгнув носом, он признался, что не знает, как из этого выпутаться.

— Ну и ладно. — Эдя приподнялся с кресла. — Сами справимся. Ой, ой-ой! — Дед схватился за поясницу. — Дай-ка мне вон тот альбом. Там на полке… О, отлично. — Взяв протянутый ему альбом, он с облегчением сел.

Мальчик устроился рядом на подлокотнике, и над фотографиями переплелись две шевелюры — седая Эдина и вихрастая Готина.

— Видишь худышку? — Эдя ткнул пальцем в пожелтевшую карточку с надорванными краями. На карточке был запечатлен испуганный малыш с грязными острыми коленками. Он сидел на траве и с завистью смотрел на других детей, которые лизали мороженое на палочке. Рядом стояла деревенского вида тетка в белом фартуке и заглядывала внутрь чего-то, отдаленно напоминавшего маленький холодильник на колесиках. Фоном служили разрушенные бомбардировками дома…

— Кто это? — спросил Готя.

— Я в детстве. Все парни со двора задавали мне жару… По крайней мере, когда брат уже не мог меня защитить. — Эдя вздохнул и непроизвольно напряг мускулы.

— Он уехал?

— Да, мой мальчик, уехал… очень далеко. Наступил на мину, и его выбросило прямо в космос. Мне пришлось защищаться самому. Начал я с простой физзарядки. Немного отжимался, качал пресс, упражнялся с эспандером. А потом…

— А потом что? — Готя с интересом придвинулся ближе.

— Бокс. Начал заниматься боксом. Тренировался до изнеможения под руководством одного своего кузена. Так, седьмая вода на киселе… А ты… ты ведь тоже можешь!

Мальчик сидел, понурив голову.

— У меня нет кузена. Вообще никого нет, кроме мамы.

У Эдварда так сильно сдавило сердце, что он даже подумал, точно ли у него дома есть нитроглицерин. А затем принял мужское решение:

— Я буду тебя учить.

3

Уже у двери Циприан сбросил с себя пропотевшую во время занятий на тренажерах одежду. Голый, он встал перед огромным, во всю стену, зеркалом и внимательно осмотрел свое тело. Потом сделал несколько шагов, точь-в-точь как в музыкальных фильмах восьмидесятых годов.

— Хорош. Чертовски хорош! — таким было его резюме.

Беззаботно покачивая детородным органом, красавчик продефилировал через роскошную пятнадцатиметровую прихожую прямиком в ванную комнату. Там он нажал на кнопку, вмонтированную в колонну в ионическом стиле, и помещение заполнил надрывный голос вокалиста «Вее Gees». Что делать, хозяин квартиры питал исключительную слабость к британской диско-музыке.

Злые языки поговаривали, что Циприан такая же «вчерашняя» звезда, как и его обожаемая группа. Миновало уже пять лет, как он стал победителем телевизионного проекта «Танцы до упаду». Тогда юные и не очень дамочки были от него без ума. Его готовы были носить на руках («В паланкине всеобщего обожания» — как написала одна из газет, он не помнил точно какая), а телестудия была засыпана посылками с нижним бельем и письмами с брачными предложениями. Браво Циприану — непревзойденному кумиру масс, властелину эротических снов кисловатых на вкус молодых девиц и зрелых женщин-вишенок! Что и говорить, он был богом танца и секса. А потом… а потом он очень быстро перестал быть таковым — прекрасный повод убедиться, что преклонение толпы исчезает так же легко, как пенка на суррогатном капучино в кофейне за углом.

К сегодняшнему дню у него остались лишь воспоминания, спортивная «мазда» (разумеется, красная и все еще хорошем состоянии, несмотря на возраст и пробег) и маниакальная тяга к популярности. Сумей он уловить тот момент, когда все пошло по другому, возможно, и удалось бы что-нибудь предпринять. В его силах было подогреть интерес желтой прессы (достаточно периодически подбрасывать скандальчики, а там они бы раздули все до нужной кондиции). Еще лучше было бы выступить на телевидении с какой-нибудь душещипательной, покрытой тайной историей из прошлого… Но, к сожалению, слава усыпила его бдительность. Циприан перестал вкладывать силы в пиар, он все реже и реже мелькал в глянце и на экранах, и почта уже не приносила ему ежедневно приглашения на несколько раутов одновременно. В полдень его не будили журналисты, дабы узнать, не хотел бы он посетить SPA-процедуры или поучаствовать в фотосессии под названием «Роскошь Византии». Однажды, позируя в известном ресторане, он осознал, что фотограф уделяет гораздо больше внимания пене на пиве, чем ему, неотразимому Циприану Любимцу Женщин. Это был конец.

Наступили ужасные дни: долгие, одинокие. Телефон молчал, не было студийных записей, не было интервью… Недавние приятели, окружавшие его на шикарных вечеринках, продолжавшихся до рассвета, сменили номера мобильников, не узнавали на улице…

Циприан почувствовал себя трупом, чьи похороны вот-вот должны состояться. Время от времени его еще спасали вылазки на загородные дискотеки. Но, к сожалению, нынешние шестнадцатилетние в те незабвенные времена, когда сияла его звезда, были еще детьми. Они не помнили его, а впечатление он производил только на усталых буфетчиц, годящихся ему в матери. Это было так унизительно… К счастью, кое-где еще срабатывал эффект его спортивной «мазды», и Циприан, сидя за рулем, мог пощекотать попранное самолюбие отвергнутого мачо.

Теплые упругие струйки душа постепенно расслабили напряженные мышцы. У него по-прежнему было неплохое тело, стройное и гибкое. Он отлично смотрелся, особенно в сравнении со среднестатистическими жителями Польши «мужеского пола»: косоглазыми лысыми пузанами со щербатым ртом. Однако как танцор он сдал. Кожа была уже не такой упругой, а под глазами наметилась тоненькая полосочка жира. Впервые обнаружив ее, Циприан впал в панику и был готов взять кредит на пластическую операцию. Пока он еще жил на доходы от «тех» времен, но они быстро таяли. Слишком быстро. Поэтому сегодня, услышав от пани Ани, своей личной маникюрши, которая наведывалась к нему раз в неделю, что тот же телеканал, что и несколько лет назад, планирует устроить кастинг для нового танцевального турнира, его сердце завибрировало в ритме квикстепа.

Циприан вышел из кабины, вытерся досуха мохнатым полотенцем и смазал тело миндальным маслом. Затем легкими ударами пальцев вбил под глаза дорогой «Серум», втер в ногти питательный препарат и, наконец, закурил.

На часах было почти двенадцать. Немного подумав, Циприан решил направить стопы в модный суши-бар. Там всегда ошивался кто-нибудь из телевизионщиков — может, удастся что-либо разузнать? А может (о боже!), ему повезет и он встретит самого продюсера программы?! Тогда появится шанс напомнить о себе, и если сегодня счастливый день, то в его карьере начнется новый этап. Совсем как у его кумира Джона Траволты. Тот тоже после ошеломляющего успеха «Лихорадки субботнего вечера» на годы ушел в забытье. Пристрастился к алкоголю, к транквилизаторам и еде, поправился на сорок килограммов, а потом встретил свою добрую фею — Квентина Тарантино. Роль Винсента Веги в «Криминальном чтиве» вновь вознесла Траволту на самую вершину. Этот совершенно крезанутый фильм вызвал в мире кино немалое замешательство, и в итоге никому не известный до этого режиссер, а также актеры, исполнившие главные роли, путешествуют ныне исключительно на собственных «боингах».

Циприану тоже так хотелось. Он отчаянно верил, что его призванием является танец. По правде говоря, он умел танцевать, но на этом его умения заканчивались. Имея за плечами лишь среднее образование (директриса питала к нему слабость и милостиво натянула оценки на экзаменах), он уж точно не был лакомым кусочком для потенциальных работодателей. Но он и не стремился заполучить хоть сколько-нибудь значимую должность. Просиживать штаны в государственной конторе? Стать торговым представителем? Пополнить армию специалистов по чепуховым делам? Нет, это явно не для него! По натуре он был неукротим и свободен, как птица небесная. И он знал, что у него все получится. Обязательно найдется какой-нибудь сумасброд, который отважится дать ему второй шанс. Как Квентин — Джону.

Ядя сидела перед компьютером и ела щецинский паприкаш прямо из консервной банки. В последнюю неделю она не вылезала с форума «Измена и расставание». Сотни участников — и одна и та же история. Человечество, по-видимому, достигло предела своей изобретательности. Яде осточертели банальности. Вся ее жизнь была банально заурядной. Она сама была банально отчаявшейся, банально брошенной и банально некрасивой. Был бы у нее хоть какой-нибудь оригинальный недостаток… Какие-нибудь лошадиные зубы, выпученные глаза, покатый подбородок из-за неправильного прикуса… Но нет. Все было посредственное, никакое, ба-наль-но-е. Рассматривая себя в зеркале, она видела женщину, каких тысячи на улицах, — среднестатистическую. В душе она ощущала себя шестидесятилетней и была уверена, что ее time is over[10]. Все хорошее, что должно было произойти (но не произошло), уже в прошлом. Единственное удовольствие, оставшееся у нее, — проститься с этим миром. Не обязательно красиво, можно и абы как… К сожалению, был еще Готя. Она не могла с ним так обойтись и потому была вынуждена, как жук-скарабей, катить и катить свой шарик повседневности. Похожий на вонючую порцию жизненного навоза, которым щедрый Творец осыпает человечество…

Она кликнула мышкой, и на экране появилась отрезанная голова с застывшими сгустками крови и алчно выпученными глазами. Очередной бредовый проект ее прежней шефини, над которым она работала в поте лица и в результате приобрела ментальный понос. И кому только пришла счастливая мысль выпустить детскую книжку о приключениях отрезанной поездом головы, которая весело катится по рельсам и любуется окрестностями?

Оставшиеся у нее рисунки Ядя собрала в компактный файл и месяц назад разослала вместе со своим резюме в разные издательства, фирмы по графическому дизайну и рекламные агентства. Может, удастся найти хоть какую-нибудь работу? Деньги подруг, увы, закончились, и страшно подумать, что будет завтра.

Честно говоря, у Яди было ощущение, что они с Готей живут исключительно по инерции. Сын у нее замечательный… Он никогда ни о чем не просил, и если бы она регулярно не листала его школьный дневник, ей бы и в голову не пришло, что у восьмилетнего мальчика могут быть такие расходы. Она давно уже перестала верить, что государство гарантирует ее ребенку бесплатное образование, но, тем не менее, волосы на ногах вставали дыбом.

«Понедельник: посещение этнографического музея. Просьба сдать 15 злотых».

«Вторник: урок музыки, стоимость занятий за четверть — 25 злотых. Внесите, пожалуйста, деньги до конца недели».

«Среда: обязательная прививка от желтухи. Поскольку вакцинация в этом году не оплачивается из фондов здравоохранения, просим заплатить 49 злотых».

«Дирекция школы просит приобрести для детей дополнительную спортивную обувь для уроков физкультуры на открытой спортивной площадке».

«В ноябре мы идем на спектакль «Сорбкушка-Насёдушка», цена билета 22 злотых»…

Отлично, придется, по-видимому, заложить собственную почку.

Ядя проверила почту. Разумеется, ноль ответов на ее предложения. До сих пор был только один звонок. Какой-то псих предложил ей устроиться к нему на работу и сразу же уволиться. Обещал отстегнуть за это тысячу злотых. На Ядино удивленное «Что?!» он пояснил: если бы ему удалось найти десять желающих, то Биржа отстала бы от него и прекратила присылать безработных. Мол, ему невыгодно брать кого-либо на законных основаниях, но если Ядя захочет подработать «по-черному», по расценкам для неквалифицированной бедноты из Бангладеш, то, конечно, можно и поговорить.

Итак, во всей Варшаве не нашлось никого, кому нужны ее знания, талант и образование. Не светила ей также и досрочная пенсия, несмотря на то что десять лет каторжных работ у Леди Ботокс можно приравнять к расчистке завалов Всемирного торгового центра в Нью-Йорке — год за три, проще говоря.

Вот идиотка, проторчала столько лет в этой конуре, а ведь могла бы купить несколько гектаров бросовой земли и заняться сельским хозяйством — там неплохой пенсионный фонд. Еще бы и безвозвратную ссуду выудила у Евросоюза. Разводила бы, к примеру, кастрированных бизонов или, еще лучше, разбила бы экспериментальную плантацию марихуаны. Но нет, она не занялась сельским хозяйством, поскольку не обнаружила в себе деловой жилки. Впрочем, Сарра, вплотную столкнувшаяся с принудительными лесопосадками, утверждает, что любовь к земле не окупается. По крайней мере, при существующей налоговой системе…

Ядя вздохнула так трагически, что Готя, сидевший на своей подвешенной под потолком кровати, любовно прозванной ими обоими нарами, рассыпал каштаны, с которыми играл. Они раскатились во все стороны, словно в подтверждение законов Мерфи. Как известно, они не распространяются на молодых, красивых и богатых. «Зато я идеальный объект для этих чертовых законов», — подумала Ядя и зажгла маленькую лампочку на компьютерном столике (он же обеденный и он же письменный стол, за которым Готя делал уроки). Крохотную каморку залила волна густого теплого света. Стало немного уютнее. Надо сказать, Ядя из кожи вон лезла, чтобы придать своей квартирке без элементарных удобств вид домашнего гнезда. Единственное, что ей удалось, — это впихнуть все необходимое для жизни на минимальную площадь. Через полгода проживания здесь она открыла для себя поразительную вещь: человек может обойтись без прихожей, душевой кабины, спальной и без минимального личного пространства. Когда она погружалась в депрессию — бездонную, как колодец, — Готя предлагал им обоим ослепнуть, и тогда никто не будет видеть, что делает другой. По его мысли, тогда у них будет «почти как в нормальных семьях, где каждый сидит в своей комнате». Пожалуй, короткое слово «почти» здесь было главным…

Ядя, однако, старалась не сдаваться. Есть масса людей, которым вообще некуда деться. Бывали дни, когда она благодарила судьбу за свою крохотную квартирку. Например, когда смотрела по телевизору репортаж о Чечне или выжженном войной Ираке.

— Я пожарю тебе блины, — вдруг заявила она, почувствовав внезапный прилив энергии.

Готя, выросший на полуфабрикатах и бутербродах, взвизгнул от радости:

— Супер! А ты не устала?

От этого «Супер!» Яде будто током прошило мозг. Она вдруг осознала, что ее собственный сын считает чудом то, что в других семьях является самым обычным делом. На минуту она ощутила себя очнувшейся от белой горячки алкоголичкой, которая, наконец, вспомнила, что у нее есть ребенок, и принесла ему кусок хлеба. Воображение нарисовало Готю, прижимающего к груди корочку, как самое большое сокровище.

«Какая же из меня мать?» — подумала она. Чувство вины душило ее так, что перехватило дыхание.

— Или нет, я запеку курицу! Или сделаю сдобный пирог! — все более запальчиво выкрикивала Ядя, чтобы заглушить сидящего в ней скептика, скрипучим голосом повторяющего: «К черту, к черту, к черту все, хватит!»

Густав наблюдал за матерью со стоическим спокойствием. Он знал: Яде нужно дать время, чтобы она сама притормозила. Но когда она, вместо того чтобы сбавить обороты, принялась вытаскивать из шкафчика наполовину проржавевшие кастрюли и противни, он моментально вмешался:

— Эй, эй, у нас проблема, мам: нет духовки…

— Что? — Ядя оторвала взгляд от груды кухонного хлама.

— У нас нет духовки, чтобы что-то испечь.

— Действительно, — согласилась она, и фьюююю… из нее вышел воздух.

А ведь она так хотела (и была готова) самоотверженно исполнить свой долг: сделать какую-нибудь чертову кулебяку с капустой и грибами или любое другое трудоемкое блюдо, имеющееся в репертуаре каждой уважающей себя матери-полячки. Месила бы и месила это тесто израненными руками в сомнамбулическом воодушевлении до тех пор, пока не свалилась бы от изнеможения…

В тот вечер они так и не поели на ужин блинов, потому что, как только первая порция теста шмякнулась на сковородку, раздался громкий стук в дверь.

За дверью стояли Уля и Сарра с глуповатыми улыбками на устах, что предвещало — бог знает по какой причине — чудесный вечер.

Сарра держала в руке пачку конвертов:

— Ты не берешь с коврика почту? Может, там что-то важное…

Важное? Ядя не питала иллюзий. Наверняка очередные рекламные листовки. Эти агенты только и думают, как бы выудить у нее последний грош.

— Важное — это повестка-предупреждение от судебного пристава. Но прежде чем это произойдет, я собираюсь под чужим именем удрать на Балеарские острова. Ладно, входите.

Еще не так давно мамины подруги казались Готе ангелами-спасителями. Но с некоторых пор каждый их приход приводил к тому, что на следующее утро Ядя страдала от похмелья.

— Вы снова будете пить? — деловито спросил мальчик с ходу.

— Господи, да у этого ребенка не глаза, а рентген, — охнула Сарра, ткнув локтем свою спутницу. — Ну, скажи что-нибудь.

— Почему я? — запаниковала Уля.

— Потому что у тебя трое детей, и ты знаешь, как отвечать на трудные вопросы.

— Ну, ладно… похоже, дружочек, что так.

Подмигнув Готе, она вынула из пакета бутылку водки и подрумяненную курицу.

— Неплохо, — резюмировала Ядя, а тем временем Уля продолжала кокетничать с ее сыном.

— Ох, у нас еще есть малиновый сироп и соус табаско. В притоне, где пьют, такого не точно найдешь. Ешь давай курицу, я только что приготовила.

Курица пахла умопомрачительно и манила не хуже миллиона долларов. Мальчик громко сглотнул. Самолюбие боролось с врожденной прожорливостью, не позволяя капитулировать сразу.

— Хотите меня подкупить, да? — Повисло долгое молчание. — Ладно, сдаюсь.

— Урррааа! — с облегчением прокричали женщины.

Подобревший после еды Готя мгновенно был отправлен на нары, а подруги занялись приготовлением изысканного коктейля. На самом дне бокалов — тонкий слой малинового сиропа с несколькими каплями табаско, остальной объем заполнила водка.

— Обжигающее и крепкое, а в конце чуточку сладкого. — Ядя плотоядно облизала губы. — В общем, как в жизни…

— Ну да, сладкое в конце — это то, что надо… — хихикнула Сарра. — Мешко звонил?

— Может, и звонил. Но, к сожалению, не мне. Хотя знаете что? Несмотря на полное отчаяние, я счастлива, что это уже позади. Я же все время боялась, что рано или поздно он меня бросит. И так сильно сконцентрировалась на ожидании, что не могла спокойно функционировать. А теперь, когда это уже произошло, у меня такое ощущение, что я наконец могу начать жить.

— Самоисполняющееся пророчество, дорогая. Нельзя убежать от собственных страхов. То, чего мы больше всего боимся, всегда догоняет. Я, например, всю жизнь боялась, что у меня вырастут шишки на ногах.

— Ты шутишь? Ты ведь дочь ортопеда!

— Вот именно! Это была прямо-таки навязчивая идея — и вот, пожалуйста. — Сарра выставила на обозрение изящные ступни, немного деформированные в области большого пальца.

Ядя уставилась на них как загипнотизированная.

— Прекрати, а то я почти чувствую, как они растут! — Дочь ортопеда со смехом поджала пальцы.

— Да нет… Я просто думаю о том, что сказала. Что я могу наконец-то начать жить… Это поразительно. Я и в самом деле последние два года была недееспособна. Все, что я делала, было подчинено Мешко, и только Мешко. Меня все время парализовала одна и та же мысль: что он на это скажет?

— Боже, как я тебя понимаю… тьфу! — Уля отбросила непослушные волосы, которые все время лезли ей в рот. — Просто не верится, что до замужества я была в состоянии организовать международную выставку книг, не зная немецкого, искать в Мюнхене спонсоров, устраивать бартерные сделки! А с тех пор, как я стала женой, мне трудно решить, где поставить ночник, потому что я боюсь, что он снова будет ворчать. Как будто мне мозги распарили…

Уля вздохнула, в глазах у нее что-то блеснуло. Ядя обняла подругу:

— Я бы хотела снова почувствовать, что значит жить, понимаете? Жить обыкновенно, без этого вечного страх… Вспомнить самые простые вещи… Например, как утром быть счастливой без причины и…

— …и без ощущения вины. Ты это хотела сказать? А как быть счастливой, если он встал в плохом настроении? — Уля залпом выпила две рюмки подряд. — Почему я всегда чувствую себя обязанной подстраиваться под его настроение?

— Потому что ты боишься иметь свое… А ведь у тебя целый космос внутри! — Сарра, одинокая по собственному желанию женщина, попыталась залатать прорехи в чувстве собственного достоинства подруг. — Девушки, мы можем все… мы можем плакать, когда хотим, есть, когда хотим…

— Не заниматься любовью, если не хотим, — вставила Уля.

Можем… можем… — Ядя подыскивала подходящую емкую метафору. — Можем надеть золотые лосины и… послать всех куда подальше!

— И к черту эти дурацкие лифчики, в которых ходишь, как кобыла в хомуте. — Уля встала, слегка шатаясь, и расстегнула крючки бюстгальтера.

Через минуту три женщины победоносно размахивали интимными частями своего гардероба. Они выглядели почти как суфражистки девятнадцатого века, правда, не столь конкретные в своих требованиях, зато значительно сильней надравшиеся.

— Ура! Девки, а давайте зайдем в эротический чат! — Сарра вмиг утратила всю свою утонченную одухотворенность.

Но, к сожалению, серверы были так перегружены, что подругам пришлось погулять по Сети. В результате они наткнулись на сообщение о наборе участников для танцевального турнира. Наградой был приличный гонорар и годовой контракт на телевидении.

Все трое единодушно заявили, что это предложение прекрасно вписывается в их новую философию жизни. Щелкнув себя в пьяном виде, они заполнили глупейшую анкету и отправили заявку. Через несколько минут они уже забыли об этом, а спустя еще пару часов Готя — жертва алкогольной зависимости взрослых — прогнал их на крышу. Благодаря этому весь дом смог узнать, что Сарра недавно была в банке спермы, а Уля мечтает, чтобы ее изнасиловал вождь апачей Виннету.

В чувство их привела пустая бутылка, скатившаяся с крыши и разбившаяся вдребезги за спиной мужчины, выгуливавшего собаку.

О, боже… Уля встала на конек крыши, держась за спутниковую антенну.

— С вами все в порядке? — крикнула она.

— А мы тут как раз пьем коктейль «Бешеный пес». — Сарра покачнулась и выпустила из рук кружевной лифчик. Покружив в воздухе, он приземлился на голову ночного прохожего.

— Чертовы феминистки, мать вашу! Суки бешеные! — разразился мужчина бранью.

— Сам урод! — В Яде проснулся воинственный дух. — А вообще… а вообще… ик! Пусть твоя собака валит с нашего тротуара! — Она схватилась за водосточную трубу и, едва сдерживая икоту, с гордостью повернулась к подругам: — Во-о, как я ему ска-а-а-зала! Ик!

4

Осень не испытывала к подверженным меланхолии людям никакой жалости — дула и плевала в глаза отвратительным месивом. Деревья, все более серые, пугали оголившимися от листьев культяпками ветвей. Варшава в таких мрачных декорациях выглядела грязнее, чем когда бы ни было. Ядя лежала, наслаждаясь коротким мгновением беззаботности. Через минуту она взглянула на будильник и убедилась, что, как всегда, подложила сыну свинью. Было почти восемь.

— О господи… Готя, вставай! Мы проспали!

Она вскочила и принялась готовить завтрак. Отрезала два куска не самого свежего хлеба и потянулась к книжной полке.

Возле томов «Гарри Поттера» стояли баночки с яблочным джемом. Глядя на них, Ядя улыбнулась. Баночки были весьма ощутимым плодом странной дружбы, связывавшей Готю со старым одиноким соседом.

Сначала ее как мать терзала ничем не обоснованная тревога. Она сомневалась в хороших намерениях Эди, но вскоре заметила, что Готя как-то внутренне… весь просветлел, приобрел уверенность в себе, — и ее материнские страхи ушли. Однажды сын принес ей красивую розу, сделанную из спичек. Настоящее чудо! Они покрасили ее в голубой цвет и повесили на окно. Нет, просто обалденная роза!

К тому же Готя уже не сидел все время у нее над головой, как большое угрызение совести, что тоже имело свои преимущества: она могла, наконец, спокойно погоревать об их общем с сыном будущем.

Время мчалось, как бешеный страус. То и дело, поглядывая на часы, Ядя одной рукой чистила зубы, а другой заваривала чай. Не помешала бы еще третья рука, но природа не была благосклонна к женщинам — эволюционный процесс остановился на двух.

— Почему ты не одеваешься? Опоздаешь же!

Готя сидел на кровати в застегнутой криво пижаме и грыз ногти.

— Мне нечего надеть, — буркнул он.

— Как это нечего? — Ядя задумалась, почему у них по утрам никогда ничего не проходит быстро и гладко. Если не понос, так золотуха…

— Потому что ты не подготовила мне праздничную одежду. Я должен быть в белой рубашке и синих брюках. Я говорил тебе неделю назад.

— Неделю назад? Ты знаешь, сколько за неделю может всего произойти? Динозаврам, чтобы вымереть, хватило мгновения. И вообще, что за причуды с этим нарядом, как будто нельзя быть одетым нормально?

— У нас сегодня торжественный концерт. Я рассказываю стихотворение.

— Ой, я и вправду забыла. — Ядя присела на стол, потом метнулась к плетеной корзине, в которую складывала грязное белье. Роясь в ней, она одновременно натягивала на себя юбку. Ну конечно, в ожидании стирки белая рубашка лежала на самом дне. Ядя вытащила ее и, принюхиваясь, осмотрела со всех сторон.

— Эээ… вполне подойдет. Вот только поглажу, а здесь можно подвернуть рукав, и пятна не будет заметно.

Готя бросил на нее скептический взгляд:

— Чем раньше ты перестанешь обманывать себя, тем лучше будет для всех.

— Ладно, не годится, ты прав. Что же в таком случае нам делать?

Спустя несколько минут выход из положения отчасти был найден. Именно отчасти — так как к белой футболке Готи с надписью «Феминизм — я того достойна!», к красным носкам и синим шортам, доходящим до середины икры (длинные джинсы куда-то запропастились), запросто можно было придраться. Сама Ядя натянула юбку на пижамные штаны. Она надеялась, что им удастся прошмыгнуть незаметно и их экстравагантный вид в общей суматохе не привлечет к себе внимания.

Когда они вбежали на школьный двор, торжественное собрание как раз началось. Коридоры здания были пусты, однако опоздавших подстерегала директор Похлебка. Она уже нервно глотала слюну, готовясь к длинной тираде. Тусклые обычно глаза сверкнули, в морщинистой, как у индюшки, шее что-то забулькало. Ядю всю передернуло: директриса ассоциировалась у нее с трупом, оживающим только тогда, когда кого-то нужно было здорово выбранить.

Похлебка выставила вперед сухую костлявую руку, из которой тяжелый тридцатилетний труд высосал все соки, и ткнула пальцем Ядю в самое сердце.

«О боже… Она пронзила меня кинжалом», — подумала Ядя, непроизвольно пытаясь найти следы крови на застегнутом пальто. Готя прижался к матери, закрыв глаза. Когда он смотрел на свою директрису, ему казалось, что у нее вот-вот отвалится кусок лица или руки, открыв зияющую холодом могильную бездну.

— Ааа… — тихонько простонал мальчик.

— Хм-м?..

— Что?

Ядя с ужасом вперила взгляд в тонкие старческие губы. Пани Похлебка в совершенстве владела искусством говорить с закрытом ртом, в результате каждое ее слово сопровождалось зловещим свистом с причмокиванием.

— Хм-м… предупреждаю… поссследний раззз. Хм-м… когда этот ученик опаззздывает, хм-м… Неорганизззованный, неряшливый, проблемы с сссамодисссциплиной, моя дорогая. Хм-м?.. Я ссслушаю вассс.

— Что?

— Это я вассс, хм-м… ссспрашиваю… — что?

— Мы проспали. — Ядя решила сказать правду.

Но Похлебка явно ждала чего-то еще.

— Хм-м?.. — добавила неуверенно Ядя.

— Подумать только! — выразив презрение к полной родительской несостоятельности Яди, директриса положила ледяную ладонь Готе на шею и повела его в гимнастический зал.

У Яди возникло ощущение, что ее посекло градом. Она беспомощно смотрела на уводимого этим чудовищным птеродактилем сына; мальчик шел, спотыкаясь о собственные ноги.

Совершенно выведенная из равновесия, Ядя поплелась домой. По дороге она пыталась найти внутренний стимул, чтобы приготовить хоть какой-нибудь обед. Подвядшая брюссельская капуста показалась ей достойным приобретением.

Взбираясь на свой убогий чердак, Ядя едва не испустила дух. «Надо худеть, решительно надо худеть», — подумала она уже дома. Валик жира на животе давно уже не давал ей покоя. Пощупав его и так и эдак, Ядя принялась за уборку.

В тяжелые минуты она всегда устраивала генеральную уборку. Обычно первым под руку попадался холодильник. Подъев из него засохшие остатки еды, Ядя валилась совершенно обессиленная. Лежала на полу, разбухала, как какое-то гигантское насекомое, и все больше ненавидела себя. Какая тут уборка… И как ей повлиять на свою жизнь, если она не может держать под контролем собственные жировые отложения!

Вообще-то это началось еще в детстве… Как и всякого ребенка, ее одолевали страхи, и она научилась справляться с ними таким образом: ложилась в кровать с корочкой хлеба, сухариком или кусочком колбасы. Так вот и лежала, дожидаясь возвращения мамы, а когда та приходила, прислушивалась, насколько она пьяна. Мать была уездным инспектором по техническому контролю — важная «шишка» в их городишке в Сувалкском крае. После каждой приемки объекта устраивался банкет со всеми вытекающими. Иногда мама возвращалась одна и тихо шла спать; порой она заходила к Яде и долго гладила ее по волосам. Но частенько кутеж заканчивался у них дома. В такие дни мама включала свет, вытаскивала Ядю из ее комнаты, приказывая (именно так) приготовить кофе и что-нибудь поесть. Важные птицы из городской управы похотливо улыбались девушке, спрашивали про учебу, а сами пялились на ее грудь, едва прикрытую халатиком. Потом кто-нибудь из них оставался, и мать танцевала с ним под одну и ту же песню Марыли Родович: «Пой, пой, мой дорогой…».

Ядя выпрямилась, быстро моргая, чтобы успокоить дергающееся веко. Те времена миновали и не вернутся, это было давно и неправда. Вскоре она поселилась у тети, километрах в пятнадцати от города. Оттуда было близко до Августува[11], и каждую свободную минуту можно было проводила на озере, что здорово скрашивало ее жизнь. А потом произошла та авария, и матери не стало…

Ядя встала и принялась мыть скопившуюся в мойке посуду. Не впервой она приходила к такому выводу и не впервой понимала, что дело-то в ней самой: ни на черта ведь не годится! Ее эмоциональная нестабильность, беспомощность, какая-то жизненная нерасторопность слишком дорого обходятся ее сыну. Ядя подумала, что так долго продолжаться не может, пора уже что-то менять. Иначе сын вырастет комплексующим чудаком, которого будет тянуть либо к деспотичным женщинам, либо к наглым парням в бейсболках и кожаных штанах. Она поклялась себе, что сделает все, чтобы Готя в будущем стал ответственным, смелым и авторитетным мужчиной с глубоко укоренившимся чувством собственного достоинства.

Определившись с планами на ближайшие десять — двадцать лет, Ядя облегченно вздохнула, но потом быстро перебрала в памяти всех знакомых ей мужчин и поняла, что никто из них не обладает вышеперечисленными качествами. Это ввело ее в панику. Скорее всего, подумала она, подвид настоящих мужчин исчез в процессе естественного отбора, и сейчас его представителей можно встретить только на довоенных фотографиях или… в телесериалах для женщин, не отличающихся большим умом.

Циприану, совершенно не готовому к такому повороту событий, пришлось вступить в схватку с дебилами, распоряжающимися у входа. Они не хотели впускать его в модный ресторан. А все потому, что не смотрели программу с его участием. Пришлось произнести краткую речь, содержание которой сводилось к следующему: общество деградирует, если мы не позаботимся, чтобы каждый пентюх (это слово Циприан опустил) получал минимальную дозу культуры; образованный, светский человек должен знать выдающихся танцоров польского шоу-биза!

В конце концов, ему удалось уговорить этих остолопов, но сатиновая рубашка уже липла к спине, а вскоре он и вовсе взмок от пота. Теперь Циприан походил не на идола несовершеннолетних лолит, а на сезонного рабочего, нанявшегося на уборку корнеплодов. Он вытер лоб и украдкой обнюхал подмышки. Несло как от старого козла!

Обстановка внутри напоминала Помпеи сразу после извержения. Люди трепыхались, точно рыбины, запутавшиеся в сетях. Большинство из них, казалось, находится в предынфарктном состоянии. Налитые кровью лица, открытые рты, с трудом набирающие в легкие никотиновый воздух… Ни малейшей возможности, чтобы перекинуться взглядами с возбуждающего расстояния…

Как только Циприан слился в единое целое с человеческой магмой, кто-то непрестанно терся об него, хватал за бедра, пихали, икал прямо в лицо в отвратительном приступе пьяной немощи. Честно говоря, он предпочел бы остаться дома и готов был биться об заклад, что многие рыбешки тоже. Но ничего не поделаешь! Оставаться в курсе событий можно только в такой среде.

Когда-то Циприан безумно любил подобные тусовки, но стоило ему спустился на нижние позиции в рейтинге, поддержание собственного имиджа превратились в унизительную каторгу. Произошла смена ролей: теперь ему приходилось набиваться на съемки к какому-нибудь сопляку, который совсем недавно бегал за ним как собачонка, скуля: «Вы — мой кумир! Я бы все отдал, лишь бы взглянуть, как вы репетируете».

Циприан с завистью бросил взгляд в дальний конец зала, где на кожаном диване восседал новоявленный звездун — любимец польского шоу-бизнеса, обласканный прессой. В окружении девиц и продюсеров, он с капризной миной снисходительно принимал знаки внимания. «Подожди, — мысленно позлорадствовал танцор, — еще немного… Еще немного, и ты закончишь так же, как я».

Он с трудом нашел свободное место у барной стойки и, взобравшись на высокий стул, стал наблюдать за публикой. Бросилось в глаза, что в зале много парней и девчонок, ожидающих, что им бросят кость с барского стола в виде долгожданной визитки с номером телефона. Олимпийские боги (их тоже было немало) вели себя снисходительно.

— Shit![12] — выругался танцор, уронив случайно пепельницу со стойки.

Стул был неудобный, и Циприан все время ерзал, пытаясь выбрать такое положение, чтобы брючный шов не врезался в яйца. Раньше в этих штанах он смотрелся потрясно: мягкая тонкая верблюжья кожа кремового цвета. Все педрилы в городе были в отпаде. Но сейчас он немного пополнел и мог в них только стоять, да и то на вдохе. Когда он садился, швы натягивались до предела, а в промежности так жали, что кровь ударяла в голову. Долго не просидишь. Но это, в некотором смысле, была его униформа, одежда, в которой он ощущал себя sexy-trendy-cool[13], а в его профессии быть sexy-trendy-cool — квинтэссенция существования.

В качестве легкой анестезии он заказал себе выпивку. Примостившийся рядом кореш громко сглотнул и с трудом изобразил некое подобие улыбки. В этой натянутой гримасе прежде всего была немая просьба неудачника-игрока, настолько выпотрошенного, что заказать рюмку самого дешевого алкоголя составляло для него большую проблему. Циприан очень хорошо знал эту разновидность барных «мотыльков» с повадками коршунов, проводящих всю жизнь у стойки. Обычно они появляются перед открытием и робко переминаются с ноги на ногу, рассчитывая, что бармен из альтруизма поставит перед ними что-нибудь непрезентабельное — даже вода и та сойдет. А потом, когда начинают собираться первые посетители, «мотыльки» делают вид, что они такие же, как все. Если посетитель наберется или если это непостоянный клиент, то у попрошаек выдается по-настоящему удачный вечер, и под утро охранник вышвыривает их на улицу вдрызг пьяных.

— Извини, пожалуйста, сигаретой не угостишь? У меня только что кончились…

Да-а, конечно… Даже не взглянув в сторону «мотылька», Циприан метнул ему открытую пачку. «Сейчас начнет заливать баки, что ровно минуту назад у него все пошло в облом, после чего станет набиваться на угощение…»

— Спасибо. — Пухленький блондинчик заметно оживился, его короткие, толстые пальчики с удивительной ловкостью вытащили из пачки две сигареты, одну он засунул в рот, а вторую за ухо. — Понимаешь, дружок меня бросил…

Циприан не хотел втягиваться в игру. Главное — поскорее сплавить кореша. Если такой клещ присосется — считай, конец.

Тем временем парень затянулся сигаретой, выпустил из ноздрей дым и кокетливо взбил на голове светлые кудряшки.

— А ты классный мужик, знаешь? Все эти снобы там, — он небрежно кивнул в сторону уголка для VIP-гостей, откуда доносилось повизгивание девиц и грубое гоготанье престарелых ловеласов, — относятся к людям, как к мусору…

— Ладно, старик. — Циприан решил не обнадеживать парня. — Ты не из моей сказки. Сигаретой могу тебя угостить, но на большее не рассчитывай.

Блондин быстро захлопал ресницами. Что за черт, своим полным грусти взглядом он и вправду напоминал олененка Бэмби… Циприан почувствовал себя мучителем маленьких зверюшек. Но лишь на миг, потому что его новый приятель, сообразив, что выпивка уплывает из рук, пошел на приступ:

— Может, поставишь мне, а? Ну, чтоб мы по-хорошему расстались… — Заметив, что сосед готов уступить, он тут же уточнил: — Больше всего я люблю «Малибу» с молоком. И с засахаренной вишенкой! — Последнее относилось к бармену.

Расплачиваясь за коктейли, Циприан стал свидетелем необычной метаморфозы: трогательно сложив губы клювиком, белокурый пидерок погрузился в стакан с густой сладковатой жидкостью и в считаные секунд высосал все до дна. На лице парня появилось блаженство, словно он оказался в раю. Циприан даже подумал, что проныра бармен добавил в коктейль какой-нибудь энергетик. Между тем блондинчик ощутил прилив сил, будто ему кровь перелили. Он неуклюже соскользнул со стула и, махнув на прощание пухленькой ладошкой, бодро затрусил на танцпол. Уходя, он случайно толкнул Циприана, и тот разлил «Кровавую Мэри» прямо себе на промежность. На танцполе народ зажигал под «Dancing Queen», а Циприан, оцепенев от бешенства, наблюдал, как на его светлых брюках расплывается огромное красное пятно. Наконец, выйдя из ступора, он направился в туалетную комнату, чтобы хоть как-то спасти свой посрамленный имидж.

Толкнув первую попавшуюся дверь, он бросился к умывальнику.

— Ооо… у тебя начались месячные? Этот модулированный, манерный голос с дурацким vibratio[14] он узнал бы на краю света. Верена стояла, прислонившись к большому зеркалу, и курила сигарету, вставленную в длинный претенциозный мундштук. Она была еще более худая, чем когда он видел ее в последний раз. Длинные прямые волосы были туго стянуты на макушке в конский хвост, отчего ее лицо еще больше напоминало крысиное; под натянутой кожей отчетливо проступали кости. «Господи Иисусе… — мелькнула у Циприана мысль, — сейчас лопнет».

— Перестань, я не хочу ссориться, — сказал он вслух. — Дай-ка мне лучше какую-нибудь салфетку.

Верена постояла еще какое-то время, глядя на него с ядовитой улыбочкой.

— Тебя давно нигде не было видно. Все уж подумали, что ты подцепил депрессию.

Она открыла шикарную сумку от Луи Виттона и протянула ему ватку, пропитанную какой-то жидкостью. — Но, вижу, ты хорошо выглядишь, пополнел…

«Черт бы тебя побрал, тощая, злая сучка! Меня ничуть не удивляет, что все за спиной называют тебя ВЕНЕРОЙ».

Циприан все сильнее тер брюки. Наконец, испугавшись, что порвет их, он прервал свое занятие. Пятно стало бледнее, зато намного больше.

— Как твои дела, дорогая? — спросил он, стараясь не подать виду, с каким удовольствием снял бы с этой сучки скальп.

— Ооох, знаешь… я уработалась. У нас начались репетиции, — бросила она как бы невзначай, выпятила костлявое бедро и приблизила лицо к зеркалу. — Боже, как я плохо выгляжу при таком освещении…

— Как… какие репетиции? — У Циприана почти перехватило дыхание. Господи, что-то происходит, а он и не знает. На нем поставили крест, он уже труп!

— Ну, к новому сезону. На этот раз будет укороченный вариант. Так, небольшая разминка перед Новым годом: пять пар и короткий курс танцев для зрителей. Снова придется собачиться с какими-нибудь болванами… Я думала, тебе звонили…

— Кхе… в последнее время мне даже автоответчик прослушать некогда. Живу одной работой, хотя надо, надо взять тайм-аут, — врал он вовсю, пытаясь не обращать внимания на дрожь в руках.

«Проклятие, опять то же самое! И чего он так из-за этого переживает?» — подумала Верена, а вслух язвительно произнесла:

— Не трепись! Когда приведешь себя в порядок, подойди к нашему столику. Я познакомлю тебя с продюсером.

Прежде чем Циприан успел отказаться (для виду, конечно), в туалетной комнате остался лишь запах ее снобистских духов от Диора. Он минуту постоял в нерешительности. Надо вести себя легко и непринужденно. В конце концов, он был лучшим в прошлом сезоне. «Включи обаяние, старик», — застучало в голове.

Когда он вернулся в зал, сработал инстинкт. Живот непроизвольно втянулся, ягодицы напряглись, плечи расправились. Быстро нацепив на нос темные очки фирмы «Байер», Циприан снова стал Джоном Траволтой. Но стоило ему приблизился к столику, как вся уверенность куда-то улетучилась, а горло сжал знакомый спазм. Он стоял в растерянности, ожидая, что его заметят, сделают приветственный жест, заговорят с ним…

Первым прореагировал молодой звездун, который был центром этой компании.

— О, наш ветеран… Где же ты пропадал столько времени? А это что такое? Проблемы с мочевым пузырем, недержание? — Он с издевкой указал на подсохшее, но все еще заметное пятно.

Циприан сразу же превратился в шута, над которым можно безнаказанно шутить, теша собственное самолюбие. Что ему оставалось делать? Он быстро вошел в роль.

— Чикса какая-то привязалась — дескать, давай сделаю в сортире отсос, — непринужденно ввернул он.

— Ха, ха, ха! — Вальяжный толстяк в дорогом костюме что есть силы, хлопнул Циприана по спине. Танцор покачнулся и плюхнулся на свободное кресло. — Так держать, дружище! Как тебя звать?

В горле у Циприана пересохло. Еще два-три года назад ему не надо было представляться. Он старался не смотреть на звездуна, который собирался позабавиться от души.

— Ну, скажи дяде, кто ты, незабвенный ты наш.

«Циничный подонок! Он настолько испорчен, что ему остается лишь утонуть в собственном дерьме…» — промелькнула мысль.

— Вальди, это же Циприан Влодарчик, — смилостивилась наконец Верена, повисшая на своем новом ухажере. — Я выиграла в первом турнире, танцуя с ним в паре.

— Мы выиграли, — уточнил Циприан, разозлившись на себя, что вообще сюда пришел.

— Прекрасно! — воскликнул толстяк, схватив Верену за тощую попку. — Что ж, пора снимать следующий сезон, публика соскучилась по зрелищам. Это будет шоу, какого еще не видели. Ромек хочет взять на себя режиссуру. Ну, мы уже уходим. Позвони мне, кастинг еще не закончился.

Ущипнув Циприана за щеку, толстяк всунул ему визитку. Затем сгреб в охапку Верену и, прокладывая себе путь большим животом, исчез из поля зрения.

V Я тоже сваливаю. Нет прессы, а потому пора тушить свечи. — Молодой звездун вскочил, а вместе с ним и вся остальная свита.

Циприан остался один. Он ощутил себя скунсом, издающим неприятный запах, от которого все бегут. Однако он ошибался. Была все-таки душа, помнившая о нем.

— Хорошо, что они ушли, правда? Они тебе ненастоящие друзья, — услышал он знакомый голос. — Закажем по «Малибу»?


Ядя с облегчением закрыла за собой дверь кафе-мороженого. Уже на улице до нее донеслись вопли Готи, что он не нуждается ни в каких, даже самых отменных, пирожных. Ладно, в течение ближайших часов это уже не ее забота. Пусть Уля решает, чем кормить и как развлекать ее сына. По правде говоря, она подбросила Готю подруге, не будучи до конца уверенной, пойдет ли на кастинг…

Когда по пьяни они послали заявки на танцевальный конкурс, ни одна из них не предполагала, что это будет иметь свои последствия. И уж конечно, никому и в голову не могло прийти, что пригласят именно Ядю. Но… Позавчера она нашла под грудой неоплаченных счетов письмо с приглашением на кастинг и впала в панику.

Письмо пришло как раз в тот момент, когда Ядя подумывала, не найти ли ей спонсора через Интернет. К сожалению, все потенциальные кандидаты взамен требовали активных сексуальных услуг с особым упором на садо-мазо. Спасибо, нет — Ядя могла бы согласиться на секс, но лишь, в крайнем случае. Воображение рисовало ей толстого потного мужика с полиэтиленовым пакетом на голове и охотничьей колбаской в другом месте. Эротического возбуждения образ не вызывал. Поэтому, взвесив все «за» и «против», Ядя решила подчиниться химерическим предначертаниям судьбы. Но это было не так просто. Принятию решения предшествовало бурное обсуждение. Сарра считала, что за полученный гонорар Ядя сможет отремонтировать свою конуру и — при лучшем раскладе — аннексировать часть лестничной клетки под отдельную комнату для Готи. Уля, свободная от материальных забот, советовала инвестировать деньги в новый бюст и хорошую липосакцию. Впрочем, неважно, какой аргумент взял верх.

Когда Ядя добралась до застекленного здания коммерческого телецентра, у нее началась дрожь в коленках. Просветив в арочном детекторе содержимое сумочки, легких и желудка, она направилась к лифту. У лифта стояла самая большая знаменитость студии — ведущая популярной вечерней программы. Живьем она была какая-то такая невзрачная, малорослая и заморенная. Ядя тут же вспомнила, что телекамера добавляет около семи килограммов. Значит, если она сама окажется перед камерами, то наверняка не вместится в кадр.

Звезда покровительственно улыбнулась, на минуту ослепив Ядю белизной зубов, и вышла на своем этаже, а Ядя поднялась выше. В коридоре она окончательно убедилась, что не должна была сюда приходить. Возле зала, где проходил кастинг, собралась толпа.

Трое мужчин с избыточным весом стояли, забившись в угол. Они грызли ногти и так же, как Ядя, производили впечатление заблудившихся во времени и в пространстве. По габаритам, возрастным показателям и полному небрежению к гламуру Ядя лучше всего вписывалась в… мужскую популяцию.

Женщины занимались растяжкой. Глядя на них, у Яди окончательно испортилось настроение. Каждая вторая годилась ей в дочери, и каждая первая могла бы дважды обернуться в талии ее юбкой…

Собравшиеся смерили Ядю удивленным взглядом. Немой вердикт был однозначным: не пройдет. «Ну, одной меньше», — прошелестел вздох облегчения. В глубине души Ядя была с ними согласна.

В полной уверенности, что комиссия на все сто ее отсечет, она вошла в зал, протянув в дверях карточку со своим номером какой-то молодой женщине, должно быть ассистентке исполнительного директора программы. За столом сидели три человека: стареющая примадонна («Даже в гробу, умерев от старости, она будет гораздо привлекательнее меня…»), мужчина в очках с толстыми стеклами, постоянно высмаркивающий нос, и парень в красном берете, казалось, до смерти от всего уставший.

— Ну, хорошо, чтобы не терять времени, расскажите, пожалуйста, что-нибудь о себе. Только быстренько. Знаете, такое краткое brief[15], а потом продемонстрируете танец.

Слушая очкарика, Ядя готова была биться об заклад, что сейчас он мечтает лишь об одном: как можно скорее лечь в постель с аспирином и в обнимку с любимой плюшевой игрушкой.

— Да, да, обязательно, это ведь суть кастинга, — экзальтированно произнесла престарелая дама; как выяснилось, она была хореографом. — Танец ведет нас по жизни…

— Ладно, все это знают, — грубо оборвал ее парень в берете, на что дама презрительно скривила ярко-красные губы (следы помады были у нее даже на зубах). — Покороче давайте, а то я спал всего два часа. — Парень с хрустом потянулся, при этом его майка поднялась, обнажив покрытый темными волосами живот.

Ядя вдруг осознала всю абсурдность ситуации: измотанная, хлебнувшая жизни женщина стоит тут, словно рабыня на рынке, чтобы через минуту подвергнуться сокрушительной критике торговцев живым товаром. Хорошо еще, что сегодня она надела парадный лифчик. Лифчик лежал у нее в шкафу для особого случая, и Ядя все чаще думала, что это будут ее собственные похороны, поскольку на горизонте не маячило и тени захватывающего амурного приключения. Мужчиной, последний раз прикасавшийся к ней, был окулист на бесплатной консультации. Заглянув ей в глаза, он провел экспресс-диагностику на глаукому.

Тип в берете, не стесняясь, ковырялся в пупке. Престарелая дама что-то искала в сумочке. Единственным человеком, проявляющим к Яде интерес, была молоденькая ассистентка, ободряюще улыбавшаяся ей от двери. Ядя взглянула на очкарика с опухшим носом, и внезапно в ней что-то проснулось. Эх, была, не была! Подумаешь, группка тупых экзекуторов. Получится, не получится — к стенке ее за это не поставят.

Сбросив туфли так, что они отлетели к стене, Ядя наконец выпуталась из хлопчатобумажного платка удручающе серых тонов. И… сразу же почувствовала себя беззащитной, почти голой. По правде говоря, она впала в панику, но не хотела этого показывать. Поглубже вдохнув, она затараторила как заведенная. Рассказала о себе, о Густаве, о графических проектах и еще черт-те о чем. Чувствуя, что впадает в излишнюю экзальтацию, она старалась не смотреть в сторону неодобрительно похрюкивающего красного пятна. «Боже, что я делаю, — мелькнула мысль. — Это какой-то самострел себе в ногу…»

— Ну, не-ет, это полнейший мрак… Послушай, милая, взбодрись немного, давай с огоньком. Нашим зрителям не нужны депрессивные мамашки. Им подавай сексапилок. Ты можешь быть sexy? — Парень в берете уперся взглядом ей в грудь, чересчур весомо свидетельствующую о наличии гравитации.

Яде уже было ясно, что он отказал ей в праве на существование, в его понятийный аппарат она не вмещалась, но ее вдруг обуял дух борьбы. Нельзя же так: бесчеловечно и бездушно. Ведь она не предмет и имеет право на чудачества. Если уж позориться, то на своих условиях.

— А сейчас… — решительно произнесла она, глядя парню в глаза. — А сейчас будет еще кошмарней… я станцую.

— Ооо… — оживилась дама-хореограф.

Уже окончательно сорвавшись с тормозов, Ядя исполнила зажигательный танец, напевая во весь голос «It Will Be» Натали Коул. Интуитивно она чувствовала, что ее внутренний GPS-навигатор отказал, но в этой песне было столько энергии, что всякая связь с реальностью утратилась. Ядя ощутила себя такой легкой, что ей не составило никакого труда выделывать сложные коленца. В рот забились волосы с остатками рыжей краски на концах — в момент танцевального экстаза слетела резинка, — но это не мешало ей широко улыбаться. Но, к сожалению, члены комиссии не разделяли ее энтузиазма. Все сидели мрачные, как будто их обухом огрели.

«Черт, похоже, я хватила через край», — подумала она.

Продолжения этой позорной сцены не предполагалось, поэтому Ядя быстро собрала свое барахло и на прощание сделала идиотский книксен. Уверенная в провале, она припустила из зала, как горнолыжник после бутерброда с бананом[16].

— Офигеть можно! — Парень в берете закурил. — Да она просто полный отпад!

— И именно поэтому мы должны ее взять, — заключил очкарик и выбежал из зала.

Он настиг Ядю в последний момент, всунув ногу между закрывающимися дверцами лифта.

— Я — режиссер, и вы должны быть в нашей программе. Вы такая… непредсказуемая.

Ядя смотрела в его лихорадочно горящие глаза и раздумывала, кто из них двоих больше тронутый. Этот мужчина радовался, как патологоанатом, перед которым на столе лежит еще тепленький покойник. От нее требовалось быстро принять решение: согласна ли она на публичную демонстрацию изощренного вскрытия своего трупа. Всего лишь сказать телезрителям: «Пожалуйста, вот моя печенка, вот пищевод, берите и ешьте».

— Ни за что, никто не будет копаться в моих внутренностях. Плевать я на вас хотела!

Очкарик оторопел. Ни один нормальный человек не откажется от такого предложения, люди готовы насмерть расшибиться, лишь бы засветиться на телеэкране. Нет, эта баба точно не в своем уме… Но он именно в таких сумасшедших и нуждался. Неужели его художественный замысел сейчас рассыплется? Неужели она ускользнет?

По дороге из школы Густав зашел в павильон, где торговали украинцы.

— Что ты хочешь мальчик, а? — с певучим акцентом поинтересовался продавец.

Сосед попросил его купить косточковыталкиватель — маленький удобный инструмент для ускорения работы. Вот уже неделю они возились с вареньем. У Эди был небольшой участок под Варшавой. Благодаря стараниям отставного полицейского урожай в этом году удался. В перерывах между формированием Готиных мускулов Эдя и Готя, склонившись над ведрами с вишней, предавались однообразному занятию — удаляли из ягод косточки.

Довольно быстро выяснилось, что им обоим это нравится гораздо больше, чем интенсивные физические тренировки. Медлительный темперамент Готи никак не соответствовал технике боксерского боя: прямым и боковым ударам, внезапным ныркам и выпадам. Да и Эдя, вызвавшись тренировать мальчика, явно переоценил свои силы. В его возрасте и гипертония не давала спуску, и сердце пошаливало. Порой оно пускалось столь безудержным галопом, что Эдя, старый коммунист, звал священника. Он не мог заставить себя позвонить в «скорую». При мысли о том, что остаток сил придется потратить на словесную перепалку с диспетчерской, у него опускались усы. Маниакальная робость — кошмар, мешавший Эде продвигаться по службе, — даже сейчас, на пенсии, не позволяла ему бороться за свои права. Робость, робость… Из-за этой робости он и любил несчастливо, без взаимности, и друзей не заводил. Но теперь стало намного легче, потому что вечера он проводил с Готей. Ребенок, конечно, странный, и порой он порядком доводил Эдю, но ведь это ее ребенок. Ее.

А Густав уже не представлял своей жизни без ежедневных визитов к старику. Он полюбил Эдю за то, что тот не слишком много говорил и почти ничего не требовал. Ему нравилось наблюдать, как старый чудак мастерит из спичек затейливые вещицы, но еще больше нравилось участвовать в подготовке фруктов для вкусных домашних заготовок (об этом он прежде только читал в книге «Мы все из Бюллербю»[17]). Правда, после возни с вишней руки становились кроваво-красные, но, по крайней мере, ему не приходилось скучать у себя наверху. Его мама почти все время спала. Когда он уходил утром в школу и когда возвращался, его встречала жуткая тишина, настолько жуткая, что сердце замирало. Он боялся этой тишины, потому что мама всегда спала, когда бывала несчастна. А когда Ядя бывала несчастна, мир переставал быть безопасным.

5

Ядя с Готей влетели на школьный стадион буквально в последнюю минуту. Пока они добирались сюда, перепачкались грязью по щиколотки. Холодная октябрьская суббота — о чудо! — принесла с собой яркое солнце. Утром, едва продрав глаза, они невыразимо обрадовались этому факту, тем более что уже неделю шли дожди. Но… везде было полно луж — земля не могла поглотить столько влаги. Это означало, что «матч отцов» скорее будет напоминать греко-римскую борьбу в экстремальных условиях, чем семейный спортивный праздник в выходные.

Когда Готя пришел с известием, что в конце недели состоится футбольный матч между отцами второклассников, Ядя нисколько не огорчилась. «Попрошу кого-нибудь из знакомых немного побегать немного по полю», — подумала она. Вскоре, однако, выяснилось, что с кандидатами в приемные получается накладка. У мужа Ули была конференция, а Сарра на данный момент не располагала ни одним свободным приятелем — шаманом. Биологический производитель Готи на свет относился к такому далекому прошлому, что у Яди не возникло и мысли его искать. Когда ее стала одолевать хорошо знакомая ей нервная трясучка, она поступила просто: подошла к зеркалу и объяснила самой себе, что в настоящее время осталось только несколько сфер, в которых без мужчин не обойтись, во всех остальных их можно заменить без особого ущерба. Потом она сделала глубокий вдох и сообщила загрустившему Готе, что лично выйдет на футбольное поле. Собственно говоря, что ей для этого нужно? Только спортивный костюм, удобные кроссовки и немного войти в форму. Вместо того чтобы плестись по лестнице, она теперь будет живо вбегать на свой чердак с сумками. Чем не тренировка, спрашивается?

В первый день она едва не потеряла сознание на площадке третьего этажа. Энтузиазм ее мгновенно угас, но затем Ядя пришла к выводу, что совсем не обязательно быть в этом матче королем (королевой?) нападающих. Побегает малость по травке, потолкается, создаст хорошее впечатление, и этого достаточно. От футбола она не фанатела, а то, что изредка видела по телевизору, не представлялось ей каким-то сложным. Главное — знать, какие ворота наши, и почаще падать, изображая страдание на лице. Однако, оценив состояние школьного стадиона, Ядя решила свести падения до минимума.

Готя сел на верхнем ряду с краю, за болельщиками его почти не было видно. Он будто хотел стать невидимкой. С самого начала Готя был против ее участия в этом матче. Он считал, что это бредовая затея, способная еще больше опозорить его в глазах одноклассников.

Двумя рядами ниже сидела толстуха Надя с огромным пакетом чипсов в руках. Глядя на ее широкую спину, Готя подумал, что чувствовал бы себя гораздо увереннее, если бы сюда пришел Эдя. Но мама не хотела даже слышать об этом. «Я еще не настолько пала, чтобы в родительских обязанностях меня выручал какой-то пенсионер!» — сказала она.

Немного погодя мальчик осмотрелся. Определенно, он был здесь единственным, кто испытывал страх. Повсюду царило веселое настроение. Как и положено на футболе — дуделки, шапочки, транспаранты…

Пани Похлебка могла гордиться собой. Она умела мобилизовать родителей на совместные мероприятия. Папочки под ее присмотром собирали парты, устанавливали в спортивном зале безумно тяжелые шведские стенки или перекапывали землю за школой; мамочки резали пироги собственной выпечки и беседовали о воспитании детей. Превосходно! Каждый знал свое место, а мир был четко поделен на сферы влияния: мужскую и женскую. И только мать этого чудака, не имеющая ни мускулов, ни кулинарных способностей, не принадлежала ни к одной из этих сфер. Это выводило пани Похлебку из себя, поскольку она не выносила хаоса. А Ядя как раз и олицетворяла собой хаос. Взять хотя бы посадку деревьев в начале сентября. Эта ненормальная путалась под ногами и донимала папаш, действительно ли им не нужна ее помощь. Хорошо хоть мужчины оказались на высоте, и ни один из них не позволил вырвать у себя из рук лопату…

Директриса тяжело вздохнула. Ее педагогическая душа всегда пыталась найти выход из неловких ситуаций. Накануне футбольного матча ей пришла в голову гениальная идея! На перемене она подошла к Готе и сказала, чтобы он не приходил на завтрашнее мероприятие. И вот на тебе! Мало того, что сам явился, так еще его взбалмошная мать собирается выйти на поле. Пани была уверена, что прямо сейчас ее хватит самый настоящий апоплексический удар.

Тем временем Ядя переступила врата ада, над которыми было написано: «Раздевалка для мальчиков». Хотя у нее дрожали коленки, она бодро произнесла:

— Физкульт-привет, ребята!

«Ребята» не ответили. Более того, они стояли как стадо телят, вытаращив глаза. Наконец самый тучный индивид выступил от имени стада:

— Цыпа, ты, наверное, не туда залетела. Мы здесь перед матчем разминаемся.

И вправду, на низенькой гимнастической скамейке Ядя заметила поллитровку и еще какой-то напиток. Некоторые папаши потирали слегка покрасневшие носы.

— Надо взбодриться для куража, — объяснил один из них. — А кроме того, сегодня малость сквозит.

Понятно, подумала Ядя и мысленно взмолилась, чтобы ее не заставили выпить «штрафную». Такой боекомплект с утра был бы убийственным. Но мужчины, как и положено джентльменам, уже утратили к ней интерес. Быстро разлив оставшийся алкоголь в пластиковые стаканчики, они осушили их и разом крякнули.

Ядю поразила синхронность их действий. Если и на футбольном поле они будут так сыграны, то победа обеспечена.

Она присела на край скамейки возле шкафчиков, сняла флисовую куртку и осталась в спортивном костюме. Затем потрясла ногой, желая провести нечто вроде короткой разминки. Затем взмахнула рукой и случайно заехала по носу невысокому, хилому мужичонке, сбив с него очки. — Ой, простите…

Чтобы сгладить неловкость, она улыбнулась, но мужичонка поспешно отвел от нее испуганный взгляд. Ядя готова была поспорить, что в детстве он мечтал о шапке-невидимке и до сих пор верен своей мечте.

Раздался свисток. Капитан команды, самый крупный самец в стаде, скомандовал:

— Ну, парни, готовьтесь. И помните, если кто ляжет под противника, вставлю пи… ну, сами понимаете.

Хилый очкарик охнул и спрятался у Яди за спиной. Резкое движение привлекло внимание самозваного капитана.

— Э, цыпа, ты еще здесь? На мужиков хочешь позырить?

Со всех сторон раздалось омерзительное ржание, но Ядя не растерялась:

— Во-первых, не называй меня цыпой. Во-вторых, я в этой команде — так же, как и ты. В-третьих, если ты сию же минуту не прекратишь дискриминацию по половому признаку, я подам на тебя в суд с обжалованием в Страсбурге. У меня есть свидетели.

Очкарик отреагировал моментально:

— Лично я ничего не видел, хочу только одного: чтобы этот день закончился мирно!

Он-то и стал первой жертвой: сильный удар в колено вывел его из игры едва ли не сразу после свистка.

Доморощенные футболисты гоняли мяч с остервенением, компенсируя отсутствие профессионализма удвоенной агрессией. Детям был преподнесен урок грубого соперничества. Судья метался по полю, пытаясь обуздать игроков, но желтые карточки не помогали. Пани Похлебка уже сто раз пожалела, что затеяла все это. Время от времени она прикрывала рот ладонью, наблюдая за тем, что происходило на поле.

Что касается Яди, то она волновалась еще сильней, чем во время сложных родов, проходивших в присутствии пятнадцати студентов, жадно заглядывавших ей в промежность. От страха она была мокрая, как мышь. Несмотря на это, Ядя пыталась включиться в игру. К сожалению, шовинистически настроенные мужчины бойкотировали ее, явно давая понять, что присутствие бабы на футбольном поле наносит непоправимый урон их самцовому достоинству. Как только Ядя приближалась к мячу, капитан ее команды, нахрапистый боров с красной физиономией, так грозно рычал, что она старалась побыстрее слинять. Вблизи разъяренного животного чувство достоинства улетучивалось у нее мгновенно.

Ядя любила Готю и очень хотела что-нибудь сделать для него, но ведь ему не нужна была ее героическая смерть на футбольном поле. Чтобы сберечь свою жизнь, она бестолково бегала то в одну, то в другую сторону. Мяч для нее был абсолютно недоступен. К тому же папаши из команды противника обращались с ней крайне грубо. Когда ее со всей силы пнули в берцовую кость, в памяти всплыл старый хит Леха Янерко:

Эта игра не для девчонок.

Иди домой, здесь могут бить.

Иди домой, здесь могут стрелять…

Ей и вправду хотелось уйти. Ядя была уверена, что никто, кроме Готи, не заметил бы этого. Она бросила взгляд на трибуны: Готя сидел, зажатый между горланящими болельщиками. Даже отсюда было видно, что он нервно грызет ногти. Неужели Ядя могла его подвести? Она догадывалась, что ее сын сгорает со стыда. Еще бы, ведь эта отстойная баба, выставившая себя на посмешище, его мать…

И вдруг случилось чудо. Рядом с Ядей галопом промчался боровоподобный капитан, пытаясь перехватить мяч у противника. После короткой потасовки он боднул противника в живот, и тот кувыркнулся на землю. Судья показал борову красную карточку. Ядя воспряла. Теперь ей наверняка удастся проявить себя!

Удаленный с поля мужик, рассыпая угрозы, зашагал к трибунам и, к Готиному ужасу, уселся рядом с толстухой Надей. Мальчик содрогнулся, ему показалось, что чьи-то недобрые руки скрутили его желудок в узел. Он интуитивно чувствовал, что близкое соседство к добру не приведет. Этот человек наводил на него страх.

Штрафник-грубиян открыл зубами бутылку пива, сделал большой глоток и, засунув в рот пальцы, свистнул так оглушительно, что сидящие рядом подпрыгнули.

Толстуха, расплевывая во все стороны крошки чипсов, как-то слишком рьяно крикнула:

— Папа, сууупер!

Они были здорово похожи друг на друга. Одинаково злобное выражение, одинаково крупные черты лица, характерная линия оплывшего подбородка. Готя с трудом оторвал от этой парочки взгляд, потому что игра набирала темп. Их команда перехватила мяч и провела серию удачных передач.

— Давай! Дааавай!!! — вопил Надин отец, расплескивая пиво.

Еще несколько метров — и штрафная площадка. Готя крепко сжимал за маму кулачки. К сожалению, она не успела добежать до мяча, и судья засвистел, определив аут.

— Быстрей, растяпа! Боишься, что молоко в бидонах скиснет?! — Надин отец уже как следует подзарядился.

— Это его мать. — Толстуха повернулась и осуждающе указала пальцем на Готю.

Взгляд налитых кровью глаз прошил его насквозь, мальчик весь съежился. Но боров уже утратил к нему интерес и снова закричал Яде:

— На грудь принимай, на грудь! У тебя же есть воздушные подушки! Настоящие буфера, ха, ха, ха!

Сидящие рядом, должно быть, от страха разразились смехом. С каждым новым взрывом хохота у Готи сжималось сердце; в конце концов оно превратилось в засохший комок обиды, похожий на кошачью какашку. И тут произошло нечто… Соперник произвел удар по воротам, возле которых уже кружила вся команда. Чтобы отбить атаку, вратарь вышел вперед, на штрафную площадку. Мяч пролетел у него между ног, и началась суматоха. Ближе всех к опустевшим воротам была Ядя. Она самоотверженно кинулась к мячу и в неразберихе произвела феноменальный удар… прямо в свои ворота.

Трудно описать, что творилось на трибунах. Все кричали: одни радовались, другие бранились. Готя почувствовал, как в нем закипает стыд и злость. Однако у него не было сомнений, кто будет орать громче всех. Он уже слышал его голос.

— Безмозглая мокрая кууурица! — От крика лицо Надиного отца побагровело. — Чертова тетеря!

Боров попытался подняться, но несколько выпитых бутылок пива лишили его свободы передвижения. И тогда Готя сделал то, при одной мысли, о чем еще минуту назад надул бы в штаны. Воя как зверь, он подбежал к пьяному мужчине и со всей силы всадил ему в ноздри свои пальцы. Именно так, как учил его Эдя, — на случай, если бы Готя оказался в безвыходной ситуации. Пальцы утонули в вязкой теплой жиже, по рукам потекла кровь. Мужчина вскрикнул от боли; он не мог шевельнуться, потому что малейшее движение приводило к тому, что Готины пальцы входили в нос еще глубже. Так они и застыли, оба перепачканные соплями, мокрые от крови и слез.

Наконец Готя пришел в себя. Выдернув пальцы, он вытер их о брюки и стал спускаться с трибун. Сначала медленно, а потом все быстрее. Странно, что его никто не остановил. Выйдя за пределы стадиона, он побежал со всех ног. Куда глаза глядят, без цели. И бежал еще долго.

Надиного отца в предынфарктном состоянии забрала «скорая помощь», а Ядя, в слезах, одинокая и несчастная, напрасно искала сына у школы.


Она нашла его поздним вечером во дворе, забившегося между мусорными баками, измученного и несчастного. Ядя хотела прижать сына к себе и попросить прощения. Но едва она протянула руку, мальчик вскочил и крикнул с ненавистью:

— Уйди от меня, слышишь? Ты ничего не понимаешь, ты все делаешь не так! Я сыт по горло твоей дурацкой жалостью, мне не надо, чтобы ты выступала в роли отца! Я хочу только, чтобы ты была нормальная! Я хочу, чтобы у меня была нормальная мать, а у тебя все время какие-то завихрения!

Ядя смотрела на него беспомощно и испуганно. Она не знала, что сказать, поэтому молчала. И это разозлило его еще больше.

— Ты ничего не умеешь. Постоянно лезешь, куда тебя не просят! Кому ты вообще нужна?!

Она сделала шаг в его сторону.

— Уходи! — Готя хотел вытереть сопли, но размазал их по заплаканному лицу. — Ты и мне не нужна!

Он оставил ее одну в этом каменном колодце, полном отчаяния и провонявшего кошачьей мочой асфальта.

— Ну, в принципе мы уже закончили набор конкурсантов… — Ассистентка исполнительного директора выкручивалась как могла, не зная, что ответить.

Она прекрасно помнила эту женщину. Равно как и бурю, поднявшуюся после ее ухода. Режиссер был в таком бешенстве, что просмотр остальных кандидатов пришлось перенести на другой день.

Поколебавшись, девушка бросила неуверенный взгляд на столик, за которым сидели члены постановочной группы. Как обычно, они спорили, разглядывая фотографии.

— Ну пожалуйста, это займет всего пять минут! — тянула за душу женщина.

Она была какая-то сникшая, но при этом решительно настроенная. Ясно, что она никуда не уйдет, пока не добьется своего. Голос у нее был просящий, а взгляд твердый, настойчивый.


К этому часу ассистентка здорово устала. Весь день она ругалась с безответственными работниками: звукооператор так и не приехал, сценография — вопрос далекого будущего… Все были на взводе, потому что программа потихоньку сыпалась. Если сейчас она подойдет к режиссеру и скажет, что какая-то ноющая баба требует, чтобы ее выслушали, мало никому не покажется. А кому, как не ей, можно сказать — правой руке гения, защищать его от дополнительных стрессов.

Между тем женщина буквально сверлила ее взглядом. Взгляд был настолько кровожадным, что девушка почувствовала себя солдатом, подорвавшимся на мине. Бррр…

Она быстро подошла к столику, наклонилась и шепнула очкарику на ухо несколько слов. Тот неохотно посмотрел в сторону двери. Вздохнул, но все-таки встал и подошел к просительнице.

В течение нескольких минут говорила только Ядя (это была она). Очкарик чесал затылок с таким видом, будто от него требовалось принять решение о запуске атомной боеголовки. Все что угодно, кроме следов заинтересованности. Но как только за Ядей закрылась дверь, он повернулся к компаньонам и, подняв обе руки вверх в победном жесте, закричал:

— Yes! Yes! Yes! Теперь у нашей программы есть талисман!

Все были довольны, а это бывает так редко. Больше всех радовалась Ядя. Она выступит в этой идиотской программе, и Готя будет гордиться ею!

Машина затормозила в самый последний момент. Водитель съехал на обочину и закурил. Ну что за дела, мать твою, — эти бабы ходят, как сонные куры! Вот въехал бы такой в зад — все, кранты, модель не подлежит ремонту, а только утилизации. Хотя эта баба и так больше подходит для авторазвала, чем для нормального пользования.

Он проводил взглядом сумасшедшую, которая выскочила перед самым капотом и, даже не обернувшись, понеслась дальше, напрямик через оживленную улицу с двухполосным движением. А сиськи-то у нее подпрыгивают о-го-го как! Что она, к черту, там вытворяет? Он даже высунулся, чтобы разглядеть получше.

Задрав юбку, Ядя пыталась преодолеть препятствие в виде металлического барьера, отделяющего проезжую часть от трамвайной остановки. Она сделала сильный замах ногой и… свалилась в кучу осенних листьев, уже немного подопревших. Стоящий неподалеку работник службы по уборке города остолбенел. Он только что, черт ее дери, все сгреб!

Выпутавшись из длинной юбки, Ядя поднялась и, наспех отряхнувшись, вскочила в тридцать третий, который должен был отвезти ее на Телевизионную улицу.

Ну, хоть ты тресни, опять она опоздает! В придачу один из этих утренних шутников, устроившись напротив, откровенно потешался над ней:

Сел в автобус человек с листиком на голове.

Никто ему не поможет, нет…

Вот есть же мерзавцы, у которых с утра хорошее настроение! В голове просто не укладывается! И не спешит он никуда, и молоко у него утром не подгорает, и прокладки у него не кончились, и вообще он great[18]. Ядя посмотрела мужчине прямо в глаза и нагло закончила шлягер давних лет:

Каждый только смоооотрит…

Смооотрит, вооот и все!

Уфф, наконец-то трамвай со сверхзвуковой скоростью, чуть-чуть не дотягивающей до 20 км/час, подкатил к остановке.

Ядя влетела в проходную: беглая проверка пропуска, пятерня охранника в ее сумочке — и она уже мчится, перескакивая через две ступеньки, наверх. Черт побери, как охраняют этот телебастион! — поди, скоро на входе будут делать снимок радужной оболочки и анализ ДНК для установления личности…

В репетиционном зале на третьем этаже намечалось собрание коллектива. Участникам танцевального конкурса предстояло познакомиться с партнерами (пары объединял продюсер) и создать сплоченную команду. Ядя молила об одном: чтобы ей не достался какой-то зануда, склонный воспринимать все происходящее чересчур серьезно. Остальное ей было безразлично. Будущий партнер мог быть беззубым сиамским близнецом с серьгой в сиське и резекцией яичка в анамнезе.

Она сделал глубокий вдох, и приоткрыла Дверь, в который уже раз ругая себя за опоздание. Но даже если она сейчас въехала бы голая на гарцующем некастрированном жеребце в сопровождении всей польской кавалерии, на нее бы и внимания никто не обратил. Потому что на паркете сцепились двое мужчин. Они яростно колошматили друг друга, кусались и смачно плевались. Стоящие рядом спокойно, хотя и в напряжении наблюдали за развитием событий. Постановочная группа, по-видимому, привыкшая к такому поведению звезд (кто не знает об их эксцентричности!), решила воспользоваться случаем и устроила себе небольшой перерыв. Несколько человек столпились у открытого окна, жадно затягиваясь сигаретами, а остальные в молчании поедали принесенное из буфета заливное ассорти. Ядя сглотнула слюну, потому что так же, как известная шекспировская строптивица, была неравнодушна к студню.

Режиссер заметил ее, отправил в рот последний кусок и хлопнул в ладоши:

— Ну, довольно, довольно… Циприан, эта священная корова, твоя партнерша, наконец-то соизволила приволочь сюда свой толстый зад.

Поклонники свободно-американской борьбы как по команде отскочили друг от друга и быстро привели в порядок уцелевшие части своего гардероба. Один из них, молодой красавчик, подмигнул Яде. Он ей сразу понравился. Может, это и есть тот самый Циприан? Имя у него классное, и вообще он супер. Второй, стоя вполоборота, сокрушался по поводу своих разорванных на попе брюк. Прежде чем у Яди успела мелькнуть мысль, что она где-то видела эти мускулистые ягодицы, их владелец повернулся. В ту же секунду стало ясно, что беззубый карлик без яичка и с серьгой в сиське был бы настоящим Рональдо в сравнении с этим… паном Соплей, которого она лично облевала в самолете, летящем из Лондона.

— Боже! — охнула Ядя и зажала рот рукой.

— Ааа! — Циприан, еще возбужденный после недавней схватки, импульсивно попятился к окну. Наверное, ему придется выпрыгнуть в него — это единственный способ избавиться от дурного сна. Что здесь, к черту, происходит? — Хотите выставить меня идиотом, да? Здесь где-то спрятана камера? — Он нервно осмотрелся с неестественной улыбкой на лице.

Все удивленно переглядывались, не понимая, в чем дело. Скорее всего, эти двое где-то уже встречались.

В первую минуту у Яди возникло желание убежать из зала как можно скорей.

Горький осадок от той компрометирующей ее сцены был по-прежнему ощутим, и сейчас, когда она смотрела в глаза своему потенциальному партнеру по танцам, ей хотелось провалиться сквозь землю. С другой стороны, в ней закипала ничем не объяснимая злость на этого выпендрежника, который таращился на нее с таким ужасом, будто она сейчас повторит свою самолетную выходку.

Но Ядя никуда не убежала. Мысленно уговаривая себе, что в мире ежечасно кто-то гибнет на противопехотной мине, она мужественно протянула руку:

— Ну что ж, наша жизнь — не сплошная полоса удовольствий. Вероятно, мне следует сейчас сказать: «Как хорошо, что мы снова встретились» — или какую-нибудь, гм… подобную чушь.

Циприана всего передернуло. Разобиженный на весь мир и особенно на коварную злодейку-судьбу, он спрятал обе руки под мышки и повернулся к Яде спиной. Ядя захихикала, чтобы скрыть смущение. Она поняла, что все будет гораздо труднее, чем ей представлялось. К счастью, красавчик, с которым только что боролся возможный Ядин партнер, скорчив идиотскую улыбку, попытался разрядить атмосферу:

— Добро пожаловать в нашу команду. Я — Молодой, черная лошадка в этом турнире.

Это был тот самый звездун, что вызвал у Циприана жгучую неприязнь баре, но Ядя об этом не знала.

Инцидент наложил на остаток дня неприятный отпечаток, вскоре стало понятно, что продолжать работать в такой атмосфере очень трудно. Поэтому всех отпустили домой пораньше. На прощание очкастый режиссер посоветовал пока не сложившейся паре принять теплую ванну с мелиссой либо, в крайнем случае, покурить травку.

Циприан улетучился мгновенно, желая, чтобы весь этот кошмар скорее остался позади. От одной мысли, что ему придется танцевать с этой ужасной женщиной, хотелось плакать. Неужели она до конца жизни будет преследовать его?!

Ядя тащилась вниз по лестнице со скоростью хромоногого клеща и была уверена, что сегодняшняя встреча — наказание за все грехи жизни: за прогулы в школе, за то, что она таскала у священника, преподававшего у них в классе основы религии, сигареты, за эротические фантазии на тему своего парикмахера, за чрезмерный аппетит, за то, что Готя заброшен, за озоновую дыру, за базу в Гуантанамо и за Олимпиаду в Китае… Необходимо как можно скорее позвонить подругам, иначе она сойдет с ума. Они встретятся и обсудят все на трезвую голову. И только потом напьются до чертиков. Или наоборот — какая разница!

Одолев последнюю ступеньку и проходя мимо стойки администратора, она увидела, как этот кретин с вылезающим из разорванных сзади брюк полушарием, вместо того чтобы идти домой, вовсю окучивает девчонок-секретарш. Ну что за примитивный, испорченный, нравственный урод!!!

6

Когда Ядя сказала Готе, что ее взяли в популярную телевизионную программу, сын отреагировал совершенно иначе, чем подруги. Он лишь буркнул себе под нос:

— Ну-ну, как бы не так!

Поверил Готя только тогда, когда мать показала подписанный договор.

Мальчик безумно серьезно относился ко всякого рода документам, едва ли не благоговел перед ними. Поэтому он дважды перечитал все пункты, включая примечания мелким шрифтом внизу страницы. Глаза у него загорелись только после этого.

— Так это на самом деле? Я могу сказать об этом в школе?

— Конечно, и даже должен. Сынишка повис у нее на шее. Они не обнимались с того драматичного разговора во дворе после футбольного матча. Готя никак не мог переварить обиду, а Ядя не знала, чем его утешить, ведь все, что он тогда прокричал, было правдой. Прижавшись друг к другу, оба почувствовали, как соскучились.

— Мам… — Готя наконец высвободился из объятий и принялся сосредоточенно ковыряться в носу. — Так ты теперь станешь знаменитостью!

Он громко захлопал в ладоши, рассмешив Ядю. Как же здорово видеть его таким возбужденным и радостным — ребенком, а не старичком, погруженным в нескончаемые житейские проблемы.

Но Готя не изменил себе.

— Знаешь… — заявил он в следующую минуту. — Слава иногда ведет на дно. Я надеюсь, ты это понимаешь.

Однако с этого дня он просыпался в значительно лучшем настроении и живее собирался в школу.

Весть об участии Яди в телевизионном проекте взбудоражила не только ее ближайшее окружение. Вскоре об этом судачили и во всем их доме, и в чахлом скверике за углом, и в соседнем продуктовом магазине. Эдю распирало от гордости, хотя он не много тревожился, как она там со всем справится. Каждый день утром, когда он неторопливо шел в пекарню, его обступали любопытные соседки и набрасывались с вопросом: нет ли каких новостей? Немного смущаясь, но все же довольный тем интересом, что он теперь вызывал, Эдя подкручивал ус и бросал несколько загадочных фраз:

— О-го-го… Что там происходит, сказать не могу, но сущие чудеса. Вот такие дела…

Что ж, по словам Энди Уорхола[19], у каждого в жизни бывают свои пятнадцать минут славы, и, по всей видимости, у отставного полицейского настал именно этот момент.

Ну а к Яде настоящая слава еще только должна была прийти. До сих пор она влачила жалкое существование вдали от бурного потока событий — и вдруг оказалась в самом центре. Выход из тихого омута стал для нее потрясением. И хотя она приняла решение вполне осознанно, все покатилось слишком быстро и не совсем так, как ей хотелось бы. Плюс ко всему этот дурацкий контракт, который все запрещал и ничего не разрешал…

Первые дни были кошмарные. Яде приходилось не только упражняться по несколько часов в день на высоченных каблуках (она не привыкла к таким), но и позволять безнаказанно тискать себя беспросветно тупому самцу, в котором, по ее мнению, не было ни капли сексуальности. Она вставала утром и в полубессознательном состоянии бежала в студию, смахивая по дороге остатки сна. О том, чтобы валяться до полудня в постели, теперь она и мечтать не могла. Утренняя депрессия вкупе с тяжкими раздумьями, что бы такое съесть на завтрак, испарилась к чертям. В студии ее почти повсюду сопровождала съемочная группа; камеры фиксировали каждое ее движение, включая срывы, которых было гораздо больше, чем достижений. Ядя понимала, что в шоу действуют свои законы, но расслабиться, почувствовать себя в своей собственной шкуре она могла только в туалете. Да и то не было уверенности, что в смывном бачке не спрятана какая-нибудь хитрая миниатюрная камера. И все ради того, чтобы насытить кровожадные инстинкты публики, чтобы показать им настоящую — не метафорическую — голую попу участницы турнира.

Однажды она спросила у оператора, на кой черт он опять снимает, как она заклеивает пальцы пластырем.

— Понимаешь… — признался он, понизив голос, — таков наш пульс дня.

«Тааак… — подумала она. — Сегодня пульс дня, потом маммография месяца и наконец смерть года…»

Уже на первой репетиции она поняла, что из этого ничего не выйдет. С сомнительным чувством ритма, с неприязнью к собственному телу и презрением к шоу-бизнесу, Ядя была последним человеком, которому следовало в поте лица готовиться к выступлению под прицелом камер. Но тем не менее она это делала. Так же, как и остальные участники, которых она называла про себя «жертвы уличной облавы».

В новом сезоне стартовали пять пар, и большой финал предполагалось провести уже через несколько недель. На этот раз партнерами профессиональных танцоров были исключительно «натурщики», то есть самые обыкновенные люди, не имеющие к танцам никакого отношения. Однако у каждого из них дела шли лучше, чем у Яди.

К примеру, Роберт, партнер Верены. Вроде обыкновенный кандидат наук, физик-ядерщик, однако у него не было никаких проблем с освоением танцевальных па. Ядя никак не могла запомнить, что на «раз» — нога вперед с энергичной подачей бедра, а на «два» — поворот с одновременным резким движением головы вправо, а вот Роберт носился по паркету, как нейтрино. По-видимому, отлично владеть своим телом ему позволили глубокие познания в области строения материи. А Ядя… Ядя то и дело спотыкалась, что вызывало в магнитном поле полнейшую дезориентацию и в итоге короткое замыкание. Всякий раз Роберт смотрел на Ядю с таким ужасом, будто сейчас произойдет расщепление атомного ядра и в зале вырастет атомный гриб.

Если Ядя к кому и испытывала симпатии, так это к пани Гражинке, подсобной рабочей на кухне при социальной службе по работе с трудными подростками. Сколько в ней было жизненной энергии! Всегда опрятная, чистенькая, челочка ровно подстрижена, пятидесятилетнее тело подтянуто и послушно. Вдобавок ко всему она танцевала с Молодым, а он был таким обаятельным и остроумным! Ядя с огромным удовольствием наблюдала за ним. Этот парень был как воспоминание о самых прекрасных моментах, которых давно и след простыл, как вкус молочных карамелек из детства, которые они с подружками воровали на праздничной ярмарке… Как только он входил в репетиционный зал — сразу обращал на себя внимание, словно источал вокруг какие-то притягательные флюиды. Молодой (вот ведь подходящая фамилия!) двигался с непринужденной элегантностью, словно всеобщее восхищение было для него самой обычной вещью. Плюс ко всему в его глазах был тот опасный блеск, от которого у женщин тут же срабатывает система предварительного оповещения.

Да… Молодого все обожали. Все, за исключением Циприана, ясное дело. Но этот брюзгливый придурок, обиженный на весь свет, никого не любил, кроме себя. Ядя как-то раз сказала ему, что он ведет себя, будто у него в заднице геморрой. Он тогда хлопнул дверью и вернулся на репетицию через час. Ну и ладно. По крайней мере, она смогла спокойно доесть сдобную булочку и вздремнуть на мате. Но когда этот псих вернулся и обнаружил, что его партнерша спит среди пакетов «Бабушкины пирожки», его охватило бешенство! Он стал орать, что из-за ее непрекращающегося обжорства они не могут сделать даже самого простого boleo[20], не говоря уже о volcedo. К сожалению, относительно пагубных последствий сверхпрограммных (да ладно уж, порядка пятнадцати) килограммов Яде очень скоро пришлось с ним согласиться.

Когда ее начали одолевать периодические боли в суставах, курирующий программу врач подтвердил: чрезмерно перегруженные конечности не в состоянии выдержать интенсивные многочасовые репетиции. Был вынесен жесткий приговор: Ядя должна похудеть. Если для кого-то съесть что-нибудь неполезное и калорийное — единственное в жизни удовольствие, не стоит надеяться, что он отнесется к подобному требованию с пониманием. Ядя мгновенно почувствовала, как у нее засосало под ложечкой, врач еще не договорил, а она ощутила такой голод, что до конца репетиции не могла перестать думать о селедочке с лучком. У нее началось такое сильное слюноотделение, что она быстро и без капризов выполнила все намеченные па и, помчавшись домой, заскочила по дороге в свой районный магазинчик. Стоя под навесом трамвайной остановки в компании местных пьянчуг, она открыла баночку с селедкой по-кашубски, съела все, что там было, слизала с пальцев растительное масло, а затем, счастливая и умиротворенная, решила, что подумать о здоровом питании действительно пора.

После недели репетиций у нее до крови были стерты ноги, растянуто ахиллово сухожилие, и она дважды ушибла щиколотку. Кроме того, Ядя питала откровенную неприязнь к аргентинскому танго — его ритм пульсировал у нее в голове ежевечерней мигренью. Основные шаги, называемые basico, она запомнила лишь потому, что они вызывали ассоциацию с balsamico — любимым ароматным уксусом.

Но хуже всего было то, что она не могла теперь влезть ни в одни туфли. Отвозивший ее домой таксист, каждый раз один и тот же, уже привык, что дамочка выходит из машины босая и, не обращая внимания на осеннюю слякоть, шлепает по асфальту, как аскет. Однажды, массируя ноги, Ядя обнаружила, что от многократного, убийственного повторения танцевальных движений у нее почти стерлись папиллярные линии. Это ее порадовало: теперь она может безнаказанно задушить Циприана ступнями, и ни одна полиция не найдет ее по отпечаткам пальцев.

Готя, гордый мамой, которая в недалеком будущем завладеет воображением масс, следил за ней по утрам не хуже тюремного надзирателя. Он будил Ядю, чтобы она не опаздывала на занятия, а после школы сразу шел к Эде. Они вместе колесили по городу, пополняя запас спичек. Вдохновленные передачей о французской революции (ее показывали на «Discovery»), они решили воссоздать эшафот, на котором казнили Марию-Антуанетту. Правда, после многочасового корпения над макетом в неудобной позе Эдю порой так скручивало от болей в пояснице, что он выпадал на несколько дней. Но Готя не оставался без присмотра. Обычно к нему приезжала Сарра либо его забирали в шумный дом Ули. Для Готи это было наказанием, так вскоре он пришел к выводу: независимые одинокие женщины, равно как и многодетные замужние, просто невыносимы, и жить с ними невозможно, разве что другого выхода нет.

Что и говорить, для Циприана последние три года были трудными. Ему пришлось столкнуться с первой сединой, а также научиться жить без защитного зонта, который обычно раскрывается только над селебрити. Еще ему пришлось продираться сквозь джунгли шоу-бизнеса, где все живое безжалостно вырубается бейсбольными битами, острым мачете или пинцетами для выщипывания бровей — кому, что попадется под руку. Когда он оказался в опале, вытесненный Молодым, то был вынужден бороться за существование, и борьба была отягчена внесением платежей по кредиту. Привыкнув быть привередливым в выборе работы, Циприан вскоре пересмотрел свое отношение к халтуре. У него до сих пор цепенели ягодицы, когда он вспоминал год, проведенный на пароме, курсирующем между Свиноустьем и шведскими портами. Каждый вечер он изображал танец Тарзана на фоне нарисованных джунглей, а пьяные скандинавы бросались в него колбасками-гриль.

Но сейчас у него вновь появилась возможность напомнить публике о себе. Правда, этому сильно поспособствовала тощая попка Верены, но, в конечном счете, после стольких лет совместного каторжного труда, она просто обязана была хоть что-нибудь сделать для него — например, шепнуть словечко в волосатое ухо своего пузатого продюсера. Пустяки, главное, он снова в игре. Достаточно двух эфиров, и он опять завладеет сердцами поляков! Вот если бы ему еще поменяли партнершу… Тетеря каких свет не видывал, к тому же с большими заморочками. Даже прикоснуться, как следует, к себе не дает! Стоило ему протянуть руку, чтобы выполнить несколько положенных темпераментных па, как она отскакивала в ужасе, будто он прокаженный… Положа руку на сердце, ему не очень-то и хотелось ее трогать, потому что он всегда боялся женщин, подавляющих его своим интеллектом. Циприан знал, что Ядя закончила институт, и со своим аттестатом зрелости, полученным в провинциальном лицее, рядом с ней ощущал себя невеждой. В нем по-прежнему сидел комплекс паренька-недоучки, который любит помечтать: «Вот немного подзаработаю и куплю диплом магистра какого-нибудь частного вуза, а что!»

В придачу Ядя превосходила его своими габаритами, а это уже не шутки! Сам он с упорством маньяка следил за своей фигурой, поскольку в профессии танцора малейшая жировая складочка подобна трагедии. А тут, извольте, он должен поднимать и романтически кружить самочку, килограммов на десять тяжелее себя. Попробовав первый раз, он тут же кувыркнулся. Кроме того, они как-то… совершенно не подходили друг другу. В течение двух недель изнурительных репетиций ни разу, когда соприкасались их бедра, он не испытывал приятного покалывания — ну, не электризовало его это! Талия не на месте, попа висит, сиськи большие… Ей-богу, их хватило бы на всю женскую сборную по волейболу. Да и вообще, попробуй к такой прижмись, если бюст отделяет от партнерши чуть ли не на полметра и вдобавок ко всему упирается тебе в желудок.

И этот ее сынуля… Такого ребенка даже в цирке не сыщешь. Когда он притаскивался с ней, репетиция, считай, проходила впустую. Он вроде бы ничего такого не делал, сидел тихонько в уголке, но поглядывал как-то так исподлобья, что Циприан сбивался с ритма. И хоть бы раз улыбнулся!

Однажды мальчик принес потрепанную книжку и, очень довольный собой, сообщил Циприану, что приготовил для него сюрприз. И ни к селу ни к городу продекламировал:

— Сынок! Отбрось тревогу —

Это спасенья знак;

Плывем! — что бы там ни было —

Смотри, как… все меняется…

И дальше:

Куда ни глянь — и вширь, и ввысь —

Все то же самое.

Куда же делся крест?

Стал нам вратами!

Циприан тогда оторопел. Конечно, он ничегошеньки не понял, только еще больше убедился в том, что оба — и мать, и сын — страдают одной и той же разновидностью умственного помешательства. Но хуже всего на самом деле было то, что этот прибабахнутый щенок обращался к нему… называл его… пан Цыпа!!!

Несмотря на все это, Циприан действительно старался. Он убрал из поля зрения все острые предметы, стискивал зубы и клялся в душе, что у него никогда не будет детей. Он даже забыл об инциденте в самолете! В конце концов, теперь они с Ядькой (черт, имя и то ненормальное!) — пара, и перед ними стоит общая задача: продвинуться как можно дальше.

Однажды он попросил Верену, свою прежнюю партнершу, показать этой идиотке, как должно выглядеть настоящее танго. Когда-то это был любимый его танец (хотя, конечно, ничто не могло сравниться с твистом в исполнении Умы Турман и Джона Траволты в «Криминальном чтиве»). Они встали в позицию, стиснули, чуть ли не до скрипа зубы и начали танцевать. А Ядя… демонстративно отвернулась к окну, достала из сумки котлетку, оставшуюся у нее от вчерашнего обеда, и начала меланхолично жевать ее, лишь изредка бросая взгляд на танцующих. Надо отдать им должное, по паркету буквально летали искры. Циприан даже ощутил внизу живота нечто похожее на возбуждение. На одном из поворотов он посмотрел на Ядю в полной уверенности, что она немеет от восторга… Она и вправду онемела — потому что ее рот был забит котлетой! Проглотив последний кусок, эта курица приняла еще более угрюмый вид. Циприан пришел в бешенство. Ну уж нет! Не для того он несколько лет лежал на дне корзины с бывшими в употреблении вещами, дожидаясь, пока его оттуда выудит какая-нибудь милосердная рука, чтобы теперь все испортить из-за какой-то прожорливой сумасбродки!

— А это наше настоящее сокровище. Наше Диво-дивное… мням, мням, мням…

Главный стилист программы, сама претенциозность Мауриций Тронт, при виде Яди, похоже, испытал оргазм.

— Идем-ка, милочка. — Он вытащил Ядю на середину и, сложив губки клювиком, несколько раз чмокнул ее в щеку. Одновременно он любовно поглаживал свои мастерски выстриженные полукругом бакенбарды.

— Ну, уважаемые господа, это мечта каждого стилиста. Почему? — Мауриций сделал паузу и окинул театральным взглядом немного запаниковавших участников программы.

Ядя пожала плечами. Она уже неоднократно была мишенью эпатажных выходок этого чудаковатого типа, одержимого манией величия, который одним только словом умел низвергнуть человека в пропасть отчаяния. И вот опять… От страха у нее мурашки забегали по спине.

— Ну разве можно так выглядеть? Не отвечайте, пожалуйста, это был риторический вопрос. Ха, ха, ха! И что же мы имеем? — Резким движением, как фокусник, Мауриций приподнял юбку Яди. — Небритые ноги… ладно, оставим без комментариев. — Подол юбки опустился. — Идемте дальше… Маленькие глазки, волосы цвета мышиного помета, торчащие неровные брови… Короче: поле непаханое. Це-ли-на.

Он все больше входил в раж, и Ядя дала бы голову на отсечение, что от звука собственного голоса у него, как у Гитлера, возникала эрекция. Своим неестественно хрупким туловищем Мауриций выделывал немыслимые выкрутасы, позвякивая восточной бижутерией, украшавшей все его части тела — видимые и невидимые.

— Вот смотрю я — и что же вижу? — Он вперил в Ядю осуждающий взгляд.

— Ыыы… — отозвалась толпа.

— Так вот… я ничего не вижу! Я вижу мрачность, вижу серость, вижу безликость! Тебя нет, дорогуша, ты для чего-то замоталась в это тряпье. Закуталась, спряталась, а я хочу знать, где у тебя талия, какие у тебя ноги. Скажи — кто ты?

— «Маленький поляк», — вспомнил кто-то в задних рядах строчку из детского стихотворения.

Стилист окинул собравшихся гневным взглядом и эффектно закончил:

— А теперь посмотрите на меня. Кто я? Предположить никто не осмелился.

— Мужчина! — гордо сказал Мауриций.

Из всех возможных вариантов этот ответ был наименее очевидный, однако все дружно закивали.

Перед Маурицем стояла сложная задача: каким-то образом привести в цивильный вид всю эту запущенную, полудикую в дизайнерском плане банду.

Труднее всего дело обстояло с Яденькой. Она не шла на сотрудничество, настаивая, что и так все хорошо. Для Мауриция было делом чести содрать с нее все эти серо-буро-малиновые тряпки и, кропотливо ваяя, как Пигмалион свою Галатею, придать ей новую форму. У Яденьки был избыточный вес, это факт, но Мауриций твердо знал, что любой может хорошо выглядеть, в конце концов, ему уже не раз приходилось прятать под жакетом какой-нибудь дамочки валики сверхпрограммного жира. В его послужном списке были звезды и звездочки всех калибров. К счастью, Мауриций был отличным психологом и умел справляться с неподатливой материей. Его метод состоял в том, чтобы устроить клиенту основательную головомойку, поизмываться над ним вовсю, чтобы потом жертва покорно подчинилась всем его стилистическим процедурам. Он с удовольствием наблюдал, как Ядя, поначалу принимавшая его в штыки, теперь послушно участвовала в процессе превращения ее в женщину. Причем после каждой его консультации она становилась все более податливой.

В один из дней в их отношениях произошел неожиданный перелом. Ядя сидела с краской на волосах, ожидая своей очереди к маникюрше, а у Мауриция был получасовой перерыв между примерками. Он мог выпить кофе и наконец затянуться сигаретой. Стилист вошел в VIP-комнату и застал там свою кошмарную «модель». Ядя смотрела фильм Майка Николса тридцатилетней давности под названием «Ревность». В нем играла Мерил Стрип, любимица Мауриция. Как раз шла сцена, когда Мерил окончательно уходит от Джека Николсона. Вот она идет, идет, и-и-и-идет… по летному полю прямо на камеру. Но как идет, люди! Прижимает к себе крохотное дитя, будто несет всю свою несчастливую любовь, всю ложь и все слезы этого мира. Одинокая, обманутая Мерил… Прекрасное, харизматичное лицо… Ну, все бы ничего, если бы не этот чертов мотив, который, неизвестно почему, всегда приводил Мауриция в волнение. Как только он слышал: «I believe in your…», что-то действительно хватало за сердце. Он стоял с комком в горле, не сводя глаз с экрана, а через минуту его ухо уловило тихий плач, доносящийся из кресла, где сидела Ядя. Когда шли титры, они уже оба обливались слезами, протягивая друг другу носовые платки и подпевая Карли Саймон «Coming around again…». Именно тогда их связала тонкая нить душевной близости. Ядя стала больше доверять Маурицию, а он обнаружил, что под неказистой оболочкой скрывается тонкая, легко ранимая натура.

Кроме Тронта, о внешнем облике участников проекта заботился также специально приглашенный из Женевы стилист по прическам. Увидев его в первый раз, все онемели от ужаса. На общий взгляд, этот чудик был живой антирекламой своих профессиональных умений. Мало того что прическа не шла ему, так еще и подчеркивала все изъяны. Чтобы ее сделать, достаточно было надеть на голову кастрюлю и подрезать вылезающие кончики ровно по ободку. А затем растрепать челку, смазав ее жиром, — и вот вам результат.

Тем не менее, и его стараниями, и стараниями Мауриция Ядя преобразилась. Когда она пришла на генеральную репетицию, Циприан, здороваясь, дольше обычного мямлил что-то. Почему-то ему казалось, что сейчас у нее из головы выскочит маленькая антенна, обеспечивающая связь с космосом. Ядя выглядела фантастически!


До конца урока оставалось еще пять минут, но Готя уже был наготове. Он сидел за партой у самой двери и с первыми трелями звонка мог рвануть в раздевалку. В счастливые дни ему удавалось одеться и выбежать из школы раньше, чем из класса выходила Надя. Но гораздо чаще она мутузила его прямо на выходе.

Однако после того матча, когда Готя едва не довел до инфаркта ее отца (и заставил его побывать у отоларинголога), их отношения стали меняться. Девочка нередко посматривала на него с уважением. Особенно сейчас, когда вся школа считала дни, оставшиеся до первого конкурсного выступления Готиной мамы. За Ядю болел весь педагогический коллектив, а Готя приобрел неслыханную популярность. Даже Директриса шипела уже не так зловеще, когда выговаривала Готе за то, что он опять пришел без сменной обуви. Несмотря на все это, в темном закоулке его детской души таился страх: а вдруг мама снова выкинет какой-нибудь фортель? Как тогда… Готя украдкой покосился на Надю.

Толстуха сидела на удивление спокойная, явно занятая своими мыслями. Она весь день была такой. Даже на переменках не буянила, как обычно, а тихо высматривала что-то за окном. Когда Готя проходил мимо нее, направляясь в туалет, она повернулась и, вытащив из кармана старательно сложенный кусок газеты, невнятно пробормотала: — Э… ты можешь взять для меня… авто-грап у твоей мамы? — Ее толстый палец ткнул в фотографию участников проекта.

Девочка стояла перед ним смущенная и неуверенная. Выразить просьбу, да еще вежливо, представляло для нее огромную трудность. До сих пор, если она что-то хотела, просто брала. Неважно, с магазинной полки или из школьного ранца одноклассника.

— Конечно. А может, ты сама к нам придешь за этим… — Готя сделал паузу, раздумывая, поправлять ее или нет. — За авто-грапом? Приглашаю. Мама обрадуется, и я тоже.

Ошарашенная Надя, не вполне контролируя свои действия, сделала в знак благодарности реверанс, а потом глупо захихикала.

До конца занятий она уже не обращала на Готю никакого внимания. А потом, когда Готя искал в раздевалке мешок со сменной обувью, он увидел ее с какой-то растрепанной женщиной. В раздевалке явственно ощущался запах перегара. Заметив Готю, Надя украдкой махнула ему, но в эту минуту женщина потянула ее за собой. У самой двери она схватила девочку за волосы и с силой дернула.

— Это ее мамахен. Опять наклюкалась. — Светловолосый паренек в очках наклонился, чтобы зашнуровать ботинки. В раздевалке остались только они одни. Через минуту белобрысый пацан, грохнув металлической решеткой, выбежал из школы. А Готя не мог двинуться. Ему казалось, что в ботинок залетел острый камешек, который не дает и шагу ступить.


За два дня до выступления всех участников проекта отвезли на служебном автобусе в модный спортивно-оздоровительный Центр, чтобы они могли немного расслабиться в приятной обстановке. Солнце светило не по-осеннему, но организаторы не рискнули проводить занятия на свежем воздухе. Всех завели в клаустрофобную раздевалку и велели переодеться в дутые прорезиненные комбинезоны. Глядя в зеркало, Ядя недовольно фыркнула: какая-то помесь космонавта с регбистом…

Очень скоро все прояснилось. Опекавшая их дама-психолог сказала:

— Очень скоро вам предстоит вступить в поединок на паркете. Вы будете бороться за главный приз. Чтобы завоевать его, необходимо полное взаимопонимание с партнером. Некоторых из вас уже связывает прочная нить симпатии. — Тут она выразительно посмотрела на пана Казика, уткнувшегося в бюст своей партнерши.

Пан Казик, мужчина довольно низкого роста, доходил танцорше Магде ровно до груди и, надо отметить, именно эту особенность своей тщедушной конституции использовал как нельзя лучше.

— Однако, — продолжила психолог, — есть и такие, кого по-прежнему разобщает скрытая внутренняя напряженность, которая является извечным источником конфликтов в танце и препятствует гармоничному сотрудничеству…

Все присутствующие (Казик с Магдой, Молодой с Гражинкой, Верена с физиком Робертом, а также симпатичная рыжеволосая пара) как по команде посмотрели на Ядю и Циприана.

— Итак, наденьте, пожалуйста, шлемы и пройдите на мат. Это последняя возможность спокойно выяснить отношения через игру «Поединок сумо».

Что ж, сумо так сумо… Ядя и Циприан понимали, что более нелепой ситуации и быть не может. Вокруг все резвились, как малые дети: кто-то кого-то толкал, кто-то кого-то щекотал, и все это сопровождалось взрывами смеха. Наконец Циприан словно невзначай ударил Ядю по шлему. Потом еще и еще. Но когда он собрался стукнуть ее в четвертый раз, она дала выход давно подавляемой злости. На получай, гад! Ей очень хотелось укусить его, но лицевую часть шлема защищала плотная, предотвращающая каннибализм сетка. Циприан выставил вперед руку, чтобы держать Ядю на расстоянии, — но это взбесило ее еще больше. Она лупила его с таким неистовством, что он с трудом удерживал равновесие. В конце концов, его проняло — что??? его бьет баба?! В кровь Циприана хлынул тестостерон. Он приблизил свое закрытое сеткой лицо к забралу противницы, и они застыли так на какое-то время, глядя друг на друга с ненавистью. У Яди задергалось не только веко, но и все тело. Внезапно ей в голову пришла совершенно абсурдная мысль. Настолько ошеломляющая, что она в ужасе отскочила от Циприана. Ядя подумала, что эта их схватка… вся эта физиология… необыкновенно интимна. На минуту у нее возникло ощущение, что они с Циприаном занимаются сексом! Эта ассоциация вызвала в ней желание немедленно все опровергнуть, и она начала второй раунд. На, гад, получай!

Тем временем остальные участники давно уже ушли с матов и теперь наблюдали за исходом поединка. Когда Ядя порвала комбинезон Циприана, дама-психолог побежала звать на помощь. Разъяренную пару пришлось разнимать двум распорядителям. Третий был сбит и придавлен телами безумцев. Еле живой, он выполз из-под них и подал свисток об окончании игры. Надо сказать, она закончилась безрезультатно…

Циприан стоял за кулисами и каждой клеточкой своего тела впитывал атмосферу, предшествующую выступлению. Он обожал это: сцену, яркий свет софитов, а в центре — он. Во рту уже ощущался вкус приближающейся славы — он так хорошо его знал. Но прелесть момента омрачала легкая дрожь — успех выступления лишь наполовину зависел от него. Вторые пятьдесят процентов — Ядины, а та сидела в артистической уборной и боролась с истерическими приступами страха. Когда ведущий зачитал их фамилии, Ядя наконец появилась из темноты и, надо признаться, едва не сразила Циприана наповал. Волосы, чуть укороченные и завитые в крупные локоны, имели совершенно другой — коньячно-рыжий — оттенок. На их фоне кокетливо заиграли веснушки, а кожа приобрела мягкий медовый блеск. Глаза, до сих пор неопределенно-серые, обрели глубину. Профессиональный макияж подчеркнул их красоту. В платье изумрудного цвета с низким декольте Ядя смотрелась просто отлично!

Звуки музыки привели их в состояние боевой готовности. И хотя первоначальную связку они репетировали сто раз, Ядю пробрала дрожь. Cabaceo[21] — дерзким взглядом и коротким движением головы Циприан приглашал ее на танец. Она вдруг почувствовала, как в ней пробуждается животное, атавистическое начало. Перед ней стоял мужчина, похожий на Родольфо Валентино в «Четырех всадниках Апокалипсиса»[22]. Неожиданно Циприан сделал то, чего не было на репетициях. В порыве какого-то необъяснимого безумства он опустился на колено и оторвал зубами алую розу, пришитую к поясу у Яди. Сбитая с толку, она услышала, как он сопит, точно самец в период гона. У Яди закружилась голова, а потом все быстро понеслось — как-то само собой. Впервые во время танца она не отсчитывала обязательные восемь шагов в начале и все последующие: salida, cruzada, calesita, boleo, gancho и поворот! Ocho, parade, volceda, traspi… Память тела оказалась сильнее, чем ее танцевальная бездарность. Ошеломленная, Ядя подчинилась ритму, хотя и боролась, как львица, пытаясь вырваться из железных объятий партнера. А тот не сдавался, и знающие без труда могли угадать в их танце продолжение схватки, произошедшей несколько дней назад Ядя тоже это поняла и совершенно растерялась. Ее преследовали навязчивые ассоциаций с сексуальным возбуждением, тем более что тело Циприана было таким горячим… Стиль салонного танго требовал тесного объятия партнеров. Их тела соприкасались от самого бедра до грудной клетки, образуя наверху что-то вроде буквы «V». Исходящий от обоих жар едва не довел Ядю до обморока. Вдобавок она была убеждена, что закончит танец с ожогами третьей степени.

Наконец раздались последние аккорды, и Циприан выплюнул ей под ноги растрепанную, наполовину изжеванную розу. Публика приняла их выступление восторженно, однако профессиональное жюри сделало замечание, что танго — это «танец противоречивых и самых крайних эмоций». Что он символизирует «не только борьбу между любовниками», но и «любовь, безудержное влечение». Тогда как Ядя и Циприан «слишком сосредоточились на первом аспекте». Один из членов жюри, судья международной категории, даже упрекнул Циприана в том, что он «не сумел раскрыть в партнерше ее тайную страсть». Циприан стиснул зубы, и его любви хватило только на то, чтобы галантно увести Ядю со сцены.

Восторженные возгласы, раздававшиеся перед плазменной панелью в квартире Ули, выманили из кабинета даже Романа. Послушно выполняя указания жены, он открыл бутылку французского шампанского, купленного специально для этого случая. Вторая, точно такая же, стояла в холодильнике и была предназначена для Яди. Пусть хоть раз наклюкается красиво. Готе в виде исключения было позволено только пригубить алкоголь, но он упустил возможность, поскольку был не в силах оторвать глаз от экрана. Когда танец закончился, мальчик с благоговением прошептал:

— А мама-то у меня… настоящая sex machine.


Эдя посыпал сахарной пудрой последний фрукт и удовлетворенно окинул взглядом свое творение. По кухне витал пьянящий аромат свежеиспеченного бисквита. Как он и предполагал, сливы нового сорта при запекании не превращались в бесформенную массу, а сохраняли внутри кисловато-сладкий душистый мусс. Стоило ждать три года, пока деревце принесло плоды.

Полюбовавшись еще немного, Эдя осторожно накрыл пирог ажурной салфеткой. Он отнесет Яде немножко сладкого — она это заслужила. После вчерашнего выступления (отставной полицейский смотрел его с пылающим лицом и нитроглицерином под языком) в нем вновь закипела жизнь.

Дважды повернув ключ в замке, пенсионер вышел из квартиры. Однако на лестничной площадке повернул обратно, снял в прихожей растоптанные клетчатые тапки и надел, черные лакированные ботинки, купленные по спецпредложению. По правде говоря, он приобрел их себе «на смерть», но сейчас был рад использовать для иных целей.

Перед квартирой на последнем этаже он остановился и, прежде чем постучать, по привычке приложил ухо к двери. До него донеслись детские голоса и голос Яди. К сожалению, он не мог разобрать слов. Наконец он поскребся о косяк и, не дождавшись приглашения, робко нажал на ручку.

Его обдало характерным запахом — и чужим, и одновременно желанным. Запахом дома, в котором есть женщина.

— Сюрприз! — Желая ободрить себя, он так браво гаркнул, что у Яди из рук выпал пакет апельсинового сока.

— А я… как раз к сочку кое-что принес. Чтобы так, по-соседски, в выходной посидеть, пополдничать… — Эдя лучезарно улыбнулся.

Яде было совестно прогнать его, хотя и хотелось. Она очень устала после вчерашнего выступления и еще не отошла от стресса. Кроме того, она не успела выспаться, потому что к Готе уже в девять пришла гостья — толстуха Надя. Мальчик, страшно счастливый, повел ее в своей уголок, забыв, что был в пижаме. Там они тихо играли в «маленькое семейное кладбище», если Ядя правильно поняла.

Поглощенная изнурительной подготовкой к конкурсу, она упустила из поля зрения удивительный процесс трансформации Готиной мучительницы в его же поклонницу.

Надя питала к мальчику все более теплые чувства. Они были почти неразлучны, как Абеляр и Элоиза, Танкред и Эрминия, Болек и Лёлек. Сразу после школы они шли к Эдварду. Проводили там время, готовясь к урокам и занимаясь всякими увлекательными делами — например, совершенствовали модель гильотины, за которой неистовствовал Робеспьер. Для Нади эти совместно проведенные часы были как путешествие в волшебный сад. Она научилась играть в скрабл и шахматы, открыла для себя канал «Animal Planet», но самое главное — она узнала, что ее можно любить, а не только бояться.

Умудренный опытом Эдя с радостью наблюдал, как с лица девочки исчезает выражение тупой озлобленности, уступая место искренней, спокойной улыбке.

В осеннем воскресном вечере, приправленном первыми заморозками, было что-то магическое для всех собравшихся в крохотной клетушке на Повислье. Ядя, Эдя, Готя и Надя сидели вместе, случайно или нет соединенные рукой судьбы. Неспешно ели Эдин бисквит, шутили, подкалывали Друг друга, но главным образом, в который уже раз обсуждали Ядино выступление. Было, однако, и невысказанное — каждый из них лелеял свою мечту. Ядя хотела выкарабкаться наконец с жизненного дна, а заодно и избавить Готю от бесконечного лицезрения собственных депрессий. Надя думала, как было бы здорово, если бы она смогла остаться с этими людьми навсегда. Готя хотел, чтобы его мама хоть раз в жизни что-нибудь выиграла, а Эдвард представлял, как он надевает на чей-то пальчик обручальное кольцо, и тоска, одолевавшая его все последние годы, постепенно отступала.

Начало недели принесло с собой новые репетиции. Первый танец — танго — не выявил бесспорного фаворита, но зато пробудил дух соперничества. Многие делали ставки на Молодого, но Циприан с удовлетворением отметил для себя недоработку некоторых деталей у зарвавшегося звездуна. Верена тоже потеряла форму. Она часто прерывала репетиции и взахлеб пила воду. Танго в ее исполнении получилось слабым, и это убедило ее бывшего партнера, что только с ним она умеет танцевать по-настоящему чувственно. Остальные, по оценкам Циприана, и вовсе не представляли никакой угрозы. Кроме того, уже после первого выступления пошатнувшееся ego танцора получило ощутимую поддержку: вновь активизировался его фан-клуб. Правда, средний возраст поклонниц-фанаток близился к пятидесяти, но любое проявление симпатии Циприан теперь принимал с благодарностью. Он не реагировал на наглые подколы Молодого, который называл его «климактерическим жиголо». Конкурент мог позволить себе грубость: его поклонницы были юными, красивыми и сексуально раскрепощенными.

Ядя же засыпала и просыпалась под ритм английского вальса. Пока она не знала его специфики и была уверена, что именно аргентинское танго представляло собой самую сложную задачу, с которой она, в общем-то, справилась. Но в конкурсах все происходит, как в фильмах Хичкока: вначале землетрясение, а потом еще хуже.

На первый взгляд танец казался простым, не требующим никакой эквилибристики. Но вскоре выяснилось, что если в танго партнеры должны идеально сыграть страсть, подчеркнув при этом свою индивидуальность, то в английском вальсе им следует стать единым организмом, сросшимся от коленей до груди. Этот симбиоз оказался столь коварным (по крайней мере, для Яди), что репетиции проходили крайне тяжело.

Кроме всего прочего, в душе Циприана бурлила обида. Танцор был убежден, что исключительно по вине Яди они выступили хуже, чем могли, и на этот раз решил не давать ей спуску. Но как только они попробовали сделать простейшие шаги, он понял, что сложностей не избежать.

Отбросив мокрое полотенце, Циприан с четвертого захода попытался объяснить этой тупице, чего хотел бы от нее добиться.

— Послушай, это действительно очень просто. Ну, как… — Он задумался, подбирая подходящее сравнение. — Ты напивалась когда-нибудь… эээ… до чертиков?

— Иногда, — призналась Ядя осторожно. Она понимала: если станет отрицать, он все равно не поверит.

— Ну, тогда мы спасены. — Циприан хлопнул в ладоши. — У тебя наверняка были «черные вертолеты». Знаешь, башка раскалывается, ты добираешься до кровати, хочешь заснуть, и вдруг в голове включается этакая жуткая центрифуга. Так же и в вальсе. В общем, самое главное — кружиться вверх-вниз, вверх-вниз. О! Как в лодке: поднимаешься, опускаешься.

— У меня морская болезнь, — предупредила Ядя.

— Давай попробуем еще раз. — Циприан подал руку, сменив на всякий случай тему. — И раз, и два, и… Плохо! Зачем ты поднимаешься, когда я опускаюсь? Не надо так делать! Подчиняйся ритму, я тебя поведу. Давай договоримся, что я командую.

Ядя стояла с хмурым лицом и нервно обгрызала свеженький французский маникюр. На лбу появились поперечные морщинки, предвещавшие грозу. Однако она ничего не сказала, потому что, в конечном счете, Циприан был прав. Может, он и напыщенный пижон, но в танцах разбирается лучше ее. К тому же он искренне старается научить ее чему-нибудь.

— Ладно, я станцую один, а ты попробуй врубиться. И раз, и два…

Уже глядя на него, Ядя чуть не потеряла равновесие. От одной мысли, что ей придется все время кружиться с вытянутым в струнку позвоночником и сжатыми ягодицами, ей стало не по себе.

— Браааво! — донеслись от двери театральные аплодисменты.

На пороге в небрежной позе, опершись о косяк, стоял Молодой и сосал зубочистку. Циприан моментально остановился. Он тяжело дышал, весь вспотел и чувствовал себя, как после стометровки на время.

— Ну и ну, что я вижу! Одышка? — Звездун изощрялся вовсю. — Странно, ведь этот танец просто создан для тебя… — Он посмотрел на Ядю и подмигнул ей. — Вальс придумали флегматичные англичане. Они не любят переутомляться.

Молодой засмеялся, но, заметив разъяренную мину Циприана, предпочел сбавить обороты, однако все равно у него получилось грубо:

— Если позволишь, старик, дам тебе один маленький совет. Не зажимай ты так драматически задницу, а то ты даже пернуть не сможешь себе в удовольствие!

От этой хамской шутки в духе пацана-гимназиста Яде сделалось грустно. Действительно, Циприан бесил ее, и он действительно был придурком. Но это был ее придурок, и никто, кроме нее, не имел права его оскорблять!

В Яде заговорил животный инстинкт самки, защищающей гнездо, и она впервые почувствовала, что смогла бы отбрить Молодого. Но… не отбрила.

— Быстрей, быстрей, начинается!

Сарра с мисочкой чипсов в руках плюхнулась на диван возле Готи, забыв на миг о здоровом питании и прочей чепухе. Вегетарианка со стажем, она и чернину[23] бы съела, лишь бы ей не мешали смотреть «Танцы до упаду».

Уля боролась с желудочным гриппом у детей и мужа. Она то и дело влетала в гостиную, принося свежие сводки с поля сражения и интересуясь, как там дела на экране. Успокоенная подругой, что у Ядиных соперников все не ахти, она неслась обратно, чтобы дать членам семьи, замученным рвотой, новую порцию смекты и сменить белье.

— Ну, где ты там?

Засунув грязные пижамы в стиральную машину, Уля прикинула, что до следующего приступа коллективной рвоты у нее есть примерно пятнадцать минут, и с облегчением примостилась возле Сарры. Как раз закончилась очередная реклама, после которой прозвучали позывные «Танцев…», и в это время из комнаты Якубика донеслись тревожные звуки.

— Черт! Только бы не сейчас…

На экране появились наутюженный Циприан и Ядя в серебристом платье. Ведущий программы, известный актер, завопил, как распорядитель на банкете для боксеров-профессионалов:

— Яяядвига Гладышевскаяяя и Циииприан Влооодарчик!

Сквозь шум телевизионных аплодисментов прорвался жалобный стон мальчика:

— Мааам…

И раз, два, три, и…

— О боже! — Сарра в ужасе зажала рукой рот, потому что уже с самого начала Ядя сбилась с ритма; станцеваться они смогли только с середины круга.

Готя мгновенно оказался у самого экрана, будто это могло маме как-то помочь. Между тем в гостиную со всех сторон, яко зомби, стали выползать остальные домочадцы. Каждый из них требовал от Ули внимания, но обычно заботливая жена и мать на сей раз проявляла полное равнодушие к страданиям близких.

Подруги не сводили глаз с экрана, все больше волнуясь. Наконец Сарра, в полной уверенности, что кто-то навел на пару порчу, принялась быстро снимать чары.

— Ма-ам, меня тошнит… — запищала Ганя.

— Тихо! — шикнула на дочку Уля, а Сарра тем временем тараторила «Отче наш».

— Ты с ума сошла? Ты же неверующая! — удивился Роман.

Циприан и Ядя танцевали все хуже. Они спотыкались, выпадали из ритма… С каждой минутой делалось ясно, что сегодня именно они аутсайдеры. Даже Готя потерял надежду.

— Ну, кончен бал, потухли свечи… — процитировал он Эдю и замолчал.

Мальчик не проронил ни слова, даже когда его мама, уже в самом конце, запуталась в шлейфе своего платья и растянулась во весь рост на паркете.

В довершение всех бед маленькую Зосю стошнило на последнюю чистую пижамку.

Однако жизнь совершенно непредсказуема. Это подтвердилось буквально через пару минут после Ядиного падения. Публика дала неудачникам самую высокую оценку, целиком подтверждая тезис: провалить Другого — самое приятное на свете занятие.

К явному неудовольствию профессионального жюри, зрители поднятием большого пальца верх проголосовали за переход Яди и Циприана на следующий этап. Большой палец, опущенный вниз, достался Магде и Казику. Их английский вальс был безошибочным, но утомительно скучным.

Однако Ядя и Циприан пока не знали о своем счастье. Оставшиеся силы они потратили на бурную ссору за сценой. Собственно говоря, это был монолог Циприана, обильно сдобренный жестикуляций, в ходе которого Ядя становилась все меньше и все бледнее. В конце концов, она в слезах убежала из студии.

После ее ухода рассерженный Циприан влетел в операторскую. Он умышленно громко хлопнул дверью, чтобы все заметили его присутствие, и заявил, что не намерен губить свой талант.

— Я требую, чтобы мне немедленно заменили партнершу! — На груди танцора подпрыгнула оторванная «бабочка», видок у него был еще тот.

Выведенный из себя режиссер оторвался от монитора и покрутил пальцем у виска.

— Я не допущу! Я не какой-то там второразрядный танцор! — горячился Циприан, с трудом заглатывая воздух. В эту минуту он был похож на рождественского карпа, которого забыли умертвить.

— Послушай, парень… — оборвал его режиссер, закипая все больше. — Ты думаешь, что ты здесь важняк на особых правах, да? Давай вали отсюда, твое время прошло, понял?! Ты сейчас просроченный продукт, археологическая находка, что-то вроде бабы с бородой, сечешь? — У Циприана глаза вылезли из орбит, он не ожидал такого натиска, а режиссер продолжал: — Ядька — это да. Ты только приложение к ней, понимаешь? Ты никогда не будешь фаворитом, мы взяли тебя за прежние заслуги, и в вашей паре звезда — она. Зрители хотят видеть ее, а не тебя. Людям нужен кто-то, кто позволит им чувствовать себя лучше. Они хотят кайф словить. И твое дело, чтобы эта шизанутая бабенка не убежала из нашей программы. Задача ясна? Есть она — будешь и ты. А сейчас, sorry, я должен заняться делами.

Циприан сник. В его бедной голове крутились тысячи вопросов.

7

Заглянув в Ядино окно под самой крышей, можно было увидеть сборы в экспедицию к еще не открытым землям. Кругом валялась масса вещей, необходимых для выживания в любых условиях. Пляжные шлепанцы лежали на толстом лыжном комбинезоне, косметичка с туалетными принадлежностями примостилась рядом с утюгом, трусики висели на электрическом чайнике. Можно было подумать, что после страшного унижения на глазах миллионов телезрителей Ядя отправляется в добровольное изгнание куда-нибудь в район Перуанских Анд.

— О нет! Я категорически заявляю: ты никуда не поедешь без них. Это же верх элегантности!

Сарра выхватила из рук Яди кружевные стринги и затолкала их обратно в большую, трещащую по швам сумку.

— Но я же в них не влезу! Кроме того, я не планирую никаких мероприятий, связанных с раздеванием. Девочки, вы с ума сошли! — Ядя укоризненно посмотрела на своих подруг.

— Не планирую, не планирую… — проворчала Уля. — Ты думаешь, я планировала завести троих детей? Да даже если ничего не выйдет, в этих трусиках ты будешь чувствовать себя неотразимой.

— Прежде всего я буду чувствовать, что они врезаются мне в попу. — Ядя покрутила в руках микроскопический кусочек ткани. — О боже, неужели у меня когда-то была такая попка?..

— А у кого ее не было? — Сарра никак не могла справиться с молнией. — Сразу после рождения у всех была.

Они копошились втроем еще со вчерашнего дня, с перерывом на короткий сон ночью. Между тем это была обычная вылазка за город с ночлегом в отеле, в ходе которой Циприан и Ядя должны были наладить отношения.

Когда три дня назад Циприан появился у нее на пороге с букетом ноябрьских хризантем, в первый момент она подумала, что этот павлин издевается над ней. Вот сейчас возьмет и зажжет лампадку в ознаменование ее неминуемой смерти на глазах у публики[24].

Циприан тоже был в шоке. Он долго не мог освоиться с мыслью, что помещение, в котором они находятся, не чулан для ведер и швабр, а многофункциональная квартира его партнерши.

— Как вы здесь помещаетесь? — Бросив куртку на диван, он огляделся по сторонам.

— Очень просто. Отсутствие внешнего пространства компенсируется расширением внутреннего простора. — Ядя смущенно улыбнулась и закрыла окно, потому что с улицы тянуло холодом. — Ты замерз? — спросила она.

— Ну… — Циприан подышал на руки. — Вообще, да. Сегодня такой колотун.

Сверху послышался сатанинский смешок Готи. До этого Циприан не замечал его присутствия.

— Эээ… Здорово, дружище! — В знак приветствия они они обменялись хлопком в ладони.

— Мы как раз собирались ужинать. Может, поешь с нами? — предложила Ядя. — Ничего особенного, обычный суп из чечевицы с чили…

— Супчик-пердунчик! — воскликнул Готя, спрыгивая со своих нар.

Циприан засмеялся. Пока Ядя за занавеской гремела посудой, он мысленно отдал должное ее организационным способностям. Гардеробная в его квартире была больше всего этого чердачка. Лежбище мальчика под самым потолком было оригинальным решением, он бы и сам охотно туда запрыгнул, дав волю детским мечтам о домике на дереве.

— Ну что, поэт? — подмигнул он Готе. — Есть еще что-нибудь новенькое для меня? Полезно иногда послушать современную поэзию.

— Это был Норвид[25].

— Какая разница, Норвид или не Норвид. Хорошего помаленьку. — Циприан кашлянул намеренно громко, прикрывая свое невежество в области польского романтизма.

Ядя принесла тарелки, и какое-то время они ели в молчании. Разогретый суп был необычайно вкусным. Горячий и ароматный, он восхитительно стекал по пищеводу. На миг Циприан ощутил приятное щекотание в той части мозга, что ответственна за память. Он увидел, как мальчик в красных колготочках бродит по двору и соскребает с каменных ступенек засохший куриный помет. Удивительно… все равно что вернуться с войны и забраться под пуховое одеяло детства…

Когда на дне тарелки остались только лавровые листки, Циприан откашлялся и произнес длинный монолог, из которого следовало, что:

— он просит прощение за все, что сказал Яде в последний раз;

— он слишком серьезно отнесся к их выступлению, а это всего лишь шоу;

— зрители ее любят;

— без нее эта программа потеряет изюминку;

— она привнесла в его жизнь нечто новое;

— и вообще, он приглашает ее на выходные в Казимеж или в любое другое место на ее усмотрение.

Все было так неожиданно, что, прежде чем Ядя опомнилась, Густав начал упрашивать:

— Ой, мамочка, согласись, ну согласись! Циприан расплылся в белоснежной улыбке, бросил на нее взгляд раненой лани, и Ядя моментально забыла обо всех своих принципах. И, прежде всего о том, что она клялась никогда, ни под каким видом не прощать мужчину, который обидел ее хотя бы раз.

И вот теперь она стояла, разволновавшаяся, как лицеистка, и ждала, когда ее самец приедет за ней на своей жутко отстойной бричке. С опозданием в несколько минут с улицы просигналили. Подруги, которые, конечно же, в этот исторический момент были рядом, бросились к окну.

— Ну, знаешь ли! — возмущенно заметила Уля. — Он что, не может подняться за тобой наверх? Гудит, как собаке!

— Не нравится мне это… — Сарра нахмурила брови.

— Ой, не накручивайте меня, ладно?

Ядя схватила сумку, чмокнула Густава в глаз, и через секунду на лестнице раздался стук ее каблучков.

Спортивный автомобиль исчез за поворотом. Притаившись за занавеской, Эдя еще долго стоял у окна. Затем он достал из буфета домашнюю настойку на орехах, налил полстакана, выпил залпом и опустился в кресло. Кресло было старое и скрипучее, как и он сам.


Пансионат «Уединение» выглядел как архитектурный каприз какого-то визионера. Все окна были разной формы; каждый этаж отличался своим стилем: на первом — неоклассицизм, на втором — сецессион[26], далее (мансарда) — буйный постмодернизм.

Прежде чем их вселили в два одноместных номерах, разделенных общей ванной, они двадцать минут ждали администратора. Деревенский букет из полевых трав был приятным декоративным элементом интерьера. Напрягало только то, что он шелестел под сквозняком.

Выполнив необходимые формальности, они поднялись по крутым расшатанным ступеням, обитым бархатистым вишневым ковролином. Ядя открыла дверь своего номера и почувствовала себя «женщиной французского лейтенанта»[27]. Не иначе как это бордель belle epoque[28]. На окне висели тяжелые портьеры, кровать, прикрытая красным покрывалом, отражалась в висящем над ней огромном зеркале. В углу стояла ширма с индийскими мотивами тантрической любви. В полной уверенности, что найдет какой-нибудь старинный справочник по личной гигиене, Ядя заглянула в ящик тумбочки, но внутри лежали только шариковая ручка с логотипом пансионата и пустая бутылка от минералки.

Ну что тут у нас на этот раз? У Яди была мания: в отелях она всегда размышляла об истории кровати. Глядя на матрас, можно много нафантазировать. Бррр… Отругав себя за такие мысли, она спустилась вниз, где ее ждал Циприан.

Понемногу начинало темнеть, но они решили прогуляться перед вечерней трапезой. Размять, так сказать, косточки и поболтать. Потому что всю дорогу они провели в молчании. Красная «мазда», как и ее владелец, только внешне производила эффект, а на самом деле… Отсутствие глушителя, исключало какой бы то ни было разговор. Они только поглядывали друг на друга, подумывая о том, что сейчас кто-то из них потребует вернуться в Варшаву. Но нет, слава богу, доехали, и теперь, прогуливаясь по бульвару, пустому в это время года, перебрасывались ни к чему не обязывающими фразами, а то и шутками.

Циприана наконец отпустило страшное напряжение, связанное с искусно сплетенной интригой. Роль романтического ухажера давалась ему с трудом. К счастью, Ядька не принадлежала к тому типу женщин, которые ждут от мужчин непрерывных знаков внимания. Он поймал себя на том, что благодарен ей за это, что рядом с ней он чувствует себя легко и спокойно, но…

А Ядя не узнавала своего партнера. Вдали от Варшавы Циприан казался совсем другим человеком. Обыкновенный и даже симпатичный мужик… Несомненно, у него имелись умственные пробелы, но это и понятно — достойного образования этот фрукт не получил, компенсируя его умением танцевать.

Залезая перед ужином в чудовищно неудобное черное коктейльное платье, она впервые подумала, что, может быть, им удастся провести ближайшие сутки в относительно дружественной и сердечной атмосфере.

— Это ж надо, в детстве я спрыгивал с велосипеда и переносил их через дорогу, чтобы никто не раздавил… — сказал Циприан, отправляя в рот толстую улитку, смазанную маслом с пряностями.

Они сидели за столиком в пустом ресторане — не сезон. Ядя, всегда любившая поесть, чувствовала себя смущенной. С одной стороны, ей следует соблюдать диету и воздерживаться от всего вкусного. С другой, как только она заглянула в меню, на нее накатилась волна зверского аппетита. Там были и ребрышки в меду, и котлеты из ягненка по-милански, и лосось под соусом бешамель, и даже родненькая печень с луком. Увы, хорош кус, да не для наших уст… Тем более что она уже выбрала селедку в растительном масле… Ядя изо всех сил боролась с собственной слабостью. В довершение всего, когда она едва ли не со слезами на глазах собралась попросить низкокалорийный салат с обезжиренной фетой, за ее спиной раздался хорошо знакомый манерный голос:

— Ооох, еле жива… Проводник в поезде чертовски меня замучил. Пригласил в служебное купе, и пришлось всю дорогу рассказывать ему о жизни звезд. Под конец он позвонил своей дочери и буквально вынудил, чтобы я немного с ней поболтала, кошмар!

Тощая как швабра девица бессильно опустилась на свободный стул и откинула назад длинные волосы.

— Эээ… Венера?! — Ядя застыла, забыв про аппетитную селедку.

— Ве-ре-на. — Обладательница оригинального имени с явным раздражением указала на вполне понятную, с точки зрения Фрейда, оговорку.

Проклятие, что, черт побери, происходит?

Ядя с удивлением взглянула на Циприана, а тот, как ни в чем не бывало, проглотил очередную улитку и весело кивнул официанту.

Молодой человек моментально подлетел к их столику:

— Что, хотите горячее заказать? Вы уже выбрали?

— Будьте добры, прибор для этой дамы, — указал Циприан на Верену. — И мне, пожалуйста, лосося, но без чеснока.

Официант снова поклонился и повернулся к Верене:

— А вам?

— Ну, не знаааю даааже… — Она невыносимо тянула слоги, что у всех нормальных людей пробуждало зверские инстинкты.

— Мооожет, куриный бульон? Нееет, не выношу плавающего сверху жира.

— У нас есть отличный украинский борщ. Вегетарианский.

— Нееет… Принесите полпорции айс-салата. Без соуса, полейте только лимонным соком.

— И?.. — Официант сделал паузу, ожидая продолжения заказа.

— И все. — Сухопарая красотка окинула его томным взглядом, а затем глотнула воды из хрустального бокала Яди.

Ядя надеялась, что столь странному явлению найдется хоть какое-то рациональное объяснение. Однако, по всей видимости, ни для кого, кроме нее, приезд Верены не был неожиданностью. И тут до нее дошла горькая правда: все было заранее спланировано, Циприан и не думал тратить на нее свободное время. Вне всякого сомнения, часть выходных он решил провести в более приятной компании.

В Яде закипела злость. К обломам ей не привыкать, но разве это дело? Ведь он мог сказать, что скоро к ним прибьется этот умирающий лебедь… Она бы не имела ничего против. По крайней мере, не настраивалась бы на… Вот именно! Ядя и сама не знала — на что. Поэтому, если и предъявлять претензии, так только к себе — за то, что сидит тут как последняя идиотка и мучается в корректирующем фигуру корсете, который безумно давит, в то время, как ни одна паршивая собака не обращает на нее ни малейшего внимания. Ну что ж, коли так, она позволит душе разгуляться.

— Пожалуйста, рульку!

Официант для верности переспросил и исчез в кухне. Прежде чем он появился с полным подносом, прошло лет пятьдесят, в течение которых Циприан и Верена ворковали, как два не зараженных птичьим гриппом голубка.

— Вы просто чудо! — осмелился выразить свое мнение официант, обращаясь к Яде. — В последний раз свиную рульку в пиве, с горохом и копченой грудинкой женщина заказывала у нас лет пять назад, даже больше! И это была Ангела Меркель — еще до того, как стала канцлером. — Он с гордостью поставил перед Ядей дымящуюся тарелку с огромной порцией.

— Ааа… ааа… ааа… ааа… ааа… ааа!!!

Весь ужин полетел к чертям, потому что от вида большого куска свиньи, покрытого кое-где спекшейся щетиной, у Верены начались спазмы, и пришлось приводить ее в чувство.

Ночь оказалась кошмарной. Ядя заснула почти на рассвете. После любимого лакомства немецкой фрау она страдала несварением желудка, но это еще что! Спать ей мешали возмутительно непристойные звуки, доносящиеся из комнаты Циприана и из общей ванной. Не было сомнений, что они с Вереной отрабатывал страстные пируэты, и один раз (Ядя готова была дать голову на отсечение) они делали это под душем!

Прежде чем произошел взаимный обмен биологическими жидкостями, Верена, нацелив на Циприана акриловый ноготь, задала ненавистный мужчинам вопрос:

— Ты меня разлюбил?

— Брось ломать комедию, это ты меня бросила.

Она в ярости вскочила со стула:

— Мог бы сказать хоть что-то приятное, прежде чем мы ляжем в постель! Или ты приберегаешь комплименты для своего нового идеала, а? Признайся, теперь тебе нравятся толстушки?

Циприан подошел к ней и погладил по волосам. Вблизи Верена показалась ему старой и изможденной. Чересчур худые лопатки безобразно торчали. И вообще, она вся была какая-то засушенная и костлявая.

— Перестань, — сказал он мягко. — У тебя же есть твой продюсер.

— Не уходи от темы! Ты прыгаешь вокруг нее, словно у тебя яйца жарятся. Впрочем, я могу и сама у нее об этом спросить.

Она направилась к двери, но Циприан ее опередил. Скандал вовсе не входил в его планы. Сжимая Верену в объятиях, он лихорадочно соображал, как выпутаться, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Если Верена закатит при Яде сцену ревности, та на сто процентов покинет турнир, и ему только и останется, что могилу копать — себе.

Циприан вздохнул и с тяжелой душой раскрыл перед бывшей партнершей все карты: он вовсе не собирался затевать серьезные романтические отношения; со слов режиссера, Яде предназначена в программе роль дежурной растяпы, а он, Циприан, должен проследить, чтобы девушка получше вошла в образ.

Убедив Верену, он сосредоточился уже на других вопросах. И надо сказать, шло у него с большим трудом, потому что каждый раз, когда тощие ребра Верены вонзались ему в грудную клетку, он думал, что с Ядей было бы наверняка удобней. Она ведь намного… полнее, поэтому должна быть мягче и приятнее на ощупь.

Ядя проснулась с опухшими глазами, однако смогла рассмотреть, что на часах было десять пятнадцать. Значит, она проспала завтрак и, по-видимому, не один оргазм за стеной. Сказочный отдых в пансионате «Уединение» подошел к концу — пора было возвращаться в свою сказку.

За чисткой зубов она пришла к выводу, что, собственно, ничего особенного не случилось. Они приехали сюда с Циприаном как два равнодушных друг к другу человека, связанных только общим делом, и такими же равнодушными уезжают. Ничего не изменилось, даже более того — итог всей этой истории скорее положительный. Потому что могло быть и хуже.

Волоча свою битком набитую сумку, Ядя приветливо махнула рукой администратору и вышла на пандус. И остановилась как вкопанная, хотя Циприан уже разогревал мотор. В машине сидела Верена и возилась с волосами, пытаясь засунуть их под замысловато намотанный платок. Заметив Ядю, она занялась ими с удвоенной энергией.

Циприан со смущенным видом вышел из машины:

— Ерунда какая-то получилась. Но втроем мы не поместимся…

Он стоял перед ней как побитая собака, и ему действительно было неловко. Ядя тоже испытывала неловкость, потому что этот чертов глаз уже начал дергаться.

«Только бы он не заметил, только бы не заметил», — молила она в душе. Но потом в голову забралась совсем другая мысль — и как же ей теперь поступить? Может, закатить сцену? Грандиозную бузу? Ха, сейчас она им устроит Варфоломеевскую ночь!

— Пустяки, — вырвалось у нее. Вообще-то она так говорила всю жизнь.

Пустяки, мама, что ты подбросила меня тете на воспитание. Пустяки, приятель, что ты от меня уходишь и оставляешь одну с ребенком. Пустяки, что вы позаимствовали мой проект. Пустяки, черт возьми, что вам всем на меня наплевать!

— Я вернусь на поезде… — закончила Ядя с улыбкой.

— Точно? — для порядка спросил Циприан и из вежливости чмокнул ее в щечку.

А потом с облегчением сел в машину. Перед тем как «мазда» тронулась с места, Верена опустила стекло и крикнула:

— Сохрани билет, телевидение возместит тебе убытки! Пока, подруга!

Они уехали под визг покрышек, а Ядя осталась на пандусе, как последняя девка, с горькой пилюлей во рту, сознавая, что эта поездка была лишь маркетинговым ходом режиссера, финансируемым из бюджета программы.

Постой, постой… — утешала она себя. А ты-то чего ожидала? Романтической love story с кольцом в бокале шампанского? Это всего-навсего работа, не больше. К тому же в сверхурочные часы. И злиться на себя можно только за одно: когда кто-то поступает с тобой по-свински — нет, чтобы сказать об этом открыто, ты начинаешь делать Реверансы. Пустяки.

Она пожалела, что облегчила жизнь Циприану. Надо было стоять и смотреть, как он беспомощно крутится, соображая, что делать. В конце концов, это его цирк и его обезьяны.

8

Возвращение в действительность произошло очень быстро. Бытовые проблемы опять засосали Ядю, как черная дыра. Правда, космическая дыра досаждала куда меньше, чем вполне осязаемая, прямо над ее кроватью.

Ноябрьские дожди заставили Ядю позвонить в жилищное управление и потребовать, чтобы к ней прислали кудесников по латанию протекающих крыш. Минут тридцать она набирала номер, затем ее соединили с кем надо, и она впервые ощутила безусловную выгоду от того, что несколько раз мелькнула в телевизоре.

— Посмотрим, посмотрим, когда будут свободны наши рабочие… — Голос в трубке казался взволнованным. — Третий квартал будущего года.

— Но мне льется на голову сейчас! — впала в отчаяние Ядя.

— Мы никому не делаем исключений, но… — Чиновница выдержала драматическую паузу.

— Но?

— Но для вас мы что-нибудь устроим. Знаете, все наше кооперативное хозяйство «Дома тысячи и одной ночи» горячо болеет за вас. Мы воспринимаем это как нечто очень личное, и относимся к вам… как бы сказать… Как к представительнице управления жилыми домами всего Центрального округа!

— О боже…

Ядя подумала, что, если она вылетит из проекта (а она наверняка вылетит), коммунальщики выселят ее в принудительном порядке, не оставив времени для сборов.

Так или иначе, выхода у нее не было. Выслушав заверения, что специалисты будут направлены к ней в ближайшие дни, она задумалась о следующей проблеме.

Готя уже неделю ходил в протекающих ботинках, хотя куплены они были совсем недавно. Не желая грузить маму, он делал вид, что — согласно информации на коробке — обувь влагостойкая. Через три дня мальчик заработал острый синусит, а спустя еще два — бронхит. Теперь он лежал в постели, умирая от скуки, и одну за другой тестировал новинки фармацевтического рынка, в результате чего семейный бюджет был близок к финансовому краху. Самым приятным (и долгожданным) моментом дня был приход Эди с теплым обедом. Иногда также забегала Надя. По идее, она должна была приносить Готе уроки, но без стимулирующего присутствия мальчика на занятиях ее тетради зияли пустотой, украшенной кое-где гневными комментариями учителя. Впрочем, Наде сейчас было не до уроков. Систематическая работа, которую с недавних пор проводили Готя и Эдя, дала свои плоды: девочка научилась читать! Поначалу она читала по слогам, но очень скоро у нее стало отлично получаться. Это занятие поглотило ее целиком и доставляло огромное, неведомое прежде удовольствие.

Как только Надя появлялась в квартире Готи, она швыряла ранец в угол, растягивалась на Ядиной тахте и, подъедая изюм из блюдечка, стоящего на подоконнике, углублялась в чтение. Она открыла для себя «Гарри Поттера» и другие книги. Эта простенькая девчушка, жизнь которой еще недавно сводилась к потреблению чипсов и разборкам под горячую руку, теперь витала в облаках. Таким образом, Готя одним махом лишился и любимых, читаных-перечитаных томиков, и преданной подруги.

Подгоняемая злостью, Ядя неслась по городу, то, перепрыгивая через лужи, то, шлепая прямо по ним. Под мышкой у нее была коробка с ботинками и кассовым чеком, дающим право обменять недоброкачественный товар или получить за него деньги. Она вошла в универмаг через дверь-вертушку, секунду постояла в нерешительности, а затем направилась в пункт обслуживания покупателей.

— Добрый день. Знаете, неделю назад я купила у вас ботинки сыну… Они заявлены как водонепроницаемые, а на самом деле промокают даже при маленьком дожде. Верните мне, пожалуйста, деньги.

Молоденькая продавщица с взглядом бестолкового теленка жевала резинку.

— Почему? — наконец невпопад произнесла она, но Ядя поняла ее:

— Потому что товар не соответствует рекламируемым качествам. Я заплатила за высокое качество и хочу иметь высокое качество.

— То есть… вы хотите, чтобы ботинки были сухие, когда идет дождь? — уточнила девушка.

— Я хочу, чтобы мне вернули деньги.

— Я не могу вернуть вам деньги, но могу поменять…

— Я согласна.

За Ядей уже выстроилась длинная очередь. Тут и там перешептывались, что это «та, с телевидения».

— …при условии, что они неношеные, — закончила продавщица.

Это довело Ядю до белого кипения.

— Послушайте… — Она изо всех сил старалась сохранить спокойствие, хотя внутри что-то бурлило, клокотало и вздымалось, как аспирин «Упса». — Если бы их не носили, я бы так и не узнала, что вы обманываете покупателей, впаривая им то, что не является тем, чем должно быть. Вы понимаете меня?

Кто-то сзади нетерпеливо шикнул:

— Давайте быстрей. Мы тут не нанимались стоять.

— Она правильно говорит, грабят людей средь белого дня, я вчера дочери юбку купила, так швы сразу же поползли.

— Может, дочь слишком упитанна? — спросил кто-то ехидно.

Ядя почувствовала, что через секунду поднимется дым коромыслом и ее вопрос отойдет на дальний план.

— Позовите сюда старшего! — потребовала она.

— Важная какая, поглядите только! Девица, надувшись, вышла из-за стойки и исчезла из поля зрения.

— Ну и чего вы добились? — накинулась очередь на Ядю. — Будем теперь ждать у моря погоды. И надо было устраивать такой скандал?

— Но я только… ведь… — В эту минуту Ядя ощутила себя Иосифом К[29].

— Придет такая и начинает умничать. Здесь у всех равные права!

Ядя высматривала появление продавщицы, хотя больше всего ей хотелось немедленно провалиться сквозь землю. Выведенные из себя граждане бурчали все громче, будто наконец нашли виновника всех бед. Ядя подумала, что еще немного, и она станет жертвой публичного линчевания. Пробормотав какие-то извинения, она выбежала из магазина, забыв коробку со злополучными ботинками на прилавке.

На улице ее поджидала новая неожиданность. В газетном киоске на углу на видном месте был выставлен журнал. На обложке Ядя увидела себя, Циприана и Верену. «ЗАПУТАЛИСЬ В ЛЮБОВНОМ ТРЕУГОЛЬНИКЕ?» — вопрошал неведомый автор.

После возвращения из Казимежа в Яде произошел какой-то перелом. Она еще не понимала до конца, какой именно, но, вне всякого сомнения, что-то стало меняться. Во-первых, утром Ядя просыпалась отдохнувшая и спокойная. (Она расценила это как тревожный симптом.) Во-вторых, она не была голодной! Обычно по утрам Ядя ощущала сосание под ложечкой, требующее завтрака в размере XXL. Под влиянием усиленных репетиции (об остальном умолчим) ее желудок перестал быть важнейшим органом, при помощи которого она воспринимала мир. Незаметно она похудела на пять килограммов. Чтобы обозначилась талия, осталось сбросить еще семь, тем не менее, под блузкой уже что-то робко вырисовывалось. У Яди это вызвало воспоминание о теле, которого давно уже не было. Полного округлостей и углублений… «А что, если махнуть рукой на все и снова заделаться красоткой?» — мелькнула даже шальная мысль.

С Ядей вообще творилось что-то странное. Она не могла определить точно, желание это или нет, но внизу живота у нее все чаще появлялась пьянящая нервная дрожь. Эта дрожь предвещала что-то смутное, долгожданное…

Как ни странно, пережитое в пансионате унижение пробудило в ней дремлющую натуру — отчаянную и дерзкую от природы. Яде снова захотелось открыть дверь в мир, где ей будет хорошо. Где она не будет человеком второго сорта, лишенным права на радость, стоящим вечно на дальнем плане с алебардой наизготовку… Она снова захотела быть счастливой, как те, кто живет по-настоящему. Проявления симпатии, с которыми она встречалась изо дня в день (пожелания удачи, просьбы дать автограф, сфотографироваться вместе), убедили ее, что и она может выбраться из своей темной норы, сесть на какой-нибудь плот и отправиться в плаванье к свету.

И хотя Ядя стыдилась своих фантазий, ей очень хотелось почувствовать себя… девушкой из «Плейбоя», понравиться даже таким, как Циприан. А почему бы и нет? Ведь и ее когда-то кто-то любил, значит, и она не хуже других. Ей нужен был только стимул, подтолкнувший бы ее в нужном направлении.

Финал выходных в Казимеже пробил в ней маленький тоннель, ведущий из пещеры, в которой скопилось все, о чем она хотела забыть.

И все же Циприан, который ее абсолютно не волновал, каким-то непонятным образом причинял Яде ту еще боль.

Ядя стояла голая, как сиротка, поеживаясь от холода и стыда. Сарра с Улей, закутанные в восточные шали, пританцовывали вокруг с дымящимися курительными палочками, напевая мантры на непонятном языке.

Сарра иногда кашляла, задыхаясь от дурманящего дыма. Они втроем собрались в ее глухомани, чтобы «пробудить в Яде эту чертову снулую богиню». Сарра была убеждена, что Ядя «утратила связь со своей первичной женственной натурой», и теперь собиралась эту натуру в ней раскопать. Раскопает — у Яди будет все.

— Да перестань ты, наконец, прикрываться, я, кажется, уже нащупываю что-то! — вышла из себя Сарра, что никак не вязалось с ее эзотерическим амплуа.

— Как же не прикрываться, если мне стыдно? У меня все так висит, что я спотыкаюсь о собственные сиськи.

— Не переживай, мы еще с умилением будем вспоминать те благословенные времена, когда у нас задница не волочилась по земле.

— Ну, за мной будет волочиться моя выпадающая матка. Извечная проблема всех много рожавших женщин. — Уля остановилась, и Сарра сбилась с ритма.

Пепел с догорающей палочки падал на босые ноги девушек.

— Мне холодно, долго еще?

— Господи! До чего же эти люди нетерпеливы… Если ты будешь все время так ныть, то энергия Маша Матер[30] до смерти не появится.

— Хи, хи, хи… — не выдержала Уля. — А может, нам сначала перекусить?

— Тихо! Раздеваемся, быстро! Мы должны ей помочь.

Уля с Ядей обменялись многозначительными взглядами. Когда их одержимая подруга отправляла свои шаманские ритуалы, она вела себя как тиран и диктатор. В такие минуты ее можно было поставить в одном ряду с Гитлером, Сталиным и стилистом программы «Ты — полный отстой», который появляется внезапно и выбрасывает все твои шмотки в окно.

А потому они, стуча зубами от холода, послушно семенили нагишом по линии, начерченной помадой (Сарра называла это магическим кругом).

— Босиком, сбросьте свои шлепки, сию же минуту! Повторяйте за мной: «Соединяюсь с магической энергией земли…»

— Соединяюсь с магической энергией земли.

— Вечной силой плодородия…

— Вечной силой плодородия.

— Кормилицы и… мать вашу! А ну пошли вон отсюда, а то ноги вам повыдергиваю из того места, откуда они растут!

Подруги замерли потрясенные. В первый момент они подумали, что, наверное, появились не те энергии, которые нужны, и Сарра, хм… мягко говоря, их выпроваживает. Однако оказалось, что она грозила куда более материальным существам: снаружи, прильнув носами с оконному стеклу, стояли несколько местных пацанов, дрожащих и визжащих от возбуждения. Увидев, что их обнаружили, они с громким хохотом убежали, унося в сумрак деревни офигенные новости.

— Твои соседи когда-нибудь посадят тебя на кол или сожгут на костре, — резюмировала Ядя.

— Спокойно, девушки, я учу приходского священника кухне «пяти стихий». Он весь какой-то выстуженный изнутри, потому что постоянно мясо жрет.

— Боже… — вздохнула Уля. — Она еще и святому отцу голову морочит.

Разговор быстро перешел на тему безбрачия ксёндзов, сексуального влечения и евангелической церкви, в которой женщина вроде бы может выполнять функции пастора. И хотя ритуал был прерван по вине так называемых внешних факторов, Ядя определенно почувствовала, что ее внутренняя богиня содрогнулась и даже начала икать.


— Все, я вырубаюсь. — Циприан грохнулся на пол.

Ядя превзошла себя — будто с цепи сорвалась. С самого начала он был уверен, что самые большие сложности будут именно с румбой. Он даже подумывал пропустить этот танец, сдаться без боя из жалости к этой растяпе. И вдруг… Циприан ни коим образом не мог представить, что Ядя может выгибаться и извиваться в таком экстазе. (На паркете, ясное дело.) Румба, как ни один другой танец, наполнена сексом. Не танец, а игра гормонов, квинтэссенция страсти. Партнерша должна быть обольстительной и чувственной: она соблазняет, чтобы тут же ускользнуть в объятия другого. А Ядя? Ядя была просто создана для того, чтобы безнадежно провалить все с первых же тактов. Ни одному здравомыслящему человеку в голову бы не пришло, что может быть иначе.

Однако же! Уже с первых тактов Циприан был прямо-таки в восторге от ее движений и поз. На всех шагах (медленный — быстрый — быстрый) ноги у нее были идеально выпрямлены в коленях, и переставляла она их в точности как надо. Что-то удивительное произошло и с ее бедрами. Словно высвободившись из тисков, они начали жить собственной жизнью. Бедра выписывали такую зажигательную повесть, что от нее мякли колени.

Циприан и вправду был под впечатлением от внезапно проснувшегося усердия Яди. Он отважился даже на ироничную шутку в свой адрес, что скоро ему придется купить себе лифчик, потому что с возрастом сиськи у него все больше трясутся во время танца.

Падение Яди в предыдущем туре, как ни странно, вознесло их почти на вершину в рейтинге популярности. Ядя действительно стала всеобщей любимицей. Циприан, старый тертый калач, видел это прекрасно. Фотографы (наряду с продюсерами самые беспощадные люди в этом чертовом бизнесе) теперь уже не снимали ее выходящей из туалета или чешущейся под мышкой. По отношению к нему они не были столь благосклонны. В большинстве своем фотографии представляли его крупным планом, с висящими капельками пота на носу или с открытом ртом, в котором злорадный курсор фотошопа намеренно оставлял все пломбы. Любые мольбы отретушировать снимки были заранее обречены на провал.

Циприан задумался, наблюдая, как Ядя разговаривает по телефону и собирает свои вещи с паркета. Кто знает, может быть, эта облезлая курица еще начнет нести золотые яйца?

Какое же это приятное ощущение, когда деньги регулярно поступают на счет. Без напоминаний по телефону, без уклончивых ответов, без сваливания вины на нерасторопную бухгалтершу… просто щелк, и они уже есть!

Ядя стояла перед банкоматом, проверяя состояние своего счета. Раз в неделю ей приходилось выставлять напоказ перед миллионами зрителей свои самые-самые страшные недостатки, но зато в кои-то веки на карточке появился радующий глаз баланс. Ради этой блаженной минуты перед банкоматом она готова была принять участие хоть в синхронном плавании, в котором один из участников обязательно идет ко дну в конце каждого выступления.

Сняв деньги, Ядя трижды прошлась взад-вперед перед входом в фирменный магазин с эксклюзивным нижним бельем. В конце концов, ею заинтересовалась охрана. Мужчина в элегантном костюме посмотрел на нее подозрительно и жестом пригласил зайти. В магазине Ядю моментально обступил целый штат компетентных продавщиц. Ядя отметила про себя, что никогда еще ее бюст не являлся объектом такого восторга и заботы. Почти силой ее проводили в просторную примерочную с белой банкеткой, где она была подвергнута подробнейшему допросу: рост, вес, окружность под грудью и прочее. Очень быстро выяснилось, что она не знает своих основных параметров.

— Ничего страшного, мы вас обмерим, — заявила молоденькая девушка с микроскопическим бюстом, наверное, меньшим, чем у охранника.

Ядя еще больше ссутулилась. Она не привыкла, чтобы ее кто-то обслуживал, и ей хотелось поскорее вырваться из цепких рук продавщицы. Но вместо этого она послушно примеряла все новые и новые комплекты белья. Ошеломленная разнообразием фасонов, она нервно подсчитывала в уме, сколько школьных обедов вмещается в стоимость этих микроскопических кружевных штучек.

— В этом вам просто отлично! — Продавщица отошла на шаг и причмокнула от удовольствия. — Настоящие французские кружева. И цена приемлемая: восемьсот злотых.

Ядя вздрогнула: самые дорогие трусики, купленные ею, стоили сорок пять злотых, и носила она их в течение двух лет. А этот комплект был такой нежный, что казалось, расползется лишь оттого, что на него смотрят.

— Превосходный… — еле выдавила она из себя.

— Я отнесу на кассу.

«Боже, — лихорадочно соображала Ядя, — что же мне делать? Я же не могу выложить столько бабок за два лоскутка. Недельный запас воды для африканской семьи из шести человек обходится… в семь злотых, а тут…»

К кассе она шла, как на Голгофу. В ушах ее уже звучала барабанная дробь, сопровождающая в последний путь висельника, но за секунду до того, как произвести торговую сделку, а потом остаток жизни провести в муках совести, она заметила стоящую у прилавка корзину с уцененным товаром.

— Это с прошлого сезона… — У продавщицы слегка дрогнул голос, потому что она уже поняла, к чему клонится. — И… И нет вашего размера!

Девушка почти выхватила у Яди из рук корсет, нарытый в самом низу корзины.

— Но это же мой, мой! — ликуя ответила Ядя и заплатила сто шестнадцать злотых за корсет, две пары трусиков и два вполне приличных бюстгальтера.

Добравшись до дома, она отправила Готю к Эде и стала примерять покупки. До сих пор она могла только мечтать о таком белье. Имея чашечку «D», она вынуждена была носить серовато-грязного цвета чехлы, которые в случае авиакатастрофы вполне сгодились бы в качестве парашюта. Почему-то польские швейники выпускали именно такие бюстгальтеры, а на импортные у нее никогда не было денег. Но теперь она похудела до желанного «С», и деньги у нее появились…

Итак, одетая в голубой комплект, она стояла посредине убогой клетушки и пыталась рассмотреть себя в маленьком зеркальце. Затем она переоделась в шикарное белье цвета красного вина. Лифчик значительно лучше держал грудь, выставляя ее вперед и порождая плотоядные помыслы (не у Яди, конечно). Изящные трусики не врезались в тело и не оставляли красных следов. Ядя задумалась. Голубой гарнитур манил своей недосказанностью в стратегических местах, а белье в оттенках бургунского вина было смелым и чувственным.

— Ну, не знаю даже… — пробормотала она, пытаясь разглядеть свою попку.

— Бьютииифуль женьтина. Красьняя лютце… гуд.

— Ааа!!!

Ядя в ужасе повернулась к окну. На крыше сидел какой-то тип, с виду похожий на турецкого таксиста, и скалился, поблескивая золотым зубом.

— Что вы тут делаете? — В панике Ядя пытаясь прикрыться шторкой, отделяющей жилую часть помещения от кухонного отсека.

— Я смотю и пальцы облизать, такая красивая вид, — улыбнулся «турок», а Ядя от страха сорвала штору вместе с карнизом.

— Ай-ай-ай! — Золотозубый с грустью покачал головой и, вытащив из кармана плоскогубцы, крикнул куда-то в поднебесье: — Ханьииии!!! — Остальная часть высказывания прозвучала примерно так: — Унаваляя сингху гатха…

В окне Ядиной квартирки появилась вторая голова, принадлежащая молодому парню с миндалевидными глазами, характерными для жителей Индонезии или Шри-Ланки. Оба ловко запрыгнули в квартиру и, прежде чем Ядя опомнилась, быстро прикрепили карниз.

Вот так в ее жизнь вошли кровельщики, присланные жилу правлением, которое за неимением польских рабочих рук охотно прибегало к помощи резидентов из центра для беженцев.


— Парень, черт побери, что ты с ней сделал? — удивился председатель жюри.

В вопросе сквозило явное предположение, что Ядя была подвергнута чудовищным манипуляциям с рукоприкладством и изнасилованием включительно. Циприана, который еще не успел отдышаться, буравили любопытные взгляды. Все собравшиеся в студии могли в очередной раз убедиться в банальном, но глубоко правдивом высказывании: «Изменчива и непостоянна женщина»[31]. Были и такие, кто даже подозревал ловкую подмену партнерши. Неужели возможно, чтобы ни на что не похожее существо преобразилось почти в лань: обольстительную, чувственную, дерзкую? Надо отдать должное: ради такого эффекта не покладая рук, трудился целый штаб модельеров и портных. Добавить сюда туфли на невообразимо высоком, но устойчивом каблуке — и вся Польша увидела, что у Яди:

— ноги длиннее, чем ей самой казалось;

— стройные лодыжки;

— потрясающий темперамент.

Вне всякого сомнения, дремавшая в Яде богиня не только была разбужена, но и изрядно подзаправлена внеземной энергией. Все это вкупе с тем, как сама Ядя пахала на репетициях, возымело просто фантастический эффект! Эдя, присутствующий в зале, вынужден был принять двойную дозу нитроглицерина. Во время выступления он все время пытался прикрыть Готе глаза, поскольку его мать вела себя на паркете крайне неприлично. В итоге оба обливались потом не меньше танцоров.

Пока восторженные зрители обсыпали своих любимцев цветами, безделушками и номерами телефонов, в просторном дамском туалете Верена вдыхала «дорожку». Она знала, что сегодняшнее ее выступление было абсолютно провальное. Физик-ядерщик, с которым она танцевала, ни с того ни с сего начал ее так бесить, что во время выступления она укусила его за ухо и вдобавок ко всему оттоптала шпильками ноги. Роберт уже не мог притворяться, что испытывает к своей партнерше неодолимую страсть. До конца танца он старался держаться на безопасном расстоянии, и их румба больше походила на поединок боксеров.

С некоторых пор Верена стала очень агрессивной. Она плохо спала, а днем часто испытывала приступы панического страха. Сейчас еще и сердце бешено колотилось — так, что перехватывало дыхание. Когда открылась дверь и ввалилась восторженная толпа женщин, плотным кольцом окружавшая Ядю, Верена едва не задохнулась. Невыносимо было слышать, как они, перебивая друг друга, поздравляют ее с успешным выступлением. Поразительно, подумала она, когда женщины собираются вместе, их общий IQ стремительно падает. Как грязевая лавина… Как напряжение после секса… Как цены на туши в пунктах по закупке мяса… Верену это задело. Такого еще не было, чтобы к кому-то проявляли интерес в ее присутствии… Она ощутила толчок в затылке. Это был признак приближающейся мигрени. Надо было срочно принять обезболивающее.

— Эта новизна… Ты действительно была великолепна! — не унимался галдеж.

Дрожащей рукой Верена вытащила из сумочки маленький пузырек.

— А вы видели, как Циприан не мог оторвать от нее глаз?

Трррах! Все таблетки высыпались и покатились по полу. Верена попыталась собрать их, но боль была настолько сильной, что она беспомощно опустилась на пол. Из глубины ее истощенного тела вырвались сдавленные рыдания. Голоса вокруг смолкли.

— С тобой все хорошо? — наклонилась к ней Ядя.

Верена подняла лицо и с ненавистью прошипела, чеканя каждое слово:

— Ты думаешь, я нуждаюсь в твоей помощи? Что ты можешь со мной быть на равных? Запомни, ты здесь никто. Когда все закончится, ты вернешься в свой мир, в котором у тебя ничего нет. Ну, разве что твой придурковатый сопляк!

Она встала и направилась к выходу. Все молчали. Но вдруг, когда она уже взялась за дверную ручку, ее остановили тихие Ядины слова:

— Это ты запомни… У меня есть свой сопляк, а вот ты всегда будешь одна. Знаешь — почему? Потому что жизнь анорексички проходит в вечном страхе, и ни на что другое уже нет сил. Ты замечаешь крохотный след жира на своей тарелке, но не видишь, что внутри у тебя нет ничего, кроме большой дыры. Ты гниешь изнутри, понимаешь? Ты уже мертвая. Мертвая!

Тишину взорвал стук шпилек. По лестнице Верена неслась со спринтерской скоростью, позволив макияжу стекать по лицу тяжелой соленой струей.


Работы на крыше тянулись и тянулись. К счастью, прекратились дожди, и Ядя, терзаемая чувством вины, что живет в лучшей, более цивилизованной части мира, чем Азия, закрывала глаза на умышленное затягивание работ — пусть уж там канителятся. Оба кровельщика — как оказалось, жители Суматры — были родом из крохотной деревушки, расположенной в ста километрах от неведомого Яде города Бенгкулу. На уморительном польском языке они плели длинные истории из своей бурной жизни, сдабривая их обильными ругательствами. По словам суматрийцев, отправившись за хлебом в Австралию, они, почти как Колумб, сбились с пути и очутились в Польше, стране абсурдов. Польша, однако, им понравилась. Сославшись на то, что их якобы преследуют на родине за католицизм, они обратились с просьбой предоставить им убежище и теперь ждали решения властей. Старший, Азиз, оставил в деревне семнадцать детей (назвать мог только имена семерых). Готя быстро сделался его любимчиком. Непосредственным результатом международного контакта стало то, что мальчик моментально восполнил пробелы в области родного польского языка. Что интересно, Азиз сыпал ругательствами совершенно неосознанно, убежденный, что это вполне культурная речь.

На ненормативную лексику Ядя закрыла глаза, надеясь на благоразумие сына. Дело в том, что у «новых друзей дома» была масса достоинств. Во-первых, у них были золотые руки (какое-то время Азиз и его напарник промышляли карманничеством в Куала-Лумпуре). Они починили Яде все, что подверглось саморазрушению из-за отсутствия в доме мужчины. (Ну, почти все, потому что запустение, вызванное полным отсутствием сексуальной жизни, невозможно так просто зашпатлевать.) А когда суматрийцы узнали, что работают у настоящей телезвезды, их радости не было предела. Ну разве после всего этого она могла их так просто выпроводить? Кроме того, вернувшись однажды домой, она обнаружила у себя в квартире еще и Эдю. Вся компания резалась в покер — любо-дорого посмотреть! На кухонной плите весело булькал рис. На секунду воображение нарисовало много-много маленьких азиатов у ее собственной постели, но потом Ядя остыла — в этом отношении «поселившиеся» у нее мужчины не представляли никакой опасности.

В силу сложившихся обстоятельств она вынуждена была покупать не один, а два килограмма мандаринов, не один, а три багета и не пару окорочков, а целую курицу. Сегодня она собиралась набить ее свиным фаршем и шампиньонами и запечь в духовке. Ясное дело, в Эдиной, потому что сама она не обзавелась духовкой, как и более-менее постоянным мужиком. Азиз и Ханьи уходили к себе только после ужина, и теперь ей приходилось готовить для целой оравы самцов. Кто бы мог подумать!

Ядя была еле жива. В магазине она раздала, наверное, с десяток автографов, но никому из поклонников и в голову не пришло уступить ей очередь. Обвешанная пакетами, которые били ее по ногам, с прицепившимся к рукаву ноющим Готей, она еле плелась к трамваю.

С Готей творилось что-то неладное. То он был ласковый и веселый, а то вдруг мрачнел, замыкаясь в себе. Ядя не узнавала собственного сына. Правда, ее порадовала эта перемена. Наконец-то перед ней был нормальный мальчишка, со всеми недостатками и настроениями, свойственными его возрасту. Понемногу в их семье все вставало на свои места: Готя — ребенок, она — родительница, и не он, а она заботилась о нем. Кроме того, Готя как раз познавал сложный мир взаимоотношений между мужчиной и женщиной…

Ядя улыбнулась, вспомнив Надю, и в этот момент рядом с ней громко просигналила машина. Люди, стоящие на трамвайной остановке, словно проснулись.

— Ой-ой, погляди, Марыся, это же та, из «Танцев до упаду»! — закричал усатый дядька в топорщившейся на животе куртке.

И конечно, все бросились к ней, будто она какой-то зверь в зоопарке.

Тем временем подошел трамвай, и плотная толпа пришла в движение. О Яде тут же забыли. Кто-то толкнул ее, и мандарины посыпались на тротуар.

— Ну и люди… — вздохнула она, собирая яркие мячики.

Циприан, сидя в своей «мазде», наблюдал за суматохой на остановке. Он видел, как у Яди порвался пакет и как она собирает цитрусовые.

«Черт, наверное, я должен что-то сделать? — подумал он. — А вдруг она навоображает себе? Не-ет, что я, из фонда «Рука помощи»?»

Поколебавшись немного, он вдавил педаль газа в пол. Циприан торопился на фитнес.


Помещение напоминало Центр космических полетов. Стекло и хромированная сталь не гармонировали с небрежно брошенной на кресла одеждой. На одной кушетке лежала Верена, на другой — Ядя; под ними были раскаленные камни. Эта сильнодействующая процедура якобы выводила токсины, правда, пока Ядя чувствовала, как из нее по каплям уходит жизнь. Следует признать, телевизионщики любили своих звезд и время от времени устраивали для них что-нибудь эдакое.

Для Яди, однако, это была трудная любовь. С каждым днем она становилась все более заметным человеком. Рейтинг программы рос, но ее это не радовало. Теперь каждый считал своим долгом похлопать ее по плечу или спросить в лоб, переспала ли она с Циприаном. Подписывая контракт, Ядя обязалась участвовать в широкомасштабных промоакциях, суть которых — быть доступной для СМИ. Вчера, например, ее разбудил в шесть утра телефон, потому что у кого-то на радио родилась идея, чтобы Ядя выдала какую-нибудь оптимистическую чушь в качестве доброго напутствия на день грядущий… Ядя и выдала, но в эфир это не пошло. Не многим лучше обстояли дела и с интервью для прессы. Первый вопрос обычно звучал так: «Чем вы занимаетесь в течение дня?» «Как чем? Я постигаю себя», — отвечала Ядя, неосознанно цитируя Чорана[32]. Услышав это, сотрудницы женских журналов хмурили бровки и начинали настаивать, что для «нормальных читательниц» нужно что-нибудь «более нормальное». В скором времени Ядя узнавала из журналов, что до обеда она принимает ванну из козьего молока, потом едет на ланч, а после — шопинг в дорогих магазинах. Теннис, бассейн, парикмахерская и косметический салон заполняют остальное ее время. С банкетов она старается возвращаться до десяти часов вечера, чтобы почитать своему сыну «Маленького принца» или другую добрую книжку, причем на языке оригинала. Затем она спокойно засыпает в своей просторной спальне под одеялом золотистого цвета…

Уф… Ядя наконец-то выковыряла кусочек охотничьей колбаски, застрявший с утра между шестым и седьмым зубами, и ей сразу полегчало. Она покосилась на Верену, на лице которой застыла зеленая кашица. Вообще-то трудно было понять, жива девушка или нет — не лицо, а посмертная маска Шрека.

Дверь бесшумно раздвинулась, вошла симпатичная докторша и покопалась в компьютере. Зал наполнился озоном.

— Я помню этот запах с детства… — заговорила Ядя, вся, извиваясь (жгло очень даже как).

— После грозы. Когда-то такие бывали грозы… Как громыхнет, можно было со страху в штаны наделать…

Молчит, никакой реакции. Черт, может, Верена и в самом деле концы отдала? Или обиделась насмерть?.. Ну да, обиделась… Надо было попридержать язык. «Жизнь анорексички проходит в вечном страхе, и ни на что другое уже нет сил…» — вспомнила Ядя свои слова. Зря, конечно… Ей ли не знать, как уязвимо самолюбие человека, пытающегося одолеть наваждение, связанное с едой. Булимия, анорексия — какая разница? В обоих случаях человек саморазрушает себя. И про одиночество она зря сказала…

— Извини… Я не имела права так говорить, прости меня. У меня еще больше заморочек, чем у тебя…

Ядя привстала, и камни с грохотом посыпались на пол. Верена молчала, правда, с ее лицом происходило нечто странное. Сначала по нему пошли мелкие трещинки, затем скорлупа из морской глины раскололась, и Ядя увидела незнакомую женщину. Она даже испугалась, что спутала Верену с кем-то другим, но это была Верена. Только без макияжа.

— Я очень одинока, — неожиданно призналась танцовщица. — Похоже, я уже не сумею ни с кем связать свою жизнь навсегда. Мы с Циприаном были вместе так долго, слишком долго… Перегорели. Моя мама мне все время повторяла, что после стольких лет нужно либо жениться, либо расстаться. — Она бросила на Ядю грустный взгляд. — У вас впереди самый прекрасный период. Сейчас еще все может быть «навсегда».

В зале внезапно стало темно и холодно. Ядя закрыла глаза, а когда открыла, Верена весело произнесла:

— Ладно, не будь идиоткой… нагрузила я тебя?

И хотя она улыбалась, видно было, что ей совсем невесело.

9

Циприан стоял на красном ковре у входа и курил. Он повернулся к репортерам более выгодной правой стороной и снисходительно позволил всего себя обфотографировать. За барьерами собралась небольшая толпа визгливых женщин. Он помахал им рукой. Интересно, эти пройдохи, спецы по маркетингу, платят им за весь этот цирк? И почем трудодень? Ну, просто полный отпад, что люди могут вконец задвинуться на ком-то. Хотя Циприан и любил славу, но что-то его в этом настораживало. Сам он не стал бы ни от кого фанатеть, а тем более от себя.

Он отдавал себе отчет, что премьера новой романтической комедии соберет всех, кто в состоянии добраться до кинотеатра, только совсем уж немощные останутся дома. «В конечном счете, это не раздача «Оскаров», но все равно приятно», — подумал он, получив именное приглашение. Правда, одновременно его уведомили, что на просмотр следует прибыть чуть-чуть раньше. Ну, это понятно… Непосредственно перед премьерой красная дорожка должна быть в распоряжении самых высококалорийных сливок польского кинематографа и шоу-бизнеса.

Затушив сигарету, Циприан вспомнил, как он пытался пройти несколько кастингов, чтобы попасть в сериал. Втайне он подумывал об актерской карьере. Даже больше — о специально написанной для него роли. Он мог бы создать глубокий, полный внутреннего драматизма образ… К сожалению, ему говорили, что каждый актер может быть танцором, а вот наоборот… Циприан немного ослабил тугой воротничок. Да, не вышло из него актера, это так.

В бледно-розовой сорочке и костюме пепельного цвета (он принес портному фотографию Джорджа Клуни и велел передрать фасончик) Циприан выглядел вполне презентабельно. Правда, глазурь малость пообсыпалась и начинка уже не та, но он еще вполне и вполне. Срок годности Циприана Влодарчика истечет, надо думать, лет через пятнадцать — двадцать. Чего нельзя сказать о многих мужчинах, ведущих за руку полуобнаженных девиц в возрасте своих внучек.

Вокруг суетились фоторепортеры. Их проворство всегда приводило Циприана в изумление. «Черт побери, — подумал он. — Да они, должно быть, в прошлом циркачи». Папарацци щелкали затворами, борясь за лучший кадр, и при этом не выпускали из рук рюмки с аперитивом или тарелки с закуской!

На тротуар въехал очередной лимузин и изрыгнул из своего роскошного чрева столь же роскошную актрису (самая дорогая клиника пластической хирургии) в сопровождении известного политика. «Ну, теперь они точно поубивают друг друга. У него же есть жена», — вспомнил Циприан последнюю светскую сплетню и сделал два шага вперед. Может, ему тоже удастся попасть в кадр?

Пулеметные очереди вспышек ослепляли, и он нацепил на нос свои культовые темные очки. В восьмидесятые годы такие носил Траволта. Циприан жить без них не мог, как фанатичные католики — без вина для причастия. Конечно, вид в этих очочках у него немного пошловатый, ну и что? По крайней мере, у него есть свой стиль, а все эти звездуны стригутся у одного парикмахера и одеваются у одного стилиста.

Тем временем на ковре уже терзали новую жертву. Она вызвала живой интерес, потому что прятала лицо… за золотой венецианской маской! Высокие, почти солдатские ботинки контрастировали с пикантным разрезом на фисташковом платье. Циприан едва не подавился мятным леденцом, который сосал (вместо сигарет он всегда имел при себе освежающее драже). Bay, да эта женщина отлично придумала… Но что-то будто бы… Он где-то уже видел эти ботинки… Ядька?! Ну надо же, эта штучка не перестает его удивлять!

Циприан мгновенно выпятил грудь, подтянул ягодицы и двинулся под перекрестный огонь вспышек. Поцелуй, еще поцелуй, объятие — не забывая при этом о ракурсе. Если на фотках опять будет виден этот чертов желвак за носом, он, наверное, застрелится!

Пара выстояла положенные две минуты и, почувствовав за спиной горячее дыхание следующих селебрити, направилась в кинозал, потягивая из высоких бокалов фирменное шампанское. Ядя с утра ничего не ела, и вероятность, что она скоро окосеет, была велика. До сих пор состояние легкого опьянения у женщин было Циприану только на Руку. Оно помогало ему быстро и эффективно доводить знакомство до интимного финала. Со всеми — только не с Ядей. Она уже не раз заставляла его убедиться… хм… в своей нестандартности. Циприан никогда не знал, что она выкинет в следующую минуту. Но он помнил, что ей здорово ударяет в голову, и поэтому следил, чтобы она не перебрала.

И она не перебрала. Ядя немного расслабилась и наконец почувствовала себя комфортно. Она с трудом переносила популярность. Карнавальная маска (как ей казалось, отличный ход, чтобы спрятаться) только привлекла внимание папарацци. Слава богу, Циприан появился в самый подходящий момент и помог ей пережить излишнее внимание к собственной персоне.

Романтическая комедия, как ей показалось, ничего особенного собой не представляла. Страшно затянутая, с сюжетными неувязками и до того слащавыми диалогами, что за каждым словом слышался шелест страниц дешевого любовного романа. Главные герои, само собой разумеется, молоды и красивы, ну и богаты до безобразия. «Все, кроме достоверности», — подумала Ядя, ерзая в кресле. Время от времени она отрывала взгляд от экрана и косилась на Циприана. А он сегодня отлично выглядит… Никогда раньше она бы не подумала, что ей может понравиться тип в розовой рубашке и что ей будет так приятно смотреть с ним идиотскую комедию.

Когда фильм подошел к концу, она вздохнула с облегчением. В зале раздался жидкий всплеск аплодисментов, и, прежде чем главные герои закончили целоваться под дождем, публика стала двигаться к выходу. Ядя немного удивилась учтивым хлопкам, но Циприан объяснил, что они связаны скорее со щедростью продюсера, который пригласил всех на банкет.

Но с банкетом им не очень повезло — со столов по большей части все уже было сметено. Остались только пестрые пирамиды из цветов (к сожалению, несъедобных) и блюда, вид которых вызывал подозрение. Пока они стояли с пустыми тарелками, раздумывая, стоит ли рискнуть попробовать мини-рулетики с глазами наверху, в Циприана вцепилась какая-то дама с килограммом золота в одних только ушах.

— Ах, дорогой мой! Как давно я тебя не видела! Ты знаешь, я обставила свой маленький домик на Капри. Всего лишь тринадцать спален, так что работы было не слишком много. Ты должен меня обязательно навестить!

Одарив его томным взглядом, она уплыла, покачивая бедрами.

— Кто это? — изумилась Ядя.

— Понятия не имею… — Циприан явно был обескуражен. Выковыряв из рулетика несъедобный орган зрения, он осторожно откусил. — Хм… вкусно… — Прихватив с собой все блюдо, он потащил Ядю к открытому окну. — Знаешь, по сути дела это и неважно. Здесь так принято. Сегодня пьешь с кем-то, а завтра его и не вспомнишь. Самое главное — произвести впечатление, что ты на дружеской ноге со всеми. Тогда твоя котировка резко возрастает…

Они стояли в сторонке, непринужденно болтая, и им было, в общем-то хорошо, пока проходивший мимо сильно поддатый Молодой не пошутил:

— Ооо… неужто наш доморощенный Ромео со своей Джульеттой? Ой, смотрите, как бы не проткнул вас Амур!

Ядя окинула взглядом банкетный стол. В животе сильно урчало, и она с удовольствием съела бы еще что-нибудь. Канапе из французского вонючего сыра с виноградом уже кончились. Ее внимание привлек гигантский кораллово-красный омар. Он лежал на высоченной горе льда, и никто из присутствующих не отважился нарушить искусной конструкции. И, кроме того, как такое есть?

Оценив свои силы, Ядя решила рискнуть. Но когда она уже нацелилась на рака-переростка, над ухом прозвучало:

— Можно вас сфотографировать? Это будет прекрасный снимок… — Не дожидаясь ответа, молодой человек с профессиональной камерой в руках потащил ее в другое помещение.

Там в огромном кресле в стиле рококо сидел спонсор сегодняшней обжираловки. Он был поклонником «Танцев до упаду» и пожелал запечатлеть себя с участниками программы. Правда, он уже так захорошел, что, подсунь ему мартышек из цирка, он бы не заметил подмены.


Тем временем фотограф суетливо и бестолково компоновал кадр.

— Да-да, вы за шефом, по центру, — скомандовал он Молодому. — А вы, — обратился он к Яде и Верене, — с обеих сторон, головки немного набок и на меня. Отлично! Идеальная симметрия и одни VIP-персоны!

Он уже собирался нажать на кнопку, как вдруг рядом с Ядей встал улыбающийся Циприан.

— Вы можете отойти? Я уже всех расставил для съемки, — разозлился фотограф.

Повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь отрыжкой Молодого. «Господи, ну почему я нервничаю так? Мне-то, какое дело?», — подумала Ядя и услышала собственный голос:

— Я фотографируюсь только в комплекте с Циприаном. Особенно сейчас, когда жена… — она назвала имя известного политика, — настояла, чтобы он лично давал ей уроки танца…

Это был блеф, но он сработал. Фотограф моментально утратил интерес ко всем остальным и занялся только Циприаном с Ядей. Пока он щелкал, продюсер заснул. Молодой был в бешенстве. Все его карты были спутан.

Через несколько минут фотосессия закончилась, и Ядя смогла, наконец, отправиться к омару. Она смело сняла его с горы льда. Но омар оказался скользкий — раз, и он уже лежит на полу, а вслед за ним рассыпалась и ледяная пирамида.

На шум из сервировочной вышел шеф-повар.

— Мать честная, мне его утром специально доставили из Марселя, — сокрушенно схватился он за голову.

Но самое плохое было впереди. Молодой и не думал спускать Яде обиду. Постучав ложечкой по бокалу, он с театральной улыбочкой произнес:

— Если всю жизнь имеешь дело только с хот-догами, разве с омаром справиться… Здесь за углом наверняка есть какая-нибудь забегаловка, почему бы вам туда не сходить?

Собравшиеся сдержанно заулыбались. А через минуту они уже хохотали во все горло, потому что Циприан подошел к оратору, профессионально выкрутил ему ухо и громко приказал:

— Чего же ты стоишь, олух? А ну гони за сосисками, и побыстрей! По одной для всех за мой счет!

«Мать честная! Ну, прямо-таки рыцарь!» — подумала Ядя не без иронии.

Во время очередных съемок пришло страшное известие. Мобильник режиссера зазвонил как раз в тот момент, когда снимали нервный срыв физика-ядерщика (дубль два). Он несколько секунд слушал внимательно, затем побледнел, уронил с носа очки и весь согнулся, будто ему дали под дых. Ужас в близоруких глазах нарастал с каждой минутой.

— Вот и все… конец, — прошептал он. — На его наполовину лысом черепе запульсировала вздувшаяся жилка. — Была жизнь, и нет жизни…

— О боже! — замерла вся команда.

— Почтим минутой молчания! — моментально овладела ситуацией секретарша. — Почтим… почтим… — Она сделала паузу, ожидая подсказки. — Простите, а кто, собственно, умер?

Режиссер посмотрел на нее не вполне осознанно и взял бумажный платок, услужливо протянутый оператором:

— Каролик… Мой… хомячок.

В связи с героической кончиной Каролика, застрявшего в трубке пылесоса, весь коллектив до конца дня был свободен. Ядя с такой скоростью неслась по лестнице, что едва не свернула себе шею. И только в самом низу она разразилась непристойным смехом. Циприан и остальные заржали еще раньше, доказывая этим, что звезды и примкнувшие к ним телевизионщики исключительно мерзкие, инфицированные бездушием люди, которые ни во что не ставят… пушных зверьков.

Отсмеявшись, Ядя призналась, что всякий раз, когда кто-то отходит в мир иной, ее распирает глупый смех. Нет, в самом деле, и она не может с эти справиться. Поэтому любые похороны для нее — катастрофа, заканчивающаяся страшным скандалом.

— Это все из-за наших дурачеств в институте, — прорвало ее. — Были у нас парни из Музыкальной академии, и на всех мероприятиях, стоило им выпить, они пели один и тот же рефрен: «Пусть ангелов сонм твою душу возьмет, и из юдоли сей в небеса унесет…» Сначала в стиле heavy metal, потом в манере Джеймса Брауна, а уж когда ребята начинали копировать Кравчика[33], мы все просто писались от смеха. Ну и потом, уже на настоящих похоронах, как только я слышу первые слова, мне конец. Не могу сдержаться, потому что перед глазами все время стоят их идиотские морды. Наверное, придется написать в завещании, чтобы на моих похоронах, тьфу-тьфу-тьфу, не исполняли этого, а то ведь я из гроба, наверное, вывалюсь.

Колоритный анекдот из Ядиной жизни всем запал в душу, и тут пошло-поехало: стоя на перекрестке у студии, веселая гопкомпания начала горланить похоронный гимн, корчась от истерического смеха. Издали это напоминало безумный обряд какой-то секты. Когда наконец все разошлись, еще долго с разных сторон неслось «Ангелов сонмы».

Именно в тот день Циприан впервые проводил Ядю до самого Повислья, и с той поры делал это уже всегда. По дороге они заходили в невзрачную кондитерскую выпить шоколада с красным перцем или жасминового чаю. Кондитерская была совсем крохотная, в ней помещался только один столик с двумя стульчиками, словно специально поставленный для них. Но в этой тесноте была своя прелесть. Она сближала, настраивала на откровенность. Когда они зашли туда в первый раз, то просто сидели и молчали, лишь изредка обмениваясь изучающими взглядами. Это продолжалось так долго, что шоколад совершенно остыл. Ядя на миг забыла, что Циприан — жалкий придурок, а он упустил из виду, что именно таких баб он на дух не переваривает.

Постепенно скромная квартирка на Повислье превратилась в бурлящую тестостероном пещеру. У каждого из мужчин были свои цели. Самую четкую цель поставил перед собой Эдя. Он уже давно чувствовал, что его сердце, прежде похожее на смятый лоскуток, наполнено последней любовью. Ядя занимала все его мысли. Он думал о ней, даже когда занимался привоями фруктовых деревьев. Привои были нежные и капризные, и надо было, как следует укрыть деревья перед первыми заморозками. Должно быть, поэтому он упустил самое главное. Однажды вечером, взобравшись на чердак, он застал у нее этого телевизионного щеголя. В придачу Готя, малолетний предатель, показывал этому вертопраху самую лучшую модель виселицы с опускающейся платформой!

Эдя без сил рухнул на диван рядом с соперником. Натужно улыбаясь, он оценивал свои шансы на матримониальном ринге:

— искусственная челюсть;

— крашеные усы;

— волосы: давно и неправда;

— общая мускулатура в стадии атрофии;

— камни в почках и гипертония;

— эндопротез тазобедренного сустава;

— сексуальная активность по десятибалльной шкале: два (ну, если удачный день плюс виагра, то четыре).

Что тут скрывать, 7:0 в пользу Циприана. Но в душе Эдвард был боец. Он не сдастся и, пока его не покинет надежда, будет стоять до конца — по всем законам чести. А надо будет — вложит в боксерскую перчатку оловянный шарик, и — бац! — этого красавчика в зубы. Нечего тут сидеть и… нравиться!

А Циприан сидел… Мало того! Он сидел все чаще и все дольше на купленном в рассрочку диване! Ну не мог он долго выдержать перед своей суперсовременной плазменной панелью — сорок два дюйма, — что-то гнало его в мир. И лучше всего через парк, вдоль ограды, мимо пропахшей мочой станции «Повислье», перескакивая через три ступеньки, стук-стук. И вроде бы ничего такого не происходило, но, тем не менее, его как магнитом тянуло на этот обжитой чердачок. В убогой квартирке без домашнего кинотеатра, без джакузи и даже без нормального сортира (у Яди он был настолько маленький, что дверь не закрывалась, если присядешь с большими делами, а сикать приходилось на полусогнутых ногах, потому что иначе так трахнешься головой о потолок, что с него сыпалась штукатурка) он мог проводить часы и часы.

Ему нравилось смотреть, как Ядя стирает в крохотном умывальнике, либо гладит ребенку брюки на полу, либо… Да ему все нравилось.

Иногда ему казалось, что вся Ядина жизнь могла бы уместиться в спичечном коробке… этакая девочка со спичками, как в сказке Андерсена. Когда Циприан был маленький, он всегда плакал, слушая эту грустную историю. «Как холодно было в этот вечер…» — Уже в первых строках ощущалось что-то такое, что лишало надежды на счастливый конец. Бабушке не нравилось, что его внук такой плакса, и она хлестала его тряпкой, выбивая «дурь». Зачитанный том сказок по-прежнему стоял у него на полке, но он ни разу не заглянул в него со времен детства. И поэтому, когда Готя однажды попросил его почитать вслух «Дюймовочку», Циприан предпочел увести мальчика в кино — лишь бы быть подальше от всех этих переживаний.

Мультик разжег у них аппетит (они посмотрели «Рататуй» — невероятно смешной фильм о крысенке Реми, который оказался кулинарным гением).

— Пойдем поедим суши, — предложил Циприан, но, заметив испуганное лицо мальчика, с готовностью предложил другое: — Ладно, можно и в «Макдоналдс». Что тебе больше нравится? БигМаки, чизбургеры, наггетсы с соусом?

Глаза мальчика все больше округлялись, щеки краснели.

— Спокойно, можем съесть и более полезную жратву, если для тебя это так важно… Эй, парень, говори, в чем дело, а то сейчас у меня получишь. — Циприан не умел обращаться с детьми.

— Пии…?

— Писать.

Когда они уже стояли у писсуара, чтобы позволить физиологии совершить то, что должно было произойти, Циприан подумал: «Почему, черт подери, в таких местах нет общедоступных инструкций по обслуживанию ребенка или по крайней мере специализированного сервисного центра? Или скажем…»

— Ну я же не могу… — застонал Готя. Он так крепко зажал причинное место, что Циприан был уверен: еще секунда, и весь туалет будет залит мощным гейзером.

— Парень, а ну сикай, а то беды не оберешься. По-дружески тебя предупреждаю.

— Мама говорила, что нельзя ни при ком вынимать письку, что бы ни случилось… — Последние слова вырвались у мальчика уже с плачем, и Циприан не придумал ничего лучшего, чем затолкать его в кабинку.

Пока ребенок справлял нужду, танцор поклялся, что впредь будет держаться подальше от женщин с детьми, от мужчин с детьми… и что если в его жизни появится какой-нибудь ребенок, он, не задумываясь, плюнет себе в лицо.

Через четверть часа оба, уже умиротворенные, зашли в суши-бар. На всякий случай Циприан выбрал не пафосное место — ему хотелось избежать удивленных взглядов и ненужных комментариев. Весело стало с первых же минут, потому что для начала Готя залпом выпил имбирную воду, которую подают для протирания рук. Затем он бросил в живописный прудик с рыбками два шарика васаби. Из-за этого сотрудникам ресторана пришлось немедленно поменять воду. К сожалению, пара-тройка рыбешек, наглотавшихся острой приправы, уже плавали кверху брюхом. Циприан не сомневался, что их стоимость впишут ему в счет. Тем не менее он решил не портить себе настроение, тем более что Готя был в восторге. Мальчик бегал по бамбуковому мостику, попытался сорвать водяную лилию (при этом он чуть не свалился в водоем), бесцеремонно задул ароматические свечи на соседнем столике и угомонился только тогда, когда из кухни выглянул шеф-повар с большим разделочным ножом в руке.

Циприан вдруг ощутил необыкновенную легкость. Глядя на Готю, он вспомнил себя, каким был… много лет назад. Только суши тогда не было, и наслаждаться сырой рыбой никому бы и в голову не пришло.

Случайно посмотрев в окно, он чуть не подавился нори. На парковке у суши-бара стояла Верена. В узких черных брючках и кожаной красной курточке до талии, она выглядела так, что либидо Циприана мгновенно напряглось. Верена была не одна. Рядом с ней крутился какой-то холеный тип, от которого просто несло деньгами. Циприан почувствовал укол ревности. Вот ведь странная вещь, они с Вереной вроде уже не вместе, но…

Вот именно — НО!!! Кто это, к черту? И почему он так интимно прижимается к ней, когда говорит? И с какой стати она смеется, будто ее окружают мальчики из Monty Python[34], а не этот расфуфыренный индюк? Ну уж нет!

Циприан вскочил, забыв о том, что только что собирался сделать замечание Готе, который усердно выковыривал из ролов зернышки риса и бросал их в заварочный чайник.

Спустя минуту внимание Готи было полностью поглощено сценой, разыгрывающейся на парковке. Вначале все трое — Циприан, Верена и незнакомый ему мужчина — разговаривали. Потом они стали размахивать руками. Затем незнакомый мужчина вдарил головой в живот Циприана. Циприан согнулся пополам, а те двое, уехали на шикарной машине, кажется на «ягуаре».

Готе казалось, что он смотрит фильм, но когда Циприан пришел в себя и в ярости направился к своей «мазде» (по законам жанра должна была состояться погоня), мальчик стремглав выбежал из бара и почти бросился на капот. Усаживаясь в автомобиль, он успел сделать нос официанту, выскочившему из бара со счетом в руках.

Погони, однако, не состоялось — «ягуар» давно уже скрылся из виду. Искоса взглянув на расстроенного Циприана, Готя счел за лучшее помолчать. Так, в молчании, они и доехали до самого дома.


С некоторых пор в нем вызревал замысел — смелый и дерзкий. От одной мысли, что его удастся осуществить, Циприана начинало трясти от возбуждения и… страха. Так, наверное, бывает с маленьким ребенком, который тянется ручонкой к кастрюле с кипящей водой: мама говорила, что нельзя, а все равно хочется потянуть ее на себя.

После трех обязательных танцев (танго, английского вальса и румбы) участники должны были продемонстрировать номер по выбору. Они с Ядей решили, что это будет ча-ча-ча. На репетициях получалось в целом неплохо, но… все равно не то. В глубине души Циприан мечтал совсем о другом. Мечтал — и не мог сказать об этом Яде, не находил слов. Он боялся, что она его не поймет, поднимет на смех. Поэтому сейчас, чтоб отвлечься от дурных мыслей, он сосредоточился на говяжьем фарше, минуту назад принесенном из углового гастронома. Фарш лежал на столе, ожидая своего звездного часа. На кухне Циприан был полный профан, но сейчас он взывал к дремлющему кулинарному инстинкту. Он пригласил на обед Ядю и Густава, и перед ними не хотелось ударить лицом в грязь.

Переложив фарш в миску, Циприан посыпал его солью, перцем и майораном. Затем вбил сырое яйцо — его едва не стошнило при виде белка — и задумчиво повертел в руках пресс для чеснока. Чеснок, конечно, опасная штука, но он же не собирается целоваться! Всего-навсего дружеский ужин, и только… Воодушевленный этой мыслью, он выдавил зубчик, потом еще два.

Ладно, с фаршем, кажется, все, но на очереди было кое-что посерьезнее. Сколько добавить муки? Пшеничной или картофельного крахмала? Циприан покопался в памяти, пытаясь разложить на составляющие восхитительный вкус из детства. Не может же он вот так, после стольких лет редких контактов, позвонить маме и спросить, как готовить картачи — клецки, начиненные мясом! Закрыв глаза, Циприан мгновенно представил огромное блюдо, а на нем — плавающие в масле, облепленные румяными шкварками вкуснейшие штучки. Отогнав видение, он вытер руки о фартук и поплелся к компьютеру, чтобы просмотреть сайты, посвященные польской кухне.

На часах было без пяти четыре. Уже в лифте Ядя поправила на Готе выходной костюмчик, извлеченный накануне со дна старого чемодана. Задравшийся кончик черного бархатного воротничка никак не хотел лежать ровно, и мальчик выглядел как восьмой ребенок дворника, донашивающий одежду за старшими братьями. На Яде было малиновое платье и нитка крупных стеклянных бус, которые при каждом движении тревожно позвякивали. Она чувствовала себя по-дурацки. Бусы раздражали ее; всю дорогу она почему-то вспоминала дешевые шторки для дверных проемов. В семидесятых они были очень модными, и Ядя просто бредила ими. Но в доме тети на дверях висела цветная клеенка, порезанная соломкой…

Циприан открыл им, прежде чем зазвонил звонок. В фартуке с мухоморами он выглядел прикольно. Кончик носа у него был белый, словно танцор только что нюхал контрабандный кокаин. Но это была всего лишь мука.

Встречая гостей, Циприан смущенно улыбался, не зная, куда деть руки, до локтя испачканные какой-то темноватой массой.

— Я сейчас, — сказал он и скрылся в ванной.

Из глубины квартиры, необъятной, как дворец польских королей, лилась успокаивающая музыка в стиле диско. Ядю охватили сентиментальные чувства. Под андрогинные завывания «Вее Gees» она поплыла к роскошной софе, большей, чем весь ее чердак. Тем временем Готя осматривал квартиру с первобытным блеском в глазах. Время от времени раздавался терпеливый голос Циприана, вводившего мальчика в волшебный мир современной цивилизации. Заинтригованная восторженными возгласами, Ядя прошла в кухню, чтобы оценить в полной мере:

— индукционную панель, на которой под воздействием магнитного поля вода закипала за нескольких секунд; плита при этом оставалась такой холодной, что на ней можно было заниматься сексом;

— однокамерную духовку, позволяющую одновременно печь ванильный пирог и готовить вонючую треску; запахи при этом не смешивались, так как подаваемый инфракрасными лучами воздух циркулировал по специальным желобам;

— холодильник с двумя дверцами, в котором продукты обрабатывались ионами серебра, дабы продлить их сохранность и предотвратить порчу.

Именно у холодильника на Ядю снизошло озарение, почему Циприан так молодо выглядит. Ведь это лучше любой кислородной камеры! Будь у нее такой агрегат, она бы сидела в нем днем и ночью, молодея не по дням, а по часам.

В ванной комнате, кроме джакузи, на нее произвела впечатление стиральная машина, которая умела сушить и гладить.

Подошедший Циприан объяснил, что вся домашняя техника выполнена по новейшей технологии fuzzy logic, а дизайн проектировал известный японский художник, в силу чего его, Циприана, беззаботная жизнь отягощена двумя крупными кредитами, которые не дают ему спокойно спать.

Чтобы переварить впечатления, Яде необходимо было зайти в туалет. Поднявшись с изящного унитаза, она стала искать кнопку слива. Увы, на идеально гладких красно-мраморных стенах таковой не обнаружилось, а на резервуаре с водой равнодушно светился один только маленький красный индикатор. Ядя дотронулась до него в полной уверенности, что сейчас ее шибанет током. Но ничего такого не произошло, а в фаянсовой раковине по-прежнему стояла желтоватая жидкость. Даже в навороченном доме Ули не было таких чудес, и Ядя запаниковала. Черт бы побрал, какой-то кошмар! Когда она уже готова была расплакаться от отчаяния, Циприан постучал в толстую, из матового стекла, дверь:

— Извини, я пульт от сливного бачка забыл положить. Ты не представляешь, что я пережил, когда он куда-то задевался! Три дня воду не мог спустить, пока не приехали из сервисного центра. Эта техника нас когда-нибудь прикончит…

В столовой они уселись за деревянный стол оттенка теплого кедра. Клецки пахли умопомрачительно. Вначале Ядя была уверена, что их доставила какая-то фирма, развозящая ресторанную еду, но чудовищный бедлам на кухне не оставлял никаких сомнений, что к клецкам приложил руку сам хозяин.

Готя отправил в рот первый картач, выпучив глаза, проглотил его и, слизывая с подбородка стекающий жир, сказал:

— Мняяям… настоящее римское пиршество! Интересно, нас так же, как патрициев, будет рвать от обжорства?

Ядя бросила на сына укоризненный взгляд. Вот всегда что-нибудь ляпнет! Но Готин вопрос был вполне логичен, потому что еда была не только вкусной, но и… трудноусваиваемой.

Когда с блюда исчезла последняя румяная шкварка, Готя громко рыгнул, а вслед за ним Циприан. Все прыснули со смеху. Ядя подумала, что человек все-таки — тайна из тайн, и поклялась в душе никогда впредь не оценивать людей чересчур поспешно. Когда они шли на этот ужин, она была уверена, что Циприан подаст на стол инжир, запеченный в стеблях лимонной травы, а главным блюдом будет фотография курицы гриль в глянцевом альбоме Найджеллы Лоусон[35]. Между тем сейчас она сидела, переполненная картофельно-мясным счастьем, и испытывала такую благодарность к Циприану, что решила приготовить десерт — специально для Циприана. Готя взвизгнул от радости, потому что из-за отсутствия духовки у них дома возможность полакомиться любимой сладостью выдавалась нечасто. Речь шла о волшебном пироге под названием брауни — плотном, шоколадном, влажном внутри, с хрустящей корочкой, пахнущем пряностями и ромом.

Шоколад с маслом медленно плавился в кастрюльке, распространяя райский аромат. Циприан запустил миксер и по приказу Яди взбил яйца с сахаром и мукой. В этом совместном приготовлении десерта было что-то необычайно приятное. К тому же Ядя внесла свой посильный вклад в невообразимый кавардак на кухне.

Через пятнадцать минут они, все трое, чуть ли не плакали от наслаждения, склонившись над сказочной, тающей во рту темно-коричневой массой. Циприан подумал, что это удовольствие сопоставимо разве что с поклонением публики. Единственным дискомфортом было осознание того, что за пару часов они с Ядей слупили недельную дозу калорий. И, вероятно под воздействием этих самых лишних калорий, Циприан наконец принял решение. Он включил мальчику компьютер, позволив ему покопаться в необъятных ресурсах информации на тему крепостей, фортификаций и жестоких методов пыток, а сам схватил Ядю за руку и увлек ее в глубь квартиры.

Когда он открыл дверь спальни, у Яди подкосились ноги. Господи Иисусе! Теперь они будут заниматься сексом? Тысяча мыслей вертелась у нее в голове: начиная с белья — в каком она сегодня? — и кончая сомнениями, хорош ли будет Циприан в роли отца Готи, когда они поженятся.

Заметив, что Ядя в панике, притаившийся в душе Циприана мачо почувствовал легкую злость. Нет, он привык не к такой реакции со стороны женщин. Однако он быстро взял себя в руки и подтолкнул Ядю к кровати. Ядя плюхнулась на мягкие подушки и стала лихорадочно искать взглядом что-нибудь для самообороны, однако в спальне, обставленной по принципу минимализма, не было ничего подходящего. Разве что портреты Траволты, висящие на одной из стен…

Когда Циприан опустился на колени в непосредственной близости от нее, Ядя, не дожидаясь дальнейшего развития событий, сорвала с себя бусы и быстро набросила ему на шею, готовая в случае чего задушить этого гада. У нее, правда, давно уже не было мужчины, но это еще не повод, чтобы отдаваться вот так легко. Нет, она не позволит себя изнасиловать!

Циприан начал задыхаться и буквально в последний момент исхитрился нажать маленькую кнопку возле ночника. С потолка бесшумно опустился киноэкран, и заинтригованная Ядя немного ослабила хватку.

— Ты меня чуть не задушила, — прохрипел Циприан, держась за горло и растирая покрасневшее место. — Я всего лишь хотел тебе показать, хррр… свой… хррр… любимый фильм!

Яде стало не по себе. Так, значит, он не хотел завладеть ею ни силой, ни каким-либо другим, более приятным способом? Ну и ладно, он не в ее вкусе…

Она поправила одежду и посмотрела на Циприана недоверчиво:

— Фильм? Но это не какое-то там порно?

— Да ты что, афродизиаков, что ли, объелась? Один секс у тебя в голове! Нормальный фильм я хочу тебе запустить. Этакая… житейская история.

В течение последующих двух часов Ядя не столько смотрела фильм, сколько наблюдала за неугасающим огоньком в глазах Циприана, а когда наконец, после многократных повторов некоторых кусков, «Криминальное чтиво» подошло к концу и из уст Циприана полилась красочная повесть о причудливых перипетиях судьбы голливудского актера, она и вовсе растрогалась.

Было уже совсем поздно, когда Циприан все-таки набрался смелости и спросил:

— Ты… станцуешь со мной этот твист?

— Как Ума с Джоном?

Ядя отдавала себе отчет, что сейчас перед ней совершенно беззащитная улиточка, которая выползла из своей скорлупы, и лишь от нее, Яди, зависит, чтобы никто эту улитку не растоптал.

— Эх, была не была! — рассмеялась она. А Циприана охватила настоящая паника, потому что… ему никогда еще не было так хорошо.

— Умоляю тебя, ты должна быть! Я полгода добивалась приезда Мануэля, и когда, наконец, мне удалось согласовать сроки, но, главное, накопить бонусы на льготный авиабилет для него, наступила почти зима! Я действительно не представляю, как выкопаю теперь в земле эту чертову сауну!

Сарра рыдала в телефонную трубку, и Ядя впервые почувствовала, что ее всегда готовая смириться с судьбой жизнерадостная подруга не справляется с ситуацией. Правда, и ситуация была нестандартная.

В своей сельской глухомани Сарра исполняла обязанности местной колдуньи, предоставляя населению услуги в сфере медитации и релакса. К сожалению, вскоре выяснилось, что в государственном реестре такого рода деятельность отсутствует, поэтому заботливая чиновница посоветовала Сарре зарегистрировать парикмахерско-косметический салон с массажем. По мнению сановной дамы, именно это было ближе всего к выбранной Саррой области. С той минуты жизнь Сарры кардинально изменилась. День и ночь ее отшельническую пустынь осаждали табуны жеребцов, жаждущих самых разнузданных утех. Все были уверены, что под видом салона она содержит бордель. Ажиотаж немного спал, когда для освящения помещений был приглашен приходской ксёндз. Интересно, сказала ли ему Сарра, что она уже много лет антиклерикалка и убежденная буддистка? Так или иначе, теперь она могла уже относительно спокойно возделывать свой духовный сад, хотя — разумеется — под любопытствующим оком всей деревни. И вот как раз настал тот великий день: ей удалось пригласить в Польшу известного мексиканского шамана Мануэля, знатока древнеиндийского обряда Sweet Lodge, что в переводе означало «Шатер потов». Это был особый ритуал очищения. Смельчаки экстремалы залезали вместе с духовным учителем в выкопанную в земле яму и там, в жарком паре, поднимающемся от раскаленных камней, отдавали миру все свои фрустрации, токсины и страхи. Ядя не могла отказать подруге.

— Дорогая, я не прощу себе, если все эти колдовские штучки пройдут мимо меня, — развеселилась она. — Надеюсь, Мануэль — нормальный псих и при нем можно пить алкоголь?

— Да ты что, ни в коем случае нельзя надираться! Это серьезная процедура! Мы будем общаться с духами земли! — Сарра по-настоящему была возмущена. — Ах да. Захвати с собой этого своего пижона. Нам понадобится помощь, чтобы выкопать яму.

Ядя подумала, что Циприана трудно представить с лопатой в руках, но решила избавить Сарру от подробностей.

Как ни странно, Циприан откликнулся с большим энтузиазмом. В пятницу они загрузились в большую Улину машину и поехали в окрестности Варшавы.

— Интересно, а он сексуальный? — размышляла вслух мать троих детей.

Впрочем, детей она оставила дома. Роман, ее муж, из последней командировки вернулся на день позже, чем ожидалось, и был подвергнут суровому наказанию: следить за своим разновозрастным потомством. Трудно было сказать, кому от этого больше не повезло — ему или детям.

Уля, почувствовав свободу, вела себя настолько фривольно, что Ядя с тревогой покосилась на Густава, но тот был с головой поглощен постижением науки выдувания шариков из жвачки. Мастером в этом виде спорта был Циприан. Очень скоро оба покрылись липкими нитями изжеванной резинки, но Ядя и не думала возмущаться. Ее сердце захлестнула волна нежности, она даже поймала себя на том, что ей все больше нравится этот напыщенный придурок. И что она готова ему простить многое, потому что Готя сейчас покатывается со смеху, а это бывает так редко.

Когда машина подъехала к камню с надписью «Конец света» (здесь начинались владения Сарры), было уже совсем темно. Они вылезли из машины, пытаясь разглядеть во мраке хоть что-нибудь. Где-то поблизости был «экологически чистый» пруд, гордость Сарры. В данную минуту он напоминал о себе невыносимой вонью разлагающихся водорослей.

Ядя прошла к дому, поднялась на крыльцо и покопалась в старом садовом горшке с засохшей туей. В горшке лежал ключ. Сарры дома не было — она поехала в Варшаву встречать Мануэля и его петуха. Якобы из них двоих этот диковинный киви-киви[36] был даже в большей мере шаманом, и мексиканец не мог без него шагу ступить. Сарра предупредила подруг, что Мануэль считает птицу своим реинкарнированным предком и требует к петуху уважительного отношения.

Несмотря на поздний час, они взялись копать яму, в которой завтра утром должна была пройти целительная процедура очищения. На задах дома, неподалеку от рощицы, состоящей из шести чахлых березок, их поджидали лопаты, ведра и кирки.

— Можно подумать, мы здесь заметаем следы какого-то грязного дела и закапываем труп, — буркнула себе под нос Уля, отхлебывая из фляги. — Хотите? — протянула она металлический сосуд Циприану.

Циприан и Ядя сделали по большому глотку.

— Вам, наверное, не знаю даже… спираль какую-нибудь надо вставить, чтобы пить перестали, — проворчал заскучавший Готя, ковыряясь палочкой в кучке грязи.

Все вдруг насупились и стали дружно объяснять ребенку, что он сильно преувеличивает и его замечание неуместно.

К счастью, ноябрь заленился и не тронул землю морозцем, поэтому копать было относительно легко. Неподдающиеся участки, чтобы размягчить, поливали кипятком. Через два часа работа, однако, у всех уже сидела в печенках. Сарру и ее мексиканского колдуна поминали недобрым словом. Все трое мечтали лишь об одном, чтобы их оставили в покое вместе со всеми накопившимися токсинами.

— Все, хорош, — наконец скомандовала Уля. На всякий случай прикрыв выкопанную яму брезентом, они пошли спать.

У Сарры было шесть спален, и она заранее позволила им располагаться по своему усмотрению, велев оставить одну для Мануэля и его петуха. Все так устали, что, даже не умывшись, забрались с головой в спальные мешки (в доме было холодно, а топить не хотелось). Сквозь сон Ядя слышала, как приехала ее подруга с гостем. Однако восстановить силы после тяжелого физического труда им не удалось. В два часа ночи все собрались в кухне, разбуженные громким храпом шамана и пением его пернатого предка. Так они и встретили рассвет — за кухонным столом.

Утром в кухню вошел сияющий Мануэль. При виде шамана у Ули и Яди из рук выпали чайные ложки, которыми они ели прямо из банки падевый мед. В дверях стоял маленький босой бородач с черными кудряшками на голове и задиристым петухом на плече. Мексиканец был почти без зубов и без левого глаза. Он широко улыбнулся во весь свой беззубый рот, подошел к столу и засунул в банку с медом указательный палец с Широкой каемкой грязи под ногтем. Облизал его, он довольно причмокнул, а потом запечатлел на лбах всех присутствующих отеческий поцелуй.

На этом цирк не закончился. Ядя с ужасом наблюдала, как шаман вынул из кармана своей видавший виды одежды горсть странных зерен, разгрыз их единственным зубом, дал поклевать птице, а потом закинул остатки себе в рот.

Петух привел всех в замешательство. На смеси ломаного английского и испанского Мануэль предостерег всех — Тлалок необычайно обидчив. Имя Тлалок, пояснил он, означает ацтекского бога дождя, а также эпоху так называемого Третьего Солнца, когда на людей обрушилось бедствие в виде «огненного дождя». По древним колумбийским преданиям, в эту эпоху выжили только куры и индюки.

Пересилив себя, Ядя пообещала Тлалоку, что уже никогда не съест ни одного его сородича. Петух моргнул ей красным глазом, наклонил маленькую головку и захлопал окрашенными в ядовито-зеленый цвет крыльями.

«Боже мой, он мне не верит…» С этой минуты Ядя была убеждена, что Тлалок, или как там его, читает ее мысли. На всякий случай она пересела на диван поближе к Циприану, и тот непроизвольно обнял ее. Танцора явно забавляло все происходящее, и Ядя с облегчением вздохнула. До этого она опасалась, что, если и дальше пойдет в том же духе, Циприан примет их за банду психов и немедленно уедет. Но, похоже, она ошибалась. Циприан весело подмигнул ей и потянулся за гренкой.

После завтрака Мануэль приказал соорудить над ямой шалаш из еловых ветвей, после чего прогнал всех и занялся разжиганием магического огня.

Ровно в полдень, когда солнце стояло высоко на безоблачном небе, на пороге гостиной появился Тлалок и диким взглядом оглядел всех сидящих у камина. Повисло натянутое молчание.

— Что надо этой глупой курице? — спросила Уля.

Услышав это, Тлалок издал грозные клокочущие звуки, и перепуганная замужняя дама натянула на голову капюшон спортивной куртки.

— Что ни говорите, но это ненормально… — заключил Циприан.

Ненормальность была настолько очевидной, что на всех разом напал смех, с которым невозможно было справиться. Смеялись до тех пор, пока возле петуха не появился шаман, который по-испански отчитал Сарру.

— Он спрашивает, почему мы не послушались Тлалока и не пришли в яму…

— Мама, я не пойду ни в какую яму! Я не хочу умирать! — У Готи сдали нервы.

— Не волнуйся. — Сарра ласково погладила мальчика по щеке. — Ты останешься со мной на кухне.

— Как это? Ты не пойдешь?! — в один голос закричали девушки.

— Я не могу, у меня клаустрофобия. А кроме того, мне надо приготовить что-нибудь поесть.

Назревавшую перепалку в зародыше прервал шепелявый возглас:

— Rapido!

Уля, Ядя и Циприан, как загипнотизированные, безропотно зашагали к своему возрождению. Процессию возглавлял маленький босоногий человечек, а замыкал петух, присматривающий, чтобы никто не удрал по пути в кусты.

Вот и яма… Оставив надежду, что им хоть кто-то придет на выручку, все четверо спустились вниз. На дне под грудой камней теплился небольшой огонек, ноздри щекотал необычайный, немного дурманящий запах. Мануэль жестом попросил всех сесть, а затем положил каждому в рот кусочек чего-то мокрого, зеленого и слегка горьковатого. Сделав энергичное движение челюстями, он приказал жевать. Чавкнув разок-другой, Ядя почувствовала, как во рту у нее разбухает вязкая масса. Вскоре она ощутила разливающееся по телу приятное тепло, а гнилостный вкус уже не беспокоил так сильно. Мышцы расслабились, в голове все заколыхалось, как на волнах. В ритм певучих заклинаний Мануэля под опущенными веками поплыли разноцветные картины. Желтые пятна переходили в оранжевые, красные круги внезапно превращались в бирюзовые шаровые молнии. Ядя отчетливо ощутила в правой руке пульсирующую энергию. Она с трудом разлепила глаза и увидела Циприана — это он прикасался к ее ладони. В придачу на руке у нее выросла крохотная опунция[37]!

«Господи Иисусе, наверное, у меня полный улет», — успела подумать Ядя, прежде чем мысли вылетели у нее из головы через затейливую золотую дырочку. Собираясь сказать об этом Циприану, она повернулась, но вместо него увидела огромное красное сердце, которое сидело по-турецки и улыбалось ей, сверкая большими зубами.

Громко выпуская газы (единственное, что напоминало об очищении), Мануэль поливал раскаленные камни текилой. Алкогольно-физиологические испарения с шипением поднимались вверх. Обряд подошел к концу. «Посвященные» не только изрядно выпили (завершающий этап очищения), но и были одурманены пейотлем[38] — именно эту травку шаман так ловко засунул им в рот в самом начале.

Увидев глуповатое выражение лиц своих подруг и, главное, уловив аромат текилы, Сарра тотчас пожалела, что не приняла участие в обряде. Было бы куда лучше просидеть в этой яме, чем заниматься с Готей стряпней. Спина у нее болела, зато стол ломился от яств — ей хотелось уважить гостя национальными мексиканскими блюдами. Были и chile con came — острая фасоль с мясом, и pozole — густой суп со свининой, курятиной и кукурузой. Они исхитрились приготовить даже трудоемкие тортильяс[39] с разнообразными приправами.

Уже за столом Сарра пришла к выводу, что в мексиканской кухне можно обойтись без всего, за исключением зверски острого перчика. У поляков нутро горело и полыхало, глаза вылезали из орбит, а Мануэль подолгу пережевывал каждый кусок, изрядно сдабривая пищу халапеньо[40], да еще петуха угощал.

Циприан смотрел на шамана со все возрастающим восхищением. Внезапно он схватил с тарелки светло-зеленый стручок перца и засунул себе в рот.

— Мама дорогая! — воскликнула Ядя. — Да ты такой же идиот, как тот мужик, что поспорил с дружками: мол, отрежу себе голову механической пилой!

— И чем же это закончилось? — хихикая, поинтересовалась Уля.

— Как ни странно, он выиграл.

Циприану, признаться, льстило, что он стал объектом внимания женской половины стола. Кроме того, от перца ничего не случилось. Однако чуть погодя его лицо побагровело, а из горла вырвался нечленораздельный пугающий вскрик. Мануэль тут же выхватил из корзины большую бутылку с текилой и половину вылил танцору в рот. Из его объяснений следовало, что в такой ситуации ни в коем случае нельзя пить воду, поскольку она не гасит «адский огонь», а только усиливает его.

Когда на лице Циприана высохли слезы, все вдруг заметили, что куда-то внезапно подевался Готя.

— Боже, он наверняка утонул в пруду! — схватилась за сердце Ядя.

— Не бойся, там утонуть можно только по пьянке — вода и до колен не доходит, — успокоила ее Сарра, но сама вышла на крыльцо и обеспокоенно позвала мальчика. Ей ответило глухое эхо.

Циприана как будто что-то толкнуло. Он вдруг бросился в темноту, спотыкаясь и выплевывая куски непрожеванного хлеба.

Истерика у Яди не успела достичь апогея, потому что ее опередил Мануэль. Он рвал у себя на голове черные кудри и кричал по-испански, что петух тоже пропал.

Все заметались в хаотичных поисках. Уля, Ядя и Сарра то и дело натыкались друг на друга, что еще больше накалило обстановку.

Мануэль между тем почти перестал дышать.

— О боже… — прошептала перепуганная Сарра. — Надо что-то немедленно сделать, иначе он вернется на родину в оцинкованном ящике и на наши головы падут все проклятия мира…

Циприан шел на звуки, доносившиеся со стороны деревни. Добравшись до коровника, стоявшего на отшибе, он осторожно выглянул и… едва не лишился последних сил. Посредине двора над костром висел котелок с кипящей водой, а вокруг костра топтались трое местных подростков. Один из них держал за горло пытающегося вырваться Тлалока. Судя по всему, священный петух вот-вот должен был пережить очередную реинкарнацию. Двое ребят мутузили Густава. Циприан сделал глубокий вдох и с отборным матом на устах бросился в атаку. Ему удалось отбить Готю и даже отвести его к коровнику, чтобы мальчик отсиделся в темноте, пока он будет спасать петуха. Но тут у Циприана подвернулась нога, и он упал.

На проселочной дороге уже маячили огоньки фонариков. Первой до Готи добралась Ядя.

— Маленький мой, как ты? — всхлипнула она, ощупывая сына.

— Это все из-за меня, — прошептал он. — Я только хотел погулять с Тлалоком, а теперь они его убьют. Меня не успели, потому что прибежал Циприан…

— Ци… Тлалок? Где он? — занервничала Ядя.

— Там… — Мальчик мотнул головой в сторону двора. — Может, еще жив…

Поцеловав Готю, Ядя выбежала из темноты. Оголтелые подростки перебрасывали друг другу бедного петуха, как гандбольный мяч. После каждого перелета у птицы оставалось все меньше перьев. Циприан, прихрамывая на одну ногу, безуспешно пытался отбить мексиканского красавца. «Боже праведный, неужто он ногу вывихнул?! — подумала Ядя. — Если да, нам крышка. А ведь именно это выступление было для него таким важным…»

Испустив боевой клич, она в ярости кинулась в самую гущу. В течение нескольких минут в воздухе мелькали только руки и ноги. Тлалок душераздирающе кричал. Наконец из один из сорванцов вырвался, и исчез в темноте. Вскоре за ним последовал второй. Циприан и Ядя, тяжело дыша, держали за надорванный воротник третьего хулигана. Готя прижимал к себе полуживого Тлалока. У всех был такой вид, словно они побывали в грязевой лавине.

— Могли бы выкупить кочета, так нет… сразу с кулаками, — заныл подросток, потирая расквашенный нос.

— Ну ты и наглый, — зло прервал его Циприан. — Уаууу, как больно…

Ядя наклонилась и подняла брючину партнера. Щиколотка походила на спелую тыкву.

— Да…. хорошего мало.

— Из-за вас я внакладе, — канючил парень. — Остался с пустыми руками…

Внезапно в душе Циприана шевельнулась жалость. Он достал из куртки блокнот и размашисто расписался несколько раз:

— Держи. Это автографы. Может, удастся загнать их на аукционе в Интернете.

Ядя была сражена его великодушием, сражена насмерть. Она посмотрела на Циприана с нежностью, потом обняла его за талию, и они очень медленно поковыляли к дому Сарры.

Ленивые лучи осеннего солнца светлыми бликами ложились на шерстяную ткань. Циприан зевнул и поплотнее завернулся в пончо, подаренное ему забавным человечком из Мексики. На радостях, что все завершилось благополучно, шаман и Тлалока готов был отдать, но общими усилиями его удалось убедить, что Польша является центром мировой пандемии птичьего гриппа.

Около полудня, как обычно, в замке заскрежетал ключ, и в квартиру влетела запыхавшаяся Ядя; за ее спиной маячили Готя с толстухой Надей.

Циприан приподнялся и крикнул:

— Что у нас сегодня на обед? Я рыбу хочу.

— Мороженое, дядя Циприан, мороженое! — загалдела окружившая его детвора.

Надя прикончила французский батон, предназначавшийся для совместной трапезы, и с гордостью сказала:

— А о вас опять пишут в газетах! Бросив взгляд на Ядю, Циприан сразу понял: что-то не так.

— Читай. — Снимая пальто, она положила ему на колени свежий номер «Из первых рук». — Должно быть, увязался какой-нибудь папарацци…

Фотография представляла сидящего на веранде Циприана. Рядом в красном кружке — снятая вблизи его перебинтованная нога. Чтобы не оставалось сомнений, крупный заголовок гласил: «Он уже не будет танцевать!»

— Давай-ка что-нибудь придумаем, пока они там, в студии, не взбесились. — Ядя нервно рассовывала покупки по полкам холодильника.

Вернувшись в Варшаву, они в течение двух дней делали все возможное, чтобы сохранить травму в тайне. Перед конкурсом каждый из них подписывал обязательство, что будет избегать любых ситуаций, способных привести к телесным повреждениям. Если о случившемся станет известно, продюсер на основании договора имел право не только вышвырнуть Циприана из программы, но и потребовать возмещения убытков.

Ядю мучило чувство вины. Она должна была внимательнее смотреть за своим ребенком. Теперь из-за ее беспечности их могли отстранить от дальнейшего участия в конкурсе. Для нее — ничего страшного (если не думать о деньгах), а вот для Циприана… Циприану важно было танцевать, собственно, в этом заключалась вся его жизнь. Вот почему она вместе с подругами делала все возможное, чтобы он поскорее вернулся в норму.

Но не все было так гладко. Подавая Циприану еду, поправляя ему подушки, Ядя чувствовала, как ее строптивое ego переполняется презрением к этой покладистости. В душе у нее боролись два инстинкта: материнский и феминистский. Первый постоянно напоминал, что Циприан ради спасения Готи и Тлалока не пощадил своих драгоценных щиколоток. Второй… Да что там второй — вспомнив, как Циприан отбивал петуха, она отправляла свое феминистское ego куда подальше.

Что же касается Циприана, то ему даже нравилось, что он опять оказался в центре внимания. Он подумал, что совсем не против подольше вести образ жизни всеми опекаемого пенсионера.

Тем не менее, последние двое суток они усиленно репетировали. К счастью, твист был одним из немногих танцев, который не требует от танцоров непосредственного контакта, и Ядя могла упражняться самостоятельно. Вскоре на первые такты Чака Берри[41] она реагировала, как собака Павлова: энергично выбрасывая руки вперед, начинала вертеться на месте, а ее бедра, казалось, впадали в конвульсивный транс. Она поклялась в душе, что станцует по-настоящему страстно, как если бы была самой Умой Турман. И хотя до Умы ей не хватало а) двадцати сантиметров роста, б) полутора десятка пластических операций и в) нескольких миллионов долларов на банковском счету, Циприан был в восторге. До такой степени, что когда с ногой у него стало лучше, он пошел с ней на демонстрацию протеста под лозунгом «За доступность оплодотворения in vitro всем, а не только женщинам, состоящим в браке». Присутствующие чуть не писались от смеху, когда он с большим воодушевлением кричал: «По одному яичку на каждого гражданина страны!»

В жизнь Эдварда вновь вползло одиночество — появилось однажды на пороге, а потом бесцеремонно заняло его любимое кресло. Дни стали тянуться бесконечно долго, не помогала даже работа на приусадебном участке. Нет, Эдя по-прежнему ездил за город, несмотря на подступающие холода, но его вдруг все перестало радовать. Потерявшие листву деревца грустно торчали из земли, кое-как укрытые перед приближающейся зимой, а вокруг ствола недавно посаженной сливы — гордости Эди — сиротливо трепыхалась разорванная пленка. Единственное, что придавало ему силы, были дети, правда, они заходили все реже. Готя потерял интерес к сооружаемым сообща спичечным конструкциям и предпочитал проводить вечера на лестничной площадке с Надей. Наблюдая за ними через глазок, Эдя стал невольным свидетелем их первого поцелуя.

Сердце отставного полицейского заполнила такая бездонная пустота, что каждый звук из-за стены доставлял ему почти физическую боль. Эдя почти не видел Ядю и тосковал по ней. Она постоянно куда-то неслась, откуда-то возвращалась и снова куда-то бежала. Она становилась все красивее и… все более недосягаемой для него.

Услышав шаги, он, как обычно, прилип к глазку. В последнее время Эдя проводил возле двери все больше времени, хотя на лестничной площадке, кроме детских поцелуев Готи и Нади, мало что происходило. Однако на этот раз кровь сильнее ударила пенсионеру в голову. Не ожидая от себя такой прыти, он открыл дверь и чуть ли не силой затащил ошарашенного Циприана в квартиру.

— Разрешите… на одно слово… — Эдя пытался справиться с волнением, но ему это плохо удавалось. Чтобы выровнять дыхание, он с трудом заглатывал воздух.

Молодого мужчину непроизвольно передернуло. Этот ужасный запах… Запах квартиры старых людей: лекарства, пыль и… прошлое, запертое в тесных, как гроб, стенах.

— … вы только позабавитесь, все вы там такие, на этом телевидении. А ей не нужны встряски, хм… этого…

— О чем вы? — Циприану сделалось не по себе.

— Ребенок должен иметь хороший пример, ему нужен отец… — Эдя сыпал словами торопливо, сумбурно, словно боялся, что не успеет всего сказать. — Я апеллирую к вашей чести, я призываю вас к порядку!

Далеко не сразу Циприан сообразил в чем дело.

— Вы с ума сошли! — Он пытался пробраться к двери, но старик цепко держал его за лацканы кожаной куртки.

Когда Циприан увидел вблизи подкрашенные усы, его охватил странный ужас, он почувствовал, что начинает потеть. Оттолкнув старика, танцор выбежал на лестничную площадку. Эдя бросился за ним с криком:

— Я отдам тебе свой сад! Все фруктовые привои… только не трогай ее. Оставь ее в покое!

Ему ответил глухой стук двери внизу, а затем едва слышное пение Поломского на старом проигрывателе этажом ниже.

10

— Скажи ты, наконец, я больше не могу терпеть! Не выношу сюрпризы, всегда оказывается, что они не такие уж и приятные.

Ядя, точно ребенок, переминалась с ноги на ногу, глядя, как Циприан заталкивает в машину багаж. Рядом прыгал ликующий Готя:

— Ура, ура! Я сегодня в школу не пойду! Жаль, что мы не можем взять с собой Надю.

— Ее пришлось бы привязывать сверху к крыше. Не представляю, как мы поместимся втроем.

— Спокойно, у шефа все под контролем… — Циприан постучал пальцем по голове и скорчил одну из своих идиотских рож.

Ядя рассмеялась, хотя и не любила, когда он кривляется. Двухместная машина и вправду не тянула на семейный автомобиль.

Стояло свежее утро, деревья покрылись инеем. Все было какое-то сказочное, хотя и в будничных декорациях города. Проснувшись, Ядя сразу ощутила что-то особенное. Предчувствие какого-то мимолетного праздника, почти как в детстве… Два последних дня перед конкурсным выступлением они решили провести втроем, в неком таинственном месте, названия которого Циприан ни за что не хотел выдавать.

В конце концов, они с трудом разместились в машине, и «мазда» осторожно тронулась с места. Ядя окинула прощальным взглядом двор и подняла глаза к окнам. Этажом ниже своего чердачка она различила знакомый силуэт, прячущийся за занавеской. Эдя отпрянул и, по всей видимости, свалил что-то с подоконника.

Ядя вздрогнула. Так хорошо начинающийся день слегка омрачила тревожная грусть. Ее снова охватило неясное чувство вины.

Спустя час, чтобы избежать порождающего клаустрофобию натиска фур и не торчать в пробках на каждом перекрестке, они съехали с трассы и помчались по тряским проселочным дорогам.

— Если бы мы убивали каждую курицу, собаку или кошку, выбегающую на дорогу, можно было бы открыть ресторан с китайской едой, — резюмировал Готя, когда Циприан в очередной раз выполнил лихой вираж. После истории с Мануэлем он в каждом экземпляре домашней птицы искал своего перевоплощенного предка, понимая, что так начинается паранойя. Собаки и кошки шли у него сверх плана. Ядю понемногу стало отпускать внутреннее напряжение, а когда они остановились около какого-то придорожного павильончика, реликта социалистических времен, чтобы выпить кофе, ее перестали бесить даже стринги, которые она так неосмотрительно надела в дорогу.

Прежде чем они вошли в кафешку, Готя, показав на небрежно нацарапанную под вывеской надпись, спросил:

— А что вообще это значит?

— Ыыы… — замялась Ядя.

— Это значит, что местные просто… любят жизнь. — Реакция у Циприана оказалась лучше.

Они с Ядей принялись хохотать как ненормальные, и не успокоились даже тогда, когда к столику подошла раздраженная официантка.

Готя со слезами на глазах, почти в истерике, допытывался у взрослых:

— Ну и что в этом такого смешного?! И чем больше недоумевал мальчик, тем сильнее они покатывались со смеху. Потому что под надписью «ПРОХЛАДИТЕЛЬНЫЕ НАПИТКИ, ALCO» кто-то расширил список услуг и дописал: «ORALCOANALCO».

Легкий ветерок разогнал тучи, и на дорогу, ведущую к Сувалкам[42], они свернули в отличном настроении. Готе в качестве отступного было куплено желе со взбитыми сливками в страшном пластиковом стаканчике. Циприан, как и положено настоящему самцу, вовсю охмурял Ядю. Однако делал он это настолько обаятельно, что Ядя даже позволила себе расслабиться под льющиеся из колонок сентиментальные хиты Бёрта Бакарака[43]. Впрочем, какая женщина не растаяла бы при звуках «The Guy's in Love with You Close to You». Когда же стало слишком приторно, как в романтической комедии (он, она, ребенок, и все хорошо кончается), они пустили для разнообразия «I’ll Never Fall in Love Again».

Но с каждой минутой Циприан все беспокойнее вертелся и наконец, когда до Августова оставалось шестнадцать километров, остановил машину:

— Мне надо закурить.

— Ты же бросил! — ответила Ядя, приглядываясь к нему с подозрением. Танцора явно что-то мучило. Как не дает покоя несчастный кусочек огурца, застрявший в желудке: и не переваривается, и не извергается с помощью проверенного средства — два пальца в рот.

— Именно потому, что бросил, я и должен закурить. Неужели трудно понять?

Приятный настрой сразу полетел к чертям, поскольку Ядя была так устроена, что, стоило мужчине в ее присутствии повысить голос, она впадала в дикую ярость и тут же шла в атаку.

— Ты мне здесь не фыркай, понял? Не фыркай, потому что если я начну орать, то у тебя эмаль посыплется с твоих красивых зубов. Ну, мужики, ну, гады… Только что-то покажется более-менее удобоваримым, так моментально все испортят! Фыркать он здесь будет! — Она с силой пнула колесо и пошла в кусты, чтобы слить злость.

Циприана затрясло от возмущения. Замечательно! Они еще даже не целовались, а эта штучка уже закатывает ему сцену!

— Женщины — они просто такие, — невозмутимо объяснил Густав и добавил для утешения: — Привыкнешь.

Но Циприан не хотел привыкать, потому что единственное, чего он не переносил, так это истеричек. Не знаешь, чего от них ждать. Вроде бы все прекрасно, хорошо… Ласкаешь такую, стараешься, она стонет и извивается, как сбрызнутая лимоном устрица… Чувствуешь, что она уже на подходе и ты вот-вот будешь вознагражден за труды, а она ни с того ни с сего в слезы, и оргазм сворачивается под самые яйца, а обмякшего «малыша» хоть в узелок завязывай.

Циприану хватало и собственных эмоциональных срывов, а тут еще и эта выкидывает такие фортели, что ой-ой-ой. Кто знает, что ей сейчас взбредет на ум. Не выходит из этих кустов и не выходит… Может, обиделась насмерть и пешком пошла через лес в Варшаву? Еще нападет на нее какой-нибудь грибник-извращенец, не дай бог, убьет… и ему придется усыновлять Готю. О нет!

— Ядяяя… меня здесь лесные нимфы обольщают!

Тишина.

— Ядька, а ну, к черту, возвращайся, а то мне самому сикать хочется, за машиной надо присмотреть!

Тишина.


— Ах ты, моя русалочка… больная бешенством. — Он с нежностью вытащил у нее из волос веточки, когда она, наконец, вылезла из зарослей. — И чего ты так нервничаешь? Ох дорогуша, вот же характер у тебя…

— Дурной, — сказал Готя и, заметив выражение лица матери, быстро добавил в оправдание: — А что! Ты сама всегда так говоришь.

— Вот видишь. — Циприан улыбнулся с грустью. — Чужие люди могут лицемерить, а свой всегда скажет правду.

Ядя засмеялась и, порывшись в сумке, достала пачку легких дамских сигарет «Davidoff», которые обычно носила с собой для курящих приятельниц. Циприан вынул одну, закурил, сморщился и тут же переломил пополам.

— Я должен был раньше сказать… — начал он и смял в руке еще одну сигарету.

— Я пройдусь немного. — Готя, сообразительный ребенок, увидев, что намечается крупный разговор, решительно взял курс на карликовую сосну.

Ядя замерла. Та-ак… значит, настал тот момент, когда мужчина начинает говорить… Ждешь, ждешь этого, а потом выясняется, что лучше бы он и дальше молчал. Потому что на свет могут выплыть подробности, что он:

а) четвертый раз женат и вместе с женой воспитывает троих детей, разница между которыми двадцать лет;

б) серийный убийца, душитель английских садовников, разыскиваемый Интерполом;

в) хотел бы увеличить свой бюст до размеров Памелы Андерсон;

г) монах в бегах.

Прежде чем она успела выбрать наиболее подходящий вариант, Циприан произнес:

— Мы едем ко мне, в мой дом.

— Да? А я и не знала, что у тебя есть вилла где-то здесь, на Сувальщине… Ну да ладно, буржуй гадкий, но это ж не повод, чтобы психовать.

— Мы едем в мой родной дом, туда, где я родился и вырос… — Циприан так сжал пальцы, что косточки хрустнули.

— А… а я думала, ты из Варшавы… — Ядя сразу изменила тон. — То есть, знаешь, я читала, как ты в каком-то интервью рассказывал о своей семье, о дедах-прадедах. Что они сражались в восстании… Ну в том, что еще при русском царе было…

— Я врал. — Циприан вздохнул и посмотрел ей в глаза. — Придумал красивую историю для прессы… Не говорить же, что ты вырос в засранном захолустье, где единственное развлечение — подглядывать за ксёндзом, как тот справляет нужду в сортире. Ты знаешь, что я сделал с первыми заработанными башлями? Послал их родителям, чтобы у них наконец-то в доме был клозет. Все детство у меня мерзла задница зимой. И потом, когда ко мне приходили одноклассники, я постоянно переживал, как бы им не захотелось отлить. Мне было стыдно, понимаешь? Нужна ли прессе такая звезда? Мне пришлось создать себе биографию заново… Фантазировать… Но я вдруг так по всему этому затосковал. Понятия не имею почему. Так же, как понятия не имею, какого черта я тебя туда везу…

Ядя смотрела на него с растущим волнением. И еще она ощутила укол совести, потому что тоже стыдилась своего детства. Как же она была счастлива, когда переехала к тете — лишь бы подальше от вечных жалоб своей матери. У тети она быстро окунулась в самостоятельную жизнь. Так быстро, что не успела попрощаться с мамой… Когда произошла та авария, она была в кино… Бедная, бедная мамочка…

— Ладно, нам надо ехать, — сказал она тихо.

— Подожди, давай еще немного постоим здесь.

На Циприана нахлынули воспоминания. Молоденький парнишка, тайком танцующий на небольшом поле с табаком… Деревенька, откуда он был родом, не почитала артистов, и ему приходилось скрывать свое страстное увлечение. Люди здесь жили совсем по-другому: работали, пили, снова работали… И охотно перемалывали косточки соседям. С каким же презрением они относились к тем, кто иначе мыслил, иначе чувствовал… Беспощадный местечковый ритуал состоял в том, что выбиралась жертва, и этого человека начинали травить. Очень часто к травле присоединялся приходской священник, грозивший с амвона карой небесной. Ничего удивительного, что, когда сосед донес матери Циприана о пагубном увлечении сына «танцульками», она пришла в полное отчаяние. «Ты покроешь позором всю семью, а твоя старшая сестра никогда не найдет себе мужа!» — вот что он услышал тогда. Увещеваниями мать не ограничивалась — каждый день она секла Циприана плеткой, чтобы, упаси боже, он не стал каким-нибудь «педерастиной» или же «гомосеком». Откуда только такие слова слышала?.. Тем не менее, она любила своего непутевого сына и готова была с кулаками сражаться за его доброе имя.

Получив аттестат зрелости, Циприан взял кое-что из одежды и уехал в «растленную Варшаву», чтобы «кинуться прямо в объятия сатаны». Через несколько лет он уже мог регулярно высылать родителям деньги. Но он больше никогда не ездил в свою деревню, даже на похороны отца не приезжал. А мать, когда смотрела с соседками его выступления по телевизору, плакала от гордости. Но на всякий случай осеняла себя крестным знамением.

Циприан не мог сказать, доволен ли он своей судьбой. Нередко в бессонные, полные страхов ночи он размышлял: может, отец все-таки был прав, когда предостерегал его от распутной жизни? Он не раз писал Циприану, что было бы лучше найти себе честную, богоугодную работу, например на рыбозаводе… И как можно скорее жениться. Потому что мужик без бабы — сам все равно, что баба.

Все чаще Циприану казалось, что он закончит жизнь в нищете, без права на пенсию, с артритом и необратимыми изменениями в суставах. Вот почему новая волна популярности была для него большим, чем только возвращением к жизни. Это было бегство от семейного проклятия, он так понимал.

— О, Ииисусеее! О, Ииисусеее! Влодарчиковааа… Ох ты, боже!!!

Пожилая женщина с полной сумкой покупок, с проворством, какого никто не мог от нее ожидать, опередив красную «мазду», припустила в сторону дома, стоявшего в конце узкой улицы.

Циприан медленно ехал за ней, стараясь объезжать лужи, чтобы не обрызгать соседку.

— Это пани Хмелевская, отрава моего детства, — объяснил он пассажирам.

Во дворе они оказались одновременно, но, когда из дома вышла крашенная в каштановый цвет шестидесятилетняя женщина с картофелиной в руке, пани Хмелевская заговорила первая:

— Влодарчикова, глянь, это ж сын тебе внука наконец-то привез показать!

Мать Циприана, как жена Лота, окаменела и онемела. Но жизнеспособность к ней вернулась довольно быстро. Сначала она душераздирающе всхлипнула, а потом, швырнув в блудного сына наполовину очищенный корнеплод, во все горло заголосила:

— Негодяй ты этакий! Стыда никакого нет, чтоб столько лет глаз не казать! Я бы помереть спокойно не смогла, ооо! Думала, свезу последнюю махорку, так сама к тебе нагряну, ооо!

Ядя слушала ее вопли с умилением, вспоминая каникулы у другой своей тети, жившей неподалеку от Гайнувки, в Подлясском воеводстве. Там тоже все постоянно кричали.

Тем временем соседка прилипла носом к стеклу машины, просветила Ядю взглядом, а потом оповестила всю деревню:

— Ну и фифа внутри сидит! Ох, постойте… да это ж та, что с нашим Ципой танцует!

— Батюшки, знаменитость-то какая к нам приехала! Люююдиии!!! — Через минуту ее и след простыл — надо было поделиться радостной новостью с кумушками.

Ядя решила, что ни за что не выйдет из машины, но ее уже вытащили и почти несли на руках, ощупывая, на ходу, как откормленное на убой животное. Со всех сторон сбегались близкие и дальние родственники, включая тех, кто таковыми не являлся, — всем хотелось сесть с варшавскими гостями за стол и сфотографироваться на память. Суматоха подняла даже старейшину рода, девяностолетнего деда Циприана, который большую часть времени проводил в кровати. Он был глух как пень, но не утратил при этом врожденного любопытства, а потому настойчиво требовал, чтобы ему все рассказывали в подробностях. «О-го-го! Ну и дела!» — громогласно повторял он к месту и не к месту. В честь приезда внука дед повязал шелковый галстук поверх пижамы. И еще он очень быстро подружился с Готей, научив его делать самокрутки на довоенной машинке.

Когда подошел сам войт[44], пани Влодарчикова вытащила из кладовки высоченный сенкач[45] и большую бутыль превосходнейшего самогона, который хранился для особых случаев. И покатился пир горой, шумный, веселый. Плакали при этом тоже немало, как и ругались, припоминая давние обиды и выясняя недоразумения из прошлого. Циприан, в прошлом чудик, а нынче гордость деревушки, уже совершенно замученный, пожимал руки всем подряд и заверял, что помнит каждого, даже кого и вовсе не знал.

Ближе к ночи хозяйка насильно разогнала гостей, и они остались одни. Сестра Циприана с мужем ушли к себе наверх. Мать, соскучившаяся по сыну, то и дело гладила его по лицу, приговаривая с нежностью:

— Ах ты, бандит… поганец ты этакий, шалопай…

Ядя деликатно встала из-за стола, тем более что Готя, объевшийся разносолов, спал на ходу.

Крохотная комнатенка, которую им приготовили, была белена известью. В углу стояла кафельная печь, а матрас был набит самым настоящим сеном! Ядя с Готей переглянулись и с разбегу плюхнулись на высокую кровать.

Утром их разбудили крики и какая-то возбужденная суета. Встревоженные, Ядя и Готя сбежали вниз. То, что они увидели, напоминало сцену из сюрреалистических фильмов Бунюэля. По всей кухне — на полу, на столе, на стульях, на подоконниках и на печи — были разложены сохнущие… долларовые банкноты. Ядя протерла глаза в полной уверенности, что это сон, однако царящая в кухне атмосфера была далеко не сонной.

— Наказание Господне с этим стариком, — бранилась мать Циприана.

Абсолютно глухой дед при этих словах навострил уши.

— Сколько он уже так денег извел, — сетовала женщина. — Мы бы могли уже три дома поставить.

— Надо положить в банк, — посоветовал Циприан, разглаживая купюру. — Дедуля их в сливную трубу засунул, — объяснил он Яде. — Под ванну. Он все время что-нибудь прячет. В прошлом году закопал в саду все выписки из больницы, так до сих пор не нашлись.

— Из них уж, наверно, компост получился. Кусты смородины в этом году росли как очумелые, — засмеялась Эля, сестра Циприана, и села за стол рядом с братом и мамой. — Надо что-то решить.

— О-го-го! Ну и дела! — Напряженно прислушиваясь, дед тоже зашаркал к столу.

— Нет никаких дел, скажи лучше — где ты выписки закопал?

— А вот и не скажу! — Дедуля лукаво хихикнул и, схватив кусок хлеба с домашним смальцем, скрылся в своей комнате.

Мама Циприана, подпоясанная красным фартуком, крутила на мясорубке мясо.

— Ох, остается, пожалуй, только рукой махнуть, что ж еще-то, ей-богу? Ципусь, ты б Ядусе после завтрака наши окрестности чуток показал, а? А малый со мной на кухне посидит. Попробуешь сегодня наши картачи. Поди, еще никогда не ел, да?

Ядя подмигнула Готе:

— Только пусть уроки сначала сделает. Когда вернемся в Варшаву, времени не будет. И я не прослежу — у нас следующее выступление.

— А то я не знаю. У нас тут все смотрят, а я так плачу… так плачу, аж заливаюсь слезами.

Тем временем Готя принес сверху тетрадку с учебником и начал писать. Через две минуты он радостно сообщил:

— Готово!

Циприан подвязал мальчика кухонным полотенцем, чтобы тот мог спокойно постигать азы национальной кулинарии, а Ядя взяла в руки учебник. Под картинкой, изображающей разные предметы, было написано: «Это Янек, а это его школьные принадлежности. Как они называются?» В Готиной тетрадке значилось: «Sorry, пусть Янек сам разбирается, не тупой».

Сначала Циприан показал ей карьер, с обрыва которого нырял в детстве вниз головой, потом больницу, где его трижды зашивали, и наконец уже не работающий Дом культуры — там, на скользком паркете, он учился танцевать. Затем они прошлись вдоль озера, мимо домиков базы отдыха, пропахших плесенью, и добрались до большого невспаханного поля, посреди которого стоял деревянный амбар.

— Ну вот наша плантация, — сказал Циприан, сняв солнцезащитные очки. — Ты представляешь, сколько работы с этой махоркой?

— Представляю. Вкалывать надо с апреля до конца ноября. Сначала сажаешь, потом собираешь, потом сушишь и отвозишь на заготовительный пункт. Руки от этого коричневые…

— Вот это да! И откуда же ты знаешь о тяжелом фермерском труде? Я думал, ты принцесса, жившая во дворце… — Циприан заглянул ей в глаза; на миг его лицо оказалось так близко, что Ядя сочла за лучшее немного отступить.

— Да какая я принцесса… Если у меня и был дворец, то только из картона. Я много лет проводила каникулы неподалеку отсюда. Мои родственники тоже выращивали табак. Знаешь… Я очень любила нанизывать листья на длинные проволочки. Но больше всего мне нравилось, когда все это висело под потолком. В амбаре сразу становилось темно и влажно, как в джунглях…

— А мне это больше напоминало готический храм. Я играл там в видения святых.

— Что??? — Ядя не смогла сдержать смех. — Как это?

— Складывал ладони и долго смотрел на солнце через щели амбара. Смотрел до тех пор, пока у меня перед глазами не начинали мелькать цветные пятна. Это помогало мне воображать себя святым, на которого снизошли видения. Идем, я тебе покажу. — Циприан потянул ее за собой, и они побежали, хохоча во все горло.

Внутри амбара царил полумрак, прорезанный солнечными лучами. В рассеянном свете кружились пылинки. Ядя жадно втянула воздух в легкие. Да, хорошо знакомый запах… насыщенный, немного сладковатый… Этот запах никогда не выветривается, даже зимой.

Весь пол был завален мешками с табачными листьями. Это производило жутковатое впечатление.

— Как будто армия спящих тел… — прошептала Ядя.

— Идем поспим вместе с ними. — Циприан снял куртку и положил ее на табачные горы.

Он очень боялся к ней прикасаться. Внезапно его пальцы утратили ловкость. Он смущался, они оба словно учились всему заново.

В этом волшебном закутке он хранил свои детские сокровища, и когда Ядя вот так лежала здесь, он вдруг понял, что она и есть его самая большая и счастливая находка, главное в его жизни сокровище.

Ядю пробрала такая сильная дрожь, что она не могла сдержать стука зубов. Они были как парочка неопытных, немного испуганных подростков.

«Почему я смеюсь?» — подумала она, подавляя в себе нарастающий смех.

Ей было хорошо и легко. И уже через минуту она хохотала во все горло — так громко, как никогда в жизни, хотя по лицу ручьем текли слезы, будто кто-то открыл кран.

А потом, беспрестанно чихая от табака, они исполнили все танцы мира, после чего долго кружилась голова, а сердце разрывалось от счастья.

— Ты готова? — спросил он перед самым выходом на сцену.

Наконец их объявили, и камеры с этой минуты уже не выпускали пару из виду.

— Ну, в бой! — Циприан улыбнулся, чтобы приободрить Ядю, а заодно и себя, и, не удержавшись, шлепнул ее по попке.

Под первые такты известнейшего хита «You Never Can Tell» в исполнении Чака Берри Ядя выбежала на танцпол, сбрасывая на ходу шпильки. В черных брючках и подчеркивающей талию белой, простого покроя блузке она была настоящей Мией из лучшего фильма Тарантино. Ее взгляд из под ровной челки был настолько провоцирующим, что зал взорвался аплодисментами, которые, когда появился Циприан, переросли в овацию.

Пара источала такую необыкновенную внутреннюю энергию, что операторы почти перестали дышать, чтобы ничего не упустить. Каждая деталь была превосходно продумана, начиная с дырки в носке Циприана и заканчивая скучающим выражением лица человека, пресыщенного жизнью.

Циприан много лет ждал этой минуты, когда он сможет наконец станцевать твист Траволты по-своему. Так, как хотелось ему, без излишней напыщенности и спеси, без пиетета перед образом, в который ему предстояло войти.

Когда он появился в лучах софитов, у всех перехватило дыхание, до такой степени он не был похож на прежнего Циприана. Чтобы волосы, собранные сзади в небольшой хвостик, производили впечатление немного несвежих, он специально смазал их бриолином. Под брюки большего размера он подложил силиконовую подушку — это создавало видимость лишнего веса. Тесная рубашка обтягивала «пивной животик», какого в жизни у него никогда не было.

Циприан ненадолго замер на чуть согнутых ногах, а затем они начали, будто бы нехотя, этот чарующий твист.

Съемочная группа просто ошалела, камеры постоянно давали крупным планом дырявую пятку и сальную прядь, свисающую на щеку. А когда Ядя начала делать «волны» перед глазами, сначала одной, потом другой рукой, сменившиеся эффектным «нырком», в операторской раздался дикий вопль:

— Крупный план!!! Просто блеск! Глаза! Глаза давай, тааак!!! Общий, общий, и возьми обоих! Быстро, переходи на детали!!!

Уже давно ни одна пара не вызывала таких бурных эмоций. Потому что история, сыгранная во время танца, была полна внутреннего драматизма. Не обязательно было знать известный эпизод из «Криминального чтива», чтобы понять страстный код, объединивший — если по фильму — капризную жену босса и бандита, переживающего кризис среднего возраста.

Чак Берри умолк, чего нельзя было сказать о зрителях. Танец, столь не похожий на все то, что они видели до сих пор, покорил сердца всех присутствующих в зале и всех телезрителей.

Жюри было единодушно в своих оценках:

— По десятибалльной системе вы получаете двадцать.

Циприан боялся поднять голову — ему не хотелось, чтобы кто-то заметил, как он взволнован. Однако ему пришлось сделать это, потому что самый противный из членов жюри обратился непосредственно к нему:

— Ваше выступление повергло меня в полное отчаяние, Циприан Влодарчик. Впервые я не могу ни к чему придраться. Это был не только танцевальный, но и актерский шедевр. Вот уж действительно, только великий артист умеет уйти в тень, чтобы женщина проявила себя во всем своем блеске. И хотя партнерша станцевала феноменально, но настоящей звездой были именно вы.

Ядя, поднявшись на цыпочки (она так и не надела шпильки), нежно поцеловала Циприана в потный лоб.

Когда они вышли за кулисы, даже Молодой решился их поздравить.

— Силен, старик, — сказал он, шутливо ударив Циприана в грудь.

И только Верена стояла и молчала, сжав губы так, что они побелели. Заметив, что их по-прежнему снимает камера, она язвительно бросила в сторону Яди:

— Интересно, ты так же, как героиня фильма, накачалась кексом?

Все еще тяжело дыша, за Ядю ответил Циприан:

— Она бы хотела, солнышко, но ты вынюхала все, включая сахар для кофе.

Спустя полчаса определились финалисты. Зрители отказали в симпатиях Верене, но поддержали Молодого. Циприан и Ядя на этот раз были вне конкуренции. Замученный партнер Верены воспринял поражение с явным облегчением. Роберт уже не мог дождаться, когда наконец вернется к своим квантам и кваркам. Все-таки они были более предсказуемы, чем эта чокнутая истеричка.

Услышав решение жюри, молодой снова подошел к Циприану и, встав в боксерскую стойку, заявил:

— Я сожру тебя живьем, а твои яйца повешу на рождественскую елку.

Вскоре все отправилась в клуб «Отстой», где по традиции отмечался каждый выход в эфир. За горластой, приплясывающей на ходу компанией наблюдала, сидя за рулем своей машины, взбешенная Верена. Разумеется, она не пошла с ними, ей не хотелось «держать лицо», когда игра проиграна.

Ядя с Циприаном вышли из студии чуть позже остальных. Теперь они бежали, взявшись за руки и обмотав шею одним шарфом. И выглядели они такими счастливыми, что Верена в отчаянии начала грызть длинные ногти. Когда один обломился и больно выстрелил ей прямо в глаз, она громко расплакалась. Как маленькая девочка, которую никто не любит.


Эдвард стоял перед зеркалом в прихожей и старательно втирал в усы туалетную воду «Пират». Несколько дней назад он дал Циприану последнюю возможность, чтобы тот ушел с честью. Но самоуверенный нахал даже не подумал отстать от Яди. Эдя прекрасно знал этих ловеласов! Этих шалых вертопрахов со змеиным взглядом… Такие сначала отравляют жертве мозги ласковыми словами, а потом, когда нужно принять жизненно важное решение и действительно быть мужчиной (постель тут ни при чем), поминай как звали! А бедняжке останутся ночи, полные слез… Ну нет! После их последнего выступления он не собирался спокойно смотреть на это. Он слишком хорошо знал, чем все это кончится. Потому и решил перейти в контрнаступление, чтобы одним сокрушительным ударом положить конец пошлейшей истории.

Эдя решил сделать предложение. У него была вполне приличная пенсия, хорошая квартира, и сам он, слава богу, пока еще не развалина. Несколько лет протянет, а то и больше. И малый его полюбил, а это главное. Да и Ядя, поди, не девчонка, уже в возрасте, и теперь ей нужен степенный мужчина, способный позаботиться и о ней, и о ее сыне. Важна, прежде всего, стабильность — одними флиртами сыт не будешь. Кому нужны эти возвышенные порывы? От них только скорее сыграешь в ящик!

— Ну, мужчина я порядочный… — Эдя с удовольствием рассматривал себя в зеркале. — Серьезный и ответственный…

В вазе стоял большой букет белых роз с нежной зеленоватой каемочкой на краешке лепестков. Он ездил за ними аж в Кабаты[46], к садоводу, разводящему голландские цветы. Когда нужно было, Эдя умел сделать широкий жест, а для нее готов был отправиться за цветами аж на Аляску.

Весь дрожа от волнения, он взял розы и тихо вышел из квартиры. Вот будет пересудов, если его увидит кто-нибудь из соседей…

Эдя повернул ключ в замке и хотел уже подняться наверх, когда услышал голоса этажом ниже. Он осторожно подошел к перилам, чтобы посмотреть. На лестничной площадке стояли Ядя с Циприаном. Они о чем-то негромко разговаривали, а потом… он ее поцеловал. Так необычно нежно и чувственно, что у Эди закружилась голова. Чтобы не упасть, ему пришлось покрепче ухватиться за перила. Она ответила на поцелуй еще чувственнее и нежнее… С каждой секундой в сердце отставного полицейского нарастала боль. Эдя с трудом открыл свою дверь и, едва переступив порог, рухнул на пол, повалив вешалку. Прежде чем потерять сознание, он пробормотал:

— Старый слепой дурак…

Большой букет роз неприкаянно лежал на грязной лестнице, воняющей кошачьей мочой…


Пани Похлебка теперь относилась к Яде с глубочайшим уважением. Старая грымза не переставала восхищаться, как она выражалась, «интеллектуальной независимостью» Готи. Под «интеллектуальной независимостью» подразумевался его строптивый, с трудом подчиняющийся школьным порядкам характер. Но кто сказал, что это плохо? Когда Ядя стала звездой, «минус» поменялся на «плюс», и это нисколько не претило педагогическим принципам директрисы. «Второе чудо в Кане Галилейской», — думала Ядя.

Хотя декабрь только начался, в школе шел предрождественский утренник. Ядя была уверена, что через год-другой наступит такое время, когда елки будут появляться в супермаркетах одновременно с пасхальными зайцами, а вместо стеклянных шаров на них будет принято вешать крашеные яйца. Таким образом, цикл завершится, и Нострадамус сможет немного передохнуть.

— Вы такой обаятельный!!! Ох!!! Ах!!!

— Ну что вы… милые дамы. Мне кажется, вы преувеличиваете…

Циприана осаждали мамаши Готиных одноклассников. Пригласил его сюда сам Готя, и Циприан воспринял это как должное. В конце концов, они уже почти семья. Каждый раз, когда он смотрел на Ядю, ему хотелось прижать ее к себе и долго не выпускать из объятий. Она была такая мягкая, теплая… и вся целиком его.

От избытка чувств он ущипнул свою женщину за ядреную попку, совсем не похожую на высушенный зад Верены.

— Мням! — многозначительно улыбнулся он Яде.

Ядя, окруженная толпой, терпеливо выслушивала комплементы в свой адрес. Время от времени она поглядывала на сына. У Готи теперь было гораздо больше друзей, чем в начале года. Он стоял с Надей у доски, подъедал «птичье молоко» и, похоже, был совершенно доволен жизнью.

— Тихо, пожалуйста, тихо! — Пани Похлебка стукнула ножом по кружке и отбила у нее ручку. — Ох, это на счастье… Пользуясь случаем, что мы собрались здесь все вместе, я бы хотела от всей души поздравить вас с наступающим праздником и…

Внимание от этой насквозь лицемерной речи отвлекла открывающаяся дверь. Внутрь проскользнула Верена. На лице ее была такая же неискренняя, как у директрисы, улыбка. По классу пробежал шумок, и все взгляды устремились на Циприана, а тому словно ледяная сосулька попала за шиворот.

— …призываю всех преломить облатку[47], — невозмутимо продолжила пани Похлебка.

У Яди возникло неприятное ощущение дежавю. Ей захотелось как можно скорее отсюда уйти. Уйти, прежде чем случится что-то ужасное.

Но она не успела и шагу сделать, как назюзюкавшийся Надин отец схватил ее за талию и слюняво поцеловал в нос:

— Ну, сватья! Теперча, когда наши детки закорешились, и нам пора. Давай губки! — На этот раз он попал ей в глаз.

Ядя все больше впадала в панику.

Верена сняла пальто, откашлялась и громко, чтобы ее услышали все, произнесла:

— Так, может, и я присоединюсь к всеобщему торжеству? В рождественскую ночь даже животные начинают говорить человеческим голосом, раскрывая миру правду, так почему бы и мне не сказать?

Циприан шагнул в ее сторону со смутным предчувствием, что если и гнать ее, то только сейчас, иначе потом будет поздно. Он понятия не имел, зачем она пришла сюда, но нисколько не сомневался, что не с благими намерениями. Он слишком хорошо знал эту женщину.

— Я сделаю доброе дело и открою тебе карты, — опередила его Верена; она обращалась к Яде: — Твой любовничек замечательно сыграл роль и выиграл пари, которое заключил с нашим продюсером. Циприан должен был тебя охмурить, чтобы ты не сбежала с турнира и как можно дольше оставалась для всех посмешищем. Чтобы зрелищность программы подскочила, дошло? Ты с самого начала была в шоу только для хохмы, никто и не воспринимал тебя всерьез. Такой растяпе, как ты, рассчитывать было не на что. А Циприан умеет притворяться, как никто другой, он все сделает, лишь бы выступить на телевидении. Карьера для него всегда была самым главным, и ничто его не изменит. Ну что? Жизнь — жестокая штука, а пентюхи узнают об этом в последнюю очередь. Ха! Ха! Ха!

Она разразилась театральным смехом, но никто ее не поддержал. У всех присутствующих облатка встала поперек горла, а у пани Похлебки из рук выпал кувшин с соком. По классу растекалась оранжевая лужа, но никто не двинулся с места. Ядя взглянула на Циприана, но он как загипнотизированный не сводил глаз с Верены.

Схватив Готю за руку, Ядя так быстро выбежала из класса, что мальчик едва не упал.

11

Над Варшавой пронеслась метель и за несколько минут накрыла город белым пологом. Ядя стояла на табуретке и смотрела в окно. Дети во дворе, ошалев от радости, валялись в мокром пушистом снегу, а она думала о смерти. Снег вызывал у нее ассоциацию с белой простыней, какой в домах накрывают тело покойника, чтобы потом сесть и оплакать его уход. Собственно говоря, плакать надо было над ней. Труп Яди — совсем свеженький, можно сказать, еще тепленький, хотя и неживой, — отлично годился для закатывания истерик. Но над ней никто не рыдал, а сама она не хотела и уже не могла плакать. Ей казалось, что она наконец покончила со всеми воспоминаниями о Циприане, и теперь оставалось только как можно быстрее и глубже их закопать. Так глубоко, чтобы ни одно из них не выбралось наружу. Ядя спокойно дотянет до старости с кровоточащей раной в душе. Когда она согласилась на эту авантюру, то сознавала, что может переломать ноги, но у нее и мысли не было, что это закончится вдребезги разбитым сердцем.

— Все дороги ведут в Рим, а каждый здравомыслящий человек, рано или поздно, плюхает на прием к психотерапевту. Я даю тебе хороший совет, иди к врачу, пока ты его еще не убила. — Сарра воткнула штопор в очередную бутылку рислинга.

— Ты что? Такие вопросы не решаются лично. Для этого есть наемные киллеры. — Уля отпила вина. — Тьфу… пробка у тебя раскрошилась. В случае чего у меня имеются кое-какие связи.

Ядя резко повернулась в ее сторону:

— Ты дружишь с наемными убийцами?!

— Ой, брось, прямо-таки дружу… Это такое ни к чему не обязывающее знакомство на черный день. У каждой замужней женщины должен быть про запас план «Б», разве нет?

— Сознайся, хи-хи-хи… Сколько у тебя было мужей до Романа?

С каждой бутылкой настроение у всех троих заметно улучшалось, хотя Ядя время от времени все-таки всхлипывала, особенно когда кто-то из подруг закуривал. Все, что связано с табаком, сразу же вызывало воспоминания о том самом амбаре…

— Это водка плачет. Водка льется из глаз… — Уля с сочувствием покачала головой и предложила выпить еще по рюмке.

— Мы, кажется, вино пьем…

— Да какая разница! Кстати, Роман спрашивает — надолго это у тебя? То есть… долго ты еще будешь в депресняке?

Ядя всхлипнула в платок:

— Поблагодари его за заботууу…

— Ты что, мужиков не знаешь? — Сарра посмотрела на подругу, будто она с Луны свалилась. — Он имеет в виду то, что Улька все время под газом и ему приходится теперь самому гладить рубашки! Вот и вся забота.

— Послушайте, девки, может, нам что-нибудь перекусить, а? Мне как-то не по себе, у тебя есть что-нибудь пожевать? — перевела стрелки Уля.

Не дожидаясь ответа, они с Саррой принялись рыться в шкафчиках, где обнаружили только вскрытый пакетик разрыхлителя для теста.

— Зачем тебе это, у тебя же нет духовки! А Готя хоть что-то ест? У тебя еще и ребенка отнимут, несчастная алкоголичка!

Уля смерила Ядю таким взглядом, каким торгашки в мохеровых беретах смотрят на безденежных покупателей. Потом она заявила, что возьмет Готю к себе. На время.

Яде было все равно, хоть это и кощунственно звучит. Сколько она ни гнала мысли о Циприане, они все равно возвращались. Как такое возможно? — спрашивала она себя. Ведь она определенно чувствовала, что Циприан меняется, становится нежным и внимательным. Бывали минуты, когда им обоим казалось, что они так близки… ближе и быть не может. Они даже дышали в унисон, и вдруг… и вдруг все оказалось ловкой мистификацией… Невероятно… А как же женская интуиция, которая подсказывала ей, что нити их кармических дорог переплетались тысячелетиями?

— У меня идея, звоним.

Не отрывая глаз от телевизора, работавшего на кнопке «Твоя телегадалка», Сарра быстро набрала номер.

Прилизанный тип с крысиной мордочкой тут же отозвался с экрана:

— Алло, у нас очередной звонок. На связи ворожей Арманд, пусть ведет вас свет…

— Мир вам! Мы хотим узнать, есть ли в этом смысл? Потому что сейчас, когда ситуация осложнилась, вернее, прояснилась…

Уля, решив перехватить инициативу, вырвала у Сарры трубку:

— Как раз наоборот, не прояснилась, потому что теперь совершенно ничего не понятно. И может быть, ворожей Арманд нам что-то скажет… или ваш кот…

— Или шар! — Девушки перекрикивали друг друга, а у растерявшегося прорицателя глаза вылезли от орбит.

— Сейчас, сейчас, минуточку. Речь идет о мужчине? — спросил он.

— Ясновидец! — заорали Уля и Сарра пьяными голосами, так, что их полдома услышали. — Ядькааа! Идииии сюда. Скажи ему, что случилось.

Ядя безучастно взяла протянутую трубку, решив, что от еще одной глупости в жизни хуже не станет:

— Добрый день.

— Быстрее, потому что сейчас закончится связь, — поторопил специалист по будущему. — Назовите имя.

— Ядвига…

— Как зовут мужчину? — Потеряв терпение, Арманд рявкнул так, что у него из уха выпал маленький наушник, однако он тут же принял ангельский вид.

— Я не могу сказать, все догадаются. Это ведь идет в прямом эфире… — решительно запротестовала Ядя.

Ворожей завращал глазами:

— Тогда хотя бы дату рождения.

— Я не знаю…

— Знак зодиака!

— Не знаю…

— Ты что, связалась с мужчиной, о котором ничего не знаешь?! А если бы он сделал тебе ребенка? — Маг был крайне возмущен. — Ну, вооот вам, пожааалуйста… Я про все могу рассказать: прошлое, будущее, настоящее, — но я должен иметь, черт побери, хотя бы минимальную информацию! Так невозможно работать!

— Ха, ха, ха! — Ядю безумно развеселила постановка вопроса.

Вот именно! Как можно с кем-то ложиться в постель, не зная, под каким знаком был асцендент[48], не говоря уж о положении Солнца в момент рождения?!

Уля тоже начала ржать, а Сарра тем временем не сводила с Арманда, нервно тасующего карты, прищуренного взгляда.

— Постой, постой… — сказала она. — Я, кажется, тебя знаю…

У мага едва заметно дернулась правая бровь, но он улыбнулся еще шире:

— Ооох, я очень популярен, у меня много…

— Вспомнила! — бесцеремонно оборвала его Сарра. — Осень две тысячи четвертого, семинар по рунологии. Ты ухлестывал тогда за всеми девушками, Мирек… — Услышав свое настоящее имя, Арманд в панике начал подавать знаки операторам. — В конце концов, у тебя получилось с той толстенькой Касенькой из Катовиц.

Экран на секунду зарябил, а потом появилась рекламная заставка.

— Черт! Нормально они меня вырубили! — Сарра глотнула вина из бутылки. — Он что, засмущался? Все мы люди… Ладно, давайте лучше подумаем, что делать с финалом. Вы ведь должны репетировать…

Ядя сидела на унитазе, оставив открытой дверь. Она раздумывала, что ответить, и вдруг приняла твердое решение:

— Не должны. Я просто-напросто не стану танцевать.

— Ты шутишь, наверное!!! Ты не сделаешь этого, ты так далеко зашла!

— К сожалению, совсем не туда, куда хотела… — Ядя с трудом натянула трусы, потому что две сумасшедшие тянули ее в разные стороны.

— Ты не можешь расторгнуть контракт! Знаешь, сколько тебе придется за это отстегнуть?

— Сарра права. Ты не расплатишься до конца жизни.

Ядя спустила воду и, глядя вдаль, сказала самой себе:

— Ну и хрен!

— Твою мать, да она с ума сошла! — Уля не на шутку испугалась. — Теперь нам придется за нее платить! В конечном счете, мы сами ее в это втравили.

Циприан уже три дня не смыкал глаз. Все попытки выйти на связь с Ядей оказались безуспешны. Она не отвечала на телефонные звонки, не отвечала на эсэмэски, не открывала дверь. От отчаяния он постучался даже к Эде, но и его не было дома. Черт, ведь не покончили же они сообща с собой?

В итоге на лестничной площадке Яди он провел куда больше времени, чем в собственном доме. Однажды, когда он в очередной раз прогуливался под ее окнами, из подъезда вышла какая-то баба и, обозвав его извращенцем, категорически потребовала, чтобы он перестал здесь крутиться. По всей вероятности, она не смотрела телевизор, и поэтому Циприан был для нее никто.

Он вернулся домой, прослушал четыре сообщения на автоответчике от съемочной группы и поставил чайник. Почти тут же зазвонил мобильник.

— Знать не хочу про все эти дела! Я стараюсь не слушать сплетен, и меня ничуть не волнует, что между вами произошло, но я должен вас видеть через два дня в финале. Хотите — репетируйте, не хотите — не репетируйте, трахайтесь, делайте, черт вас дери, что хотите, но если развалите программу, вам крышка!

Продюсер кричал так громко, что Циприан положил трубку на стол, и, тем не менее, все было отлично слышно.

— Что за придурь у нее опять? — продолжал орать шеф. — Графиня, ей же ей! Звезда погорелого театра! И чтоб я больше не читал никаких идиотских высказываний в таблоидах о каком-то там гребаном разочаровании и поисках смысла жизни! Ты мне многим обязан, я вложил кругленькую сумму в этот проект. Вы должны быть в финале. Оба. Понял?! В студии тебя любят, а пока любят, не пропадешь!

Прежде чем Циприан успел издать хоть звук, запищали гудки. В любой другой ситуации после такого напора Циприана прошиб бы холодный пот, и он наверняка мчался бы уже с кубинскими сигарами, чтобы ублажить подношением Всемогущего. Но сейчас он думал только о Яде. И к своему ужасу, осознавал, что страдает, хотя это была обычная реакция на отказ. Обычная? Как бы не так! От тоски по Яде у него болело все тело, от волос до ногтей на ногах. При мысли, что сделала Верена, ему хотелось выть. Потому что, с одной стороны, она сказала почти что правду, а с другой — это была сплошная ложь. Да, конечно, ему намекнули, что он должен убедить Ядю не уходить из шоу, но потом… потом они стали проводить друг с другом все больше времени, и это было самое главное. Радость, какую давал танец, была лишь приятным бонусом. Циприан впервые встретил женщину, рядом с которой он мог быть самим собой. Не танцором, не звездой, а обыкновенным, немного закомплексованным пареньком из маленькой деревушки, которого пугал шум большого города. Он тосковал по простой жизни, по запаху домашней перины, по деревенской кровяной колбасе, жаренной на сале… А Ядя была первым человеком, кому не стыдно было в этом признаться. Она была его лучшим другом. Не лучшим — единственным, и он ее потерял.

Циприан сел на диван, на то место, где обычно сидела Ядя, и провел рукой по подушкам. Ему хотелось найти хоть какой-нибудь след любимой. Уловить запах ее волос, почувствовать тепло… Но ткань была холодной и неприятной на ощупь.

Потом он налил себе полный стакан бурбона и поставил любимый фильм — только на этот раз твист танцевали они с Ядей…

Чайник свистел как очумелый, но Циприан не слышал. Он оторвался от экрана, когда в квартире было полно дыма, а на суперсовременной жарочной панели плавилась эбонитовая ручка.

Если бы не Надя, то Готе было бы несладко. Ее авторитет и страх, какой она вызывала у одноклассников, защищали его от колкостей и насмешек. Хотя… никто и не рвался комментировать тот школьный утренник. В том, что произошло, было что-то до боли грустное, и даже самые безжалостные дети избегали этой темы.

Надя молчаливо сопровождала Готю в его личной трагедии, и, хотя она уже успела полюбить Циприана всей душой, девочка не могла простить ему, что мама ее друга сейчас из-за него плачет. Ей не хватало умишка постичь сложный мир взрослых, но хватило мудрости просто быть рядом с Готей. Она была такая же подавленная, как и он. И со стороны могло показаться, что ей даже перестали нравиться чипсы с луком, что она через силу впихивает их в себя.

Прозвенел звонок, и они спустились в раздевалку, там оделись, не глядя друг на друга, и, как обычно, вместе вышли из школы. В воздухе кружились большие снежинки, падая на протянутые ладони, они таяли, оставляя маленькие грязные капли.

Дети стояли, прокапывая ботинком каждый свою ямку в снегу….

— Когда за тобой приедет тетя?

Готя шмыгнул носом и пожал плечами:

— Наверно, прямо сейчас.

— Ты еще долго будешь у нее жить?

— Не знаю… Если бы у Эди не было инфаркта, я мог бы остаться дома. Он позаботился бы обо мне и… о маме. Но, к сожалению, он в больнице.

— Может, навестим его? — Девочка поковырялась в носу, ей хотелось придумать для друга хоть какое-то развлечение, способное ненадолго отвлечь его от домашних проблем. — Мы могли бы отнести ему куриный бульон. В больницу всегда носят куриный бульон. В стеклянной баночке.

— У нас нет бульона… А кроме того, нас не пустят. Туда могут приходить только близкие родственники, — с грустью ответил Готя. Подумав минуту, он сказал: — Но ведь у него нет близких родственников…

— Салют, команда!

Ошеломленные, они быстро подняли головы. У большой лужи стоял Циприан. Иссиня — фиолетовый нос свидетельствовал, что он провел на улице немало времени. Руки он засунул в карманы и дрожал как осиновый лист. Лицо, покрытое отросшей щетиной, казалось несчастным.

— Как мама? — спросил он Готю. — Как она себя чувствует?

Готе хотелось подойти к нему и поздороваться, но, в конечном счете, он развернулся и решительно зашагал к автомобильной стоянке.

— Подожди! — Циприан схватил его за руку. — Пожалуйста. Я только хотел узнать, как она. Я беспокоюсь. А как ты? Приятели не донимают тебя?

— Пусть только попробуют! — Надя встала рядом с другом, готовая закрыть его собственным телом.

Повисло молчание, каждый что-то высматривал в грязном снегу. Возле школы уже было пусто, все разошлись по домам. Брошенный кем-то пластиковый пакет, подгоняемый порывами холодного ветра, кружил и кружил у крыльца.

— Готя… послушай. — Циприан с трудом разлеплял губы. — Я… на самом деле ее люблю.

— Ооо… момент истины. Где, где камеры? — Мальчик театрально повел головой, а потом махнул рукой. И пошел навстречу подъезжающей машине.

Надя постояла минуту в нерешительности, колеблясь между симпатией к Циприану и любовью к Готе. Она смотрела вслед удаляющемуся мальчику.

Пройдя несколько метров, Готя обернулся и, едва сдерживая слезы, прокричал:

— Если ты и вправду любишь мою маму, скажи ей это сам!

Циприан посмотрел на Надю, но девочка с такой силой толкнула его, что он чуть не упал. Когда Готя уехал, она нехотя побрела домой. Ей не хотелось туда возвращаться, но теперь, когда все так посыпалось, идти было некуда.

Из своей машины Уля наблюдала финал этой встречи.

— Чего он от тебя хотел? Скажи! Испугавшись, что Влодарчик мог оказать на ребенка какое-то давление, она принялась судорожно расспрашивать Готю. Но мальчика так трясло, что он был не в состоянии вымолвить ни слова.

— Если он что-нибудь тебе сделал, я его убью!

— Перестань! Ты ничего не понимаешь! — крикнул Готя и так громко разрыдался, что у Ули чуть не разорвалось сердце.

12

Люди за кулисами то и дело поглядывали на часы. Никто из съемочной группы не знал, чем все это закончится. Ситуация была настолько напряженной, что приехал даже продюсер, собственной персоной. Он носился из угла в угол и повсюду стряхивал пепел с сигар, игнорируя противопожарные запреты. С той минуты, когда Ядя все-таки расторгла контракт, у него снова обострилась язва. Он полез за таблетками и едва не упал, зацепившись за кабель.

— Да что тут! — Он в ярости пнул со всей силы кронштейн софита, софит покачнулся, но устоял. — Уберите это у меня из-под ног! Черт, в борделе и то спокойнее!

Молодой парень быстро очистил проход. Сегодня никому не хотелось попасть под горячую руку шефа.

Всю прошлую неделю в прессе и на телевидении велась массированная рекламная кампания финала. Толпа журналистов и фоторепортеров была на старте. На все это ушло черт знает сколько денег, и продюсер лелеял надежду, что Ядька не будет последней идиоткой и наконец появится. На всякий случай он выслал к ее дому в Повислье нескольких расторопных парней из отдела репортажей, но они непрестанно звонили ему, сообщая, что им так и не удалось установить ее местонахождение.

— В окне горит свет, но никто не открывает. Мы полчаса колотили в дверь, соседка снизу даже пригрозила, что вызовет полицию, — известил по телефону один из них.

Толстяк все сильнее нервничал. Он почесал затылок и отдал распоряжение:

— Ладно. Если не через дверь, надо как-то по-другому. Закажите машину с подъемником. Знаю, черт подери, что сегодня субботний вечер, но расходы же не в счет! Вы должны мне ее сюда доставить, живую или мертвую!

Прикурив очередную сигару, он помчался к режиссеру. По дороге он наткнулся на позеленевшего от переживаний Циприана. Увидев его, продюсер выпалил:

— Ну, молись, твою мать! Потому что, если ее не будет в студии через полчаса, тебя ожидает карьера дворника.

Потом он распахнул дверь аппаратной. У мониторов сидели несколько человек: режиссер, исполнительный директор и двое его ассистентов. Очкастый поднял воспаленные от недосыпа глаза.

— Всё, мы не можем больше ждать, — сказал он. — Уже третий раз запускаем рекламный блок, через две минуты выход в эфир и прямая трансляция. Зрители в студии уже начинают проявлять нетерпение.

— Так дайте им какой-нибудь халявной еды или что-то такое! Пошевелите мозгами!

Продюсер плюхнулся в кожаное вращающееся кресло, и оно сильно прогнулось под ним. Было заметно, что толстяк лихорадочно думает.

— Эээ…. они уже не хотят соленых орешков, они танцев требуют, — робко промямлил один из сотрудников.

— Ладно. — Шеф махнул рукой. — Начинаем.

Наконец-то люди знали, что им делать. По всем секторам спустили соответствующие распоряжения. В студии загорелась красная лампочка.

— Три, два, один, ноль… выходим.

— Добрый вечер, господа! — начал шоу известный актер; зрителям показали табличку с надписью «Аплодисменты», и сразу грянули овации.

Молодой со своей партнершей разминался перед выходом на танцпол.

— Похоже, старик, тебе придется изобразить соло, — с усмешкой сказал он Циприану. — Только, знаешь, какая досада, здесь танцевальные пары соревнуются.

Циприан не ответил. Ослабив давящую бабочку, он снова набрал номер, который давно знал наизусть. Как обычно, заговорил автоответчик, но на этот раз записанное Ядей приветствие прозвучало следующим образом: «Отстаньте вы все от меня!» Танцор грустно улыбнулся, по крайней мере, это означало, что Ядя жива. Прежде было только лаконичное «Ядвига» и короткий сигнал, что можно оставить сообщение.

Молодой ушел с танцпола с миной победителя. Их с Гражиной мамба была потрясающей! Ничего удивительного, они репетировали день и ночь, чтобы довести движения до совершенства. В том, что публика отдаст первый приз именно им, Молодой не сомневался.

Тем временем в аппаратной лихорадочно совещались.

— Меняем сценарий! — решил очкарик, который пил уже третий энергетик. — Сейчас даем Парижское ревю. И пусть девушки танцуют как можно дольше!

Он вышел в коридор и минуту посовещался со своим ассистентом. Потом сделал короткий звонок и направился в артистическую уборную, где заявил пришибленному Циприану:

— Война, не война, a show must до on[49]. Готовься, станцуешь с другой партнершей.

Почти в ту же секунду вошла Верена. На ней были расшитый золотыми цехинами бюстгальтер и короткая юбочка. Она была во всеоружии.

— О, нет! — Циприан вскочил, опрокинув стул. — Вы не можете так со мной поступить!

— Послушай, ты, козел! — Режиссер приблизил к нему побагровевшее лицо. — Это ты не можешь с нами так поступить. Сейчас же идешь на сцену или до конца жизни забываешь о выступлениях, понял?

— Мы справимся, не волнуйся… — Верена подошла и погладила Циприана по руке, но тот резко отдернул ее. — Я не позволю сломать тебе карьеру. Будет так, как прежде…

Она взглянула ему в глаза, а Циприан подумал, каким же нужно быть подлым человеком, чтобы повсюду оставлять за собой мерзкую вонь.

— Ну, порядок. Станцуете тот самый фристайл, с которым выиграли пять лет назад. Вы же знаете его назубок, правда? — Режиссер хлопнул Циприана по спине и, довольный, пошел к продюсеру.


— Мам, ма-мааа… — Готя сидел на диване и тянул Ядю за руку.

Со вчерашнего дня она лежала, так глубоко зарывшись в постель, что из-под одеяла выглядывал только край ее старенького серого свитера. Из своей норы она выбиралась только за очередной пачкой носовых платков. Расходовала она их с пугающей скоростью. Глаза у нее были совершенно опухшие, а нос — как клюква.

— Вам надо что-нибудь поесть. — В крохотной кухоньке стояла Надя и заливала кипятком две порции вьетнамской лапши.

— Отстаньте, я ничего не хочу, — проскрипела Ядя.

Дети переглянулись и тяжело вздохнули.

Ровно в пять Готя включил телевизор. Когда прозвучал до боли знакомый джингл «Танцев до упаду», Ядя аж подскочила под одеялом.

— Немедленно выключи!!! — закричала она. — Нечего это смотреть!!!

У Готи задрожал подбородок, но, несмотря на это, он сказал:

— Но я хочу это смотреть. Мы оба хотим, правда, Надя?

Ядя вылетела из постели, как минометный снаряд.

— А ну дай сюда, поганец! — Она попыталась отобрать у сына пульт.

С выражением ужаса на лице Готя перебросил пульт подруге, а та, закусив губу, спрятала его к себе в трусы. Ядя в ярости шагнула к телевизору и выдернула шнур из розетки. Затем вернулась в кровать и накрылась с головой.

Через пары секунд ненавистные позывные зазвучали снова. У нее не было сил бороться. «А, катитесь все вы к черту…» — подумала она, зажимая уши. Весь мир против нее, даже собственный ребенок…

Тем временем Готя пробрался в ванную, включил сотовый и попытался вызвать помощь.

— Это Уля… — Протянул он телефон Яде. — Ты будешь говорить?

Ядя что-то невнятно буркнула в одеяло.

— Она не хочет… — сказал он в трубку. — Хорошо, попробую. А с Саррой? — Вопрос повис в воздухе. — Наверное, тоже нет… Не знаю, спит. Хорошо. Я позвоню, если положение станет совсем трагическим.

Окончательно отчаявшись, он разъединился и сел рядом с Надей на ковер. Мобильник звонил без умолку. Ядя вскочила и со злостью швырнула его в окно.

— Оба-на! — ахнула девочка. — Столько бабок…

Конферансье объявил выступление Циприана. Готя обеспокоенно взглянул в сторону кровати, но мама не подавала признаков жизни. Спит или притворяется?

Тем временем из телевизора раздались первые звуки хита Нины Симон[50], и в луче прожектора появился Циприан. Он стоял с опущенной головой, словно в ожидании приговора. Второй луч выхватил из темноты Верену. Она выполнила эффектный пируэт, а затем с разбегу прыгнула вперед, разведя длинные ноги в шпагате. В соответствии с хореографией партнер должен был ее поймать, чтобы продолжить танец, но произошло нечто неожиданное. Поискав глазами камеру, Циприан сделал знак, чтобы оператор переключился на него. Растерявшаяся Верена, не успев что-либо предпринять, с грохотом врезалась в зрителей, примяв несколько человек в первом ряду.

— Мама! — затормошил Готя Ядю. — Мам, быстрей смотри, тут такое!

Ядя приподняла край одеяла. Из носа у нее торчал обрывок бумажного платка. Ничего не понимая, она уставилась в телевизор.

Циприан стоял посреди танцпола в гробовой тишине: ни музыки не было, ничего. Камера быстро произвела наезд, и лицо танцора дали крупным планом.

— Верена права, — начал он, и у Яди замерло сердце. — Танец был для меня всем. Я готов был пожертвовать чем угодно, лишь бы танцевать. Но мое участие в этой программе без… без тебя, Ядя, немыслимо. Я сдаюсь без боя, пусть победа достанется Молодому. Я хочу танцевать только с тобой, Ядуся, но не на паркете, а в жизни, потому что я тебя… Потому что я тебя люблю!

Сказав это, он стремительно вышел из студии.

— Уаааааа!!! — не выдержав напряжения, разревелась Надя.

Где-то на втором плане из-под груды поломанных стульев выкарабкивалась Верена. Причудливый кок сполз у нее на глаз.

— О черт! Я сломала зуууб!!! — простонала она.

Кто-то изо всех сил колотил в дверь Ядиной квартиры. Наконец внутрь ворвались впущенные Готей Уля с Саррой, а за ними несколько репортеров.

— Ты слышала это?! — закричала Сарра и бросилась к Яде. — Ты слышала, что он сказал?! Он сказал… нормально сказал… что тебя любит! Держите меня, я сейчас хлопнусь в обморок.

Спец по оккультным наукам обмахивалась кухонным полотенцем, дети хлопали в ладоши, Уля шмыгала носом, а фотографы щелкали как ошалелые. У Яди так сдавило горло, что она с трудом произнесла:

— Идиотки, вы клюнули… — Она всхлипнула. — Все это наверняка было ин… ин… инсценированооо!

Она была в отчаянии и хотела только одного — как можно скорее спрятаться от всех. Но везде были люди. Недолго думая, она схватила одеяло, всунула ноги в разношенные зимние сапоги и вышла через окно на крышу. Защелкнув за собой маленькую щеколду снаружи, она отрезала путь всем, кто хотел броситься за ней.

На другом конце города пани Иренка размешивала сахар в стакане с компотом. Закончив, она облизала чайную ложку и опустила ее в карман медицинского халата. Потом заперла сестринскую на ключ и направилась в бокс номер пять, где лежал бесконечно милый ее сердцу пациент.

— Я принесла вам компотик, — сказала она, осторожно заглядывая в дверь. — Вишневый. Ягоды из моего сада. Вот, подсластила немного…

Эдвард, опутанный проводками и трубочками, сконфуженно приподнялся на локте, и чуткая медицинская аппаратура тут же запиликала. Иренка подошла к металлическому ящику и слегка пристукнула кулаком по корпусу. Пищание прекратились.

— Наказание господне с этой рухлядью… — вздохнула она и присела на край кровати.

Эдя покраснел, смущенный столь волнительной близостью, и попытался спрятать телевизионный пульт. Пани Иренка только сейчас заметила включенный телевизор.

— Что это значит? — строго спросила она. — Врач запретил вам смотреть. Вам нужны тишина, покой. Отдыхать вам надо. Ой, пан Эдя, вот возьму и лягу возле вас, чтобы следить. А если вы не послушаетесь…

С игривой улыбкой на устах она склонилась над сконфуженным пациентом. Эдя увидел ее пышную грудь, с трудом помещавшуюся в лифчике. У него закружилась голова, и он быстро перевел взгляд на подоконник, где стояла «утка», наполненная мочой. Это немного успокоило его пульс.

— Вот же голова садовая! — Иренка хлопнула себя по лбу. — Ведь я пришла температуру вам померить, а градусник забыла!

Она почти вприпрыжку выбежала из палаты. Эдя тут же прибавил в телевизоре звук. Циприан как раз признавался Яде в любви, и когда в боксе вновь появилась медсестра с термометром в руках, аппаратура подавала уже не ложную, а настоящую тревогу.

— Нет, вы только полюбуйтесь! — громко воскликнула пани Иренка, всерьез разозлившись. — Вот же упрямое существо! Похоже, мне и вправду придется за вами лично присматривать! — Она подкрутила капельницу, поправила одеяло и, недолго думая, уселась на кровать. — Как бы у нас еще одного инфаркта не случилось… Ладно, посижу маленько и пойду, — шутливо подмигнула она.

Эдя подкрутил ус.

— Рядом с вами я согласен даже на клиническую смерть. А эти вишенки у вас на участке — что за сорт?

13

Под вечер пожилая женщина вышла со своим пекинесом на прогулку. Погода была приятная — немного морозная, но не настолько, чтобы ее старые кости взбунтовались. Поэтому она решила пройтись дальше обычного — до конца своего переулка, а затем свернуть влево.

За углом, у ближайшего дома, что-то происходило. Там стоял большой автокран, вокруг него еще несколько машин, а людей и вовсе не счесть.

«Наверное, пожар», — подумала она и ускорила шаг, чтобы не пропустить самое интересное. Пани обожала разного рода катастрофы и несчастья. Особенно если смотреть на них с безопасного расстояния. Но ни дыма, ни огня на сей раз она не увидела.

В таком случае, может быть, самоубийство? Она с надеждой подняла голову и едва не вскрикнула от радости. Вот уж повезло так повезло! На крыше дома виднелась фигурка. Кто-то сидел почти на краю, а кто — снизу было не разобрать.

Любительница происшествий взяла Нюню на руки и поспешно перешла на другую сторону улицы.

— Это он или она? — обратилась она к стоящему поблизости парню в меховых наушниках.

Он повернулся к ней:

— Молодая женщина. Наверное, у нее какой-нибудь кризис…

— Во имя Отца и Сына! — быстро перекрестилась пожилая дама. — Значит, она будет бросаться? Давай-ка, Нюнечка, отойдем подальше, а то еще упадет нам на головку.

Она нежно погладила собаку.

— Какая у нее забавная морда. — Парень протянул руку. — Что за порода?

— О, поглядите на него… морда. Это у тебя морда. — Женщину задела бесцеремонность незнакомца. — Это пекинес, китайская порода. Нюнины предки жили при императорском дворе! Руки у тебя хотя бы чистые? Тогда дам погладить.

Но Нюнечка так и не дождалась ласк, потому что на тихую улицу с визгом въехала красная машина, а за ней еще две, с логотипом студии, про которую говорили, что там работают одни масоны. Из автомобиля выскочил какой-то мужчина и забегал взад-вперед. Почему-то он был одет в смокинг.

— Сдается мне, он ей машет, так, что ли? — Хозяйка пекинеса подошла к парню поближе, потому что, когда становишься свидетелем чьей-то смерти, всегда увереннее чувствуешь себя среди людей.

— Ей-ей, — кивнул парень. — Это тот мужик с телевидения, а она, видать, баба крутая. Он, должно быть, отколол ей неслабый номер…

Пани постояла с минуту, с укоризной наблюдая за тем, как бегает щеголь. На что это похоже — вот так бестолково размахивать ручищами? В былые времена такие вещи решались с честью. Трах-бах, яд, револьвер — и делу конец. А эти современные мужчины знать не знают, с какой стороны подступить.

Она открыла сумочку и начала рыться в ней. Потом протянула стоящему рядом парню две конфеты, завернутые в цветные фантики.

— Хочешь одну? Это «рачки», довоенные карамельки. Сейчас таких уже нет. По воскресеньям папа всегда заходил в кондитерскую и покупал нам с сестрой по пакетику. До чего же были вкусные… — Погрузившись в воспоминания, дама закрыла глаза и громко причмокнула.

Парень взял одну конфету, развернул и с опаской положил в рот.

— Вполне. Даже хороша для своего возраста. А вообще-то я — Пётрек.

Женщина рассмеялась:

— Так ты подумал, что ей семьдесят лет? Вот олух! Рецептура довоенная. — Она пожала протянутую ей руку. — Стефа.

Тем временем к бегающему перед домом мужчине присоединились две женщины и двое детей. Они о чем-то возбужденно совещались, а вокруг бегали телевизионщики, снимая все на камеру.

На всякий случай Стефания натянула на лоб берет. Кто знает, где это потом покажут?

Группка у дома принялась кричать:

— Ядя, впусти нас! Или сама спустись вниз! Спууустииись!

Становилось все холоднее, а трупа пока не было. Ничего не поделаешь… Конечно, неплохо было бы дождаться, только вот Нюнечка замерзнет. Черт побери, какая ж эта баба на крыше нерешительная!

— Ядька! — неожиданно закричала она, выведенная из терпения.

Щеголь в смокинге недоуменно обернулся.

— Ядька, слезай! — закричала Стефания еще громче. — А то мы тут окоченеем от холода!

— Правильно говорит! — согласился какой-то тип в элегантной шляпе.

В толпе кто-то засмеялся, а фотограф, подбежав к хозяйке пекинеса, щелкнул ее несколько раз. Вскоре все дружно скандировали, притопывая на морозе:

— Я-дя! В-низ! Я-дя! Сле-зай!

Тем временем мужчина в смокинге предпринял та-акое! И куда этот дурень так заторопился! Куда он лезет, куда? Костыли себе переломает, «скорую помощь» придется вызывать. А ведь не приедет… Теперь вообще не приезжают. Лежи и помирай, разве ж это кого-то касается? Дескать, идите сначала к участковому терапевту. Интересно — зачем? Наверное, за свидетельством о смерти. Хорошо хоть, не к гинекологу… Но гляньте, уже и на кран влез, и его уже наверх поднимают. Мать честная! Выпихнул мужчину с камерой! Что творится, светопреставление…

Пожилая женщина прикрыла Нюнечке глаза — незачем животному смотреть на все это.

Выряженный модник был уже на крыше. Интересно, что теперь? Говорит ей что-то… Поди, врет, они все врут, особенно эти, с телевидения. Постой, постой… смеются. Что такое? Целуются?!

— Целуются, вот бесстыжие! — Она ткнула локтем Пётрека в бок. — Ты видел?

— И очень хорошо. Я люблю, когда все счастливо кончается. О, да они еще там и танцуют… это ж надо такое придумать! Эй, люди!!!

Пётрек повернулся к столпившимся людям:

— Они танцуют. Давайте споем им что-нибудь!

По мнению Стефы, это было уже слишком, и она презрительно скривила губы. Она точно не будет петь. Пусть танцуют себе до упаду. Это, кажется, танго? Дааа… танго, как пить дать! Лала-лай… лала, ла ла ла… Она прикрыла глаза и вновь ощутила на талии сильную руку Стаха. Про него говорили: «Триста процентов нормы». Работящий был парень на редкость, ни один передовик труда не мог с ним сравниться. На первомайских гуляниях они тоже это танго танцевали. И орден ему вручили… Он взял с собой Стефу даже на почетную трибуну, и она познакомилась с самим первым секретарем райкома! Ну и что из того? Стах всех девушек брал с собой… и потом в одно и то же место на заливе… в зарослях аира… А… кыш! Она вздрогнула, будто след пылких, потрескавшихся губ Стаха по-прежнему жег ей сердце.

— Уж эта любовь, она только лишает людей рассудка! Ничего хорошего от нее нет! — воскликнула женщина в злости. — Слава богу, что меня он уберег от этой заразы. Это какой-то цирк, настоящая комедия!

— Комедия. — Пётрек подмигнул ей. — Но зато, какая романтическая…

Примечания

1

Настоящий рай (искаж. англ.). — Здесь и далее примеч. пер.

2

Будущее (англ.)

3

Чиппендейл, Томас (1718–1779) — известный английский мастер-краснодеревщик. Его именем назван особый стиль мебели.

4

Верена навсегда (англ.)

5

Бигос — национальное польское блюдо, основными ингредиентами которого является квашеная и свежая капуста.

6

Поломский, Ежи (род. 1933) — польский актер и певец, кумир польской эстрады в шестидесятых-семидесятых годах XX в.

7

Имеется в виду антифашистское Варшавское восстание 1944 года, в результате которого город был почти полностью разрушен.

8

Терапия маури — полинезийские массажные практики.

9

Стиль, образ жизни (англ.)

10

Время закончилось, ушло (англ.).

11

Живописный курортный городок на Мазурских озерах.

12

Вот дерьмо! (англ.).

13

Сексуальный-стильный-клевый (англ.).

14

Вибрация, дрожание (лат.)

15

Резюме (англ.).

16

Булка с бананом вместо бутерброда с сыром стала популярна среди горнолыжников после того, как Адам Малыш, чемпион мира по прыжкам с трамплина, признался в своем пристрастии к такого рода «перекусам» перед стартом.

17

Книга Астрид Линдгрен.

18

Великолепный, потрясающий (англ.).

19

Уорхол, Энди (1928–1987) — самый радикальный американский художник, культовая личность в истории поп-арта.

20

Здесь и далее названия танцевальных шагов и движений в танго.

21

Кабасео — ритуал приглашения на танец взглядом, когда партнеры устанавливают зрительный контакт и кивком головы договариваются о танце.

22

Валентин Родольфо (1895–1926) — американский актер и танцовщик, одна из легенд кинематографа, прославился в немых фильмах 20-х годов XX века, в частности в «Четырех всадниках Апокалипсиса».

23

Чернина — суп из крови животных.

24

В Польше в ноябре (12.XI) отмечается День всех святых и поминовения усопших, когда посещают кладбища, убирают могилы, зажигают на них лампады. Хризантемы не принято дарить, их приносят на кладбища.

25

Норвид, Циприан Камиль (1821–1883) — польский поэт и писатель.

26

Течение в искусстве, возникшее в конце XIX века в пику официально признанному академизму.

27

Название романа Джона Роберта Фаулза (1926–2005), английского романиста и эссеиста.

28

Прекрасная эпоха — условное обозначение периода европейской истории и культуры между 1890–1914 годами.

29

Главный герой романа Ф. Кафки «Процесс». Иначе говоря, оказаться в положении без вины виноватого.

30

Великая Мать, прародительница, она же богиня Кибела (лат.).

31

Цитата из «Энеиды» Вергилия.

32

Чоран (во французском произношении — Сиоран), Эмиль Мишель (1911–1995) — румынский и французский мыслитель-эссеист.

33

Кравчик, Кшиштоф (род. 1946) — выдающийся польский певец, обладающий прекрасным баритоном.

34

Летающий цирк Монти Пайтона — британская скетч-группа. Их творчество по сей день не перестает радовать ценителей комедийного абсурда.

35

Британская писательница, кулинар и телеведущая. 

36

Киви-киви (киви) — нелетающая птица отряда бескрылых с длинным клювом и четырехпалыми лапами, обитающая в Новой Зеландии.

37

Опунция — вид плоского кактуса; изображен на государственном гербе Мексики.

38

Пейотль (пейот) — маленький коричневый кактус, который в природе растет, едва поднимаясь над землей. В Северной Мексике пейотль с древних времен использовался в традиционных религиозных обрядах, так как содержащийся в растении мескалин вызывает богатые визуальные галлюцинации, что было важно для древних индейских культов.

39

Тортильяс — кукурузные лепешки, типа лаваша.

40

Халапеньо — перец чили средних размеров; собирается зеленым.

41

Берри, Чак (род. 1926) — американский певец, гитарист, автор песен. Один из родоначальников рок-н-ролла.

42

Город на северо-востоке Польши, административный центр Сувалкского воеводства.

43

Бакарак, Бёрт (род. 1928) — американский пианист и композитор, автор сотни шлягеров для англоязычной эстрады.

44

Войт — сельский староста.

45

Сенкач — вид сухого сладкого пирога, который может долго храниться. Характерная, похожая на елку форма достигается при помощи вращающегося валика, который обмазывают тестом. Полосы темного и светлого теста, заметные в разрезе, напоминают сучки дерева. Отсюда такое название.

46

Один из периферийных районов Варшавы.

47

Среди католиков славянских и прибалтийских стран в Сочельник (24 декабря) принято преломлять в кругу родных и близких тонкую пресную лепешку — облатку, — символизирующую единство, и желать друг другу счастья и добра.

48

В астрологии — какая планета была доминирующей в час рождения.

49

«The Show Must Go On» («Шоу должно продолжаться») — известная песня группы «Queen».

50

Симон, Нина (1933–2003) — легендарная американская исполнительница, яркий представитель джазовой музыки.


home | my bookshelf | | Танцы. До. Упаду. Истерический любовный роман |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу