Book: Кунц Дин. Избранные произведения. II том



Кунц Дин. Избранные произведения. II том
Кунц Дин. Избранные произведения. II том

Дин КУНЦ

Избранные произведения

II том

Кунц Дин. Избранные произведения. II том

МУТАНТЫ

(роман)

Тысячелетняя ядерная война между государствами сетессинов и ромагинов породила к жизни расу мутантов-экстрасенсов. Отверженные обществом, мутанты стремятся избавить свой мир от воинственных противников. Судьба сводит их с неуязвимым Тоэмом, которого ромагины выкрали из родной колонии и сделали мозгом гигантской машины-убийцы. Оказав Тоэму помощь в поисках похищенной возлюбленной, мутанты заполучили в свои ряды могущественного воина, готового сразиться за их интересы. Грядет великая битва…

Часть I. ПОИСК

Глава 1

«Джамбо-10» выбился из строя.

— «Джей-10», вернись на место, сбрось газ до нуля, выполняй, «Джей-10»!

«Джамбо-10» рванул еще дальше из передней шеренги, развернулся и посмотрел назад. Он шел во второй волне десанта, которая мчалась к расстилавшейся внизу искореженной войною равнине. Третья волна крушила сами камни, которые с грохотом обрушивались с горы, гонимые неудержимой силой десяти тысяч тонн легированной стали, бешено атакующей неподвижный объект на вражеском фронте.

— «Джей-10», у тебя неполадки? Проверь системы и доложи немедленно!

Он должен убраться. Они пока думают, будто у него просто поломка. Прежде чем в их тупых головах забрезжит истина, надо действовать. Он располагает самое большее считанными секундами, чтобы выйти на другой уровень высоты и повернуть назад, нацелив ракеты куда следует. Главное вдруг осенило, что он не машина. — «Джей-10», докладывай! Бойня внизу превратила равнину в гиблое место. Лазерные пушки, как ядовитые великаны, далеко изрыгали едкую пену, против которой даже стальные каркасы не могли выстоять мало-мальски существенный период времени. Друг на друга неслись уже сорок «Джамбо» — по двадцать с обеих сторон, — а через минуту-другую еще сто двадцать принялись метать снаряды и обмениваться направленными лучевыми ударами. Бомбы со сжатым газом впивались в землю на тысячу футов впереди и взрывались, опрокидывая «Джамбо» третьей волны. Три из них завалились, перевернулись на спину, и лежали с крутящимися шасси, словно беспомощные черепахи. В строю открылась брешь. Если удастся нырнуть в дыру, пока генералы не сообразили, что у него не просто поломка, можно перевалить за горный хребет, свернуть к высокой площадке, а оттуда уж стартовать.

Он чуял, как в электронных схемах копошатся длинные контрольные щупальца генералов, выясняя, почему он не докладывает.

Но он теперь знает, кем был. И кем не был. Он не машина. Не «Джамбо» — одна из универсальных, сложнейших систем вооружения. Он был человеком. Пускай у него отобрали тело, оставили один мозг — это все равно человеческий мозг, личность.

— Дезертир! «Джамбо-10» — дезертир! — заорал офицер, проводивший зондирование.

Значит, секунды развеялись в прах. Он придал своему гигантскому корпусу максимальную тягу, атомные двигатели взвыли, вырабатывая лишь малую долю той мощности, какую могли обеспечить. Пятьсот тонн стали жалобно заскулили, закашляли, разом рванулись вперед и вверх.

— Третья волна, идите на перехват «Джамбо-10». Перехватите и уничтожьте его!

Он развернул пушку дугой почти на сто восемьдесят градусов, веером накрывая третью волну самым мощным лучом. «Бамп-бампа-бамп!» — протрещали стволы, выпустив дымовые гранаты, чтобы прикрыть отступление. Скалы внизу рассыпались в пыль, шасси вспахивали землю, вспороли и разметали выросший впереди холм. Теперь дым окутывал все вокруг плотной завесой.

Слева что-то мелькнуло. Из туманной пелены вынырнул «Джамбо-34». Сверкавшие красными драгоценными камешками глазки радара порыскали по сторонам, уставились на него и разгорелись еще ярче. Нацелилась лазерная пушка. «Джамбо-10» выдвинул щит, оснащенный энергетической сетью, и опалил «Джей-34» таким жаром, что в его пушке расплавились крошечные проволочки, приведя в негодность спусковой механизм. «Джей-34» потребуется время, чтобы из слипшихся в один ком бесполезных деталей сотворить новые и произвести замену. «Джамбо-10» поскорее помчался дальше.

На вершине хребта выскочил из собственной дымовой завесы, перевалил через край и рухнул на ровную площадку. Панорама битвы внизу по-настоящему впечатляла. Гигантский живой мозг заставлял боевых роботов яростно раздирать друг друга в клочья. Вместо крови кругом был расплавленный металл и искореженные транзисторы. Сетессины атаковали родную планету ромагинов, высадившись со своими «Джамбо» в Адской пустыне. За последние восемнадцать часов они вторглись в долины, но дальше им не пройти. Ход сражения уже переменился.

Впрочем, напомнил он себе, его это больше ничуть не волнует. Он не боевая машина для защиты Высших Интересов ромагинских миров. Он был человеком.

Человеком из деревушки под названием Большие Деревья, откуда его выкрали и лишили тела. А заодно и любви.

Он развернул исполинскую машину на гидравлических лапах, вытянул сверкающие отполированные стволы ракет и отключил все остальные системы, за исключением противорадарного щита, который прикроет его от ромагинских снарядов, когда он достигнет верхних слоев атмосферы.

Над краем хребта поднялись три «Джамбо», покрутились, повертели носами туда-сюда, разыскивая его. Один заметил, издал пронзительный свисток оповещения, одновременно шарахнув во всю мощь ракетами, и те на излете подожгли дальний холм.

Находясь в недосягаемой для поражения зоне, он дезактивировал щит, направив всю мощность в ракетные двигатели. Ему не терпелось скорее убраться. Как можно скорее. На него вдруг сокрушительно нахлынули думы о событиях недавнего прошлого и о теперешнем своем положении. Он — человек без тела, но мысль эта накатывала с силой огромной темной волны. Он неохотно позволил себе с головой нырнуть в эту волну. И увидел сон.

Давным-давно, до роковых времен, жила-была деревушка, раскинувшись под деревьями с темно-красными листьями величиной в человеческий рост, под которыми прятались гроздья соблазнительных желтых плодов — круглых, полупрозрачных, дымчатых, сладких, прохладных. На левой околице деревушки последние купы деревьев обрывались у края широкого, поросшего травой поля, простиравшегося почти до горизонта, до подножия легендарных пурпурных гор — естественно, обожествленных, — где вступали в свои права леса. За горами высились другие горы. Потом другие леса. Потом снова равнины. То был мир примитивный, но это не значит — несчастный. Справа от деревушки тянулся песчаный берег, покато спускавшийся к кристально синему океану. Огромное зеркало вод уходило за горизонт и ежевечерне переливалось оранжевыми и розовыми, зелеными и синими отблесками заката.

Давным-давно, до роковых времен, жили-были в той деревушке люди. Они ели плоды деревьев с красными листьями и рыбу из океана. Время от времени спускался с небес великий корабль богов и доставлял им другую еду, непривычную. На боку у него красовались странные слова: «Корабль № 454 Научного Общества Охраны Примитивных Культур». В том Эдеме он оставался единственным пришельцем из внешнего мира, и простой деревенский люд принимал его за посланца Всевышнего Бога, ни больше ни меньше. Люди те были смуглыми, с прямыми черными волосами, с глазами, похожими на кусочки черного дерева, светившимися изнутри светом, которым их одарила Природа. Кожа на идеальных телах отливала бронзой. Мужчины проворные и мускулистые, женщины нежные и грациозные.

А потом с неба свалились визжащие драконы, осквернив безмятежный мир. Взревело, затрещало пламя… Спалило поля, обуглило песчаный берег, уничтожило деревья…

И явились мужчины — бледные, круглолицые, дряблые, словно черви, — в диковинных штанах и пенистых крахмальных рубахах, в шлемах с перьями, пристегнутыми под подбородками усеянными драгоценностями застежками. И с оружием… С огнем… С болью…

С ревом, какой издают боги в смертных муках… А когда драконы, кашляя, унеслись прочь, позади лежала пустая деревня.

Они унесли с собой всех и каждого, чтоб использовать в своих целях. И, что самое страшное, прихватили двоих — Тоэма, симпатичнейшего в деревушке мужчину, почти мальчика, мечтателя до мозга костей, мастера искрометных речей, и Тарлини, его любимую, его единственную, его сладчайшую. Тарлини с нежной и мягкой фигуркой, Тарлини с глазами, как бархат ночи, с волосами, отливавшими темным золотом. Тарлини со сладостным телом, с земной, цветочной, лунной душой…

А еще хуже, что, прихватив этих двоих, они их разлучили…

С той поры он не видел своей Тарлини. Его «заморозили», поместили в комнату, куда не проникали лучи солнца, где он дожидался того утра, когда они усыпили и умертвили его. Он фактически умер, ибо очнулся, не помня, что жил когда-то на свете. Очнувшись, он был «Джамбо-10», сверхъестественным металлическим созданием, которому после обучения (проводившегося в сугубо пропагандистской манере) предстояло сражаться за интересы ромагинов и преисполниться ненависти к сетессинам.

Впрочем, парки, богини судьбы — дамы коварные, — частенько передумывают и протягивают руку тем, кого только что бессердечно пытались стереть в порошок. Клото, прядя нить его жизни, быстренько умыла руки и потянулась к другому клубку. Лахесис, отмерявшая длину нити, решилась тихонько ее измочалить, практически сведя на нет. Но теперь, когда вперед вышла Атропос с золотыми ножницами, чтобы окончательно ее перерезать, сердце Клото дрогнуло. Может, в тот день она мучилась от безделья и выискивала, чем бы заняться — все равно чем. Как бы то ни было, она остановила Атропос вежливым словом и холодным взглядом и вновь принялась прясть нить мужчины по имени Тоэм, на сей раз покрепче.

Капельница с наркотиками в колоссальной машине-убийце начала пересыхать раньше времени…

Заключенный в темницу мозг стал выкарабкиваться из накрепко сковывавших его наркотических щупалец… Кап-плюх… все, сухо! Он медленно пробудился.

Снова придя в себя, минуту лежал неподвижно, напрягая страдающий мозг, чтоб подумать. Его имя — Тоэм, но существует он в виде «Джамбо-10». Это значения не имеет. «Джамбо-10» сам по себе — небольшой город, грандиозная сложная структура с микроминиатюрными компонентами, позволяющими производить, создавать, строить все что угодно. Включая новое тело. В маленьком отсеке под палубами покоятся химические баллоны с содержимым, которое почти неприметно поплёскивалось в вакууме, поджидая, когда будет брошено нужное семя, чтобы разнообразные элементы слились и сформировали человеческое тело. Рядом с этим отсеком в стенах прятались умные робохирурги, готовые пересадить человеческий мозг в выращенное в пробирке тело, на случай если «Джамбо» когда-нибудь свалится на вражескую территорию и оператору придется спасаться. Пускай даже машина останется недвижимой, мужчина с крепким телом способен причинить много вреда в тылу врага. Без дальнейших раздумий он поставил баллоны на разогрев, ввел необходимый катализатор и уведомил хирургов-нелюдей, чтоб готовились. Он снова получит тело, хоть и не свое собственное.

Открыв наружные линзы, исследовал все точки пространства, по несколько минут вглядываясь в каждую из семи телекамер, вмонтированных в башенку на верхушке головного отсека. Кругом расстилалась и все пронизывала чернота. Это что — сердце Бога?

Он абсолютно не представлял, где находится. Генералы, естественно, не снабдили его ни одной звездной картой, поскольку намечалась совсем не космическая операция, а простое оборонительное мероприятие против вторжения армии сетессинов. И теперь он затерялся среди перепутанных звездных трасс, одинокий, как никогда в жизни, бесцельно дрейфующий, неотступно думая о Тарлини. Им предстоял связующий ритуал через месяц, после того как они полюбили друг друга и удостоверились, что подходят друг другу. Он поклялся себе отыскать ее. Спасти ее. Неужели она тоже стала мозгом военной машины? Неужели они уничтожили это прекрасное, нежное физическое существо и всадили серые клетки в электронное чудище?

Она наверняка сбита с толку, испугана. Он помнил тот ужас, который испытывал сам, несмотря на дурман успокаивающих средств, когда роматины давали ему образование, прежде чем засадить в робота. Примитивный разум заполонили и жестоко ошеломили факты, противоречившие всему, что он якобы знал, — одна только мысль о существовании в галактике сотен миров с миллиардами людей чего стоит! Тарлини непременно понадобится поддержка и утешение. Скользя в гладкой пустоте, он решил, что обязательно должен сориентироваться, а потом отомстить. Как-нибудь, каким-нибудь образом разыскать ее и тех, кто ее забрал.

Он все еще мрачно размышлял на сей счет, когда экран радара вспыхнул и издал тоненький писк — бли-ип! Окинув экран внутренним «глазом», обнаружил маленькую зелененькую точечку. Она быстро приближалась. И превосходила его по размерам в пять с лишним раз. Он вооружился до зубов, приготовился пережить шок, совершая убийство. Убивать ему доводилось и раньше, но всегда под действием наркотиков, неосознанно. Теперь, разумеется, будет иначе. Однако с момента сошествия с неба драконов на деревушку, раскинувшуюся под деревьями, к нему никто милости не проявлял, и он намерен платить той же монетой.

Помигивая, как бы в знак предупреждения, зеленое пятнышко надвигалось и разрасталось.

Он спокойно навел лазерную пушку точнехонько в центр подлетавшей громады, переключил магнитные тепловые шиты в положение готовности и стал ждать. Во чреве лежали семь ракет с боеголовками. Обождем еще одну минутку, пока расстояние не сократится на несколько сотен миль. Лучше действовать наверняка.

— Эй, там! — прозвучал у него в кишках пробившийся в радиоприемное устройство голос. Он вздрогнул.

— Я говорю — эй, там! Это Летучая библиотека номер семь. Не желаете ли какой-нибудь информации, новостей или чего-нибудь почитать?

Он сглотнул воображаемую слюну и немножечко успокоился. Слегка ослабив защиту, вымолвил:

— Где я?

— Вы что, не знаете, где находитесь? — недоверчиво переспросил голос.

— Нет.

— Дружище, вам надо подняться на борт за подобными сведениями, за звездными картами и всем прочим Нам легче было б беседовать лично.

— Не могу я высаживаться. Я — боевая машина, мозг, вставленный в эту груду металла.

— Ой, Боже, — сказала библиотека.

Минуту царило молчание.

— А по радио нам нельзя побеседовать?

— Слушайте, — продолжала библиотека, — у меня тут пустой грузовой отсек. Я люк открою и вас впущу.

— Вы уверены? — уточнил он, пытаясь представить размеры библиотеки, способной с такой легкостью проглотить «Джамбо», и испытывая легкое изумление.

— Вы удираете?

— Я…

— Ну, радар тут показывает три огонька, которые заходят на вас с хвоста. Пока не поймали, предлагаю спрятаться.

Он снова сглотнул — так же фигурально, как в первый раз, — и осторожно причалил к гигантскому кубику, сверкавшему, точно надраенная медь. Люк распахнулся, будто челюсти аллигатора-великана, открыв теплое, залитое синим светом нутро. Он заглушил все двигатели и влетел направленным рывком, постреливая туда-сюда химическими тормозными ракетами. Чистенько, без труда проскользнул между порогом и косяками. Когда «Джей-10» вошел целиком и с шумом заскрежетал по полу отсека, впустившая его пасть закрылась, заметя все следы.

— Из ромагинов, как я погляжу? — догадалась библиотека.

— Не по рождению!

— Разумеется. Ох, Боже мой, нет, конечно. Своих они не станут использовать в подобных целях. Расскажите-ка, как вы сообразили, чем были… верней сказать, кем?

— Когда очнулся, нашел пустую пробирку и бездействующую систему подачи наркотиков. Похоже? Моя ампула опустела раньше времени.

— Ясно. Ой как хорошо! Замечательно!

— Да, но… мне хочется только найти Тарлини.

— Тарлини?

О, сладостные мечтания…

— Угу. Мою женщину.

— Ох, Боже мой. Как грандиозно. Героический поиск и все прочее. Великолепно, великолепно!

— Так вот я и подумал, может, вы мне расскажете, как ее разыскать, — Ну, о данной конкретной молодой леди мне ничего не известно. Однако вы можете изучить ромагинскую культуру, разузнать о них кое-что истинное. Вы явились, как я полагаю, из примитивного мира, ибо именно там они добывают основную долю мозгов для своих «Джамбо»… к вящему ужасу Научного Общества. Вам понадобится серьезное образование, чтоб уяснить вероятную судьбу этой Тарнилу…

— Тарлини.

— Да-да, Тарлини. Все равно вам понадобится серьезное образование, чтобы понять, что могло с ней случиться и какие пути к действиям перед вами открыты. Почитайте книжки по ромагинской культуре, «Историю века», тома с шестого по двенадцатый, и ежедневные газеты за прошлый месяц.



— Подключите меня к ним.

— Вас наверняка заинтересуют последние проделки мутиков. В газетах полным-полно сообщений. Любопытнейшие вещи. Говорят, будто Порог в самом деле начинает совершать негативные колебания под воздействием мутиков, и во многих случаях молекула скорлупы трескается, хотя полный успех им пока не дается.

— Что? — Прозвучавшее больше всего смахивало на пустую болтовню, головоломку и прочую белиберду. Библиотека на миг умолкла.

— Ох, догадываюсь, что это вас не заинтересует. Вы, должно быть, не знаете ни про мутиков, ни про все остальное.

— Кто такие мутики?

— Мы вас просветим. Вот именно. Вы, узнаете обо всех чудесах галактики. Я, — признался гигантский кубик, плавно переходя на тихий, конфиденциальный тон, — втайне сочувствую деяниям мутиков.

— Ну ладно, если я смогу выяснить насчет Тарли…..

— Отзовись! — рявкнул, сотрясая череп, знакомый голос.

— Ох, Боже, — вздохнула библиотека, — по-моему, у нас там, снаружи, гости.

Глава 2

— Что они собираются делать?

— Предоставьте это мне, — сказала библиотека. Тоэму послышалось, будто она захихикала.

— Эй, седьмая Летучая библиотека, отвечайте!

— Слушаю, сэры, — почтительно отозвалась библиотека. — Чем могу помочь? Что-нибудь почитать, научные материалы, новости?

— Информацию!

— Слушаю, сэры.

— Мы вели мониторинг за «Джамбо», дезертировавшим из рядов ромагинов. Он исчез с наших экранов в этом районе.

— Да, сэры. Я свидетель. Еще говорю себе, мол, очень уж смахивает на простое хамство. Нехорошо, говорю, выглядит.

— Что нехорошо выглядит?

— Его отловил грузовой корабль сетессинов. Завернул за меня, прикрывшись от вас, как щитом, джентльмены, а его подхватил.

Наступила минута молчания, покуда три «Джамбо» советовались между собой и с генералами, сидевшими дома.

— Куда пошел грузовик? — спросил наконец кто-то из них.

— Кажется, отчалил к квадранту, где находится ипсилон Стрельца.

— А поточнее нельзя?

— Никак нет, сэр. Меня слишком обеспокоил флот боевых крейсеров, который висел подальше в ожидании возвращения грузовика.

— Боевые крейсеры? — повторил голос.

— Еле заметные точечки. Расположились довольно-таки далеко. Возможно, штук десять.

— М-м-м… ладно, — нерешительно запнулся голос, который явно принадлежал ромагину, взявшему в свои руки примитивный мозг и контроль над машиной.

— Знаю, вам хочется нагнать негодяев и преподнести им хороший урок, — продолжала библиотека.

— Ну, мы, пожалуй, чересчур заняты в данный момент, — отвечал ромагин, рисуя в воображении десяток крейсерских кораблей с сотнями пушек и в непроницаемой броне. Засим их, видимо, отозвали, ибо взрыв ракетных двигателей на краткий миг глухим эхом раскатился внутри куба.

Он отключился от портативной линии связи, которую протянула к нему библиотека, подсоединив к своему банку данных.

— Нашли что-нибудь?

— Они продают всех женщин в наложницы, — мрачно доложил Тоэм. — У них невольничий рынок в мире Базы-II, куда привозят самых красивых девушек.

— А она, как я понимаю, самая красивая. Он смолчал.

— Ну, — не отставала библиотека, — а что вы думаете о последних приключениях мутиков? Восхитительно, правда?

— Я не понял ни слова, — отрезал Тоэм. — Что такое Порог? И, раз уж на то пошло, что это за чертовщина — негативные колебания и молекула скорлупы?

— Вы хотите сказать, будто не знаете?

— Знал бы, не спрашивал.

— О Боже. Что ж, позвольте начать с начала. Все миры нашей галактики были освоены людьми с планеты Земля. Большинство планет жили мирно, заключив взаимные соглашения о торговле, в результате чего образовалась Федерация. Планеты, заселенные приверженцами древней политической фракции под названием «Правра», получили известность в качестве ромагинских миров — названных так в честь их первого президента, — и их вышибли из Федерации за отказ присоединиться к программе разоружения. В точности то же самое произошло и с планетами, заселенными представителями фракции «Левра», которая много лет, на протяжении нескольких последних веков, была и остается смертельным врагом «Правры». Две эти клики создали колоссальные армии и флоты и ввязались в серию войн, продолжавшихся восемьсот лет. За все это время целая галактика не знала ни минуты покоя. Федерация, следуя первоначальным своим намерениям, разоружилась, и, сталкиваясь с превосходящей мощью враждующих сторон, ни единого разу не сумела остановить бойню. В-третьих, существуют миры, вроде вашего собственного, где вышеупомянутые фракции деградировали, и люди там поколениями ведут жизнь примитивных племен. Научное Общество Федерации пытается их охранять. Однако обе воюющие стороны совершают на примитивные миры набеги ради мозгов. Тоэм вздохнул.

— Пока все понятно.

— Это лишь предыстория. Так вот, первые войны велись исключительно с применением ядерного оружия. Возникло жутчайшее радиоактивное загрязнение. Естественно, стали рождаться мутанты. Но обе стороны, вместо того чтобы осознать свою ответственность за этот новый кошмар, принялись убивать мутантов в момент появления на свет. В подполье собрались несколько групп сочувствующих нормальных людей, ученых и религиозных деятелей, которые начали похищать новорожденных мутантов. По всей галактике уже не один век существуют респектабельные колонии ненормальных. Ромагины и сетессины неоднократно инициировали кампании по уничтожению этих полулюдей. Но окончательно так ни разу и не преуспели. Хоть сегодня насчитывается менее десяти тысяч мутиков, коллектив это вполне жизнеспособный. Они открыли способ избавить галактику от обоих воинственных народов и, обладая определенными парапсихическими талантами, от рождения присущими каждому мутанту, смогли разработать дерзкий план. Ромагины и сетессины сообразили, что план этот осуществим, и немало перепугались. Сейчас на мутиков развернулось крупнейшее в их истории наступление. Они борются за свою жизнь.

— А каким образом? Я знаю историю, и меня всегда смущал метод уничтожения поджигателей войны.

— Так вот, Порог — это единая молекула, составляющая барьер квазиреальности между бесконечной чередой реальностей. Когда энергетические сети…

Тоэм вздохнул и перебил:

Что такое квазиреальность?

— Ох. Ну, квазиреальность существует, но не существует. Это как бы страна, где никто не живет, и по обе стороны лежит Истина. Ясно?

— Нет.

Библиотека немножко занервничала.

— Кто б мог подумать, до чего сложно объяснять понятия двадцать девятого века человеку из двадцать второго!

— Эй, слушайте, я все-таки образованный!

— Безусловно, да только снабдили вас лишь научными представлениями двадцать второго века. Единственное, с чем вы после этого познакомились, — история. Вам известно, что происходило за последние восемьсот лет, но не известно, как и почему. В концептуальном плане вы отстали на множество лет.

— А вы прямо все обо всем знаете! — взорвался Тоэм, в котором взыграла гордость предков.

— До смерти, — объявила библиотека, — меня именовали деканом литературного факультета Первого летучего университета.

Тоэм почуял, как вся его гордость с головой тонет в болоте стыда. Он никогда даже не видел университета, не то чтобы там учиться.

— А имя мое — Тригги Гоп.

— Неужто в реальности?

— Будь ты студентом, а я в прежнем теле, надрал бы тебе задницу и выбил спесь напрочь.

— Прошу прощения.

— Прощаю. Однако, как видишь, и с современными жизненными концепциями я тоже отчасти знаком. Живу исключительно собственной жизнью. Жена моя умерла в родах, и я покончил с собой. А чтоб следить, как растет мой ребенок, добровольно передал свой мозг на службу Федерации, обретя таким образом почти что бессмертие. Работаю библиотекой уже двадцать два года.

Тоэм испустил очередной вздох.

— Мне действительно пора двигаться. Теперь у меня есть звездные карты. Я узнал, где моя Тарлини, и вычислил, что она должна появиться на невольничьем рынке в пределах недели.

— Что ж, если надо…

— Может, мы еще встретимся, — сказал Тоэм. Он ощущал непонятное родство с автоматической библиотекой-профессором.

Возможно, однажды, в пустом кабаре,

На чернильную ночь или белый день.

Со снежным ковром на земле иль траве

Ляжет прошлого желтая тень.

— Что-что?

— Стихи. Мои. Заниматься особенно нечем после того, как прочитаешь газеты и новые книжки. Знаешь, я никогда не сплю. Как и ты. Усталость поглощается электроникой, мозг получает отдых, равный полным восьми часам, всего за десять секунд.

Вот и пишу стихи.

Я Тригги покидаю,

Сказав ему «Пока»

И очень уважаю

Шального чудака.

— Ура, ура, вышел лимерик! — возликовал Тригги. Позади открылся люк, засияло невыразимо черное пространство.

— Прощайте, Тригги Гоп, — крикнул Тоэм.

— До свиданья, Ясон Может, найдешь свое золотое руно, заключенное в деве Тарлини.

— Что-что?

— Ничего. Ничего. Просто желаю удачи.

— И вам того же, — ответил он, выплывая из огромного куба. Люк за ним закрылся.

Глава 3

Он опутал себя негативными схемами для защиты от всех мыслимых радаров и направился к луковице, представлявшей собой Базу-II. Попробовал аналитически выяснить, почему к названию прицеплен номер «два», но не нашел разумного объяснения. На свете никогда не было Базы-1.

Исследуя сквозь завесу туч обширные массы земли, установил, что находится на правильной стороне от гигантского лимона (моря были желтые, облака — с янтарным оттенком). Внизу лежал континент Базы Бромида.

Столичный город ромагинов Кэп-Файф располагался на краю полуострова, протянувшегося в великое море. Население, свыше трех миллионов. Основные занятия, торговля награбленным, сбыт невольников и разврат. Он старался не думать о Тарлини. Не знал, сколько времени минуло после разлуки, и сколько еще она останется для него в полной недосягаемости. Пораскинув мозгами и усвоив все предложенное Тригги Голом, он пришел к выводу, что месячный период между похищением и продажей в рабство, возможно, заканчивается на этой неделе. Оставалось надеяться, что этот вывод продиктован не одним оптимизмом. Он знал, как только она появится, выставленная на помосте, акт продажи наверняка не займет много времени. Нет, такой девушке, как Тарлини, выжидать не придется.

Он сошел с орбиты, погружаясь во все более плотные слои атмосферы. Корпус разогревался, глаза вытаращились в поисках ракет, пущенных кем-нибудь, кто сумеет пробить противорадарный щит и поразить его. Всем известно — щиты часто подводят.

Казалось, будто тучи ринулись на него, летя вверх, вверх, вверх, хотя на самом деле это он летел вниз, вниз, вниз. Пронзил облака, ожидая толчка, понесся к расстилавшейся под ногами земле. Послал аналитический волновой разряд, выяснил, что земля состоит главным образом из зыбучих песков. То была пустыня в нижней части полуострова. Песок уходил в глубину на сто два фута, ниже лежал твердый камень. Он на миг затормозил, сбросил скорость наполовину, сунул сперва в песок голову и моментально скрылся из виду, словно камешек, брошенный в пруд. На песке ненадолго образовалась крутящаяся воронка, поверхность со временем сама по себе улеглась ровно. В восьмидесяти трех футах под поверхностью остановился, скользя, и залег тихо-тихо. Минуты текли без каких-либо событий. Никаких ракет. Никаких боеголовок. Ничего. Тоэм успокоил нервы, разрешил им расслабиться и вздохнул.

Он был на планете База-II — фактически внутри нее.

Он был всего в десятке миль от окраин города, в котором держали его Тарлини. Тарлини с мягкими губами… Тарлини с нежными глазами… Тарлини с цветочной душой, со сладким смехом и ножками, точно отлитыми из хрусталя…

Заглянул в свое чрево, где прилежно трудились противоударные химические баллоны и лабораторные установки. Тело выглядело идеально. Высокое, мускулистое, блондинистое, привлекательное. Надо замедлить процесс, пока он не будет готов разместить свой мозг в черепе, чтобы клеточные ткани соединили его с нервами и жизненными системами гуманоида, плавающего в солоноватом растворе.

Он приготовился.

Переключив на контроль вспомогательный мозг компьютера с ограниченными функциями, перевел все на автоматику, чтобы машина послушно откликнулась на его зов о помощи, но, пока не понадобится, оставалась инертной и бездействующей. Механический мозг мог со всем более или менее справиться, однако для настоящего управления «Джамбо» требовался органический.

Робот-механик покатился в контрольный центр. Там, в питательной среде, упакованной в энергетическую сеть, которая, в свою очередь, помещалась в цилиндре из легированной стали, не чувствительной ни к ударам, ни к взрывам, хранился его мозг. Благодаря такой защите «Джамбо» даже после катастрофы мог сотворить для мозга человекообразное тело — тело, способное причинить еще много вреда, оказавшись на вражеской территории. Робот осторожненько поднял цилиндр с неподвижной подставки, к которой тот был прикреплен, и потащил через палубы вниз в операционную. Тоэм велел анестезатору усыпить себя, и приказ был выполнен.

В сознание хлынул поток сновидений…

Потом он очнулся с ясным рассудком, без каких-либо следов наркотического дурмана. Над головой нависали руки хирурга с приспособленными к металлическим пальцам всевозможными инструментами. Скальпели с тонкими лезвиями, широкие шпатели, шприцы — все мыслимые хирургические причиндалы висели в проворных стальных пальцах. Он поднял собственную руку и посмотрел на нее. Ничего общего с автоматами. Рука была настоящая, мускулистая и заканчивалась пятью пальцами с волосками на костяшках, с тоненькими, курчавыми, светленькими волосками. Он сел и оглядел новое тело. Восхитительно. В самом деле просто великолепно. Ступни не чересчур маленькие для надежной опоры и не слишком большие, чтобы заплетаться, когда обстоятельства требуют пошевеливаться. Исключительно мускулистые икры и бедра прямо-таки вздулись от мощи, даже когда он всего-навсего сел. Талия тонкая, живот плоский. Бочкообразная грудь поросла тонкими волосками, которые, насколько ему было известно, станут длинней и темней, когда вырастут. На бычьей шее сидела голова с симпатичной физиономией, отразившейся в зеркале. Никаких следов трансплантации мозга, даже тончайшего шрамика. Замечательное тело. Тело бойца. Что и требовалось.

Он спрыгнул на пол, размял руки-ноги и призадумался теперь насчет одежды. В программе автодоставщика хранилась информация о принятых на Базе-II одеяниях. Оставив голубую операционную, он пошел к автодоставщику в кабину цвета слоновой кости. Нажал кнопку заказа, получил аккуратно свернутый тючок, перевязанный красным шнурочком. Разорвав веревку, Тоэм разложил содержимое на прикрепленной к стене лежанке. Там оказался красный вельветовый камзол с воротом — «хомутом», отделанным по краям черным. Штаны, собственно, представляли собой трико, черное словно ночь. Мягкие сапоги, высотой как раз до колена, наделись легко, будто сами собой, удобные, сверкающие, надраенные особой смазкой. Она отталкивала любую грязь, придавая обуви безукоризненный вид, предпочитаемый здешними богачами. И наконец, вельветовая накидка, свисавшая чуть ниже талии, черная и зловещая, отороченная понизу бахромой в четверть дюйма. Она застегивалась на плечах отполированной медной цепью, в звеньях которой красовались искусственные жемчужины.

Повертевшись перед зеркалом, он пришел от себя в полный восторг. Подобная униформа придает мужчине еще больше мужественности, ловкости и великолепия. Если таков стандартный наряд, рассудил он, на Базе-II, должно быть, царит ошеломляющая роскошь. Великий и удивительный мир. Тоэм никогда агрессивностью не отличался, пока они его не принудили, но в этом костюме почувствовал, что мог бы дотянуться и свернуть мир с орбиты, остановить вращение, погасить солнце и командовать богами!

Прошагав в развевающейся за спиной накидке назад в центр управления, приказал компьютеру подать машину. Столица лежала впереди и вверху над головой, а он не желал мешкать. Через минуту из-под пола поднялся в лифте небольшой автомобиль обтекаемой формы, похожий на пулю, и присел, урча, как довольная кошка, поджидая, когда он откинет прозрачный верх и залезет. Он так и сделал, пристегнулся ремнями и снова задвинул скользящую крышу.

Перед ним на приборной панели мигали десятки огоньков. Самый большой — подвижная карта, которая светилась зеленым, подобно экрану радара, а на ней поблескивала красная точка (положение «Джамбо»), подрагивала яркая синенькая (положение автомобиля), и мерцало целое поле розовой дымки, испещренное тонкими желтыми линиями (город и дороги). Тоэм нажал кнопку стартера, находившуюся спереди под рукой, взялся за руль, направил машину в открывшийся люк и попал в воздушный пузырь, окружающий «Джамбо». Когда люк корабля открылся, заработал энергетический щит, удерживая песок. Теперь люк закрылся за ним, щит отключился, песок обрушился и похоронил его. Он отвел ручку акселератора в сторону к отметке с надписью «Подземные работы», толкнул и стал смотреть, как тусклое, почти невидимое пламя принялось пожирать песок, переплавлять в стекло и протягивать вперед туннель, отшвыривая назад не пригодившиеся глыбы еще горячего стекла.



Через три часа подземных работ он под небольшим углом вынырнул на поверхность. До верха должно было насчитываться всего восемьдесят три мили, но он шел наклонной выработкой и продвинулся намного дальше. Стояла ночь. Тоэм заглушил пламя и включил инфракрасные фары. Ничего, кроме песка. Но зато уж полным-полно. Решил лучше автомобиль оставить тут, закопать и явиться в столицу в одиночку. Непредусмотрительно прибывать в ромагинской военной машине, раз он даже не солдат. Можно возбудить подозрения в местной комендатуре.

Выбравшись, перевел машину на погружение и проследил, как она медленно, словно песчаный краб, утонула. Когда автомобиль скрылся с глаз, а урчание мотора смолкло, повернулся к шоссе, перерезавшее пустыню впереди в сотне футов, и пустился в путь. На краю дороги сориентировался, вглядываясь в слабое сияние огней там, где должен раскинуться город. Лег на землю, привел в действие реактивный пояс, спрятанный под камзолом, взлетел в воздух и тихо поплыл в ночной прохладе к столице.

И к Тарлини.

А через четыре мили увидел бивачный костер…

Глава 4

Он не остановился бы, если бы не услышал вопль. Но это задело его. Он принадлежал к роду людей гордых и честных, готовых прийти на помощь. В повседневной жизни они редко сталкивались со злом, однако столкнувшись — боролись. Вопль означал, что кто-то попал в беду, а он никого не оставлял без подмоги.

Сверил ориентиры, чтобы не сбиться с пути к городу, вильнул влево к купе корявых деревьев и кустов, высившейся одиноким монументом на древнем поле битвы. Самые высокие деревья вонзались в темное небо, словно сабельные клинки, из которых вымахали молодые побеги. Костер, разложенный на краю зарослей, метался и приплясывал, как взбесившееся чудовище. Тоэм нырнул в темноту средь деревьев и поплыл между ними, выискивая человеческие фигуры, которые наверняка должны были там обнаружиться.

И точно. Кучка мужчин в ветхих одеждах сидела вокруг костра. Он разглядел, что на самом деле сидят они вокруг очень маленького мальчика. Мужчины оказались небритыми угрюмыми существами. «Кочевники», — подумал он. Шатаются по пустыням Базы-II в поисках того немногого, что там можно найти, время от времени забредают в город, удовлетворяют в публичных домах потребность в женщине, одурманиваются на постоялых дворах элем и винами. Мальчик представлял собой уменьшенную копию мужчин. Нечесаный, одетый в отрепья, притулился в центре образованного мужчинами полукруга. Лишь одно отличало его. Глаза.

Белые глаза…

Снежные глаза…

Это не были глаза альбиноса, в них отсутствовал характерный розоватый оттенок. Кроме того, волосы мальчика были темные, кожа смуглая. Глаза же не просто светло-голубые, на грани бесцветности, а белые, чисто белые. Радужка белая, зрачок еще белей.

— Давай, — сказал крупный мужчина, последний из полукруга, — По одному за раз. Ну, может, по два, — предупредил мальчик дрожащим голосом.

— Еще чего, — возразил мужчина. — А остальным, конечно, придется час дожидаться, покуда по два за раз грезят. Раньше ты вводил в транс всех шестерых.

— Я устал. Мы целый день грезим.

— И всю ночь будем. Завтра в город идем. Ты доведешь нас до нужной кондиции, обостришь ощущения до крайности, чтобы мы до конца чуяли все, что делаем, чтобы ежесекундно и полностью вкушали каждую выпитую каплю и проглоченный кусок, чтоб минуты, которые мы проведем с женщинами, показались нам днями и месяцами.

— Годами, — поправил жирный кочевник, утирая со щек капли пота, пока они не скатились вниз и не юркнули в бороду.

— Вы убьете меня, — предостерег мальчик.

Кочевник, который говорил первым и больше всех смахивал на главаря компании, схватил щипцы, вытащил из костра раскаленный уголь, еще подержал его над огнем, а потом швырнул в мальчика. Уголь скользнул по худенькому плечику, оставив коричневый след от ожога.

Мальчик опять испустил тот же визг, который Тоэм слышал с дороги. Этот визг не выдерживал сравнения ни с одним, когда-либо им слышанным. Это был сразу десяток визгов, и каждый следующий на сотню децибел превосходил предыдущий. Тоэм представил, как они летят в бесконечность, далеко за пределы человеческого слуха, кружась и кружась по спиральным орбитам — целая вечность визгов.

— Мы тебя свяжем, — объявил жирный, поднимая руку и тыча в мальчика. Под мышкой расплылось огромное, во весь бок, мокрое пятно. — Мы тебя свяжем и набросаем углей на физиономию, один за другим, а потом их еще разогреем. Они прогрызут черепушку и попадут прямо в мозги.

Мальчик опять завизжал. Даже деревья, похоже, услышали и содрогнулись.

— Ладно, — вымолвил наконец тоненький голосок. — Попробую. Но могу только попробовать. — Он закрыл белые глаза, опустив на них темные веки.

И вдруг Тоэм, висевший поблизости, ощутил, что мир вокруг завертелся. Он рванулся, схватился за ветку… и Тоэма больше не стало…

Он стал цветом…

Крошечной алой вспышкой в море синевы…

Капелькой киновари, крутившейся и метавшейся, взлетавшей и падавшей, расплывавшейся и густевшей…

Волны ляпис-лазури швыряли его в потоки охры и гуммигута… Разбрызгивая влагу, он рухнул на прибрежную полосу цвета гелиотропа с пятнышками кадмия…

Красныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасный… красный… красныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасный…

Личность исчезла начисто. Потеря личности принесла облегчение, абсолютное, освежающее, изумительное…

Гештальт, целостная структура, вобравшая все оттенки красного: румяный, алый, киноварь, крапп, багрянец, кошениль… Все в одном… Одно во всем…

Красныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасный на земле из радужных дуг и пурпурных призм…

Потом все цвета постепенно поблекли, и вновь появилась земля, и он вновь стал человеком. Но не индивидуумом, а средоточием всего, чем хотелось бы обладать любому мужчине — могучим телом, величайшим интеллектом, полнотою любовных желаний и способностей. Он превратился в утонченное существо и одновременно в животное. Искушенное и одновременно невинное. И побрел, обнаженный, вперед по лесам из колышущихся пальм.

И явились обнаженные девушки. Листья покачивались, ловя дуновения ветерка, и начинали превращаться в женщин всех форм и оттенков. В низеньких и высоких, худых и полных, с большими грудями и с маленькими. И все они были прекрасны…

Призрачные женщины…

Прелестные женщины…

Он — красныйкрасныйкрасныйкрасныйкрасный — накатывался на них, как волна, в которой вскипало желание…

Они — манящие, мягкие, соблазнительные — плыли в нем, как…

Он вдруг снова повис в воздухе, как и прежде, уставившись на костер. Встряхнул головой, разгоняя остатки грез. Мальчик спрятал лицо в ладонях.

— Не могу. Я устал. Дайте мне отдохнуть. Потом. Сейчас дайте мне отдохнуть.

— Свяжем его, — предложил жирный.

Прочие одобрительно забурчали.

Тоэм сообразил, что это мальчик вызывает видения. Он психоделик, настоящий, живой галлюциноген. Он распространяет собственное сознание и преображает саму ткань реальности, искажает вещи и показывает им то, чего нет, доставляет им наслаждение, Которого Никогда Не Бывало.

Мужчины загомонили и поднялись. Главарь вколотил в землю колышек для палатки. Еще один. И еще.

Тоэм порылся в карманах, вытащил пистолет с газовыми зарядами, вылетел на поляну и заявил:

— Ну хватит.

Жирный кочевник, несмотря на внушительный вес, быстро вскинулся, выхватил из-за оранжевого кушака над животом нож и метнул. Тоэм нырнул, как пловец, прошел поверх голов, перехватил второй нож и выстрелил в мужчину. Пуля пронеслась, на несколько дюймов ушла в плоть, потом разом разорвалась и вывернула брюхо кочевника наружу.

Главарь выкрикивал приказания. Тоэм налетел на него, спустил курок и увидел, как физиономия развалилась от переносицы и мозги брызнули в стороны.

Остальные пустились в бегство, охваченные ужасом, побросав все имущество. Тоэм повернул к мальчику, но мальчик исчез. Оглядевшись вокруг, он обнаружил, что тот удирает с четверкой мужчин — по своей воле, никто его не заставляет!

— Постой! — крикнул Тоэм. — Я тебе помогу. Я не причиню тебе зла, мальчик!

Но мальчик улепетывал. Чертовски быстро для слабенького, измученного ребенка. Тоэм оглянулся на два трупа. Его охватило недоумение. Почему мальчик не подошел к нему? Он остановил кочевников, затевавших убийство. Разве это не достаточный повод завязать дружбу? Значит, эти двое убиты напрасно? Может, он вообще все не правильно понял?

Он полетел назад к дороге, обуреваемый тучами тревог и сомнений. Ему, пришельцу из примитивной деревушки, почти не знаком этот мир. Тригги прав — он не обладает концепцией. Даже поступки людей кажутся ему явно странными. Поравнявшись с шоссе, Тоэм сразу нацедился на город и полетел параллельно дороге, пытаясь расставить события у костра в разумном порядке. Он не испытывал особенных угрызений совести из-за убийств, так как то были ромагины. Может, и не из правящего класса, но все равно столь же безжалостные и извращенные, как их господа. А где-то в столице они держат его Тарлини.

Когда он добрался до краешка полуострова, город исчез.

Глава 5

Но ведь это же невозможно! Города не исчезают так просто. Теперь припомнилось, что сияние огней угасло, когда он покидал лагерь кочевников, только тогда до него это не дошло. Лишь теперь. Он обшаривал сверху все бугорки, по-дурацки надеясь, что целый город вынырнет из-за скалы и издаст радостный крик, застав его врасплох. Поблизости не оказалось таких высоких скал, чтобы за ними мог спрятаться город. Он отключил тягу на поясе и опустился на землю. Земля лежала вокруг девственная, нетронутая. Не обнаруживалось никаких признаков, что когда-либо здесь стоял город — ни фундаментов, ни трубопроводов, ни помоек. Не было даже следов человеческих ног.

За горами быстро разливался рассвет, высовывал золотые и оранжевые пальцы, ощупывал небо, проверяя, удобно ли будет пускаться в долгий дневной переход к противоположному горизонту. Плавали несколько облачков, да и те больше смахивали на высоко залетевшие клубы желтовато-белого тумана, на хлопья разбавленных и скисающих сбитых сливок. Синее небо было точно таким, как в родном его мире, того же извечного оттенка вылинявшей ткани, и его идеальную гладь нарушало лишь солнце, которое лениво позевывало, начиная новый день, и окрашивало голубизну янтарем. Колючие травы курчавились по земле, устилая ее мохнатым коричневым ковром. Ковер резко обрывался у дороги точнехонько в точке въезда туда, где когда-то был город. А теперь тут лежала трава — нетронутая. Тоэм постоял, глядя по сторонам, и пошел к нависавшим над морем утесам, отказавшись летать в момент необъяснимого поражения, как подбитая птица. Он всю жизнь прожил рядом с морем и считал его живым существом, а не просто бездушной и мертвой лужей. Если с морем заговорить, оно отвечает. Разумеется, не отчетливыми словами, не подумайте, не в грамматически правильных формах, но все равно отвечает. Его голос — вой ветра, вздымающего волну на поверхности вод. Язык — тысячи белопенных барашков, лижущих небо, болтающих друг с другом, переговаривающихся по ночам со звездами. Речь моря — плеск, урчание, фырканье. Если вы знаете, что означают все эти звуки, если понимаете язык вод во всех его тонкостях, со всеми его коннотациями и денотациями, можете посмеяться.

Или поплакать, в зависимости от расположения духа.

Тоэм уселся на утесе, свесив ноги с торчащего края, который обрывался прямо над береговой полосой. Пески внизу — желто-белые, как и море, — источали жар и легкий едкий запах. Он сморщил нос и вздохнул. Что пользы буйствовать и декламировать тирады? Его больше тянуло печалиться, погрузиться в жалость к себе. Море нынче спокойное, и он будет таким же. Взглянул вдаль вдоль пляжа, отыскивая какие-нибудь скалы, которые послужили бы океану губами и где можно услышать его рокот, и увидел порт.

Он был огромен. Бревенчатые и каменные пирсы врезались в воду, как копья, воткнутые в сердце моря. Они пересекались и шли параллельно друг другу. Сооружения располагались на двух уровнях, в нижнем находились закусочные и гостиницы для моряков. Порт предназначался для обслуживания крупного рода, хоть крупного города, который надо обслуживать, больше и не было. У причалов швартовался десяток судов, в основном грузовых. Рядом с грязными, но ухоженными торговыми кораблями стояли три больших проржавевших рыболовецких траулера, облепленных стаями казарок. Там и сям мельтешили маленькие пятнышки — люди. Одно судно с кишевшей пятнышками палубой стало отчаливать от пристани, в пену взбивая винтами воду стального цвета. Он смотрел на все это с большой высоты, подтянув к подбородку колени, и находил сходство с исполинским механическим китом. А потом его внезапно пронзила мысль, что они все могут отчалить. И он начал выискивать дорогу вниз. В тысяче ярдов впереди утес спускался к берегу покатым склоном, вполне доступным для пешехода. Тоэм поднялся и побежал.

— Эй! — кричал он пятнышкам. — Эй! — Сперва они его не слышали.

— Эй! Эй, вы там!

Пятнышки мало-помалу обретали более человеческий вид.

— Хо! — крикнул кто-то в ответ и помахал рукой, демонстрируя, что они его видят.

Тяжело пыхтя, он удвоил скорость. Воспользоваться поясом не представлялось возможным, не возбудив подозрений. Начать с того, что, если исчезновение города изумило и озадачило их не меньше него, они и так должны ко всему относиться с настороженностью. Вздымая за собой столбы песчаной пудры, он пронесся по склону вниз и зашагал к главному пирсу, увязая в еще более мелком песке.

В легких совсем уж не оставалось воздуха, когда он добрался до дока с гигантским грузовым кораблем, откуда махал человек. Постоял, прислонившись к швартовым и глядя вверх на палубу. Грудь вздымалась и опадала, как у загнанного животного. Несколько матросов подошли к поручням посмотреть на него.

— Ты кто? — спросил мужчина в капитанской фуражке.

— Тоэм, — сказал он.

— Ты тут живешь, Тоэм? — У мужчины была кустистая седая борода, обветренные щеки и похожий на бакен нос.

— Угу, — подтвердил он, подделываясь под стиль речи, принятый, насколько ему было известно, на Базе-II.

— А где ты был, когда город пропал?

— Шел домой. Угу, домой шел. Пришел, смотрю — ничего нету. — Тоэм понадеялся, что они не станут спрашивать, откуда он шел.

Капитан приказал спустить трап и послал ему вниз улыбку. Лестница тотчас громыхнула о палубу, отчего по всей пристани разнеслось гулкое эхо.

— Тогда давай поднимайся.

До сих пор не отдышавшись, он взобрался по планкам и ступил на палубу. Там стоял капитан, прикрытый сзади командой, словно в целях зашиты. Ног у капитана не было. Один металлический штырь подпирал сразу оба обрубка довольно высоко над коленями и заканчивался внизу подвижным шаром, способным крутиться и доставлять его, куда душа пожелает. Капитан покатился к Тоэму, вполне сознавая производимое им впечатление и весьма удовлетворенный эффектом.

— Ты, похоже, из высшего класса. Тоэм быстро нашелся:

— Отец мой торгует наложницами.

— Вон оно как, — сказал капитан, сверкнув глазами.

— Что стряслось с городом? — спросил Тоэм, обеспокоенно озираясь. Он решил разузнать как можно больше, прежде чем кто-нибудь задаст каверзный вопрос и разоблачит маскарад. Нелегко уверенно вести себя в мире, когда ты знаком с ею обычаями, но не владеешь основополагающими концепциями, которые их подпирают. Тригги Гоп — настоящий пророк. Обязательно надо найти более основательный базис для понимания.

— А ты еще не додумался? — поинтересовался капитан.

Стоявший за ним мужчина хмыкнул.

— Я… Я отлучился…

— Чертовски далеко и чертовски надолго, раз никак не дотумкаешь. Это мутики, парень! Мутики! Снова фокусничают с Порогом.

— Так я и знал, — заявил он, по-прежнему пребывая в полном мраке.

— Угу. Угу, от них все несчастья. Да только нам повезло! Никак они его не пробьют. Не могут надолго раздвинуть молликулы. Никак не справятся… а вот перебрасывать научились.

— Перебрасывать?

— Угу. Мы получили сообщение по столичному радио от оборонной системы. Сперва думаем — все, конец! Только что был город, а через минуту — пуфф! А потом наши парни-связисты его засекли. Мутики зашвырнули его на восемьсот миль дальше по побережью.

Тоэм неодобрительно покачал головой, полагая, что от него ждут именно этого.

— По правде сказать, даже лучше вышло, — признал капитан, подкатываясь поближе. — Там климат помягче. Хейзабоб меня звать. Капитан Хейзабоб. — Он протянул обветренную руку.

Тоэм ее пожал.

— Матрос вам не требуется? Я бы отработал дорогу до города.

Хейзабоб оглянулся на свою команду, напомнив Тоэму старую, окривевшую птицу.

— Слушай, чего мы сделаем, Тоэм, мой мальчик, — объявил он и по-отечески опустил ладонь на плечо Тоэма, распространив запах дохлой рыбы и пота. — Матрос мне не требуется. Ты бы тут только под ногами мешался, вот так-то. Однако я тебя все равно возьму.

— Спасибо большое, — поблагодарил Тоэм, расплываясь в улыбке, и ветер отбросил с его лба освещенные солнцем волосы.

— Возьму, даже думать нечего. А раз уж ты про город заговорил… — Он оглянулся и на сей раз не таясь подмигнул команде. Кое-кто с ухмылкой заморгал в ответ. — Раз уж ты про город заговорил, я, пожалуй, скажу — мы не прочь, чтобы ты уломал своего отца нас отблагодарить, если соображаешь, о чем я толкую.

Тоэм демонстрировал полное непонимание.

— Отдал бы нам девчонку в личное пользование, сосунок! — взревел Хейзабоб. Тоэм сглотнул.

— Ну конечно! У отца всегда большой выбор женщин. Сами и подберете.

— Хе-хе, — прохрипел Хейзабоб. — Прекрасно. Просто прекрасно. Судно в твоем распоряжении, можешь обследовать. Держись только подальше от грузовых трюмов, у нас там деликатные специи. На них даже дышать нельзя, как бы не попортить, на случай, ежели у тебя насморк или еще чего-нибудь.

— Конечно. Ну да, разумеется. Хейзабоб щелкнул корявыми пальцами.

— Джейк, покажи мистеру Тоэму его каюту. Да поживей!

Джейк — гигант семи футов ростом и весом в триста фунтов — подался вперед.

— Есть, кэп. Сюда, мистер Тоэм.

Тоэм последовал за ним, прислушиваясь к легкому рокоту, с которым капитан покатился присматривать за отправлением корабля. По прибытии в столицу придется поскорей уносить ноги. Этот народ не окажет обманщику ни малейшего снисхождения, особенно если тот пообещал им наложницу, а потом смылся.

— Вот гостевая каюта, — объявил Джейк, пихнув дверь.

Тоэм заглянул внутрь и особенной роскоши не обнаружил. Помещение имело чисто утилитарное назначение. Душ и унитаз торчали на виду. Койка крепилась болтами к стене, пружины прикрывал тощий поролоновый матрас и жалкое шерстяное одеяло. «Пружины, — подумал Тоэм, — скорее всего, торчат и расхлябаны. Но путь этот ведет в столицу и к Тарлини».

— Еда в семь вечера и в пять тридцать утра. Днем закусываем самостоятельно, чем Бог пошлет.

— Звучит обнадеживающе.

— Все не так плохо.

Джейк застрял в дверях, шаркая огромными, размером с ведра, ножищами.

— Спасибо тебе, Джейк, — намекнул Тоэм, устало валясь на койку.

Джейк по-прежнему не двигался с места, возил левой ступней взад-вперед по толстому слою пыли, устилавшему доски пола.

— У тебя что-нибудь на уме? — не выдержал наконец Тоэм.

— Раз уж вы спрашиваете, — признался Джейк, изображая на физиономии ухмылку шириною с обеденное блюдо, — хочу кое-чего попросить.

— Ну?

— Понимаете, я — то знаю, какого сорта наложницу им, всем прочим, желательно выбрать. Маленькую, деликатненькую… жутко хорошенькую, конечно, не думайте, да только уж дьявольски маленькую да чертовски деликатненькую. Вот я и прикидываю, может…

— Давай, Джейк!

— Что ж, скопил я тут сотню кредиток и думаю, не найдется ль у вашего батюшки покрупней… м-м-м… ну, побольше… с такими… э-э-э…, как у этой, как ее… на манер…

— Амазонки?

Джейк осклабился и зарумянился.

— Знаю, сотни мало…

— Я уверен, отец мой подыщет тебе что-нибудь, Джейк, Что-нибудь, от чего ты ошалеешь. И за твою цену.

— Ой, Тоэм, — охнул бык, еще ярче зардевшись, правда?

— Правда.

— Джейк! — позвал Хейзабоб.

— Надо идти, — сказал тот. — Спасибо, Тоэм.

— На здоровье, Джейк.

Тень, заполнявшая каюту, исчезла.

Тоэм растянулся на койке, найдя, что она удобней, чем кажется. Постаравшись расслабить каждый мускул и нерв, он улучил момент для обдумывания событий прошедшего дня или чуть больше. Что пытаются сделать мутики? И что они в точности собой представляют? И что такое Порог? И что такое квазиреальность? А реальности? И что мутики собирались вытворить со столичным городом Базой-II и почему не преуспели? Нервы напрягались сильней прежнего по мере того, как рассудок вскипал от недоумения. Любопытство всегда заставляло его искать ответы на встречавшиеся в родной деревне вопросы. Но этот мир оказался намного сложнее всего, с чем он сталкивался в крошечном поселении смуглого племени. Тем не менее все, что его здесь озадачивало, было чем-то само собой разумеющимся для людей, населяющих эту безумную вселенную. А для него, явившегося босиком из страны соломенных хижин, оборачивалось загадками. Библиотечные материалы тоже опирались на основные понятия, не требующие доказательств, и поэтому только сильнее смущали, а вовсе не просвещали.

Он закрыл глаза, чтобы не маячили перед ними засаленные голубенькие стены и потолок в серых пятнах. Чтобы лучше думалось. Однако думы его были прерваны тихим стоном. Раздался шлепок, словно бы нечто кожаное хлопнуло по коже. Стон стал громче. Просачивался он вроде бы из-за ближайшей стенки. Тоэм встал, подошел к перегородке. Шум определенно усилился. Шлеп-хрясь!

Стон…

Шлеп…

Шлеп-хрясь-стук!

Теперь звуки ослабли. Он нагнулся и обнаружил, что ближе к полу явственней слышно. Опустился на четвереньки, навострил уши, как зверь. Шлепанье прекратилось, а стон продолжался. Звучал он почти — но не совсем — по-человечески.

— Потеряли чего-нибудь, мистер Тоэм? — произнес позади голос.

Глава 6

Он оглянулся через плечо, а сердце подскакивало прямо к горлу.

— Потеряли чего-нибудь? — допытывался Джейк.

— Э-э-э… угу, жемчужина отлетела с накидки.

— Давайте, пособлю.

— Нет, нет. Не стоит. Все равно поддельная.

— Я воротился только сказать, что хотелось бы с голубыми глазами, мистер Тоэм.

— Чего?

— Амазонку. От вашего батюшки.

Он встал, отряхнул трико.

— Будет тебе с голубыми глазами.

— Ой, спасибо, мистер Тоэм. Я пошел. Еще увидимся.

— Угу. Попозже.

Гигант снова убрался прочь.

Он запер дверь, прежде чем снова прислушаться к шуму. Но ничего не услышал. Вернулся через несколько минут к койке и лег. Вот, теперь новый вопрос: что там, в грузовых трюмах? Его каюта соседствует с ними. Он твердо знает, что специи, пусть даже самые деликатные, не стонут. Почему Хейзабоб соврал? Что там на самом деле?

Веки отяжелели, и Тоэм какое-то время не мог сообразить, в чем дело. Пришел сон. Он не спал с той поры, как был засунут в «Джамбо», и почти позабыл об этом. Подтянул выше пояса драное одеяло и охотно отдался на милость тьмы, с которой у него связывались приятные воспоминания.

Проснувшись, чувствовал страшную сухость во рту. Казалось, будто в пищевод и в желудок протискивается живое мохнатое существо. Он сморщился, смахнул с глаз пелену, заморгал, вглядываясь в стенные часы. До ужина оставался час. Он проспал всю дневную жару, а покачивание корабля доказало, что минуло также отплытие и несколько часов плавания. Тоэм рывком сел, всмотрелся в сумерки, зевнул, встал, бросил последний взгляд на переборку, отделявшую его каюту от грузового отсека, и вышел.

Вдыхая соленый воздух, словно целебное снадобье, и чуя легкий запах серы, прошагал по палубе мимо грузового отсека. На дверях красовался огромный замок. Тоэм небрежно свернул, направился в сторону, бесцельно обследуя судно, пока не ударил гонг, после чего все начали подниматься к ужину.

Кают-компания оказалась единственным жилым помещением, попавшимся ему на глаза на судне, если считать жилым помещением заурядную, выкрашенную краской каюту. Каких-либо красот не наблюдалось. Над головой нависали голые стальные бимсы, по углам торчали канализационные трубы, то и дело урчавшие, когда в унитазах спускали воду и мылись в раковинах. Впрочем, все было чисто и выкрашено в светлый персиковый цвет. Живыми казались не только цвета стен и потолка, команда вроде бы тоже повеселела. Тоэм на всем корабле подмечал отпечаток меланхолии, мрачности и уродливости. Здесь, в кают-компании, это не так подавляло.

Широченный, длиннющий стол сделан был из какого-то неизвестного, никогда им не виданного дерева, блестевшего, как отполированный, черный и глянцевитый камень. Сработанный по средневековому дизайну стол опирался не на обычные ножки, а на массивные мощные деревянные блоки. Стулья представляли самое буйное разнообразие стилей и материалов. Тоэму отвели место слева от Хейзабоба, восседавшего во главе стола.

— Мы считаем, что есть надо как следует, — причмокивая, сообщил капитан.

Коки приволокли подносы, и Тоэм понял, что имел в виду Хейзабоб. Угрюмые и здоровенные, не уступающие в силе матросам мужчины мелькали туда-сюда в клубах пара, точно шатуны в машине, тащили подносы, возвращались с новыми, расставляли блюда, суетились, как в аду. Когда они удалились, перед каждым стояла тарелка с кусочками мяса неизвестного происхождения, по два десятка на душу. Вместительные миски с горошком и некими желтыми овощами, тоже смахивающими на горошек, дымились вовсю, отчего над головами тридцати матросов, рассевшихся вдоль стола по всей длине, плыли причудливые облачка. Исполинские корзины с калачами и кусочками масла везде подворачивались под руку на эбонитовой столешнице так что никому не приходилось просить передать кусок хлеба. Тоэму были предложены два вида фасоли, он взял того и другого, причем оба оказались изысканными. В своей деревне он привык к простой пище, к немногочисленным, всегда одинаковым блюдам. Неисчислимое разнообразие едва ли не угнетало его. Сосуд с вином ни секунды не пустовал — за этим приглядывал один из коков. А вино было лучше всего. Черное, точно воды Стикса, терпко-сладкое, не сравнимое по вкусу ни с одним известным Тоэму фруктом.

Покуда они поглощали десерт — торт и взбитые в пену сливки, — Хейзабоб наклонился и хлопнул его по плечу.

— Не позабудешь рассказать отцу, как мы тебя накормили?

— Ни крошечки не забуду, — отвечал Тоэм с набитым ртом.

— Молодец, — заключил Хейзабоб, отправляя в рот ложку сливок. — Ты мне нравишься, мальчик.

Расходились после ужина, не дожидаясь официальной команды. Мужчины отваливали кому когда вздумается, плелись с набитыми животами, пошатываясь, поспать и приготовиться к следующему дню, гадая, чего коки изобретут к очередному ужину.

— Я, наверно, пойду, — доложил Тоэм Хейзабобу.

— Что так?

— Спать хочу после еды.

— А, — сказал капитан, принимаясь за вторую порцию торта. — Да, ты, должно быть, привык к смехотворным угощениям для сосунков, где подают пару крохотных сандвичей да штучку печенья.

— И чай из каки, — с улыбкой добавил Тоэм. Об этом он вычитал в Летучей библиотеке.

— Ага, — засмеялся Хейзабоб, шлепнув ладонью по столу, — точно, чай из каки!

Чай из каки служил богачам любовным стимулятором.

— Извините меня, — сказал Тоэм, вставая.

— Угум-м-м… — отвечал Хейзабоб, окунув физиономию в десерт.

Он вышел, поднялся по трапу на палубу. Взошли луны, два безликих серебряных лика на черном небе. Вода плескалась о борта судна, кроме этого не раздавалось ни звука. Тоэм еле добрался до своей каюты, закрыл за собой дверь. Он бы запер ее, но они не сочли нужным снабдить его каким-либо пригодным для этого приспособлением. Он повернулся и осмотрел стену. Через нее вполне можно пройти.

Отошел в угол, наставил тупой ствол газового пистолета. Не хотелось пробить стену и прострелить что-нибудь с той стороны. Надо только проделать отверстие. Это значит — стрелять под углом. Газовый пистолет представлял собой великолепное маленькое оружие. Не громоздкое и хватает примерно на сотню выстрелов, прежде чем потребуется перезарядка. Из дула вылетает мельчайший заряд сжатого газа, попадает в цель, разогревается от сопротивления и взрывается. Произведенный таким образом «взрыв» способен свалить любого человека или животное. Или, на что надеялся Тоэм, металлическую переборку. Стену хотелось поразить так, чтобы заряд прошел через нее наискосок и взорвался до того, как влетит в кладовую. Он спустил курок.

Стена почти моментально дрогнула, подалась назад, треснула. Он выстрелил еще разок с той же самой позиции. Потом еще, А когда опустил пистолет, отверстие получилось достаточным, чтобы пролезть. И он пролез.

В помещении было темно. Очень. Там стоял затхлый запах, отчасти из-за обычной в любом запертом помещении духоты, отчасти из-за объедков и органических отходов. Он пошарил вокруг, ища выключатель, наткнулся на шпенек рядом с тем, что на ощупь казалось дверью, и отсек залился светом. Дверь должна быть водонепроницаемой, в ней наверняка нет щелей, сквозь которые свет проник бы на палубу.

Моргая ослепшими глазами, он оглядел трюм. Множество ящиков без каких-либо надписей стояли у стен один на другом и были кругами расставлены на полу. Между ячейками оставались проходы. Ничего, что могло бы стонать, не обнаруживалось.

Слышался шорох.

Он поискал глазами крыс.

— Ну, — скрипнул голос. Впечатление возникало такое, будто грабли скребут по фанере. — Ну, чего надо?

Переборка при взломе издала лишь глухой всхлип, так что спрашивавший не знал, что он явился не через дверь. Но кто это спрашивает? Никого не видно. Допрос продолжился, послужив неплохой наводкой. Тоэм двинулся на голос вдоль ящиков и со временем дошел до клетки. И шарахнулся назад. Из клетки на него смотрело лицо. Одно лицо, ничего больше. Одна голова покоилась на груде безобразных серых тряпок, заканчиваясь там, где обычно бывает шея. Под тряпьем копошились несколько щупалец.

— Ну? — сказала голова.

Одно из щупалец стукнуло по дну клетки.

Шлеп-хрясь!

Теперь понятно, откуда тот звук.

— Какого черта тебе надо? — завопила голова.

— Ш-ш-ш, — прошипел он, заставляя себя подойти к клетке поближе, наклониться, и, наконец, опуститься на пол. — Они не знают, что я здесь.

Серые глаза испытующе оглядели его.

— Ты кто такой?

— Обожди. Если скажу, ответишь на кое-какие вопросы?

Щупальца раздраженно замельтешили.

— Ладно, ладно. Боже мой, только не надо торговаться.

— Тогда меня зовут Тоэм.

— Что ты делаешь на корабле?

— Ничего. Я пассажир. Пытаюсь попасть я столицу и отыскать свою женщину.

— Женщину?

— Да. Ее ромагины похитили, как и меня. По-моему, скоро выставят на продажу. Я ее должен найти.

Чтобы предотвратить дальнейшие расспросы, он быстренько изложил свою историю о превращении в «Джамбо» и последующего обратного превращения в человека.

— Почему эта команда взялась тебе помогать?

— Они думают, будто мой отец — богатый торговец наложницами.

— Ха, — сказала голова, сморщиваясь от удовольствия. — Хорошо. Так им и надо, — Ну, — начал Тоэм, придвигаясь поближе, однако ж не слишком близко, — а ты кто?

— Они называют меня Ханк.

— А… — неуверенно протянул он, — а что ты такое?

Минуту стояло молчание.

— Ты хочешь сказать, будто никогда раньше не видел мутика?

— Что это за мутики? — спросил Тоэм, испытывая облегчение от того, что сейчас все узнает.

— О боги, ну и непрошибаемая же дубина! Мало кто реагирует с таким спокойствием, впервые глядя на мутика.

— Так ты — мутик?

— Ага. Результат всех тех ядерных войн, которые вели ромагины и сетессины, пока атомное оружие не устарело и в ход не пошли лазерные пушки. Радиация изменила меня еще в зародыше. У меня есть сердце, вставленное вот тут, в затылке, мозг и пищеварительная система, компактная и несложная, как у птички.

Тоэм сглотнул, но слюны не было. Рот пересох окончательно.

— И вы все…

— Нет, нет. Мы все разные. У меня очень серьезный случай. Уникальный.

Тоэм вздохнул. Кое-где в уголках начало проясняться отчасти. Впрочем, все равно большинство концептуальных понятий оставалось запутанным и неполным.

— Что стряслось с городом?

— Ха, — сказала голова. Пришлепнула щупальцами по полу и снова захохотала. В конце концов по щекам покатились слезы и она вымолвила:

— Здорово, правда? Может, и не добились полного перехода, но уже близко придвинулись. Чертовски близко. Пускай покуда понервничают.

— Но что вы с ним сделали?

— Перекинули на восемьсот миль вдоль побережья!

— А что пытались сделать? — безнадежно допытывался Тоэм.

— Обменять его, парень, переместить. О, я тебе доложу, у нас весь Порог затрясся. За один такой момент можно туда всю эту чертову вселенную пропихнуть. Да только мы не успели. Кроме того, я открыл, что невозможно одновременно держать Порог и проталкивать. — Я не понимаю.

— То есть?

— Не забывай, я пришел из примитивного мира. Я даже не знаю, что такое Порог. — Это квазиреальность…

— Между реальностями, — закончил, Тоэм.

— Ну, видишь, стало быть, знаешь.

— Знаю, как это сказать, но не знаю, что это значит.

— Ох! — выдохнул Ханк, сокрушенно всплеснув Щупальцами. — Будь я проклят! Я думал, это все знают.

— Я — нет. Все, кроме меня.

Ханк застонал и немножечко покатался по клетке.

— Видишь ли, ромагины и сетессины воевали восемьсот лет. Обитаемая галактика не имела возможности жить в мире, ибо даже миролюбивые, нейтральные планеты рано или поздно были вынуждены вступить в игру. Мы, мутики, пытаемся избавить вселенную от ромагинов и сетессинов. Без них галактика сразу вздохнет с облегчением. Может быть, даже мы, мутики, получим гражданство и пенсию. Может быть, даже станем ходить по улицам и не опасаться моментально получить пулю, попавшись кому-нибудь на глаза.

— Вы неплохие ребята.

— Угу. Можно и так сказать. — Ханк метнулся вперед, прилип к прутьям клетки. — Слушай. Одноногий старик, который командует судном…

— Капитан Хейзабоб.

— Он самый. Так вот, он застукал нашу компанию на берегу, где мы прятались. Других всех убил, а меня захватил. Я в своем роде важная персона, хоть и мутик. Поймали нас прямо после того, как мы перекинули город и все еще переживали легкое головокружение от успеха. Хотят вздернуть меня на площади, закатить гала-представление. Можешь вызволить меня отсюда?

— Не знаю. Не вижу, каким образом. Я всем рисковать не могу. Мне надо добраться до города.

Ханк покатился вокруг клетки, спотыкаясь о змеевидные щупальца, которые неуклюже тащились за ним.

— Я знаю, где город. Могу проводить. Скажи-ка еще раз, как зовут твою девушку?

— Тарлини.

— Предположим, когда попадем в Кэп-Файф, я помогу тебе найти Тарлини?

Тоэм уставился в серые глаза. Они вроде бы глядели честно.

— Как ты можешь помочь? Я хочу сказать…

— Там в подполье почти кругом мутики. Мы перебросили город в попытке его вытолкнуть, но к тому времени, как туда доберемся, Старик привлечет к делу всех оставшихся из нашей ячейки, кто не пошел с группой переброски.

— Старик?

— Угу. У нас есть шеф.

— И все это подполье придет мне на помощь?

— Гарантирую. Слушай, я открыл кое-что важное во время той нашей попытки. Нам не следует одновременно держать Порог и проталкивать город. Как ни странно, легче переместить крупную массу, чем клочки да кусочки. Мы должны сдвинуть всю вселенную, за исключением ромагинов и сетессинов. Сделать прямо противоположное тому, что до сих пор делали. Это был миг озарения. Может, и остальные тоже поняли, но остальные мертвы. Я единственный, кто обладает теорией, и должен вернуться назад.

— Ни слова не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Передвинуть девяносто девять и девять десятых процента вселенной будет гораздо проще, ибо в ходе процесса масса удержит Порог без нашей помощи.

Мы толкнем, и она сама пойдет без сучка без задоринки, как в аду. Ну, не важно. Поможешь?

— Обещаешь найти мне Тарлини?

— Обещаю тебе неплохой шанс найти ее, и ничего больше.

Тоэм минутку подумал.

— Все ясно.

Он открыл клетку, сбив с помощью лома, обнаруженного на щите с инструментами, огромный замок. Ханк велел себя нести. Сам он мог передвигаться только ползком. Тоэм посадил мутика на плечо, обождал, пока тоненькие щупальца пролезут под мышку и обовьют грудь. Теперь у него были две головы.

— У меня реактивный пояс, — сообщил он. — Полетим отсюда к городу вдоль береговой линии, пока не упремся.

— Теперь ты командуешь, — сказал Ханк. Они пошли назад к пробитой стене, вылезли в гостевую каюту.

— Куда собрались, мистер Тоэм? — полюбопытствовал Хейзабоб, стоя в дверях.

Глава 7

— Я смотрю, — обратился Хейзабоб к торчавшему позади него Джейку, — среди нас извращенец. Джейк насупился.

— Одни извращенцы водят дружбу с мутиками, мистер Тоэм.

— Ладно, пускай я извращенец, — сымпровизировал тот. — И что из этого? Хейзабоб причмокнул.

— А то, что извращенцев вешают рядышком с их дружками-мутиками.

— Ну так и не получите от моего отца наложницу. Ничего не получите.

— А по-моему, ты не купеческий сын. И разговаривать сразу стал по-другому. Ты даже на ромагина-то не похож, мальчик.

— Вы рехнулись, — заявил он, опомнившись и осознав промашку. — Отец мой — купец. А мы, богачи, — извращенцы, и давайте покончим с этим. Такова наша классовая привилегия.

— А тогда как зовут твоего отца? — находчиво спросил Хейзабоб.

Тоэм выдал единственное буквосочетание, пришедшее в голову:

— Бранхози.

Хейзабоб оглянулся на Джейка, беспрестанно сжимавшего и разжимавшего кулаки.

— Припоминаешь работорговца с таким именем?

— Нет! — взревел Джейк, раздув ноздри на багровеющей физиономии.

— Джейк не припоминает, — пояснил Хейзабоб, снова к ним оборачиваясь.

Перед мысленным взором Тоэма внезапно возникла картина — Тарлини продают с торгов единственно в результате того, что он не поспел в город вовремя или вообще до него не добрался. Этого было вполне достаточно, чтобы подтолкнуть к действиям. Они считают его безоружным, поскольку обычного оружия в подобном костюме не спрячешь. Однако газовый пистолет мал и неприметен. Он выхватил пистолет из кармана камзола и поразил капитана в живот. Брызнула кровь, кости вылезли из-под разорванной плоти, мужчина упал, таща за собой ногу с колесиком, с застывшим на лице выражением изумления.

Джейк заметался, как зверь. Тоэм крутнулся и выстрелил. Матрос вжался боком в стену. Заряд заставил его завертеться, как куклу, но не свалил. Он стремительно прыгал вперед, огрызался и совсем перестал походить на тупого болвана, каким выглядел прежде. Тоэм стрелял и стрелял, а гигант моментально нырял, вновь и вновь уклоняясь от пуль на какой-нибудь дюйм.

Тогда Тоэм прорвался в дверь, побежал, нащупывая одной рукой реактивный пояс и сжимая в другой пистолет. Сперва в дело пошел пистолет. Темноволосый мужчина с физиономией, смахивавшей на дно помойного ведра, пальнул в него из ручного лазера и промахнулся. Шанса на второй выстрел ему не представилось. Заряд попал стрелку в плечо, разорвал в клочья, рука, крутясь, отлетела в сторону.

Тоэм взобрался на поручни вместе с Ханком, который выкрикивал в адрес матросов проклятия, гневно размахивая единственным свободным щупальцем. Лазерные лучи заскользили вокруг, вспышки света блистали во тьме, чтобы со временем достичь звезд или в миг гибельного прыжка в мутную океанскую бездну воспламенить воду. Тоэм прыгнул, запустил пояс, ощутил толчок, взмыл ввысь. Крики смолкли. Сразу же загорелся прожектор, стал обшаривать море, но они к тому времени были уже чересчур далеко. Через несколько минут команда отказалась от дальнейших поисков, — Очень хорошо, Тоэм, — похвалил с плеча Ханк.

— Как думаешь, далеко до города?

— Прилично. Я, впрочем, сижу крепко. Давай пошевеливайся.

Они замерзли в морском тумане, нагоняемом крепким ветром. И летели вдоль побережья без остановок, пока не минула добрая часть следующего дня.

— Тут где-то должна быть деревня, — сообщил Ханк. — Узнаю эти скалы. Нам надо перекусить.

Тоэм взглянул на те скалы, куда ткнула псевдорука. Стройные каменные колонны, сотворенные природой, высились, напоминая деревья с красными листьями на его родине. Утесы были грязно-коричневыми, но колонны, построенные из другого материала, сияли белизной, величественные, иссеченные ветром и непогодой.

— Далеко?

— Не знаю, — сказал Ханк сквозь свист ветра. — По-моему, миль пять в сторону.

Тоэм свернул к берегу, перемахнул через верхушки утесов. Они немножечко полетали на бреющем вокруг колонн, восхищаясь тонкой резьбой на поверхности, нанесенной штормами, затейливым узором, придуманным богом ветров. Спустились пониже и, держась вне поля зрения, поплыли за низкими хвойными деревьями в поисках признаков деревушки. Со временем обнаружили дорогу. А вскоре увидели судно на воздушной подушке, груженное овощами и фруктами. Там были огромные яблоки, только не красные, а оранжевые, а позади плетеные корзины с вишнями.

— Подцепи, — посоветовал Ханк.

— Украсть?

— Они не дадут. Особенно мутику. Мутиков убивают на месте — чем скорей, тем лучше.

— Ну ладно.

Нарастающее в желудке чувство голода толкало Тоэма на преступление, но он больше уже не испытывал чрезмерных угрызений совести по этому поводу. Сытость после вчерашнего ужина на корабле к этому часу испарилась. В кишках кипел гейзер, издавая зверское бурчание.

Свалившись в кузов, они выросли прямо над головами ничего не подозревающих пассажиров и водителя.

— Остановите машину! — заорал Тоэм.

Те задрали вверх головы — бородатый, лохматый мужчина и похожая на ворону женщина, полногрудая, слишком толстая в талии, с полными ненависти глазами. И мальчик. Тот самый мальчик, которого он пытался спасти от кочевников, сейчас взирал на него снизу вверх белыми-белыми глазами. Тоэм посмотрел на женщину, заглянул в ее нормальные устрашающие глаза и решил, что мальчик находится в положении нисколько не лучшем прежнего.

— Остановите машину! — снова прокричал он. Водитель пожал плечами. Тоэм сделал предупредительный выстрел, распоров переднее крыло. Бородач дотянулся до тормозной ручки и мягко посадил машину на землю.

— Чего вам надо?

— Просто немного поесть, — сказал Тоэм. — Дайте дыню, вишен, всего понемногу.

Водитель вылез и принялся отбирать продукты. Опустив пистолет, Тоэм подплыл к мальчику.

— Почему ты убежал?

— Оставьте его в покое, — отрезала толстопузая женщина.

— Почему ты убежал? — настаивал Тоэм. Белые-белые глаза обратились на него, — Оставь его, — встревоженно сказал Ханк. Мальчик улыбнулся.

— Я спас ему жизнь, — объяснил Тоэм. — Я спас ему жизнь, а он убежал вместе с теми мужчинами, которые собирались его убить.

— Отойди от него! — завопил Ханк своему другу и единственному средству передвижения.

Тоэм чуть не свернул шею, оглядываясь на мутика.

— В чем дело?

И вдруг на него хлынул цвет…

Волны цвета, гонимые девушками-невестами…

Он вскинул пистолет, пока еще оставалось время и мало-мальское ощущение реальности. И выстрелил. Заряд пролетел над головой мальчика, но этого оказалось достаточно, чтобы напугать его и оборвать грезы. Водитель взобрался обратно на свое место.

— Еда вон там. Отпустите нас. Женщина метнула в Тоэма дьявольский взгляд, а мальчик зарылся лицом в ее пышную грудь, вложив в это, по мнению Тоэма, нечто большее, чем жест обыкновенного мальчика в подобной ситуации.

— Пошел, — велел Ханк водителю. Мужчина отпустил тормоза, поднял машину и полетел прочь. Ханк вздохнул.

— Это не тот мальчик, которого ты видел раньше. Можешь быть совершенно уверен.

— Но это он! Кто же иначе?

Ханк протянул щупальце к фруктам.

— Давай поедим лучше, пока они не добрались до города и не навели на нас полицию.

Глава 8

Было два часа ночи, когда они достигли столицы. Тоэм подумал, что как бы ни поступили мутики с городом, их действия не представляли собой чего-то из ряда вон выходящего, ибо столица выглядела вполне нормально и спокойно. Все спали. Ну или почти все.

Они вторглись со свистом со стороны моря, воспарили повыше над городом, спикировали вниз к зданиям, незамеченные в глухой ночи. Здания были разнообразнейших форм и размеров. Сферы всевозможных расцветок, сорокаэтажные прямоугольники, состоявшие почти целиком из окон, квадратные коробки вообще без каких-либо окон, и даже пирамидальный храм. Огни очерчивали главные улицы линиями из зеленых шаров, похожих на плоды металлических фонарей-деревьев. В редких окнах домов горели лампы, и подавляющее их большинство казалось стандартными ночными лампами.

— Как мы свяжемся с твоим подпольем? — спросил Тоэм, взмыв над грандиозным прямоугольником и глядя вниз на обсаженную цветами посадочную полосу.

— Полагаю, так, как я всегда раньше связывался. Старик должен сохранить прежнюю штаб-квартиру. Мы действуем из пещер.

— Но, — сказал Тоэм, — я думал, вы только город перетащили. Насколько же вам удается копнуть вглубь?

— Тебе не понять.

— А ты попробуй.

— Ну, город неким странным образом представляет собой целостность. Он связан воедино: каждый дом сообщается с прочими, каждый фонарь с канализационными трубами, и пещеры в нашем мутантском сознании являются его составной частью. Когда мы воображаем город, о них тоже думаем, просто на случай, если провалимся — как и вышло, — и они нам потом снова понадобятся.

— Да ведь в земле, откуда вы его с корнем выдрали, никаких дыр не было, — недоумевал Тоэм.

С бульвара внизу вспорхнул корабль на воздушной подушке.

— Ох, да ведь он выдран совсем не в том смысле, в каком ты думаешь. Если речь идет о законах пространства и времени, его попросту никогда в прежней точке и не было. Как только мы обнаруживаем, что не способны выпихнуть его за Порог, позволяем пространственно-временным потокам подхватить город, переносимся вместе с ними, и пересаживаем столицу в другое место, способное, согласно законам природы, ее вместить. В сущности, она там всегда и должна была быть.

— Ладно, действительно мне не понять. Ты прав. Голова Ханка закрутилась на не принадлежавшем ему плече.

— На восток. Потихоньку. Увижу дом, скажу. Чем дольше мы не объявимся, тем хуже для дела мутиков, равно как и для сохранности нашей собственной жизни.

Тоэм развернулся, вытянув руку и загребая, словно крылом, выровнялся, медленно поплыл над крышами зданий, поднимаясь и опускаясь в соответствии с созданной людьми топографией местности.

— Тут, — объявил наконец Ханк. — Вон тот желтый каменный дом без окон.

— Что это?

— Местный суд. Подойди к стене, а потом ложись в тень на землю.

Тоэм сделал, как было велено. Даже его могучим плечам начинало казаться, будто голова мутика весит тонну. Он не меньше Ханка торопился попасть в пещеры и освободиться от ноши. Легко заскользил вниз, постоянно оглядывая тротуар, высматривая полуночников. В каждом городе есть свои полуночники. На Земле они водят компании до рассвета. На Хоне подстраивают каверзы и розыгрыши, чтобы люди их по утрам обнаруживали и попадались.

На Фрае сосут кровь (самые что ни на есть настоящие полуночники!). А здесь, на Базе-II, на планете ромагинов, убивают мутиков. И тех, кто помогает мутикам.

Они сели на аллею, скудно освещенную единственным шаром, от которого все вокруг отбрасывало двойные тени. Если взглянуть на землю, тень Тоэма изображала поистине странное создание с двумя телами и четырьмя головами. Двуглавых сиамских близнецов.

— Вон та решетка в конце аллеи, — сказал Ханк, задрал щупальце и махнул в сторону фонаря.

Тоэм пошел и встал на решетку. Оттуда дул сухой теплый воздух.

— Что теперь?

Ханк, кажется, пересчитывал кирпичи. Водил трясущимся вытянутым щупальцем по гладкой поверхности камня, изучал его, как слепой, читающий по системе Брайля.

— По-моему, вот этот. — Уперся щупальцем, надавил, кирпич на дюйм ушел внутрь, а соседние остались на месте. Послышался легкий гул.

— Что… — начал было Тоэм.

Тут кирпич выскочил назад, решетка упала, и они провалились во тьму. Вниз.

Они падали вниз в мрачный туннель, пестревший всеми оттенками соболиного меха. Во тьму, состоявшую из ровно окрашенных слоев черноты, отлакированных сверху стигийским пигментом, и расслоившуюся на черный янтарь, смолу, вороново крыло, эбонит.

Самое черное место, в каком когда-либо доводилось бывать Тоэму. Посему в его сознании и в его сердце вскипели древние страхи, кошмары с оскаленными клыками стали накатываться друг на друга. Его племя не так давно вышло из пещер. Воспоминания о клыкастых и когтистых созданиях, о людоедах и похитителях детей еще были сильны в сознании, в генетической памяти. Ему хотелось завизжать, замолотить кулаками, но он видел невозмутимого Ханка и нашел силы вручить себя божественному провидению — будь что будет. Врожденную ярость удалось попридержать.

Ветер вдруг начал крепчать, оставаясь теплым, но набрав силу, достаточную для замедления падения. Исполинские воздушные руки легко доставили их на землю, обняв, точно малых детей. Ощутимая пустота их объяла, опустив в чрево земли. Тоэм снова сдержал порыв закричать. Далеко-далеко затрепетала красная точка, похожая на язык чудовища, на жадный рот дьявола. Их тихо-тихо установили перед той точкой. Пониже нее открылась скользящая дверь, неожиданно ослепил резкий желтый свет из соседнего помещения.

— Заходи, — сказал Ханк.

Он вошел с трепыханием в желудке, прикрывая от света глаза.

— Стойте на месте, — прогрохотал голос из стенки, которую он только-только начинал различать.

— Не двигайся ни на дюйм, — посоветовал Ханк.

Тоэм взялся гадать, куда провалился, в какую ловушку. Или его сюда заманили? Они что, убьют его, если он сдвинется? И Ханк тут замешан? Потом примитивные страхи вызвали паранойю, которая затопила рассудок. Ему сразу представилась ситуация, когда вся галактика задалась целью залучить его в это место, когда все течение жизни влекло его прямехонько в руки этих людей.

— Назовите свои имена, — потребовал голос.

— Мое имя Тоэм, — выдавил он дрожащим голосом.

— А я Ханк, — объявил Ханк.

Теперь Тоэм видел тупые рыла нацеленных на них лазерных пистолетов, которые высовывались из бойниц по углам, где к потолку примыкали стены. Двадцать. Двадцать маленьких пастей, готовых изрыгнуть смерть, — Пароль?

— В старом городе был «брат по духу».

— Таким и остался, — каркнули стены.

Свет ослаб. Открылась еще одна дверь в третье помещение, при этом вновь зазвучал голос, только немножечко мягче:

— Добро пожаловать домой, Ханк.

— Заходи, — подтолкнул его Ханк.

Он вошел в дверь, посмотрев, как она за ним затворилась. Помещение оказалось ультрасовременным, уютнейшим с виду. Было там множество диванов, три заваленных газетами стола, огромная, на удивление подробная «живая» карта столицы с изображением всех улиц и зданий, а также нескольких серых пятен, должно быть, подполья мутиков. Было там рассеянное освещение, голубой потолок, со вкусом окрашенные в цвет слоновой кости стены и гладкий бетонный пол. Последнее вывело Тоэма из приятного благодушия. Комната, при всей видимой роскоши, оставалась оплотом мятежников, местом, где делалось дело, которому предстояло перевернуть мир — собственно, даже несколько.

И были там люди. Или, точнее, мутики. Вперед шагнул парень, примерно ровесник Тоэма. Худой, с изборожденным глубокими морщинами от усталости и забот лицом и без глаз. В глазницах вместо глазных яблок лежали два куска серой ткани, пульсирующие там и сям разнообразными оттенками желтого цвета.

— Добро пожаловать, Ханк. Мы думали, ты погиб.

— Почти. Тоэм спас мне жизнь. Безглазый мужчина повернулся и «посмотрел» на Тоэма.

— Тоэм, я — Корги Сеньо. На моем родном языке эти два слова означают «глаза летучей мыши». Я… э-э-э… руковожу этой подпольной ячейкой. Благодарю тебя от всех нас. Ханк представляет большую ценность, не говоря уж о том, что он наш друг.

Тоэм вспыхнул.

— Он сказал, что вы мне поможете.

— Он явился из примитивного мира, — пояснил Ханк. — Его похитили ромагины, чтобы использовать для своих «Джамбо». О наших делах ему ничего не известно. Он хочет получить помощь в поисках женщины, которую тоже украли и, может быть, привезли сюда на продажу. Я сказал, мы поможем ее отыскать.

— Разумеется, — подтвердил Корги. — Безусловно.

— Ее звали Тарлини, — удалось вымолвить Тоэму. Он никак не мог поверить в обретение целой кучи друзей. После всего пережитого думал, будто люди только сосут из других людей кровь. Впрочем, это, конечно, не совсем люди. Это мутики.

— Очень красивое имя!

— И девушка тоже красивая, — добавил он.

— Не сомневаюсь. А теперь, может, хочешь узнать, как нас всех зовут?

Тоэм вежливо кивнул, хотя мысли его были заняты смуглой девушкой и ее поисками.

Корги повернулся и махнул рукой на мужчину, сидевшего за массивным столом. Мутик, держа ручку в… лапе, усердно работал над таблицами на разграфленном листе бумаги. Под челюстями у него зияла красная, словно ободранная до мяса, жаберная щель, кольцом опоясавшая горло. Кожа на лбу под волосами и на тыльной стороне ладоней то превращалась на глазах в чешую, серую и блестящую, а потом вновь тускнела и становилась кожей. Пальцы — тонкие, длинные — заканчивались острыми ногтями.

— Это Рыба, — сказал Корги. — Настоящее имя какое-то страшно длинное и звучит как бы на чужом языке. Большинство наших не носят настоящих имен. Родители отказались от нас, как и прочее общество; сказать по правде, они, по примеру других, приканчивают нас на месте. Мы не питаем особой любви к семейной истории. Мы творим собственную.

Рыба кивнул, глаза его затуманились, словно подернутые слезами.

— Рад познакомиться, Рыба, — сказал Тоэм, чувствуя себя глуповато.

— А это Бейб, — указал Корги на другого мужчину, пониже.

Бейб был ростом фута четыре. Полнощекий и пухлый, настоящий шар плоти. Плоть нависала розовыми колбасами из-под подбородка, опоясывала его посередине, точно внутри проходил трубопровод. Пальчики у него были крошечные, толстенькие, розовые, как и все остальное. Глаза голубые, как полуденные небеса. И он курил сигару.

— Салют, Тоэм, — провозгласил Бейб сквозь клубы табачного дыма.

— Бейб так и не вырос, — пояснил Корги. — Внешне, по крайней мере. Он всегда выглядел дошкольником, и таким останется. Но умел этим пользоваться к нашей выгоде. Мог выходить во внешний мир, так как все принимали его за мальчишку. Потом сообразили. Бейб сейчас входит в число десяти мутиков, которых больше всего жаждут поймать и ромагины, и сетессины. Он не осмеливается даже носа высунуть.

— Превратности войны! — заметил Бейб, помахивая сигарой, намного превосходившей по величине сжимавшие ее пальцы.

— Мы также считаем его бессмертным.

— Вот так так! — воскликнул Бейб.

Корги ухмыльнулся.

— Сколько тебе лет?

— Двести двадцать три. Но конец где-то быть дол жен. Я просто второй Мафусаил. А он, как ты знаешь, со временем умер.

* * *

Корги опять усмехнулся.

— Дальше…

На сей раз его прервала женщина, которую он собирался представить. Распахнулась дверь внутренних помещений убежища, и в комнате возникло самое ошеломляющее создание, какое Тоэм когда-либо видел. Она принадлежала семейству кошачьих. Положительно, настоящая кошка. Надетый на ней черный костюм-трико усиливал впечатление, но Тоэм знал — она и без него будет лоснящейся, гладкошерстной, чувственной кошкой.

— Это Мейна, — сказал Корги, созерцая Тоэма в надежде подметить реакцию на появление женщины. — Мейна, это Тоэм.

Она была ростом около пяти с половиной футов. Гибкая. Не столько шла, сколько плыла. Не столько шагала, сколько скользила. Сладострастное тело — масса рельефных мускулов и мягкой плоти. Ноги полные, но стройные, ступни крошечные. Маленькие лапки. Когда она ставила босую ногу, пятки располагались гораздо выше нормальных и под резким углом соединялись со ступней, которая заканчивалась крохотными коготками. Ступню снизу и по бокам окружала плотная подушечка. Тоэм повел исследование в противоположном направлении и отметил, что живот у нее плоский. Вздымавшиеся груди величиной с его сжатый кулак. Шея — изящное чудо архитектуры — грациозной дугой поддерживала голову. Полные губы источали мед, будучи запечатанными, пока она хранила молчание, а когда заговаривала, открывались, выпуская жалящих пчел. За теми губами — великолепные, белые, остро отточенные зубы. Он их увидел, когда она улыбнулась самой что ни на есть обезоруживающей улыбкой. Нос чуть расплющенный. Глаза зеленые, как море. И шустрые. Окинули его в один миг, встретились с его собственными и остановились, следя, как он ее разглядывает. Смуглое, гладкое лицо омывал океан черных шелковистых волос, еще больше подчеркивая сходство с животным.

— Рада с тобой познакомиться, Тоэм, — сказала она, подходя, подплывая, подкрадываясь к нему и протягивая руку.

Он не знал, поцеловать или пожать.

Решил пожать. Рука была теплая, очень теплая и сухая.

— Он спас Ханку жизнь, — добавил Корги.

Мейна оглянулась, впервые, кажется, заметив Ханка. Всхлипнула, метнулась к нему, сидевшему, освободив плечо Тоэма, в кожаном кресле, и прямо там заключила в объятия.

— Ты проголодался, Тоэм? — спросил Корги.

— Не очень. Я думаю… про Тарлини.

— Да. Конечно. Утром. Завтра.

— Тогда, может, найдется какое-нибудь местечко, где я мог бы прилечь и поспать.

— Разумеется. Бейб, не покажешь ли Тоэму комнату?

— Сюда, — пригласил Бейб, расплетая скрещенные толстые ножки в солдатских штанах. Он заковылял к двери, откуда с таким великолепием явилась Мейна. Тоэм бросил один взгляд назад на девушку, туда, где она сидела, оживленно беседуя с Ханком, и последовал за бессмертным мужчиной-ребенком Они шли вниз длинным коридором, по обеим сторонам которого располагались комнаты, одни с дверями, другие без. Те, что без дверей, были, кажется, холлами, небольшими кабинетами и архивными хранилищами. Те, что с дверями, Тоэм принял за спальни. Когда-то, пока капитан Хейзабоб не уничтожил ячейку, тут, наверно, кишели, шныряли и мельтешили всевозможные фантастические существа. Теперь большинству комнат суждено пустовать. Они завернули за угол и столкнулись с ужасно древним стариком. Вокруг его сморщенных ушей курчавились во все стороны белоснежные волосы. Вместо рта была щель, вместо носа — одни ноздри, и два непомерно больших глаза. Физиономия состояла из массы морщин. Старик плакал. Молча, без стонов и всхлипываний, просто из глаз тек поток слезной жидкости, да тело тряслось, когда он проковылял мимо, даже не бросив на них взгляд.

— Сиэ, — сказал Бейб. (Сиэ — провидец, пророк.) Тоэм оглянулся на мужчину-младенца.

— Что?

— Его так зовут — Сиэ.

— А почему он плачет?

— Потому что видит.

— Что видит?

— Не сейчас. В свое время поймешь. И тебе не понравится.

Тоэм пожал плечами и двинулся за человечком. Если этим людям захочется, они оставят его дожидаться в полном мраке, что он уже уяснил из опыта общения с Ханком и белоглазым мальчиком. Лучше слушаться и ждать ответов. И надеяться получить хоть какие-нибудь.

— Все довольно искусно устроено, — заметил он, пока Бейб показывал ему комнату и ванную. — Ходы, офисы, комнаты. Как удалось их выстроить, если вам нельзя появляться среди людей? Я хочу сказать, надо было ведь раздобывать материалы и все прочее.

— Это Старик, — пояснил Бейб. — У него доступ к роботам. Мы их запрограммировали на рытье пещер везде, где обнаруживались осадочные породы, и использовали всевозможные густеющие автопластики для стен и потолков… и почти для всей мебели. У Старика есть кредитная карточка. Он может достать что угодно, благодаря своим неограниченным возможностям на черном рынке, и получает счета, в которых покупки указываются как нечто совсем иное. Никто не знает, что он приобретает на самом деле.

— Тогда, значит, Старик на самом деле не мутик?

— Строго говоря, нет, — подтвердил Бейб, выпуская сквозь зубы тонкую струйку не имеющего запаха дыма.

— А кто? — спросил Тоэм, валясь на необычайно удобную постель.

— У-упс! Секрет. Лучших плодов с дерева не стряхивают.

— Прошу прощения.

— Спи. Сможешь сам утром найти дорогу назад в центр управления?

— Думаю, да.

* * *

— Тогда спокойной ночи.

И он вышел, закрыв за собой дверь.

Тоэм растянулся на койке, погасил свет. Голова шла кругом от всяких вещей, от сотен вещей, каждая из которых озадачивала больше других. Он отправился разыскивать Тарлини и обнаружил, что поражен девушкой-кошкой Мейной. Он верил в верность. Накрепко. Но при мысли о гибкой фигурке, ножках-лапках, губах в нем принимались бродить соки…

Дверь вдруг распахнулась. Он мигом вскочил. Сиэ смотрел на него пустыми плачущими глазами.

— Что вам угодно? — спросил Тоэм.

Старик просто смотрел, и все…

Откуда-то издалека неслись всхлипывания, далекий-далекий плач, откуда-то из глубины чрева Сиэ, из дальних-дальних глубин его души…

Столь же внезапно, как появился, мутик исчез, внушительно хлопнув дверью. Зашаркали по бетону ноги, потом шарканье в коридоре постепенно затихло.

Тоэм был уверен, что не сможет сейчас заснуть. За считанные дни его выбросило из горизонтального мира самолета-одиночки и зашвырнуло в мир горизонтально и вертикально переплетающихся причин и следствий, целей и средств, потоков и подводных течений. Даже собственная его цель начала заволакиваться туманом. Пришлось хорошенько подумать, вспоминая, как выглядит Тарлини. Сперва он вообразил ее с зелеными глазами. Неужто таково свойство современного мира? Неужто он разбивает любовь и воспоминания о любви? Или это сам Тоэм переменился? Даже если отбросить сомнения, все равно не заснуть. Кругом кишмя кишат фантастические вещи, фантастические люди, собственно говоря, ведется противозаконная деятельность. Он был уверен, что не заснет. Абсолютно. Но тут же почти мгновенно провалился в сон.

Глава 9

Он проснулся и уловил собственный запах. Не очень приятный.

Встал, разделся, пошел в ванную и полчаса простоял под душем, смывая все налипшее на него за прошедшие дни, смывая вместе с грязью и потом все то, чего нельзя видеть и чуять носом, но что тем не менее ощущается. Вода журчала, лепетала, разговаривала, как море. «Вода, — думал он, — это лоно. С водой из отверзающегося в земле чрева выползает жизнь и получает хороший шлепок по попке от парок и фурий. И вода очищает жизнь и уносит грязь, оставляя вещи первозданно чистыми, какими Природа впервые вы пускает из рук свои создания. Весной она падает с небес, разливается по земле светлым потоком, разбрызгивается, счищает с нее пятна, оставленные дьяволом. А зимой опускается мягким, белым покровом целомудрия, восстанавливает девственную плеву земли, чтобы все снова стало чистым, невинным и сладким».

Внимательно вслушиваясь, он проговорил с водой полчаса, смеясь над рассказанными ею байками, вздыхая над поведанными секретами, хмурясь над философскими комментариями, брошенными мимоходом по дороге в канализацию.

Вернувшись в комнату, Тоэм обнаружил исчезновение своего старого костюма, вместо которого его поджидала рабочая солдатская одежда тусклого оливкового цвета. Он знал — это униформа низшего класса ромагинского общества. Натянул грубые, но удобные вещи, соединил концы магнитной застежки на поясе, сунул ноги в черные сапоги, точно такие, как старые, только длиной не до колена, а до середины икры — еще один знак принадлежности к низшему классу. Из запомнившихся ему исторических сведений, почерпнутых в книжках Тригги Гопа, можно вывести, что мятежи неизменно идентифицируются с простыми людьми, — в таком случае, эти люди, пусть даже простые, не меньше всех прочих готовы, желают и могут рискнуть головой.

Он пристегнул реактивный пояс, сунул в карман газовый пистолет, который остался нетронутым. Мысль о стремлении окружающих продемонстрировать свое к нему доверие согревала. Он позабыл о возможности верить кое-кому из людей. И заслуживать от них того же. Открыв дверь, наткнулся на девушку-кошку. И сумел только охнуть:

— У-уф!

— Я пришла проводить тебя в столовую. Мы не ждали, что ты до обеда проспишь, — со смехом сказала она.

— Вы тут чересчур хорошо устроились. Я думал, кровать опоила меня дурманящими наркотиками.

— Драконьей кровью, — подсказала она притворно-зловещим шепотом. Глаза ее сияли как звезды.

Она направилась в конец бокового коридора, который ответвлялся от его собственного, и толчком распахнула дверь.

— Сюда.

Он придержал створку.

— Сперва леди.

Ему показалось, что она покраснела.

— Спасибо, — застенчиво молвила девушка и вошла в комнату.

Все сидели за столом. На одном конце Корги, бок о бок с Ханком. Бейб напротив Рыбы, а Тоэму указали на стул рядом с Мейной. Сиэ приткнулся в углу, бормотал что-то про себя, без конца плакал.

— О, — сказал вдруг Тоэм, — если я занял его место…

— Нет-нет, — возразил Корги, и глаза его налились сияющим золотом.

— Я, в конце концов, просто незваный гость, и…

— Он всегда сидит в углу, — пояснил Корги. Все вроде бы чувствовали себя неловко.

— Можем подставить к этому столу другой, и я там устроюсь, — предложил Тоэм.

Мелькнула кошачья лапка, тоненький пальчик коснулся его руки.

— Я кормлю его после того, как мы все поедим. Так у нас заведено.

Тоэм оглядел присутствующих, потом вновь перевел взгляд на Мейну.

— Он что, сам есть не может? Глаза ее неожиданно вспыхнули ярким светом, полыхнувшим откуда-то из-под зеленой радужки.

— Нет, он сам есть не может! Да, он почти беспомощен! Тебе-то какое до этого дело? Он так и сел, разинув рот.

— Э-э-э… я совсем не хотел…

— Ну конечно, — поспешно вмешался Корги — Ты просто многого не понимаешь. Мейну порой сильно заносит.

Он послал ей суровый взгляд.

Она уже не задыхалась от гнева и проговорила, глядя Тоэму прямо в глаза:

— Извини. Я не хотела. Корги прав. Это нервы.

Принялись за еду, но атмосфера, несмотря на взаимные извинения, оставалась по-прежнему напряженной. Тоэм больше всего на свете желал бы пройти через все, никого не обидев. Если б только у Тригги Гопа нашлись материалы, способные дать темному человеку основы…

Еда оказалась более изысканной, чем на борту корабля Хейзабоба, и каждый кусочек по вкусу превосходил все, что когда-либо Тоэму доводилось пробовать. Тонкие, нежные побеги каких-то зеленых овощей подавались в масляном соусе, посыпанные мелкими черными орешками. На столе стояли три разных сорта фруктовых салатов. Главным блюдом была запеканка из лапши в необычайно приятном горчичном соусе с миниатюрными луковками.

— Мы не едим мяса, — сообщил Корги с другого конца заставленного тарелками стола. — Почти все из нас наполовину животные с виду. В каком-то смысле это было бы все равно что поедать братьев. Мы ограничиваемся фруктами, овощами, орехами. Мейна творит из них настоящие чудеса.

— Мейна еще и готовит? — переспросил Тоэм, с восхищением поглядывая на нее.

— О да. Мейна, кроме того, специалист по стрельбе из ручного лазера. Лучший снайпер, вернее, снайперша в наших рядах.

Она улыбнулась Тоэму, привередливо отбирая змееподобные стручки зеленой фасоли.

— Может, тебе интересно узнать, чем каждый из нас занимается, — сказал Корги, воодушевленный излюбленной темой. — Бейб, хоть и выглядит совсем безобидным, величайший в нашей части галактики мастер по взрывчатым веществам. Нам нередко приходится выручать мутиков из лап ромагинов. Бейб может сделать бомбу из льда и воды.

— Преувеличиваешь, — заметил Бейб с полным ртом запеканки.

— Не очень, — продолжал Корги. — Бывали случаи, Тоэм, когда нам без Бейба не удалось бы спасти своих братьев по духу. Ромагины и сетессины бешено рвутся захватывать их в плен, пытать и казнить. Формально, раз уж они нас породили, должны были бы помогать или хоть обеспечить работой и предоставить гражданство. Вместо этого нас убивают на месте. На мой взгляд, они пытаются очистить совесть от жутких деяний, ставших причиной нашего появления. Если видеть в нас дьяволов, приписывать нам связи с дьяволом или с врагом, убийства обретают смысл. А когда всех перебьют, перед ними не будет больше маячить напоминание о совершенной ошибке.

— Суперэго, ненавистное чудовище, проклятие всей их жизни, — добавил Бейб.

— Теперь Рыба, — рассказывал Корги. — Мастер на все руки. Он может ходить по земле, дыша легкими, и плавать в море, отключив их и пользуясь второй дыхательной системой. Ты видишь жабры. Когда приближается корабль, который везет в доки мутиков, чтобы там выгрузить и отправить на казнь, он подплывает, взбирается на борт и, как правило, успешнейшим образом выполняет свою миссию.

Рыба не потрудился поднять глаза. Он, на взгляд Тоэма, держался в сторонке от всей компании.

— Ханку поистине цены нет, так как он немножечко телепат.

— Ясновидящий?

— Да. Ромагины сказали б тебе, что таких вещей не бывает. А он — живое опровержение.

Ханк поднял листик салата и принялся жевать.

— Ханк сообщает нам, когда чует, что кто-то из мутиков попал в беду. Если индивидуум, особенно мутик, попадает в тяжелую ситуацию, испытывает боль или даже просто страх, он излучает сильные мысленные волны. Ханк умеет улавливать их. По его указаниям мы приступаем к действиям. Не каждому бункеру, как называем мы это место, посчастливилось заполучить телепата.

— Ханк сообщает вам о прибытии корабля с мутиками.

— Верно, — подтвердил Корги, глотнув вина — янтарной жидкости, которая переливалась, как кристалл, и преломляла свет, будто была не вином, а драгоценным камнем. — А у меня множественный мозг.

— Что?

Мейна отшвырнула очередную фасолину.

— Множественный мозг. Я вижу происходящее в данный момент и могу мгновенно предсказать возможное развитие этих событий в будущем.

— Ты видишь будущее?

— Нет-нет. Ничего подобного, никакого волшебства и прочих кошмаров. Я вижу вероятности. Существуют тысячи, миллионы, бесконечное множество возможных вариантов будущего. Я могу проанализировать их в любую критическую минуту. Если девяносто процентов вариантов будущего сулят нам провал, мы не рискуем. Если шансы в нашу пользу составляют пятьдесят на пятьдесят или больше, идем на дело.

— Пятьдесят на пятьдесят не так уж и здорово, — сказал Тоэм.

Корги пожал плечами и отхлебнул еще вина. Тоэм тоже сделал глоток.

— И разумеется, — продолжал Корги, — все мы способны заглядывать в Запредельность, все обладаем силой, которая раздвигает Порог. Таковы парапсихические таланты, которые, кажется, каждый из нас получает в наследство.

Тоэм поставил бокал с вином.

— Вот чего я никак не пойму. В чем дело с этим Порогом, и молекулой скорлупы, и переброской? Корги тяжело заворочался на стуле.

— Довольно трудно объяснить это незнакомому с основами физики и с общепринятой терминологией. Есть способ избавить вселенную от ромагинов и сетессинов. И хочу сейчас объявить своим товарищам мутикам, что Ханк принес мне информацию, которая полностью переменит наш план. Все головы повернулись к Ханку.

— Не знаю, — начал тот, сворачивая на столе псевдоруки, — может, мы сконцентрировали более мощные силы, чем удавалось когда-либо какой-либо другой группе. Но я, находясь в такой близости к сильному полю, получил сатори — озарение. Мы пытались удерживать на месте вселенную, перемещая ее части — миры ромагинов и сетессинов, — и, открыв в молекуле скорлупы щель, протолкнуть их туда. Меня озарило, что это ошибка, и поразило, почему, черт возьми, никто раньше этого не понял. Мы приписывали неудачи своим слабым способностям и надеялись усовершенствовать их. Однако ошибка кроется в методе, а не в средствах. Слушайте же — идея в том, чтобы переместить всю вселенную, а миры ромагинов и сетессинов оставить, где были. Размеры протискивающейся вселенной заставят Порог разойтись самостоятельно и придержат его в таком положении. Нам и беспокоиться будет не о чем.

За столом несколько секунд царило молчание.

— Клянусь Богом! — сказал Бейб. Жабры Рыбы взволнованно затрепетали.

— Ханк, я люблю тебя, — сказала Мейна.

— Я контактировал со Стариком, — вступил Корги, — он сказал, через неделю будем готовы попробовать. Мы собираемся сосредоточить свои силы в сочувствующих мутикам мирах Федерации и надеемся, что ромагины и сетессины не пронюхают до того, как сумеем приступить к действиям.

— Постойте, — дрожащим голосом проговорил Тоэм. — А как насчет моей Тарлини?

— Господи милостивый! — сказал Рыба. — Ты не соображаешь, что это гораздо важней любой отдельной личности? Не видишь, что это все означает?

Тоэм встал, вдруг разозлившись.

— Я вижу, что это все означает. Вы отказываетесь помогать и не держите своего слова. Я вижу, какого свалял дурака!

— Постой! — крикнул Корги и тоже поднялся. — Он прав. Мы ему обещали. Можно договориться, чтобы нашу группу эвакуировали последней, а тем временем пособим ему отыскать невесту.

— Я согласен, — сказал Бейб.

— Я тоже, — поддержал Ханк. Мейна сидела молча.

— Завтра приступим к поиску, — заключил Корги. — А сегодня, поскольку сопровождать тебя на улицах мы не в состоянии, изучай план улиц города. Я помогу. У нас есть гипнотические машины, которые кое-чему научат, а прочее будем вдалбливать, пока насмерть не врежется в память. Ты должен знать столицу сверху донизу и снизу доверху.

Оба они снова сели.

— Нам никогда не хотелось уподобляться ромагинам и сетессинам. Мы держим слово. Мы боремся с ложью, друзья, и с двуличием и никогда не уступим.

Остаток дня прошел попеременно в занятиях с гипнопедагогом и допросах, которые вели Корги с Бейбом, бомбардируя Тоэма вопросами, проверяя заученное, подтягивая в слабых местах, заставляя мысленно рисовать каждое здание, с которым знакомила его машина. За час до завтрака Корги предложил принять душ и передохнуть, предупредив, что вечером последует продолжение. Утомившись, он согласился.

Покинул центральный пост управления, вышел в холлы. Он уже понял, что их насчитывается с десяток и все пусты, тогда как раньше были полны других мутиков. Дошел по коридору до поворота, который вел к его комнате, и услышал пение.

Веселое…

Веселые, сладкие ноты достигали слуха, слабые, точно в скалах распевала сирена…

Мягко…

Мелодично…

Почти как в трансе…

Он направился на звуки, ныряя из одного коридора в другой. И со временем попал в зал, задняя стена которого состояла из натурального камня, обрываясь в нечто вроде пещеры. Здесь роботы перестали применять автопластик.

Веселое щебетание…

Он приблизился к устью пещеры, проскользнул в естественный вход, огляделся.

Мелодичная трель, как бы птичья, но не совсем…

Известняковые сталактиты свисали вниз, сливаясь на полпути с взмывающими вверх сталагмитами. Камни сверкали разноцветными искрами. Пол покрывала целлулоидная пленка сырости, с потолка сочились капельки известкового раствора. Вода разговаривала с ним даже здесь: кап-плюх-кап-плюх.

Веселое мурлыканье…

* * *

Кап-плюх…

Мелодичное…

Кап-плюх…

Теперь пение стало громче, отзывалось легким эхом. Он шел на звук через узкий туннель, вылез в пещеру намного просторней, где небольшой подземный поток выливался в мелкое озерцо, отражавшее с зеркальной точностью неровный свод, так что вода фактически отрицала собственное существование.

Она сидела на камне, нависшем над водою, вздернув колени, свернувшись, совсем как кошка, примостившаяся на подоконнике. Обернувшись к нему спиной, наполовину скрытой гладкими, блестящими волосами.

— Как красиво, — сказал он.

Она не оглянулась.

— Я знала, что ты тут. Хоть и подглядывал исподтишка, скажешь, нет? — Повернулась и улыбнулась. Он сумел только улыбнуться в ответ.

— У меня слух, как у кошки, — рассмеялась она. — Я услышала твой первый шаг из зала.

— Я неуклюж от природы, — признал он, усаживаясь с ней рядом. — Что собой представляют все эти пещеры?

— Ими здесь вся земля изрыта, точно пчелиные соты, потому что мы их перенесли вместе с городом. У нас есть выход, черный ход, через эти отверстия.

— А песня, которую ты пела… — Одна из написанных Рыбой.

— Рыбой?

— В ней будто воды текут, ты не слышал? Океан шумит. Слова — сплошной бред — написаны только затем, чтоб создать ощущение моря.

Она снова запела, и он понял, что все точно так, почти ощутил водовороты и волны. Это были те самые разговоры воды, которые он часто слушал.

— Ваша группа определенно талантливая, — вымолвил он наконец.

— Когда утрачиваешь нормальность, что-то приобретаешь взамен, Тоэм. Природа увечит тебя в зародыше, расплющивает в пьяном безумии, потом сокрушается и в последний момент награждает множеством талантов, иногда даже сверхчеловеческих. Каждый известный мне мутик обладает каким-то дарованием, каким-то прекрасным достоинством вдобавок к умению видеть и раздвигать Порог.

— Ясно.

— Сомневаюсь, — заметила она и встала. Они двинулись краем озера.

— Нет, — заверил он, — мне правда ясно. Я могу понять, на что это должно быть похоже. У меня тоже ведь не настоящее тело. Я сам прошел через нечто подобное.

Он изложил свою историю, поведал о химических баллонах, о трансплантации мозга, о машине, похороненной под восемьюдесятью тремя милями песка возле Того Места, Где Обычно Стоял Город.

— Все это очень хорошо, — заключила она, морща маленькое, идеальное личико в гримаске отвращения, — но доказывает, что на самом деле ты не понимаешь.

Он взглянул на нее и почувствовал, как язык сам собою заплелся в узел. Судя по вспышкам в ее глазах, вот-вот должно было произойти нечто. Но что именно — он не знал и не имел возможности предотвратить. Не знал даже, хочет ли предотвращать.

— Тебе даже в голову не пришло, что с помощью этой вашей машины, одного из редчайших ромагинских «Джамбо», можно дать Ханку настоящее тело! Можно вытащить Бейба из его идиотского обличья и переместить во взрослое, сильное, большое тело, вроде твоего собственного!

Сердце екнуло у него в груди. Дважды.

— Ну конечно! Какой я дурак! Пошли назад. Я могу сделать это для каждого мутика, которого ты ко мне приведешь.

— Нет.

Он остановился, вытаращил на нее глаза.

— Что значит это твое «нет»?

— Неужели ты еще глупей, чем я думала? Нет — значит нет! Нет, мы ничего не расскажем Корги. Нет, мы ничего не расскажем Бейбу. Нет, мы не переместим никого из них в человеческие тела!

— Ладно, брось. Пошли, найдем Корги.

— Нет!

— Но ты сказала…

— Я тебя проверяла. Хотела взглянуть, понимаешь ли ты нас хоть чуточку, Тоэм, великолепный Тоэм, герой Тоэм.

— Подожди, — отчаянно взмолился он, схватил ее за руку и уловил заключительные содрогания перед тем, как вулкан начнет извергать лаву. И пожалуй, не испытал желания присутствовать при извержении. Она выдернула руку.

— Это ты подожди! Почему ты считаешь, что Бейб приспособится к нормальному существованию, а? Он двести двадцать три года был мутиком. Он двести двадцать три года оставался младенцем. И в один миг получит нормальное мужское тело и ничего не подумает на этот счет? А Ханк? Чертовски утонченный Ханк. Ханк, извергающий естественные отходы в виде зеленой жидкости с дьявольски гнусным запахом. Думаешь, Ханк приспособится и станет нормальным, не получив травмы, не помешавшись рассудком?

— Автоматические хирурги очень хорошие. Они не совершают ошибок, когда…

Она издала нечто вроде краткого рычания.

— Я имею в виду не физические последствия. Нет, парень, я говорю о психических. Глубоко в его душе прячутся ид, эго и суперэго, даже если он все эти годы подавлял человеческие желания и питал лишь присущие мутикам, потому что только их мог удовлетворять. Все эти годы эго лепило его, внушало ему, что он выше нормальных, лучше, счастливее, меньше склонен к предубеждениям и предрассудкам, отличается свободомыслием и талантами. Ты хочешь переделать его ид, перевернуть с ног на голову, расколотить в прах старый и вставить новый. О парень! Ты хочешь сказать ему, что все человеческие желания, не подлежавшие удовлетворению, снова вдруг в его полной власти. Ты хочешь расколошматить его эго, сообщив ему, что он себе врал, что нормальным быть лучше. Ты хочешь всю его жизнь растоптать в пух и прах, размазать, спалить и развеять по ветру оставшийся от нее пепел. И не соображаешь, почему это сведет его с ума.

— Я никогда и не думал…

Она крутнулась на месте, обернувшись к нему лицом, в глазах горела то ли ненависть, то ли нет. Похоже, ясности никогда и ни в чем уже не добиться.

— Ты никогда и не думал! Ты ни разу не удосужился сложить все вместе! Кстати, мистер Тоэм, почему это вы воображаете, что нам вообще хочется на вас походить? Что приводит вас к мысли, будто быть нормальным такой уж кайф? Мы требуем равенства, парень, а не единообразия. Мы стремимся жить в мире, где нам не придется шмыгать в подполье, как крысам. Мы не желаем быть человекоподобными и нормальными. Мы другие. Мы не такие, но, Господи Боже ты мой, не уроды. Большинство — почти все из нас — удивительны, а не безобразны. Мы — новая мифология мира сего, герой Тоэм, причем не сочиненная, не записанная на бумаге. Мы живем, дышим, ходим… Мы — воплощение фантазий. Тебе стоило бы повидать кое-кого из живущих в других пещерах этого мира и всех прочих миров, кое-кого из погибших от рук старика Хейзабоба. Они прекрасны. Фантасмагория сказочных существ, которые миллионы лет прятались в тайниках творческого воображения, а теперь вышли из лона на свет и живут. Они действительно лучше нормальных.

Он схватил ее за плечо, дернул к себе.

— Все правильно. Я всему верю. Но почему на меня надо злиться?

— Ты не поймешь! — прошипела она.

— Черт побери, все кругом заявляют, что я не пойму! А объяснить ни один не желает, — Ты не можешь понять.

— Заткнись!

— Не можешь!

Он хлестнул ее рукой по лицу и уставился на красный оставшийся отпечаток. От нее исходил сильный, сладкий, чуточку мускусный запах. Касаясь губами ее губ, он не слишком задумывался о том, что делает. По правде сказать, вообще ни о чем не задумывался. Просто такую вот форму выражения нашло для себя переполнившее его ощущение бессилия и смятения. Краткий миг она отвечала на поцелуй, потом вырвалась и помчалась назад к бункеру. А из главной пещеры крикнула:

— Ужин почти готов. Сегодня мужчины готовят. Может, будет не так вкусно, но лучше поторопись. И исчезла.

Глава 10

— Невольничий рынок, — сказал Корги, созерцая его глазами, состоявшими лишь из туманных пятен и бликов.

— На улице Продавцов Наслаждений.

— А по карте в каком квадранте? — спросил Бейб.

— Во втором.

— Перечисли платформы, принадлежащие разным торговцам, в том порядке, в каком они стоят на рынке.

Тоэм оживил в памяти гипноуроки, вызубренные за день.

— Реддиш, Фулмоно, Кингер, Фадстен, Фрин, Рашинджи, Таламан и Фросте.

— Очень хорошо, — заключил Корги. — В самом деле отлично.

— Все платформы принадлежат тем же людям — ромагинскому совету губернаторов. Свободной торговли на рынке наложниц не существует, хотя совету губернаторов желательно произвести обратное впечатление.

— Откуда ты это выкопал? — поинтересовался Бейб, попыхивая сигарой, не имеющей запаха.

— Сам прочитал… проштудировал как-то несколько исторических книжек.

Корги перебрал в уме заготовленный перечень вопросов, казавшийся бесконечным.

— Как ты в том квадранте отыщешь бункер, если понадобится помощь или укрытие?

— Пойду в общественную уборную возле тюрьмы, займу третью от конца кабинку, нажму кирпич, десятый от пола и пятый от левой перегородки.

— Ладно. Считаю тебя подготовленным. Отправишься на рассвете, когда рынки готовятся к дневной торговле. Доберешься до рынка наложниц. Я контактировал со Стариком, рассказал ему про тебя и про план Ханка. Он согласен с идеей Ханка и признает, что тебе надо дать шанс найти Тарлини. Он связывается со всеми прочими группами и эвакуирует их на дружеские разоружившиеся планеты. Мы по расписанию присоединяемся к большой группе мутиков на Колумбиаде. И потом вводим свой план в действие. Надеюсь, ты понял, что мы хотим сделать. Собираемся… создать — слово не совсем точное, но сойдет — вселенную, где не будет воинственных миров. Надеемся получить возможность жить в мире. Если желаешь отправиться с нами, возвращайся сюда не позже, чем через двадцать четыре часа после ухода. За это время ты должен найти свою женщину. Мы показали тебе весь город по картам, обучили обычаям низшего класса, чтобы ты мог вести себя свободнее большинства представителей высших слоев общества. Бейб выдаст тысячу кредиток. Если твоя женщина появится на платформах и если повезет, на выкуп хватит. На непредвиденные расходы дадим еще пятьдесят. Сопровождать тебя не имеем возможности. Можем лишь пожелать удачи.

— Я отыщу ее и приведу обратно, — пообещал Тоэм и встал. — Ну а теперь думаю, еще успею соснуть до поры.

— Обязательно, — подтвердил Корги.

— Спокойной ночи, — сказал Бейб.

— Спокойной ночи, — ответил он, выходя через дверь в коридор и чувствуя, как его провожают глаза и полуглаза. В голове царила полнейшая сумятица. Разговор с Мейной повис на нем тяжким грузом, внушив непривычное ощущение собственной неадекватности и бессилия. Неведомо почему, завтрашний поиск волновал его совсем не так, как следовало. Положим, Тарлини отыщется, значит ли это, что он вернется домой? Даже совсем сбив с толку, цивилизованные миры очаровали его. Ему уже мало деревьев с красными листьями, рыбы и фруктов. Простая жизнь улетучилась, оставив после себя пустоту в его существовании, в нежной ткани души.

В размышления вторгся странный шум, настойчиво привлекая внимание. Он остановился, прислушался. И услышал — да, вот опять — звериные звуки, шорох… и стон. Действительно, очень странно. Вроде из комнаты Сиэ.

Снова.

Но Сиэ вслух не кричит…

Сиэ трясется, да…

Сиэ плачет, конечно…

Но Сиэ не стонет, как будто от боли…

Как правило, нет…

Еще раз внезапный визг, на сей раз громче. Впрочем, казалось, будто источник сих звуков — что б он собою ни представлял — старается их подавить, наложить на уста печать, сдержать рвущийся из легких вопль…

Он тихонько подкрался по коридору к дверям, легонько толкнул, заглянул…

И замер в ошеломлении.

Заледенел…

Там, в стариковской постели, была Мейна. Трико спущено сверху до пояса. Груди голые, и к одной из них присосался угнездившийся, как дитя, на коленях Сиэ. Груди выглядели не столько полными, сколько длинными, с мясистыми сосками, напоминавшими вымя животного.

Внезапно она почти судорожно вздернула голову и глянула на него.

— Ты… — начал было он.

— Вон! — завопила она.

Слова застряли в горле, он подавился труднопроизносимыми согласными, ускользающий смысл неуверенно шевелил во рту пальцами…

— Вон!

Он закрыл дверь, голова пошла кругом. Почему Сиэ из всех живущих на свете? Почему этот лепечущий идиот? Даже с Бейбом было бы лучше. Не говоря уж, конечно, про Корги. Он повернулся и побежал, зажимая руками уши, чтобы не слышать никаких стонов. Нашел свою комнату, пинком распахнул и захлопнул дверь, упал на кровать, не включив свет. Почему, почему, почему? И почему, черт возьми, это его так волнует? Разумеется, нехорошо с ее стороны, но он-то с чего взбесился? Забудем об этом. Сотрем из памяти. Тебя это совершенно не касается. Хочется ей старика, и на здоровье. Идиота! Слюнявого дурака!

Дверь с грохотом отлетела, на пороге была она, снова одетая, стояла в прямоугольнике света, лившегося в открытый дверной проем.

— Уходи! — бросил он.

Она захлопнула за собой дверь, включив ночничок, который осветил комнату, но не слишком.

— Ты, — выдавила она, шипя скорей по-кошачьи, чем по-женски, и в единственном этом слове заключался целый абзац.

— Теперь моя очередь сказать «вон»! — Он сжал кулаки, ища, куда бы ударить, и не переставая гадать, откуда в нем столько ярости. — Ты у меня в комнате. Я хочу, чтоб тебя здесь не было.

— Меня не интересует, черт побери, — опять зашипела она, а коготки на подушечках ерзали туда-сюда, отступали, высовывались, вновь и вновь. — Меня, черт возьми, ни капельки не интересует, чего ты хочешь! Какое ты право имеешь соваться в чужие комнаты?

— Я думал, с ним что-то случилось. Услышал скулеж… как будто кому-то больно.

— Он меня укусил. Он меня укусил, герой Тоэм, а не тебя!

— Я думал, что он один… этот старый дурак причинил тебе…

— Заткнись!

— Убирайся! — заорал он в ответ, решившись на сей раз преодолеть ее злость своей собственной ненавистью и коварством.

— Нет. Не уйду, покуда не растолкую тебе, герой Тоэм, какой ты на самом деле слизняк!

— Я не герой.

— Знаю.

— Уходи!

— Нет. Я начала тебе кое-что сообщать на сей счет в пещерах до ужина. Ты думал приятненько провести время, привлеченный моим сходством с животным, сочтя меня похотливой. Ты думал, я так и взовьюсь от крепкого поцелуя.

— А ты взвиваешься только от старых дурней… Она вспрыгнула на спинку кресла, уселась, храня идеальное равновесие, готовая ринуться за мышкой.

— Это он-то старый дурень? Да тебе неизвестно и половины того, что известно ему. И никто из нас с ним не сравнится. И никто из нас даже просто не представляет, что он видит, герой Тоэм. Дурень… надо же! Это ты дурень. Чертов дурень, герой Тоэм. У него есть причина скулить, потому что он видит. Видит!

— Что? — спросил он, заинтригованный против собственной воли.

— Бога! — выпалила она, перепрыгнула с кресла на шкаф, села, обернувшись великолепной спиной к зеркалу. — Бога, герой Тоэм! Сиэ видит Бога и не может этого вынести. Для тебя это что-нибудь значит? Говорит тебе что-нибудь? Сиэ смотрит вглубь, в самое сердце вещей, дальше звезд, за границы реальностей и полуреальностей, квазиистин и того, что мы называем Подлинной Истиной. Все это для него семечки, герой Тоэм. Сиэ заглядывает в излучины, о самом существовании которых мы не подозреваем, и бросает мимолетный взгляд в уголки, о которых мы позабыли или никогда не видали. Он смотрит на то, что считается Богом. И это сводит его с ума. Для тебя это что-нибудь значит, герой Тоэм?

— Я… — Он медленно сел.

— Нет. Ничего. Ты не понимаешь концепций. Но концепцию Бога, герой Тоэм, ты обязательно понимать должен. Хоть смутно. Не перенапрягай рассудок. Ведь в твоем маленьком примитивном мирке был Бог, правда? Хоть какой-то. Бог ветра. Бог солнца. Только Бог не имеет ничего общего с твоим о Нем представлением, или с моим о Нем представлением, или с чьим-либо когда-либо существовавшим. Сиэ знает, что Он собой представляет, и, узнав это, Сиэ сошел с ума. Так как же, герой Тоэм, каким адским видением должен быть Бог? Что же это за ужас, если Сиэ в итоге прохныкал и проскулил столько лет? Может, он ничего не увидел — одну бесконечную пустоту, черноту, бездну, безбожие? Может быть, Бога нет, герой Тоэм? Впрочем, я так не думаю. По-моему, от такого видения Сиэ смог бы оправиться. Бог есть. Но Он так ужасен и так многогранен в своем ужасе, что Сиэ навеки испуган до потери рассудка.

Тоэм стиснул руками голову, как бы желая ее раздавить, расколоть. Все, что ему было нужно, — Тарлини. Так он думал. А разве нет? Ему не следует ни во что больше вмешиваться. По крайней мере, не следует позволять себе вмешиваться.

Она презрительно шипела.

— Разумеется, я кормлю его грудью. Он сам есть не в состоянии. Дело не только в его неспособности прокормиться, а в гораздо, гораздо большем. Он живет в обратную сторону, герой Тоэм. Если б засунуть ему в живот трубку и через нее питать, он был бы счастлив. Он хочет назад, в чрево, герой Тоэм. Хочет, чтобы его поглотило лоно. Но желание это неисполнимо. Он хочет, черт побери, но не имеет возможности. Поэтому и остается только кормление грудью — дальше ему никогда не продвинуться. А иначе он умрет с голоду. Может, черт побери, это было бы лучше. Может быть, милосерднее было б заставить его желудок замкнуться в кольцо, съежиться, биться в агонии, переваривая самого себя ради пропитания. Может, черт побери, мы должны всадить ему пулю в лоб, вышибить мозги, чтоб душа его растеклась по бетону кровавой лужей. Но я не хочу. Корги не хочет. Старик не хочет, а у Старика больше мозгов и духу, чем у всех у нас вместе взятых. В Сиэ есть нечто чудовищное, но вдобавок и нечто святое. Нечто святое, полученное от соприкосновения с неописуемым демоном, которого называют Богом, герой Тоэм.

— Я не знал.

— О'кей, — отрезала она. — Ты не знал. И не знаешь. Только не надо считать себя таким дьявольски великолепным! Не надо судить меня, герой Тоэм, на том основании, что я, по твоему мнению, должна делать и чего не должна. Не надо устанавливать для меня моральные нормы и ценности, раз ты абсолютно не понимаешь, что я такое! Не приписывай мне добропорядочной белиберды. Теперь уже мог бы знать, что мир вовсе не добропорядочный.

Он вскочил, одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние, схватил ее, сдернул со шкафа.

— Не тронь меня!

— Мейна, слушай…

Она заурчала, когда он запустил руку в ее пышные волосы.

— Слушай, я совсем сбит с толку. Проклятие, я ничего не знаю. Я не просил, чтоб меня сюда привели. Не просил, чтоб меня вытащили из деревни и швырнули в хаос.

Она обхватила его руками и заплакала на плече.

— Я пошел искать девушку. Сперва хотел лишь найти ее и вернуться домой. Ничего больше не знаю. Я должен сейчас отыскать ее, потому что лишь в этом всегда была моя цель, потому что лишь это меня заставляло жить. Отказаться от этого все равно что убить мечту. Если я зашибу по дороге кого-нибудь, может, оно того стоит, а может, нет. Но я не хочу никого зашибить.

Она задрожала. Он поднял легкое тело, понес на постель.

— Сиэ, — вымолвил он. — Черт, это ужасно. Ужасно не для него одного, но для всех, кто его понимает.

Ее руки ласкали его. Позабыв обо всех разговорах, он нашел ее губы. Маленький розовый язычок затрепетал у него во рту. Он стиснул грудь. И вдруг в бок впились когти. Он стряхнул ее. Густая кровь выступила из длинных тонких царапин и запятнала рубашку.

— Зачем ты это сделала?

— Я по-прежнему для тебя только животное, герой Тоэм. Тебе хочется посмотреть, на что это будет похоже. Ты так ни разу и не сказал: «Я люблю тебя», просто принялся тискать. Желаешь посмотреть, найдется ль во мне что-нибудь хорошенькое.

— Сука! — рявкнул он, растирая израненный бок.

— Хочешь узнать, мохнатый ли у меня животик.

— Покажи, — ухмыльнулся он, ощущая на пальцах липкую кровь и пламя, бушующее в рассудке.

— Ты никогда не узнаешь, — заявила она и шмыгнула к двери. — Никогда, даже за миллион лет!

Створка хлопнула, он остался один в темноте.

Прошло много времени, прежде чем Тоэм встал, зажимая ладонью горевший огнем бок и пытаясь понять, что за пламя терзает рассудок. Но не нашел ответа. Огонь в боку успокоил, промыв раны. Они были неглубокие, и он быстро управился. Прижег спиртом, смазал мазью, заклеил пластырем размером с ладонь.

Стал смывать кровь с раковины и почувствовал себя совсем нереально, глядя, как алые полосы тают в струйках воды. Все начинало казаться грезой — десятками грез и кошмаров, громоздящихся друг на друга.

Потом лег в постель, уставился в потолок, попытался заснуть. Но сон не шел долго-долго…

Глава 11

На следующее утро, когда Корги, Бейб, Рыба, Ханк собрались его провожать, Мейны не было видно поблизости. Он все время ее высматривал, надеялся, что придет. Но она не пришла.

— Так помни, — предупреждал Корги с туманной, подернутой искорками гуммигута серостью вместо глаз, — у тебя всего двадцать четыре часа. Возвращайся с Тарлини сюда и получишь возможность отправиться с нами. В противном случае, боюсь, застрянешь тут, в этой вселенной, с ромагинами и сетессинами.

— Постараюсь, Корги, — пообещал он, пожимая протянутые руки и щупальца.

— Помни, если понадобится помощь или убежище, можешь идти в другие бункеры, — сказал Ханк.

— Не сомневайся, — добавил Бейб.

— Не буду, — заверил он их. И шагнул назад в туннель, откуда впервые — кажется, много-много лет назад — спустился в воздушном потоке. Они закрыли за ним дверь в бункер. Воспользовавшись перископическим сканнером, он, как они его учили, обследовал лежавшую над головой аллею. Никого не обнаружил, включил воздуходувку, пославшую воздушные струи в обратном направлении, и те мягко, но решительно повлекли его вверх, вверх, вверх, вынесли через решетку, которая следом за ним легла, клацнув, на место и послужила посадочной площадкой, когда потоки внезапно стихли.

Ему с трудом верилось в происходящее. Он наконец-то в столице, неподалеку от невольничьего рынка, может быть, в самое время, чтобы выкупить свою Тарлини. Попытался припомнить, как она выглядит, но ясной картины не получил.

День обещал быть прекрасным. Слабенькие желтые облачка, которым предстояло рассеяться еще до появления утреннего солнца, оставались единственными пятнышками на идеальном небе. Солнце только вставало и еще не согрело приятный прохладный ночной воздух.

Он пустился в путь, свернув с аллеи на улицу. Магазины работали — грандиозная сеть фирменных, ультрасовременных, без продавцов, и маленькие уличные магазинчики, похоже, всегда процветающие в загнивающем обществе, независимо от его размеров и уровня развития. В одном местечке продавались домашние прянички, мягкие, солоноватые. Он купил один на деньги, предназначенные для непредвиденных расходов, и сжевал на ходу. Внутри все трепыхалось от возбуждения и страха, но важней всего сохранять внешнее спокойствие, словно он здешний.

Он шел мимо фруктовых лавок, где стояли огромные корзины с наваленными грудой вишнями, представлявшими всю хроматическую цветовую гамму. Одни смахивали на те, что они с Ханком украли из грузовика на воздушной подушке, другие вообще ни на что прежде виденное не походили. Хотелось все перепробовать, но он помнил об отведенном сроке в двадцать четыре часа. На поиски может понадобиться все это время, если не больше. И шагал дальше.

На рыночке под открытым небом, где в кровавых лужах лежали боковые части туш животных, а в некрашеных ящиках с мелко наколотым льдом — куски вырезки и бифштексы, ромагинский правительственный инспектор осматривал мясо, пришлепывая печать, а мясник, не особо таясь, совал ему по крупной монете за каждую одобренную тушу. Над площадкой уже скапливались мухи, и Тоэм хорошо представлял, что тут будет твориться, когда дневная жара одеялом окутает все вокруг. И чем будет пахнуть.

Сразу за мясным рынком располагалась автоматизированная мясная лавка, где мясо хранилось в кубических стеклянных морозильниках, постоянно выставленное напоказ. Цены были раза в три выше, чем у продавца необработанного мяса, но Тоэм решил, что не задумываясь заплатил бы побольше. Если еще когда-нибудь сможет проглотить кусок мяса. Даже простой взгляд на сырую плоть вызывал у него тошноту. Понятно, на нем отразились привычки, предпочтения и антипатии мутиков.

Мужчина в развевающейся накидке, похожей на ту, которую много дней тому назад выдал ему автомат, важно шествовал по пешеходной дорожке. Огромный, жирный, со свиным рылом, он ковырял в зубах сверкающим ногтем. Представители низших классов отступали на мостовую, освобождая путь, хоть в том не было физической необходимости — ширины тротуара хватило бы, чтоб вместить человек семь-восемь в ряд. Впрочем, Тоэм поступил точно так же. Нельзя привлекать к себе внимание, возбуждать подозрения.

Потом, переходя оживленную улицу, он увидел мальчика с белыми глазами, проезжавшего в лимузине. Рядом восседала очень богатая женщина. По поведению мальчика никак нельзя было судить, узнал тот его или нет. Тоэм хотел побежать за ним, но не побежал. Что-то в этом мальчике ему не нравилось. Больше по этому поводу он сказать ничего не мог. Может быть, дело в том, что Ханк испугался мальчика, а Ханк вроде бы мало чего пугался. Если уж мутик боится мальчишку, на то есть причина. Нечто большее насылаемых грез. Он переправился на другую сторону улицы и двинулся к рынку наложниц, куда открывался вход с улицы Продавцов Наслаждений.

В действительности улица Продавцов Наслаждений была никакой не улицей, а площадью. В центре площади в обширном фонтане мифологические существа из ромагинской религии опрокидывали кувшины с весело булькающей водой над головами мраморных нимфочек. Кругом царила праздничная атмосфера. Дома были выкрашены в разные цвета и хорошо отремонтированы. На отполированных флагштоках были натянуты многоцветные транспаранты. На площади уже кучками собирался народ, и наряды представителей высшего класса резко выделялись среди простолюдинов в армейской униформе. Но простолюдины тоже имели право прийти на площадь, ибо совет губернаторов не распространял социальных различий на кредитки бедняков и богачей. Одна купюра не хуже другой. Не способности, а одни только деньги обеспечивают людям равенство.

— Я припарковал яхту на нижней орбите, — сообщил один богач другому. — Прибыл на полумильной, планирую привезти домой полсотни красоток.

— Мои запросы, — заявил другой, пощипывая усики, словно прочерченные карандашом, — удовлетворить не так просто. Ищу одну-единственную девушку — если такая вообще найдется, — достойную покупки с аукциона.

— Ты просто сноб, — констатировал первый.

Тоэм прошел мимо. Большинство простолюдинов нацеливались на посещение Дома любви и Дома невест, где за две купюры можно купить пятнадцать минут. Лишь немногим хватало денег на покупку собственных рабынь, собственных наложниц. Они жадно поглядывали на торговцев, которые устанавливали трибуны на отведенных им платформах.

Постепенно с течением времени все больше и больше народу причаливало к площади. Набрались уже сотни две, причем семьдесят пять процентов составляли простолюдины. Кучка представителей общества в накидках сгрудилась вокруг плаката «Убей мутика — спаси свой мир», вывешенного на доске объявлений с материалами, пропагандирующими различные политические программы — естественно, в пользу убийства мутиков, — отличавшиеся одна от другой только методами уничтожения.

Прозвучал гонг, шут потешной песенкой возвестил об официальном открытии торговли на рынке. Юные простолюдины повытаскивали деньги и ринулись к дверям домов наслаждений. Простолюдины постарше соглашались обождать, ибо событие, пусть даже необходимое и желанное, успело утратить свою уникальность. Немногочисленные молодые простолюдины, которые отказывали себе во всем и месяц за месяцем копили кредитки, стояли, разглядывая платформы, не зная, куда бежать. Кто-то мигом и наобум купит первых попавшихся на глаза девушек. Другие будут ждать и ждать, пока не выставят всех и в запасе никого не останется.

Через миг, как по тайному сигналу, из-за занавесов в глубине платформ возникли торговцы и принялись расписывать товар. Все в усыпанных драгоценностями накидках ярчайших расцветок, с застежками не в четверть дюйма, а скорей в целый дюйм. Торговец Кингер, оказавшийся прямо перед Тоэмом, махнул рукой в сторону занавеса, вызывая первую женщину. Поистине потрясающую. Блондинку, высоченную, как минимум, шести футов ростом. Огромные груди выпячивались вперед благодаря надетому на ней тонкому лифу из мерцающего пурпурного материала. Шелковая юбочка практически не прикрывала сосуд наслаждений.

— Прошу вас, джентльмены… — повторял торговец.

Тоэм переводил взгляд с платформы на платформу. Он не мог рисковать и вести наблюдение за одним лишь купцом, допустив, чтобы Тарлини продали у него за спиной. Реддиш предлагал краснокожую прелестницу с Шоуни, планеты, заселенной индейцами и располагавшейся на самом краю галактики, на которую часто совершались набеги. Ставки росли бешеным темпом. Невольница обещала принести еще более крупный куш. Фулмоно продавал близнецов, смуглых девушек, по его утверждению, из бассейна Амазонки, с самой Земли. Фастен обводил кончиком трости ноги девчушки, которая, видно, была чуть не до смерти перепугана, видя вокруг плотоядные физиономии, но, похоже, решилась не выдавать страха. Фастен отмечал великолепную полноту икр, замечательные коленки. Рашинджи…

Рот Тоэма раскрылся, закрылся и снова раскрылся. Женщиной Рашинджи, той самой, кому предстояло расхаживать среди присутствующих, собирая с победителей торгов деньги (все платежи наличными, никакого кредита), была Тарлини! В ослепительно алом платье с черной брошью. Колышущиеся груди показывались из остроугольного декольте. Она улыбалась идиотской улыбкой со своего сиденья на краю платформы. Рашинджи в данный момент продавал очень привлекательную девушку, но все внимание Тоэма было устремлено на столь хорошо знакомое лицо и фигуру. Что она делает в качестве помогающей купцу женщины? Почему выглядит такой довольной?

Возбуждение на площади возросло и прочно удерживалось на высшем пике. Он прорывался через толпу, распихивал, не разбирая, богатых и бедных, пытался добраться к платформе Рашинджи. Повис на задней стенке, высматривая Тарлини. Она хохотала над замечаниями торгующихся, собирая их денежки в черный мешок, который держала на золотой цепи. Она его не видела. Он с некоторым ошеломлением сообразил, что она не узнает его, даже если увидит. У него теперь волосы светлые, а не темные, и он ничуть не похож на ее Тоэма.

Гибкая юная девочка-женщина, которую в данный момент продавал Рашинджи, ушла за семьсот шесть купюр.

Друзья осыпали расплачивавшегося богача поздравлениями…

Тоэм отовсюду чувствовал запах пота…

Тарлини, улыбаясь, доверительно беседовала с толстяком из высшего класса, который скорей скалился с вожделением, чем улыбался…

Шум торгов барабанил в ушах…

Голова почти неудержимо шла кругом. Зачем она это делает? Почему помогает торговцу? Плату всегда собирает самая доверенная и любимая жена купца. Неужели пошла за Рашинджи замуж? Нет! Или да?

В этот самый момент он решил убить Рашинджи за все, что тот, может быть, сделал с Тарлини. Но как бы сначала с ней переговорить? В кармане нащупывался мешок с деньгами. Если предложить цену за девушку и купить, Тарлини придется прийти к нему за деньгами.

В данный миг на подмостках ждала стройная блондинка, явно больше других желавшая быть купленной и с бравадой выставлявшая напоказ свое добро.

— Пятьдесят, — сказал богач.

— Семьдесят, — сунулся другой. Тоэм задержал дыхание и выкрикнул:

— Сто!

Все головы повернулись к нему.

Рашинджи вглядывался, напрягая глаза.

— Наличными, парень. Найдется у тебя столько наличными?

Он вытащил из кармана кошель, открыл его и помахал кредитками.

— Сбережения за всю жизнь. Богач загоготал.

— Пускай получает, — разрешил первый претендент.

Второй презрительно на него зыркнул.

— Двести!

Тоэм услышал собственный голос, рыкнувший:

— Двести пятьдесят!

— Четыре сотни!

— Пять!

— Шесть!

— Семь пятьсот.

Он чувствовал, как по подбородку течет пот, стекает под воротник и промачивает рубашку. Надо все бросить. Можно купить кого-то другого, кто никому больше не нужен. В конце концов, он покупает лишь ради возможности поговорить с Тарлини. Но теперь, пробудив в богаче гнев, Тоэм знал, что тот постоянно будет перекупать у него любую девушку.

— Мне предложено семьсот пятьдесят кредиток, — подытожил Рашинджи, довольный, что обыкновеннейшая, хоть и смазливая проститутка принесет ему столько же, сколько девственница.

— Мистер Главойрей, — обратился он к богатому участнику торга, — желаете перекрыть эту ставку?

Мистер Главойрей посмотрел поверх голов своей свиты на простолюдина, осмелившегося с ним торговаться.

— Желаю, — заявил он. — Тысяча! Толпа охнула в один голос.

— Тысяча двадцать пять, — сказал Тоэм, дрожа в предвкушении поражения.

Мистер Главойрей нахмурился, топнул оземь.

— У меня с собой только тысяча. Выпишу ваучер… Тоэм услышал собственный голос, оравший:

— Нет! Это незаконно. Никаких чеков, никаких кредитных карточек. Условие — платить наличными.

— Он прав, мистер Главойрей, — признал Рашинджи.

— Тогда дайте мне послать за деньгами. Они прибудут через час.

— Необходимо получить у меня разрешение на отсрочку аукциона, — провозгласил Тоэм, припоминая вычитанное в книжках Тригги Гопа. — А я в таком разрешении ему отказываю.

— Ну, раз так, — сказал Рашинджи, поворачиваясь к Тоэму, — она наверняка твоя.

Друзья богача подняли протестующий гам. Рашинджи замахал в их сторону, призывая к спокойствию.

— Это справедливо. Простолюдин, я велю ей искупаться и подойти к тебе у фонтана. — Он отвернулся и хлопнул, вызывая следующую по расписанию.

Тоэм оглядывал толпу, ища голову Тарлини. Он выиграл право поговорить с ней. В голове кишмя кишели вопросы.

— Тысяча двадцать пять кредиток, дорогой сэр, — прозвучал рядом ее голос.

Он быстро взглянул в низ.

— Тарлини!

Рот ее медленно открылся.

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Я Тоэм.

— Какой Тоэм? — переспросила она, внезапно теряя терпение.

— Твой Тоэм. Твой мужчина.

Она оглянулась, тараща глаза.

— Ты не Тоэм. Тоэм темный. А ты светлый.

— Да, правда. Но я Тоэм. Меня убили после того, как нас похитили ромагины… верней, мое тело убили. А мозг спасли, и тело теперь у меня новое.

— Ты несешь чепуху. Прошу, тысяча двадцать пять кредиток.

Он схватил ее за плечо?

— Слушай, Тарлини, я…

— Пожалуйста, дорогой сэр, не троньте меня. Он нерешительно отвел руку.

— Слушай, могу доказать. Помнишь деревья с красными листьями, и одно из них над нашей хижиной? Мы жили, любили друг друга на травяном ковре, и ты все твердила, что он полон рисунков, похожих на людей, на их лица. Мы поженились бы через месяц.

Она минуту смотрела на него.

— Да, я так говорила, и мы там жили. Откуда ты это все знаешь?

— Я Тоэм!

За последнюю девушку разгорелся жаркий торг. Выкрикивались ставки, веселя обе стороны, а Рашинджи все понукал поднимать цены. Тоэм заговорил громче.

— Помнишь море, как оно разговаривало? Мы сидели на берегу, и я всегда слушал море, беседовал с ним. Ты говорила, что я сумасшедший, но уверяла, что все равно меня любишь.

Она нервно крутила в маленьких ручках денежный мешок.

— Ну и что? Что из того… если ты Тоэм?

— Как «ну и что»? Можешь уйти со мной, вот что. Я десятки раз прошел через ад, добираясь сюда. Глаза ее вдруг сверкнули, а голос слегка изменился.

— А почему ты уверен, будто я — Тарлини?

— Ты ведь сказала…

— Меня зовут Рашинджиана.

— Ты взяла себе имя Рашинджи?

— Меня зовут Рашинджиана.

Он пошатнулся.

— Тарлини, не может быть, чтобы ты вышла замуж за этого… этого…

— Меня зовут не Тарлини, — твердо заявила она.

— Но почему за него?

— Он мне подходит.

— Я подходил тебе больше.

Она нахмурилась.

— Ты никогда не показывал мне чудес вселенной, еды, вин, мест и вещей.

Он вздохнул, утирая пот с нижней губы.

— Слушай, Тарлини, я только что сам открыл для себя эти вещи. Я про них и не знал никогда.

— Меня зовут не Тарлини. Кроме того, даже если бы так, даже если б тебя звали Тоэм, ты всего-навсего простолюдин. Ты не способен удовлетворить желания, которые пробудили во мне новые вещи, не способен утолить мой голод.

Рассудок его разрывался от боли, пытаясь освоиться с новым порядком, с внезапно обрушившимся на него более ясным понятием о человеческой натуре. Сценарий разыгрывался старый-престарый — тысячелетней давности, — но ему это было неведомо. Солнце казалось гигантской свечой, с которой на все кругом капал расплавленный воск, заливал дома и людей, просачивался ему в уши и обволакивал пленкой мозг. Он схватил ее за руку, впился ногтями.

— Слушай, Тарлини… ну ладно, Рашинджиана. Через несколько дней ты окажешься запертой в другой, более тесной вселенной. Не понимаю, каким образом, только мутики собираются…

— Мутики? — переспросила она. — Ты с ними связан? Ты извращенец?

Он вонзил ногти глубже, надеясь, что из-под этой тоги сейчас выступит кровь.

— Слушай…

— Помогите! — заголосила она. — Извращенец! Любитель мути ков!

Толпа обернулась. Несколько торговавшихся богачей рванулись к нему. Схватив ее еще крепче, он перебросил в свободную руку газовый пистолет. Первым поверженным оказался мистер Главойрей, нога его превратилась в разодранный кусок мяса, хуже всего, что можно было увидеть на уличном мясном рынке.

— Ты пойдешь со мной, — приказал он, бросил ее руку и обхватил тонкую талию.

— Нет!

На его шею легла рука. Он нырнул, крутнулся и выстрелом выпустил мужчине кишки, швырнув его наземь и пнув, прежде чем тот свалился замертво. Другие приостановили наступление, с опаской поглядывая на Тоэма.

— Пусти меня, простолюдин! — вопила она.

Солнечный воск стал еще горячее. Первые его слои, налипшие на Тоэма, начинали густеть. Если не пошевеливаться побыстрей, вообще нельзя будет сдвинуться с места. Он дотянулся до реактивного пояса, поднялся, повернул к центру города, к бункеру. Потом маленький вертящийся шарик, который вылетел из дула ружья полисмена, взорвался под ним.

Сладкий запах…

Голубой туман окутал его, поглотил и увлек за собой сквозь густеющую и густеющую пелену к полной тьме…

К смерти?

Глава 12

Нет.

Не к смерти.

Хотя, рассуждал он, вполне может быть, что и так. Вполне возможно. Он заключен в сверхнадежную камеру на третьем этаже столичной тюрьмы. Размерами меньше ярда на ярд. Можно только сидеть, и все. Он сидел и смотрел в окно через массивные стальные прутья на виселицу, возводимую во внутреннем дворе. На свою собственную. Предназначенную для его шеи.

Суд здесь, безусловно, творился быстро, никто не мог пожаловаться на юридическую волокиту. Его арестовали, осудили и приговорили к смерти в течение трех часов после поимки. Теперь уже сообщения должны облететь весь город — в газетах, по телевидению. Утром, как раз к истечению отведенных ему двадцати четырех часов, во дворе соберется толпа поглядеть, как из-под него выдернут доску, послушать, как хрустнет шея одним резким прощальным хрустом.

Быстро.

Чисто Почти безболезненно.

И весьма странно, но знай он ответы на кое-какие вопросы, ему было бы все равно. В конце концов, то, что заставляло его двигаться, умерло — любовь Тарлини и его любовь к ней. Ее любовь испарилась естественным образом, его была убита на рынке. Тарлини сплошь изрешетила ее безобразными дырами. Мир вовсе не добропорядочный. Мейна права. Но он пока еще не готов умереть. Любопытство вселяет в него волю к жизни. С той поры как из маленькой ампулы перестал капать наркотик и мозг очнулся, его мучило столько таинственных концепций, идей и людей, что он не мог уже рассортировать их по порядку. Некогда стал бы молиться, теперь не мог. Он думал о Сиэ, лепечущем, устрашенном, превратившемся в мумию, в сушеный овощ, перед лицом какого-то неизвестного ужаса, с которым всем — и самому Тоэму тоже — предстоит встретиться после смерти. Тут крылась другая причина нежелания умирать. Что лежит по другую сторону завесы, за газовой дымкой, повисшей меж жизнью и смертью?

Кое-какие ответы. Вот все, чего ему теперь хочется. Что это за Порог? Что это за молекулы скорлупы? Добьются ли мутики успеха или потерпят провал? И что именно они стараются сделать? И кто они — демоны или ангелы? И Мейна. Если бы только понять и выманить у Мейны улыбку, может, не так трудно было б предстать перед лицом смерти. Но перспектива быть преданным смерти через повешение, не получив никаких ответов, выглядела неприятной.

Пришло время ужина, и ему принесли миску червей.

Он не стал есть, несмотря на заверения стражника, что это единственный последний ужин, подобающий извращенцу.

Он успокаивал себя в ночной тьме, сидя и глядя, как подмигивают и сверкают звезды, словно страшное множество угрызений совести, в наказание уязвляющих мозг. Драконьи глазки. Искры из пышущей драконьей пасти. Адские огни. Он пытался припомнить побольше метафор и сравнений, не позволяя себе спать, оставаясь настороже. Он решился не засыпать в последнюю и единственную ночь в своей жизни.

Из-за прутьев решетки дул холодный ветер.

Он думал о Тарлини. Рассудок частенько любит мучить себя, перебирая ошибки, неверные шаги и просчеты. Он превратно судил о любви этой женщины. А теперь сам себя подвергал пыткам. Как только его бросили в эту камеру, он плакал, осознав, что она с ним сделала, а теперь все слезы высохли. Он явился из нежного мира в жестокий. Он переменился, она тоже. Но предвидеть такой перемены он не сумел.

Он думал о Мейне, гладкой и мягкой…

Он думал о Ханке, навсегда скрюченном в своем жалком тельце…

Он думал о Мейне, теплой и гибкой…

Где-то в глубине души у него тоже было желание, чтобы с ним нянчились, а он пристроился бы у нее на коленях, укрылся бы под ее защитой…

Хотелось бы, чтобы она не испытывала к нему ненависти или хоть ненавидела чуть поменьше…

Он думал о Тригги Гопе, о мозге, оставшемся жить после гибели тела. Зачем? Затем, чтобы время от времени наблюдать за взрослением своего ребенка. Двадцать странных лет Тригги Гоп парит в пространстве, ищет читателей, людей, жадных до информации, а находит в большинстве случаев воинов. Он пытался припомнить, что такое сказала библиотека насчет их новой встречи, и стихи… Когда-нибудь, может быть… Он постарался вспомнить. Да. Четыре строчки, которые тот человек сочинил сам. Он повторил их, обращаясь к сверкающим драконьим глазкам.

Возможно, однажды, в пустом кабаре

На чернильную ночь или белый день

Со снежным ковром на земле иль траве

Ляжет прошлого желтая тень.

— Очень поэтично, — проговорил голос почти Прямо перед ним.

Он охнул, вскочил, вспрыгнул на стул.

— Ради Бога, — сказала Мейна, заглядывая сквозь решетку, — потише! Хочешь, чтоб копы со всего света сюда примчались?

— Это ты.

— Ш-ш-ш!

— Но как…

— Кошки гуляют, где им вздумается, герой Тоэм. Даже по стенам высоких домов, совершая невозможное. Найдется подходящая водосточная труба, и вполне достаточно.

— Тебя поймают! — воскликнул он, оглядываясь через плечо на дверь камеры.

— Обязательно, если ты будешь упорствовать и чертовски орать, — прошипела она, подцепляя каждый прут снизу, где они уходили в гнезда на подоконнике, металлическими крючками и смазывая каждый крюк тонким слоем зеленой замазки.

— Что ты делаешь?

— Вызволяю тебя. Ляг на пол. Дело не шумное, только дьявольски жаркое.

Он лег на живот возле двери и не стал спорить. Мейна отпрянула от окна, взобралась по стене каким-то немыслимым образом, с помощью которого и добиралась сюда. Раздалось внезапное шипение — пф-ф-ф! — но никакого шума. Он спиной ощутил жар сквозь тонкую ткань рубашки. Потом глянул вверх, посмотреть, что именно происходит. Огня вроде бы быть не должно, иначе… Вгляделся попристальнее. Да, пламя, темно-темно-синее, почти черное. Камера к тому времени совсем раскалилась.

— О'кей, — шепнула она. Он встал, подошел.

— Нет! Не трогай. Еще горячо. Она вытащила из висевшего на спине рюкзака небольшую баночку с белыми кристаллами и посыпала подоконник. Пошел пар, раздалось потрескивание — хрусть-крак, — а на прутьях и на бетоне стал образовываться ледок.

— О'кей, — снова сказала она, пряча банку. — Ну вот. Возьмись за решетку и выверни на себя. Расплавились только концы.

— Угу, — буркнул он, наваливаясь на решетку.

— Если это в человеческих силах, ты справишься, герой Тоэм Позже он так никогда и не мог с уверенностью сказать, удалось бы ему справиться без подобного стимула или нет. А в данный момент его словно ударило поддых и в кровь хлынул поток адреналина. Он выгнул решетку назад и вверх, над толстой стеной получилось отверстие, куда можно было протиснуться. Сел на подоконник, безнадежно цепляясь за прутья. Гладкий фасад здания пересекал узенький карнизик, шириной всего в дюйм. Как раз на нем примостилась Мейна, легко балансируя на кончиках лапок, храня идеальное равновесие.

— У тебя есть реактивный пояс? — спросил он — Не каждый способен раздобыть его с такой легкостью, как ты.

— Но я не смогу пройти по этому чертову карнизу!

— Ш-ш-ш! Мы все предусмотрели. Нам известно, что ты — жалкое, ни к чему не пригодное нормальное существо.

Он ничего не сказал.

Она вытащила из рюкзака крепкую нейлоновую веревку, привязала одним концом к прутьям, чуть не столкнув его с ненадежной опоры.

— Упирайся ногами в стену, чтобы не сорваться вниз и не ободрать руки. И потише, пожалуйста, если это не выходит за рамки твоих скудных возможностей.

Он ухватился за веревку, оттолкнулся от стенки, изогнулся дугой, повернулся лицом к зданию, уткнулся ногами в стену, откидываясь назад. И как можно тише начал спуск.

Поворот…

Прыжок…

Поворот, прыжок, поворот…

Человек-паук…

* * *

Мейна ждала, наблюдая за спуском. Глаза ее в свете звезд горели зеленым.

— Очень хорошо, — донесся снизу голос.»

На миг он заледенел, вообразив под ногами гестаповцев. Потом в голове само собой прояснилось, и он узнал голос Бейба. Последние несколько футов пролетел, бросив веревку, оставив ее болтаться на стенке. Взглянул вверх. Мейна все выжидала на карнизике, смахивая на огромную самку вампира, свившую в тенечке гнездышко. Но вот она с величайшей ловкостью извернулась и двинулась по узенькому карнизу к водосточной трубе.

— Туда, — сказал Бейб, настойчиво дергая его за рубашку, — в кусты.

Они побежали. Тоэм пригнулся под стать росту Бейба и без каких-либо происшествий укрылся в кустах. Оттуда они оглянулись и посмотрели, как Мейна легко ползет вниз по зданию, почти не пользуясь водосточной трубой. Грациозно извивается, вниз, вниз, вниз… Спрыгнула наземь, опустилась на лапки-мячики, мгновение покачалась взад-вперед. Потом скорчилась чуть ли не вдвое, прильнула к земле, почти слившись с нею, и ринулась через внутренний двор туда, где они поджидали.

Бросила.

— Пошли, — и возглавила шествие, укрываясь за живой изгородью, протянувшейся параллельно улице.

Тоэм следовал за покачивающимися бедрами, теряя из виду темную фигурку в еще более темной ночи и вновь примечая, когда свет уличных фонарей пробивался через отверстия в изгороди и сверкал на ее волосах искрами, попавшими, словно мошки, в шелковистую сеть. Бейб замыкал ряды, зажав в зубах незажженную сигару. Они пробирались, петляя, срезали путь по задворкам Дома невест, и внезапно остановились на краю главной авеню.

— В чем дело? — спросил Тоэм у Мейны, выглядывавшей на улицу из укрытия за грудой мусорных ящиков в закоулке.

— Слушай.

И тут он тоже услышал. Легкое постукивание сапожных каблуков по тротуару — хлоп-шлеп, — чеканящее ритм. Они прижались друг к другу, нырнули поглубже в тень, посматривая в щелочку между стеной и помойкой. Через миг мимо промаршировал отряд Ромагинских Королевских Гвардейцев, в яркой, разноцветной форме с перьями, которая как-то неуместно выглядела на темных ночных улицах. Числом их было двадцать, и шагали они, чтобы занять посты вдоль городской стены и у городских ворот, сменив уже отдежуривших караульных. Офицер разведет их по позициям, оставит одних, заберет других, уставших, закончивших службу, и со временем вернется в гарнизон, шагая уже чуть помедленнее и не так бойко отбивая ритм. Ромагины, на взгляд Тоэма, параноидально боялись мутиков. Ирония же судьбы состояла в том, что столицу пытались уберечь от мутиков, охраняя ворота, тогда как эти самые мутики фактически жили в городе, вернее, под ним.

— Обождем пару минут, прежде чем пересекать улицу, — сказала Мейна.

Он придвинул губы поближе к изящной раковине ушка.

— Слушай, я хочу поблагодарить тебя за спасение моей жизни. Это было очень опасно и трудно.

Она обернулась и изобразила улыбку, не выражавшую особого удовольствия. Уголки рта напряглись, выгнулись вверх, подделываясь под веселье, блеснули острые зубки.

— Я скорее оставила бы тебя там пропадать, герой Тоэм. Но они применили бы пытки перед повешением, пытаясь добыть информацию насчет нас.

— Пытки?

— Тут они мастера. Мы не могли рисковать, чтобы ты им все выложил. Мы обязаны были пойти на выручку.

Он угрюмо отодвинулся, сел и стал молча ждать.

— О'кей, — сказала она наконец. — Быстро перебегаем улицу и ныряем вон в тот переулок. Беги на цыпочках, не поднимай много шуму.

Она сорвалась первой, точно летящая пушинка, почти совсем не касаясь земли, в полной тишине. Добралась до темного места у входа в противоположный переулок и махнула рукой следующему.

Улица представляла собой широкое открытое пространство с фонарями, которые в сей критический момент казались ярче полуденного солнца. Тоэм все равно побежал, стараясь не слишком тяжело бухать в землю ногами и не особенно преуспевая в своих стараниях. Относительно спокойно достиг тени, однако не с такой легкостью, как она. Затем последовал Бейб. Он не шел, а ковылял.

— Эй! Стой! — прокатился сверху по улице голос. Бейб удвоил усилия.

Два ромагинских гвардейца вывернули из-за угла и пустились в преследование.

— Стой, убью!

Мейна выпрыгнула на открытое место, скорчилась, нацелила вдоль по улице ручной лазер. Стражи, не успев повытаскивать свое оружие, громоздились на дороге кипящей булькающей массой плоти. Она в самом деле была чемпионкой по снайперской стрельбе.

— Спасибо, — пропыхтел Бейб, вваливаясь в закуток. Живот его ходил ходуном, двойной подбородок обливался потом.

По улице понеслись отрывистые крики, по бетону зацокали сапоги — клип-клип. Солдаты, видно, сменились со службы, отдохнули, закатив оргию, и выскочили из-за угла, как только Мейна подстрелила двух их товарищей. Теперь начнется охота. Никто не убьет ромагинского солдата в его собственном мире — никто, кроме мутика.

— Скорей, — бросила Мейна, исчезая во тьме.

Они кинулись следом, стараясь двигаться так же тихо, как она, но безуспешно. Слабое эхо шагов обязательно должно было привлечь гвардейцев. И точно.

Тянувшиеся по сторонам переулка стены стали влажно поблескивать, когда ручные лазерные фонарики осветили вход, откуда они только что убрались, и принялись медленно шарить, ближе, ближе, гораздо ближе. Тоэм и почувствовал, и увидел, как поток света окатил его на мгновение, пролетел, потом метнулся назад и поймал.

— Стой!

Сапоги позади грохотали громче. Тоэм отказался от попыток блюсти тишину и сосредоточился на мелькающих ногах девушки-кошки, стараясь не уступать ей в скорости. Она резко вильнула в боковой проход. Они направлялись теперь в трущобный район города, где горит не такое количество фонарей, а дорожки между постройками извилистые и запутанные, как в лабиринте, что, возможно, даст им преимущество. Булыжная мостовая под ногами была скользкой от вываленного из окон мусора. Лазерный фонарь на них уже не светил, но голоса позади слышались близко, за несколькими поворотами. Они опять повернули. Еще раз.

Мейна затормозила рывком и, тяжело дыша, встала. Тоэм удивился и с удовольствием проследил, как это явно неутомимое существо все-таки проявляет признаки усталости. Почти одинаково с ним.

— Слушайте, — сказала она, — вот эти переулки справа все выходят на авеню Нищих. Стена между авеню Нищих и соседней улицей невысокая. Если мы через нее переберемся, оттуда всего квартал до аллеи, где вход в бункер.

— Нет, — ровным тоном сказал Тоэм.

— Что это значит? — чуть ли не прорычала она.

— Нет. Эти переулки не выходят на авеню Нищих. Если хочешь туда попасть, бежать надо прямо, а не направо. Ты потеряла ориентировку.

— Ты рехнулся. Следуй за мной. Он схватил ее за плечо.

— Ладно, раз уж тебе так ненавистна мысль быть уличенной в ошибке — особенно мною. Но помни, у меня в голове запечатлена карта города.

Шаги и голоса слышались громче.

Где-то простонала сова, преследователи в ходе погони побеспокоили ее в собственном доме…

— Бейб, ты на чьей стороне? — спросила она, поворачиваясь лицом к мужчине-ребенку.

Тот посмотрел на Тоэма, потом опять на нее. Вспомнил, как быстро она действовала, как замечательно выстрелила и спасла ему жизнь.

— Пожалуй, на твоей.

— Черт, — простонал Тоэм.

— Выбирай, либо пойдешь сам, либо с нами.

— Вперед, леди, — сказал он.

Она свернула в проход меж двумя зданиями, перекрытый кровлей от непогоды. Стояла чернильная тьма. Продвигались они осторожно, но неуклонно, то и дело чувствуя мягкие тельца крыс, которые тыкались в ноги, пытаясь убраться с пути. Пахло канализационными отходами и гниющими пищевыми отбросами. Все это перекрывала удушающая вонь от экскрементов животных и противные ароматы питавшихся мусором растений.

Миновали проход, выбежали на следующую улицу и оказались прямо перед гарнизоном на авеню Королевской Гвардии.

— Я… — начала было она.

Заряд лазера врезался в кирпичи прямо над головами, осыпав плечи водопадом оранжевой пудры. Второй грянул чуть ниже…

— Ну, пойдете теперь за мной? — проревел Тоэм.

Способ доказательства правоты был нелегким, но он ликовал.

На ее лице отразилось смущение, которое он наблюдал впервые, прекрасные черты исказило нечто, сильно напоминавшее смертную муку.

Ш-ш-шлеп! Третий выстрел.

Бейб взвизгнул.

Они оглянулись, увидели у него на руке черный шрам, из которого начинала бить кровь. Лицо Бейба, крепко зажавшего рану, перекосилось от боли.

— Сюда, — крикнул Тоэм, схватил их обоих и повернул назад в крытый проход. Он бежал первым, Бейб за ним, Мейна позади. Ворвались в переулок, откуда лишь несколько секунд назад выскочили, и столкнулись с гвардейцами, которые первыми начали их преследовать.

Тоэм обрушился на самого крупного, мускулистого мужчину в красных перьях, золотой накидке и серых панталонах офицера. Они сшиблись на каменной мостовой, затылок офицера врезался в стену дома. Мейна, разнеся в кашу голову второго гвардейца, завертелась юлой и опалила ноги третьего, не успевшего даже охнуть. Тоэм заехал кулаком в физиономию офицера, увидел кровь, ощутил одновременно тошноту и восторг. В желудке екнуло, он замешкался на мгновение, когда консервативная сторона его натуры на секунду взяла верх над садистской. Противник воспользовался заминкой, напрягся, вывернулся, брыкнул ногой, угодил Тоэму в грудь и припечатал его к стенке. Мейна перевернулась, направила луч в крытый проход, преграждая путь любой подмоге из гарнизона.

— У-уф! — охнул Тоэм, когда более крупный противник прыгнул и навалился на него, захрипел под тяжелой рукой ромагина, которая перехватила глотку, перекрыла доступ воздуху, сокрушила голосовые связки. Свободной оставалась одна левая. Он сильно хватил ребром ладони по черепу офицера, потом чуть пониже к основанию шеи, еще и еще. Изнутри к горлу подступала кровь, голова в бешеном самозабвении моталась мертвыми петлями, картина перед глазами то расплывалась, то снова собиралась в фокус, туда-сюда, туда-сюда, тудасюдатудасюда. Рука отрабатывала приемы каратэ самостоятельно. Казалось, она ему больше не принадлежит, превратившись просто в вещь. Он смотрел, как она где-то поодаль врезается в плоть противника. Удар. Еще. Вдруг послышался скрежет хрящей или костей, уступивших насилию. На протяжении доли секунды он не мог судить наверняка, то ли хрустнула его собственная гортань, то ли спинной хребет другого мужчины. Струя свежего воздуха и давящая на него тяжесть мертвого тела разрешили недоумения. Он выбрался из-под ромагина и умудрился подняться, пошатываясь.

— Сюда они больше не сунутся, — сказала Мейна, направляясь в крытый проход. — Продолжат облаву другим путями.

— Как твоя рука? — спросил Тоэм у Бейба..

Мутик заскрежетал зубами.

— Боль адская, но кровь не сильно хлещет. Ожог закупорил рану, основная дыра затянулась.

— Хорошо, — просипел Тоэм. Горло жутко болело, легкие хватали воздух, словно руки Мидаса, гребущие золото. — Теперь, — скрипнул он, оборачиваясь к Мейне, — за мной.

Они пошли прямо вперед, тревожно прислушиваясь к голосам солдат с обеих сторон. Гвардейцы прочесывали путаницу улиц и переулков, аллей и дорожек. Со временем добрались до границы системы трущоб, которую ромагины умненько спрятали в сердце столицы за фасадами новых зданий, и оказались перед авеню Нищих. Она была пуста в этот поздний час, усеяна клочьями бумаги, объедками, оставшимися от прошедшего дня, когда беднота собиралась на встречу с церковником, ежедневно раздававшим тут милостыню. Тоэм отдернул голову назад во тьму.

— Одна проблема, — доложил он.

— Что?

— Стражник. Вверх за полквартала. Просматривает большую часть улицы. Заметит нас, прежде чем успеем перебраться через стену.

— Я на бегу потеряла лазер, — призналась Мейна. — Остался где-то там, позади.

— Он нам и не понадобится, если сумеешь сыграть, — отвечал он, выискивая в ее глазах зеленую искорку.

— Что ты хочешь сказать?

— Там карниз, почти такой, как в тюрьме, чуть пошире, тянется футах в десяти у него над головой. Если сможешь влезть на стену, обогнуть угол, ступить на карниз незаметно, очутишься прямо над ним. Может, сумеешь прыгнуть, свалить его, напугать, пока я добегу, не попав под луч. Выскочу в тот же миг, как ты прыгнешь. Постараюсь его пришибить.

Она высунулась из-за угла, рассмотрела стражника и карниз. Все точно так, как сказал Тоэм. И без комментариев полезла по выходившей в переулок стене, как паучиха, плетущая невидимую сеть. Каждая щелочка становилась для ее ног надежной ступенькой, она безошибочно продвигалась вперед. Дюйм за дюймом выбралась из-под кровли на улицу, затаила дыхание. Стражник не видел ее, держа в боковом поле зрения улицу, а не стены. Он стоял футах в пятидесяти поодаль, держа ружье наперевес. Она подтянулась к карнизу и тихо скользнула вниз, замечательно балансируя, словно в крошечных ножках были встроены гироскопы. Лапки подрагивали, но всякий раз становились на ровный киль.

Тоэм собрался, чтоб броситься в ту же секунду, как она прыгнет. Он должен был действовать быстро.

Через несколько напряженных, издергавших нервы минут она встала над стражником и, не издав ни единого звука, сорвалась с маленького бетонного выступа, как будто не падала, а летела. Угодила на спину ромагину, ударив сперва ногами, и оба свалились на землю.

Тоэм выскочил из укрытия. Ноги топали, точно пистоны взрывались. Но когда добежал, делать уже ничего не пришлось. Страж был мертв Ровные полосы отметин от когтей располосовали шею. Оттуда текла кровь. Широко вытаращенные глаза застыли в изумлении. Он не успел даже крикнуть. Тоэм посмотрел на нее.

— Давайте двигаться, — сказала она, не взглянув на него в ответ.

Из тени вышел Бейб. Мейна с Тоэмом взобрались на стену первыми, потом свесились и втащили маленького мутика. Оттуда до аллеи и входа в бункер было рукой подать. Гвардейцы еще не явились на окрестные улицы. Бежали они посвободней, больше думая о скорости, чем о секретности. Без каких-либо событий добрались до решетки и теплой воздушной подушки.

Когда прибыли в бункер, навстречу выскочил Корги, и глаза его излучали буйные волны всех оттенков желтого цвета.

— Отбываем через три часа. Ромагины разведали дату атаки. Началась облава. Они могут вторгнуться в миры Федерации, чтобы нас перебить. Ровно через три часа Старик прибудет сюда и обеспечит нам переправу.

Часть II. НОВЫЕ СУДЬБЫ, НОВЫЕ МЕЧТЫ

Глава 13

Они пылали в огне любви…

Обнаженные, лежавшие на своем травяном кофе в прохладной тьме хижины…

Он перевернулся, чтобы поцеловать губы, которые наверняка будут сладкими, мягкими, теплыми…

А лица у нее не было…

Не разорванное, не исполосованное яростно в кровь — оно попросту перестало существовать. «Тарни…» — начал было он. Но и имя ее ускользнуло тоже, развеялось в памяти…

Он напрягся, припоминая лицо… Словно мощным усилием воли мог отменить то, что сделали с их любовью боги…

На секунду возник рот с жадным языком. Но вышло хуже, чем ничего, — одна эта нелепая деталь на голой лепешке лица. Он перестал вспоминать. Он просто бежал…

Он, плача, бежал из хижины…

Он бежал в холодной ночи под сиявшими над головой звездами…

Он бежал под далекий грохот прибоя…

Он бежал под лунами, желая взвыть…

Он бежал через кусты с янтарными листьями…

Он бежал средь оранжевых цветов, внезапно остановился, к чему-то прислушался. Что? Что это? Что он слышит?

Шипение. Звериное шипение поблизости в зарослях…

— Ну ладно, — сказал кто-то, тряся его за плечо, — больше некогда дрыхнуть.

Он сорвался с кушетки и встал, весь дрожа.

— Мы встречаемся со Стариком через сорок минут на краю города. Там есть выход через пещеры, который выведет нас за городскую стену. — Глаза Корги по-прежнему сверкали ярчайшими красками. Его волновало быстрое приближение к кульминационному моменту всех их многолетних трудов, к финишной ленточке бега, длившегося на протяжении столетий.

Тоэм потянулся, сморгнул с глаз последние следы сна.

— Я просто жду не дождусь встречи с вашим Стариком.

— Это личность, воистину личность. А теперь пошли. Нам нельзя опаздывать.

Они вошли в пещеры, где он впервые услышал пение Мейны, где ее к нему ненависть расцвела, выросла, точно гриб, на глазах, за несколько кратких секунд. Она не сказала ему ни слова с тех пор, как они вернулись в бункер, улизнув от ромагинских гвардейцев. Он точно знал, как потрясена она тем фактом, что по ее вине Бейб носит руку на перевязи, упакованную в тяжелые целебные бинты. Корги с Мейной шагали во главе, потом Рыба вел Сиэ, потом Бейб, потом он сам с Ханком на плече замыкал шествие. Миновали озеро, срезав путь по берегам, какое-то время змеями ползли вниз через фосфоресцирующие проходы, повернули наверх и наконец вынырнули в прямой туннель без каких-либо диковин. Тоэм прикинул, что до поверхности футов десять-двадцать, а то и все тридцать.

Ханк уже пригибал его к земле своей тяжестью, в плече отдавалась пульсирующая боль. Теперь они не могли рассчитывать на поддержку реактивного пояса, и он принял вес мутика целиком на себя, лишившись помощи дегравитатора и пропеллеров, встроенных в волшебную перевязь.

— Уже недалеко, — сказал Ханк, уловив, как ему нелегко.

— Даже не верится, — сказал Бейб, посасывая цилиндрик, свернутый из табачного листа. — Даже не верится, что мы в конце концов готовы устроить грандиозное шоу.

— Хотел бы я понять, — добавил Тоэм, — что это за грандиозное шоу.

— Поймешь. В свое время поймешь.

Тоэм пытался вспомнить, давно ли все это началось. И, как ни странно, не смог. Неделю назад, месяц, год — неизвестно. Он лишь знал, что прошел длинный путь от хижины до «Джамбо», а потом до «извращенца». Пересек миллионы миль пространства и тысячелетия цивилизации. Неким образом судьба его оказалась связанной с этими полулюдьми. В самом начале в его жизни присутствовало всего несколько человек. Родители, девушка, которую он любил — или думал в своей неопытности, будто любит, — немногочисленные приятели из племени. Теперь в жизнь вторглось огромное число людей и полулюдей, на все дальнейшее существование которых он прямо или косвенно оказывал хорошее или плохое влияние. Его бросило в пот от внезапного осознания, что за этот период в неделю-месяц-год он перебил столько же человек, сколько знал в своей прошлой жизни.

— Еще полмили, — объявил Корги, оборачиваясь через плечо.

Еще полмили, и что? Что должно произойти, когда мутики соберутся вместе и сделают свое дело? Кто такой Старик? Что такое Порог? Хочет ли он принять в этом участие, и разрешат ли они ему, если он даже захочет? Последняя мысль тяжело уязвила. Он думал, что нравится им — если не говорить о Мейне, — но как можно с уверенностью утверждать? Можно ли судить об этом народце по стандартам нормальных людей? Сама Мейна велела ему не навязывать ей своих нравов и ценностей. Действительно ли они хотят создать мирную вселенную или это прикрытие более широкого плана перестройки порядка вещей? Его рассудок зациклился сам на себя. Но что бы ни близилось, что ни осталось бы позади, он не представлял себя никем иным, кроме извращенца. Их цель по крайней мере выглядела справедливой, первой правильной целью или мотивом, обнаруженным им в цивилизации. И в личном плане он попался на удочку к этим людям — к забавному Бейбу, к Рыбе, автору песен, к компетентному Корги, к несравненному Ханку, даже, может быть, к Сиэ, после того, как понял его… А ведь было еще и шипенье в кустах…

— Ну вот, — сказал Корги, когда все они собрались вокруг него.

Вверху под углом зиял небольшой проем.

Сверху дул свежий бриз, шевелил волосы, щекотал ноздри ароматом свободы.

— Мы давным-давно прочистили это устье, пробиваясь к поверхности. Черный ход на всякий пожарный случай. Он выходит наверх среди груды камней прямо за воротами. Прикрытия нет над пространством примерно в тысячу футов. Помните, как только выберетесь наружу, бегите. Стена очень близко, а нам нельзя привлекать к себе внимание. Не останавливайтесь, не превращайтесь в мишень для стрельбы.

А потом Корги начал змеей ввинчиваться вверх в черноту, двигаясь с поразительной быстротою на взгляд того, кто считал, будто у него нет глаз, и совершенно нормально, если вспомнить, что у него есть радарные клетки. Грязь сыпалась вниз горстями, но ничего не обрушивалось. Следующей отправилась Мейна с Сиэ, прошла, ни на что не обращая внимания, слилась со стенами. Исчезла. За ними последовал Рыба, потом, по настоянию Тоэма, Бейб. Они с Ханком остались последними. Он напряг всю свою мощь и рванулся вперед. Он испытывал благодарность к новому сильному телу, без которого никогда не сумел бы проделать все то, чего от него ждали.

Пробились из-под земли, как и обещал Корги, среди груды камней. Прямо впереди маячило темное переплетение кустов и деревьев. Интересно, подумал он, перенесут ли они и деревья с пещерами, а потом решил, что не станут. Повсюду полным-полно других растений, точно таких же, так что нет необходимости перебрасывать все без исключения. Может быть, в старом городе эта купа кустов и деревьев располагалась поближе к выходу. Тысяча футов — чертовски длинное расстояние, когда стража так близко. Он покрутил головой заодно с Ханком, рассматривая стену, до которой не набиралось и двухсот футов. Когда он добежит до деревьев, где сейчас ждут остальные, растительность скроет их отступление в назначенное Стариком место встречи. Единственное опасное место — вот это открытое пространство. Снова напрягшись, он вынырнул из-за камней и побежал. Ноги слегка вихлялись в щиколотках на сыпучем песке. Однако он добежал бы — должен был добежать, если бы в тот момент нескольким горожанам не вздумалось выйти за ворота. Распахнулся гигантский портал, хлынул поток света, освещая дорогу путникам. И накрыл их с Ханком. Высветил четко. Ярко. Не прошло и пяти секунд, как вспыхнул луч посильней и поймал его. Песок вскипел, кругом заплескались бьющие чуть-чуть мимо лазерные лучи. До зарослей было бесконечно далеко.

Прожектора, которых горело теперь больше десятка, начали обшаривать кусты, где вырисовывались темные фигуры Корги, Бейба и прочих. Полыхнули лучи, обдав сорную траву пламенем. Кусты занялись быстро, крошечный язычок огня прыгнул, вырос в непреодолимую стену. Все повыскакивали оттуда. Он видел, как Мейна упала на живот, прицелилась и поразила из лазера прожектор. Другой. Еще один.

Он бежал, свесив на сторону болтающийся язык, как собака. Упал на песок рядом с прочими, вытащил собственный пистолет. Ханк тоже сжимал оружие в щупальце. Они открыли стрельбу. Он видел из своего укрытия валившихся там и сям со стены стражников. Но большинство ромагинов не давали себя подстрелить с такой легкостью, сидя за чересчур хорошо укрепленными стенами и чересчур опасаясь лазеров. Мейна упорно палила по прожекторам, каждый раз попадала, и с каждым разом свет, заливавший то место, где они прятались, становился не столь ослепительным. Стража на стенах искала источник ее луча, пытаясь поточней зафиксировать точку. Каждый следующий ее выстрел облегчал им расчеты, помогал выбрать правильный вектор. Из ворот вышел отряд гвардейцев, передовая шеренга неустанно палила, прикрывая наступление.

— Бегите! — заорал Корги и последовал собственному совету.

Они запрыгали по песку, обогнули стену огня, которая на мгновение отгородила их от войска. Однако и ромагины должны были вскоре ее преодолеть. И неожиданно преодолели. Раздался крик. Тоэм, глянув направо, увидел, как Рыба загребает воздух, с усилием машет руками, будто плывет в очень плотной воде. А потом падает, загорается, переворачивается несколько раз и затихает.

Тоэм посмотрел на часы.

Сперва ничего не увидел. Потом чистым усилием воли сфокусировал зрение. До прибытия Старика оставалось еще десять минут. Вспышка пурпурного света снесла Сиэ голову, тот упал на колени, и Тоэм понял, что десять минут — это может быть слишком много. Слишком.

Глава 14

Они отступили за песчаный гребень, паля в массу ромагинских гвардейцев, собравшихся за нанесенными ветром дюнами впереди. Тоэм знал — все решится за считанные минуты, пока офицеры не отдадут флангам приказ продвинуться в стороны и окружить мутиков. Хуже всего, что их слишком мало, чтобы предотвратить это каким-либо образом. Откуда-то издалека уверенно надвигалось жужжание пустынного танка, все ближе, все громче. Когда танк доползет, встанет между ромагинами и мутиками и начнет метать снаряды, все они до последнего будут мертвы. Понятно, гвардейцы не станут рисковать собственной жизнью, раз смертоносная и эффективная боевая машина спокойненько перебьет мутиков.

Мейна оплакивала Сиэ и Рыбу. Он впервые видел ее плачущей настоящими слезами.

Корги проклинал наступавшую артиллерию.

И тут, при мысли об артиллерии, Тоэм вдруг вспомнил про «Джамбо-10». Память о нем схоронилась где-то в мозгу, завалившись в чулан и покрывшись пылью.

Да ведь у него в ухе крошечный аппарат связи! Он поднес палец к мясистой мочке. Шарик по-прежнему сидел на месте, маленький бугорок, вшитый в плоть. Он стиснул его двумя пальцами, раздавил, приведя в действие химический передатчик. «Джей-10» должен мгновенно начать пробиваться через пески, прожигая себе путь лучом. Восемьсот миль при максимальной скорости в двадцать четыре тысячи миль в час. Это значит, он будет здесь через… Тоэм быстро принялся за кое-какие расчеты…

Но не успел даже прийти к определенному мнению насчет относительного времени прибытия, как услыхал рев могучих двигателей, воздух жалобно взвыл, треснул, разорвался надвое, точно старый изношенный занавес. На расстоянии в сотню миль пальнули тормозные ракеты, осветив небо. А потом гигантская машина грохнулась в сотне ярдов впереди, скрыв их от большинства ромагинов.

Высунулся крошечный акустический электроннолучевой осциллограф, закрутился, ловя его голос, записанный в памяти.

— Назад и направо, — сказал он. — Перебей вон тех солдат.

«Джамбо» скорректировал позицию. Ромагины сперва его приняли за свою собственную машину, чудесным образом кем-то присланную на подмогу, повыскакивали и, смеясь, побежали навстречу. Восклицания и фырканье в основном смолкли, когда первые ряды были скошены лазерной пушкой. Гвардейцы обратились в бегство. Но пушечные лучи и газовые гранаты крушили, не разбирая, пески и людей. Бронированный танк, заметив робота-исполина, развернулся и попытался уйти. Он прополз десяток ярдов, прежде чем лазерная пушка разнесла его в прах.

Мутики ликовали. Бейб обхватил Тоэма за шею и чуть не удушил его одной рукой, одновременно пихая другой, забинтованной.

— Твой? — прокричал Корги.

— Мой! — Он обернулся к «Джамбо-10», усевшемуся со всем вооружением наготове. — Расслабься! Урчание немного смягчилось.

— Будем двигаться перед ним к месту встречи со Стариком. Мы оставим себе этого «Джамбо», — взволнованно заявил Корги. — Он нам может понадобиться, прежде чем все кончится.

— Эй! — крикнула Мейна, указывая на медленно выплывавшие на небольшой высоте из ворот сани. В них сидела одна-единственная фигурка. Маленькая. Когда сани приблизились, Тоэм разглядел, что это мальчик с белыми глазами, альбинос, который был вовсе не альбиносом.

— Тоэм! — заорал Ханк. — Прикажи «Джамбо»…

Но «Джамбо» исчез.

На долю секунды для Тоэма вообще все исчезло, а потом…

Сокрушительная вспышка света!

Еще одна, ослепительная!

И еще!

А из тумана озоновых облаков появилась она, безликая, легкой походкой, покачиваясь грациозно…

Но без лица…

И без имени…

Он сосредоточился на лице, на том, каким оно должно было быть, на том, каким он его точно помнил…

Глаза зеленые…

Зеленые, зеленые, зеленыезеленыезеленые…

Источающие сладость губы, крошечный розовый язычок, облизывающий маленькие зубки в порыве страсти…

Шипение…

Раздался вопль, которые не вписывался в видение. Греза на миг развеялась, и он вновь обрел контроль над своим телом. Потом дурман навалился еще плотней.

Сокрушительная вспышка света!

Еще одна, ослепительная!

И еще!

Шипение…

Он коснулся ладонями ее грудей, заглянул в безликое лицо…

Снова визг. На сей раз совсем близко. Собственно, прямо в ухе. На секунду мир снова открылся. Белоглазый мальчик стоял на земле на коленях, позади сани висели в воздухе. Щупальца Ханка тряслись, извивались. Это Ханк вопил!

Сокрушительная вспышка света!

И еще!

И из тумана выходит она…

Его охватила жажда насилия…

Визг Ханка был только прелюдией к последовавшему затем визгу мальчика. Он перекрывал все возможные визги Вибрировал всеми мыслимыми децибелами. Это был миллион миллиардов воплей, рвущихся из бездны, дробивших скалы его ушей…

Сокрушительная вспышка света!

Она, обнаженная…

Но грезы оказались нестойкими. Они отступали, как волны прибоя, становясь с каждым разом слабее, постепенно сходя на нет. Хорошо бы, чтоб Ханк прекратил вопить.

Вспышка света…

Она поворачивается, обнаженная…

И еще од…

Все визги стихли, и вместе с ними улетучились крохи кошмара, следы грез. Он озирался, как пьяный. Остальные тоже приходили в чувство. Полдюжины танков карабкались по пескам, считая, что мальчик по-прежнему создает для них защитный экран.

— Расколоти их! — крикнул он «Джамбо».

Вздернув стволы и пушечные жерла, робот закидал танкетки скорострельными гранатами и газовыми снарядами, расколошматил их в пыль, разворотил городскую стену и отогнал оставшихся гвардейцев в центр столицы, подальше от стен.

Тоэм почуял, что щупальца Ханка начинают ослабевать. Он впервые с момента устроенной мальчиком атаки повернул голову, чтобы взглянуть на мутика. На губах его пузырилась кровь. Тоэм рухнул на колени, снял Ханка, бережно опустил на землю. Все прочие собрались вокруг. Веки Ханка отяжелели, наполовину прикрыли глаза. Кровь текла изо рта, из обоих ушей. Он был бледен. Он умирал.

Теперь Тоэм чувствовал, как подступают слезы. Рыба мало что для него значил. Рыба был отщепенцем, одиночкой. Для Сиэ конец стал благодеянием — это создание призывало смерть. Но Ханк… Ему хотелось ворваться в город и перерезать глотку каждому попавшемуся на глаза солдату. Он кипел яростью, палил из самых главных орудий. И плакал. Сквозь гнев и ненависть все-таки пробивалась нежность.

Кровь безостановочно стекала с губ Ханка.

— Ханк, Господи, кто он такой?

— Это не тот мальчик, — слабо вымолвил Ханк.

— А кто?

— Мутик…

— Но он действовал против нас!

Ханк закашлял, хрипя и выплевывая красные клочья.

— Тоэм, представляешь себе мутика, родившегося без тела? Нет, я не в бреду. Другие подтвердят. Родившегося без тела, одно только сознание, чистая сущность, не заключенная в оболочку плоти.

— Я не понимаю.

— Белоглазые похожи друг на друга, они всегда одинаковые. Это живая фабрика грез, психоделик-наркотик. Они создают себе псевдоплоть, тело, которое мы видим, пользуясь грубой силой мужских желаний. Похоть, похоже, сильнейшая из основных мужских эмоций. Кое в ком она так сильна, что белоглазый способен сотворить из нее тело, извлечь из этих помыслов силу и соткать для субстанции оболочку. Когда-то мужчины стремились добыть пропитание, и это больше всего занимало их мысли, но теперь никто уже не голодает. Некогда чувство самосохранения было главным, но теперь и оно ослабело. Умершего часто можно оживить. Смерть не всегда необратима. Потом это была любовь к семье. Но в большинстве людей она умерла давным-давно, когда современный мир поставил на первое место эгоистическую любовь к себе. И теперь это похоть. Белоглазые — реальные творения похоти. Когда рождается один из них, мужчины стекаются к лону, чтобы дать ему плоть в обмен на правдоподобные грезы.

Он снова закашлялся кровью. Закрыл глаза и какое-то время легко дышал. «Джамбо» продолжал бомбить стены.

— Мальчик облекается в их желания. Но форма всегда… всегда одинаковая.

Тоэм оглядел окружающих. Мейна плакала. Возможно, и Корги тоже — желтизна обрела совсем другой оттенок, которого Тоэм еще ни разу не видел в радарной ткани. Возможно, то были слезы.

— Как плохо… все вышло… с Тарлини, — сказал Ханк. — Ужасно плохо, Тоэм.

А потом умер — и «встретил конец свой, как истый мужчина, когда-либо живший на свете». Тоэм узнал в этой фразе строчку каких-то стихов, вычитанных в книжках из запасов Тригги Гопа. Он отдернул руку от залитого кровью подбородка и встал.

— Нам надо идти, — сказал вдруг Корги, отворачиваясь от останков Ханка. — А то они вызовут тяжелую артиллерию.

Тоэм велел «Джамбо» следовать за ним.

Они тащились через пустыню, испытывая страшную усталость в каждой правильно и не правильно сложенной косточке.

— Он тут, — объявил наконец Корги, чуточку просветлев.

— Старик, — уважительно пояснил шепотом Бейб.

Тоэм увидел средь темных теней деревьев тень побольше, напоминающую корабль. Люк распахнулся. Они вошли внутрь.

— Добро пожаловать, — сказал Старик. Тоэм охнул.

— Боже милостивый, Тригги Гоп!

Глава 15

— А кто ж еще? — поплыл из стены голос. — Будь я проклят!

— Не думаю. А остальные?

— Мертвы, — бесстрастно и со всей поспешностью доложил Корги. Казалось, ему не хочется распространяться об этом.

На минуту установилось молчание, потом Тригги заговорил.

— Бывает. Так было с другими из наших рядов и будет случаться впредь. Но мы должны помнить о цели. Фактически нам всем может выпасть шанс умереть за нее. Ромагины разведали через свою шпионскую сеть, что большое число мутиков неведомыми путями проникли в миры Федерации. Они не установили, что неизвестное транспортное средство — это я. Подозрения, однако, возникли. Они не спускают глаз с Колумбиада, где сосредоточены самые крупные наши силы. В любой момент могут атаковать и попытаться убить наших побольше, прежде чем мы сможем сделать свой ход.

— Что решаем? — спросил Корги. — Я предвижу девяностопроцентную вероятность их нападения. Все нахмурились.

— Нехорошо, — вздохнул Тригги.

— Но, — продолжал Корги, — как ни странно, вероятность успеха составляет всего тридцать пять процентов.

— Ты уверен? — переспросил Тригги.

— Абсолютно.

Все попадали на лежанки. Присутствовали тут также десять нормальных, сочувствующих мутикам жителей столицы — десять из трех миллионов, которые что-то реально делали против творившейся на их глазах несправедливости.

— Совершим переброску через четыре часа, — объявил Тригги.

Послышались взволнованные вздохи и бормотание.

— А мы готовы? — спросила Мейна.

— Да, милая детка. Вы — последняя эвакуирующаяся колония. Поскольку идея о перемещении всей вселенной, которую предложил Ханк, ваша, вы будете моим оперативным штабом.

Все заулыбались.

— Теперь прошу всех пристегнуться ремнями. Тоэм, иди в главный отсек, подключись к гипноучителю. В твое отсутствие я приготовил запись полномасштабного курса, охватывающего все от «а» до «я». Он даст словарный запас и рассчитан на восприятие всеми органами чувств. Этот курс все тебе объяснит. Он поднялся.

— Надеюсь.

— Обязательно. Я уверен. Работа проделана великолепно — не сочти, будто хвастаюсь.

Пока остальные пристегивались, Тоэм вышел и отыскал гипноучитель. И успел застегнуть ремни перед стартом.

Записи оказались очень хорошими.

Он шагал над вселенными, разглядывал сверху каждую. Не задаваясь вопросом, где расположена точка наблюдения, просто следил за показом, устроенным исключительно с целью гипновнушения. Он понял, что каждая вселенная (а были их неисчислимые триллионы) — вещь необъятная и бесконечная, и все-таки каждая отделяется от других стенкой, вполне определенным барьером, который и окрестили Порогом. Каждую вселенную отделял от соседей один слой молекул. Фактически этот слой состоял из одной молекулы, растягивающейся во всех направлениях до бесконечности, но нигде не пересекающейся с какой-либо другой молекулой скорлупы.

Он понял, что мутики обладают способностью выявлять эту область, наблюдать ее в естественном виде, точно так же, как он сейчас видел. Они могли определить местонахождение своей собственной вселенной в сей бесконечной процессии. Силой разума мутики могли воздействовать на молекулу скорлупы, растянуть и пробить ее, проделав выход в соседнюю вселенную. Силой мысленных полей они могли охватить свою вселенную, сдвинуть с места и подтолкнуть к выходу. Усердно сосредоточившись, они могли не охватывать миры ромагинов и сетессинов, оставив их позади.

Однако вселенная мутиков не должна была слиться с соседней вселенной, прорвавшись через молекулу скорлупы на другую сторону. Соседняя вселенная ударится о молекулу скорлупы с противоположного конца и выскочит прямо в третью вселенную. Третья почти одновременно налетит на четвертую, четвертая на пятую, пятая на шестую. Это положит начало бесконечной цепи. Процесс естественной переброски вселенных никогда не закончится. Никаких негативных последствий не предвидится, поскольку процесс идет вовсе не по замыкающемуся со временем на себя кругу.

Мутики хотят охватить свою вселенную целиком, за исключением воинствующих миров, и протолкнуть таким образом через выход девяносто девять и девять десятых процента. Прорехи на месте мирных миров в старой вселенной останутся пустовать (но тут еще есть кое-какие неясности), равно как и в новой останутся дыры на месте воюющих. Весьма смахивает на операцию по удалению раковой опухоли, когда кусочки злокачественной ткани — миры в данном случае — вырезаются и выбрасываются. Что станется с ромагинами и сетессинами в огромной пустой вселенной, никого не волнует. Жестоко? Возможно, но разве не стоит всего этого благо нейтральных народов, втянутых в восьмивековую войну?

Все это было поведано Тоэму не словами, а мысленными образами, умозрительными концепциями, которые он впитывал каждым органом чувств.

И наконец-то понял.

— Ну? — сказал Тригги Гоп, когда он вернулся от гипноучителя.

— Теперь все ясно.

— И ты с нами?

Он ухмыльнулся стене, откуда на него должны были взирать встроенные камеры.

— Конечно.

— Я рад. Ты заинтриговал меня при первой встрече. Я не удивился, узнав, что ты попал в группу Корги. Нисколько. По правде сказать, ты настолько меня заинтриговал, что я принялся за сочинение опуса о твоих странствиях. Надеюсь получить от тебя полный отчет, чтобы поработать над стихами, когда мы пробьемся в новую вселенную и великий труд завершится.

— Героический эпос?

— Нечто вроде.

— Вы ведь знаете, что поиск мой безнадежно бесплоден.

— Ну, это мы еще посмотрим.

— И смотреть нечего. Полный провал.

— Время лечит любую рану. Ну а пока не отстегивайся. Через несколько минут садимся на Колумбиада. Мне надо присматривать за посадкой.

Тоэм откинулся на спинку кресла. Концепция выглядела шатко. Мутики пытались перебросить столицу Базы-II в другую вселенную. Но они ведь открыли, что проще переместить все, за исключением ромагинов и сетессинов! Он до сих пор не уяснил до конца. Бесспорно, воюющие стороны угнетают целый народ — мутиков — и мешают жить миллиардам других людей. Положить конец войнам — жест решительно благородный. Он желает принять в этом участие. Ради этого стоит жить. И шипение в кустах… Заполняется место пустого лица…

Выстрелили тормозные ракеты, библиотека дрогнула…

Время помчалось быстро…

Глава 16

— Сядь вон там, — сказал Корги, указывая в другой конец комнаты, полной мутиков, на пустое кресло рядом с Мейной.

— Возле нее?

— Почему нет?

— Она ненавидит меня всеми фибрами. Корги саркастически улыбнулся.

— Неужели?

— Правда. Пожалуйста, посади меня где-нибудь в другом месте.

— Ты действительно веришь…

— Слушай, Корги, она разорвет меня в клочья, если я подойду.

— Дурак.

— Слушай, не называй меня так. Сейчас все в шоке, так что заткнись.

Корги схватил его за руку.

— Нет. Ты дурак. Дурак, раз не соображаешь, что в тебя кто-то влюблен. Конечно, твоя Тарлини никогда не смотрела на тебя так, как Мейна.

Тоэм насупился в нерешительности.

— Я…

— Ты дурак. И еще раз скажу: дурак.

— Нет. Знаешь, она сказала, будто я не понимаю…

— И в самом деле. Ты не понимаешь, что ее научили воевать с нормальными, считать себя лучше, а она вместо этого влюбилась в одного из них. Все ее моральные нормы и ценности поколеблены. Она сражалась с тобой, чтобы приободриться, восстановить свою веру, пошатнувшуюся в твоем присутствии. Она влюбилась — да — с первого взгляда. Ты же думал лишь об одном — как найти Тарлини. Ты когда-нибудь говорил Мейне, что любишь ее?

— Нет!

— Но ведь это правда?

Он попробовал возразить, но не нашел слов.

— Она хочет удостовериться, что ты нас понимаешь, ибо тогда ее любовь получит оправдание. А теперь иди, сядь с ней рядом. Час настал.

Он немножко поколебался и зашагал через комнату Во всех отсеках чрева Тригги Гопа были мутики. Две тысячи мутиков. Остальные из их числа оставались на электронной связи со Стариком. Момент надвигался. Он свалился в кресло, взглянул на нее и в конце концов вымолвил:

— Желаю удачи.

— Спасибо, герой Тоэм.

— Ради Бога…

Но его перебил Тригги.

— О'кей, давайте готовиться. Возможно, у нас не осталось времени, но все равно попытаемся. И если сегодня нас ждет удача, запомним, что это Ханк — отважный и умный мужчина, погибший за нас, — принес этот план. А теперь первый этап.

Тоэм разглядывал дикое сборище — двуглавых мужчин, грациозных нимфочек с постоянно менявшими цвет глазами, крылатых людей. Великолепная фантасмагория. Они погрузились в транс, точно составляли единое существо.

Последним словом, произнесенным Мейной, было: «Тоэм».

Он смотрел на ее полные губы, смыкавшиеся во сне. Может быть, Корги прав. Может быть, он величайший из дураков, спускавшихся по космическим орбитам за тысячу лет. Он положил ей на плечо руку, хоть она этого и не чувствовала, и стал ждать.

— Второй этап, — сказал Тригги Гоп.

Никаких зримых внешних перемен в мутиках не произошло, но Тоэму показалось, будто он чует, как уходит в сторону духовный поток.

— Тоэм! — рявкнул Тригги через динамик. Он выпрямился.

— Ромагины Боже милостивый, десяток «Джамбо» приближается к Колумбиаду. Они обнаружат нас, прежде чем мы сможем взяться за дело.

— Могу устроить охоту на дикого гуся с «Джамбо-10».

— Возьми ее с собой, — сказал Тригги.

— Но…

— Она не хотела бы, чтобы ты улетел без нее. Иначе не стала бы выручать тебя на Базе-II. Другие эвакуировались раньше. Они вполне могли уйти прежде, чем тебя начали бы пытать и ты выдал бы их полиции.

Рот его невольно раскрылся.

— Все знают, кроме меня.

— Ты исключительно глуп. А теперь двигай.

Он поднял легонькую девушку-кошку и понес в отсек, где ждал «Джамбо». Если его ждет смерть, что вполне вероятно, он будет не одинок.

— Третий этап, — сказал позади Тригги.

Они парили, как семена смерти, над Колумбиадом, сканируя лежавшую внизу планету. Тоэм бросил «Джей-10» вверх над горизонтом и зашел сзади. Они были слишком заняты поисками скопления мутиков на Колумбиаде, чтобы следить заодно за пространством. Он включил коммуникационную систему для прослушивания их переговоров. Если ими управляют не ромагины, а живой мозг, ему не удастся в бою действовать с такой же скоростью. Но у него преимущество во внезапности. Он пристроился сзади к звену и приготовил все семь ядерных ракет. Преимуществом надо воспользоваться быстро.

— Я их накрыл. Мерисив-Сити. По-моему, это Летучая библиотека.

— Заговор Федерации! — сказал другой.

— Мы накроем…

Ждать смысла не было. Они с каждой секундой приближались к Тригги, и именно этому он должен был помешать. Он нацелил каждую ракету в разные точки звена, нажал все спусковые кнопки и затрясся от толчков. Вспыхнул ярчайший ослепительный свет от взрыва всех семи ядерных боеголовок. Семь «Джамбо» разлетелись в пыль при прямом попадании, а еще один развалился, угодив между двумя взрывами. Другие два никак не могли оправиться от подобного поворота событий.

— Кто остался? Кто остался? — гавкал командующий «Джамбо». — Кто вы, двое?

— Я — Сангелит, — доложила вторая машина.

Нечего терять время. Он не знал, какое имя назовет следующий, так что ударил по Сангелиту из лазерной пушки, пробив дыру в тупом конце, где располагались силовые установки.

— Изменник. Боже мой, это изменник! — завизжала командующая машина.

Луч ринулся на Тоэма и промазал, бешеный, словно ад.

Мейна застонала рядом с ним в кресле.

Он рванул назад ручку набора высоты, швырнув «Джамбо» вниз. Но недостаточно быстро. Луч поймал камеры наблюдения, разбил их, ослепив корабль. Пришлось полагаться на один радар. И вдруг все стало очень плохо, ибо на экране возник десяток новых огоньков, надвигавшихся из глубины пространства. К одинокому ромагину шла помощь. И ежели вновь прибывающие наблюдали на радарах ход битвы, им известна виновная сторона.

Он протянул руку, погладил шелковистые волосы прекрасного существа, прикорнувшего рядом.

Далекие огоньки разрастались. Он не мог биться с ними при помощи лазерной пушки, нет — каждый из них нес по семь ракет. Как только он вспомнил про ракеты, на экране вспыхнули три огонька поменьше и стали быстро приближаться. Будут тут через считанные секунды.

Он расстегнул на ней предохранительный пояс и пересадил к себе на колени. Он хотел одного — чтобы она сейчас пришла в сознание и сказала ему, что он был дураком. На экран он оглянулся как раз в тот момент, когда и ракеты, и «Джамбо» сгинули без следа…

Глава 17

В пищеварительном тракте Тригги Гопа царило буйное веселье. Он поотключал почти все аудиорецепторы, чтобы не заработать сотрясение мозга. Спутники-роботы, которых они расставили в космосе, передавали сообщения из районов, где располагались миры ромагинов и сетессинов. Миры эти исчезли, остались позади. Но, чего не ожидал никто, кое-какие пустоты заполнили новые миры. Очевидно, дыры в их вселенной заткнули соответствующие остатки той, которую они отсюда вытолкнули. И если верить снимкам спутников-роботов, планеты эти заселены не нормальными людьми, а мутиками. Естественными, натуральными мутиками, а не плодами радиации. На одной из новых планет жили — честное слово! — сатиры! На другой — тритоны и русалки. Ах, если бы Рыба был жив! Они, ненормальные, попали в мир, где ненормальность считается нормой. Тут им самое место.

Он еще раз попробовал связаться с «Джамбо-10». И на сей раз получил ответ.

— Алло?

— Тоэм, почему ты, ради Господа Бога, не отвечаешь? Я тебя вызываю два с лишним часа!

— Для начала, — сказал Тоэм, — что стряслось с ракетами и «Джамбо»?

— Я предупредил всех, чтоб их не трогали, когда мы совершали перемещение. Они остались в старой вселенной.

Молчание. Только мурлыканье, точно животное шипело в кустах…

— Тоэм!

— А?

— Вы оба в порядке?

— Конечно. В полнейшем. — На фоне послышалось шипение и хихиканье. Шипение почти кошачье. Хихиканье почти девичье.

— Слушай, — сказал Тригги. — Ты собираешься на ней жениться?

На другом конце прозвучал смех. Наконец Тоэм ответил:

— Собираюсь. Только не понимаю, какое вам дело до этого, Тригги.

— Будь я проклят! Мне до этого безусловно есть дело. Она — моя дочь!

— Ваша дочь… — Голос перешел в вопль, а Тригги не успел отключить связь. Он посмеивался. Последнее слово осталось за ним, что весьма его радовало. Ему предстоят грандиозные приготовления к моменту их приземления. Он устроит сказочное угощение с тортами, винами и разнообразными крошечными сандвичами. Но горты окаменели, вина выдохлись, а сандвичи испортились, ибо не приземлялись они десять дней.


Кунц Дин. Избранные произведения. II том

ВЫЗОВ СМЕРТИ

(роман)

Анаксемандр Кокли обрел мировое могущество благодаря своему изобретению — увлекательному электронному Шоу, превращающему зрителей в послушных зомби. Но нашлись непокорные, которых не устраивает такое положение вещей. Они помогли суперзвезде Шоу, Майку Джоргове, вырваться из лап магната. Джоргова готов на все, чтобы спасти свою любимую и сломить мировое господство концерна Кокли, держащего сознание миллионов в плену грез.

Часть I. ПОДМОСТКИ ДЛЯ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 1

«Мир вращается вокруг оси, и наклон этой оси на два градуса больше, чем секунду назад…

Ее/ваши волосы окутали его/ваше лицо, погрузив его/вас в сладкий мир нежности, в головокружительный мир запахов. Ее/ваши руки обвились вокруг него/вас, массируя плечи, шею и бедра, играя нежную симфонию на инструменте его/вашего тела.

ЛИЗА ЛУЧЕЗАРНАЯ: Ее/ваши глаза синие, ее/ваши губы алые и теплые. Плоть ее вот-вот станет новым солнцем.

МАЙК МУЖЕСТВЕННЫЙ: Он/вы силен, он/вы ласков. И его плоть тоже готова стать новым солнцем…

ЛИЗА ЛОВКАЯ: Тигрица, у нее есть когти, она царапается…

МАЙК МУСКУСНЫЙ: Ид желает воплотиться и возрасти…

Гремит гром, сверкают молнии и сыплется град.

И вот наступает передышка, во время которой они/вы держатся за руки и произносят нежные слова и порой на краткий момент приподнимаются на локтях, чтобы подарить и принять поцелуй, рассмеяться, улыбнуться и вздохнуть.

Затененная спальня подобна лону: темные стены навевают покой, матрас схож с мягким животом, поглотившим их/вас. Это Бремя После. И хотя в нем нет такого радостного возбуждения, как во Времени, Когда Это Происходит, но и меньше тщеты, чем во Времени До. В продолжение всего Шоу все ждут Времени, Когда Это Происходит. Иногда оно наступает в середине дня, в самых неожиданных местах. Но чаще, как сейчас, — поздним вечером. И ожидание вечера — это очень долгое ожидание».

* * *

Особенно если вы ничтожный червь, способный познать сильные чувства только благодаря Шоу. Особенно в этом случае…

* * *

— Превосходное Шоу, Майк, — сказал Лайми, цедя, поскольку сигара крепко зажата в его зубах. — Особенно некоторые твои слова, которые ты говорил Лизе во Время После. Вдохновенно! Черт побери, можно подумать, что ты в самом деле любишь ее!

Майк Джоргова потуже затянул галстук, пропустив один конец магнитной заколки под рубашку. Не было никакого смысла отвечать Лайми, потому что никто и никогда не слушает Исполнителя. Кроме того, его талант, явленный в Шоу, не стоил того, чтобы его обсуждать: он не собирался более быть звездой. Он не желал обсуждать то, что через мгновение станет минувшим временем, канувшей в прошлое частью жизни, достойным забвения. Если в следующие несколько часов все пойдет так, как следует, это Шоу будет для него последним.

— Мы хотим, чтобы завтра вы двое делали это в душевой на забитом народом пляже, — сказал Лайми. — Это была моя идея.

Майк сумел подавить возрастающий гнев — и возрастающее отвращение.

— А вам не кажется, что это немного чересчур? Я имею в виду — для окружающих.

Лайми не уловил сарказма. Лайми вообще воспринимал слова по большей части буквально. Подтекст и интонации были выше его понимания.

— Нет, Майк, в самый раз. В этом суть. Вы будете опасаться всех этих людей, бояться, что они могут обнаружить вас. Это будет нечто особое — секс и страх.

— А может быть, я буду слишком испуган, чтобы…

— Ты же знаешь, что это невозможно, Майк. Ты все сможешь.

И Майк знал, что это так. Ведь еще существовали препараты. Приняв их, он мог бы заниматься сексом даже посреди бегущего в панике стада слонов. Да, конечно, он сделает это, и никакой испуг ему не помешает. Если он там будет. Но если его план сработает и боги улыбнутся благосклонно, завтра его с ними не будет.

Майк влез в пальто — прообраз той модели, которая в этом сезоне была так популярна среди зрителей. Он мимоходом подумал о том, что Шоу, должно быть, неплохо зарабатывает на производстве «Великолепных пальто Джорговы».

— Фредрик! — позвал Лайми своим скрипучим голосом.

Дверь маленькой гардеробной распахнулась, и вошел телохранитель.

— Мистер Джоргова отправляется домой, — сказал Лайми. — Проследи, чтобы он прибыл в целости и сохранности.

— Да, сэр, — ответил Фредрик. Его лепные мускулы перекатывались, как волны, это было видно даже через одежду. Вибропистолет вздымался на груди, словно уродливая раковая опухоль.

— До завтра, Майк, — произнес Лайми, исчезая за вешалкой с расшитыми блестками костюмами.

Майк подавил желание заговорить с Фредриком по-дружески. Именно Фредрик должен был помочь ему бежать, и возбуждение от близящейся развязки щекотало язык. Словно укоряя Джоргову за его мысли, телохранитель ткнул пальцем во все четыре угла комнаты, где из неприметных щелок торчали «жучки» микрофонов. Майк, улыбаясь, натянул перчатки. Он мог подождать с разговором. И в самом деле, до этого он говорил с Фредриком только два раза. Первый раз

— две недели назад. Они вышли из студии и как раз пересекали мощенную щебнем стоянку аэромобилей. Когда этот высокий человек заговорил шепотом, Майк подумал было, что его телохранитель — новичок и еще не знает, что служба безопасности запрещает всякие разговоры с подопечным. Затем до него дошли слова: «Я — за Революцию. Мы хотим освободить вас. Вы согласны? Подумайте. Ответите мне завтра, когда мы будем идти через стоянку. В других местах повсюду микрофоны». Во второй раз Майк сказал только: «Помогите мне».

Он мог бы ответить сразу в ту, первую ночь. Ему не нужно было время на раздумья. Невелика радость — делить свою интимную жизнь со всем остальным миром. У Шоу было семьсот миллионов зрителей. Семьсот миллионов человек заглядывали ему через плечо, чувствовали то, что чувствовал он, знали то, что знал он (по крайней мере, большую часть), были с ним повсюду. Эти проклятые зрители сопровождали его, куда бы он ни пошел. Не очень-то весело было размышлять о том, что Лиза этой ночью занималась любовью с тремя сотнями миллионов — или около того — мужчин, а не только с ним одним. В этом не было ничего смешного.

— Идемте — сказал Фредрик, быстрым шагом направляясь к двери.

— Идем, — ответил он, шагая за телохранителем по переходу.

Этот телохранитель состоял при нем четыре недели с тех пор как Революционеры освободили Тома Сторма, звезду второй смены. На место Тома нашли новичка, шестнадцатилетнего мальчика, неопытного, с трудом контролирующего эмоции.

Они проходили мимо вешалок с одеждой, мимо старых стоек, собирающих пыль, мимо карточных столов, за которыми статисты вкушали недолгий отдых и тратили большую часть недельного заработка. Возможно, сейчас они уже отправились получать первую дозу Шоу второй смены. Новый мальчик, Бен Баннер, сидел за неярко освещенным столиком в уединенном кафе вместе с Эллен Харт, которая была намного старше, и потому выглядела эта пара нелепо. Его рука тискала ее колено, вместо того чтобы ласкать. Майк не собирался ими долго любоваться. Но вот на Выпадение… Эллен вдруг сделалась туманной. Черно-серая пелена возникла над ней и вокруг нее. На краткий момент она стала призраком — была здесь и не была, была реальной и нереальной. Потом все кончилось — так же быстро, как и началось. Техники бегали туда-сюда, слушая, что говорят им циферблаты о показаниях чувствительных приборов. Циферблаты на самом деле таковыми не были. Так только говорилось, их вообще не было видно. Но они по-прежнему назывались циферблатами. Никто не знал почему. Все пожимали плечами и никто не мог сказать: «А я знаю!»

Фредрик сжал его плечо, напоминая, что, если они хотят совершить побег, им надо придерживаться графика. Продолжая свой путь, они свернули в главный коридор, который вел к большой двери из псевдодерева в конце тоннеля, выложенного синей плиткой. Выпадение было сравнительно новым явлением, думал на ходу Майк. Это началось два месяца назад, когда старые девяностопроцентные реле были заменены на новые, дающие эффект полного слияния. Теперь случалось как минимум полдюжины Выпадений в неделю. Каждый раз Исполнитель становился похожим на неясное изображение, размытое по краям, — некий туманный образ. Только что на сцене был настоящий актер, а в следующий момент — фантом, похожий (по слухам) на изображение на экране древнего телевизора во время электрической бури. Исполнитель вообще Выпадения не помнил. В его памяти не оставалось ничего, кроме каких-то обрывков разговоров, которых не было ни на сцене, ни где-либо в студии. Кроме этого невнятного бормотания голосов не было вообще ничего. Жуткая пустота. Он-то знал. Он Выпадал дважды.

Дверь автоматически открылась, и они вышли. Холодный ветер швырял в них горсти льда и снега, жалящие лицо. Высоко в небе между тучами мелькнула желтая луна и пропала во мраке. Джоргова устроился на заднем сиденье лимузина, подвинулся, давая место Фредрику, и напомнил себе, что машина прослушивается так же, как гардеробная. Так же, как спальня, гостиная, кухня и ванная.

Водитель, анемичная человеческая личинка в сине-желтой форме Шоу, вырулил со стоянки на широкое супершоссе, настроился на поток лучей, управляющий движением транспорта по восточному региону, и переключил управление на автоводитель. Они неслись вперед в молчании, хлопья снега ударяли в стекло, словно мягкие пули — одни громче, другие тише. Температура колебалась около нуля. Дождь со снегом Столбики ограждения, увенчанные оранжевыми огоньками, улетали назад, крошечные часовые, каждый со своей светящейся чашей, были настороже.

У первого выезда с территории шофер отключил автоводитель, вырулил из потока ведущих лучей и опустил вращающийся пандус. Следуя примеру Фредрика, Майк тщательно пристегнулся. Через минуту он понял, зачем они это сделали. Легкий пикап протаранил нос их машины, и удар швырнул оба аэромобиля в открытый кювет, полный грязи и талого снега, который заляпал окна. Вода стекала по кузову, хлюпая возле дверец.

Фредрик перегнулся через спинку переднего сиденья и с силой обрушил рукоять своего вибропистолета на затылок водителя. Тот сполз на сиденье, не издав даже стона.

— Идем, — сказал Фредрик.

Третий аэромобиль, ничем не примечательный «чемпион» тускло-серого цвета, остановился перед ними. Дверцы были распахнуты; беглецы нырнули внутрь.

— Добро пожаловать на свободу, — бросил через плечо водитель. Это был краснолицый мужчина со множеством веснушек и крупными белыми зубами.

Свобода. Но они не проехали и сотни ярдов, как из-за деревьев поднялся вертолет. Лопасти винта свирепо рассекали воздух, подобно драконьим крыльям. Вертолет-дракон нащупал их своими светящимися глазами, заливая местность потоком жидких бриллиантов.

Фредрик распахнул со своей стороны дверцу, положил пистолет на ее верхнюю кромку и выстрелил прямо в вертолет. Тонкий зеленый луч, почти невидимый, поднял облачко бело-голубого дыма, ослепив дракона на один глаз. Ответный выстрел выбил стекло задней дверцы. Фредрик выстрелил и попал снова. Однако второй выстрел из вертолета попал Фредрику прямо в висок и расколол его череп, словно дыню.

— Закройте дверь! — крикнул водитель.

Но Майк был словно парализован. Он не мог заставить двигаться даже свои пальцы, не то что руки. Его тело было стиснуто ужасным захватом, ногти этой незримой руки вонзались в его плоть, терзали ее. Он не мог пошевелиться — только сидел и смотрел. Тело без головы лежало поперек сиденья, из разорванных вен струилась кровь. Фредрик был мертв. А ведь Фредрик был единственным из этих людей, с кем он был знаком хотя бы немного. И даже с Фредриком он говорил только два раза в жизни! Внезапно все происходящее показалось ему каким-то диким, даже невероятным. Он покидал хорошо знакомый мир ради чего-то иного, которое не мог даже себе представить. Он никогда не был свободным. Его растили и воспитывали для Шоу. Его учили, как оттачивать свои чувства для того, чтобы передавать их. Его учили в совершенстве контролировать свои ощущения. Короче говоря, его всю жизнь кормили с ложечки. Смерть была только звуком. Здесь она оказалась реальностью; и оттого, что водителя она вовсе не потрясла, выглядела как реальность обыденная. Майк хотел выпрыгнуть из машины, но ноги его не слушались.

Водитель выругался, столкнул тело с сиденья и снова повернулся к рулю. Он нажал на акселератор, сворачивая на боковую дорогу, уводившую от ярких огней в ночной мрак. Вертолет последовал за ними, невзирая на отсутствие прожекторов. От рокота его винтов вибрировала крыша, и аэромобиль раскачивался вверх-вниз на своей воздушной подушке. Водитель выключил фары и вывернул на другую боковую дорогу, ведущую к густому лесу. Вертолет по-прежнему преследовал их.

Впереди вспыхнул огненный фонтан. Пурпурный и киноварно-красный. «Красиво», — подумал Джоргова и тут же ужаснулся тому, что может думать о чем-то прекрасном после того, как кровь из шейных артерий выплеснулась на него.

…На его лицо…

Он вытер влажные капли со щек и уставился на свою руку, которая теперь двигалась свободно. Он не замечал сырости, пока не ощутил, как что-то течет по его подбородку. На его лице была кровь Фредрика. Она образовала лужу на полу. Серо-белое вещество мозга и кусочки кости с кожей и волосами прилипли к его пальто и брюкам. Майка вырвало прямо на пол.

Когда он снова смог посмотреть вокруг, то увидел, что фонтаны взрывов вздымаются все ближе и ближе к машине. Лесной туннель маячил впереди. Когда пилот сообразит, куда они несутся, он начнет стрелять по машине. При этой мысли Майк не испытал ни малейшего страха. Он боялся не столько Смерти, сколько Неопределенности. Умереть было бы лучше, чем пройти через все это и столкнуться с кем-то и с чем-то, к чему он не был готов. ЭТО было страшно. Это было ужасно!

Пламя ударило в капот, скользнуло по переднему стеклу, пронеслось над крышей.

Машина свернула с проезжей части дороги, перевалила через кювет и миновала несколько валунов, едва ли не врезавшись в них, затем опять выкатилась на дорогу, успешно уходя от огня. На этот раз, когда взрыв во второй раз настиг их, аэромобиль перевернулся. Взрыв был так силен, что внутренняя обшивка машины воспламенилась от соприкосновения с металлом крыши. Майк начал сбивать огонь, обжигая руки.

— Ваше пальто! — закричал конопатый водитель. Он скинул пальто из плотной ткани, обернул его вокруг руки и стал бить по потолку. Поднялись клубы удушливого дыма. Однако огонь, кажется, погас. Для полной уверенности он продолжал работу.

Лес был близко. Деревья казались ему благими богами. Над дорогой звучали выстрелы. Огненный разрыв ударил совсем рядом, замкнул провода контрольной системы воздушной подушки и швырнул машину в неласковые объятия деревьев, росших по краям дороги. Они летели не так, как летят листья на октябрьском ветру — кружась, падая и взмывая вновь. Был звон деталей, отделившихся от механизма и катящихся через дорогу во тьму. Был визг и лязг металла, сплющивающегося под собственным весом.

Майк сжался за спинкой переднего сиденья, вспоминая, что надо бы расслабить тело, чтобы взрывы причинили ему как можно меньше вреда. Когда машина наконец замерла, лежа крышей вниз под покровом сосновых ветвей, он оказался невредим. Отделался лишь несколькими синяками. Самой большой проблемой были пятна крови и рвоты на одежде. Он скинул свою спортивную куртку, пытаясь отделаться от омерзительного зловония.

Кто-то стоял у дверцы. Он приготовился увидеть лицо Лайми, сигару Лайми, раскалившуюся в холодном темном воздухе. Но это был не он. На стоявшем даже не было униформы Шоу, — Эй, вы, трое, с вами все в порядке?

С переднего сиденья послышалось невнятное мычание. Показалось веснушчатое лицо, искаженное то ли от боли, то ли от страха, то ли от того и другого разом.

— Фредрик был убит почти сразу. Мне кажется, у меня сломана рука.

— А вы? — спросил незнакомец, поворачиваясь к Майку.

— В порядке. Я так думаю.

— Тогда уходим отсюда. Сейчас приземлится эта чертова вертушка.

Майк вылез наружу и помог незнакомцу открыть искореженную переднюю дверцу и извлечь из машины водителя. Рука того была, вне всяких сомнений, сломана. В одном месте обломок кости торчал наружу — острый, белый, вымазанный кровью.

Они побежали к большому лимузину, ожидающему их с включенными фарами в нескольких сотнях футах по узкой дороге. Едва они забрались внутрь, как в землю перед машиной вонзился пучок лучей, подняв облако пара. К удивлению Майка, водитель, вместо того чтобы ехать прочь, развернул машину навстречу стражам Шоу. Лучи разбивались о переднее стекло, отражались от капота и крыльев, не причиняя вреда.

— Виброзащита, — с улыбкой сказал незнакомец.

— И весьма эффективная, — добавил Майк. Вращающиеся лопасти аэросистемы на миг остановились, машину подбросило, когда один из стражей попал под ее днище. Другой отпрыгнул, продолжая стрелять. Шофер развернул аэромобиль, направив его прямо на человека. Водителем он был великолепным. Движения его рук, лежащих на рулевом колесе, были плавными, как у скрипача. Лимузин ударил стража передним бампером, послав его в короткий смертельный полет, завершившийся в сотне футов, на остром обломке скалы, — Мы отстаем от графика, — сказал незнакомец. — Двигаем.

Шофер прибавил скорость. По сторонам мелькали деревья — серые тени на фоне ночного сумрака.

Когда непосредственная опасность осталась позади, Майк вновь стал размышлять о той ситуации, в которой он оказался, и о своей чужеродности. Он повернулся к человеку, который казался ему главным.

— Что от меня потребуется?

— Что? — переспросил тот, посмотрев на него, и в его темных глазах мелькнуло что-то большее, нежели просто любопытство.

— Чем я заслужил эту свободу?

— Ничем, — сказал тот человек. — Мы освободили вас, потому что…

Майк заговорил более уверенно:

— Не надо меня агитировать. Вы в некотором роде производите Революцию. Против Шоу. Предполагается, что на это наложен запрет, но кое-какие слухи просачивались и в студию, мимолетные и неясные Чего вы хотите от меня?

Незнакомец помолчал несколько мгновений, потом вздохнул:

— Нет никакого смысла вводить вас в курс дела постепенно. И я не порицаю ваше желание сразу определить свое место. Вы будете заняты тихой работой на всем протяжении Революции — когда она наконец свершится. Вы никогда больше не вернетесь в Шоу. Это сделают другие люди.

Майк почувствовал себя так, словно его подталкивали, заставляли покорно двигаться с приливом, вместо того чтобы оседлать волну.

— Я хочу быть в первых рядах, — сказал он. Он вовсе не хотел быть в первых рядах, но он должен был хоть как-то влиять на свою жизнь, иначе он стал бы тем же самым, чем был в Шоу, — марионеткой, послушным инструментом.

— Это невозможно! Вы слишком нужны нам, и рисковать…

— Я буду в первых рядах, или же я выхожу здесь, — сказал он, взявшись за ручку дверцы.

Они смотрели друг на друга, и каждый старался заставить другого первым отвести взгляд. Ни единого звука, кроме журчания аэросистемы и шипения воздуха, вырывающегося из-под машины. Шофер и человек со сломанной рукой слушали и ждали.

— Вы на самом деле готовы взяться за это? — сказал наконец собеседник Майка.

— Да, черт возьми, я готов.

Снова воцарилось молчание. Потом незнакомец сказал:

— Хорошо. Вы меня убедили. — Он повернулся к шоферу:

— Блейк, отвези нас к доктору Мак-Гиви.

— Так я буду в первых рядах?

— Именно.

Вовсе не героизм и не отдаленно-возвышенные идеи заставляли его добиваться участия в действиях. Он не хотел снова барахтаться в болоте, где течение тащило его, не обращая внимания на то, куда хотел двигаться он. Если бы они требовали от него участия в борьбе, он добивался бы кабинетной работы. Он чувствовал себя так, словно теперь он сам определяет свою судьбу. И от этого ему было все-таки лучше.

— Что я буду делать, какова моя задача? Незнакомец протянул ему руку и пожал протянутую в ответ ладонь Майка.

— Прежде всего — меня зовут Эндрю Флексен. Я являюсь кем-то вроде офицера, дать более конкретное определение я, пожалуй, не смогу. — Он прервал рукопожатие. — Вашей задачей, раз уж вы добиваетесь действия, будет освобождение из Шоу Лизы Монваза.

Ночь отлетала назад, словно угольная пыль.

Глава 2

Она разделась, не зажигая света. Она подозревала, что с некоторых пор они установили здесь камеры.

Она затеяла игру сама с собой, пытаясь угадать, на что похожи тени: вот голова собаки, уши злобно прижаты, зубы оскалены; вот осанистая женщина, нарезающая на ломти каравай домашнего хлеба и втыкающая — что? — зубочистки в мякоть; вот паук…

Что-то еще…

Но она не могла увидеть себя.

Она забралась на мурлыкающую Колыбельную Перину и погрузилась в мелодию, которую испускали миллионы тончайших волосков, уговаривая ее подвергнуться массажу…

Она была утомлена.

Она думала о Майке и о Шоу. И где-то в глубине ее души, где-то очень-очень глубоко, таилось понимание, что это — две разные вещи.

Она уснула.

Глава 3

Анаксемандр Кокли был отнюдь не из тех людей, над которыми можно посмеяться. Он контролировал — в прямом и переносном смысле — семьсот миллионов человек. Он владел Шоу. Шоу принадлежало ему с самого начала — его изобретение, его борьба, его успех. Первые замыслы появились у него, когда ему было чуть больше двадцати. Но никто не поддержал его тогда: финансовые тузы так зациклились на идее традиционного телевидения, что не видели ничего дальше своих красных носов. Везде, куда бы он ни приходил, его ждали одни лишь нотации. Никто не желал вкладывать деньги в «безумные проекты».

Это было двести лет назад. Но он не только добился успеха своего Шоу и жил, чтобы наслаждаться торжеством, — нет, кроме всего прочего, грандиозные доходы позволили ему смонтировать у себя самую совершенную, самую лучшую в мире установку компьютерной хирургии. Он мог покупать в банке органов ООН новые части тела взамен изношенных. Затем он создал собственный банк органов и покинул банк ООН; он жил на полном самообеспечении. Он жил, чтобы торжествовать, — и торжествовал две сотни лет.

Ранние годы определили его дальнейший успех. В молодости он посвятил свою жизнь тому, чтобы делать деньги. У него были некоторые черты характера, помогавшие ему в течение всей жизни: воображение, безжалостность, жадность и стальная воля. Когда его отец умер, повесив ему на шею маленькую фирму, выпускавшую устаревшее оборудование для устаревших производств, Анаксемандр превратил свой завод в лабораторию. Он рискнул всем: доходами и имуществом, — и наконец «Кокли электронике» выпустила первого робота — робота-уборщика, который мог прибрать в помещении с любым видом покрытий, протискивая свое компактное тельце под самую низкую мебель, где домохозяйка могла бы убрать только ползком, натирая нежные руки и колени. Претворение в жизнь этой великой идеи открыло перед ним огромный простор — неразработанную жилу: выпуск машин для домашнего хозяйства и ремонта. Потом Кокли выпустил робокосилку, которая быстро передвигалась по траве (предварительное программирование по индивидуальным заказам в расширенном варианте или просто управление по радио в дешевом исполнении) и скашивала ее без посторонней помощи. За три года компания прошла путь от захудалой шестиразрядной фирмы до фирмы, входящей в первую сотню преуспевающих. Через пять лет ее доход составлял тридцать девять миллионов долларов в квартал — благодаря робомаляру и робогладильщику.

Робомаляр был, возможно, самой совершенной машиной, произведенной «Кокли электронике». Это был паукообразный механизм, снабженный четырьмя валиками для внутренних работ, валиком и тремя кистями для внешних. Каждая нога была снабжена присоской, которая помогала робомаляру легко удерживаться на любой плоскости. Фактически изначальному успеху новинки способствовало ее умение двигаться по гладкой поверхности пика Ракатаха — его отвесный и лишенный малейших уступов обрыв был признан самым высоким на Луне.

Успех принес деньги. В конечном итоге он был поставщиком всей робопродукции для «Форд», «Дженерал моторе» и «Дженерал электрик». Затем наступил подъем серийного производства. Ежемесячно он получал сотни тысяч дохода. С этими деньгами он занялся строительством «Лабораторий Кокли по изучению мышления». Именно эта организация и сотни ее работников воплотили Шоу в реальность.

От рождения идеи до ее осуществления прошло одиннадцать лет.

Он никогда не забудет ту ночь в 1991 году, когда пятьдесят специально приглашенных репортеров осторожно сели в кресла со-ощущения и погрузились — опять-таки осторожно — в ауры со-ощущения и испытали то же самое, что испытывал Элджернон Фоулер, кладя голову в пасть льва. Они познали его страх, его самонадеянность, его сексуальное напряжение. Они также разделили чувства и мысли акробатов, которые отталкиваются от своих шестов и трапеций и летят в воздухе в надежде встретить руки товарищей; и наиболее эффектно («И наиболее удачно», — думал Кокли) они сопережили смерть той очаровательной девушки (как же ее звали? Елена Петровоч? Петрович?), которая промахнулась и упала на арену с высоты в сто два фута. В эту ночь — в возрасте сорока лет — он изменил мир во второй раз. Роботы открыли новый виток в эволюции общества. Но Шоу было РЕВОЛЮЦИЕЙ.

Старые формы искусства умерли. Шоу было искусством, доведенным до логического завершения: можно было по-настоящему разделить с другим человеком его ощущения. Больше не было книг и кинолент: они не запрещались, просто стали блеклыми и скучными в свете новейших успехов индустрии развлечений. Телевидение вскоре вышло из употребления, хотя и продержалось еще несколько лет. Теперь, когда существовали сопереживаемая любовь и сопереживаемый секс, настоящие становились нужны все меньше и меньше. Численность населения падала, унося с собой все эти страхи о перенаселенности мира, — кроме некоторых отсталых стран, куда Шоу еще не дотянуло свои щупальца. Это была не такая уж бескровная революция — революция средств массовой информации и развлечений.

Теперь, сто девяносто лет спустя, больше полубиллиона абонентов Шоу сидели у себя дома по всему миру, подключив мозг к Исполнителю. Этот бизнес (три сотни в год с абонента) давал около двухсот двадцати пяти биллионов ежегодно, считая доходы от продажи их собственных продуктов, которые непрерывно рекламировались на подсознательном уровне, так что зритель даже не успевал понять, что что-то увидел. Это больше не было бизнесом; это было мировое могущество. И Кокли никогда не выпускал контроля из своих рук. И теперь он делал это не ради денег.

Ради власти. А кое-кто пытался подорвать основу его мошной пирамиды.

Передавать можно было любые основные эмоции, но аудитория могла рассчитывать на высокую степень удовольствия только в том случае, если Исполнитель был не случайным актером, а актером экстра-класса. Исполнители отбирались почти с рождения — если обладали чувствительной натурой и высокой эмоциональностью. Их родителям хорошо платили, и дальнейшая жизнь будущих Исполнителей целиком превращалась в учебу. Оттачивались их способности к передаче ощущений, эмоции развивались до такой степени, что случайные всплески становились чистым, качественным материалом чувства. По природе своей очень немногие люди могли стать Исполнителями, и только единицы прошли подготовку, сделавшую их таковыми. Когда Революционеры похищали Исполнителей, они подрывали самый фундамент Шоу.

Без Джорговы он не мог использовать Лизу. Самый старший из оставшихся Исполнителей был пятнадцатилетним мальчиком и, несомненно, ей не пара.

Придется выпускать юнца вместе с той тринадцатилетней девочкой, а Лизу использовать только в крайних случаях. А ведь Лиза была чертовски хороша!

Анаксемандр Кокли побарабанил пальцами по крышке стола из натурального дерева и мысленно перелистал список подозреваемых. Он знал, что у него много врагов. И главным из них был Президент Соединенных Штатов. Многие годы правительство скрыто и открыто боролось с Шоу, пока не сообразило, что не сумеет победить. В течение десятилетий вице-президенты Шоу входили в правительство, проникая в Конгресс при поддержке Анаксемандра.

Множество людей в этой стране (и во всем мире) воспринимали огромный пласт жизни через Майка, Лизу и Шоу. Конечно, звезды в Шоу были во все времена, но эти двое оказались самой лучшей командой. Кривая рождаемости шла вниз, потому что было очень немного мужей, чьи жены были так же привлекательны, как женщины-Исполнители, с таким же пышным бюстом и нежным телом, и еще меньше тех, чьи жены были столь же желанны и так же шли навстречу всем своим желаниям. Рождалось все меньше и меньше детей. Правительство лишилось той части населения, которую всегда можно было легко подвергнуть пропаганде, убедить с помощью телевидения. Люди старшего поколения приобрели благодушие, получили что-то похожее на счастье. Но Президент оставался убежденным, лелея мечты о возвращении славных деньков своего могущества.

Вторым в списке был Генеральный Секретарь ООН, который боролся против международной экспансии Шоу, призывая остановить Кокли, рвущегося к власти. Но поскольку Шоу было частным предприятием, Секретарь не мог сделать ничего, кроме, возможно, похищения Исполнителей.

Кокли решил, что вскоре пост Секретаря окажется в его руках. И Президента тоже. Было бы глупостью оставлять даже такие, почти лишенные власти места в руках штатских. История прошлого показывает, что заговор может созреть незамеченным среди бюрократического моря вокруг Шоу. «Свидетель убийства Кеннеди, — подумал он. — Человек, который может быть избран на следующих выборах. Нет». Нет, он должен быть избран раньше…

На его столе вспыхнула лампочка — сигнал о получении послания. Из приемной щели выскочила желтая карточка, похожая на слегка поджаренный кусочек тоста. Он сунул ее в проигрыватель и откинулся, слушая сообщение.

«Данные медицинского обследования: А. Лайми, — произнес скрипучий машинный голос. — Хорошее общее состояние. Зафиксированы изменения в легких. Поджелудочная железа в превосходном состоянии, почки в хорошем состоянии, мочевой пузырь между средним и хорошим состоянием, гениталии между хорошим и превосходным состоянием».

Кокли бросил карточку в утилизатор как раз в тот момент, когда от двери раздался звонок.

— Входите.

Дверь открылась, и вошел Лайми. Его притворная улыбка выглядела весьма бледно — он боялся. Кокли заметил это и порадовался. Страх. Он хотел держать их всех в страхе — в страхе, способном убить. Страх указывал каждому сверчку свой шесток.

— Вы хотели меня видеть? — спросил Лайми.

— Закройте дверь. Лайми закрыл дверь.

— Сядьте.

Лайми покорно выполнил и этот приказ.

— Вам не стоит курить эти отвратительные сигары, — сказал Кокли, заметив тлеющий окурок, судорожно зажатый в пожелтевших пальцах Лайми. — В медицинском рапорте сказано, что в ваших легких полно рубцовой ткани.

Лайми положил окурок в пепельницу, поставленную для немногочисленных посетителей, приглашавшихся в этот кабинет для разноса.

— Я полагаю, это из-за Джорговы?

— Как это могло случиться, Лайми? Вы уверяли меня, что охрана безупречна. Вы уверяли меня, что побегов больше не будет.

— Ну…

— Я надеюсь, вы понимаете, что подготовка Исполнителей, способных дать зрителям ожидаемые ощущения, — задача не из легких. И обходится это недешево.

— Я думаю, что понимаю, какие неприятности и убытки повлекло за собой похищение, мистер Кокли, — сказал человечек, пытаясь отвести от себя грозу.

Кокли встал и начал мерить шагами синий ковер, лежащий на полу.

— Я сомневаюсь в том, что вы полностью осознаете это. Поначалу зрители довольствовались разными штучками: восхождением на гору, борьбой с крокодилом, автогонками. Но потом все это приелось. Затем Шоу поставило девяностопроцентные реле взамен восьмидесятипроцентных. Но требовалось что-то большее. Мы решили обучать своих актеров. Правительство приняло Указ о наборе в Шоу. Поскольку правительство большей частью состоит из людей Шоу, этот указ почти не встретил сопротивления во всех палатах. И народ не выступил против, поскольку большинство его живет главным образом посредством Шоу. Президент ВЫНУЖДЕН БЫЛ подписать его. Итак, мы отбираем (и платим родителям изрядные деньги) по пять тысяч детей в год и обучаем их. Мы отбирали и бы больше, если бы могли найти. Но только двое или трое из годового набора могут пройти финальную стадию отбора по обучению и дисциплине. И еще меньше могут выдержать соприкосновение с семьюстами миллионами разумов во время исполнения. Недавно поставленные стопроцентные реле еще усложнили это. Джоргова был редчайшей находкой, прирожденным Исполнителем. Я не думаю, чтобы вы хоть чуточку осознавали все это, мистер Лайми.

Глаза Лайми расширились до размеров блюдец, когда Кокли повернулся к нему. Пальцы Кокли не были уже просто пальцами. Они были оружием. Из-под аккуратно подрезанных ногтей высунулись на полтора дюйма острые лезвия. Они поблескивали на свету.

* * *

Они сияли.

— Вы не…

— Мы не должны держать на службе людей, которые не понимают. Мы не можем позволить себе держать на службе человека, который позволяет оппозиции проникнуть в нашу среду, который позволяет Революционеру стать телохранителем нашего ведущего актера.

Лайми вскочил и рванул на себя кресло, как бы отгородившись им. Дверь казалась бесконечно далекой. А Кокли был так близко, как следующий вздох… если он будет.

— Дверь заперта, — сказал Кокли. — А стены комнаты звуконепроницаемы.

Лайми схватился за кресло и поднял его.

Кокли увернулся неожиданно быстро для такого старика.

Его прыжок был еще быстрее. Серебряная вспышка, алые брызги. Затем — удар тела о ковер и короткий булькающий хрип.

Кокли вернулся к столу и вызвал слуг. Дверь открылась, вошли два человека с лицами, начисто лишенными выражения.

— Отнесите его к доктору Одегарду, — сказал Кокли. — Он знает, какие органы надо поместить в питательные баки.

Когда они удалились вместе со своей безмолвной ношей, Анаксемандр сел за стол и продолжил просмотр мысленного списка врагов. Его разум перебирал одну возможность за другой. Он мыслил слишком четко и быстро для двухсотлетнего старика. Но он вовсе не был стариком. И никогда им не будет. Никогда…

Глава 4

Майк не знал, где он находится. Ему завязали глаза, посадили в другую машину и повезли куда-то в неизвестном направлении. Единственным впечатлением от поездки была качка и тяжесть, как будто машина погружалась в воду. Урчание аэросистемы вроде бы прекратилось, потом зазвучало вновь, но уже по-другому — глуше и ниже. Затем появилось еще одно ощущение — словно машина вынырнула из воды. Когда с его глаз сняли повязку, он оказался в комнате с белыми стенами, абсолютно пустой. Затем его провели в холл, гостиную, аудиторию, или что это там было еще, и оставили одного. Они велели ждать доктора Мак-Гиви. Он ждал.

Комната была прекрасна. Кем бы ни был доктор Мак-Гиви, у него имелся вкус — да еще и приличная сумма денег. Посреди комнаты журчал фонтан, омывавший глыбу вулканического камня, вздымавшуюся почти до потолка. Из расщелин свешивались зеленые веточки растений, и местами пламенели оранжевые цветы. Пол был тоже из вулканического камня, и каждый второй блок его был отполирован так, что гладкие и шершавые квадраты создавали некое подобие шахматной доски. Мебель по большей части состояла из низких удобных кушеток и кресел, расставленных тут и там таким образом, что мягкие тени укрывали их, оставляя на свету картины и статуи, — Мистер Джоргова, — уверенно произнес глубокий голос.

Он повернулся и увидел стоящего возле раздвижных дверей джентльмена в белом рабочем халате. Майк встал.

— Доктор Мак-Гиви?

— Да. Артур Мак-Гиви. Зовите меня, пожалуйста, по имени.

Артур Мак-Гиви был широкоплечим человеком ростом около шести футов. Волосы его были почти седыми, а взгляд серых глаз — пристальным, холодным, почти лишенным эмоций. Майк подумал, что этот человек, должно быть, рационален до мозга костей. Но походка доктора была легкой и быстрой, а в глазах мелькнуло что-то вроде улыбки. Они пожали друг другу руки.

— Что я должен делать? — спросил Майк. Он все еще страшился своей дальнейшей жизни. Неизвестный мир вокруг него мог оказаться значительно более мрачным, нежели тот, привычно рабский, который он покинул. Но он должен вернуться туда за Лизой. Эта мысль придавала ему бодрости. Он вспомнил, как Лайми сказал: «Можно подумать, что вы и в самом деле любите ее!»

— Идите за мной, — сказал Мак-Гиви. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Вслед за доктором Майк прошел через зал и вошел в лифт. Они сорвались вниз камнем, но опустились легко, как перышко.

— Это здание находится под землей, не так ли?

— Да, — ответил Мак-Гиви, когда двери раздвинулись. — Как вы догадались?

— Ваша работа направлена против Шоу, что равносильно действиям против правительства. Навряд ли при таком положении дел вы размешаете свои офисы в небоскребах, и тем не менее мы проехали много этажей. Остается только одна возможность.

— Очень хорошо. Эндрю говорил мне, что вы очень способный и восприимчивый человек.

Майк посмотрел в лицо собеседнику, но не увидел в нем и тени насмешки. Реплика была искренней.

Из лифта они сразу вышли в комнату, заполненную механизмами.

Механизмы из холодной голубой стали…

Механизмы, сверкающие латунью…

Механизмы, сидящие на потолке, словно мухи…

Механизмы, припавшие к полу и стенам, словно тараканы, готовые удрать…

— Мы проведем много времени в этой комнате, мистер Джоргова.

— Майк, — поправил он, вспомнив, как несколько минут тому назад Мак-Гиви проявил такую же любезность.

— Прекрасно, Майк. Итак, мы проведем много времени в этой комнате — нужно изменить вашу личность.

Что-то в этой фразе Майку не понравилось. Он напрягся.

— О, — поспешил успокоить его доктор, — мы не посягаем на ваш внутренний мир и на ваши представления о себе. Они не будут затронуты. Но есть другие вещи. Узор сетчатки, определенный состав крови. Другие вещи. Когда вы выйдете отсюда, все имеющиеся у полиции данные будут устаревшими Вы сможете пройти через сотню рободетекторов, не потревожив ни один из них.

Майк позволил своим мускулам расслабиться. Это был залог того, что он ДОЛЖЕН вернуться в реальный мир. Они ДОЛЖНЫ послать его за Лизой. Они не стали бы тратить на него столько времени и средств, если бы ему предстояло просто сидеть где-нибудь в кабинете за столом. Его жизнь была в его собственных руках; его жизнь в первый раз принадлежала ему. Изменить кое-что, сгладить прежний и нанести новый узор на его тело — и он станет полновластным господином самого себя и своих действий. Он понял, и это страшило его.

* * *

«Лезвие топора пробило дверь, потом еще раз. Снаружи шумели: пожарник, другой пожарник чином повыше, полицейский, разгонявший любопытную толпу, и мужчина в состоянии истерики.

Дверь поддалась и рухнула внутрь.

Они прошли через неосвещенную прихожую в затененную гостиную, где, казалось, задержались ночные тени.

Тахта скрывалась во мраке.

Новомодное полосатое кресло было похоже на спящую зебру.

Они нашли ее в спальне, сидящей под аурой. Ее глаза были двумя серыми недвижными кругами, вырезанными из штормового неба и приклеенными на поблекшее лицо.

— О Боже мой! — воскликнул мужчина, схватив ее руки и тут же с отвращением выпустив их.

— Как долго? — спросил один пожарник.

— Я уезжал из города по делам Шоу на восемь дней. И только прошлой ночью я заметил, что она отвечает на мои вопросы по телефону как-то очень кратко и невыразительно…

— Значит, это был автоответчик, — заключил пожарник.

Они выключили ауру. Ее глаза по-прежнему не двигались. Однако губы дрожали. Серые, пустые глаза… Они положили ее на носилки, прикрыли одеялом и вынесли наружу, сквозь толпу и снег, к ожидающей их машине «Скорой помощи». Он шел сбоку. Она выглядела шестидесятилетней; а ведь ей было тридцать. Латентный Эмпатист, Эмпатист! Если в Шоу узнают, что его жена — Эмпатист, его уволят, хотя именно Шоу сделало ее тем, чем она стала. Пожалуй, лучше было бы, если бы она умерла.

Она была Эмпатистом. Она оказалась настолько вовлеченной во всеохватывающее слияние с Шоу, что потеряла последние точки соприкосновения с реальностью, стала — почти — Исполнителем. Растением. Зомби.

Взвыла сирена.

Снег бил в лобовое стекло, таял и стекал каплями вниз.

Она умерла до того, как ей успели сделать внутривенное вливание…»

* * *

В комнате с белыми стенами толпилось великое множество темнокожих мексиканцев. Это нервировало Фармера. От близкого соседства с темнокожими он весь покрывался пупырышками. Ему хотелось пойти в зрительный зал и погрузиться в ауру, но его четыре абонентских часа в день уже были использованы. Для служащих Шоу существовало ограничение на использование ауры. Фармер полагал, что это ужасно. В конце концов, он работает на Шоу! Правда, тут он получал хорошие привилегии, должность и деньги. А тот, кто не работал на Шоу, не работал вообще, поскольку Шоу владело или управляло всеми отраслями производства и бизнеса. Очень многие сидели по домам, жили на Пособие (теперь это была довольно приличная сумма) и выполняли в обществе функции покупателей товаров, рекламируемых на уровне подсознания. Такая жизнь была не для него. Несмотря на то, что гражданских в пользовании аурой никто не ограничивал.

Из металлического ящика позади него выскочил шарик с магнитной аудиозаписью и по гладкому алюминиевому желобу скатился в проигрыватель. Машина начала читать сообщение. Темные глаза мексиканцев устремились к ее решетчатым динамикам.

«Из предоставленных к отбору приемлемыми сочтены следующие: Гонсалес Педро, Хебива Алонзо и Гонсалес Мария».

Металлический голос смолк.

— Родители прошедших отбор, выйдите вперед и получите деньги, — вяло произнес Фармер.

Вперед вышли три темнокожие пары. Остальные, жалуясь и вздыхая, медленно, устало потянулись к выходу. Они были бедны и не могли подписаться на Шоу. Все, что Шоу предлагало им, — это деньги в обмен на нежеланного ребенка. Но они проиграли; их дети оказались недостаточно хороши. Большинство из них выместят это на детях, на детях, которые принесли им одни только убытки.

Леонард Фармер выдвинул центральный ящик своего бюро и извлек оттуда кредитные карточки, по очереди сунув каждую в автосчитыватель, который выкрикивал денежную сумму: «Пять!», «Тысяча!», «Сто!». Он смотрел в темные лица. Время покупать детей…

Глава 5

Следующий день был вторником. Майк проснулся от музыки, лившейся из невидимых динамиков, вмонтированных в стену. Сначала шла мягкая нежная партия из «Шехерезады». Затем зазвучала бурная музыка — из той же пьесы. Когда он уже совсем проснулся, позевывая напоследок, комнату наполнили звуки «Болеро», обрушивая на него все новые и новые водопады энергии. И уже в самом конце прелестным завершением музыкальной побудки зазвенели струнные аккорды — он не знал, какое это было произведение.

Комната была рассчитана на то, чтобы удовлетворять любые запросы — механический джинн, чья сокровищница была неисчерпаема. Здесь можно было получить напитки — алкогольные и безалкогольные, блюда по любому описанию и рецепту, а также и некоторые такие, которые невозможно было описать, музыкальные записи, обучающие записи, аудиогазеты всех семи главных агентств новостей, даже книги, хотя он и не смог бы прочесть их. Чтение было забытым искусством. Здесь было все, что может понадобиться современному человеку. И все это было искусно спрятано от взора. Он набрал на пульте заказ: апельсиновый сок, сырое яйцо и тарелку тостов. Когда завтрак появился, он вылил яйцо в сок и обмакнул в эту смесь кусочек хрустящего поджаристого хлеба.

В динамике переговорного устройства послышался звонок. Он нажал кнопку:

— Да?

— Это Арт. — Голос Мак-Гиви был далеким и нереальным. — Мы начнем работу над составом вашей крови через час.

— Я буду.

— Послушайте утреннюю аудиогазету, — добавил доктор. — Эндрю Флексен занят повсеместным распространением слухов.

Когда аудиогазета была доставлена, Джоргова прекратил жевать ровно на тот промежуток времени, который потребовался, чтобы вставить ее в проигрыватель. «Потеряна звезда Шоу?» — драматически вопросила аудиогазета. В статье говорилось о том, что, по слухам, из Шоу похищен уже второй Исполнитель. Анаксемандр Кокли хранит все это в глубокой тайне. Было также отмечено, что на место Майка уже подготовлен другой Исполнитель. Юный, полуобученный мальчик. Примечание гласило, что Лиза Монваза не будет с ним выступать, вместо нее назначается еще более юная девочка. Очевидно, вещала газета, замена необходима из-за серьезной разницы в возрасте между Лизой и новым актером.

Он выключил газету, слегка поежившись. Он мог себе представить, что сделал бы Кокли, если бы поймал его. И он страшно боялся того, что Кокли может сделать с Лизой, если заподозрит, что она знала о побеге Майка.

Тревога за Лизу стала его второй натурой. Он тревожился за нее с детских лет, тревожился в юности, тревожился в годы работы в Шоу. Теперь он понял, что всегда любил ее. Он прослушал следующую статью в газете, его тревога только усилилась. А. Лайми, один из главных должностных лиц Шоу, был погребен минувшим вечером после краткой траурной церемонии…

— Что нам надо сделать, — сказал Мак-Гиви, — так это изменить несколько химических составляющих вашей крови, провести изменения в генах и в костном мозге, чтобы в вашем организме вырабатывалась кровь несколько иного состава, и для уверенности, что этот новый состав будет неизменным.

Майк примирился со всеми этими вещами. Хотя механизмы внушали ему страх, а слова доктора нервировали, он принял как должное необходимость подчиняться всему, что ему говорят. Его мысли сейчас были заняты другими вопросами.

— Почему Флексен поднял шум вокруг моего побега?

— Он борется против Шоу так долго, что не может не торжествовать по поводу успеха.

— Но разве не Кокли — владелец аудиогазет? Я думал, Шоу держит в кулаке всю страну.

— Кокли как-то попытался захватить все газеты, но в результате появилось множество маленьких подпольных изданий, которые досаждали ему сильнее, нежели гиганты. Он понял, что легче субсидировать семь главных агентств и позволить им понемногу срывать на нем зло, чем бороться с ними и давать тем самым повод для увеличения недовольных. Вы сами можете заметить, что в выпусках новостей Шоу представляется как пострадавшая сторона, обиженная неведомыми хулиганами. В том же духе выдержаны статьи и в газетах других стран.

— Но почему Флексен хочет причинить вред Шоу? Я по-прежнему остаюсь в неведении относительно причин этой Революции.

Мак-Гиви улыбнулся:

— Эндрю — эстет. Мы, Революционеры, все такие. Романтики. Шоу оскорбляет его чувства, мир, созданный Шоу, является для него оскорблением. Он протестует против него так же, как когда-то давно люди протестовали против телевидения.

— Но он не может победить. Никто не отказался от телевидения.

— Теперь у нас нет телевидения, — кратко изрек Мак-Гиви. Он ввел с помощью шприца в руку Майка какую-то розовую жидкость. Укол длился только секунду.

— Но телевидение сменилось Шоу — и Шоу оказалось еще хуже!

— Шоу может смениться чем-то другим, и это что-то, возможно, будет лучше.

Майк попытался поразмыслить над этим, но лекарство уже действовало, и он погрузился во мрак…

* * *

Было утро вторника.

Лизе пришло в голову, что если Майк смог убежать, то она тоже сможет. Если Майк сумел обвести вокруг пальца Кокли и его ищеек, то и она сумеет. Она сложила в маленькую сумку всю необходимую одежду, несколько сандвичей с синте-беконом, заказанные еще утром, и нож, который она стащила с обеденного стола. Он был из твердого пластика, но достаточно острым, им можно было убить.

Единственное большое окно ее комнаты выходило на живописный газон, окружавший «Башни Кокли». Сейчас оно было открыто, поскольку Лиза заявила, что ей нравится дышать свежим воздухом, а не тем искусственно охлажденным, искусственно ароматизированным и искусственно освеженным, который струился из забранного металлической решеткой отверстия в потолке. В апартаментах, расположенных под ее комнатой, был балкон; балконы предоставлялись не всем, и конечно же не тем, кто мог бы сбежать. Лиза решила, что вполне может спрыгнуть из окна на балкон. Оттуда она спустится по ветвям большой плакучей ивы — по крепким и толстым ветвям. А потом она затеряется в большом городе. И, может быть, найдет там Майка…

Она была уверена, что все будет просто.

На ней были трикотажные брюки, плотный и удобный черный свитер и темно-коричневая замшевая куртка. Повесив на плечо сумку со всем необходимым, она перекинула через подоконник открытого окна портьеру, по которой собиралась спуститься.

Клац!

Восемь толстых стальных прутьев выскочили из верхнего косяка оконной рамы и впечатались в подоконник, раскрошив цемент и подняв небольшие облачка пыли. Где-то снаружи, в коридоре, раздалось приглушенное «донг-донг-донг». Послышались шаги бегущих людей.

Неожиданно она подумала: что же ей теперь делать с сандвичами?

И заплакала.

* * *

Был полдень вторника.

— Все сообщения сделаны из общественных телефонов, — сказал маленький смуглый человек. Это был Говард Конни, детектив Шоу. Он нервно пощипывал бородку, украшавшую его подбородок, посматривая то на босса, то на свои сплетенные пальцы.

— Это мне абсолютно ни о чем не говорит, — хмыкнул Кокли. — А что там с убитыми охранниками в вертолете?

— Мы еще работаем над этим. Фары вертолета были разбиты выстрелами из вибропистолета стандартной модели, номер не установлен. Тело Фредрика не дало ключей к разгадке. Его «дело» было тщательно состряпано — достаточно ловко, чтобы провести компьютер. Когда машина была загружена поиском изъянов в его досье, она отключилась на целых четыре минуты. Возможно, нам следует в дальнейшем рассматривать за один раз только одного претендента на место, а не тысячи, проводя при этом максимальную проверку вместо минимальной. Охранники были сбиты насмерть аэромобилем. Он, должно быть, был с виброзащитой.

— Это сужает круг поисков, — сказал Кокли, наклоняясь вперед.

— Да, это его сужает. Тридцать шесть тысяч триста двенадцать. Именно столько виброзащищенных машин имеется в этой стране.

Кокли встал, перегнувшись через стол:

— Я хочу уменьшить этот список. Узнайте имена владельцев машин, используйте компьютер. Мне нужно, чтобы имена тех, кто был в отъезде, были удалены из этого списка. Вычеркните имена тех, чьи машины стояли в гаражах и ремонтировались или же находились на охраняемых стоянках.

— Хорошо, мистер Кокли. — Конни поднялся и пошел к двери. — Да, еще. Этот аэромобиль был черного цвета. На одном из тел мы нашли частицы черной краски.

— Значит, прежде чем вы начнете, вычеркните все машины другого цвета, — бросил Кокли, предвкушая близкое завершение расследования. — Я хочу, чтобы этот аэромобиль был найден в двадцать четыре часа!

* * *

Был вечер вторника.

Президент Роджер Нимрон просматривал стеллажи с информационными записями. Наконец он нашел что искал и уже собрался было вернуться в свое кресло, к проигрывателю, как взгляд его притянул медленный полет снежных хлопьев. Он подошел к окну. Газон Белого дома был покрыт известково-белым одеялом. Деревья склонили ветки под тяжестью снега — деревья разных пород со всего мира, прекраснейшие творения кисти величайшего художника — Природы. Зима много значила для него. Именно зимой жена родила ему дочь. Именно зимой умер предыдущий Президент, оставив ему этот кабинет.

Бесполезный кабинет; слишком древний кабинет.

Нимрон стоял, размышляя об истории президентства, сравнивая ее с настоящим положением дел, и дошел уже до Эйзенхауэра, когда что-то ударило в окно. Он отметил это и чуть-чуть удивился — эта штука летела над газоном, пробиваясь сквозь снежные хлопья, и была она размером с футбольный мяч. Но он не обратил на нее особого внимания — он был занят мыслями о прошлом и созерцанием белых узоров снега на черном фоне вечерней мглы. Штука ударила в окно — очень мягко, с шипящим звуком. Присоски на его ногах прилипли к стеклу. Она была похожа на огромного уродливого паука с раздутым брюшком. Из этого брюшка выдвинулся небольшой отросток, и паук стал прожигать отверстие в стекле.

Нимрон отскочил от окна. Сдавило горло, голос застрял где-то в глубине гортани, воздух не мог пройти через напряженные связки.

Механический паук проделал дыру в стекле и просунул внутрь одну ногу.

Вторую…

Он оказался внутри. Его голова сделала поворот и замерла, обнаружив Нимрона. Изо рта паука вылетела стрела. Она жужжала, устремляясь к цели. Президент вовремя вскинул кресло, прикрывшись им как щитом.

Паук выстрелил опять.

Стрела вновь вонзилась в кресло.

И наконец он смог закричать.

Дверь сорвалась с петель и упала внутрь, пропуская двух охранников из Секретной Службы.

Паук исчез в облаке дыма. Но за мгновение до их выстрелов он взорвался сам, уничтожив часть стены и убив одного из охранников, подбежавшего слишком близко.

Снег летел в комнату через пролом в обугленном бетоне…

* * *

Была ночь вторника.

Майк получил внутривенное вливание и лежал в постели, уже с новой кровью.

Лиза разделась в темноте и стояла у оконной решетки, глядя на снег, на город…

Роджер Нимрон был теперь в безопасности. Он и его семья находились на глубине трех миль под Аппалачами, в убежище, о котором Анаксемандр Кокли никогда не слышал.

Тут и там, в разных городах и поселках, были обнаружены тридцать девять Эмпатистов, они были отправлены в больницы, где выжили или умерли. По большей части умерли. Уже пятьдесят тысяч Эмпатистов в год. Но что такое пятьдесят тысяч из семисот миллионов?

А снег все падал. Этой зимой покров будет глубоким…

Глава 6

— Ну? — спросил Кокли. Говард Конни вертел в пальцах магнитную карточку с именами, фактами и выводами — вся информация была получена, просчитана и сведена воедино машиной.

— Виброзащитой оборудованы только девять тысяч двести два черных аэромобиля. Известно, что сто двенадцать из них находились в своих гаражах. Девяносто четыре оставлены на хранение владельцами, отбывшими в отпуск. Семь тысяч триста сорок один были слишком далеко, чтобы быть использованными в похищении. Тысяча двести сорок четыре находились на стоянках или были выставлены на продажу. Значит, остается выбрать нужный черный аэромобиль с виброзащитой из четырехсот одного.

— Я хочу, чтобы каждый из них был проверен, — сказал Кокли. — Ищите царапины на краске, зазубрины на лопастях аэросистемы там, где в них попали кости, засохшую кровь. Вы можете даже украсть некоторые из них, чтобы осмотреть достаточно тщательно.

— Мы располагаем агентурной сетью со спецполномочиями, охватывающей всю страну.

— Не используйте ее. Все должно совершаться в полной секретности, я не хочу, чтобы крыса удрала прежде, чем мы захлопнем ловушку.

— Хорошо, мистер Кокли. — Конни вышел, и Кокли остался один.

Он повернулся к настольному проигрывателю, включил его и взялся за изучение неразрешимых проблем. Слова машины гудели в его ушах. Президент исчез. И паук не убил его. Похоже, Нимрон забился в какую-то жалкую дыру, где даже детективы Шоу не могли его разыскать. Это приводило Кокли в ярость. Он пытался убить человека, но только заставил его спрятаться в укрытие.

Он выключил проигрыватель и нажал кнопку прямого контакта с главным компьютером.

— Последняя информация об исчезновении Нимрона? — сказал Кокли.

— Отсутствует, — ответил компьютер.

Кокли отключил связь и ударил кулаком по столу. ПРОКЛЯТИЕ! Роджер Нимрон был опасен. Он был романтиком, он собирал старые книги, которые не мог прочитать, и старые фильмы, которые не мог посмотреть из-за отсутствия проектора. Было ясно, что такой человек не годится в Президенты.

Но теперь Кокли усвоил урок. Больше не будет свободных выборов. Теперь в президентском кабинете будет сидеть человек Шоу. Человек, которого выберет он, Кокли. Может быть, это будет Говард Конни. Конни боится его. Кокли именно за это и ценил его — за покорность.

Он посмотрел на часы, встал и вышел, заперев за собой дверь. Его ожидали в хирургическом кабинете. Гениталии Лайми, сказали ему, выглядели прекрасно. Он надеялся, что это так. Он искренне надеялся, что это так…

* * *

В обиталище Эндрю Флексена был гараж. В гараже, подставляя бока потокам горячего воздуха из потолочного вентилятора, высыхал покрытый свежей быстросохнущей краской аэромобиль. Старая краска была смыта в канализацию вместе с кровью, костями и волосами. Старая аэросистема представляла собой блестящий образец искусства ремонтников. Машина стала лощеной, черной и невинной.

— Хорошо, — сказал Флексен.

— Я тоже так думаю, — гордо ответил главный механик. — Нипочем не узнать, что она была убийцей.

— Ликвидатором, — поправил Флексен, оскалив зубы. — Истребителем.

— Точно, — сказал механик, усмехнувшись.

— Сегодня ночью поставьте ее там, откуда мы сможем легко забрать ее в случае необходимости. Оба они улыбались. Машина блестела.

Глава 7

Теперь у него был новый узор сетчатки и новый состав крови. Мак-Гиви изменил даже запах его пота. Сам Майк до этого бы не додумался. После того как Мак-Гиви вкратце рассказал ему о Серебряных Псах, способных засечь человека в городской канализации по запаху, Майку стало ясно, что изменение запаха его тела было в высшей степени предусмотрительным.

На самом деле дни, проведенные в обществе Мак-Гиви, были для Майка днями перемен. Менялась не только его психика, менялось его мышление, его позиции и взгляды, мнения ломались, плавились, преобразовывались. Он впервые в жизни видел реальный мир. Не мир Шоу, не тот мир, в котором жили Исполнители Кокли, — мир охранников, полиции, мониторов и всеслышащих, вездесущих микрофонов. Нет, Настоящий Мир. Этот мир до дрожи страшил его. А Кокли медленно, но верно прибирал все это к рукам. И это не нравилось Майку.

Весь мир — Шоу, все люди в нем — Актеры…

Майк только однажды встречал Анаксемандра Кокли. Когда он только-только стал Исполнителем, он отказался участвовать в одной интимной сцене с Лизой, думая обо всех этих любопытных глазах и телах, разделяющих его ощущения. Его привели в кабинет босса. Он готовил большую речь, полную драматизма и достоинства. Но разговор был очень коротким. По большей части говорил Кокли. Едва Майк осмелился произнести несколько слов протеста, как Кокли выпрыгнул из-за стола, сбил его с ног и принялся избивать. Майк убежал. Но он знал, что Кокли позволил ему убежать. Этот человек был ужасно силен. Майк больше никогда не пытался повидать босса. Его не так испугала боль, как понимание: Кокли, избивая его, пиная, наслаждался. Наслаждался!

И Майку не нравилось, что такой человек стремится захватить власть надо всем миром. Ничто из того, что Флексен и его группа могли потребовать за освобождение Майка, не было бы чрезмерной платой.

— Ничто? — спросил Мак-Гиви.

— Ничто.

В поле зрения суетились механизмы, снабженные манипуляторами, захватами, мозгами и глазами.

— Ну что ж, это здравый подход к сотрудничеству, — сказал доктор, присаживаясь на край стола, уставленного лабораторными чашками под прозрачными пластиковыми колпаками. В чашках плавали образцы тканей. — Особенно потому, что я хотел бы уговорить вас согласиться на важную операцию.

Майк подался вперед, сжимая подлокотники кресла, насыщая воздух своим новым запахом. Его новые глаза сузились, новая кровь пульсировала в жилах.

— Какую операцию?

— Мы должны изменить ваше лицо.

Майк почувствовал, как сердце подпрыгнуло в груди. Его бросило в холод, потом в жар и снова в холод.

— Возьмите себя в руки. Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Никто не хочет потерять свое лицо. Это сильнейший удар по личности человека. А ваше желание сохранить свое лицо велико еще и потому, что вы были Исполнителем.

— Что нужно сделать с моим лицом? — отрывисто спросил Майк. Его переполнял неподвластный разуму страх — страх, что потом придет очередь и для души, что они удалят все, что когда-то было Джорговой, и превратят его во что-то чужое… в покрытый сладким кремом отравленный торт. Из глубины его существа поднимался протест против изменения. Он и сам не знал почему.

— С самого рождения вас учили — и во сне, и наяву — беречь лицо от травмы. Зритель не желает отождествлять себя с искалеченным Исполнителем. Вас учили, как вызывать эмоции у других Исполнителей, чтобы эти эмоции можно было передать людям, сидящим под аурой. Вас учили изображать отвращение, ненависть, любовь, жалость и многие, многие вещи при помощи лицевых мускулов. Все эти уроки впечатаны в ваш мозг, их не так-то легко вырвать.

— Но почему его нужно изменять? — Он подавлял в себе желание убежать.

— Иррациональность этого вопроса выдает ваш страх при вступлении на зыбкую почву. Ваше лицо необходимо изменить, если вы снова хотите выйти в мир. В мир семисот миллионов человек, ОБЛАДАВШИХ этим лицом.

Майк посмотрел на механизмы.

Множество пальцев, оканчивающихся ножами… они вонзятся в его лицо…

— Выйдите отсюда с вашим настоящим лицом — и вы тотчас вновь окажетесь в цирке Кокли. И не думаю, чтобы с вами там обошлись хорошо.

Лишенные выражения глаза механизмов смотрели на него, выжидая.

— И Кокли может счесть, что зрителям понравится небольшое садомазохистское развлечение. Как, например, выдергивание ногтей из пальцев ног. Вот только ногти будут ВАШИ.

— Не надо меня пугать, — сказал Майк, проглотив комок в горле. — Я могу выбрать свое новое лицо? Мак-Гиви улыбнулся:

— О да, конечно. Я сделаю вам любое лицо, какое вы пожелаете. Красивое, обычное или уродливое.

— Красивое, пожалуйста.

— Самовлюбленный вы человек.

Джоргова улыбнулся:

— А вы мясник.

— Все сделают механизмы, — сказал Мак-Гиви. — Здесь не будет места ошибкам, которые мог бы сделать человек. Вам не придется расстраиваться по поводу приплюснутого носа или слишком тонких губ.

— Тогда, быть может, перейдем к делу?

— Конечно.

И Мак-Гиви с головой погрузился в работу. Он схватил микрофон программирующего устройства и стал диктовать разнообразные инструкции. Майк подумал, что доктору было бы проще проделать всю операцию самому. Но машины не чихают, работая над линией подбородка…

— Ложитесь сюда, — сказал Мак-Гиви, указывая на койку, которая, очевидно, втягивалась в нишу в стене. Оттуда начиналось темное царство хирургических лезвий. — Разденьтесь.

— Раздеться для операции над лицом?

— Надо простерилизовать все. Кожу легче стерилизовать, чем одежду.

Следуя инструкции, Майк лег на койку. Ножек у койки не было.

— Ступни сомкнуты и находятся под прямым углом к телу, — сказал Мак-Гиви.

Майк напряг ступни, и в пятки вонзились иглы. На миг перед глазами ярко вспыхнули все цвета радуги, звуки стали одним тонким писком, запахи антисептиков приобрели невыносимую остроту.

А потом была тьма…

А потом был свет…

Он поднял руку, чтобы защитить глаза от яркого блеска, и пальцы его наткнулись на желеобразную повязку, покрывающую лицо. Память возвращалась к нему, шаг за шагом. Его лицо было изменено. Сперва его кровь, потом глаза, потом запах. А теперь и лицо. В панике он вскочил, озираясь.

Эта была та же самая комната, в которой он находился перед операцией. Мягкие кресла, психоделические цвета, бархатные портьеры — все было то же самое. Портьеры, как он знал, закрывали стены, а теперь и окно. Повернув голову влево, Майк увидел Мак-Гиви, который полулежал в кресле, закинув руки за голову.

— Доброе утро, — сказал доктор.

Майк попытался пошевелить губами и обнаружил, что они тоже покрыты желе. Он быстро нащупал свой нос, обнаружив, что в ноздри вставлены две трубочки, проведенные сквозь повязку для доступа воздуха в легкие.

— Я изменил ваши губы и заменил ваши прекрасные зубы на более крупные, которые больше подходят к вашему новому лицу. Повязки удалят завтра вечером. Вы спали два дня.

Чувствуя себя слабоумным идиотом, Майк показал на свои глаза и провел рукой над повязкой.

— Вы же ничего не увидите, — сказал Мак-Гиви. Майк настойчиво повторил движение.

— Ну хорошо, — сказал доктор, отходя к туалетному столику за зеркалом.

— Вы, я вижу, достойный потомок Нарцисса.

Майк взял из его рук зеркало в перламутровой оправе, руки дрожали, когда он поднес его к лицу. Он посмотрел в свои глаза. Теперь они были синими. А раньше — карими. Полупрозрачное желе скрадывало черты лица. Два черных отверстия трубочек, вставленных в ноздри. Черно-багровая прорезь там, где должен быть рот. Еще он мог различить неясные очертания бровей. И это все.

Он отдал зеркало обратно.

— Завтра, — сказал Мак-Гиви.

Майк кивнул. Завтра…

* * *

Ты часто грезишь обо мне, правда? Ты знаешь, что это так. Я Зомби. Они называли меня другим именем. Они называли меня Обществом. Это был неверный термин. Он был слишком понятным и слишком общим, и таким же является новое определение. Но разве имя Зомби не подходит мне? Я подразумеваю пустые глаза, рутину, раз и навсегда заданный образец. Подумай о пустых взглядах сквозь время. Вернись далеко, далеко назад. Вернись далеко назад к той девушке — все имена сейчас забыты, затеряны в тумане Времени, — которая была зарезана в некотором штате, именуемом Нью-Йорк, в некотором городе с таким же названием. Вот она. Видишь? Она лежит на пороге этого дома, пока он опускает и поднимает руку с ножом, опускает и поднимает, опускает и поднимает, словно карусельные лошадки качаются взад-вперед на хорошо смазанных осях. Однако здесь нет ничего похожего на ярмарочное веселье. Посмотри на сцену в том окне. Туда, за отогнутый угол розовой занавески. Там стоят люди, глядят, глазеют. Пустые, отрешенные взгляды. И посмотри украдкой, тайно, на все эти окна во всех этих домах и многоэтажных зданиях. Такие же люди с такими же глазами. Рыбьи взгляды. Ты когда-нибудь видел умирающую рыбу, лежащую на мели? Сперва она бьется, а потом просто лежит и смотрит в никуда пустыми глазами. Эти взгляды на этих лицах точно такие же, как у нее. И на всех этих лицах в подземке и в самолетах. Глаза этого человека, который сидит в башне с винтовкой на коленях и снова и снова облизывает губы. И глаза людей, которых он убил: пустота. А ты часто грезишь обо мне, не так ли? И, может быть, однажды ты хоть ненадолго задумался о времени, когда ты видел жизнь во всех этих глазах вокруг тебя. Ты ездил на одну из этих якобы всемирных выставок. Ты стоял в очереди три часа двадцать минут и десять секунд; и ты знаешь, что прошло именно столько времени, потому что тебе сказали об этом большие электронные часы с индикацией секунд, висящие вверху. И за все это время эти люди сказали только две сотни слов, в основном веля детям замолчать и прося жен и/или мужей постеречь место, пока они сходят в туалет или попить. И пустые взгляды. Потом, по прошествии стольких секунд, каждый проходил через двойные бронзовые двери, похожие на металлические губы, в тоннелеобразный зал. Один напирал на другого, образуя бутерброд из людей, все рассматривали экспонаты. И один экспонат зажигал на всех лицах свет. Ты помнишь его. Это был обучающий экран, демонстрирующий модель оплодотворения женского яйца мужским семенем. Там было полностью воспроизведено строение всех органов и частей, двигающихся в ритме древнего, сущего до Бога акта. Регулярно (каждые десять минут!) оплодотворялось дурацкое пластиковое яйцо. И все глаза загорались при виде непрерывной демонстрации машиной человеческих функций. И ты не думал, что в их глазах была похоть, правда? Ты был внезапно испуган тем, что это была зависть. Зависть к хромовому мужчине и пластиковой женщине. После этого они равнодушно проходили мимо других машин и компьютеров, и эхо механического любовного акта на миг зажигало что-то в темных уголках их мозгов. Ты часто грезишь обо мне, не так ли? Ты знаешь, что это так.

* * *

Он очнулся от наркоза, когда Мак-Гиди сказал:

— Повязка удалена, и все в порядке!

Майк посмотрел в протянутое зеркало и понял, что это на самом деле так. Его лоб, затененный массой черных, коротко подстриженных волос, был высоким, с чуть наметившимися морщинами. В синих глазах светился ум. У него был римский нос, а губы были как раз таких пропорций, чтобы гармонировать с носом, — не очень тонкие и не очень пухлые. Кожа была гладкой. Уши плотно прилегали к черепу. Это лицо было не просто красивым — такие называют чеканными.

— Мои поздравления! — сказал Майк.

— Не мне — механизмам.

Затем настало время хорошо питаться и крепко спать. А еще были занятия с механическим психиатром — для сглаживания травм, нанесенных изменением личности. Еда была вкусной, кровать была мягкой, беседы с механическим психиатром успокаивали. И Майк сохранил себя, все то, что было Майком Джорговой. Проходили дни, и в его жизнь входили новые вещи: книги, которые он учился читать, музыка, которая не давила на подсознание. И он все больше и больше проникался ненавистью к Анаксемандру Кокли. Он ненавидел его все сильнее и сильнее. Майк ненавидел Кокли за то, что тот исковеркал первые двадцать шесть лет его жизни.

И первые двадцать четыре года жизни Лизы…

Она всегда была с ним, куда бы он ни шел и что бы он ни делал. Ее образ всегда скрывался в глубине его сознания, готовый по его желанию занять центральное место в его мыслях. Она таилась, ждала, вдохновляла.

Он помнил, как впервые принес ей цветы, когда ей было двенадцать лет, а ему — четырнадцать. И о том, как они гадали на лепестках, и что предвещало это гадание.

Он помнил первый поцелуй…

И первое слияние в любви…

На четвертый день восстановительного отдыха Мак-Гиви вызвал Майка по интеркому к бассейну, на прибрежную площадку для увеселений. Он сказал, что они должны увидеть важный фрагмент Шоу. И велел поторопиться.

Бассейн и охватывающая его площадка для приема гостей были чудом инженерного гения и художественного вкуса. Бассейн был огромным мерцающим самоцветом в оправе из вулканического камня, привезенного черт знает откуда и пестревшего теми же цветами, которые росли в фонтане в гостиной, — зелеными и оранжевыми. Бассейн был не правильной формы, берега его причудливо изгибались, и оттого он казался больше, чем на самом деле. Нависавшая над водой площадка была огорожена черными железными перилами — кроме того места, откуда пловец мог прыгнуть с высоты в самую глубину бассейна. В отдалении от края площадки размещались укрытые звуконепроницаемыми конусами уютные уголки, где можно было посидеть и послушать музыку, не мешая остальным. Еще дальше стояли книжные шкафы — с настоящими книгами, изданными столетия назад. Это были редкости, доступные только богачам. Но здесь книги читали. И это было еще большей редкостью. Это вообще было неслыханно! И наконец, там стояли три аура-кресла Шоу. Они были нелегально, подпольно установлены Флексеном. Это служило двум целям: во-первых, местожительство доктора сохранялось в тайне, потому что эти кресла не устанавливались служащими Шоу; во-вторых, ауры не были оснащены стандартными подслушивающими устройствами, позволяющими Шоу проникать в любой дом, повсюду. Это было одностороннее окно в мир — какое было, быть может, только у Анаксемандра Кокли.

Мак-Гиви сидел в одном из кресел, аура была выключена.

— Что это?

— Они собираются продемонстрировать зрителям вашу поимку.

— Мою…

— He настоящую ВАШУ поимку. Они не могут позволить людям думать, что вы сбежали безнаказанно. Вы должны понести кару. Кроме того, это дает им шанс показать более эффектное зрелище, чем обычно. Никто не озаботится тем, больно ли вам, убежав, потому что вы обманули всех.

— Но кто…

— Смотрите и решайте сами. — Мак-Гиви погрузился в ауру. Она заиграла вокруг него всеми цветами, скрыв его. Секундой позже Майк сделал то же самое.

* * *

«Эмоции полицейских не особо чисты — ведь это не Исполнители с ясным мышлением, тренированными ид и эго. Они излучают что-то похожее на ненависть… И вы/он, Майк Джоргова, испытывает к ним ответную ненависть Слева от него/вас аллея. Справа от него/вас аллея. А впереди — открытое пространство, где сквозь ночной туман пробивается вой сирен Влево?

Вправо? Он/вы полон ненависти, бурлящей и кипящей Он/вы полон страха, горького и сладкого, до звона в голове и колотья в сердце. Темнота внутри и снаружи Видение Вод Забвения…

Он/вы сворачивает направо, двигаясь неожиданно быстро. Ноги поднимаются и опускаются, руки согнуты в локтях, он/вы пытается убежать от Судьбы. Но Судьба, в образе полицейских, возникает в конце аллеи.

Они высоки — и вооружены.

Он/вы поворачивается и видит полицейских и в другом конце аллеи. Полицейские с широкими, крупными лицами, несколько смутно видимыми. Его/ваше лицо тоже вырисовывается несколько смутно, потому что машины с трудом могут передать всю эту ненависть и страх.

Из оружия полицейского вырывается голубой луч.

Он поражает его/вас в ухо.

Его/ваше ухо разрывается, как рваный листик салата из древнего, засохшего винегрета. Из него струится кровь. Он/вы кричит в агонии, а пришедший с противоположной стороны луч отрывает его/ваше другое ухо. Но он/вы можете слышать мертвыми ушами странные звуки рокот таинственного океана, крики животных с рогами вместо глаз, вой холодного ветра. Справа стреляют в его/ваш нос, и он/вы падает на землю, булькая и извергая различные жидкости. Они прекращают это бульканье, выстрелив слева в его/ваш рот. Они наступают — размеренно и непреклонно. Он/вы пытается встать. Луч ударяет по его/вашим ногам, сжигая брюки и плоть. Кровь и куски мяса фонтаном летят из его/ ваших ног, устилая песок аллеи. Он/вы пытается кричать, но у него/вас нет рта. Он/вы плачет. Они выжигают его/ваши глаза. Но он/вы по-прежнему излучает — излучает ненависть и страх. Тогда они рвут на части его/ваш мозг, и…»

* * *

Майк отключил ауру, но остался сидеть в кресле. Его била дрожь.

Во рту был привкус рвоты. Ему было плохо. Это не был Исполнитель. Это был просто человек, боявшийся за свою жизнь. Любой в такой страшной ситуации излучал бы хорошо; однако у Исполнителя излучение было бы чище, отрицательные эмоции лежали бы на самой поверхности. Неужели зрители так глупы?

— Они никогда не наблюдали смерть ТРЕНИРОВАННОГО Исполнителя. Им не с чем сравнивать.

— Но это же очевидно! — запротестовал Майк. — Никакой глубины!

Мак-Гиви выпрямился в кресле.

— Ну ладно. Допустим, зрители знают. Допустим, они на самом деле знают, что это не Майк Джоргова был растерзан в темной аллее.

— Но они не должны терпеть такой обман!

— Почему бы и нет?

Майк не нашел, что ответить.

— Взгляните. — Мак-Гиви встал. — Они спокойно отнеслись к жестокому убийству. Для них в том, что произошло, не было настоящего ужаса — по крайней мере, не было достаточно ужаса, чтобы вызвать протест.

Майка опять затрясло.

— Если они получили уникальную программу, если они могли испытать Смерть, не умирая, если они могли ощутить чувства казнимого без всякого вреда для самих себя, какое им дело до того, передавал ли все это настоящий Майк Джоргова или же просто какой-то несчастный идиот, один из винтиков огромной машины? Винтик, который стал не нужен или у которого стерлась резьба.

— Им нравятся такие вещи?

— Еще как. Такие штуки получают самый высокий рейтинг.

— Мне хочется пить. Хочется «Прохладной Колы», — сказал Майк. — Реклама на подсознание?

— Да. Шоу продает в четыре раза больше продуктов после того, как их рекламируют в передачах вроде этой. Они возбуждают у зрителя желание, которое он удовлетворяет одним способом: покупая, покупая и покупая.

Майк присвистнул.

— В том, что произошло, есть одна хорошая сторона, — сказал Мак-Гиви.

— Хорошая?

— Да. Теперь вы официально мертвы. Вы можете выйти во внешний мир, не беспокоясь о том, что вас раскроют.

— Так я вернусь за Лизой?

— Вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы вернуться?

— Да.

— Вы, Исполнители, дружная компания. Сторм поступил так же.

— Сторм? Он тоже решил действовать в первых рядах?

— Да. Он взял себе другое имя: Фредрик.

— О Боже!

— Да-да. Вы продолжаете настаивать на том, чтобы отправиться за Лизой самому?

Он подумал о Томе Сторме-Фредрике, распростертом поперек сиденья аэромобиля, о теле, лишенном головы. А еще он подумал о Лизе и Кокли и принял решение:

— Я вернусь туда за ней.

Мак-Гиви вздохнул:

— Очень хорошо. Тогда вас доставят в тайное место для прохождения подготовки. Вас будут учить методам самозащиты, персональным приемам, хитростям и все такое. Вы познакомитесь с Нимми, лучшим из наших людей.

— Нимми? Кто это?

— Роджер Нимрон. Президент,

Часть II. УРОКИ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 1

Майк Джоргова смотрел в окно — на пустоши, уносящиеся назад. Много снега растаяло со времени его побега. Серые холмы талого снега лежали на уступах обрывов, куда их сбросила снегоуборочная техника. Всюду проступала жидкая коричневая грязь. Снег создавал трудности даже для аэромобилей, поскольку его поверхность не была достаточно прочной опорой для воздушной подушки. Машины двигались валко, начинали вилять, и часто такой полет заканчивался аварией. На многих новых автострадах пришлось даже смонтировать обогревающие установки, которые растапливали снег, стоило ему только лечь на дорожное полотно. Со временем надобность в снегоуборочной технике отпадет.

А вокруг были пустоши…

А вот небо было ясным, ярко-голубым, и этот контраст не давал Майку окончательно провалиться в эмоциональную трясину, с самого утра образовавшуюся на задворках его сознания. Это было болото сомнений. Вот и опять он не знает, куда, зачем или хотя бы с какой целью его везут. «Дополнительное обучение» — слишком расплывчатая фраза. Он чувствовал, что над ним снова смыкается серая пелена отчужденности. В дальних уголках его сознания горело пламя, светившее сквозь тучи, и имя этому пламени было — Лиза. Может быть, только это и не давало ему свернуть с пути. Но он не мог быть полностью уверен даже в этом. Для него это пламя было символом любви, и все же Майк не мог быть уверен, что любит ее. Он никогда не знал другой женщины. Его готовили к тому, чтобы он любил Лизу. И именно это вселяло в него неуверенность. Он хотел уничтожить Шоу. Он ненавидел Кокли и все, что олицетворял собою этот человек. Но он боялся, что однажды увидит Лизу и поймет, что пламя любви было поддельным, искусственным. Его единственная цель может оказаться ничем, пустышкой. Это опасение погружало душу Майка в черный омут страха.

Сугробы, похожие на гусиный пух, громоздились от горизонта до горизонта.

Майк отогнал мрачные мысли и попробовал сосредоточиться на загадках, которые пока не смог разгадать. Он по-прежнему не знал местонахождение жилища Мак-Гиви. Его дом, несомненно, находился под водой, потому что, когда они покидали его, Майк чувствовал давление, слышал гудение винтов и ощутил толчок, когда аэромобиль вынырнул из воды. Глаза его были завязаны. Когда через полчаса их развязали, он увидел только хлопья снега и грязь в кюветах. А теперь он ехал в какое-то столь же таинственное место, где скрывался Президент Соединенных Штатов. Мак-Гиви объяснил, что люди Кокли пытались убить Роджера Нимрона, и это заставило Президента скрыться, объявив широкой публике, что он уходит в небольшой рабочий отпуск. Никто не задавал вопросов по поводу этого заявления. Его и заметили-то немногие. Лишь около четверти населения страны знали Президента по имени, как показал последний список избирателей. Люди в массе своей почти не интересовались политическими деятелями.

— Завяжите-ка вы себе глаза сами, мистер Джорюва, — сказал водитель, протягивая Майку белую повязку.

— Опять?

— Это место держится в секрете.

— Но мне можно доверять.

— Пока вы не пройдете Зондирование, простите за прямоту, мы не можем быть в этом уверены.

— Зондирование?

— Со временем вы все узнаете.

Майку не понравилось то, как это прозвучало, но он завязал глаза, застегнул магнитную «липучку» и покорно сидел, пока аэромобиль погружался куда-то, двигаясь навстречу Роджеру Нимрону и «дополнительной подготовке». Через полчаса машина остановилась. Водитель произнес в переговорное устройство какую-то бессмысленную фразу. Одну лишь секунду все было тихо, потом раздался оглушительный грохот. Теперь шум аэросистемы отдавался эхом, мягкое урчание отражалось от близких стен. Потом снова раздался грохот, на сей раз сзади.

— Можете снять повязку, — сказал водитель, вы ходя из машины.

Майк повиновался и увидел, что находится в пещере. Пол пещеры был бетонным, а у механических летучих мышей вместо крыльев оказались колеса. Черные призраки, несущие на себе людей, скользили между металлическими лесами от одного стеллажа с инструментами к другому. Майк вышел из машины и огляделся. Размеры помещения были потрясающими. По площади оно равнялось шести футбольным полям вместе взятым. У дальней стены были припаркованы дюжины две аэромобилей. Четыре реактивных флайтера, два самолета-разведчика, два самолета и танк стояли слева. Справа вырисовывались непонятные зачехленные механизмы, похожие на ракетные установки.

— Туда, — сказал водитель, провожая его к серой двери лифта, встроенного в скалу.

Металлические летучие мыши суетились вокруг. Их всадники соскочили наземь и теперь снимали показания циферблатов, измерительных приборов, диаграмм. Все приборы непрерывно трещали, сообщая температуру, давление и миллион прочих подобных вещей. Тысячи призраков витали под потолком. Их шепот струился вниз, неясный и нереальный.

Двери лифта открылись, словно рот гигантского левиафана. Майк вошел в него.

— Вверх? — спросил он у водителя.

— Вниз, — ответил тот.

— На какой мы глубине?

— Засекречено.

— Где мы?

— Засекречено…

Страх отчужденности вновь закрался в сердце, но пламя не угасало.

Двери с гудением раздвинулись, когда лифт доехал до конца.

Там было два охранника.

Один из них направил на Майка пистолет и выстрелил ему в живот…

* * *

«Это на самом деле любовь?» — спросила она у него. «Да», — ответил он. «Я имею в виду — НАСТОЯЩАЯ любовь?» — вновь спросила она. «Да, настоящая, глупышка». И он поцеловал ее. «Но что такое любовь?» — спросила она. Она пыталась изобразить невинное любопытство, но в ее голосе слышалась страсть. Она была новичком-Исполнителем и постоянно боялась допустить промах. Она всегда была начеку, чтобы не передавать аудитории некоторые свои личные эмоции — например, боязнь провала. Она излучила еще одну волну любопытства. «Что такое любовь?» — повторила она свой вопрос. «Любовь, дорогая моя, это луна, полная и яркая». «И это все?» — удивилась она. «Нет. Любовь — это лилии. Любовь — это розы. Любовь — это сомкнутые руки и губы, слившиеся в поцелуе. Любовь — это напиток, который пьют вдвоем. Любовь — это чувства, тоска, сладость и свет». «Это правда? — спросила она, приоткрыв полные алые губы. — Все это — любовь?» — спросила она, чувствуя, что во всем этом не так уж много от истины. Но аудитория думала, что все названное составляет сущность любви. «И конечно, — сказал он, — это тоже любовь». Он потянулся к ней… Она исчезла… Черно-серый фантом. Выпадение. Техники забегали туда-сюда, но она вернулась прежде, чем они смогли что-либо отследить. На ее лице запечатлелся страх, хотя она не могла бы сказать, что ее испугало. Она ничего не могла вспомнить из этих десяти потерянных секунд. Только невнятный шум. Странные голоса, странный гул, жуткие крики. «И это тоже любовь, — сказал он, решив продолжить с того места, на котором они прервались:

— Любовь — это…»

* * *

Майк неожиданно пришел в сознание. Он был жив. Широко распахнутыми глазами он обвел комнату. В ней находились двое. Один, стройный темноволосый мужчина с быстрыми движениями, был одет в серую лабораторную накидку. На другом, коренастом и мускулистом, был черный спортивный костюм и черные кроссовки. Лицо его, от левого уха до уголка губ, пересекал шрам.

— Вы прошли, — сказал стройный мужчина.

— Что прошел? — спросил Майк. — Воскрешение? — Он удивился, что способен внятно выговаривать слова. Язык казался распухшим.

— Зондирование. Вы не замышляете ничего против Революции.

— Я говорил им об этом. Я….

* * *

— Мы должны были удостовериться.

Майк посмотрел на свой живот.

— В меня стреляли, — сказал он, отыскивая взглядом рану.

— Усыпляющей капсулой. Не более. Предосторожность охраны.

Майк сел в кресле, в котором до этого полулежал.

— А кто вы двое?

— Это Пьер Фидель. Пьер будет обучать вас великолепному искусству самозащиты. Он сделает из вас грозного бойца.

Пьер поклонился. Это, конечно, был тот, что со шрамом.

— А вы? — спросил Майк.

— Я Роджер Нимрон. Ваше обучение будет распределяться между физической подготовкой у Пьера и теоретическими уроками со мной. Каждое утро вы будете проводить в спортивном комплексе, день — в моем кабинете и вечер — опять в спортзале. Добро пожаловать в армию.

Майк сделал над собой усилие и встал, хотя колени его подгибались.

— Вы можете сказать мне, где я нахожусь? Нимрон улыбнулся:

— На три мили ниже поверхности земли, под Аппалачами, на территории, которая до размежевания и смены названия именовалась округом Пенсильвания. Это бомбоубежище. Оно было построено в последние годы «холодной войны», когда опасность ядерного уничтожения была наивысшей. В первые же дни моего пребывания на президентском посту я уничтожил все упоминания о нем, стер все записи в компьютере Вашингтона и в других компьютерах, на которые в будущем могло выйти правительство. Затем я стал финансировать Флексена из Федерального фонда, чтобы он переоборудовал это убежище, привел его в рабочее состояние. Это последний оплот Президента в борьбе против Кокли. Это место, откуда начнется Революция Средств Массовой Информации.

— Революция Средств…

— Я объясню это позже. Ваши занятия у Пьера начинаются прямо сейчас. Он покажет вам спорткомплекс.

Они пожали друг другу руки, и Пьер вывел Майка из комнаты. Майк был поражен мыслью о том, что не знает, какую выгоду Флексен или любой другой получит от Революции. Или ими двигала обыкновенная жажда крови, такая же, какую испытывал Кокли, желающий разорвать своих противников на мелкие кусочки? Майк мысленно сделал пометку: «Спросить об этом у Нимрона на первом же теоретическом занятии». Он должен знать ответ.

— Здесь спортивный зал, — сказал Пьер, когда желтая дверь поднялась перед ними, уходя в каменный потолок. За дверью была комната тридцать футов на тридцать, уставленная тренажерами и устланная матами. — Бассейн вон за теми дверями.

— Слишком уж роскошное бомбоубежище, — не подумав, брякнул Майк.

— Для Президента — не слишком, — скрипучим голосом ответил Пьер. Пока что Майк знал о Нимроне, Флексене и компании очень немного, но одно он усвоил четко — они уважали прошлое. Славное прошлое президентства миновало, но здесь оно сохранялось и почиталось.

— Ну конечно, — согласился он.

* * *

— Сюда, — сказал Пьер, выходя на середину устланного матами пространства. Этот человек весь состоял из мускулов. Его руки напряглись и покрылись буграми мышц, когда он взмахнул ими. Одновременно Пьер подпрыгнул. Его спина напряглась, как у дикого кота, преследующего добычу. — Что вы знаете о самозащите?

— Боюсь, что очень мало. В Шоу у меня всегда были телохранители.

— Естественно. Но здесь их нет. Вы должны учиться быстро. Графики Революции постоянно пересматриваются и уточняются. Кокли наращивает силы быстрее, чем мы предполагали. Например, мы не рассчитывали, что он попытается убить Нимми так скоро.

Майк кивнул.

— Вы должны усвоить все, чему я могу вас научить. Вы должны много работать и быстро учиться. — Пьер протянул ладонь для рукопожатия. Майк взял ее и неожиданно почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, а сам он перелетает через голову коренастого тренера. Затем он полетел — как птица. И упал — как камень, почувствовав боль во всем теле. — Первый урок, — сказал Пьер, — не верьте никому, никогда и нигде.

Так Майк начал овладевать японским искусством уличной драки. Он понял, что тут будет чему поучиться. И что придется много поработать.

Через четыре часа тренировка закончилась. Его накормили изысканной пищей, которая показалась ему жидкой кашей, потому что он чувствовал во рту только один вкус — вкус собственной крови. Его отвели в комнату — помещение кубической формы — и уложили в постель. Майка по-прежнему беспокоили пробелы в его знаниях о Флексене и остальных. Он тревожился за Лизу. Но ничто из этого не могло помешать ему уснуть. Простыни приняли его тело, шурша. Этот шелест еще не успел смолкнуть, как Майк уже спал.

Глава 2

Опустите в молочный коктейль соломинку и выдуйте пузырь. Жидкость вздуется полусферой, воздух стремится выйти из толщи наружу. Затем пузырь с бульканьем лопается, и на поверхности тягучего напитка не остается даже волн. То же получается, когда газовая пуля попадает в цель. За тем исключением, что воронка от взрыва не исчезает. Выстрел произведен по металлической плите толщиной в семь дюймов; металл вздувается пузырем, пузырь увеличивается и увеличивается, его металлическая оболочка становится тоньше и тоньше. Затем он лопается и выворачивается наружу зазубренными краями. В отличие от молочного коктейля металл после взрыва не смыкается.

— Весьма убийственное оружие, — сказал Пьер, передавая пистолет Майку, чтобы тот мог рассмотреть его.

— Я вижу.

Пистолет был так мал, что его можно было спрятать в кулаке. Он был тускло-черного цвета, с коротким стволом и утолщенной рукоятью.

— В рукояти помещаются пятьдесят газовых патронов, — продолжал Пьер. — Когда вы нажимаете спусковой крючок, из ствола с огромной скоростью и под огромным давлением вылетает один шарик. Если вы хорошо прицелились, он поразит цель, как и металлическая пуля. Но у него есть существенное отличие. Нагревание от трения заставляет его расширяться, переходя из сжатого, жидкого состояния в газообразное Расширение происходит по всем направлениям. Результат попадания такой пули в человеческое тело ужасен и отвратителен на вид, но неизменно эффективен.

Майк мог представить себе внешний вид жертвы. Он с трудом изгнал из сознания видение развороченных, разорванных на куски тел.

— А это, — Пьер отошел к столу с оружием, положил газовый пистолет и взял тонкий кусочек металла трех дюймов в длину, — миниатюрный метательный нож.

— Зачем обращаться к такому примитивному оружию, имея газовый пистолет?

— Газовый пистолет производит некоторый шум. Очень негромкий, и тем не менее. — Пьер поднял тонкое лезвие, повернув его так, что свет заиграл на голубоватой стали, стекая вдоль клинка к острию. — Это оружие бесшумно. Возможно, вы окажетесь в ситуации, когда вам нужно будет убивать без шума, но враг будет слишком далеко, чтобы достать его руками. Вот тогда-то и понадобится нож. Обратите внимание, у него два лезвия Такая конструкция выбрана не случайно. Вы берете нож за середину и крепко держите его большим и указательным пальцами. Бросая, вы движением кисти придаете ему вращательное движение. При этом шансы убить врага возрастают до ста процентов.

— Но длина каждого лезвия только один дюйм! — запротестовал Майк.

— Все зависит от того, куда целиться. Цельтесь в глаз или в затылок. Вообще в голову. Нож войдет в мозг.

— И он пробьет череп? — Майк чувствовал себя так, словно он — нормальный человек в сумасшедшем доме. Он не сомневался, что нож может пробить череп.

— Смотрите, — сказал Пьер. Он вновь повернулся к стальной плите и сделал неуловимо быстрое движение рукой. Раздался звон, потом наступила тишина. Одно из лезвий полностью вошло в сталь. — Этот нож пройдет сквозь кости черепа. И не только лезвие — он войдет туда полностью. Он очень остро заточен.

Это, пожалуй, слабо сказано.

— Какое-то преобразование молекул режущей кромки. Я не разбираюсь в технических подробностях. Достаточно испытать его в действии.

Майк вздрогнул:

— Надеюсь, что испытывать придется не на себе.

Пьер хрипло и громко рассмеялся:

— Все это вы будете изучать позже. Сперва вы должны узнать, как защитить себя с помощью рук, ног и головы. Вы должны стать совершенной боевой машиной в облике человека, прежде чем обратитесь к иным средствам. Всегда может случиться, что вы потеряете оружие или у вас его отнимут. Ваше тело нельзя отнять никаким способом — разве что убив вас. Ваше тело — ваше последнее оружие, и первое, что вы должны изучить, это как полностью использовать его возможности. Дзюдо, над которым мы работали вчера, только подготовительная стадия. Но вы должны изучить его вдоль и поперек, прежде чем мы перейдем к более углубленным методам.

— Обучение у вас, Пьер, начинает доставлять мне удовольствие, — сказал Майк, протягивая руку.

Пьер протянул в ответ свою. Секундой позже Пьер взлетел в воздух, упал на мат и перекатился в сидячую позицию.

— Вы быстро учитесь, Майк Джоргова, — сказал он усмехаясь.

— Я стараюсь.

Пьер встал и шагнул к нему:

— Я убежден, что вы усвоите еще немало полезных вещей, если будете с таким же рвением учиться лучшему из того, что я могу вам передать. — Он схватил стул, стоящий у одного из столиков, и замахнулся им. Майк пригнулся, ушел от удара, выпрямился и схватил стул за другую ножку. Они дергали стул туда-сюда, стараясь вырвать его друг у друга. Потом Майк почувствовал, что стул выскальзывает из рук. Он не смог удержать его, Пьер перехватил стул и ударил, в последнюю секунду умерив силу так, что не лишил Майка сознания, а только сбил с ног.

— Никогда, — поучающе сказал Пьер, помогая Майку подняться с матов, — не пытайтесь преодолеть силой мускулов человека, который сильнее вас. В этом случае надо действовать хитростью. Уклоняйтесь от прямой схватки до тех пор, пока он сам не откроется для удара. Открыться он может по-разному, в любой момент борьбы. Но рано или поздно ваш противник в какой-то миг окажется незащищенным. Уворачивайтесь и ждите этого момента.

Майк схватил стул и бросил его в Пьера, который поймал и удержал сей несчастный предмет меблировки. Плечо Майка горело, как в огне, но он все-таки начал очередной раунд схватки. Потом неожиданно отскочил к столику, схватил другой стул и, когда Пьер сделал неудачный шаг, ударил его, заставив потерять равновесие. Удар сбил тренера с ног. Должно быть, Пьеру тоже было больно. Но все-таки он засмеялся.

— Это какая-то новая школа, — сказал он. — Школа Боя Грузчиков.

— Не слишком хорошая шутка.

— И не особенно хороший способ борьбы. Предположим, здесь не было бы второго стула, что тогда?

— Но он здесь был. Вы сами говорили, что обстановка может быть разной. Я просто применил хитрость.

— Что ж, продолжаем оттачивать ловкость. У нас еще два часа до ленча.

Майк улыбнулся и встал на носки, пригнувшись, готовый уклониться от любой атаки француза. Ему нравился Пьер. Пьер давал ему то, о чем он никогда не задумывался, но в чем остро нуждался: уверенность в себе. Вчера тренер несколько раз слегка поддался Майку. Майк был уверен, что это было сделано нарочно, для поддержания его самолюбия. И эта цель была достигнута. Точно так же ребенок знает, что не может победить в игре своего отца — и в то же время искренне радуется своему выигрышу. Шоу убивало его уверенность в себе, доверие к собственной личности. Но теперь это позади. И вместе с тем в душе Майка росли теплые чувства к Флексену и остальным. Эти люди больше не были для него зловещими чужаками. Майк мог позволить им наносить удары — как наносил удары Пьер. Но он больше никогда не позволит, чтобы его лупил Кокли. Никогда.

* * *

— Я хочу, чтобы вы отыскали его! — кричал Кокли на Говарда Конни.

— Но, сэр…

— И дураку ясно, что Роджер Нимрон возглавляет всю эту шайку! Я хочу, чтобы его нашли! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН БЫЛ УБИТ!

— Проклятие, но мы не можем напасть на след! — Говард Конни сорвался на крик и немедленно пожалел об этом. Он испугался.

Кокли целую минуту пристально смотрел на Конни, и в черных глазах его клубился мрак. Потом раздался лязг. Шеф протянул руки к лицу Конни. Из-под ногтя каждого пальца высунулось тончайше отточенное лезвие. Кокли повернул руки ладонями вверх, играя бликами света на ужасных стилетах.

Проходили секунды. Никто не произнес ни слова.

Наконец Кокли сказал:

— Конни, вы подошли к опасной черте. К той черте, за которой будете изрезаны на мелкие кусочки.

— Я…

— Молчать!

Конни чувствовал, что колени его дрожат. Он рухнул в ближайшее кресло. Он не хотел умирать. Он хотел убежать, но понимал, что не сможет этого сделать.

— Вы не нашли черный лимузин, Конни. Это ошибка номер один. Паук не смог убить Президента, как вы планировали. Это вторая ошибка. А теперь вы говорите, что не можете отыскать Нимрона. Я готов поверить, что я этого не слышал; я готов поверить, что сегодня вас здесь не было. Я собираюсь вызвать вас через сорок восемь часов и задать все тот же вопрос: «Где Роджер Нимрон?» И будет лучше, если вы ответите. Три ошибки в таком деле, Конни, — это фатально.

Конни понял, что пока его отпускают. Он поднялся и выбежал вон. Входя в свой офис, он все еще дрожал. Атмосфера небольшого рабочего отдела была пропитана духом деятельности, агенты и посыльные входили и выходили, со стола на стол перекидывались сводки. Конни остановился у стола Миранды Мине. Он был слишком напуган, чтобы обращать внимание на соски ее грудей, темнеющие под полупрозрачной блузкой с желтыми жирафами на бежевом фоне.

— Вызовите ко мне начальника отдела Исследований, — сказал он. — Вызовите Мелоуна.

Миранда Мине нажала кнопку связи с офисом Мелоуна и передала срочный вызов. Отключив связь, она обернулась и увидела спину шефа, исчезающую за дверью личного кабинета. «Он, должно быть, ничего не видит! — подумала она.

— Я-то надеялась заполучить его, когда надевала блузку, а он даже не заметил». Миранда вернулась к работе, думая о том, что ей стоит перейти работать к кому-нибудь из начальников помоложе — к тому, кто способен воспринимать очевидное…

Оказавшись в своем кабинете, Конни рухнул в кресло и извлек из ящика стола успокаивающие таблетки (две упаковки) и стакан вина. Они щелкнули о поднос — таблетки в пластиковых упаковках и вино в запечатанном пластиковом стаканчике. Он выпил все таблетки, хотя и знал, что это плохо на нем скажется, и запил их вином. Вино было с привкусом пластика, но для него это не имело значения.

Дверь открылась, и вошел Мелоун. Это, был высокий стройный человек, чуть моложе тридцати, один из представителей «новой крови», которую Кокли влил в Шоу. Несомненно, что немало старой крови пролилось на пол в его кабинете. Конни подумал о лезвиях, торчащих из-под ногтей, и содрогнулся.

— Вы хотели меня видеть? — осведомился Мелоун.

«Вот ведь самонадеянный сопляк!» — подумал Конни. Но Мелоун был хорошим исследователем. И в один прекрасный день он мог занять достаточно высокий пост в Планово-исполнительном отделе. В отделе Конни. И сейчас он вполне мог поработать на Конни.

— Кокли хочет, чтобы по делу Нимрона было произведено полное расследование, — сказал он, подпустив в свои слова яду.

— Но мы делаем все возможное!

* * *

— Получается, что нет. Я хочу, чтобы вы начали работать в новом направлении. В прошлом у Президентов было множество укрытий: в Кэмп-Дэвиде, в Вирджинии, да мало ли где еще. Заберитесь в прошлое так далеко, как сможете, и вскройте все объекты, какие найдете. При необходимости используйте печатные материалы.

— Но это же незаконно!

— На самом деле это не является незаконным, и в особенности — для Шоу. Для Шоу вообще не существует ничего незаконного. Просто нужно отыскать возможное местопребывание Нимрона. Я хочу, чтобы вы это сделали, и даю вам на это двенадцать часов.

— Двенадцать…

— Заткнитесь и выполняйте приказ! — прикрикнул Конни.

— Да, сэр, хорошо, мистер Конни, — твердил Мелоун, пятясь к двери и кланяясь с притворным почтением.

«Будь он проклят! — подумал Конни. — Будь он проклят во имя ада! Но только после того, как получит нужную информацию. Только потом».

* * *

Было около часа дня, когда Майк закончил ленч. Пьер продолжал есть.

— И куда только все это помещается?

— Эта пища богата энергией и белками. Она выстраивает и укрепляет мускулы. Я не ем деликатесы.

Посмотрев на сырую рыбу, мясо и овощи, Майк не смог не согласиться. Он признал, что сам склонен питаться деликатесами, а вот употреблять сырое мясо в пищу — увольте! Вне всякого сомнения.

— Сейчас я должен идти к Нимрону, — сказал он.

— Счастливо.

Майк кивнул и пошел прочь, петляя по узким проходам между нагроможденными в беспорядке рабочими столами. Столов этих было явно больше, чем полагалось в таком помещении. Майк удивился, прикинув количество людей, занятых работой над этим маленьким проектом по переустройству мира. Их было около трех тысяч. По сравнению с Шоу это была очень маленькая армия, но она располагала мощным оружием, древним и современным, и занимала выгодные позиции. Таким образом, Революция представляла собой грозную силу. И все-таки он не думал, что этой силы будет достаточно.

Он вышел в холл и поднялся на лифте на тот этаж, где находился кабинет Нимми. Найдя нужную дверь, Майк выждал минуту, потом нажал кнопку звонка. На него уставился глаз камеры. Секундой позже дверь отворилась.

Майк вошел, и дверь с мягким щелчком закрылась за ним, Он оказался в маленькой приемной с зеркальными стенами. Пол был застлан ковром золотистого цвета. Одно зеркало уходило в потолок, открывая проход в следующее помещение. Майк шагнул в этот проход, слегка задохнувшись от удивления. Комната была убрана в средневековом стиле. Этот стиль умер задолго до рождения Майка. Последние сто лет традиционный модерн (Майк считал, что в этом словосочетании содержится странное противоречие) был единственным стилем одежды, отделки помещений, любых мелочей — всеобщим стилем. Здесь же все восхитительно контрастировало с духом времени. Потолок был сводчатый, выполненный из чего-то очень похожего на настоящие деревянные балки. За ними, в густой тени, просматривались бомбозащитные конструкции из стали и бетона, но все вокруг было словно взято из древнего замка и перенесено сюда, в недра гор. Пол был мраморный. Белые и красные узоры сплетались на нем, тут и там поблескивали золотые пятна, и все вместе смотрелось чудесно. Стены были декорированы ореховыми панелями, и их темный монолит нарушал лишь зев огромного камина, где потрескивали поленья, пылали угли, вился дымок. Напротив камина стоял стол, за столом сидел темноволосый человек. Это был Роджер Нимрон. Казалось, его глаза видят не только то, что находится в пределах трех измерений. Они прожигали Майка насквозь, измеряли его качества. Наконец в них появилась улыбка.

— Добро пожаловать в святая святых, Майк. — Нимрон встал и вышел из-за стола.

В первый момент Майк не решился протянуть ему руку. Но потом вспомнил, что находится не в спортзале и что перед ним не Пьер.

— Мистер Президент…

— Зовите меня Роджер, а я буду звать вас Майк, ладно? В этом кабинете формальности отменены много лет назад.

— Спасибо… Роджер.

— Знаете, вы ужасно церемонны. Мы должны отучить вас от этого. Какой смысл крахмалить спортивный костюм? В сущности, никто из нас здесь не представляет собой существенно более высокой ценности, чем кто-либо другой. Допустим, некоторые люди более ценны или более важны, чем остальные, но в общем все мы здесь равны. Кроме того, вы — очень ценная личность. Вы равны всем здесь и более важны, чем многие.

— Да, но не так-то легко помнить все это, разговаривая с Президентом.

— Вот видите! Вы не так уж поражены этим, как считаете сами. Иначе вы не стали бы мне возражать.

Майк оглядел комнату, его взгляд задержался на причудливых золотых канделябрах. Он осматривал массивную отделку из натурального дерева. Эти детали и их великолепие прямо-таки бросались в глаза.

— Да, — сказал Нимрон, проследив мысль Майка, — это все выводит вас из равновесия. Очаровательная комната, не правда ли? Здесь еще три такие и так же щедро украшенные. Человек, который заказал все это, а он уже давно умер, наверняка обладал большим самомнением. Потратить громадные деньги на всю эту роскошь, которой он будет пользоваться, когда весь остальной мир превратится в пепел. В свете того времени это выглядит почти анахронизмом.

— А это настоящее дерево?

— И настоящее золото. Обратите внимание на камин. Во время ядерной войны невозможно пользоваться камином, потому что через дымоход в убежище будет проникать радиация, если только не выстроить его со множеством изгибов. А изгибы будут препятствовать выходу дыма. Но они решили эту проблему при помощи гениальной системы водяных фильтров, которая улавливает дым, уходящий в этот псевдодымоход. Это само по себе стоило небольшого состояния. Миллионы могли умирать, в то время как считанные единицы наслаждались бы роскошью.

— Поразительно!

— И ужасно. И вот теперь здесь находимся мы, и мы надеемся вернуть старый мир со старыми формами демократического правления, а эта обстановка напоминает нам, что несправедливость существовала и тогда, так же как она существует сейчас. Иногда я удивляюсь…

Майк проглотил слюну, скопившуюся во рту, и вновь направил мысли на практические вопросы:

— Что именно вы собираетесь предпринять? И что получает от всего этого Эндрю Флексен? Что связывает его с вами?

— На первый раз вопросов достаточно, — сказал, улыбаясь, Нимрон. — Придвиньте вон то кресло к этому, и я смогу ответить вам на некоторые из них.

Майк подтащил мягкое кресло ручной работы к другому, точно такому же. Он думал об улыбке, появившейся на лице Нимрона. Это было самое большое различие между миром Шоу и миром Революционеров. Здесь люди улыбались. Это различие ему нравилось.

— Эндрю Флексен прежде всего состоятельный человек, и это состояние независимо. Его предок изобрел и построил первые аэромобили. Флексены накопили столько денег, что, когда Шоу в конце концов вобрало в себя их компанию наряду с другими, это не причинило им большого ущерба.

Майк поднял брови, удивленный. Его забавляла мысль, что Флексен мог работать на Революцию за деньги — это была единственная причина, которую Майк мог бы понять. Но теперь в этой причине зияли прорехи. Большие прорехи.

— Эндрю — романтик, — продолжал Нимрон. — Он избрал для себя ностальгический девиз, что-то вроде: «Вернемся в старый мир». Он коллекционирует книги и старые фильмы. Он даже довольно хорошо умеет читать и писать, еще с детских лет.

— Но богатые люди были первыми, кто предал забвению эти искусства!

— Не все. Большинство отказались от умения читать и писать потому, что владеющие этими талантами попадали в число подозрительных. Любой, кто тратит так много времени на изучение этих искусств, бесполезных в мире, где машины умеют говорить, а все искусство сводится к Шоу, просто не может не быть реакционером. Так считает Кокли. Эндрю никогда не обнаруживал своего умения читать или писать. Для идентификации он использовал звуковой код, для всего прочего — карточки магнитозаписи. Но именно он научил меня. Он знал моего отца, который тоже был неисправимым романтиком. Эндрю учил нас обоих. Я знаю грамоту с четырнадцати лет, но это известно очень немногим. Это секрет для всех, кроме людей, обитающих в этом убежище, и нескольких тайных агентов вовне. И несмотря на это, Кокли пытался убить меня.

— Кокли быстрее и быстрее движется вперед, — сказал Майк, чтобы показать, что и он кое-что понимает.

— Мы тоже должны пошевеливаться. Он еще ни в чем не заподозрил Эндрю. И я сомневаюсь, что большинство вовлеченных в наше дело людей находится под подозрением. Мы играем очень осторожно. Но сейчас Кокли взял меня на мушку, и мы должны более тщательно подбирать людей. Вот и ответы на ваши вопросы: Эндрю надеется получить свободу читать, писать и публиковать написанное. А я хочу увидеть наяву свои мечты о славном прежнем мире — о том, каким бы он мог быть. У Революционеров редко бывают более возвышенные цели, Майк. Мы мало стремимся к собственному благу.

— А какова моя роль во всем этом?

— Мы не хотели бы рисковать вами, но вы сами решили действовать в первых рядах. Мы хотим освободить Лизу, и вы займетесь этим. Если нам удастся извлечь ее оттуда, вы с ней примете участие в серии передач, которые должны будут подавить передачи Шоу. Это будет сигналом к началу Революции. Наше оборудование практически готово.

Майк задохнулся от изумления, горло сдавило, и воздух с трудом находил дорогу в легкие. Он знал, что они собираются низвергнуть Шоу. Такова была их цель. Но он никогда в действительности не предполагал, что передач Шоу больше не будет. Он даже и помыслить не мог об этом. Что ж, сказал он сам себе, это было логично. Он никогда не задумывался о Шоу; оно было чем-то вечным, не имеющим конца, не подвластным времени.

— А что вы собираетесь передавать для того, чтобы подорвать влияние Шоу? — спросил он наконец.

— Мы внушим зрителям ненависть. Ненависть к сонным мухам, к ничтожным червякам, в которых они превратились. Как полагают наши специалисты, люди не смогут перенести такой шок — чувство ненависти к самим себе. Вспомните, когда они находятся под аурой, они ЯВЛЯЮТСЯ Исполнителями. Эмоции Исполнителя — это также и их эмоции. Когда вы ненавидите их, они начинают испытывать ненависть к себе. Мы надеемся, что это будет достаточно неприятно для того, чтобы заставить людей отключиться от передающей сети. Для ликвидации неразберихи будут пущены в ход все агентурные службы Кокли. Мы должны будем переловить всех деятелей Шоу и изолировать их до полного завершения Революции, до того как власть окончательно и бесповоротно ускользнет из их рук.

Мозг Майка был до отказа наполнен новыми идеями, новыми взглядами, новыми вопросами. Он наконец-то перестал строить глупые планы, опиравшиеся на неясные теории; он наконец-то увидел, каким образом будет изменен мир, и понял, насколько разумно это изменение. Мысли кружились в голове, вызывая боль в висках. Размах и цели Революции поражали его. Даже если бы думы о Лизе не манили его, подобно огню, он готов был встать в ряды Революционеров, бороться вместе с ними за воплощение их планов — смелых и в то же время практических. И все-таки Лиза была. И это был дополнительный стимул, еще одна причина для того, чтобы стать участником Революции.

— Я полагаю, что этого достаточно для одного дня, — сказал Нимрон, вставая. — Подумайте надо всем, что вы теперь знаете. Посмотрите на это с разных точек зрения. К завтрашнему дню у вас будет множество вопросов, я в этом более чем уверен.

Майк вышел через фойе с зеркалами.

Он вернулся на свой этаж, в свою комнату и прилег подумать.

И отдохнуть перед предстоящим занятием с Пьером.

В его мыслях горело пламя, и источник этого пламени находился где-то в глубинах его сердца.

* * *

Ты снова грезишь обо мне. Зомби. Это прекрасно. Мне предоставляется отличная возможность высказаться. Никто, кроме меня, не высказывается. Я с удовольствием поведаю тебе свою историю. Я с радостью вернусь назад и расскажу тебе — покажу тебе, — как меняли меня годы, десятилетия, века. Когда-то я звалось не Зомби, а Поселение. Затем я стало называться Общество. Затем на некоторое время меня опять стали называть Поселением. Теперь я — Зомби, потому что концепция поселения и само поселение выродились в отдельное домашнее хозяйство, и только. Замкнулось в кругу нескольких личностей. Позволь, я объясню. Люди есть то, что они есть, не вследствие того, ЧТО они говорят, а вследствие того, КАК они говорят это. РЕЧЬ: Когда люди просто говорили, рассказывали трогательные и похабные истории, они называли меня Поселение. Я было объединенным и закрытым. Человек может докричаться только через небольшое расстояние, в лучшем случае — несколько сотен ярдов. Его слова и после доносятся до остальных, но при этом искажаются. Царство истинного смысла, царство значения слов — это круг с относительно малым радиусом. Таким образом, когда люди только говорили, я было Поселением. ПЕЧАТНОЕ СЛОВО: Затем появились алфавит и письменность. Это произвело большие изменения в людях — и во мне. То, что сказал человек — именно то, что он сказал, — могло быть перенесено на большое расстояние. Люди могли следовать возвышенным мыслям писателя; люди могли смеяться над его похабными анекдотами, находясь на расстоянии в сотню миль. В тысячу. Люди начали мыслить по-другому. Не вследствие того, ЧТО они читали, а вследствие того, что они ЧИТАЛИ все это. Из-за печатного слова люди стали отделять сущность от действия. Утверждение и деяние стали двумя разными вещами, и все меньше и меньше людей соединяли их. Люди начали расходиться в стороны. Тогда они назвали меня Обществом. Долгое время я росло и росло, как раковая опухоль. Когда же я больше не могло расти, когда я заполнило собой все уголки, они начали называть меня по-другому. Они снова назвали меня Поселением. ЭЛЕКТРОНИКА: Они назвали меня Поселением потому, что стали изобретать вещи, которые сжимали общество, стягивали общество внутрь, внутрь, внутрь. Они пытались вернуться в ту колыбель, из которой вышли. Их жрецами стали чужие слуги: телевидение, радио, краткие газетные сводки. Мир сжался до размеров луны. Потом одного штата. Города. Соседних домов, одного дома, комнаты. Но они не остановились на этом, видишь? Они продолжали сжимать мир, все теснее смыкая вокруг каждого оцепление электронных чудес. Для них оказалось недостаточным пройти круг от Поселения опять же к Поселению. Они вообразили, что этот круг на самом деле был лентой Мебиуса и что они всегда находились на одной и той же стороне, тщетно пытаясь внести все больше и больше изменений. Затем появилось ШОУ. Теперь они называют меня Зомби. У Шоу семьсот миллионов подписчиков, но все эти миллионы в действительности — только четыре человека. Все они — Исполнители дневной программы и Исполнители ночной программы. Правительство поддерживает их, потому что Правительство — это программа. Они называют подобные вещи «порочным кругом». Семьсот миллионов — и четыре ид, и четыре эго, и четыре супер-эго, заключенные в четырех телах. Поразительно, не правда ли? И устрашающе. Это не должно было страшить, потому что некогда все свершившееся предсказывали пророки. Мик Луан или кто-то вроде него. Он или она предсказывал или предсказывала все эти штучки, детка. Только этот человек ЗАПИСАЛ свои предсказания. Видишь? А теперь их некому прочесть…

Глава 3

Роджер Нимрон поудобнее устроился в кресле, раскурил свою черную трубку и продолжал:

— Вы видите, окружающая среда, созданная нами, стала единственным способом определить нашу роль в ней. Печать создала последовательное мышление, линейное мышление. Затем пришло телевидение, сделавшее всех людей думающими одинаково, менее индивидуальными. Затем Шоу. Мы вернулись от общества в стадии Поселения до стадии, когда человек уже вообще не рассматривается — он является всего лишь подобием Единого Образца. И если это будет продолжаться, может случиться нечто худшее.

Глава 4

«— Я не понимаю, — сказал он доктору. Они стояли в коридоре возле палаты, где лежала его жена. — Я просто не понимаю.

В воздухе витали запахи дезинфекции, антисептиков, спирта.

— Должно быть, это продолжалось дольше, чем вы утверждаете, — возразил доктор. Он был маститым физиком, и годы научных занятий давали ему право возражать. Или, по крайней мере, он так полагал.

— Всего лишь семь часов. Я отсутствовал всего семь часов!

Доктор нахмурился:

— Никто не впадает в Эмпатический транс за семь часов. Этот процесс длится несколько дней!

Дверь палаты открылась, и в коридор вышел молодой медик.

— Электрический шок не оказывает действия. Дело зашло слишком далеко.

— Семь часов, я клянусь в этом, — сказал муж. В других местах, в других городах в то же время было отмечено двадцать три таких же случая…»

Глава 5

Джейк Мелоун осторожно поднес телефонную трубку к уху и стал ждать. Он нервничал, хотя и знал, что может контролировать себя. Его рука была тверда при любых нервных встрясках, любое внешнее проявление волнения он подавлял в зародыше. Он вытянул руку и посмотрел на нее. Никакой дрожи. Или, быть может, его глаза тоже дрожали, давая картину полного спокойствия рук? Во рту определенно было сухо. Он выпил немного воды и облизал губы.

— Да? — ответил призрачный голос на том конце провода — однако призрачность эта была сродни отдаленным раскатам грома.

— Сэр, это Джейк Мелоун, глава отдела Исследований.

— В чем дело?

Он заговорил самым почтительным тоном:

— Я нашел кое-что, могущее быть полезным в поисках Роджера Нимрона, но мой начальник, мистер Конни, отказался включить это в рапорт. Он говорит, что это не представляет никакой ценности.

На другом конце наступила пауза. Потом послышалось:

— Продолжайте.

— Я думаю, мистер Кокли, что Нимрон мог использовать в качестве укрытия одну из старых баз отдыха или ядерное укрытие. Я собирался обратиться к записям на бумаге, конечно, использовав трансляционный компьютер, который может их прочесть. И я верю, что если мы поведем исследования в этом направлении, то найдем Нимрона.

Он умолк. Он сказал все. Теперь оставалось только ждать.

— Приходите в мой кабинет, Джейк. Через… полчаса.

— Да, мистер Кокли. Я только хотел утрясти этот вопрос. Я не хочу вовлекать мистера Конни в какие-либо неприятности.

— Через полчаса. — Собеседник отключился.

Некоторое время он сидел в кресле почти парализованный. За отведенные полчаса Кокли должен будет поговорить с Конни. Кому он поверит? Если Кокли решит, что он, Мелоун, солгал, его немедленно выкинут из Шоу. Но если Кокли сочтет лжецом Конни, Мелоун, возможно, продвинется на более высокий пост. Займет место Конни.

Через полчаса, когда он вошел в кабинет Кокли и увидел на полу неподвижное тело Конни, исполосованное и залитое красным, он уже знал ответ. Он был повышен в чине. Но уже не был уверен, что хочет заниматься этой работой.

— Дайте-ка взглянуть на вашу руку, — сказал Пьер, беря длинную тонкую руку Майка своей лопатообразной ладонью.

— Я ломал кирпичи, как вы и советовали.

Француз изучал образовавшуюся на руке Майка мозоль, желто-коричневую и твердую. Он нажал на нее ногтем, вглядываясь в лицо Майка. Тот и не поморщился. Пьер отпустил руку.

— Достаточно толстая, я полагаю. Теперь вы пойдете к хирургу.

— К хирургу?

— Маленькая операция, ничего особенного.

— Но зачем?..

— Смотрите, — сказал Пьер, беря человеческую кость и помещая ее в демонстрационный зажим. — Это бедренная кость человека, имеющая такую же плотность, как и настоящая. — Он поднял руку и с силой обрушил ее на кость. Та хрустнула. Второй удар разломил ее пополам и выбил из зажима.

— Ну и что? До этого вы ломали кирпичи и доски.

— Да, но это предметный урок. Каратэ — спорт для гимнастического зала. Вы не всегда сможете использовать его в драке. Любой может ломать кирпичи и доски. Для этого надо всего лишь быть уверенным в себе — и наметить для удара точку ПО ТУ СТОРОНУ предмета, по которому ты на самом деле бьешь, чтобы бессознательно не ослабить удар. Но в драке может случиться многое, и правило не вспомнится, да и такой уверенности, как в спортзале, не будет. Вот зачем под мозоль на вашей руке будет подложена стальная пластина.

— Стальная пластина?

— Гладкая, закругленная пластина. Тонкая, но достаточно твердая, чтобы усилить мозольный нарост. С обратной стороны у нее находятся маленькие амортизационные кольца, смягчающие силу удара по вашим собственным костям. И помните, ваш противник не будет зажат в демонстрационные тиски и не подставит сам руку, ногу или шею так, чтобы вам было удобнее бить по ним.

Майк засмеялся, почувствовав себя лучше. В конце концов, сейчас ему не надо было терять ничего из своей личности. Он не хотел бы опять менять голос, поскольку наконец-то привык к этому. А его синие глаза были ярче и выразительней прежних, карих. Сегодня предстояло перенести всего лишь маленькую операцию, а не глобальное хирургическое вмешательство.

Майк нашел хирургический кабинет, позволил вежливому седоволосому человеку провести себя внутрь и задвинуть в отверстие стены. На этот раз анестезия не применялась, поскольку надрез мозоли был безболезненным. Все было так, словно он находился в огромном чреве: здесь царило тепло и еще темнота — стерильная, чистая, бесконечная. Глубоко в недрах машины что-то урчало, щелкали, становясь на свое место, диски с программами. Затем он почувствовал запах антисептика и холодок на руке. Потом появилось ощущение щекотки, неприятного царапанья, затем и оно исчезло. Рука Майка была плотно зажата в стальных пальцах, неожиданно мягких. Он мог сказать, когда пластинка вошла в разрез, — от этого по телу пробежала странная дрожь. Он мог сказать, когда мозоль была поставлена на место, и маленький аппарат для быстрого заживления шлепнулся на линию разреза. Аппарат жужжал, шипел, щелкал. Потом Майк снова оказался на свету.

— Позвольте взглянуть, — сказал хирург. Майк протянул руку.

— Отлично.

Майк кивнул и хотел было заговорить. Но старик прошел мимо него и погладил вогнутую утробу машины, робота-хирурга. Майк понял, что комплимент предназначался машине. Доктор склонялся над ней, ворковал, превозносил ее умение провести разрез и срастить ткани. Майк оставил доктора наедине с его металлическим дружком и направился в кабинет Нимрона.

В том, что Майк согласился на все, была немалая заслуга Нимрона. Этот человек был добр, талантлив и дружелюбен. Он никогда не отказывался объяснить что-либо. Теперь Майк понимал задачи Революции Средств Массовой Информации. Целью ее было вернуть книги, фильмы, поэзию и литературу. Таким образом романтики надеялись вновь привести человечество на тот путь, с которого оно когда-то свернуло. Вернуться к прошлому. Нимрон постоянно цитировал какого-то поэта по имени Уолт Уитмен. Майк также понимал, что, хотя его задача и была важной, все остальные работали так же напряженно и так же рисковали, как и он. Все они в действительности подвергали опасности свои жизни. И большего риска не существовало.

Внешняя дверь президентских апартаментов открылась после того, как камера оглядела Майка. Однако когда он вошел, дверь в зеркальном фойе была уже открыта. Он переступил порог кабинета, по-прежнему внушавшего ему робость, даже после стольких визитов.

— Как рука? — спросил Нимрон.

Нимрон знал все, что происходило в этом комплексе, все, что делал каждый. У него была фантастическая память относительно деталей личной и семейной истории каждого из заговорщиков. Он мог бы подробно рассказать о делах любого человека, которого встречал в течение дня, если этот человек был из числа Революционеров. Майк уже переставал удивляться всезнанию Президента, проскальзывающему во многих случайных фразах.

— Все в порядке, — ответил Майк. — Хотя ощущается некоторая жесткость.

— Через несколько дней вы об этом забудете. — Нимрон улыбнулся. — Понятное дело, до того момента, как вам подвернется случай использовать пластину в деле.

Майк опустился в знакомое кресло, обхватив пальцами львиные головы на подлокотниках.

— Что у нас на сегодня, Роджер?

— Сегодня мы поговорим о вашем задании.

— Больше никакой секретности?

— Никакой.

— Когда я должен приступить?

— Завтра.

Майк сглотнул комок в горле. Он предполагал, что между тренировкой и действием будет перерыв, несколько дней на отдых.

— У меня было впечатление…

— Обстоятельства изменились. Мы получили известие, что Кокли производит перетряски в руководстве своей организации. Он убрал главного управляющего и поставил на его место молодого деятеля, Джейка Мелоуна. Мелоун собирается углубиться в текстовые записи. Он намерен разыскать президентские резиденции вроде этой. Это значит, что они решили рано или поздно найти нас, и лучше рано.

— Но готовы ли остальные Революционеры? Группы коммандос? Передающие устройства, с которых Лиза и я…

— Все подготовлено.

Майк откинулся в кресле, глядя, как в камине пляшет огонь, а дымок поднимается туда, где он будет поглощен мощными водяными фильтрами, скрытыми в толще бетонных стен.

— Продвижение Мелоуна — это удача, на которую мы и не рассчитывали, — сказал Нимрон. — Вот. — Он нерешительно протянул фотографию.

— Но это же я! Нимрон промолчал.

— Вы изменили меня так, чтобы я выглядел как этот человек!

— Я полагаю, вам не сказали о том, что вы будете похожи на другого человека. Мы пытались полностью изменить ваши взгляды, ваши позиции в этом отношении. Каждое изменение было достаточным потрясением для вашего «я». А если бы вы к тому же знали, что становитесь живой копией кого-то другого — это могло стать чрезмерным грузом. Возможно, вы не думали об этом. Быть может, это и является причиной возникшей проблемы.

В прежние времена реакция Майка была бы весьма бурной. Но теперь это все не имело такого уж значения. Теперь он был частью чего-то большего, хотя и работал на себя. В Шоу все было не так; там он работал на всех, кроме себя: на Шоу и его руководство, на Кокли, на семьсот миллионов пускающих слюни зрителей. Теперь жизнь его была другой, она стала лучше. И если уж он взялся изучать предлагаемый план, то кое с чем придется смириться. Так Майк и сделал.

— Продолжайте, — сказал он.

— Я рад, что вы не потеряли душевного равновесия. Мы, даже после столького времени, боялись, что вы можете отреагировать негативно.

— Я слишком глубоко увяз во всем этом, чтобы возражать. Кроме того, теперь я выгляжу лучше, чем когда-либо.

Нимрон улыбнулся и продолжал:

— Мы планируем удалить настоящего Мелоуна и заменить его вами. Он — единственный в Шоу человек, у которого ваш тип лица и то же сложение. Любой тест, какой только можно применить, подтвердит, что вы — Джейк Мелоун.

— Моя кровь, глаза и новый голос?..

— Его.

— И возможно, я смогу сделать так, чтобы Кокли не получил точной информации об этом убежище, — сказал Майк после затянувшейся паузы. — По тем рапортам, которые я предоставлю ему, такого убежища существовать не будет.

— Если только он уже не получил эти рапорты.

* * *

— Тогда этот милый танец окончится.

— Но мы будем работать, даже если это предположение верно. Вы должны доставить Лизу на условленную точку в подземном гараже «Башен Кокли» через двадцать четыре часа после вашего внедрения в здания Шоу.

— Это очень маленький срок.

— Ни для кого не будет большего, — сказал Нимрон, и внезапно сквозь его энергичность, которой он прикрывался, словно доспехами, проступила застарелая усталость.

Майк снова взглянул на фотографию:

— Я выгляжу, пахну и даже говорю так, как этот человек. Но разве я могу знать, что он собой представляет?

— Мы знаем, — сказал Нимрон, доставая папку, содержащую пачку пожелтевших листов бумаги. — Мелоун высокомерен со всеми, кроме Кокли. Он умен и знает это. Он чрезвычайно амбициозен. С некоторыми из тех вопросов, на которых погорел его предыдущий начальник, он вполне может справиться. Он карабкается на вершину и вполне может достичь ее раньше кого-либо другого, если будет по-прежнему уверять босса в своей скромности и незаменимости и будет успевать везде, где тому нужно. Он инстинктивно боится Кокли.

— Все боятся Кокли.

— И Кокли это знает. Но, судя по нашим записям, Мелоун умеет подавлять внешние проявления страха, хотя и позволяет Кокли угадать, что за внешней невозмутимостью скрывается все то же, что и у других.

— Другими словами, мои колени не должны дрожать в присутствии Кокли.

— Конечно.

Майка это заинтересовало. «Кажется, это невозможно», — подумал он.

* * *

«Мальком Мальком и его супруга сели в кресла и погрузились в ауру. Сегодня вечером он испытывал вожделение. Она пребывала в расстроенных чувствах. Оба рассчитывали получить удовольствие от вечерней программы. Шоу всегда давало зрителю все необходимое: яркие ощущения, секс, много любви, много ненависти, ярость и счастье.

Они уже начали погружаться в сознания двух юных Исполнителей. Они видели, что происходит; однако Мальком Мальком заметил, что почему-то стал меньше осознавать окружающее, тогда как обычно бывало наоборот. Его сознание ускользало за пределы сознания того Исполнителя, с которым он желал слиться. Оно проскальзывало насквозь и продолжало движение. Сначала он подумал, что это просто новая сенсация, преподнесенная Шоу. Затем это стало скорее страшно, нежели интересно. Потом — бесконечно ужасно. Он попытался призвать сознание обратно, но не сумел. Он удвоил усилия. Теперь вокруг него были только лопающиеся пузыри…

Эмп… пат… ист… Пузыри сказали «Эмпатист» — словно ветер проскрежетал в ветвях голых деревьев.

Они сказали это, словно морская пена в морской пене в… Словно птичьи голоса. Посланцы ужаса. Мальком Мальком окончательно простился со своим телом и закричал, становясь частью чего-то еще, чего-то бесконечно большего. И миссис Мальком тоже кричала… Они находились под аурой только четыре минуты».

* * *

В эту ночь Майку Джоргове приснился сон. Сон был цветным, очень похожим на реальность, и одним из его персонажей была Лиза. Теперь сон освежал его больше, чем раньше. Он затрагивал, задевал, ласкал все его чувства.

Они были на пикнике. Стол был уставлен всеми видами деликатесов: красные фрукты, желтые фрукты, тонкие и толстые бутерброды, кофе и пирожные. С ним была Лиза. Ее золотые волосы оттеняла синева неба, в котором горело почти такое же яркое золото. Ее глаза были синими — словно сквозь них просвечивало это невероятно чистое небо. Ее губы были подобны долькам яблока, лежащим на подносе. Ее руки дрожали. Лиза всегда волновалась во время выступления. В ее глазах он мог видеть себя самого — высокого и красивого. С карими глазами. Нет, синими. Карими. Синими. Он, словно сумасшедший, не мог разобрать, какого цвета у него глаза. И какова форма носа. И линия подбородка. С этой секунды сон превратился в кошмар.

Часть III. РЕВОЛЮЦИЯ!

Глава 1

Два часа ночи. Главное здание «Башен Кокли» высилось подобно гигантскому дереву из бетона и стали: основная часть башни была стволом, а балконы и выступы, галереи со стеклянным полом были ветвями и листьями. На верхних этажах мерцали россыпи огней. Подъезд и начинающийся за ним вестибюль были залиты теплым оранжевым сиянием. Через лужайку медленно и бесшумно, потушив фары, двигался, подобно ночной бабочке, черный аэромобиль. В нем, словно в темной пещере, сидели водитель, телохранитель и Майк Джоргова.

— Линия сигнализации прямо впереди, — сказал телохранитель.

— Проходы есть? — спросил водитель.

— Хмм… Нет. Сплошная ограда. Видимо, она окружает все здание.

Машина притормозила перед полосой кустарника и остановилась. Майк перегнулся через спинку переднего сиденья и увидел зеленую преграду, пульсирующую желтым от верхнего угла экрана к середине, а затем в противоположный угол.

— Какой ширины? — спросил водитель.

— Девять, может быть, двенадцать футов.

— Стоит нам коснуться ее, как все охранники башни сбегутся сюда и начнут палить в нас из вибропистолетов.

Водитель приблизился к воротам без ограды. Они стояли абсурдные и невероятные. Однако путь к стеклянным дверям подъезда проходил через них.

— Там, у ворот, установлен звонок для посетителей, — сказал водитель. — Майк, как вы смотрите на то, чтобы подойти и позвонить? Они должны пропустить здешнего, особенно такую важную птицу, как Мелоун. Скажите им, что забыли электронный пропуск и не можете открыть замок. Мы будем неподалеку, в тех кустах слева от ворот.

Майк нащупал газовый пистолет, спрятанный в рукаве, в пристегнутой к предплечью кожаной кобуре. Резкий взмах руки — и пистолет окажется у него в ладони, готовый стрелять, нести разрушение. Майку еще не приходилось стрелять по живым мишеням, но он видел на снимках жертвы таких выстрелов. Пьер считал, что Майк должен знать о последствиях заранее — до настоящей битвы, чтобы шок не замедлил его движений. На снимках были тела, лишенные голов, головы, лишенные лиц, люди, вывернутые наизнанку. Даже ради Лизы, даже ради спасения собственной жизни — все равно было ужасно убивать так. Но он чувствовал, что сможет спустить курок, если должен будет сделать это. Выбор был невелик: нажать и убить или НЕ нажать и БЫТЬ убитым.

Они вышли из аэромобиля и, пригибаясь, почти ползком, перебежали газон по направлению к другой полосе кустарника. Там Майк выпрямился и подошел к звонку — псевдодеревянному ящику высотой в половину человеческого роста, снабженному белой пластмассовой кнопкой.

Динь-динь-динь.

В вестибюле зашевелились. Высокий мрачный мужчина в шинели подошел к стеклянной двери и всмотрелся в ворота, пересекая взглядом сотню футов разделяющего их пространства. Открыл дверь и лениво, одновременно и быстро двинулся вперед.

— Забыл электронный ключ, — небрежно сказал Майк, когда мужчина подошел к нему.

Плечи привратника напоминали две дубовые доски, между ними торчала не менее мощная шея. Нос когда-то был сломан и теперь выступал под странным углом к переносице.

— Мистер Мелоун? — спросил охранник, явно сомневаясь.

Майк напомнил себе, что должен действовать как Мелоун, а не как Джоргова.

— А на кого я похож? На муниципального сторожа? — Сказано это было саркастически.

— Но вы поднялись туда полчаса назад.

— И вышел снова.

— Я сидел в вестибюле, — сказал громила, почесывая лоб, — и не видел вас.

— Вы не увидите собственную рожу в зеркале, если вас в него не ткнут. — Майк представил себе это и подавил улыбку. — Откройте ворота!

С минуту привратник стоял неподвижно, потом достал из кармана электронную ключ-карту и вставил ее в щель запора. Ворота разошлись — единственный проход в линии сигнализации.

Водитель и телохранитель выскочили из кустов и бросились на служителя Шоу.

— Хэй! — Тот попытался дотянуться ногой до ближайшей линии сигнализации.

Неожиданно Майк понял, что газовый пистолет оказался у него в руке, а палец лежит на холодном курке, спуская его. Пьер — хороший учитель. Майк не потерял ни секунды на то, чтобы сделать выбор. Происходящее воспринималось им как замедленное действие, но он знал, что двигается очень быстро. Это была отрешенность от действия, которой научил его Пьер, возможность воспринимать собственные движения словно бы от третьего лица — приходилось даже пояснять самому себе, что именно ты только что сделал. Эта отдельность мысли от действия была забытым искусством, крайне редко встречавшимся в современном мире.

Медленное движение: его палец сгибается, медленно, медленно спускает курок. Нога привратника судорожно скользит по воздуху ближе, еще ближе к линии сигнализации. Пальцы Майка чувствуют легкое сопротивление, когда курок оказывается вдавленным до упора. Затем из ствола вылетает пуля. Даже в том отрешенном состоянии, в котором он находился, воспринимая все словно из другого измерения, он увидел только промельк, только черточку в воздухе, то ли взаправдашнюю, то ли нарисованную воображением. Он позволил курку вернуться в прежнее положение и приготовился выстрелить снова. Пуля прошла через шинель, через рубашку громилы и вошла в грудную клетку. Нога остановилась, не дотянувшись до сигнализации, только судорожно дернула. Охранник понял, что сейчас умрет. Он даже не успел испугаться, хотя страх и успел дотянуться до него своими щупальцами. Мягкий страх, который усыпил душу и теперь медленно поднимался на поверхность, искажая черты лица. Затем из груди охранника выплеснулась кровь. Кровь и плоть. Алые сгустки испятнали землю. Капли крови лениво кружились в воздухе, словно кусочки густого желе, и опускались на нападающих, усеивая их лица алыми брызгами.

— Очень быстро, — сказал водитель аэромобиля, возвращая его к действительности.

Тело убитого лежало на промерзшей земле, обескровленное лицо стало белым, как рыбье брюхо.

— Идемте, — выдохнул Майк. Неожиданно получилось так, что контроль над ситуацией оказался в его руках, теперь он был не ведомым, но лидером. Возможно, так получилось потому, что теперь он вошел в дело — бесповоротно, и пути назад не было. Он принял решение убивать, и это решение связало его с общим делом и общей борьбой без малейшего шанса выпутаться. Он почувствовал скорее облегчение, нежели страх. Теперь не было выбора, оставался единственный путь, по которому он должен был идти: освободить Лизу. Майк наконец-то сдвинулся с места. Он помог остальным спрятать тело охранника в кустах, подальше от праздных взглядов.

Они подошли к двери и осмотрели внутреннюю обстановку вестибюля. Это было обширное помещение со множеством колонн. Отделка была, конечно же, новомодная, но абсолютно безвкусная. Ни души. Они открыли дверь и вошли.

— Тридцать восьмой этаж, — сказал водитель.

— Лифт? — спросил телохранитель.

— Для здоровья будет полезнее прогуляться пешком, — сказал Майк. — Лучше будет, если мы пойдем по лестнице.

Они нашли лестницу и едва преодолели два пролета, когда навстречу им попался местный житель. Это был человек небольшого роста, он вел на серебряном поводке дога коричневой масти. Водитель заметил его первым и выстрелил еще до того, как Майк увидел человека. Но первый выстрел был неудачным, а у жильца оказалось оружие. Майку захотелось наорать на водителя. Если бы он не начал стрелять, они могли бы попытаться просто разойтись, без всякой крови. Но у водителя, видимо, не выдержали нервы. Теперь им предстояла еще одна драка. Первый выстрел жильца поразил телохранителя, подняв фонтан брызг. Майк почувствовал, что лицо его влажно от крови, и перепрыгнул через упавшее тело.

Водитель снова выстрелил, целясь в пах, но промахнулся. Его выстрел оторвал жильцу ногу. Конечность, отсеченная до колена, покатилась по ступеням вниз, из окровавленного среза торчала кость. Не правдоподобное и в то же время до ужаса реальное зрелище. Жилец сполз по стене. Его лицо было пепельным, серо-белым, и на нем проступила близость смерти. Рот человека широко раскрылся, словно он хотел заявить, что не верит в происходящее. Его пальцы нажимали, нажимали, нажимали спусковой крючок оружия, словно он был автоматом, сошедшим с ума. Один из этих слепых выстрелов поразил водителя в горло, разорвав его и выплеснув на грудь водопад алой жидкости. Майк выстрелил из газового пистолета, отправив жильца в милосердное небытие.

На ступенях лежали три тела. Каждое — в своем положении, раскинувшись не так, как другие. Лица искажены, кожа белая от большой потери крови. Кровь. Ее разлилось слишком много, чтобы можно было стереть носовым платком. Он не мог надеяться скрыть очевидное. Кроме того, был еще дог, съежившийся над останками хозяина. Сейчас он только поскуливал, но вскоре вой его станет громким. Майк быстро побежал вверх, по гулким пролетам, прочь от собаки. Впереди было еще тридцать шесть этажей. Двадцать. Он остановился передохнуть. Пятнадцать. Он отдохнул снова.

Когда он достиг этажа, на котором обитал Мелоун, тревога еще не поднялась. Никто пока не обнаружил тела; дог еще не начал выть. Майк почувствовал, что сердце его неистово колотится, словно бы собираясь взорваться или выпрыгнуть из груди. В жилах пульсировал бешеный коктейль, кровь плюс нечто большее, чем адреналин, нечто не имеющее названия. Этот коктейль бодрил, возбуждал, переполнял его энергией.

Коридор был застлан толстым ковровым покрытием, в котором тонул звук шагов. Он проходил мимо дверей, на которых красовались таблички с именами важных персон. Здесь располагались апартаменты руководства Шоу, Исполнителей Шоу. Когда-то в таких же жил и он сам. Он был знаком со всеми, хотя сейчас эти имена казались ему чужими. Когда он жил здесь, он приходил и уходил, не глядя по сторонам. Сейчас он пробирался по коридору, словно ночной вор. Точнее сказать, ночной убийца. Многие вещи, которых он не замечал раньше, теперь бросались в глаза. Мысленно он измерил ширину коридора, прикидывая, сможет ли одолеть в борьбе двух или более человек — или же убежать от них. Он двинулся вперед.

В двери Мелоуна был замок с идентификацией голоса — он различал тех, кто имел право свободного входа, и тех, кто должен был дожидаться приглашения. У Майка был голос Мелоуна. Ему предстояло превосходным образом проверить эффективность хирургических фокусов. Его голос звучал как голос Мелоуна. Это одурачило охранника у двери. Но сможет ли он обмануть семантическую машину, остроухого металлического монстра, обитающего где-то в толще стены?

— Откройте, пожалуйста, — самоуверенно сказал Майк.

Послышался гул. Затем щелчок. Дверь распахнулась без малейшей задержки, являя ему интерьер апартаментов Мелоуна. Майк вошел, каждую секунду готовый выхватить пистолет из рукава. Комната была пуста и погружена во тьму. Темноту рассеивал только лунный свет, лившийся сквозь большое окно из плексигласа. Это была большая гостиная, больше той, которая была у Майка, когда он работал в Шоу. Был рабом Шоу. Шторы скрывали часть стены, в которой не было окон, красно-черная ткань переливалась палево-желтыми психоделическими разводами. Другие стены были белыми, на них висели картины испанских неомодернистов. Это были оригиналы, написанные маслом. Одна, кажется, принадлежала кисти Санчеса, и Майк едва не присвистнул от удивления. Одна такая картина — уже невероятное счастье. В комнате стояли два черных кожаных дивана, кушетка, три массивных кожаных кресла. По всему помещению было разбросано около дюжины красных и черных подушек. В целом обстановка комнаты была яркой, но вполне благородной, бодрящей, но респектабельной.

Майк быстро прошел через гостиную в холл. Преследуя воображаемого зверя, он легко двигался по мягкому ковру и, достигнув конца холла, остановился, прислушиваясь. Впереди послышались голоса. Один из них звучал точно так же, как его собственный.

Внезапно дверь в другом конце комнаты открылась. Из нее вышел человек.

Майк задержал дыхание. Человек поднял взгляд и увидел его.

И снова Майк перешел в состояние, когда все вокруг замедлилось, а сам он наблюдал происходящее откуда-то издалека. Его рука взлетела по широкой дуге, ладонь напряглась, развернувшись ребром. Человек был одет как прислужник — белая рубашка, белый пиджак, черный галстук-бабочка. Он открыл было рот, чтобы закричать, но рука со стальной накладкой обрушилась ему на шею; позвоночник и гортань, коротко хрустнув, переломились. Мускулы и сухожилия лопнули. Губы прислужника вытолкнули последнюю крошечную порцию воздуха, произведя чуть слышный хрип. Рука дернулась назад. Тело обмякло, повалившись вперед, на руки Джоргове. Он мягко опустил тело на пол, стараясь обойтись без шума, дыша через нос, медленно и беззвучно.

Он переступил порог и оглядел комнату. Здесь стояли стол, механизм для магнитозаписи, проигрыватель и все, что нужно для работы на дому. И еще там было его зеркальное отражение, копия с его новой внешности. Высокий рост, черные волосы, синие глаза, самоуверенный абрис подбородка и нижней челюсти.

— Кто вы? — спросило зеркало, хватаясь за стеллаж с магнитозаписями, стоящий на полпути между столом и записывающим устройством. Майк отступил в тень, щурясь.

— Я…

— Что вы здесь делаете? Майк вышел на свет.

— Боже мой! — вскрикнул настоящий Мелоун, делая шаг назад и спотыкаясь.

— На помощь!

Пистолет вылетел из-за кожаного ремешка, прыгнул в руку Майка и послал пулю в полет. Майк целился в живот, надеясь убить противника так, чтобы крови пролилось немного. Это удалось только отчасти.

Мелоун исполнил страшный предсмертный танец, рассыпав карточки с магнитными записями, повернулся, сполз на пол и наконец скорчился у стола, пачкая кровью пол. Но циновки и ковры были настолько толстыми, что жидкость, вытекшая из мертвого тела, образовала всего лишь темное, немного подозрительное пятно.

Майк приблизился к телу и поднял его на руки, стараясь зажать рану, чтобы кровь не капала на ковер. Сражаясь с грузом, он прошел в холл и открыл люк мусоропровода, замаскированный золотым узорчатым щитом. Управившись за несколько секунд, он пропихнул тело в мусоропровод, отправив его в свободный полет. Далеко внизу ревело пламя; раздался звук падения, до него донесся запах паленого мяса, затем рев пламени возобновился. Тем же манером Майк спровадил и тело служителя. Затем закрыл люк и вернулся в личный кабинет Мелоуна. Его ожидала маленькая уборка.

На минутку он присел за стол — чтобы заставить себя вернуться к нормальному восприятию и приостановить безумное биение сердца. Раздался телефонный звонок. Еще один.

Майк уставился на телефон, потянулся было к трубке, но отдернул руку.

Телефон зазвонил в третий раз.

Он поднял трубку, ощущая нахлынувшую тревогу.

— Вы получили их, Мелоун?

Майк узнал этот голос. Это был голос Кокли, голос того человека, который едва не задушил его в тот далекий день, когда он отказался выставить свою обнаженную душу на всеобщее обозрение. В мозгу Майка страх боролся со страхом, ужас с ужасом. Он собрал свои нервы в кулак, заставил сердце вспомнить о смелости. Зная, что, задержавшись с ответом, он может возбудить подозрения, Майк наконец вымолвил:

— Они почти получены, мистер Кокли.

— Сколько времени вам еще понадобится?

— Еще час.

— Я хочу получить эту информацию до того, как вы отправитесь спать, слышите, Мелоун? Я оказал вам доверие. Не заставляйте меня жалеть об этом.

— Хорошо, сэр.

— Я хочу, чтобы операция началась сегодня. Я хочу поймать Нимрона!

— Я свяжусь с вами через час, мистер Кокли.

— Нет, — сказал Кокли. — Я сам свяжусь с вами — через сорок пять минут. Пошевеливайтесь, Мелоун.

Затем раздался щелчок. Еще минуту Майк сидел с телефонной трубкой в руке, глядя на нее так, словно из ее пластмассовой коробочки мог выскочить сам Кокли. Последние слова грозного старика проникли в сознание Майка, выведя его из ступора. Сорок пять минут. А он даже не знает, что он должен подготовить.

Сердце забилось снова: его удары звучали словно раскаты грома.

Неожиданно голова у Майка закружилась, колени затряслись. Он почувствовал, что хочет есть, хотя и был сыт, хочет спать, хотя и выспался. Тысяча причин, из-за которых он мог бы бросить все и бежать, пронеслись в его мозгу. Но одна причина — причина, по которой он не должен был этого делать, а должен был бороться до конца, синеглазая и белокурая причина — была сильнее, чем вся эта тысяча вместе взятая.

Майк заставил себя дышать глубже, как учил его Пьер, подавить внешние проявления своего страха. Уже успокоившись, но внутренне продолжая кипеть, он осмотрел кабинет. Магнитные карточки, которые Мелоун в агонии сбросил со стола, лежали на ковре, словно мертвые чайки на мертвом побережье. Карточки! Возможно, в них содержится та информация, которую хочет получить Кокли. Мелоун должен был ждать телефонного звонка, должен был передать сообщение по телефону. Майк собрал карточки, вставил их в проигрыватель и включил его. Из сетчатого динамика, вмонтированного в крышку стола, раздался голос Мелоуна:

— Имеются шесть президентских баз отдыха и четыре бомбоубежища. Эти записи содержат всю информацию, которую я смог извлечь из письменных файлов. Они являются изложением сути того, что трансляционный компьютер нашел в старинных книгах. Каждая из следующих карточек содержит информацию касательно одного из укрытий, они расположены в порядке убывания вероятности.

Потом раздался щелчок — машина перешла к следующей карточке. Четвертая карточка, третье укрытие — верный вариант. Если Кокли получит это и начнет действовать этой же ночью, то к утру Нимрон и остальные окажутся в ловушке. Майк не мог допустить этого. Он вынул карточки из проигрывателя и разорвал первую и третью в клочья. Сунув чистую карточку в записывающее устройство, он заговорил в микрофон. Он сообщил о наличии трех бомбоубежищ, а прочее оставил в прежнем виде. Кокли получит информацию о девяти укрытиях вместо десяти. Нимми и остальные будут в безопасности. Он успел вовремя.

Сорок минут спустя раздался телефонный звонок, потом другой.

На этот раз Майк не медлил.

— Алло?

— Мелоун, вы получили все?

— Да, мистер Кокли. Если вы вставите в свой диктофон чистую карточку и подсоедините его к телефону, я сброшу вам все на высокой скорости.

Наступила небольшая пауза, затем раздалось:

— Начинайте.

Майк вставил измененный рапорт в проигрыватель, включил его на максимальную скорость и откинулся в кресле. Десять минут спустя процесс был завершен.

— Это все, — сказал он Кокли.

Теперь старик явно был в хорошем настроении.

— Мальчик, если это сработает, я подумаю насчет передачи тебе кое-каких акций. Двести долей в «Прохладной Коле», например.

— Ну что вы, сэр, благодарю вас. Большое вам спасибо.

— Я дам тебе знать, когда мы их схватим, — доверительно сказал Кокли. — А теперь можешь отправляться спать.

Так Майк и сделал.

Глава 2

Он проснулся по сигналу будильника ровно в восемь часов. Прослушал распорядок дня и узнал, что идти в студийное здание Шоу ему надлежит не раньше десяти. Майк встал, заглянул в стенной холодильник, протер все еще слипающиеся глаза, извлек кусок синте-бекона, несколько настоящих яиц и банку сока. Процесс поглощения завтрака, жевание и глотание продолжались до тех пор, пока желудок не прекратил свои голодные вопли. За завтраком Майк продумывал следующий шаг Он должен принять душ и одеться, а потом попытаться увидеть Лизу, прежде чем они покинут здание. В плане предусматривался короткий контакт, чтобы подготовить ее к побегу этой ночью. Он должен был убедить ее, что он — Майк, что он хочет помочь ей, что она должна согласиться бежать. Вряд ли это будет легко, в особенности потому, что сейчас он выглядит совсем иначе — не как тот Майк, которого она знала. Он покончил с завтраком и отправился в душ.

Через несколько минут он вышел в коридор, двери апартаментов с шорохом закрылись за ним. Он прошел дальше по коридору и нажал кнопку лифта. В кабине Майк столкнулся с невысокого роста пареньком, лицо которого было бледным и худосочным, а зубы — желтыми до самых десен. Униформа была ему явно велика.

— Верхний этаж, пожалуйста. Парнишка нажал кнопку, и лифт плавно пополз вверх.

* * *

— Слышали о происшествии, мистер Мелоун? — В голосе мальчишки не было ни следа страха или почтения.

— О происшествии?

— Об убийстве. Между вторым и третьим этажами найдены три трупа.

— Чьи? — спросил Майк самым невинным тоном.

— Во-первых, мистер Конан. Живет здесь, мелкая сошка. И два неизвестных. Весьма загадочно, не так ли, мистер Мелоун? Полиция не может найти концов.

Лифт дернулся и остановился.

Майк сунул мальчишке пятидолларовую бумажку, сохраняя мелоуновские снисходительные и самоуверенные манеры.

— И в следующий раз чтоб лифт ехал ровнее! — прикрикнул он, вступая на этаж, где жила Лиза.

ЭТАЖ, ГДЕ ЖИЛА ЛИЗА. Самый звук этого имени доставлял Майку блаженство. ЛИЗА. Он снова увидит ее, увидит эти небесные глаза и губы, подобные долькам яблока. Он поразился своим чувствам. Сможет ли он и тут отстранение, как во время боя, воспринимать, наблюдать и анализировать свое отношение к ней, к ее словам и движениям? Он сомневался в этом. Он полагал, что скорее всего станет действовать неразумно и опрометчиво. И он не мог осуждать себя за это!

У двери он попросил разрешения войти.

— Да? — спросил голос сверху.

— Джейк Мелоун хочет видеть мисс Монваза. Затем наступила пауза — центральный компьютер сверял его голос с записью голоса Мелоуна. Видимо, убедившись в том, что подделки нет, компьютер отпер дверь.

Она была там. Волосы, подобные солнечным лучам, губы, подобные розам. Все это был набор штампов, но все они были правдивы. И Майк вновь ощутил подтверждение — и на этот раз еще более сильное — своей любви к ней. Это было совсем не то, что в Шоу. Это было нечто более глубокое, теплое, нечто необъяснимое.

— Входите, мистер Мелоун, — сказала Лиза голосом, подобным ветру в ивах.

— Я хотел только, — сказал он, переступая порог, выразить свои лучшие чувства к вам, мисс Монваза. Я часто прогуливаюсь по этой башне ради разминки. Я всегда восхищался вашей работой и теперь пользуюсь первым же удобным случаем сказать вам об этом.

Выражение инстинктивного отвращения исказило: ее черты. Это встревожило Майка, но тут он сообразил, что она выражает свое отношение к Джейку Меоуну и его словам, а не к Майку Джоргове и его мыслям. Но он не мог высказать свои мысли вслух — по крайней мере, не мог этого сделать в комнате, напичканной электронными ушами. Ее комнаты могли быть вставлены на текущее прослушивание или же на запись разговоров, а запись могла дожидаться своей очереди целую неделю. Но у него не было способа проверить это, и он принял как версию, что их слушают постоянно. Каждый живущий в мире Шоу должен был сознавать, что любое его слово может быть услышано, Майку нужно было увести Лизу в коридор. Но для начала завести легкий разговор.

— Я считаю постыдным, — сказал он, — что вам больше не дают ведущие роли.

— А я считаю это спокойной жизнью! — парировала она.

Лиза была одета в алое трико, поверх — алая туника. Зардевшаяся леди. Герцогиня в алом. Ее волосы горели, контрастируя с нарядом цвета огня.

— О, я предполагал это. Каждодневная рутина, должно быть, утомляет.

— Слабо сказано. — Она налила себе бокал какого-то напитка, не предложив ему выпить. Фактически она не предложила ему даже присесть.

«Бог мой!» — подумал Майк. Он никогда не видел ее такой резкой и язвительной. Она всегда была скорее даже мягкой — со всеми, кроме него. Сейчас она была недовольна и не скрывала этого. Она непременно должна загореться идеей побега.

— Возможно, вас снова переведут на хорошие роли, когда один из теперешних Исполнителей созреет для этого.

— Я искренне надеюсь, что этого не будет.

— Но вы снова должны стать звездой первой величины. У вас должен быть мужчина, занимающий высокое положение.

— В настоящее время у меня есть такой мужчина, — сказала она, глядя в черные точки микрофонов. — И этого более чем достаточно, благодарю вас. Этого более чем достаточно — для того, чтобы ждать.

Его мысли закружились безумным вихрем. У нее есть мужчина, занимающий высокий пост? Что она имеет в виду? Слова были нацелены прямо в микрофон; последние она произнесла намеренно громко. Прервав эти сумасшедшие рассуждения прежде, чем они могли толкнуть его к необдуманным действиям, Майк решил, что сейчас самое время увлечь ее в коридор — там они смогут говорить, не боясь быть подслушанными.

— Я думаю, что у нас протекает крыша, — сказал он, пытаясь сказать это так искренне, как только он мог. В первый раз она повернулась и посмотрела прямо на него:

— Что, черт побери, вы имеете в виду? Он покраснел.

— Никаких глупостей. Я имел в виду только то, что снег подтаивает и просачивается сквозь кровлю, а потолке в коридоре водяные разводы. Взгляните сами. — Он вышел в коридор, приглашая ее последовать его примеру.

— Пусть этими потеками интересуются ремонтники и психи.

— Нет, взгляните же, — сказал он. — Вы увидите, что я ничего не придумал. Лиза вздохнула и вышла в коридор.

— Где?

Сердце подпрыгнуло, замерло, забилось чаще.

— Я — Майк, — тихим, ровным голосом сказал он.

— Что?

— Майк Джоргова. Мне сделали пластическую итерацию, изменили голос и состав крови. Настоящий Мелоун мертв. Я… убил его. Лиза гневно прищурилась, глаза стали черными бездонными. Она смотрела на него, и эта минута тянулась бесконечно. А потом взгляд ее стал мягче, словно она успела обдумать сказанные им слова и не обнаружила в них предательских намеков.

— Вы пытаетесь подловить меня, — сказала она неуверенно.

— Лиза, пожалуйста, выслушай меня и постарайся понять. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО Майк. Я вернулся, чтобы забрать тебя отсюда. Мне немедленно нужно твое согласие!

— Если даже то, что вы говорите — правда, как вы можете освободить меня?

— Сегодня ночью в подземном гараже будет ожидать аэромобиль с водителем. Аэромобиль будет наш — подмену произведут сегодня днем на одной из стоянок Шоу в другой части города. Когда машину припаркуют, водитель будет уже там; в гараже он сможет выйти и приготовить все.

Ей хотелось верить его словам. Майк ясно читал это по резким морщинкам в уголках глаз, по нахмуренному лбу.

— У меня сегодня ночью… гость, — сказала она.

— Кто?

— Анаксемандр Кокли.

Майк вздрогнул. В его сознании сложилась отчетливая картина.

— Это и есть… мужчина с высокой должностью?

— Да. — Ее голос снова стал тихим голосом прежней Лизы.

— Я убью его!

— И я не буду тебе мешать.

Майк тяжело вздохнул:

— Я приду сегодня в полночь. Оставь двери слегка приоткрытыми.

— В это время мы уже будем в постели, — горько сказала она, и слова ее срывались с губ, словно погасшие угольки.

Глаза Майка сощурились. Он сжал кулаки.

— В полночь. Я убью его. — Это уже не было объяснение; это была клятва.

— Ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО Майк, — сказала Лиза, касаясь ладонями его лица, пробегая пальцами по его губам и векам.

— Тебе лучше пойти к себе. Мы не должны вызвать у них подозрений.

Она вернулась в свою гостиную, возвысив голос, чтобы микрофон безусловно донес до подслушивающих каждое произнесенное слово:

— Вся проклятая крыша может провалиться к чертовой матери. Весь снег в мире может просочиться внутрь, мистер Мелоун, но мне будет на это наплевать.

— По ее приказу дверь медленно закрылась. Но пока Майк мог видеть Лизу, он видел и улыбку, адресованную ему.

Он повернулся, дошел до лифта и спустился вниз. Мальчишка прожужжал ему все уши рассказами о полиции, работающей в вестибюле. Когда двери открылись, Майк вышел в просторное помещение, где возились одетые в форму люди, пытавшиеся при помощи странного и зловещего вида аппаратов отыскать какие-либо следы — запах, пыль, старую жвачку. Он прошел только несколько ступенек, как из-за ближайшей банкетки, оскалив клыки и рыча, выскочил дог.

Майк попытался обойти его.

Дог не пускал его. Это была собака убитого жильца, скулившая вчера на лестнице.

— Эй! — прикрикнул полицейский, оттаскивая дога. — Пошел прочь!

Дог упирался всеми четырьмя лапами, зубы его блестели в оскале, на черных губах пузырилась слюна.

— Благодарю вас, — сказал Майк, стараясь унять дрожь в руках.

— Все в порядке, мистер Мелоун. Его хозяин был убит на лестнице прошлым вечером. Полагаю, вы об этом слышали?

— Да, только что, в лифте.

— Заварушка. Здесь явно произошла заварушка. Кровь, и куски тел разбросаны повсюду.

— Есть какие-нибудь догадки? — спросил Майк.

— Еще нет. Подумывали о том, чтобы пустить дога по следу и посмотреть, куда он нас приведет, но, судя по его отношению к вам, доверять ему нельзя. Не так ли?

— Ну, разве что я научился убивать во сне, — ответил Майк.

Полицейский усмехнулся.

— Я думаю, что в этой стычке погибли все участники, — сказал он, вновь обретая серьезность. — Шеф думал иначе, но теперь и он склоняется к этому выводу. Жилец встретил двух чужаков, пробравшихся в здание Бог весть зачем, и они стали стрелять в него. Он открыл ответный огонь. Он оказался проворнее, но это его не спасло.

Майк едва не спросил, когда же кто-нибудь примет во внимание, что труп привратника был найден в кустах. Вестибюль опустел — полицейские со своими детекторами покидали здание.

Майк вышел вслед за ними, обогнул толпу и сунул идентификационную карточку Мелоуна в щель автомата. Он извлек все карточки из карманов убитого, перед тем как сбросить тело в мусоропровод, и сейчас порадовался, что ему хватило тогда сообразительности подумать об этом. Карточка выскочила обратно. Секундой позже на подъемной платформе всплыл серо-зеленый аэромобиль. Майк открыл дверцу, влез внутрь и запустил аэросистему. Машина встала на дыбы, потом ее ход стал ровным. Очевидно, все машины, выезжающие из башен, не действовали на систему сигнализации.

Он никогда не думал об этом, но сейчас это было важно. Грядущей ночью это может оказаться важным. Майк повернул руль, выехал на шоссе, врубил максимальную скорость и мысленно вернулся к насущному: этот день ему предстояло прожить в маске Мелоуна, скрывая свою истинную сущность. Да еще Кокли…

Снова шел снег. Небо было серым, низким, каким-то полосатым. Повсюду царила зима. Госпожа Природа завладела даже мыслями Майка, В лобовое стекло ударилась снежинка. За ней — вторая. Через минуту — третья.

Глава 3

Парковочные автоматы установили аэромобиль Майка на место. В студийный комплекс он прошел через служебный вход, пользуясь личной карточкой Мелоуна. Миновав длинный коридор, он проследовал в студию, представлявшую собой как бы сердцевину яблока, в мякоти которого размещались различные службы и кабинеты некоторых работников Шоу. Он поднялся в свой офис — офис Мелоуна, где трудилась дюжина человек. Девушка в прозрачной блузке — признаться, ей было что показать! — порхнула ему навстречу.

— Мистер Мелоун, — сказала она, моргая накладными ресницами и улыбаясь. Ее безупречные зубы были искусственными. Майк предположил, что и голубые глаза девушки были бы карими, если бы она не носила контактных линз, меняющих цвет радужной оболочки. Вообще-то неподдельной у нее была только одна вещь. Но уж эта вещь была настоящей в высшей степени.

— Да?

— Мистер Кокли приказал передать, чтобы вы явились в его офис, как только прибудете. Он сказал — НЕМЕДЛЕННО.

— Благодарю, — ответил он. Он не назвал ее по имени, потому что не знал, как ее зовут.

— Вас снова собираются повысить?

— Сомневаюсь, — сказал Майк. — Это самый высокий пост в Шоу, кроме разве кабинета мистера Кокли.

Девушка открыла было рот, чтобы сказать что-то еще, но он повернулся на каблуках — четко, как военный, — и вышел тем же путем, которым пришел. Ему не было дела до того, как персонал офиса истолкует этот вызов. Майк был встревожен. Если Кокли проверил все эти фальшивые укрытия и не обнаружил ни в одном из них Президента, какова будет его реакция? Бурного веселья ожидать явно не стоит. Что он сделает с Мелоуном? Очевидно, Конни устранили за какой-то промах. Что, если Мелоун будет следующим?

Все эти мысли пронеслись в голове Майка, когда перед ним открылись двери офиса Кокли. Он вошел. Это был не просто офис — это был мозговой центр вселенной. Именно здесь принимались решения, разрабатывались политические линии, отсюда они распространялись по всей планете, влияя на ее судьбу. И всем этим руководил один человек. В углу кабинета была смонтирована ауропроекционная установка Шоу, блистающая великолепием искусственного тика и кожей ручной выделки. На стене висели картины объемного изображения. На одной был зимний пейзаж: пруд, покрытый голубоватым льдом, на пруду катаются ребятишки, на дальнем плане — дом, дымок из трубы поднимается в морозный воздух. Другая картина изображала тропики и обнаженную женщину на фоне водопада, третья — океанское побережье. Гребни волн на этой картине действительно пенились и перекатывались. А еще в кабинете был стол. А за столом сидел Анаксемандр Кокли, человек, живущий вот уже третье столетие, человек, взгляд которого казался взглядом миллионолетнего реликта.

— Входите, Джейк, — ласково сказал Кокли. Майк понял, что тон — всего лишь уловка, и решил сохранять равновесие перед грядущей атакой.

— Садитесь.

Майк выбрал кресло сбоку от стола. Он знал, что Кокли может перескочить стол раньше, чем он успеет вскочить. Сесть напротив означало самому влезть на блюдо к людоеду, а делать этого он не собирался.

— Вы очень работоспособный молодой человек.

— Благодарю вас, сэр.

— И вы можете далеко пойти.

— Еще раз благодарю.

Пока все идет расчудесно. Сейчас это кончится. А, так и есть.

— Но вы НЕ ПОЙДЕТЕ далеко, если будете работать вот так! — И Кокли швырнул ему через стол карточки с магнитозаписями. Карточки разлетелись по полу.

В голове Майка взвыли сирены тревоги. Он чувствовал себя так, словно пытался переплыть реку, но какое-то огромное животное, с грубой складчатой шкурой, ухватило его за ноги и тянет в глубину. Дна у реки не было. Он судорожно втянул воздух и постарался привести в порядок скачущие мысли. Как бы отреагировал на такую ситуацию Мелоун? Он должен был контролировать свои нервы. Он не должен был так паниковать. Наконец Майк сказал:

— Неужели ни одна из них не привела нас к цели?

— Черт бы вас побрал, вы еще спрашиваете?! Ни одна! — заорал Кокли, и его лицо приобрело свекольную окраску. Мрачное зрелище, способное повергнуть в трепет любого, кто его видел. Так оно и было.

— Вы хотите, чтобы я снова обратился к файлам, сэр?

Кокли пылал гневом. Майк подумал, что он, возможно, переборщил с самообладанием. Он добавил в голос дрожи и сказал:

— Я готов сделать все сам. Я перепроверю все факты, которые выдал мне транслятор.

— Вы сделаете это.

— Когда вы желаете получить результаты, сэр? — Майк видел, как краска постепенно покидает лицо Кокли. — Я полагаю, сегодня вечером…

— Вы предоставите их мне до того, как я соберусь уходить. К четырем часам. Через пять часов, начиная с этой минуты. Вы поняли?

— Да, сэр, — сказал Майк, поднимаясь. — Я сделаю все как надо.

— На вашем месте я постарался бы сделать именно так.

Майк отступил в холл, по-прежнему не поворачиваясь спиной к престарелому ублюдку, пока дверь не закрылась окончательно. Затем он вернулся в офис.

Кокли некоторое время неподвижно сидел за столом, сжимая и разжимая кулаки. Потом он перегнулся через стол и включил переговорное устройство:

— Компьютерный банк. Я хочу проверить данные одного недавнего исследования. Я хочу, чтобы мне была выдана дословно информация по президентским резиденциям, извлеченная Джейком Мелоуном из древних письменных файлов. ДОСЛОВНО.

Компьютер выдал утвердительный ответ своими платами/схемами/проводами/голосом.

* * *

Я просто думаю об этом! Кто я? Зомби. Я просто следую образцу. Помнишь: Поселение-Общество-Поселение-Единый Образ? Ну что ж, это закономерный финал. С чего началось существование всего? С Бога, конечно. Если ты неверующий, можешь назвать это Перводвигателем. Если ты законченный циник, можешь звать это Случайностью. Так или иначе, мы все произошли от Высшей Силы. Мы вошли в мир, мы были единым существом, ответственным за каждого из нас. Мы — это, конечно, пещерные люди. А затем мы образовали объединения пещерных людей, которые назвали Поселениями, и я получило жизнь. Затем, как повествовалось ранее, Поселение превратилось в Общество. Общество снова стало Поселением благодаря появлению электронных средств массовой информации и развлечений. Затем пришло Шоу и сократило Поселение до размеров квартиры: многое в малом. Исполнители — это целый мир. Мы скатились обратно к пещерному человеку. Целый мир стал одной-единственной личностью — пусть даже великой и неповторимой звездой Шоу. И для завершения цикла эта единственная личность каким-то образом будет развоплощена и возвращена в лоно Высшей Силы. Видишь? Это порождает несколько интересных вопросов, детка. Во-первых, не есть ли Бог просто коллективное сознание множества еще не созданных личностей? Во-вторых, не есть ли Бог нечто меньшее, нежели сверхсущество, поскольку он является всего лишь смесью некачественных частей? В-третьих, хотим ли мы на самом деле измениться и снова стать Богом? Хотим ли мы лишиться нашей индивидуальности? Ползти назад, назад, назад… Хорошая порция перца, не так ли? Может быть, тебе лучше ударить по кнопке. Может быть, тебе лучше сменить программу…

Глава 4

После разговора с Кокли Майк почувствовал, что он взмок от испарины. С лица капал пот. Он вытер лоб, подбородок и шею. Рухнув мешком в мягкие объятия огромного вращающегося кресла, он содрогнулся. Компьютер рылся во всех источниках, в каких только мог. Если Майк сумеет выдать Кокли достаточно данных, чтобы тот ближайшие несколько часов занимался только ими, он будет спасен. Достаточно будет, если этих данных хватит до полуночи. Даже если кое-какие сведения будут взяты с потолка, они отвлекут ищеек Шоу на время, достаточное для того, чтобы забрать Лизу и удрать.

Компьютер издал гудок, из щели выползла карточка. Майк немедленно вставил ее в проигрыватель и принялся внимательно слушать. В прошлом всем было хорошо известно пристрастие президентов к комфортабельным местам отдыха, они понастроили их по всей стране. Большинство из них были известны. В этом и заключалась проблема. Например, ни Кокли, ни сыскные службы не поверят, что Революционеры укрываются в Хьяннис-Порт, после того как это место оказалось связанным с историей трех президентов. Но они вполне могут поверить, что под неким техасским ранчо, полуразрушенным и забытым, находится тайное бомбоубежище. Он мог занять на всю ночь целый отряд сыщиков одним этим объектом. Это было достаточно романтично, звучало как воодушевляющее воззвание, тайное убежище с замаскированным входом, о коем никогда ранее не упоминалось. Последняя карточка кончилась. На ней не было ничего ценного, ничего похожего на сказочку о ранчо. Майк вынул ее из проигрывателя, отправил в утилизатор и запросил расширенные данные, полученные методом прямых и перекрестных компьютерных проверок.

Ожидая результатов, он размышлял о электронной сущности, выискивающей все эти факты, занесенные в карточки. Ходили слухи, что компьютер располагается подо всей поверхностью города, уходя на несколько миль вглубь и занимая множество квадратных миль по площади. Но никто не пытался обнаружить подтверждение этих слухов. Люди не находили в них ничего будоражащего воображение. Машины уже давно перестали кого-либо занимать. Они были теперь слишком точными, слишком надежными, слишком совершенными для этого. Это как с рассветом: вы редко замечаете его, потому что он никуда не денется. И с машинами тоже ничего не произойдет. Однако образ огромного устройства, множества электронных ламп, плат и ячеек памяти взволновал Майка. Может быть, этот образ возник из какой-то старой книги, которую он сумел-таки прочитать. Ему вспомнилась повесть о компьютере, который сошел с ума и уничтожил мир. Такое отношение к машинам делало их более загадочными, более интересными. Если хоть кто-то их боялся, они вдруг обретали личные качества. Раньше машины и компьютеры были для Майка всего лишь большими серыми предметами неопределенного облика, неотличимыми от стен, улиц и прочих серых вещей. Теперь они стали его интересовать.

Раздался гудок, но новая карточка из щели не выползла. Майк заглянул в щель, сунул туда палец и огляделся вокруг, прежде чем сообразил, что это гудел телефон. Майк поднял трубку:

— Алло?

— Джейк, это Кокли. Я полагаю, мы получили кое-что важное. Вы можете сейчас подняться ко мне?

— Конечно, сэр.

— Не стоит беспокоиться о составлении нового рапорта. Выбросьте его в утилизатор.

— Да, сэр.

Щелк.

Майк вскочил, снова сел. Неужели Кокли в самом деле что-то нашел? Но как? Неужели сейчас вокруг Нимрона, Пьера и остальных, скрывающихся в Аппалачах, сжимается кольцо? Но как их могли обнаружить? Внезапно он понял: нет смысла здесь сидеть и ломать голову над тем, что могло еще и не случиться. Он встал, вышел из офиса и направился наверх — на аудиенцию к Кокли.

* * *

«Конрад Гивер был.

Он не был.

Он был.

Сражаясь с чем-то, чего он не мог понять, Конрад Гивер скользил туда-сюда по световым спиралям, пролетал через кольца пурпурного огня в охряное море света.

Оранжевый…

Зеленые пирамиды…

Черные деревья с алыми и золотыми листьями…

Он был. Не был. Был снова.

У него не было даже ощущения пребывания частью Исполнителя. Была вспышка ощущений, когда он понял, что находится в своем собственном теле и что ничего не понимает, кроме того, что находится в каком-то другом месте — абсолютно чуждом и чужом.

Он попробовал справиться с паникой и попытаться логически проанализировать окружающее. Но в окружающем не было никакой логики. Он сел в кресло и включил ауру. Минутой позже он уже потерял контроль над своим сознанием. Он пролетел через сознание Исполнителя в мир света и световых образов. Большинству тех красок, которые плясали вокруг, он не смог бы найти названия, не смог бы описать их даже про себя. И он не мог заставить свое тело пошевелиться и выключить ауру.

Это был кошмар.

Он подумал об Эмпатистах.

Но чтобы стать Эмпатистом, нужно несколько дней, а не какие-то минуты!

Краски взорвались вокруг него! Внезапно он понял, что больше не ощущает своего тела. Он был полностью вырван из него. Он скользил вверх, вверх, вверх, через кромку сверкающего желтого обрыва в медное море, прошитое серебром. И теперь вокруг него были голоса, бубнящие, стенающие и рыдающие, словно грешники в Чистилище…»

* * *

— Что будете пить? — спросил Кокли.

Майк предпочел бы сразу перейти к делу. Его раздражали все эти промедления, но он понимал, что предложение Кокли на самом деле является приказом.

— Благодарю вас.

— Немного синте-виски и немного настоящего спиртного. Синтетическое на самом деле лучше настоящего, знаете ли.

— Нет, не знаю.

— Но это так. Намного лучше. Никаких гадостей вроде резкого запаха. Никаких примесей. Всегда безупречное и всегда отмеченное неповторимой терпкостью, делающей его столь восхитительным. — Кокли с силой встряхнул золотую бутыль-миксер. — Не принесете ли мне три бокала?

Майк повиновался.

— Для кого же третий?

Кокли приговаривал, разливая коктейль:

— Один для вас… один для меня. Не будете ли вы столь любезны придвинуть вон то кресло к столу, Джейк?

Кокли отставил миксер. Потом достал из кармана носовой платок, осторожно взял пустой бокал и отнес его к двери. В дверях возник служитель, принял бокал, взяв его все так же через платок, и исчез. Кокли вернулся к столу, взял свой коктейль и опустился в вертящееся кресло, тяжело вздохнув:

— Джейк, вы знаете что такое отпечатки пальцев?

В этой фразе было что-то зловещее. Майк порылся в закоулках памяти, взглянул на свои пальцы, но ответа на заданный вопрос не нашел.

— Нет, сэр, — протянул он.

— Посмотрите на кончики своих пальцев очень внимательно, — посоветовал Кокли.

Кокли говорил так спокойно, так дружелюбно. Майк насторожился и напрягся, готовый вскочить в любую секунду. Тем не менее он посмотрел на свои пальцы.

— Заметьте эти узоры.

Майк присмотрелся тщательнее. Тонкие линии скручивались в узоры на подушечках пальцев, шли параллельно одна другой, образовывали завитки.

— Отпечатки пальцев, — сказал Кокли. Майк по-прежнему не мог понять смысла этой беседы.

— Отпечатки пальцев любого человека никогда не могут совпасть с отпечатками пальцев другого, Джейк. Давным-давно, еще когда не существовало Шоу, полиция использовала отпечатки пальцев как главный признак идентификации. В борьбе с преступниками это была очень важная улика. Когда вы дотрагиваетесь до чего-либо, вы оставляете оттиск — ваши отпечатки пальцев. Если присыпать порошком поверхность, которой вы коснулись, эти оттиски проявятся. Вы коснулись бокала…

Майк начал понимать, куда он клонит, и все это ему очень не понравилось.

— Искусство распознавать человека по отпечаткам пальцев давно забыто. Никто о нем уже и не помнит. Но несколько лет назад оно привлекло мое внимание, когда я встретил одно упоминание в текстовых записях о методах следствия. В наши дни, в наше время, когда хирургия может удалить лицо человека и дать ему взамен новое, изменить кровь и узор сетчатки, умение снимать отпечатки пальцев может оказаться очень полезным для того, кто с ним знаком. Если хирург не знает о такой примитивной вещи, он и не подумает изменить отпечатки пальцев пациента. У меня есть файл с отпечатками пальцев всего персонала Шоу, каждого человека. Распознавать отпечатки пальцев — своего рода чтение, а сейчас никто не умеет читать — кроме моих трансляционных машин. И они вот-вот скажут мне, схожи ли оставленные вами отпечатки пальцев с теми, которые мы сняли у Джейка Мелоуна вчера и ранее.

— Но я — Джейк Мелоун, — сказал он с возмущением в голосе, хотя на деле возмущения не испытывал — только страх.

— Да, конечно, так и есть. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Но объясните мне вот что. Я заставил компьютер повторить мне все то, что он выдал вам. В целом эти данные совпали, но неожиданно я нашел кое-что важное

— чрезвычайно важное, что вы упустили. Бомбоубежище в Аппалачах. Майк оставался невозмутимым.

— Если вы и не Джейк Мелоун, вы очень хорошо подражаете его спокойствию.

— Я Мелоун, — ровным голосом сказал Майк.

— В любом случае, Мелоун аккуратный и усердный работник. На него это не похоже. Он не мог пропустить в рапорте нечто, что могло бы повлиять на успех операции. Возможно, это была просто ошибка с вашей стороны, Мелоун. Однако компьютер информировал меня о том, что Джейк составил два набора карточек. И в одном из них было на карточку меньше — на ту карточку, в которой содержались сведения об Аппалачах. Джейк прослушал ее и выбросил. А еще Джейк позаботился о том, чтобы удалить эти сведения из памяти компьютера. Кто-то попытался сделать это. Кто-то под именем Джейка велел компьютеру уничтожить ячейки памяти, содержащие эти данные. Компьютер это сделал. Но существуют и другие вещи, помимо ячеек памяти. Главный компьютер, расположенный под городом, не только запоминает все исследовательские работы, но также составляет особый файл, куда заносит все ключевые фразы, позволяющие при необходимости активировать нужные ячейки. Аппалачское Бомбоубежище Президента было ключевой фразой того рапорта. Все мелкие сведения были стерты, оставив лишь скелет. Мы не знаем, где может находиться убежище, но, зная приблизительную отметку, мы можем настроить компьютер на вторичное исследование письменных данных. Он найдет нужный материал, так же как нашел его для Джейка Мелоуна. Завтра утром мы будем знать, где скрываются Революционеры.

— Если я — не Джейк Мелоун. Но я — это он.

— Возможно, что и так. — Но голос Кокли говорил: «Это ложь».

— Я решил, что Аппалачское убежище — ложная, наводка.

— Зачем же тогда идти на крайние меры и полностью удалять сведения из памяти компьютера? Почему было просто не отбросить эту карточку?

— Я полагал, что очистка памяти — стандартная процедура.

— Вы всегда стирали из памяти ненужные сведения, когда возглавляли отдел Исследований?

Майк понял, что допустил промах. Теперь ему оставалось только попытаться скрыть все это:

— Да.

— Посмотрим, — сказал Кокли. Он улыбался. Но улыбка его была поддельной, в ней не было ничего от истинной улыбки.

Майк сидел выпрямившись и молчал. Он успел отхлебнуть глоток коктейля, но во рту было сухо, а привкус спиртного жег пересохшие от страха губы. Он поймал себя на том, что бездумно, почти в оцепенении пялится на объемную картину с тропическим пейзажем. Его разум пытался укрыться в мечтах именно сейчас, когда необходимо было продумать план действий. Как только отпечатки его пальцев будут исследованы, обнаружится, что он не Джейк Мелоун. Он должен думать. Оставались считанные минуты.

Нет, гораздо меньше.

В дверь позвонили.

— Открыто! — крикнул Кокли. Дверь мягко скользнула в сторону на смазанных полозьях. Вошел служитель, прошептал что-то на ухо Кокли и вышел. Кокли обернулся и уставился на Майка:

— Кто ты?

— Джейк Мелоун.

В голосе Кокли не осталось ничего, кроме ненависти и ярости:

— Я спрашиваю тебя: КТО ТЫ?

— Джейк Мелоун, черт побери! Ваши дурацкие отпечатки пальцев врут! — Единственным его шансом было настаивать до конца.

— Ты можешь себе позволить так разговаривать со мной. Ты — все равно что мертвец.

— Ублюдок! — прошипел Майк, думая о Лизе и представляя себе, что она подумает и как она почувствует себя, когда Кокли придет к ней, а он — нет.

В глазах Кокли бушевало пламя, сжигающее остатки рассудка.

В дверь снова позвонили, прервав их. Тот же самый служитель принес из лаборатории карточку с записью. Кокли схватил ее, подождал, пока служитель выйдет, и сунул карточку в проигрыватель.

— Человеческие останки — фрагменты скелета, волосы и частицы плоти — найдены в здании номер «два» «Башен Кокли» в стволе мусоросжигателя апартаментов Мелоуна, — сказала машина звучным голосом.

— ВОТ ЭТО настоящий Джейк Мелоун, — прохрипел Кокли. — Фрагменты костей и кусочки обгорелого мяса. Ничего больше. Ты убил одного из лучших их людей!

— И сделаю еще больше, — сказал Майк неожиданно дерзко, зная, что бежать ему уже не удастся.

Эти слова привели Кокли в еще большую ярость, он попытался взять себя в руки. Доктора говорили, что самая большая его проблема — это взрывной темперамент, неумение контролировать свои эмоции. Он возражал, что контроль он может приобрести в результате одной из операций, вместе с частями чьего-либо тела. Глаза другого человека, возражал он, могут изменить его взгляд на мир. Врачи дипломатично отучали, что его доводы ненаучны. Но они не возражали открыто, они не смели. И теперь в душе Кокли разгорался гнев, вскипая все сильнее и сильнее, достигая той критической точки, за которой он сорвется и совершит нечто безрассудное. Он знал это, но остановиться не мог. Этот человек убил Джейка Мелоуна. Его надо было оставить для допроса, но злость, захлестывающая Кокли, требовала чего-то большего, нежели допрос, действий более жестоких, чем вытягивание из него ответов.

Майк отскочил за кресло, в котором сидел. Его охватил страх. В голове его мелькали обрывки той давней встречи с Кокли, картины драки, в которой он был так жестоко избит. Кокли прыгнул на него с неожиданной резвостью, он двигался даже быстрее, чем запомнилось Майку. И тем не менее Майк успел схватить кресло и загородиться им. Кокли ухватился за ножки. В течение минуты они пытались одолеть один другого. Внезапно Майк вспомнил уроки у Пьера и слова: «Никогда не пытайся силой одолеть человека, который сильнее тебя. Уклоняйся и выжидай, пока он сам не откроется для удара». Но кресло уже вырвалось из его рук, взметнулось вверх и обрушилось на его плечо. Звезды взорвались в его голове и умчались прочь.

Все умчалось прочь.

Наступила тьма.

Глава 5

Вокруг него раздавался рев драконов. Нет, дракон ревел в его сознании.

Голова раскалывалась от боли, испуская огненные клубы агонии, пронзающие его мысли, вспыхивающие, сталкивающиеся, дымящиеся, горящие. Голова торчала над плечами обугленным пузырем, полным воды. Он попытался не обращать внимания на дракона, но дыхание твари рассеивало ночную тьму…

Майк открыл глаза. Комната, состоящая из света и тьмы, бешено закружилась перед ним. Еще не успев сфокусировать зрение, он почувствовал, что его держат и куда-то волокут. Он закашлялся. Внезапно его пропихнули через зияющее отверстие в какую-то узкую трубу, где воздух был горяч и удушлив. Хваткие руки, державшие его, исчезли.

Он падал.

Над головой разнесся смех Кокли, язвительный и мерзкий.

Падение…

Он падал в мусоросжигатель! Майк закричал, но из горла вырвался только хрип. Раскинув руки и ноги, судорожно упираясь в стены, он нащупал что-то, за что можно было зацепиться. Пальцы его задели скобу… Еще скоба… Еще. Он уцепился за одну из них после нескольких срывов, почти вывихнув руку из сустава, — слишком резкой была остановка после стремительного падения. Он висел на этой спасительной скобе в двух дюжинах ярдов над раскаленной решеткой, под которой плясали, жадно облизывая воздух, языки пламени.

Кокли уготовил ему смерть в огне. На этой решетке он умирал бы в течение нескольких минут. Нескольких ужасных минут. Скобы, предназначенные для рабочих, обслуживающих мусоропровод, остановили падение в двадцати футах от дна. Когда огонь вцепился бы в него жгучими зубами, он не смог бы допрыгнуть до этих скоб, не смог бы даже попытаться спастись…

Лицо и руки Майка покрылись испариной, он вытянул вверх свободную руку и нащупал следующую скобу. Пошарив по стенке ногой, он нащупал нижнюю ступеньку, оперся и прижался к стене, сделав глубокий выдох. Выполняя этот рискованный маневр, он не дышал. Дракон умолкал, дракон хотел спать. Тьма подкрадывалась к нему, колышущаяся, готовая поглотить. Но он должен был одолеть ее. Если он потеряет сознание, он упадет.

Пламя внизу отливало алым…

Желтым и оранжевым…

Жар поднимался зримыми волнами, омывал его тело, потом налетал сквозняк, заставляя пламя отступать. Где-то наверху было прохладно — и там был выход.

Багровые вспышки…

Желтые…

Майк отпустил одну скобу, поднял руку и нашарил следующую ступеньку. Она была теплой на ощупь. Казалось, жизненные силы капля по капле сочатся из его тела через поры кожи. Но, собрав всю свою волю, он нашел в душе источник утоления жажды — воду надежды и отмщения. Она придала ему новые силы. Он поднимался от обжигающего жара к благословенной прохладе.

Скоба за скобой… Перед его внутренним взором вставали видения. Иногда

— смеющаяся девушка, иногда — древний старец. Но у старца было фальшивое лицо. Потом старец превратился в волка; фальшивое лицо стало овечьей маской. И девушка с небесными глазами и солнечными волосами… Временами оба эти призрака гротескно искажались, наслаивались друг на друга, словно на плохой фотографии Майк продолжал лезть вверх. Ступенька за ступенькой — от жара к прохладе. Наверху он остановился и победно засмеялся. В глухом шершавом бетонном потолке было небольшое отверстие для воздуха шириной в два пальца. Среди мешанины теней и темноты Майк заметил проблеск света — там, где заканчивались скобы. В противоположной стене шахты находился люк, ведущий в офис Кокли. Ниша люка была довольно глубокой. Устроившись в ней и уперевшись ногами в скобы на другой стороне, Майк решил посидеть тут наедине с ревом пламени и подождать, пока офис опустеет. Он мог позволить себе ждать. Несколько минут назад ему оставались лишь считанные секунды. Теперь у него, возможно, впереди были годы. Можно считать, что он получил их в подарок. Два или три часа ничего не значат для него.

Между тем мир не стоит на месте…

* * *

«Здесь была обычная для таких случаев публика. Врачи в белом и пожарники в красном. У крыльца стояли пожарная машина и машина «Скорой помощи», не было никакой нужды в них. Не было пациента. Для врачей, не было пожара для борцов с возгоранием, пожарных шлангов не прольется ни капли воды. А машина «Скорой помощи» поедет назад медленно, не включая сирену.

Но здесь нужен был распорядитель похоронного бюро доктор, который засвидетельствовал бы факт смерти. Он вздохнул. Он не будет тосковать по ней. Их брак был ошибочным. Она была всего лишь кем-то сидящим рядом во время программ Шоу, с аппетитом поглощающим пищу.

Разлагающееся тело подняли с кресла. Лохмотья коричневой, вздувшейся плоти тщательно смыли спиртом с подлокотников и сиденья. Кресло было стерилизовано. И кондиционер уже справился с запахом смерти и тления.

Он отсутствовал дома две недели.

Он надеялся, что она станет Эмпатистом, и его надежда оправдалась.

Он смотрел, уныло кивая, как они накрывают ее и выносят наружу.

Снова шел снег.

Пожарная машина уехала. Машина «Скорой помощи» помчалась прочь, унося свой бесполезный груз. В доме никого не было, кроме него — и ауры. На миг ему показалось, будто его и ее аура соприкасаются друг с другом. Но учитывая расстояние между двумя установками, это было физически невозможно. Сейчас он погрузится в одну из них.

В комнатах было темно.

Аура откликнулась на его прикосновение — масляные разводы на воде. Радуга ускользающих, кружащихся красок.

В тот момент, когда Шоу вобрало в себя его ощущения, ему показалось, что он слышит крик. Но это было невозможно, она была мертва. Он видел ее истлевшую плоть.

И все-таки издалека доносился крик.

На самом деле это было огромное множество криков…»

* * *

Ожидая своего часа, Майк думал о Лизе, Сейчас она стала единственной его целью. Даже Революция, ради которой проводилось его обучение, казалась ему сейчас сновидением, нереальной грезой. Уроки у Пьера были частью жизни кого-то другого. Разговоры с Роджером Нимроном тоже были сном. Все эти разговоры о средствах массовой информации, выражении, измененном СПОСОБОМ выражения, — все это казалось ему небылью. Одно только горело в его сознании: Лиза.

Наконец Майк понял, что не может больше ждать. Слишком многое надо было сделать. Часть его силы — если не энергии — вернулась к нему и толкала его к действию. Он осторожно нажал на крышку люка. Она удерживалась магнитами и легко открывалась с любой стороны. Крышка откинулась наружу, в темноту комнаты. Майк глубоко вздохнул с облегчением и выполз из мусоропровода. Он подошел к столу Кокли, опустился в кресло. Заказал по линии автодоставки небольшой, но питательный ужин и, до того как еда возникла в доставочной нише, успел перенести большую часть смеси из пота и сажи с рук на штаны. Еда состояла в основном из белковых капсул, но там еще был сандвич с синте-мясом и чашка настоящего кофе. К этой скромной трапезе Майк добавил глоток виски из бара. Обжигающее ощущение в горле было приятным. Майк почти почувствовал себя новым человеком.

Часы сказали ему, что сейчас семь вечера. Оставалось еще пять часов до того, когда он должен будет явиться в «Башни Кокли» и забрать Лизу. И еще — убить Кокли. Он запрограммировал часы подать ему сигнал в нужное время и улегся на дерматиновую кушетку. Ему необходимо восстановить силы настолько, насколько это возможно. Анаксемандр Кокли не был человеком, которого легко можно было одолеть, а тем более — убить.

Когда Майк проснулся по сигналу, он ощутил себя бодрым и сильным. До полуночи оставался час — этого хватит, чтобы добраться до «Башен», убить Кокли и спасти Лизу, Да еще оставался приличный запас времени. Майк встал, потянулся, проверил свою готовность к действиям. Он был весь в грязи, но принять ванну не мог. Одежда была изорвана — но ему не во что было переодеться. Зачесывая одной рукой волосы назад, второй он проверил, на месте ли газовый пистолет. Вибропистолет отняли, но Кокли все-таки проглядел другое оружие — куда более компактное, но не менее убийственное. Майк резко взмахнул рукой и улыбнулся, когда газовый пистолет оказался у него в ладони. Он работал. Вернув пистолет в потайную кобуру, Майк подошел к столу. Он помнил, что компьютер настроен на поиск Аппалачского убежища, и думал, что может уничтожить данные. Однако он смог только остановить поиск там, куда добрался компьютер. Кокли ввел блок, предупреждающий уничтожение уже полученных сведений. Майку пришлось удовольствоваться отсрочкой на несколько часов. Кроме того, не время было возиться с механическими игрушками — пора идти.

Коридор был безлюден и освещен дежурными лампочками в каждом его конце. Майк свернул налево, где была лестница. Вестибюль оказался пуст, впрочем, как и улица.

Майк шел по городу пешком, потому что аэромобили находились в гараже, где мог оказаться дежурный. Кроме того, теперь у него не было своего аэромобиля — теперь он считался мертвым. Майк представил себе выражение лица Кокли, когда «мертвец» войдет в ванную комнату и выпустит старой свинье кишки с помощью газовой пули. Однако, резонно заметил он себе, было бы глупостью позволить Кокли увидеть его. Осторожнее и разумнее будет выстрелить мерзавцу в спину. Майк перешел от мыслей о жертве и убийстве к размышлениям о ночи. Пьер учил его никогда не думать о схватке, но готовиться к ней, успокаивая нервы. А ночь успокаивала. Легкий снег падал с неба, пушистый и холодный. Если он не растает, то скроет великолепными белым ковром грязь и серый лед. Деревья уже покрывал белый иней, он был словно роскошные седые кудри. Улицы казались чистыми и сверкающими. Желтые и синие уличные фонари ярко освещали мостовую.

Ветер был сладким.

Снег бил в лицо Майка, оседал на ресницах и превращался в воду, то и дело затуманивая глаза.

Майк подошел к «Башням Кокли» вовремя. Он остановился у двери здания, где жила Лиза, осматривая вестибюль и привратника. Потом достал из кармана карточки Мелоуна, которые Кокли не конфисковал у него, и сунул электронный ключ в замок. Ворота открылись. Майк боялся, что шифр Мелоуна может быть стерт из памяти, но этого, очевидно, не произошло. Майк двинулся по окаймленной кустарником дорожке к огромным двойным дверям. Привратник встретил его, распахнув перед ним тяжелые створки.

— О, мистер Мелоун, отчего вы в таком ужасном виде? — спросил охранник.

— Поскользнулся и упал на улице.

— Вы шли пешком? — спросил привратник. Его мускулистая челюсть отвисала при каждом слове.

— Я сказал, что поскользнулся, не так ли? Даже вы вряд ли сумеете поскользнуться и упасть в аэромобиле!

— Прошу прощения, мистер Мелоун. Конечно. Вам нужна помощь, чтобы подняться к себе?

— Пострадала только моя одежда, — ответил Майк.

Привратник провожал его взглядом, пока он пересекал вестибюль и вызывал лифт. Теперь в лифте дежурил другой парнишка. Он был молчалив, сумрачен и жевал резинку. На этот раз никаких разговоров, мальчишка только искоса поглядывал блестящими глазами на грязную и порванную одежду Майка. Майк вышел на этаже Лизы и пошел по слабо освещенному коридору к ее двери.

Лиза оставила дверь слегка приоткрытой.

За дверью была темная гостиная, потом — неосвещенный холл.

В воздухе витал слабый аромат жасмина — Лизины духи. Майку почудилось, что он различает и другой запах — мерзкий запах Кокли. Ненависть поднялась в его душе, заполнила каждую клеточку тела, каждый капилляр, каждый нерв. Пьер рассказывал ему, что полезно иногда вызывать в себе ненависть к врагу — так будет легче его убить. Но эта ненависть не была следствием уроков Пьера. Она была настоящей; она была беспримесным порождением его души. Он ненавидел Кокли за все те годы, что был рабом Шоу, за давнее избиение, за попытку зажарить его в мусоросжигателе, но больше и жарче всего за то, что Кокли сделал с Лизой, за то, что пытался сотворить из нее. Кокли протянул руки к той единственной, которая действительно что-то значила в жизни Майка, и обесчестил ее — в прямом и переносном смысле. Майк остановился перед дверью в спальню. Ненависть кипела в нем, и он ее не подавлял. И ненависть больше не была удушливым дымом — она была тучей, облачной статуей со множеством глаз, клыков и острых когтей.

Майк принялся осторожно открывать дверь спальни, которая тоже была не заперта. Она мягко откатывалась на гладких полозьях, утопленных в стену. Майк стоял прямо, сдерживая дыхание. И слушал.

Шорох простыней, легкий, едва уловимый.

Дыхание…

Два дыхания: легкое и тяжелое; одно спокойное, другое с хрипом покидало объемистые легкие…

Майк стоял, позволяя ненависти лепить его черты и формы, ожидая, пока она не наполнит его своим содержанием до последней капли.

Наконец он протиснулся в полуоткрытую дверь и оказался на свету. В каждом углу комнаты сияли светильники, озаряя его, словно восходящее солнце. Голый Кокли вскочил с постели, рыча. Лиза закричала, натягивая на себя простыню. Ненависть неслась сквозь сознание Майка, окрашивая все вокруг в кроваво-алый цвет, делая вещи какими-то нереальными. Пистолет уже был в его руке, и это был единственный настоящий предмет. Майк поднял оружие и прицелился в нереального Кокли, который уже бросался на него. Что-то подсказывало ему стрелять, нажать на спуск и ждать всплеска крови и фонтана плоти. Но он не успел сделать этого. На плечи его навалился тяжкий груз. Майк и Кокли впечатались в стену, а потом свалились на пол. Майк проклял свое промедление: за то, что позволил шоку застить глаза, за то, что не удержался в равновесии.

Пистолет был выбит из его рук. Майк поискал его взглядом, но не нашел. По лицу его скользнул кулак, мимоходом задев нос. Майк взглянул в лицо Кокли и увидел глаза, расширенные от ужаса и непонимания. Он ударил сам. Кокли был слишком удивлен, чтобы продолжать пытаться одолеть противника в ближнем бою. Он оттолкнул Майка и вскочил, чтобы ударить его ногой. Но Майк действовал быстрее. Он нанес Кокли удар в подбородок. Кокли, однако, уклонился от удара и замахнулся, сжав запястье одной руки пальцами другой, чтобы нанести смертельный удар всем весом своего тела. Удар, обрушившийся на плечо Майка, был подобен взрыву. Майк упал, видя, как Кокли снова заносит руки.

Затем он замер. Какую-то секунду в комнате царило абсолютное, гробовое безмолвие, потом левая рука Кокли, бешено вращаясь, пролетела через комнату, ударилась о стену и упала на пол. Кровь хлынула из его плеча. Он смотрел на это почти равнодушно, словно зияющая рана в плече не принадлежала ему, словно это не его тело было разворочено и разодрано. Затем, почти театральным движением, Кокли медленно повалился на ковер. Его кровь образовала сверкающую лужу вокруг лежащего тела.

Майк поднял взгляд. Лиза, обнаженная, стояла возле кровати, судорожно сжимая в руках пистолет. Она посмотрела на Майка, потом на тело.

— Я… Я не могла иначе.

Майк, опомнившись, поднялся и стал растирать плечо и шею.

— Да, конечно, ты не могла иначе. Он заслужил это. Он заслуживал еще худшего.

Он забрал пистолет из рук Лизы и вернул его на место, в кожаную кобуру в рукаве рубашки.

Лиза заплакала.

— На это нет времени, — сказал Майк — мягко, как только мог. — Одевайся быстрее. — Он подошел к гардеробу. — Уже почти полночь.

Она достала из гардероба красный джемпер и стала натягивать его.

— Кокли собирался уйти отсюда в полночь, — сказала она. — Я надеялась, что ты успеешь. Нам лучше поспешить. Если он не явится, куда намеревался, они придут сюда искать его.

Этого еще не хватало!

Майк погасил в комнате свет. Они вышли, и он захлопнул дверь. Мальчик-лифтер не задал им ни единого вопроса. Лифт камнем упал вниз, резко дернулся, останавливаясь на первом этаже, подпрыгнул и мягко съехал обратно. Двери отворились в вестибюль. Там находились четверо телохранителей Кокли.

— Мы хотели спуститься в гараж! — почти закричал на лифтера Майк.

— Но вы этого не сказали! — проскулил мальчишка.

— Эй! — воскликнул один из телохранителей. — Это же Лиза Монваза! Она должна быть…

— Вниз! — закричал Майк, впечатывая пальцы в панель управления.

Дверь закрылась на секунду раньше, чем телохранители добрались до нее. Лифт упал, снова дернулся, останавливаясь, двери раздвинулись. Теперь за порогом не было ничего, кроме серого бетона и аэромобилей — Они спустятся по лестнице, — сказал Майк Лизе. — Мы опережаем их всего на несколько секунд. — Он повернулся к мальчишке:

— Если ты вздумаешь подняться наверх и привезти их сюда, я тебя убью!

Мальчишка сжался в углу, желая сию минуту оказаться дома, под аурой, и позабыть о богатстве и престиже.

— Понятно? — зарычал Майк.

— Да, сэр.

Майк схватил Лизу за руку и побежал. Это должен быть красный аэромобиль с аэросистемой белого цвета. Он увидел его как раз тогда, когда телохранители скатились по ступенькам и открыли огонь. Первый выстрел попал в крыло соседнего аэромобиля. Металл разлетелся вдребезги, словно драгоценное тонкое стекло — Сюда! — Майк втолкнул Лизу в машину. На водительском месте, ожидая их, сидел человек. Лиза сжалась на сиденье. Майк обернулся и выстрелил в охранников из газового пистолета. Он нажал спуск, и пуля понеслась к цели, маленькая и холодная, но готовая стать огромной и горячей. Он не стал смотреть, был ли его выстрел удачным, но секунду спустя услышал дикий вскрик и булькающий звук. На некоторое время охранники прекратили стрелять.

— Скорее! — закричал водитель. Окно с его стороны было опущено. Он стрелял тоже.

Майк, пригнувшись, вскочил в машину, захлопнув за собой дверцу.

— Роджер Нимрон!

— Вы только что поняли это? Выстрел ударил в капот и благополучно отлетел от него.

— Виброзащита, — сказал Майк Лизе, беря ее руку и крепко, но бережно сжимая ее в ладони.

Другой выстрел взорвался на ветровом стекле и погас, не причинив машине вреда.

Нимрон запустил аэросистему, и аэромобиль приподнялся. Поднимая боковое стекло, Президент нажал ногой акселератор и рванул машину вперед и вверх по спиральному выезду. Аэромобиль пересек линию фотоэлементов, которые должны были автоматически открыть огромные ворота. Но когда до огромных металлических створок остались считанные ярды, беглецы поняли, что ворота и не собираются открываться. Очевидно, охранники отключили энергию. Ворота все приближались, они росли, росли, росли…

Глава 6

«Охота на слона с рогаткой». Только эта мысль пульсировала в голове у Майка, в то время как гигантские двери нависали над головой, росли, и не было никакой надежды, что им удастся вовремя остановиться, предотвратить катастрофу. Они врежутся на огромной скорости, и аэромобиль превратится в мятый комок стали и меди, алюминия и пластмассы. И плоти.

— Вибропистолет! — закричала Лиза.

Все происходило в каком-то искривленном времени, доли секунды для Майка были почти вечностью. Ворота приближались с невероятной скоростью, но он был быстрее. У него не было виброоружия, но газовый пистолет оказался в его руке в ту же секунду, как Лиза выкрикнула свое слово. Майк высунул руку в окно и выстрелил. Выстрелил еще и еще раз. Дверь вздрогнула, словно живое существо, словно зверь, подстреленный охотником. В середине появилась трещина. Вторая пуля взорвалась внутри и разворотила металл. Третий выстрел разнес стальной сплав, отбросив его неровными кусками, словно апельсиновую кожуру. Затем раздался удар, скрип, скрежет обшивки правого крыла, обдираемой о неровные края пролома. И наконец они вырвались в ночь, рукотворной бабочкой пролетев через газон.

— Зачем, Нимми? — спросил Майк, когда они удостоверились, что за ними нет погони. — Зачем рисковать такой ценной головой, как ваша. — Он обернулся к Лизе:

— Это Президент Соединенных Штатов.

— Мне хотелось размяться, — бросил Нимрон вместо объяснения.

— У вас должны быть более веские причины, — сказал Майк, покачав головой. — Вас могли убить.

— Конечно, — ответил Нимрон, сворачивая на главное шоссе и выезжая на высокоскоростную полосу, выжимая из машины сто тридцать миль в час. — Меня могли убить. Помните, Майк, что я говорил о вещах, возмущающих меня в том прошлом, которое мы знаем, в мире, бывшем до Шоу? Одной из таких вещей было то, что Президент мог отсиживаться в великолепном атомном бомбоубежище, в то время как весь остальной мир и его народ умирали бы в ядерном пожаре. Так вот, я думаю, это происходило потому, что в те далекие годы до Шоу правители никогда не сражались в войнах, которые развязывали сами. Их не заботило, кто и как умирает, потому что сами они всегда были в безопасности, находились вдали от кровопролития и ужасов войны. Они не могли реально осознать тягот войны или страданий народа, им доступно было разве что отстраненное, обобщенное знание. Лишь немногие из правителей в те годы действительно участвовали в войнах. Один из них стоял на палубе тонущего корабля, другой был боевым генералом (а это не те генералы, которые пострадали на войне, которые были изрублены, изранены, изувечены). Был один латиноамериканец, который возглавил свой народ в революционной борьбе. Кроме них, никто из участников войн не стал правителем. Я не хочу делать такой ошибки. Я хочу быть на передовой нашей Революции, Майк. Я хочу сделаться частью ее. Фактически я подаю пример всем нашим лидерам. Даже Эндрю собирается сегодня возглавить один из отрядов. Это единственный путь завоевать в глазах всего мира любовь и доверие к правительству.

— Это звучит резонно.

Машина съехала с шоссе на боковую дорогу.

— Вы должны знать, — сказал Майк, — что компьютер Кокли исследует подступы к Аппалачскому убежищу. Я остановил его, но не смог уничтожить данные. Они узнают о нашем местонахождении не позднее чем завтра утром.

— Если все пойдет как надо, — ответил Нимрон, — завтра будет уже слишком поздно предпринимать что-либо. — Тем не менее его лицо омрачила тень тревоги, облачко беспокойства.

* * *

«Смерть. Я никогда не думала, что увижу тебя!

Умирающий. Я тоже.

Смерть. Ну что, поборемся?

Умирающий. Не теперь, пожалуйста.

Смерть (в ее голосе звучит гнев, но гнев, граничащий с осторожностью). Что такое ты говоришь? Разве ты не видишь моих когтей? Разве мои клыки не вонзились в тебя? Разве твои глаза не восстают против вида свернувшейся крови в моих прозрачных венах? Ты осмеливаешься отрицать меня?

Умирающий: Твои когти и клыки остры и чисты. Да, я отрицаю тебя. Пока еще я не твой.

Искусные механические руки трудятся над телом, трудятся внутри тела. Артерии заменены пластиковыми сосудами, рука — рукой мертвого человека. В новых жилах струится новая кровь. Кровь кого-то другого…»

* * *

На этот раз Майку не завязали глаза, и он увидел впечатляющий входной портал громадного бомбоубежища. Ворота были скрыты гигантскими накладными плитами искусственного камня и снаружи выглядели как отвесный участок скалы. Проехав через портал, беглецы оказались в том самом пещерном зале. Здесь трудились техники. Они записывали данные, сновали туда и сюда на своих трехколесных летучках, используя краткие ночные часы для подготовки к предстоящим действиям. Была половина третьего ночи; восстание должно было начаться в три.

Лиза судорожно уцепилась за руку Майка. Он чувствовал, как она дрожит. Он улыбнулся ей, чтобы подбодрить и помочь легче воспринимать неожиданные изменения в жизни. На протяжении всего пути он бережно обнимал ее за плечи.

Нимрон повел их к лифту. Впереди шли охранники, на ходу высказывая им свое одобрение, подбадривая их и поздравляя с успешным завершением первой части плана. Майка поражало, что даже самые незначительные чины из тех, кто работал в этом комплексе, были в курсе секретных планов и могли запросто говорить с Нимроном. Здесь не существовало скрытых замыслов, ничего такого, что не могло бы быть открыто для взгляда и понимания каждого. Майк чувствовал, что это было еще одним отличием от жизни в мире до Шоу. В частности, он не мог представить себе, что общество, так свободно общающееся со своим правительством, захотело бы ускользнуть в полусмерть Шоу, в ауру.

Они прошли знакомыми коридорами и свернули в проход, в котором Майк еще не бывал. Стены здесь были из серого бетона, никакой роскоши, ни единого намека на украшения. На пути попадались ящики с оборудованием и кучи строительных материалов, так что местами приходилось двигаться по одному.

— Куда мы идем? — спросил Майк Нимрона.

— В студию, — бросил тот через плечо.

Лиза посмотрела на Майка.

Пока они шли, Майк быстро объяснил ей, что было необходимо сделать. Они собирались подавить передачи Шоу собственным выходом в эфир. Только эта передача должна была вырвать зрителей из сладкой дремы, вместо того чтобы погружать их все глубже и глубже в сон. Надо было сделать так, чтобы зрители почувствовали ненависть к самим себе. Это должно сокрушить Шоу или, по крайней мере, выбить почву из-под ног аудитории на то время, пока отряды обученных бойцов не разрушат его.

Лиза задрожала сильнее.

Майк крепче прижал ее к себе.

Наконец они вошли в большую комнату, с огромной, почти живой стеной механизмов, слегка нависающей над маленькой круглой сценой. На этой сцене они и должны были стоять, свершая мировой переворот. Майк ощутил, как его заливает волна властной силы, река гордости. Исторические перемены, которые ему предстоит свершить сегодня, будут, возможно, самыми великими в истории. Он подавил гордость и ощущение власти, вспомнив слова Нимрона.

Невысокий человек в белом рабочем халате повернулся к Нимрону, прекратил пощипывать короткую бороду и дернул себя за черные усы, оттягивая верхнюю губу:

— У нас почти готово. А Лиза сказала:

— Я боюсь.

Глава 7

Они вовремя нашли его, обнаружили его искалеченное тело. Анаксемандра Кокли втянули резиновые губы, и он провалился в металлический желудок. Он чувствовал себя так, словно его растаскивали в стороны, а потом собирали вместе, аккуратно складывали и перераспределяли. Он ощущал, как некие малые силы разглаживают его внешнюю оболочку, а большие силы режут, сшивают, разрушают и восстанавливают внутреннее содержание. Он чувствовал, как у него вынули сердце и поставили на его место новое. Это произошло так быстро, что у него не было даже времени потерять сознание, если бы машина позволила ему сделать это.

За это он и любил Утробу. Он чувствовал, как что-то касается его мозга, прорисовывая важные моменты более отчетливо и стирая пустяки. Его пульсирующие почки были заменены, внутренности укреплены. Часть желудка была повреждена осколком газовой пули. Он приобрел новый желудок.

Глаза его были безболезненно удалены, поскольку не так давно он высказал желание иметь новые глаза. Хотя внутри Утробы царил непроглядный мрак, хотя такое с ним происходило и раньше, он все-таки был по-настоящему рад, когда новые глазные яблоки были вставлены на место, подсоединены к нервам, и он смог сомкнуть веки поверх наполненных глазниц.

Потом настало время пройти проверку на медицинском оборудовании. Машина должна была удостовериться, что с ним все в порядке. После физической проверки шел второй — и, возможно, более важный — тест. Этот тест должен был показать, остался ли он после всего свершившегося психологически тем же самым Анаксемандром Кокли, которым был когда-то. Нет ничего хорошего в том, чтобы вновь стать молодым, если ты не останешься тем же самым человеком.

Машина запустила в его мозг ледяные пальцы, шевеля ими вокруг комка серого вещества, чтобы увидеть, все ли на месте, заметить наличие повреждений, которые надлежит удалить — или же поставить заплаты.

Прикосновения машины порождали грезы, грезы о том, как во время драк он вонзал пальцы в глаза, жестоко избивал и мужчин, и женщин, полностью уверенный в том, что его всегдашний образ действий — самый мудрый и лучший из всех.

Машина проверила результаты и обнаружила, что новый Анаксемандр Кокли целиком подобен прежнему Анаксемандру Кокли, за исключением ошибки, составляющей 0,000000023 от целого. Что, конечно, было предусмотрено. Ничего такого, что могло бы заметно изменить его, ничего такого, что он или кто-то другой смог бы уловить. Он по-прежнему оставался смертельно опасным человеком.

Машина извлекла из его черепа свои ледяные пальцы и начала процесс быстрого заживления. После него не должно было остаться никаких следов — видимых или невидимых. Тело должно было стать гладким и лишенным шрамов — Кокли был тщеславен.

Перед ним стояло большое зеркало, в котором он мог лицезреть свою обнаженную фигуру: орехово-карие глаза; римский нос; тонкие губы; белые и ровные зубы, зубы хищника; волевой подбородок; худощавое, но мускулистое тело, очень сильное и очень быстрое.

Он прощально похлопал по поверхности Утробы, оделся и направился в офис. Телохранители безмолвно следовали за ним. Здесь, как и повсюду, царила суматоха. Компьютер работал на самой высокой скорости, а клерки обрабатывали выданные им сведения вручную, перепроверяя их. Даже компьютер может ошибаться.

Кокли плюхнулся в кресло за столом и наклонился над устройством связи с компьютером:

— Выдать всю информацию, собранную на данный момент!

Раздался короткий низкий гудок. Из отверстия выдачи посыпались карточки с записями. Кокли вставил их в проигрыватель. Через минуту из динамика заговорил скрипучий голос искусственного мозга, называя имена и числа, даты и места. Но ничего могущего принести незамедлительную пользу в этих сообщениях не было. Точное местонахождение убежища в Аппалачах не было раскрыто, а Кокли интересовал только этот факт. Он порвал карточки пополам и бросил их в щель утилизатора.

— Сколько сейчас времени? — заорал он на одного из своих помощников, работающего за складным столом чуть поодаль.

— Два, может быть, три часа, сэр.

Кокли вдавил кнопку своих часов и услышал точное время. Без пяти минут три. Этих ублюдков обнаружат к рассвету. Выволочь их на солнышко и дать им подохнуть, заставить их жрать грязь. Пусть их кровавые, вампирские рты изрыгнут последнее покаяние, а потом умолкнут навеки. Это напомнило Кокли, что аудитория уже давненько не получала хороших психических встрясок. Возможно, ему следует привезти откуда-нибудь пациента клиники умалишенных. Он не сможет, конечно, дать чистое излучение, но этого и не требуется. Да, это будет хорошо. Кровопийца. Это будет очень здорово. Кокли снова нажал кнопку часов. Без четырех минут три.

— Заставьте эту чертову машину пошевеливаться! — проревел он раздраженно.

* * *

Грузовой аэромобиль вмещал только двадцать человек, включая водителя.

Пьер посмотрел на бойцов, сидящих в два ряда на скамьях вдоль стен, быть может, несколько более сурово, чем они того заслуживали. В конце концов, это не первая революция из всех, которые когда-либо совершались. «Может быть, — думал он, — самая справедливая, но отнюдь не первая». И она так или иначе давала ему шанс увидеть, насколько глубоко его уроки укоренились в сознании этих людей. Сумеют ли они действовать так, как он их учил, или же будут драться, словно шайка необученных головорезов, на одном только голом энтузиазме? Он возлагал на них большие надежды.

Он подумал об «успехе», и тут же ассоциацией всплыло слово «провал». Ухватившись за него, он соскользнул в пропасть воспоминаний, сквозь туман времени, назад, в другое время, в другое место. Там была темноволосая девушка. Ее звали Рита. Рита, Рита, Рита. Это имя было как крик одинокой птицы над белыми гребнями волн, которые вздымает на синей поверхности моря ветер, теплый и прохладный одновременно. Она и БЫЛА одинока. Она сидела в кафе одна. Рита. Сидела у затененного столика, сидела, склонив голову и глядя в чашку с кофе. И вошел он. Никто больше не был вежливым, добродушным или романтичным. Женщины все реже и реже вступали в брак, поскольку могли разделять телесные ощущения Исполнителя. Им все меньше и меньше нужна была настоящая любовь, настоящий секс. И мужчинам тоже. Медленно, но верно умирали странные отношения, называемые любовью между мужчиной и женщиной. Однако были и такие, которые нуждались в большем, нежели аура и искусственный час До, краткие пятнадцать минут Во Время и час ласк, именуемый После.

Некоторым людям нужно было больше, много больше. Таков был Пьер, и такова была Рита…

Аэромобиль подпрыгнул на выбоине, толчок сбросил Мэйлора с его места в конце скамьи. Это происшествие на минуту сняло напряжение. Все заулыбались, даже рассмеялись.

— За эти синяки ты не получишь медаль Отважного Сердца, Мэйлор, — сказал Нимрон.

Медалью Отважного Сердца награждались те, кто получил ранения во время акций, а Золотой Звездой Доблести — те, кто встретил смерть в бою. Всего существовало пять различных наград, награжденному выдавалось удостоверение и впечатляющего вида знак из драгоценных металлов и камней. Пьер задумался о том, как им повезло, что с ними Роджер Нимрон. Эти медали были его идеей. «Они нужны, чтобы внушать людям чувство гордости и славы», — сказал Президент. Нимми пускал в ход все, чтобы пробудить в людях желание идти за ним, и не последним фактором были его личное обаяние и дружелюбие.

Постепенно смех в грузовике затих, и Пьер позволил своему сознанию погрузиться в воспоминания о птице, летящей над скалами и уносящейся в огромное бездонное море. О темноволосой девушке в кафе… о любви, взаимной и всеобъемлющей. Всеобъемлющей — на время. Что же случилось? Что было причиной неудачи? Три года длилось их блаженство. На пятый год она заскучала. Не ждала ли она от их отношений слишком многого? Он подозревал, что это так. Она была романтиком, витала в хрустальных грезах. Настоящая физическая любовь была редкостью. Если рождаемость не удовлетворяла стандартам Шоу, правительство отбирало некоторое количество женщин для искусственного осеменения в целях увеличения населения. Все подчинялись, поскольку им не оставляли другой возможности. Не вышло ли так, что Рита рассчитывала на Горние Небеса, а нашла всего лишь Рай? Он не знал. Но его всегда преследовал призрак Той Ночи. Той Ночи, когда он пришел домой… и обнаружил Риту. Пришел домой и обнаружил Риту… обнаружил, что она мертва. Обнаружил, что она — Эмпатист… Обнаружил…

Пьер постарался отбросить воспоминания. Что он всегда говорил людям? Что он втолковывал им во время обучения? Перед битвой расслабься и думай о приятном. Ощути в себе тепло и счастье, полноту жизни и спокойствие. Кроме этого, единственной мыслью должна быть мысль о ненависти к врагу — чтобы легче было убить его. Ну, с ненавистью к Шоу у Пьера было все в порядке. Ему не нужно было искусственно вызывать ее в себе. Значит, он будет думать о приятном. Через лобовое стекло он видел дорогу, несущуюся навстречу и убегающую под днище машины. Шел густой снег. Он будет думать о снеге, о том, какой снег красивый, холодный, мягкий и белый. Да, он будет думать о светлоликом снеге…

* * *

— Три часа, — сказал невысокий человек в белом халате.

— Три часа, — эхом откликнулся главный техник, щелкая переключателем.

Нимрона в студии уже не было. Он и еще девятнадцать бойцов — передовой отряд нападения — загрузились в сверхбыстрый аэромобиль и отбыли на максимальной скорости. Президент собирался подвергать опасности свою жизнь, так и не узнав, вышло ли что-нибудь из попытки подавить передачи Шоу или нет. Майк посмотрел на Лизу. Они держались за руки, сидя в креслах так близко, что их колени соприкасались. Майк увидел страх на ее лице. Похоже, что и его лицо имело такое же выражение. Он сплел свои пальцы с ее пальцами.

— Вы на связи! — сказал кто-то.

Майк и Лиза начали излучать ненависть к зрителям. Это было нетрудно. Майк понял, что он всегда ненавидел эту безликую массу, разделяющую с ним его тайные мысли, его страсти, его срывы. Шоу учило его контролировать свои основные эмоции, не выпускать ненависть наружу. Теперь, когда вечный нажим отсутствовал, ненависть выплеснулась вовне стремительным потоком, накопившись за многие годы. Майк видел, что Лиза испытывает то же самое. Казалось, на лице ее больше не было страха — только облегчение. Черты ее утратили напряжение, но зубы были стиснуты — она сосредоточилась на том, чтобы выплеснуть все свое отвращение.

Во все эти сознания.

Майк наслаждался этим и видел, что Лиза тоже наслаждается. Что они должны сделать со всеми этими пиявками, всеми этими мозговыми вампирами? На этот раз все они, пожрав мысли Исполнителей, получат несварение желудка.

Все эти сознания… со всеми рвотными мыслями о ненависти к себе.

На фоне этих мыслей у Майка появилось смутное ощущение успеха. На огромной индикационной панели горело множество огней, каждый обозначал сотню аур. И за одну минуту множество огней погасло. Тысячи людей разом выключали ауры. Миллионы вскакивали с кресел потрясенные, в гневе. Они отторгали Шоу! Грешники вырывались из ада.

Майк сконцентрировался на ненависти.

Затем он внезапно был ошеломлен странным ощущением искажения, словно кто-то взял его голову в одну руку, его ноги — в другую и смял его, как старую пожелтевшую бумагу. Комната поплыла. Он посмотрел на Лизу и увидел размытый рисунок, туманный образ. Выпадение. Они попали в Выпадение, но в один и тот же миг. Никогда с ними такого не было, чтобы попасть в Выпадение и осознавать это. Это всегда было как-то расплывчато и нереально, не как сейчас — определенно и ужасающе. Неожиданно комната пропала. Он попытался закричать, но крик застрял в горле, а язык не повиновался. Со всех сторон его окружала тьма, всеохватывающая и бесконечная. Великая ночь. Смерть? Он не успел еще обдумать эту возможность, как раздался крик, вонзившийся в темноту, как лезвие в руку. Лиза была здесь, с ним. Призрачная Лиза, подобная привидению.

— Майк…

Он посмотрел на свои руки, поднес их к лицу. Он мог сквозь них видеть. Он смотрел насквозь через свои руки и видел Лизу. И сквозь нее он видел материальное тело ночи. Ночь тянулась в неопределенность, предвещая зло.

— Майк, — снова сказала Лиза. Она парила в нескольких футах от него, выпрямившись, очень спокойно, но губы ее дрожали так, что было понятно: вот-вот с них вместо его имени сорвутся рыдания.

— Лиза…

— Где мы?

Он видел, что она находится на грани истерики, готовая сломиться и выпустить наружу все страхи и гнусные кошмары, похороненные где-то в глубинах ее ид. Он тоже был испуган, но страх его был почти терпимым. Почти. Майк знал, что будет лучше скрыть свой собственный страх и попытаться успокоить Лизу, нежели находиться здесь с обезумевшей от ужаса женщиной — где бы ни было это «здесь». Он задвигал руками, словно пытаясь плыть, но не мог преодолеть расстояния, разделявшего их. Здесь не было трения тела о воду, которое могло бы сдвинуть его с места. Ночь была невещественной, она не была водой; и его тело тоже казалось нематериальным. Майк ничего не желал сильнее, чем оказаться подле нее и коснуться ее, но он понимал, что все усилия бесполезны. Он выругался про себя… и неожиданно оказался рядом с Лизой. Он едва не вскрикнул снова, но сдержался и попытался осмыслить случившееся. Он желал быть возле нее — и он был здесь. Очевидно, перенесло его не ругательство, хотя оно и было произнесено в тот самый миг. Они не были заперты в Аду, где богохульства становились движущей силой. Если они и находились в каком-либо месте, упоминаемом религией, то это было скорее Чистилище. Но и в этом он весьма сомневался, поскольку они были здесь одни.

— Где мы? — вновь спросила она, на этот раз более настойчиво.

— Это Выпадение, — сказал он, обнимая ее. Он обнаружил, что, если судить по осязанию, она в высшей степени реальна.

— Но мы и раньше Выпадали. И никогда не было так, как сейчас!

— Мы попали в какое-то… другое… измерение. Нижний мир, более призрачный по отношению к реальному. Может быть, мы проходили через него в любом другом Выпадении, только не помнили этого.

Лиза дрожала уже меньше, но еще не успокоилась.

— Смотри, ведь сейчас одновременно работали два передатчика глобальных масштабов — установка Шоу и установка Революционеров. Излучаемая мощность возросла вдвое, слилась, увеличилась. Может быть, это Выпадение — первое Выпадение, доведенное до конца.

— Значит, мы застряли здесь?

— Не должны бы. Я пожелал, просто пожелал оказаться рядом с тобой и неожиданно оказался рядом. Что-то вроде телепортации, вроде как продолжение сна. Может быть, нам стоит только пожелать выйти из этой тьмы. Держись за меня. Желай вместе со мной. Пожелай вынырнуть из этой тьмы и очутиться в реальном мире. Пожелай этого очень сильно.

Она ухватилась за него.

Всюду была тьма.

Она скрывала все.

Они пожелали. И тут же понеслись с ужасной скоростью. Они были пулями, несомыми ветром, дующим ниоткуда. И было множество красок. Неоновые огни. Оранжевые, зеленые круги — пять тысяч концентрических зеленых кругов, пять миллионов… Они пытались кричать, пытались смеяться. На краткий миг они услышали вокруг себя голоса, жалобные голоса, которые причитали и говорили странные фразы, почти лишенные смысла. Но они миновали эту точку и пронеслись дальше.

* * *

«Элис Белло перевалилась через пурпурный бортик и скользнула в янтарный бассейн, где были и другие люди. Другие люди лежали словно грешные души в Аду. Присмотревшись, она нашла мужчину, которого уже встречала раньше.

Вокруг нее стенали и кричали.

— Почему они не остановились помочь нам? — спросила она у него.

— Это были Исполнители.

Она разозлилась. Он был благодушен. Вместо того чтобы искать ответ на вопрос, он сдался, позволил себе попасть в янтарный бассейн безумия.

— Что это может значить? Они все-таки могут спастись. Они промчались мимо. Как они могли промчаться мимо такого? Почему они не попались, как мы?

— Я уже сказал. Они были Исполнителями, не Эмпатисты вроде нас. Мы падаем в центр, становясь частью коллективного сознания, которое окружает нас.

Но Исполнители из центра стремятся вовне. Они движутся к ободу. Их сознание распространяется, а не сжимается. Они используют это измерение как мост между различными точками их собственного мира. Они свободны. Это единственный возможный путь.

— Этого не может быть, — сказала она. — Мы не можем быть пойманы здесь навсегда.

— Я боюсь, что это именно так: мы здесь навеки. — Но что мы можем сделать?

— Мы можем сойти с ума, как все остальные, — сказал он. И он начал выть на странно высокой ноте, и вой его сливался с голосами всех остальных, несущих тяжкий крест своего безумия.

И она вдруг поняла, что ей нравится этот хор. На самом деле очень нравится».

* * *

Голоса умолкли. Майк и Лиза снова видели огни, потом опять тьму. Они летели все быстрее и быстрее. Казалось, они падают, но падают вверх и наружу, а не внутрь и вниз. И это ощущение не было неприятным. Затем внезапно темнота исчезла; оба они, выпав из купола ауры, рухнули на женщину в кресле, а потом на ковер, покрывающий пол гостиной. Майк вскочил на ноги, помог подняться Лизе.

Женщина, которую они свалили, вставала, елозя по полу коленями. Она была осанистой, полной и седовласой.

— Что за черт? — сказала она, поворачиваясь к креслу. — Что за черт, что за черт? — Внезапно она обратила внимание на Майка и Лизу, стоящих слева от кресла. Женщина открыла было рот, чтобы задать вопрос, потом словно задумалась, судорожно дернулась к креслу и упала на ковер в глубоком обмороке.

— Она умерла? — спросила Лиза.

— Я думаю, потеряла сознание.

Они обернулись и посмотрели на ауру.

— Что с нами произошло? — задала вопрос Лиза.

Мысли Майка неслись бешеным потоком, он пытался найти ответ на ее вопрос. Они вернулись в реальный мир — или ему так казалось, но не в то место, где были прежде.

— Мы телепортировались в реальность.

— Что это за место?

— Не могу сказать точно.

Он взял ее за руку, и они двинулись через темную гостиную в неярко освещенный коридор. Майк включил верхний свет, поскольку от маленького ночника толку было мало. Коридор был заставлен огромными штабелями вещей. Большие, средние и маленькие коробки тускло-коричневого, светло-голубого, серо-стального и черного цвета лежали вдоль стен в ряд, сужая коридор вдвое. Майк подошел к одной коробке. Когда он был уже довольно близко, коробка сказала тоненьким голоском:

— Пейте «Бубль-Попси» воду! «Попей» в жаркую погоду!

Когда Майк отшатнулся от упаковки с газировкой, из черной коробки позади него раздался перезвон:

— «Крученый сыр» — отличная еда, купи — не пожалеешь никогда! «Крученый сыр» — отличная еда, купи…»

— Что это? — спросила Лиза, хватая Майка за руку.

— Я не знаю.

— Зачем покупать все это? Она ведь никогда не смогла бы употребить все!

— «Бубль-Попси»… «Крученый сыр» — отличная еда… Мыло «Надежда» для грязной одежды… Пейте «Бубль-Попси»… — Десятки тоненьких голосов обращались к ним, рекламировали сами себя, нашептывали, шептали.

Майк и Лиза шли по коридору, подсчитывая. Десять упаковок апельсиновой «Бубль-Попси». Газировка с хмелем, с лимоном, кола, грейпфрутовая. Тридцать девять коробок по двадцать четыре бутылки в каждой; двести шестьдесят галлонов «Бубль-Попси» хранилось в этом коридоре. Среди других вещей. Одна пластиковая бутылка в нижнем ряду упаковок лопнула, и сладкая жидкость выплеснулась на ковер, впиталась в него и засохла коричневым пятном. Это произошло так давно, что пятно уже даже не было липким — просто коричневый порошок, поднимавшийся облачком под ногами. У противоположной стеньг лежали покупки другого вида. В нижнем ряду стояли коробки с «Надежным дезодорантом», по крайней мере сотня. Там были еще консервы из тунца. Там было четыреста банок кошачьего корма. По запаху они нашли полуистлевший трупик кошки, лежавший на коробке непочатых банок. Мордочка животного была искажена ужасной, дикой гримасой страдания. Очевидно, кошка умерла от голода. Ее ребра отчетливо выступали под шкуркой, желудок ввалился почти до самого хребта.

По коридору они дошли до кухни.

Там был настоящий склад. Майк протискивался между упаковками, ведя Лизу по узким проходам между штабелями, нагроможденными до потолка. Там были сотни и сотни упаковок с детским питанием. На один ужасный миг Майк испугался, что они обнаружат еще и ребенка.

— Кашка деткам, ням-ням-ням, — пел тоненький голосок.

— Хранить замороженным, — вступал следом низкий, более спокойный голос.

— Кашка деткам, ням… Замороженным… Крекер, «Кракатау», крекер…

Здесь были огромные пластиковые упаковки с сыром. Через мельчайшие трещинки в пластике проникла плесень. Теперь ее причудливые наросты, желтые и черные, белые и синие, украшали большинство упаковок и подбирались к другим, более свежим покупкам.

— Что все это значит? — спросила Лиза.

В памяти Майка всплыло объяснение. Это был типичный дом зрителя, или «Тип. Д. З.», как это именовалось у экономистов Шоу. Это было жилище потребителя.

— Это результат, — сказал Майк, — подсознательной рекламы.

— Но ей все это не нужно; она этим не пользуется!

— Но подсознательная реклама не убеждает зрителя покупать то, что нужно ему. Она длится каждый день по пять часов. Тридцать промельков в секунду — каждый промельк длится только несколько тысячных долей. Повторяясь, это заставляет зрителя покупать и еще раз покупать. Нужно ей это или нет, она покупает.

— Но это ужасно!

— Это экономическая система. Государство вкладывает деньги в то, чтобы потребитель приобрел те вещи, которые государство производит. Это только один дом зрителя. А таких — миллионы.

Лиза всхлипнула:

— Кошка…

Майк взял ее за руку и повел обратно через лабиринт бесполезных продуктов. Тоненькие голоса шептали им, убеждали их, убаюкивали их. По дороге они натолкнулись на штабель консервированных фруктов, опрокинули его на другую пирамиду, в которой были стеклянные контейнеры с густым сиропом. Стекло разбилось, забрызгав сиропом стены и другие коробки. Сироп вытекал из упаковки, покрывая пол слоем в четверть дюйма. В полдюйма. В дюйм.

— Идем отсюда, — сказала Лиза.

— Конечно.

Они прошли мимо картонок, бутылок, пластиковых контейнеров обратно в гостиную. Теперь они увидели, что комната загромождена креслами и стульями, а стены увешаны репродукциями, многие из которых повторялись. Женщина по-прежнему лежала на полу без сознания, но уже начинала стонать, приходя в себя.

— Что мы будем делать?

Майк положил руку на подлокотник кресла.

— Мы уйдем в ауру и пожелаем очутиться где-нибудь в другом месте.

— Но ведь сейчас мы находимся вовне. Можем ли мы использовать нижний мир для телепортации? Мы не хотели быть там. Мы Выпали.

— Мы можем попытаться. Может быть, раз мы воспользовались им однажды, теперь мы можем пройти через то измерение…

— Назад в Аппалачское убежище?

— Мы всегда можем вернуться туда, — сказал Майк.

— Куда же, в таком случае?

Он усадил ее в кресло, рядом с собой.

— В студию Шоу, — сказал он. И они исчезли.

Глава 8


В студии Убежища техники внимательно прислушивались к показаниям приборов и с испугом смотрели на две призрачные фигуры на сцене. Два туманных, почти невидимых образа продолжали излучать ненависть, хотя казалось, что у них нет ни тела, ни мозга. Зрители продолжали отключать ауры. Индикационная панель почти целиком погасла. А призраки все излучали, все ненавидели…

Глава 9

В углу офиса Анаксемандра Кокли ярко мерцала аура. Но он уже выскочил из-под нее. Его лицо было белым, словно рыбье брюхо.

— Кто-то подавил нашу передачу!

— Зрители отключаются, — доложил молодой человек, работавший за временно установленным столом. — Миллионами!

Из-за стеллажей вышел седовласый человек.

— Невозможно даже сказать, какой ментальный ущерб нанесла уже эта ненависть к себе. Многие зрители, вскормленные на самолюбовании, могут от этого просто погибнуть. А те, кто выживет и сохранит рассудок, никогда больше не вернутся к Шоу. Если они подумают, что Исполнители действительно так их ненавидят, они потеряют к нам доверие.

В голосе этого человека не было ни капли горечи — одно только смирение.

— Это передается из Аппалачского убежища, — уверенно сказал молодой человек.

— Блестяще, — нахмурился Кокли. — А то я не знал! Найдите это чертово убежище!

— Мы пытаемся, сэр.

Они действительно пытались это сделать.

* * *

Теперь грузовик двигался медленнее. От студии его отделяло только несколько зданий. Они должны были проломить дверь бронированным бампером машины и ворваться внутрь, перед тем как высадиться. Все пристегнулись ремнями. Всем было страшно.

Пьер посмотрел на Нимрона через проход и подмигнул. Нимрон ответил ему долгим взглядом и обратился к остальным:

— Сегодня мы дадим им хороший урок, ребята. Вы будете творить новый мир. Когда-то существовала книжка, которая называлась «О дивный новый мир», но это был плохой мир. Большинство из вас с ней знакомы. Мы создадим собственный дивный новый мир. Но я обещаю вам, что это будет хороший мир. Чертовски хороший!

Его речь восхитила Пьера. Это у Нимми здорово получается. Нимми сделает так, чтобы их миссия увенчалась успехом.

Успех или провал.

Эти две вещи разделяла весьма тонкая грань. Пьер погрузился в мысли о девушке, лежавшей в гробу. В закрытом гробу. Потом гроб въехал в огненную пасть, поглотившую ее. Было немного пепла. Маленький пузырек с пеплом. Даже сейчас он лежал в кармане его кителя.

— Закрепить руки! — крикнул через плечо водитель.

Они схватились за кожаные петли и просунули в них руки, раскинув их крестом, словно множество Спасителей, распятых на металлической стене. Пьер смотрел в переднее стекло. Двери были прямо впереди. На вид они были из псевдодерева. Машина повернула влево, объезжая кусты, потом вправо, возвращаясь на прежний курс. Затем врезалась в двери. Куски дерева полетели в разные стороны. Грузовик теперь двигался через нижний этаж здания, ударяясь в опоры вешалок, пробиваясь к студии передач, где техники и два Исполнителя все еще пытались пробиться в эфир.

Двери машины распахнулись. Бойцы высыпали наружу, сжимая оружие, прежде чем кто-либо из служащих Шоу сообразил, что этому грузовику, полному вооруженных людей, здесь не место. В одной руке Пьер сжимал вибропистолет, в другой станнер. Техников и Исполнителей уложили из станнеров. Маленькие усыпляющие пули прошивали воздух, жаля в руки, ноги, грудь и ягодицы. Эффект был почти немедленным: подстреленные падали, словно мухи, сшибая на пол приборы и друг друга. Из-за угла главного передающего устройства выскочил охранник и выстрелил. Пуля попала в лицо Революционеру, стоявшему рядом с Пьером. Пьер выстрелил в ответ, испытав удовлетворение при виде того, как кишки врага вместе с непереваренным обедом вываливаются на пол, а потом и сам противник падает в это месиво.

Прошло всего несколько минут, но нигде уже не видно было движения, а выстрелы прекратились. На полу лежало полдюжины трупов — трое из их отряда и три охранника Шоу. Невеселый итог. Они не должны менять человека на человека. Иначе Шоу задавит их своей численностью в самом начале драки. Однако студия была очищена. Бесчувственные тела техников и Исполнителей валялись вокруг, и только легкие движения груди свидетельствовали о том, что они еще не убиты.

— Этаж за этажом, согласно плану, — сказал Нимми.

Этаж за этажом, снизу вверх. Отрезать любые пути к бегству.

Пьер вел группу из четырех человек к выделенному им сектору. Их задачей было очистить левое крыло здания, продвигаясь этаж за этажом вдоль лифта левого крыла. На первом этаже они оставили после себя больше усыпленных, чем убитых, поскольку им попадались в основном молодые мужчины и женщины, будущий персонал, крутившийся так и сяк по поручению своего начальства, пытавшийся угодить боссу и не быть съеденными чудовищем по имени Шоу, а вместо этого самим взгромоздиться ему на шею. Пьер ненавидел их — за Риту. Но полагалось убивать только тех, кто встанет против них с оружием, только охранников.

Когда двери лифта открылись на третьем этаже, там стояли два охранника Шоу, собираясь спускаться вниз. На их черной с серебром форме не было ни пятнышка, серебряный эполет на правом плече каждого сверкал в свете потолочных плафонов. Пьер выстрелил из вибропистолета, прежде чем они успели достать свои. Одному охраннику оторвало обе руки, грудная клетка сплющилась и треснула. Другой кружился на месте, теряя кусочки тела — палец, руку, глаз. Наконец пляшущий человек с оторванными конечностями рухнул на пол, дернулся и застыл.

— О Боже! — выдохнул один боец.

— Если бы они остались в живых, нам пришлось бы гораздо хуже, — прошипел Пьер. — Многим пришлось бы ГОРАЗДО хуже!

На четвертом этаже они потеряли одного из своих.

На каждом пятом этаже они встречались с группой, идущей через центральный лифт. Перекличка на пятом этаже показала, что убито пятеро. Теперь их было всего двенадцать, поскольку трое лишились жизни еще при высадке. Только двенадцать. На двадцать пять этажей.

— Не волнуйтесь, — сказал Пьер. — Те, кто позволил себя убить так скоро, были слабыми звеньями. Есть такой закон — выживают сильнейшие. Те из нас, кто остался, — лучшие бойцы, и у нас есть шанс выполнить задуманное. Словом, я буду удивлен, если до последнего этажа мы потеряем еще хоть одного человека.

Все знали, что это — похвальба, и все же приободрились.

— Прекрасно, — сказал Нимми, — увидимся через пять этажей.

Они двинулись дальше.

* * *

Майк и Лиза вынырнули из ауры на контрольной консоли, находящейся на возвышении, чуть позади и справа главной сцены. То, что они увидели, убедило их, что Революция свершается, что Нимми, Пьер и остальные побывали здесь и ушли дальше. И теперь они, наверное, были уже где-то наверху, пробиваясь на верхний этаж.

— Спускаемся, — сказал Майк, указывая на лесенку у края возвышения.

Лиза нашла ступеньки, ведущие на сцену. Он быстро последовал за ней, уже не стараясь соблюдать тишину, думая только о том, чтобы двигаться быстрее. Со сцены они направились в коридор. Всюду валялись убитые и усыпленные. Они свернули направо, нашли центральную лестницу и пошли вверх. Группа Нимми должна действовать на лестницах, очищая здание от людей Шоу и блокируя проход вниз.

Майк и Лиза шли наверх. В то же самое время далеко в бомбоубежище два призрака продолжали передавать ненависть, а техники суетились вокруг или стояли, в ужасе глядя на двух туманных людей, казалось, не подозревающих о том, что они туманны!

* * *

Пьер потерял еще одного человека.

Он отчаянно боялся, что их атака может провалиться. Он смутно осознавал, что в эту минуту их люди штурмуют многие здания. Сотни зданий. Везде, где размещались организации Шоу: казармы охраны, помещения персонала, тренировочные корпуса — везде кипела битва. И не каждому отряду предстояло победить. Однако победить именно здесь казалось ему необходимым. Здесь, сейчас, и быстро.

Охранник нашел себе хорошую позицию за крутым поворотом коридора. Они должны были обезвредить его до того, как двинутся дальше, и не важно, хорошо он устроился или нет. Если они его не уничтожат, то проиграют, * * *

— Вы уверены?

— В этом нет никаких сомнений, мистер Кокли. Они поднялись до двадцатого этажа. Мы не можем наладить связь ниже этого уровня. Мы не можем спуститься. Телефоны не работают. Где-то перерезаны провода. Мы даже не можем позвонить из этого здания.

Кокли вздрогнул. По спине его пробежал холодок, волосы на голове шевельнулись.

Где-то там костлявая рука с прозрачными венами, наполненными свернувшейся кровью…

* * *

Пьер опрокинул огромную цветочную вазу. Сам рухнул позади нее, затем приподнялся на локтях и коленях и подтолкнул бочкообразный сосуд вперед. Ваза покатилась, и он пополз за ней. Он преодолел уже треть коридора, прежде чем охранник спохватился. Первый выстрел стража был сделан вслепую, луч ударил в стену, подняв облачко цементной пыли. Пьер выстрелил в ответ Человек из группы Пьера открыл огонь, дырявя стену рядом с головой охранника, пытаясь заставить его убрать голову и прекратить стрельбу.

Ваза катилась вперед.

Воздух был тяжелым от запаха горелого дерева, отбитой штукатурки и тлеющего ковра. Голубоватый дымок стелился по полу, как плотный туман, наползающий с моря.

Однако через некоторое время охранник набрался смелости и открыл плотный огонь, распластавшись на полу. Половина вазы разлетелась веером мелких осколков и пыли. Большие желтые цветы были разбросаны по полу, их лепестки были изодраны в клочья, некоторые загорелись. Пьер продолжал толкать уцелевшую половину, скрываясь за ней. Половинка вазы выписывала безумные зигзаги по коридору, ударяясь о стены и снова выкатываясь на середину. Пьер продолжал стрелять. Охранник поднялся, не прекращая огня. Ваза была окончательно разбита. Куски ее полетели в Пьера, раня лицо и руки. Он побежал, увертываясь и петляя, к вражеской засаде.

Страж Шоу выстрелил.

Выстрелил снова.

И снова.

Пьер дико закричал. Это был один из тактических приемов, выводящих врага из равновесия. Это должно было сработать. Он закричал еще громче, словно доисторический зверь в асфальтовой луже.

Еще один выстрел был ответом на его крик, но охранник промазал на пять футов.

Пятый выстрел оторвал французу ступню.

Он пробежал еще шаг на культе ноги. Потекла кровь.

Внезапно остановившись, Пьер повернулся и посмотрел назад, туда, где валялся ботинок, а в нем — ступня. Его ступня! В ней еще не прекратилось сокращение мускулов, носок подергивался.

Следующий выстрел свистнул мимо его уха, словно удар грома, заглушивший все остальное.

«Я проиграл!» В сознании Пьера была только эта единственная мысль. На него нахлынуло жгучее желание убивать, такого он не испытывал никогда.

Охранник тоже был в ярости. Он выстрелил не целясь.

Пьер снова закричал и побежал вперед. Это был странный бег, скорее прыжки, во время которых искалеченная нога то и дело опиралась на пол. Он не знал, испытывал ли он при этом боль. По его телу пробегали вспышки, отдаваясь в глазах, но это не было тем, что называют болью. Он обогнул угол. Охранник вскочил и закричал, хотя не был ранен. Пьер выстрелил, разворотив ему бок. Они стояли, крича друг на друга, словно два дикаря в смертельном трансе ритуала. Казалось, что время остановило свой ход, растянув их крик на целую вечность. Их вопли столкнулись, слились, образовав один долгий вопль, дрожащий между двумя парами губ почти что зримой дугой.

Эта сцена была прервана охранником, который пошатнулся и выстрелил не целясь. Луч пронзил грудь Пьера, разорвав ее. Изо рта выплеснулась кровь, запачкав лицо охранника. Прошло несколько секунд, прежде чем Пьер осознал все это. Он жил в ритме растянутого времени, в отстраненном восприятии, которому учил своих подопечных. Или здесь было еще что-то помимо, что-то гораздо более темное и ужасное? Была ли это Смерть? Были ли несколько последних секунд его жизни бесконечностью ужаса и отвращения?

Еще один выстрел ударил в колено, выплеснув кровь и лимфу.

Пьер поднял свой пистолет и выстрелил. Все это происходило ужасно медленно и мучительно. Он почти различал световые волны вибролуча. Лицо охранника превратилось в фонтан немыслимых форм. Какой-то миг его зубы бессмысленно торчали в развороченной плоти лица, потом упали, щелкнув, словно челюсти капкана. Черный язык потянулся вслед за ними, вывалившись из уголка рта. Охранник повалился ничком.

Тогда и Пьер позволил себе упасть. Он мягко ударился о ковер и остался лежать так, глядя на стену, которая, казалось, вздымалась, подобно морской волне, обрушивалась на него, а потом отступала. Волокна псевдодерева напоминали океан, бьющийся о берег коврового покрытия. Полосы ковра внезапно превратились в змей, извивающихся и ползающих вокруг него. Это было похоже на психоделическую иллюзию, цветную и нереальную. Он отстранение осознавал, что последний боец его группы проверил его состояние, забрал его оружие и оставил умирать. Все верно, они продолжали бой. Ничто не должно было остановить их, и в наименьшей степени — его собственная смерть. Штурм завершится успехом. Пьер ощутил прикосновение темных, навевающих дрему волос, пьянящих губ, свежего дыхания. Затем он оказался между ее полных смуглых грудей, очутился в темноте. В теплой, манящей темноте…

* * *

Майк и Лиза обогнули угол, следуя за гулом голосов, услышанным ими еще на лестнице. Они обнаружили источник шума. Нимми и еще восемь человек собрались у шахты центрального лифта и о чем-то оживленно спорили, размахивая руками.

— Нимми! — позвал Майк.

Все люди почти разом повернулись к ним, вскидывая оружие. Послышался общий вдох и клацанье затворов, готовых к стрельбе.

Майк, бесполезным, но инстинктивным движением вскидывая руку для защиты от едва не прогремевших выстрелов.

— Майк? Лиза? Что, черт побери, все это означает? — Нимрон поспешил к ним. — Вы же должны быть в студии!

Майк наскоро объяснил все события, произошедшие со времени начала Революции: первые минуты передачи, Выпадение, путешествие через другой мир в дом пожилой женщины, телепортация сюда.

— Но как?..

— Пусть вам это объяснят ваши физики или кто-нибудь еще. У меня нет ни малейшего представления.

Нимрон подумал немного, потом нахмурился, сведя брови в одну линию.

— Вы готовы пойти на некоторый риск?

— Мы здесь, чтобы помочь вам.

— Следующий этаж — последний. Этаж Кокли. Если вы можете протащить к нему вибропистолеты, телепортироваться в его логово…

— Мы сможем.

Нимрон улыбнулся и приказал двум своим бойцам отдать пистолеты, оставив себе только станнеры.

— Удачи! — сказал он Майку.

— Мы должны найти ауру — стартовую точку, — пояснил Майк.

Они обследовали комнаты, переступая через усыпленных служащих и убитых охранников, открывая каждую дверь и заглядывая в каждый угол. Наконец они нашли установку с тремя креслами и включили одно из них. Вдвоем они нырнули в многоцветный туман, именуемый аурой. И загадали свои желания.

Сначала был свет.

* * *

«В следующий миг — тьма…

Кружение всех представимых красок, переходящих одна в другую, разделяющихся на причудливые образы, которые пульсируют и текут.

Охра, ляпис-лазурь, багрянец, темно-бордовый…

Бесконечность золотых квадратов, один внутри другого, возникающих перед ними и плывущих вокруг них, в то время как они скользят в самый центр на острие мерцающего солнечного света.

На миг они услышали стенающие и кричащие голоса.

Затем тьма и никаких голосов…

Затем свет и комната…»

* * *

Офис Кокли. Майк быстро соскочил с кресла на знакомый ковер. В комнате находились два человека, работавших за столом, охранник у двери и Кокли — на своем обычном месте. Никто не заметил их, поскольку кресло стояло в темном углу.

Лиза стояла рядом.

Майк вскинул пистолет и размазал охранника по стене. Он даже успел схватить его оружие прежде, чем фонтан крови и плоти мог бы запачкать его. Один из молодых людей за столиком попытался что-то швырнуть, Майк уклонился, поражая обоих парней в живот Лиза вскрикнула.

Теперь оставался только Кокли. Он сидел за столом, рот его был разинут, а глаза едва не вылезли из орбит.

— Мелоун…

— Нет. Не Мелоун.

— Я…

— Майк. Майк Джоргова. Пластическая операция. Вы должны были проверить мои отпечатки пальцев, Кокли.

Кокли теперь выглядел совсем дряхлым. Куда-то испарился дух молодости, дух самоуверенности. Глаза были полны ужаса и усталости — слишком многих десятилетий Подбородок дрожал. Неожиданно Майк понял, почему Кокли так боится, почему он даже не пытается прыгнуть и убить их. Теперь у него не было шанса попасть к своему металлическому хирургу и быть восстановленным заживо. В этот раз, если его убьют, он уже не сможет ускользнуть от смерти. Это будет окончательно и бесповоротно. И Кокли испугался.

Майк отбросил пистолет, знаком велев Лизе поднять его. Он начал вспоминать все, чему его научили Он вновь позволил своей ненависти подняться на поверхность. Он представил себе Кокли — не эту дрожащую тварь, а того самоуверенного, безжалостного подонка, каким он был когда-то.

— Я собираюсь убить тебя, — сказал Майк абсолютно ровным тоном.

Кокли вскочил, метнулся из стороны в сторону. Кожа его была цвета мертвой чайки, лежащей на берегу залива.

— Я собираюсь изрезать тебя на кусочки и выкинуть в мусоросжигатель, куда отправляются все отходы, — продолжал Майк.

— Не подходи! — хрипло сказал тот, оскалив зубы. Майк улыбнулся:

— Это тебе не поможет. Больше ты меня не проведешь. Ты до смерти перепуган. Если бы ты не боялся, если бы ты был прежним самоуверенным Анаксемандром Кокли, ты перескочил бы стол и избил меня до полусмерти. Но у тебя не осталось больше смелости. Если ты будешь убит на этот раз, ты не получишь уже новых органов. Ты не сможешь продлить свою жизнь за счет других людей. Окончились твои вампирские денечки. И поэтому ты испугался.

Кокли выдвинул ящик стола и выхватил оттуда пистолет.

Майк взмахнул ногой с разворота, выбил пистолет и тем же ударом отправил его через всю комнату в угол, где он и остался лежать на полу бесполезной игрушкой.

— Не подходи!

Майк прыгнул и сбил Кокли с ног. Собрав для удара всю свою силу, старик попытался попасть кулаком по носу противника. Майк без всякого труда сумел уклониться. Ответный удар он нанес в челюсть. Из разбитого угла рта закапала кровь, словно бурая вода из канализации. Затем рука с металлической пластиной пошла вверх. И вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз, вверх-вниз. Что-то хрустнуло в позвоночнике Кокли. Он обмяк, словно тряпичная кукла. Глаза выкатились, язык вывалился изо рта. И ненависть Майка испарилась. Он не чувствовал больше ничего, кроме отвращения, отвращения ко всему, для чего было создано Шоу, и ко всему, что творило оно. И в конечном итоге низвергнуть его удалось легче, чем нанести удар в сердце. Понадобилось совсем небольшое количество недовольных людей. Власть Шоу в отличие от власти любого правительства основывалась не на готовности граждан защищать его, а всего лишь на нежелании людей бороться против. Это тонкое, но существенное различие. Это была та отличительная черта, которая позволила опрокинуть всю махину.

Майк поднял тело, сунул его в отверстие мусоропровода и подождал, пока не услышал звук падения. Послышалось шипение жидкости, испаряющейся в жарких языках пламени.

Когда Майк окончательно уверился, что тело Кок ли уже невозможно будет воссоздать, он обнял Лизу за талию, подошел к контрольному щитку и нажал кнопку. Лифты, ведущие на этот, последний, этаж, были разблокированы. Снаружи доносились звуки борьбы, постепенно затихающие, превращающиеся в шарканье и тяжелое дыхание. Майк и Лиза открыли дверь в коридор и вышли.

Они победили.

Глава 10

Еще раз привет! Это я, Общество. Так я теперь буду именоваться, теперь я не буду зваться Зомби. В некотором роде это чудесно. Видишь ли, все происходившее в этом Домашнем Мире Шоу было создано одним инакомыслящим человеком. Закрыть Общество — это самый большой ущерб, какой только может нанести человек, если постарается. Так или иначе, я счастливо снова быть Обществом. Ох, но эти проклятые муки рождения!

Глава 11

— Итак, — говорил Майк Нимрону, — очевидно, реле стопроцентного разделения чувств оказались весьма действенными. Все больше и больше людей все быстрее становились Эмпатистами. Иногда за считанные минуты. И Феттерс, психиатр, полагает, что голоса, которые мы слышали во время путешествия через нижний мир, были не голоса, а скорее мысли тех зрителей, которые стали Эмпатистами и остались там навсегда. Феттерс говорит, что это возрождение Бога, в большей или меньшей степени. Возвращение к коллективному разуму. Однако этот Бог производит впечатление чертовски неработоспособного.

— Но будет ли Он всегда таким неработоспособным? — спросил Нимрон.

— Возможно.

Нимрон уселся поудобнее на мягком, обтянутом бархатом сиденье.

— Но почему вы и Лиза не потеряли сознание, когда очутились в нижнем мире?

— Отчеты ваших докторов и физиков объяснят вам все гораздо лучше, чем смогу это сделать я. У нас есть только одна теория. Эмпатист, считаем мы, скользил внутрь, тысячи и тысячи их оказывались в одном и том же месте другого измерения, другого мира. Однако во время Выпадения Исполнитель устремляется вовне, к ауре, а не внутрь от ауры.

— А призрачные тела, которые остаются?

— Просто мысленный абрис, некий отпечаток, остающийся, когда исчезают физические сущности. Он поддерживается энергетическим полем конуса, который улавливает и передает мысли.

— Довольно непросто усвоить все это.

— Но это только начало. Возможно, мы откроем что-нибудь еще, — с энтузиазмом сказал Майк. — Нам есть с чего начать, не важно, обоснованы или не обоснованы наши теории. И мы владеем телепортацией. Однажды проникнув в другое измерение с энергетической поддержкой, твое тело меняет свой электрический узор так, что теперь тебе для перемещения с места на место нужна только аура. Кто знает, может быть, при повторных проникновениях через это измерение мы найдем возможность перемещаться туда и сюда даже без помощи ауры.

— Эти мысли о телепортации ввергают меня в дрожь, — сказал Нимрон, нарочито содрогаясь в подтверждение своих слов. — Невозможно развиваться и освобождаться в один прием — в один адски долгий прием. Мы должны заново построить мир, прежде чем устраивать новый переворот.

— Умолкните-ка все, — произнес голос позади них. Через их плечи заглядывал Эндрю Флексен. — Если вы наговорились, мы можем начать вечерний сеанс.

— Когда ты восстанавливаешь какую-нибудь машину, — сказал Нимрон, — нам всегда приходится ждать кого-нибудь, кто придет и все наладит.

— Ты просто завидуешь, потому что у тебя нет таланта в области механики. А теперь все смотрят вперед Флексен вернулся к машине и погасил в комнате свет.

На стене перед ними вспыхнул свет и задвигались фигуры.

«20th Century Fox» — провозгласили гигантские буквы в золотом сиянии.

Затем послышалась музыка и появились краски Все задохнулись от изумления. Все они были словно зачарованы, сидя в этой маленькой комнате бомбоубежища, скрытого в чреве гор, ставшего колыбелью нового мира.

Картина изменилась. И вновь у всех перехватило дыхание «Как не похоже это на Шоу, — подумал Майк, — эта вещь, называемая Движущимися Картинами. Здесь нельзя сказать, что на самом деле думает Исполнитель. Приходится постараться, чтобы понять его, угадать его чувства по выражению лица, по репликам. Здесь нельзя полностью слиться с ним».

И это было прекрасно. Слишком много было слишком тесного общения. Было так чудесно чувствовать себя отделенным ото всех. Почти ото всех. Майк протянул руку в темноту и прижал к себе Лизу. Вместе они смотрели фильм и вместе охали и ахали.


Кунц Дин. Избранные произведения. II том

ЧЕЛОВЕК СТРАХА

(роман)

На затерянном в космосе корабле, начиненном разрушительной техникой, просыпается пораженный амнезией человек по имени Сэм. Его преследуют странные галлюцинации и кошмарные сны, из которых он узнает, что является орудием мести для высшего существа. Обретя бессмертие с помощью науки и высоких технологий, люди утратили веру в жестокого глобального бога и заточили его в искаженном измерении. Тысячу лет пленник вынашивал план освобождения, и теперь он готов вернуться в мир, используя Сэма в качестве ангела смерти. Однако Сэм не хочет быть игрушкой в чужих руках и вступает в борьбу со своим демоническим хозяином.

Часть I. ЦЕЛЬ

И пребудешь ты в поисках нового порядка вещей…

Глава 1

Когда он пробудился ото сна, с трех сторон не было ничего, кроме бесконечной черноты; черноты такой густой, что она, казалось, вот-вот задышит и начнет двигаться. И, пробудившись, он не знал, кто он такой.

Его глаз упал на приборную доску с шестнадцатью светящимися шкалами и циферблатами, десятком переключателей и полусотней различных кнопок, — похоже, он находится на космическом корабле. Это, по крайней мере, объясняло, почему за иллюминаторами царила непроглядная тьма.

А туманное отражение в пластиковом зеркале свидетельствовало о том, что он человек, так как у него были глаза человека (голубые) и лицо человека (суровое, но, если не придираться, красивое). Но это все слишком общие характеристики. Когда он попытался сосредоточиться на деталях, ответов не находилось.

Кто он такой?

Стрелки на шкалах лишь дрогнули в ответ.

Что с ним было раньше?

Только мигающие цифры на приборах.

Куда он направляется?

Он сидел не двигаясь, перебирая в памяти все, что знал. Шел 3456 год. Ему были известны названия городов; он разбирался в устройстве и политике Империи; он без запинки мог рассказать всю историю галактики. Одни только общие моменты.

Кто он такой? Что происходило с ним раньше? И куда он направляется?

Он отстегнулся и, оттолкнувшись от повторявшего очертания его тела кресла, встал и отвернулся от иллюминатора, осматриваясь по сторонам.

Он находился в рубке управления. Это было похожее на склеп помещение с однообразными панелями, приборами и пультами обслуживания одинакового свинцового оттенка. Оживление вносило только мерцание приборной доски.

Покружив по рубке, он не обнаружил никаких записей лага. Пульт обслуживания был пуст. Он просмотрел графики — на них лишь бури и столкновения. Он уже засомневался: а должен ли вообще быть лаг?

В конце концов, если он не может припомнить собственного имени, то почему же он, черт возьми, так уверен в таких незначительных мелочах?

Дзинь-дзинь-дзинь!

Сигнал тревоги! Он резко обернулся, его сердце бешено заколотилось. Темноту прорезали волны желтого света, размазываясь по темным стенам. Он проглотил подступивший к горлу комок и вернулся к своему креслу. Он, по-видимому, знал, как управлять кораблем, так как его пальцы скользили по кнопкам и циферблатам, дотрагивались до шкал и переключателей, а мозг автоматически считывал с них и обрабатывал информацию.

— Докладывай! — приказал он кораблю. Последовало минутное молчание, затем на дисплее высветилась надпись.

ПРИБЛИЖАЕТСЯ ОБЪЕКТ. СКОРОСТЬ НЕЗНАЧИТЕЛЬНАЯ. ИСКУССТВЕННОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ.

— Размер?

Корабль заворчал, словно проявляя недовольство. Он знал, однако, что задержка означает лишь поиск нужной для ответа пленки.

ТРИ ФУТА НА ДВА ФУТА НА ПЯТЬ ФУТОВ.

— Время до контакта?

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МИНУТ.

— Сообщи мне, когда будет пора.

Он выключил связь с компьютером и прошел в глубь кабины. Чем сидеть и ждать приближения объекта, он лучше использует это время, чтобы осмотреть весь корабль. Возможно, это поможет ему понять, кто он такой. Он потянул за ручку находившегося в стене круглого люка. Перед ним открылся узкий коридор с низким потолком. В конце его, вспомнил он, находится камера безопасности перед входом в машинный отсек.

По сторонам коридора расположены два помещения, в которые он может входить, не рискуя заживо сгореть от высокого радиационного излучения.

Справа находилась полностью освещенная лаборатория. Вдоль стен, поблескивая стальными корпусами, выстроился ряд жужжавших и гудевших на разные голоса машин. В самом центре отсека стоял покрытый флексопластом стол. Он дотронулся до его поверхности и почувствовал, как его, рука погрузилась в упругий материал, плотно обхвативший его ладонь. Это был операционный стол. Над ним с потолка, словно жирные щупальца пауков, свешивались цилиндрические руки роботов-хирургов с серебряными пальцами. Он поежился. С третьей попытки оторвал руку от стола и вышел из лаборатории. Он не очень-то доверял механизмам, наделенным способностью мыслить, вроде роботов-хирургов, механизмам, столь похожим на людей, но лишенным человеческих слабостей и недостатков.

По другую сторону коридора он обнаружил оружейный склад. Пол был заставлен ящиками со строительной взрывчаткой, которой хватило бы, чтобы сровнять с землей целый город. На стенах — стеллажи с огнестрельным оружием. Он смутно осознал, что огнестрельное оружие больше нигде в мире не используется. И вообще люди не убивают никого, кроме животных в компьютерных играх. Ружья и пистолеты хранятся только в музеях да частных коллекциях любителей старины. Но это оружие не похоже на коллекционное — слишком уж оно новое. И в глубине души он знал, что владеет им в совершенстве и в его руках оно может сделаться смертоносным. У дальней стены рядом с грузовым шлюзом стоял бульдозер. Стоило опустить непроницаемый щит, и он тоже превращался в грозное оружие.

Его что-то беспокоило, что-то еще, помимо присутствия оружия. Затем, оглядев бульдозер, он понял, в чем дело. Нигде не был указан изготовитель! На бульдозере он не видел ни названия фирмы, ни модели, ни номера. Та же самая история и с винтовками, ножами, взрывчаткой. Оружие было изготовлено так, чтобы производитель оставался анонимным. Но кто же его изготовил? И с какой целью?

Дзинь-дзинь-дзинь!

Сначала, погруженный в раздумья, он не обратил внимания на сигнал тревоги. Но корабль звонил все настойчивее. Он отложил винтовку, которую держал в руках, и пошел назад в рубку управления.

ПРИБЛИЖАЕТСЯ НЕОПОЗНАННЫЙ ОБЪЕКТ. ОПОЗНАНИЕ — ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ СЕКУНД.

Слова выходили из компьютерного радиолокатора со звуком, напоминавшим скрежет наждачной бумаги.

ОПОЗНАЮ. ЭТО ЧЕЛОВЕК.

— Человек? В открытом космосе — без корабля?

Я СЛЫШУ СТУК СЕРДЦА.

Глава 2

Похожее на бесформенный плод, тело в красном скафандре медленно выплыло из черноты.

БЕЗ СОЗНАНИЯ.

Он подвел корабль как можно ближе, чтобы разглядеть фигуру в красном. Что делает здесь человек — один, вдали от кораблей, в скафандре, в котором ему больше двенадцати часов не продержаться?

— Я собираюсь принять его на борт, — сказал он кораблю.

ПО-ТВОЕМУ, СЛЕДУЕТ ЭТО СДЕЛАТЬ?

— Он же там умрет!

Корабль молчал.

Через минуту на экране появился цилиндрический корпус Мусорщика. Еще один почти живой механизм. Единственный глаз Мусорщика сконцентрировался на теле человека в скафандре. На подвесном экране появилось его изображение крупным планом. Увидев выхваченное объективом лицо, он уже не был столь уверен, что это человек.

У него было лицо с двумя глазами, но без бровей. А там, где должны быть брови, — два костяных выступа, твердых, темных, блестящих. Грива каштановых волос с белыми прожилками. Широкий рот с пухлыми губами, но губы неестественно яркие, приподнимались с краев, обнажая острые, белые, похожие на клыки зубы. И все же от человека в нем больше, чем от зверя. На лице застыла душевная мука, а это очень по-человечески. Он дал Мусорщику указание начать подъем на борт.

Когда машина, выполнив задание, вернулась на место у корпуса корабля, он открыл люк в полу, втащил тело и осторожно освободил его от скафандра. На шлеме было по трафарету написано имя:

ХУРКОС…

…Он в большом соборе. На свечах в серебряных подсвечниках трепещут красные языки пламени.

Белина мертва. Никто уже больше не умирает, но Белина мертва. Редкий случай. Ее разорвало находившееся у нее во чреве чудовище. Доктора ничего не смогли поделать. Когда нельзя возложить вину на других людей, остается обвинять единственную сущность:

Бога. Трудно было найти храм, ибо верующих в эти времена осталось мало. Но один все-таки нашелся. Там, как положено, была святая вода, окропленный жертвенной кровью алтарь и горстка древних христиан — древних, потому что они отказались от искусственного бессмертия, предложенного Комбинатом Вечности: они старели.

В большом соборе…

В большом соборе он перебирается через ограду алтаря и вцепляется в огромное распятие. Он стоит на коленях и, поскользнувшись, трижды падает на пол, на его покрытых густой шерстью руках выступают синяки. Затем, зацепившись пальцами за деревянные складки набедренной повязки, он, рыдая, подтягивается… орет что-то в ухо… Но ухо деревянное. Оно лишь отражает его проклятие.

Внизу мерцают свечи.

Он начинает раскачиваться, пытаясь своим весом опрокинуть Бога. Сначала это ему не удается. Он плотнее обхватывает голову истукана ладонями. Голова, с треском оторвавшись от плеч, летит вниз…

Потом он опрокидывает и тело.

Он падает вместе с распятием.

Звучит сирена, появляются санитары. Последнее, что ему запомнилось, — это старик христианин, который, подняв и соединив две разбившиеся половинки божественного лица, что-то бормотал себе под нос…

* * *

Он отпрянул от Хуркоса и затряс головой, пытаясь освободиться от наваждения. Это же сон незнакомца — как он мог присниться ему?

Хуркос открыл глаза. Блестящие угольки, черные жемчужины, таящие множество секретов. Его рот сильно пересох, и, когда он попытался заговорить, на растрескавшихся губах выступила кровь. Тот, который не помнил своего имени, принес воды. Наконец Хуркос произнес:

— Значит, не получилось.

Голос у него был глубокий, привыкший командовать.

— Что — не получилось? Что это ты вздумал прогуливаться в открытом космосе? Хуркос улыбнулся.

— Пытался покончить с жизнью.

— Самоубийство?

— Да, так это называется. — Он отхлебнул еще воды.

— Потому что умерла Белина?

— Откуда ты?.. — начал было Хуркос грозным голосом, но тут же осекся:

— Видимо, я тебе сказал.

— Нет. Каким-то образом я смог проникнуть в твои видения. Может, ты мне объяснишь, что это значит?

Хуркос на мгновение пришел в замешательство.

— Я телепат. Иногда могу внушать, иногда — реже — читаю мысли. Очень ненадежный дар. Внушение мне удается, только если я сплю или в момент стресса.

— Но почему же ты оказался там без корабля?

— После того как меня выпустили из больницы — после смерти Белины и происшествия с распятием, — я нанялся грузчиком на «Космический вихрь». Когда мы довольно далеко отошли от космических трасс, я спустился в трюм, отключил в герметической камере сигнализацию и покинул корабль. Меня не хватятся, пока не придет время платить жалованье.

— Но зачем ты надел скафандр? Без скафандра было бы быстрее.

Хуркос печально улыбнулся.

— Наверное, я на что-то все же надеялся. Как показывает практика, мы от всего можем оправиться. — По его виду трудно было сказать, чтобы он оправился. — Но зато мой дар больше не действует. Я не могу прочесть в твоем сознании имени.

Тот, который не знал, кто он такой, немного помедлил, прежде чем ответить.

— Ты не можешь прочесть имени… потому что у меня его нет. — Он вкратце рассказал о том, как проснулся, ничего не помня, и о том, что увидел на корабле.

Хуркос оживился. Появилась некая загадка, решая которую он мог утопить свое горе и развеять уныние.

— Нам нужно хорошенько обыскать эту посудину. Но сначала тебе нужно дать имя.

— Какое?

— Как тебе нравится — Сэм? Так звали моего друга.

— Мне нравится. А кто был этот друг?

— Пес, которого я купил в Каллилео.

— Спасибо!

— Он был породистым.

Со вступительной частью было покончено, и Сэм не мог больше сдерживать своего любопытства.

— Теперь у нас обоих есть имена. Мы знаем, что я человек. А кто же ты такой?

Хуркос явно был ошарашен этим вопросом.

— Ты не знаешь, кто такие +++++?

— Нет. Возможно, я слишком заспался. Наверное, я заснул до того, как появились +++++.

— Тогда ты заснул тысячу лет назад — ну и крепко же ты спал!

Глава 3

Хуркос, прошагав по узкому коридору, вошел в головной отсек.

— Ровным счетом ничего! — недоумевающе произнес он.

За шесть часов поисков они успели перевернуть все вверх дном и заглянуть во все углы. Никаких зацепок. Правда, за это время Сэм заполнил некоторые пробелы в своем образовании: Хуркос поведал ему историю +++++. Это началось более тысячи лет назад, когда человек решил произвести на свет других людей с помощью контейнеров на полугидропонической основе — искусственных утроб, которые из донорской спермы и яйцеклеток формировали младенцев. Но после многочисленных попыток ничего стоящего не получилось. Эксперимент ставил целью появление людей с особыми психическими способностями, которых можно было бы использовать как военное оружие. Иногда казалось, что цель очень близка, но истинного успеха достичь так и не удалось. Когда наконец ученые поставили крест на этом проекте, на руках у них оказалось пять сотен детей-мутантов. Но к тому времени люди наконец сложили оружие и протянули друг другу руку дружбы. Большинство из них видели в искусственных утробах отвратительное детище гонки вооружений, а на детей +++++ взирали с жалостью и стыдом. И когда правительство намекнуло, что всех +++++ следует тихо и безболезненно усыпить, это вызвало бурную реакцию общественного протеста. Хотя людьми их и не считали, большинство населения содрогнулось при мысли о хладнокровном массовом убийстве лишь через несколько месяцев после установления Вечного Мира. +++++ остались жить, через пятнадцать лет закон предоставил им равные права со всеми прочими гражданами Империи. Еще век спустя они обрели их в действительности. Они заключали браки и производили себе подобных, а порой их дети были абсолютно нормальными людьми. На сегодняшний день +++++ было четырнадцать миллионов — всего одна восьмая процента населения галактики, но они жили, дышали и были счастливы. И Хуркос был одним из них.

Четырнадцать миллионов.

А Сэм даже не мог припомнить, чтобы раньше где-нибудь о них слышал.

— Еда почти готова, — сказал он… И тут же горевший над нишей в стене огонек погас и из нее выскользнул поднос.

— Пахнет неплохо.

— Голод — лучший повар, — произнес Сэм, располагаясь с подносом прямо на полу.

— Как это все чертовски подозрительно, — проговорил Хуркос, набив полный рот синтемяса. — Ну хоть на чем-то должен быть торговый знак, хоть одно название фирмы должно же быть где-то написано. — Он помолчал немного, задумчиво пережевывая пищу, и вдруг воскликнул:

— Еда!

Хуркос так резко вскочил, что чуть не опрокинул на себя обед, причем совершенно напрасно. Сэм жестом усадил +++++ обратно.

— Я уже смотрел. Контейнеры под синтезатором, в которых находятся запасы продовольствия, немаркированы.

Хуркос, нахмурившись, снова сел.

— Раз так, давай подытожим, что нам известно. Во-первых, лага нет. Во-вторых, нигде на корабле нет ни торговой марки, ни штампа изготовителя, ни номера партии. В-третьих, ты не помнишь, что было с тобой вплоть до сегодняшнего утра. В-четвертых, хотя память и подводит тебя в отношении твоего собственного прошлого, ты тем не менее знаешь об основных моментах в истории Империи, в истории человечества. Правда, в твоей памяти есть кое-какие пробелы. Про искусственные утробы, например, и про нас, +++++.

— Согласен, — кивнул Сэм, отставляя еду и вытирая рот.

— В чем дело? Ты почти ничего не съел.

Сэм поморщился и неопределенно махнул рукой.

— Не пойму, что со мной. Боюсь я есть. Хуркос опустил глаза, поглядел на свой поднос и, на мгновение перестав жевать, переспросил:

— Боишься?

— Я смутно боюсь… непонятно чего… потому что…

— Продолжай!

— Потому что ее готовили машины. Еда ненатуральная.

Хуркюс сглотнул.

— Вот тебе и в-пятых. Ты боишься машин. Мне это уже приходило в голову — судя по твоей реакции при виде роботов-хирургов.

— Но я же умру с голоду!

— Сомневаюсь. Для поддержания сил ты съел достаточно. Просто не будешь толстеть.

Сэм собрался что-то сказать, но в тот самый момент, когда слова были готовы сорваться у него с языка, он почувствовал, как голова у него разрывается от грохота, потрясшего каждый миллиметр его тела и души. Он раскрыл рот, пытаясь закричать. В голову ему ударила пенящаяся, шипящая, сумасшедшая лавина хаотичного шума. Он смутно понимал, что Хуркос продолжает с ним разговаривать, но ничего не слышал.

Все, что было вокруг, даже сам корабль, сделалось далеким и нереальным. В голове у него продолжала грохотать безумная какофония звуков. Он совершенно перестал осознавать, что происходит, для него существовал только этот рокочущий диссонансом гул. Он поднялся с пола, нашел кресло и пристегнул ремни.

Рядом с ним стоял Хуркос и, по-видимому, что-то ему кричал. Но Сэм ничего не слышал.

Ничего, кроме грохота, сотрясавшего все его существо.

Он увидел, что +++++ на бегу заворачивается в матрас из флексопласта, который они сняли с хирургического стола. Сэм решил, что, поскольку второго кресла пилота нет, матрас, если в него, как в защитную оболочку, полностью завернуть +++++, послужит ему превосходной заменой.

Сэм нажал на рычаги ручного управления, придавив их к полу… Корабль рванулся в гиперпространство.

Из матраса раздавались крики Хуркоса.

Корабль взвыл.

Сэм откинулся на спинку кресла. Корабль с невероятной быстротой вошел в гиперпространство. И с чем-то столкнулся…

Глава 4

Как только Сэм вывел корабль из гиперпространства в Свободный Космос, грохот в его голове затих. Он снова владел своим телом.

Корабль дрожал и раскачивался после столкновения. Хуркос, завернутый в флексопластовый матрас, катался по полу, словно мячик отскакивая от стен.

Сэм вдруг припомнил, что они обо что-то ударились, и выглянул в иллюминатор, за которым чернело пустое пространство Свободного Космоса. Спереди и чуть слева, так близко, что почти можно было до него дотронуться, висел другой корабль. Наверное, всего лишь в миле от них. Они чуть было не столкнулись корпусами! Сэм включил внешнюю радиосвязь и попытался наладить контакт с другим судном, но ответа не получил.

— Какого черта ты это сделал! — крикнул Хуркос, который освободился наконец от флексопласта и, пошатываясь, поднялся на ноги.

Сэм расстегнул ремень и тоже встал. Он чувствовал, что его сейчас вырвет, но подавил позыв.

— Я не знаю! Я просто потерял контроль над собой и ничего не соображал. Кто-то приказал мне взять курс на столицу.

— На Надежду?

— Да. Он приказал мне взять курс на Надежду через гиперпространство. Спорить было невозможно.

Хуркос потер руку, на которой красовался синяк, потому что он не успел вовремя завернуть ее во флексопласт.

— Ты узнал этот голос?

— Это был не совсем голос. Он больше был похож на… ну…

Внезапно раздался громкий стук.

Они кинулись туда, откуда слышался звук, и увидели у иллюминатора фигуру в скафандре, колотившую кулаком по стеклу. Находившийся снаружи человек был огромен — ростом никак не меньше шести футов шести дюймов и весом не меньше ста шестидесяти фунтов.

— Откройте и впустите меня! — орал он. Внешний звук на скафандре был включен на полную мощность. — Пустите, а то я разнесу вашу посудину на кусочки.

Мощное телосложение и написанный на лице праведный гнев не оставляли сомнений, что он и в самом деле в состоянии осуществить эту угрозу.

— Он, должно быть, с того корабля, — сказал Хуркос, открывая наружные двери Мусорщика, которые служили герметической шлюзовой камерой.

Фигура передвинулась от экрана ко входу. Они напряженно ждали, пока камера закрылась, давление в ней сравнялось с давлением внутри корабля, и затем отворилась дверь в полу.

Если незнакомец при взгляде через иллюминатор выглядел впечатляюще, то, появившись в рубке, где голова его находилась в опасной близости от потолка, он имел прямо-таки устрашающий вид. Он снял гермошлем, и на Хуркоса с Сэмом выплеснулись потоки изощренной брани. Глаза великана словно капельки раскаленной плазмы выделялись на пылавшем яростью лице. Его светлые волосы пребывали в жутком беспорядке — всклокочены и перепутаны так, что их, видимо, расчесать уже было невозможно.

— Кто вы, черт возьми, такие — идиоты, что ли? Идиотов же больше нет в нашей цивилизации. Вам что — не говорили? Вы же единственные в своем роде, и надо же — я встретился с вами в этой пустоте, в которой — по всем правилам и законам — мы и вообразить бы не могли о существовании друг друга!

— Я полагаю, что вы сердитесь из-за столкновения, — начал Сэм, — и…

У великана челюсть отвисла чуть ли не до колен, но потом приняла более-менее подобающее положение на уровне подбородка.

— Ты полагаешь, что я сержусь из-за столкновения! Ты полагаешь! — Он повернулся к Хуркосу. — Он полагает, что я сержусь из-за столкновения, — повторил гигант, как будто никто никогда не изрекал ничего глупее этой ереси и, чтобы поверить своим ушам, ему нужно было ее несколько раз повторить.

— Я… — снова начал Сэм.

— Разумеется, я сержусь! Да я просто вне себя от ярости, вот что! Ты полез в открытый космос, не проверив, есть ли в зоне опасности другой корабль. Твое поле сомкнулось с моим, и нас вытащило в Свободный Космос. А что бы случилось, если б столкнулись корабли, а не поля?

— Это маловероятно, — возразил Хуркос. — В конце концов, диаметр поля — пять миль, а корабли же значительно меньше в размерах. Вероятность столкновения наших кораблей в такой обширной галактике…

— Смотрите-ка — идиот рассуждает логически! — вскричал незнакомец громоподобным голосом. — Настоящий живой идиот лопочет наукообразный вздор с таким важным видом, как будто сам в нем что-то понимает! Удивительно. — Он театральным жестом хлопнул себя рукой по лбу, чтобы изобразить глубину своего удивления.

— Если вы хоть минуту послушаете… — Сэм вздохнул, увидев, что не успел он произнести и двух слов, как незнакомец уже раскрыл рот для следующего комментария.

— Послушать? Я — весь во внимании. Готов выслушать ваши объяснения. Может, в ваших безмозглых головах отыщется какая-нибудь причина вашему слабоумному поведению и…

— Погодите минутку! — радостно вскричал Хуркос. — Я вас знаю!

Незнакомец замолчал на полуслове.

— Микос. Вы Микос, поэт. Гноссос Микос! Гнев смыло с его лица широкой улыбкой, а щеки, мгновение назад багровые от гнева, зарделись смущенным румянцем. Рука, сжатая в огромный кулак, которым великан воинственно размахивал на протяжении всего монолога, опустилась и разжалась в ладонь — ладонь, неловко протянутую Хуркосу в знак примирения.

— А я не имею удовольствия, — вежливо произнес поэт.

Хуркос, взяв руку, энергично потряс ее. На какое-то мгновение Сэм почувствовал, что сейчас упадет в обморок. Единственное, что до сих пор держало его на ногах, был страх перед этим гигантом. Этот страх, как током, пронзал его дрожавшие ноги и выпрямлял его своей силой. Теперь, когда страх исчез, ему хотелось только подогнуть ноги и упасть лицом вниз. Ценой неимоверного усилия он все же остался стоять.

— Мое имя Хуркос. Оно же и фамилия. Я сам никто, но я читал ваши стихи. Они мне очень нравятся. Особенно «Первобытные дикари».

— Это стихотворение, однако, довольно вызывающее, — просияв, сказал Гноссос.

Кровь размажь по гневному лицу;

Подними ружье, топор и палицу…

Хуркос докончил четверостишие:

Крикни так, чтоб кровь застыла в жилах,

Убивать — вот все, что в твоих силах.

Улыбка на лице поэта сделалась еще шире.

— Мир весь — только сцена для разбоя… — начал Хуркос следующую строфу.

— Х-м-м! — как можно ненавязчивее кашлянул Сэм.

— А! Господин Микос, это…

— Гноссос, — перебил поэт. — И обращайтесь ко мне на «ты».

Хуркос несказанно обрадовался этому предложению.

— Гноссос, это мой новый друг. Сэм, познакомься с Гноссосом Микосом, величайшим и образованнейшим поэтом Империи.

Лапа великана, заключив руку Сэма в свои теплые, сухие объятия, чуть не переломила ему все косточки до самого запястья.

— Очень рад с тобой познакомиться, Сэм. — Он, казалось, и в самом деле был очень рад. — Ну так из-за каких же неполадок на вашем судне произошла эта неприятность?

— Я…

— Возможно, я смогу помочь их исправить. Позже, когда поэт выслушал рассказ об отсутствующих торговых марках, амнезии, провалах в памяти, странных голосах в голове Сэма, он потер руки, и сказал:

— Вы от меня не отделаетесь, пока мы не докопаемся до сути. Чертовски таинственное происшествие! Уже есть о чем писать эпическую поэму!

— Значит, ты не сердишься? — спросил Сэм.

— Сержусь? На что? Если ты имеешь в виду это несчастное столкновение наших гиперкосмических полей, забудь об этом. Ты тут ни при чем, и вообще мы должны обсудить кое-что поважнее.

Сэм снова тяжело вздохнул.

* * *

— Ну, — сказал Хуркос, обращаясь к величайшему поэту современности, — что ты об этом думаешь? — Он сидел на полу, обняв колени.

Гноссос провел языком по пухлым губам, прикрывающим широкие, безупречно ровные зубы, и на минуту задумался. У него были прозрачно-голубые глаза, и, когда он пристально на что-то смотрел, взгляд его, казалось, не падал на предмет, а проникал сквозь него.

— Похоже, — проговорил он, растягивая слова, — что кто-то пытается перевернуть галактику или, по крайней мере, нарушить установленный в ней вековой порядок.

Хуркос не мигая уставился на него. Сэм, тоже сидевший на полу, нервно заерзал, подождал продолжения, потом снова заерзал.

— Что ты имеешь в виду?

— Вспомни про оружие. Оружие — кроме спортивного, охотничьего и коллекционного — уже тысячу лет как запрещено. Ты говоришь, что это оружие явно не для спортивных целей, потому что обладает ужасающей мощностью, а коллекционировать взрывчатые вещества или новенькие, блестящие ружья тоже никто не будет. Кто-то — я вижу это с болезненной ясностью — намеревается использовать это оружие против людей.

Сэм невольно содрогнулся. Хуркос побледнел как полотно. Эта мысль подспудно висела у обоих где-то в глубине подсознания, но ни один не отважился вытащить ее на яркий свет. Теперь она предстала перед ними как единственно верная и абсолютно невозможная в силу своей чудовищности.

— Торговых марок, — продолжал Гноссос, — нет потому, что этот корабль и его содержимое не должны выдавать имя владельца и изготовителя. Сэма здесь кто-то использует. Как инструмент для изменения существующего порядка вещей.

— Тогда он может в любой момент получить приказ убить нас обоих!

На лбу Сэма выступили капельки пота.

— Не думаю, — сказал поэт.

— Но приказ направиться в гиперпространство… — настаивал Хуркос.

— Был постгипнотическим внушением. — Гноссос подождал минутку, чтобы посмотреть на реакцию. Когда на их лицах появилось некоторое облегчение, он продолжал:

— Сэма, наверное, похитили и изъяли у него память. Затем они — кем бы они ни были — засадили туда серию гипнотических команд, приказаний, расположенных в определенной последовательности. Когда это было сделано, они посадили его на корабль и запустили, чтобы он выполнил то, что ему приказали. Первый приказ должен был быть активизирован… ну, скажем, съеденной тобой пищей.

— Но на меня-то эта пища никак не повлияла, — возразил Хуркос.

— В твое сознание, в отличие от Сэма, ничего под гипнозом не запрограммировали. Первое внушение было запущено в действие едой. А теперь, вероятно, через определенные интервалы будут проявляться остальные приказы. Допустим, через каждые шесть часов. Или, возможно, промежутки времени будут неравномерные, но запрограммированные.

— Таким образом, тот, кто дал ему приказания, о нашем присутствии ничего не знает.

— Верно.

В их разговор вмешался Сэм:

— Я чувствую огромное облегчение. Я слишком привязался к вам, чтобы убивать.

— Одно мне только непонятно, — сказал Гноссос. — Почему вы не ответили на мой радиосигнал сразу после столкновения?

— Мы никакого сигнала не получали, — в замешательстве произнес Сэм. — Мы попытались с тобой связаться, но это ты нам ничего не ответил.

— Рация сломана? — предположил Хуркос. Сэм, с трудом поднявшись на ноги, подошел к приборной доске.

— Сообщите о состоянии приемника-передатчика. РАБОТАЕТ ИСПРАВНО.

— Тогда эта теория неверна.

— Но как же может мой таинственный хозяин контролировать радио, если он даже не знает, что происходит? — Сэм провел пальцами по клавишам на приборной доске.

Гноссос, пожав плечами, поднялся на ноги.

— Значит, мы не правы. Вероятно, они все-таки знают, что мы с Хуркосом здесь, и теперь ждут подходящего момента, чтобы устранить нас. Но с этим вопросом мы потом разберемся. А сейчас давайте пройдем в лабораторию. У меня есть одна идея.

* * *

Они все трое смотрели на роботов-хирургов. Сэма при виде их передернуло: бездушные существа с человеческими способностями. Он снова отметил какую-то безотчетную ненависть, испытываемую ко всем машинам, с которыми соприкасался.

— Контейнеры мог изготовить кто угодно, — сказал поэт. — Но достаточные мощности, чтобы произвести то, что внутри них, есть только у нескольких компаний. Никто не в состоянии собрать роботов-хирургов из металлолома — для этого нужно сложнейшее оборудование и сотни квалифицированных работников. Тот, кто их собрал, должен был закупить детали фабричного изготовления.

Сэм нажал кнопку, опускающую роботов с потолка. Они медленно двинулись вниз. Когда их подвесные руки раздвинулись в стороны и машины почти коснулись поверхности стола, он остановил их. Затем развернул главный контейнер таким образом, чтобы крышка входного отверстия оказалась прямо перед ними.

Гноссос удовлетворенно потер ладони.

— Ну, теперь мы непременно кое-что узнаем. — Он отодвинул щеколды, закреплявшие крышку, снял и бросил на пол. — У любой компании есть список поставщиков и клиентов. Один маленький номер серии поможет нам найти покупателя и, соответственно, того, кто изготовил эту посудину.

Наклонившись, он заглянул внутрь темного шара, На его лице появилось недоумевающее выражение.

— Там кромешная тьма, — сказал Хуркос. Гноссос просунул внутрь руку, продвинул ее поглубже… глубже, еще глубже, по самый локоть.

— Там ничего нет! — воскликнул Сэм.

— Нет, есть! — взвизгнул Гноссос. — Оно схватило меня за руку!

Глава 5

Гноссос, вырвав из машины руку, прижал ее к груди и потер. Она покраснела, распухла и в нескольких местах кровоточила.

— Что за чертовщина там внутри? — спросил Хуркос, отпрянув от отверстия.

Сэм подавил крик отвращения, готовый сорваться у него с губ.

Словно в ответ на вопрос Хуркоса, из открытого контейнера на стол начали сползать капли желеобразной массы янтарного цвета с оранжевыми разводами. Масса, сотрясаясь и подрагивая, увеличивалась в размерах. Эти конвульсии сопровождались громким жужжанием. На поверхности «желе» начало формироваться нечто вроде кожи, янтарно-оранжевый оттенок которой перешел в розоватый, и это делало ее поразительно похожей на человеческую кожу — слишком похожей. Кожа, сокращаясь и растягиваясь, образовывала псевдощупальца, опираясь на которые это нечто двигалось по столу по направлению к ним.

Они отступили к самой двери.

— Там внутри не было никаких механизмов! — воскликнул Гноссос, потирая раненую руку.

— Но оно двигалось, — возразил Сэм. — Или же это не машина? Иначе как же она могла это делать без движущих частей?

К поверхности желеобразной массы из глубины поднялись какие-то пузырьки и, лопнув, оставили на ней щербинки. Но щербинки быстро затянулись, и кожа приобрела свой первоначальный вид.

— Там вместо начинки, вместо механизма была эта штука, — сказал Гноссос. — Она все и приводила в движение.

Из шарообразных недр главного контейнера просочилась последняя капля. В нем одном вся эта масса не поместилась бы, очевидно, она заполняла все опустошенные теперь секции. Бесформенное «желе» перевалилось через край стола, с отвратительным хлюпаньем шлепнулось на пол и теперь приближалось к ним, переступая по холодному полу своими псевдощупальцами.

— Склад с оружием! — вскричал Сэм и, бросившись в коридор, широко распахнул дверь, ведущую в помещение напротив. Наверное, под гипнозом он научился обращаться с оружием и поэтому так быстро про него вспомнил. Он умел убивать; он мог остановить эту гигантскую амебу. Он снова показался в двери с винтовкой в руках, вскинул ее на плечо, прицелился.

— Отойдите прочь!

Гноссос и Хуркос отступили к рубке управления. Прицелившись в центр массы, Сэм спустил курок. Из винтовки вырвалась, вспыхнув, голубая искорка и, как вновь зажженная звезда, устремилась вперед. От нее исходил свет, но не тепло. Даже наоборот, пламя, казалось, распространяло вокруг себя прохладу. Столкнувшись с «желе», оно погрузилось в него. Масса, скорчившись, издала звук, напоминавший крик, хотя это, безусловно, был не голос. «Желе» остановилось, Сэм снял с курка трясущиеся пальцы и глубоко вздохнул.

И тут «желе» прыгнуло на него!

Он снова выстрелил, и голубая искорка заплясала внутри янтарной массы, как молния в прозрачном шаре. Он снова прицелился и спустил курок.

Ничего не произошло.

Ничего!

Никакой голубой искры. Никакого прохладного, но смертоносного пламени. Даже никакого щелчка паршивого! Он поднял оружие, чтобы рассмотреть его и проверить, не заклинило ли где-нибудь. Тогда он увидел, как из ствола забила пульсирующая янтарная жидкость. Внезапно руку его ошпарило как кипятком, и из патронника тоже вылезла амеба. Он отбросил винтовку в сторону и начал яростно тереть руку о стену, царапая ее до крови в отчаянной попытке освободиться от «желе».

— Взрывчатка! — крикнул Гноссос.

Сэм, повернувшись, снова ринулся на склад. Он вышел оттуда, держа в руках три гранаты. Он подбежал к Гноссосу и Хуркосу, тяжело дыша, глаза его были расширены, сердце отчаянно колотилось.

Желеобразная масса тем временем оправилась и прошлепала в коридор, где соединилась с каплями вещества, вытекшими из винтовки. Обе части, встретившись, соприкоснулись поверхностями, которые при этом замерцали бордовым светом, потом слились и стали единым целым.

— Теперь я, кажется, понимаю, почему не работало радио, — сказал Гноссос. — Оно попросту не хотело работать.

— Похоже, что весь корабль живой, — согласился Сэм.

Хуркос стукнул рукой по стене и прислушался к упругому звуку.

— Это металл. Черт меня побери, если там есть что-нибудь, кроме металла!

— Там внутри, — сказал Сэм, не отрывая глаз от шевелящегося в конце прохода «желе». — Глубоко внутри, под обшивкой, напихано еще много этого студня.

— Но гиперпривод…

— А тут на самом деле и не должно быть никакого механизма с гиперприводом, — сказал Сэм. — «Желе» каким-то образом может само образовать гиперпространственное поле. Могу предположить, что на борту вообще нет никаких механизмов. Во всех оболочках только «желе».

— Значит, твой страх перед машинами… — начал Хуркос.

— Передался от того, кто построил, — или от того, что построило, — эту штуковину.

Амеба снова начала двигаться, мокро шлепая нежными ножками по полу. Она была шесть футов в высоту и весила, судя по всему, добрых триста фунтов.

— Надевайте-ка скафандры, — сказал Гноссос, беря в руку гранаты. Он сам все еще был в скафандре, и шлем лежал рядом. — Придется перебраться на мой корабль. После того как нам стала известна часть его тайны, оно не позволит нам долго оставаться в живых.

Сэм с Хуркосом залезли в скафандры, пристегнули шлемы и прикрепили баллончики с воздухом. Хотя все эти движения и были выполнены на предельной скорости, на них, казалось, понадобились часы. Когда они оделись, Гноссос захлопнул люк, отделявший рубку управления от коридора, по которому к ним неторопливо приближалось «желе».

— Посмотрим, как оно сюда проберется! — сказал поэт, надевая шлем. — А теперь рвем когти отсюда.

— Боюсь, что ничего у нас не получится, — возразил Сэм, стоявший у приборной доски. — Я нажал все кнопки, чтобы декомпрессировать рубку и открыть входной люк, но не могу добиться от корабля никакого ответа.

Хуркос, расширив глаза, подпрыгнул к приборной доске и включил связь с компьютером.

— Выпусти нас!

Но компьютер был не компьютером. Из обвитой проводами пластмассовой голосовой платы раздался оглушительный вопль. В нем слились визг, рычание, скрежет… Словно тысячу крыс сжигали заживо. Словно миллион воробьев схлестнулись в смертельной схватке.

— Выключи его! — крикнул Гноссос. Хуркос с размаху ударил по выключателю. Звуки продолжались. Сначала они выбрасывались неравномерными порциями, рассыпались на части и снова срастались. Потом они слились в один непрерывный, режущий уши оглушительный грохот. А потом динамик начал выплевывать капли «желе»…

Оно сочилось сквозь отверстия в прутьях решетки. Внезапно решетка динамика отлетела, снесенная напором находившейся за ней массы. Части приборной доски начали проваливаться внутрь по мере того, как «желе», на которое они опирались, просачивалось наружу.

Грохот продолжался.

— Это тот же звук, — прокричал Сэм в микрофон на своем скафандре, — который я слышал, когда повиновался гипнотическим приказам, — только сейчас он ничего не приказывает.

— Гранаты! — крикнул Хуркос, стараясь голосом перекрыть грохотание, а «желе» тем временем стекалось на пол, и разбухающая пульсирующая масса изменила цвет с янтарного на розоватый. На люк из коридора напирала другая глыба. Раздался скрежет разрываемого металла. Сейчас люк не выдержит и они окажутся в ловушке между двумя бесформенными чудовищами. «Желе» закроет их с головой и поглотит их плоть.

Гноссос вырвал чеку из гранаты и бросил ее. Ничего не произошло.

— В гранатах тоже «желе»! — крикнул Хуркос. Сэм выхватил из рук поэта один из оставшихся снарядов.

— Нет. В них нет механизмов, поэтому «желе» нет смысла заменять их собой. Там только химические вещества, которые взрываются от сотрясения. Нужно ее хорошенько встряхнуть. Гноссос просто неудачно ее метнул. — Он с размаху швырнул вторую гранату в иллюминатор.

Корабль в одно мгновение залил ослепительно яркий свет. Взрывная волна ударила в основном наружу. До них она не дошла, разбившись о второй сгусток «желе», поднявшийся, чтобы проглотить гранату. Трое друзей каким-то чудом пробрались к покореженному носу корабля, чтобы нырнуть в темную пустоту космоса и добраться до «Корабля Души», судна поэта, которое дрейфовало всего лишь в миле от них.

За ними, кипя и разбрызгиваясь, переступало «желе». Осознав, что его шансы настичь людей уменьшаются, оно выбросило вперед псевдоруки. Издаваемый им грохот явно был не звуком, а мыслью. Оно обстреливало их сознание, отдавая беглецам приказ остановиться.

Первым сквозь отверстие в носу корабля протиснулся Хуркос. За ним последовал поэт. И наконец Сэм. Перед ним, словно кнут, взвилась струйка жидкости, выпущенная чудовищем в попытке отрезать его от остальных. Отрезать и уничтожить. Сэм, задыхаясь, нырнул в проем, прежде чем петля смогла обвиться вокруг него и заключить в свои едкие объятия.

И все затихло. Кипя и вспузыриваясь, «желе» постепенно уменьшалось в размерах. Правда, из корпуса корабля все время подтекало новое вещество, не давая извивающимся щупальцам истончиться, отделиться от основной массы и раствориться в вакууме. Но в конце концов, все же не осталось ничего, кроме розоватого пятнышка. Оно окрасилось в янтарно-оранжевый цвет, потом тоже превратилось в пузырек и лопнуло. Вместе с ним исчез и грохот.

* * *

Забравшись внутрь «Корабля Души», друзья разделись и рухнули в мягкие кресла. Это был корабль, созданный для отдыха и путешествий, а не для ведения войны. Нормальный корабль, рассчитанный на шесть человек, а не на одного — слепого орудия сумасшедшей безымянной сущности без лица и времени. Какое-то время они сидели молча, каждый обдумывал проблему, которую им предстояло обсудить. Сигналом к тому, что пора закончить отдых и начать наконец действовать, послужило предложение Гноссоса выпить немного вина, чтобы снять стресс.

Теплое зеленоватое вино было налито из особой бутылки, открытой по особому случаю.

— Я слышал тот же звук, когда пребывал в гипнотическом трансе.

— Это значит, — изрек Хуркос, любуясь игрой света в стакане с напитком, — что это сам корабль давал тебе приказания. За всем этим стоит гнусное «желе».

Гноссос одним глотком осушил свой стакан и сразу же налил себе вторую порцию.

— Я не согласен. Если бы за действия Сэма отвечал корабль, то не было бы необходимости в гипнотическом контроле и вообще необходимости в Сэме. Если бы корабль обладал интеллектом, он сам мог бы делать все, что делал Сэм, и вероятно, даже гораздо лучше. А когда Сэм стрелял, корабль мог бы отдать ему приказание выбросить оружие. Нет, это не корабль, он был всего лишь оболочкой для этого зловредного студня, предназначенной для того, чтобы отправить Сэма на Надежду, и ничего больше.

— Но что за человек смог изготовить такую штуку, как это «желе»?

— По-моему, — сказал Гноссос, — ты стал жертвой внегалактического разума.

— Чепуха! За последнюю тысячу лет нам не удалось найти никаких других разумных существ. Это…

— Это вполне возможно, — задумчиво произнес Хуркос. — Нас окружают тысячи, если не миллионы галактик. Как знать, может, племя желеобразных масс похитило тебя, чтобы запрограммировать на переворот в галактике.

Сэм залпом допил вино. По его жилам растеклось приятное тепло. И все же оно не смогло прогнать пробиравшую его ледяную дрожь.

— Не может этого быть, — ответил он как можно спокойнее, — потому что завоевывать Империю таким вот способом было бы чертовски нерационально. Если эти внегалактяне обладают такими способностями и могут использовать «желе» для передвижения в гиперпространстве, приготовления пищи и, управления роботами-хирургами, они смогли бы за неделю завладеть галактикой. За неделю! Черт, эта клякса даже разговаривала со мной голосом компьютера. Возможно, она образует нечто вроде голосовых связок, когда они ей необходимы. И радиоприемником она тоже управляла» это же…

— Это живая машина, — проронил Гноссос себе под нос.

— Вот вам и еще одно, — добавил Хуркос. — Твой страх перед машинами. Ты боишься их, очевидно, потому, что этот кто-то — или что-то, — который тебя загипнотизировал, тоже боится машин. Потому что он, или оно, механизмами не пользуется. У них вместо этого кляксы. У нас ничего подобного нет. Вот тебе и доказательство того, что они не из нашей галактики.

— В Империи без помощи механизмов никто существовать не может, — согласился Гноссос. — Значит, это был кто-то… извне.

— Нет. — Сэм поставил стакан на пол. — Если бы все это выдумали пришельцы, я бы им не понадобился. Для целой внегалактической расы масштаб слишком мелок. Скорее всего, это некто, кому для выполнения его грязной работы понадобилась помощь.

— И с этим я тоже согласен, — сказал поэт, — Видимо, наш разговор, как и весь ход рассуждений, зашел в тупик. — Он переменил позу, устраивая поудобнее свое огромное тело. — Ну, что до меня, то, пока мы не разгадаем эту загадку, я останусь с вами. Я не сойду с полдороги, когда все так запуталось. Может оказаться, что это самое важное и самое опасное происшествие за последнюю тысячу лет. А в наши дни так не хватает опасности. Когда люди воевали, они, возможно, совершали много жестоких безумств, но свою положенную им в жизни порцию риска получали сполна. Сегодня мы живем без хлопот и забот, и все идет так гладко, что никаких приключений и не бывает. Мне, например, уже давно нужна хорошая встряска.

— И мне, кажется, тоже, — сказал Хуркос. У Сэма сложилось впечатление, что +++++ после столкновения с амебой чувствовал себя немного не в своей тарелке. Но перед поэтом он просто не мог ударить в грязь лицом.

— Так что же теперь?

Гноссос потер своей огромной лапой подбородок и на минутку наморщил лоб.

— Мы возьмем курс на Надежду. Когда прибудем туда, подождем твоей следующей команды. Надо же выяснить, к чему все это.

— Но, — неловко начал Сэм, — допустим, мне приказано перевернуть галактику.

— Мы с Хуркосом будем наготове и не дадим тебе этого сделать.

— Надеюсь, — сказал он.

Позже, когда они допили вино и высказали массу различных предположений, а «Корабль Души» продолжал свой путь сквозь густую пустоту Свободного Космоса, они откинулись на спинки кресел, пристегнулись, расслабились и постепенно погрузились в сон.

* * *

Стояла ужасающая густая тьма, лишь бабочки-звезды рассыпались по ночному куполу. Потом с порывом ветерка на горизонт вскарабкалась заря, окрасив черноту в желтый… а потом в оранжевый цвет… И там стоял холм, а на нем — крест. На кресте висел человек. Из ладоней его сочилась кровь.

И из ног его сочилась кровь…

Раны гноились и были черны, как пасть демона.

Человек на кресте поднял голову и взглянул на восходящее солнце. Жизнь едва теплилась в этом изможденном теле. В уголках его глаз скопилась слизь, затруднявшая зрение. Давно не чищенные зубы пожелтели.

— Проклятье, снимите меня! — простонал он. Эти слова эхом отразились от низкого неба.

— Пожалуйста, — умолял он.

Солнце глядело на него пылающим глазом. Когда оно вошло в зенит, прилетели ангелы. Они порхали вокруг человека, и один их вид облегчал нестерпимую боль. Кто-то из них смочил водой его потрескавшиеся губы. Другие намазали маслом его раны. Третьи, вытерев масло, накормили его. Потом они исчезли, растворившись в воздухе.

— Пожалуйста, — рыдал человек.

Ангелы позабыли вытереть остатки масла с его бороды. Она блестела на солнце и щекотала его.

С наступлением ночи явились демоны. Они выползали из-под серых камней, выбирались из расщелин в земле. Среди них были пресмыкающиеся карлики, безглазые, но зоркие. Там же рыскали волки-оборотни с острыми, как сабли, зубами. Там были существа с рогами и хвостами, существа, у которых вместо голов огромные пасти. Они вопили и рычали, выли, визжали и стонали. Переползая друг через друга, они приблизились к распятию. Но до человека добраться не могли. Они царапали когтями дерево, но до него им было не дотянуться. Один за другим они умирали…

Извиваясь и корчась, демоны превратились в дым, унесенный прочь прохладным ветром. Они рассыпались в пыль. Пролились лужами крови.

Потом ненадолго появились звезды.

А потом снова наступил рассвет…

И ангелы…

И снова ночь, и демоны, и звезды, и рассвет, и внушающие трепет ангелы, и ночь… И все продолжалось как в кино при ускоренной съемке. Дни становились неделями; недели превращались в месяцы. Он висел там годами. Веками висел на кресте. Наконец время исчезло, и солнце завертелось с бешеной скоростью, и ночь с ее демонами проносилась в мгновение ока.

— Пожалуйста! — взывал он. — Прошу!

Услышав этот последний вопль, они, тяжело дыша, проснулись. Сэм, оттолкнувшись от спинки кресла, резко приподнялся и огляделся, чтобы удостовериться, что больше не спит. Затем он повернулся к Хуркосу:

— Что это был за сон?

Гноссос поглядел на них с любопытством.

— Он телепат, — объяснил Сэм. — Ненадежный дар. Но что это, черт возьми, был за сон?

— Именно это я и хотел бы знать, Сэм, — сказал Хуркос. — Этот сон пришел ко мне от тебя.

Глава 6

— От меня?

— Ну, не совсем от тебя. Через твое сознание. Генератор этих мыслей где-то очень далеко. В этой комнате его нет. Сознание у этого генератора ужасающих размеров. Необъятно. А это была лишь частичка его мыслей, маленький уголочек. В данном случае я лишь зацепился за след этих мыслей и по какой-то причине с помощью своих псионических способностей начал раскручивать их в полный рост и снова транслировать.

— Но без твоей помощи мне бы эти сны не привиделись.

Хуркос грустно улыбнулся.

— Они бы тебе приснились точно так же и во всех подробностях. Просто ты бы не осознавал, что видишь их, вот и все.

— Но что же это все-таки было? Этот сон напомнил мне о кресте с распятым на нем человеком, который ты опрокинул после смерти Белины.

— Это легенда о Христе, — вмешался Гноссос. Они повернули головы и поглядели на него.

— Я профессионально занимаюсь разными легендами. Поэты много работают с мифологией. Мифов очень много, среди них есть некоторые совершенно дикие. Легенда о Христе — не столь древняя. Как вы знаете, христиане все еще существуют, хотя их осталось совсем мало. Эта религия, так же как и все остальные, практически вымерла после того, как был установлен Вечный Мир и изобретена таблетка бессмертия. Согласно этой легенде, Христос — божественная личность — был распят на кресте из кизилового дерева. В вашем сне, по-видимому, был разыгран этот миф, хотя я и не припомню, чтобы этот человек висел там так долго или чтобы о нем заботились ангелы и искушали демоны.

— Может быть, это даст нам в руки какой-нибудь ключ к разгадке тайны, — предположил Хуркос.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сэм, готовый схватиться за любую соломинку.

— Возможно, твой таинственный гипнотизер — неохристианин, один из тех, кто отвергает таблетку бессмертия. Это, безусловно, объясняет, почему он хочет покорить Империю. Он собирается обратить язычников на праведный путь, собрать дикарей под знамя религии. Дикари — это мы.

— Здравые рассуждения, — кивнул Гноссос. — Но они не объясняют, при чем же здесь желтая клякса.

Хуркос задумался. Дзинь-дзинь-дзинь!

ПРИГОТОВИТЬСЯ К ПЕРЕХОДУ В ОБЫЧНЫЙ КОСМОС И РУЧНОМУ УПРАВЛЕНИЮ КОРАБЛЕМ!

— Надежда уже близко, — сказал Гноссос. — Думаю, скоро мы еще что-нибудь обнаружим.

«Корабль Души» вошел в зону действия диспетчерской системы огромного, занимающего целую планету, города, и, поскольку они не запросили определенного места посадки, служба слежения начала приземлять их по собственному выбору. Над ними, под ними и со всех сторон сновали космические корабли всевозможных систем и модификаций. По огромному подвесному шоссе двигались автомобили, похожие на разноцветные пузыри. «Корабль Души» мягко опустился на серую площадку со специальным покрытием, поглотившим, охладившим и рассеявшим образовавшееся при спуске пламя.

Надежда. Супергород. В буквальном смысле надежда для многих миллионов на новую жизнь. Гноссос, Сэм и Хуркос стояли у люка, ожидая, пока служащий отметит их посадочный талон. Когда они вернутся на свой корабль, он разорвет его на две части и отдаст им корешок.

— Ну, — нарушил молчание Гноссос, — и куда же теперь?

— Пока никаких указаний, — ответил Сэм.

— Тогда давайте просто немного побродим по городу, посмотрим, что к чему, — предложил Хуркос.

— Конечно, надо ведь с чего-то начинать, — поддержал его Гноссос. Так они и сделали.

* * *

Он сидел перед толстым окном, которое на самом деле окном не являлось, и смотрел на находившееся за ним существо. Существо металось и бушевало, вопя и стеная, словно тысяча разъяренных быков. Сколько времени? Сколько времени оно бьется о Щит, пытаясь сломать перегородку и вырваться наружу? Бредлоуф вцепился в подлокотники и откинулся на спинку кресла. Необъятных размеров письменный стол почти полностью скрывал бесформенные очертания его тела. Тысячу лет и больше. Вот сколько. Это его отец сконструировал этот барьер и находящуюся за ним камеру, погруженную в другое измерение. Нет, даже не другое измерение, а высшее измерение. Не иной порядок вещей, а просто другой уровень той же самой структуры. А когда его отец погиб в нелепой катастрофе, с последствиями которой были бессильны справиться медики, то он сам вступил во владение семейным состоянием, зданиями, принадлежащими семье офисами, расположенными в центре Надежды, а также Щитом и находящимся за ним резервуаром. О двух последних вещах он, разумеется, никогда не распространялся. Это была семейная тайна — тот сор, который из избы не выносят. Это была его, и только его ноша.

На протяжении последних шестисот лет он приходил сюда каждую неделю, иногда просиживал в этом кресле целыми днями, иногда просто заглядывал на несколько минут. Он приходил смотреть на Щит. И на то, что было скрыто за ним. Это тяжелое бремя постоянно давило ему на плечи. Поводов для беспокойства нет. Он знал это. Щит держался более тысячи лет; он продержится вечно. Он никогда не выйдет из строя. Его обслуживали машины, а машины перестали ломаться еще в то время, когда его дед не познакомился с бабкой. А эти машины поддерживались в порядке не людьми, на которых конечно же нельзя положиться в столь ответственном деле, а другими машинами, а их в свою очередь снабжали энергией другие механизмы. Изощренная противодураковая система.

И все же Алекс — Бредлоуф III — неизменно приходил сюда раз в неделю, иногда, чтобы задержаться здесь подольше, иногда — лишь на несколько минут. И все же он беспокоился. И все же — боялся.

Об экран ударил малиновый взрыв и, осев вниз, на дно, окрасился охрой. Взрывы не могут потрясти Щит, какими бы яростными они ни были. Неужели оно до сих пор этого не поняло? Уже тысячу лет бьется об экран взрывами и все еще не догадалось. Эта мысль пробудила в его душе жалость, но он припомнил слова, которые часто произносил его отец (произносил так часто, что они стали семейным девизом): «Невежеству больше нет места среди людей». Возможно. Очевидно. И все же он боялся, что невежество лишь затаилось, ожидая своего часа…

На Щите появились красивые серебристо-голубые разводы, когда оно попыталось применить удары определенной частоты в определенной последовательности. Но оно уже не раз пробовало это сделать. Оно перепробовало все, что можно…

Бредлоуф поднялся со стула и подошел к двери, ведущей в коридор. Он раздобудет кофе и чего-нибудь поесть. И вернется. Это был тот случай, когда беглого взгляда недостаточно. Ему предстоит провести здесь неделю. Долгую неделю.

Глава 7

Во время прогулки Сэм не раз замирал с разинутым от удивления ртом, несмотря на то что у него сохранились — полностью или частично — воспоминания о том, что теперь он видел собственными глазами. Но при этом у него было стойкое ощущение, что он здесь впервые. Это не могло его не тревожить. Они зашли в казино, посмотрели уличный спектакль. Они прогулялись по паркам и бульварам, где сидели художники. Гноссос хорошо знал город: истинному поэту просто необходимо держать руку на пульсирующем сердце метрополии. Или мегаполиса? Не важно. Он разъяснял то, чего Сэм с Хуркосом не понимали, обращал их внимание на самое интересное, щедро снабжая свой рассказ историческими и культурологическими комментариями. Одним словом, они прекрасно проводили время, если бы не гложущая мысль о возможности следующего гипнотического транса, который снова превратит Сэма в орудие чужой воли.

И случилось так, что, бесцельно бродя по городу, они встретили христианина. Сэм заметил, как Хуркос ощетинился при виде этого человека, — не потому что он лично ему не понравился, а потому что за его плечами незримо присутствовал его Бог.

Христианину было лет пятьдесят — в мире, где люди вечно остаются тридцати — сорокалетними или моложе, он казался древним старцем. Он, очевидно, происходил из семьи строгих христиан, поскольку даже не пользовался средствами, препятствующими росту бороды; его щеки отливали странным металлическим цветом. — Во рту старика виднелись желтые неровные зубы. Кожа вся в морщинах. На груди и на спине христианина висели таблички. Передняя гласила: «БОГ СТЫДИТСЯ!» Увидев, что они заинтересовались, христианин повернулся спиной, чтобы продемонстрировать вторую надпись: «МЫ ВНОВЬ ПРЕДСТАНЕМ ПЕРЕД СУДИЕЙ!»

— Не понимаю я их, — пожал плечами Хуркос. Губы Гноссоса сложились в тонкую улыбку.

— Когда-нибудь, думаю, очень скоро, они вымрут окончательно.

— Но зачем нужны эти люди? — спросил Сэм. — Разве врачи не научились предотвращать рождение детей с умственными недостатками?

— Дело в том, — начал поэт, замедляя гигантские шаги, чтобы его спутники могли поспеть за ним, — что Империя изначально основывалась на концепции полной свободы. Умственные недостатки были искоренены, это верно. В результате с тех пор количество верующих резко сократилось. Но в системе полной свободы нельзя запрещать ничьи верования. Поэтому всем верующим было позволено исповедовать свои религии. Хотя их дети рождались в умственном отношении как нельзя более здоровыми, родители, воспитывая их, передавали отпрыскам свои собственные предрассудки и заблуждения. Количество верующих уменьшилось. Но покуда они будут плодиться и размножаться — а это неотъемлемая часть христианской доктрины, — у них всегда будут дети, которых можно будет изуродовать, обратив в свою веру. Жаль, конечно. Но в конце концов, за это отвечают только они, это их жизнь и их дети. Человек имеет право тратить как ему заблагорассудится то, что ему принадлежит. Как мне кажется.

— Познайте Слово, — сказал христианин, когда они подошли к нему вплотную. Он протянул Гноссосу и Сэму листовки — красные буквы на желтой бумаге. По их помятому и истрепанному виду можно было только догадываться, сколько людей возвращало их, не читая.

— Дайте и мне листочек, — попросил Хуркос, протягивая руку.

Христианин ничего не ответил. Хуркос повторил свою просьбу.

— Будьте любезны, попросите этого с нечистой кровью не заговаривать со мной, — обратился старик к Сэму. Ему было явно не по себе; его костлявые руки теребили висевшую у него на груди пластмассовую табличку, перебирая ее обмахрившиеся края.

— С нечистой кровью?

— Они не любят +++++, — объяснил Гноссос. — Они не заговорят с +++++, если только им, будучи при смерти, не придется попросить о помощи. Тогда, по их понятиям, на это будет воля Божья.

— А почему +++++ нечистокровны? — спросил Сэм.

— +++++ — не создание Божье, а дело рук человека, — выпалил христианин. — +++++ — нарушение священной власти Творца. — Глаза его горели фанатичным огнем.

— Предрассудки, — сказал Гноссос, — являются частью любой религиозной догмы. Иногда они тщательно замаскированы, но все равно присутствуют. Тебе известна история твоей церкви, старик?

Христианин переступил с ноги на ногу. Он смутно чувствовал, что с этими язычниками, наверное, лучше не связываться, но его фанатизм не позволил ему отступить.

— Конечно, известна. В начале было…

— Она началась не столь давно, — рассмеялся Гноссос. Он облизал губы в предвкушении словесной схватки. — История церкви началась не с тьмы и света и не с семи первых дней. Она появилась гораздо позднее. Через тысячи лет. Церковь не возникает до тех пор, пока у человека не появляется потребность вскарабкаться вверх по социальной лестнице, возвыситься над своими ближними. Тогда он создает религию и церковь. Создав ее, он заявляет, что знает, что есть Бог и зачем он существует. Он сам начинает верить в то, что постиг цель мироздания, и таким образом поднимается над другими людьми.

— Бог избрал Святого Петра, чтобы тот основал церковь и возвысился над другими.

Гноссос улыбнулся по-отечески снисходительной улыбкой — он сам был бы похож на святого, если бы не его ядовитый язык.

— Сомневаюсь. Простите мое недоверие, но я очень в этом сомневаюсь. История прямо-таки кишит людьми, которые говорили, что Бог избрал их вождями. Многих сбило с ног и снесло потоком Времени и Вечности, по сравнению с которым любой человек бесконечно мал.

— Лжепророки! — грозно проговорил христианин.

— А почему вы убеждены, что Святой Петр не был лжепророком?

— То, что он создал, до сих пор с нами.

— Продолжительность — еще не доказательство ценности. История войн, которые вело человечество, гораздо дольше истории вашей религии, но с ними покончено раз и навсегда, потому что они несли в себе зло. А потом, от вашей веры уже почти ничего не осталось. Создание Святого Петра ожидает та же участь, что постигла войны.

Сэм, нахмурившись, снова вмешался в разговор:

— Но зачем ненавидеть Хуркоса за то, что он не напрямую создан Богом? Если Бог наделил человека властью изобрести и использовать искусственные утробы, значит, он и дал толчок созданию +++++, пускай…

— Человек злоупотребил своей властью, — безапелляционно заявил христианин.

— Но если Бог всемогущ, то человек не мог ничем злоупотребить. Он уничтожил бы людей, которые… Гноссос положил руку Сэму на плечо.

— Христиане ненавидят +++++ не по этой причине. Как я сказал, им нужно чувствовать свое превосходство. Теперь осталось так мало людей, на которых они могли бы смотреть сверху вниз, потому-то +++++ — замечательный козел отпущения. Поскольку они зачастую физически не соответствуют людским нормам — не важно, будь то уродство, просто функциональная разница или же недостаток красоты, — тут есть над чем почувствовать превосходство. «Я не такой, как ты, — заявляют они. — Я нормальный, я цельный».

Вокруг них начала собираться толпа. Люди расталкивали друг друга локтями, чтобы подобраться поближе и послушать спорщиков. Гноссосу это, по-видимому, доставляло великое удовольствие, но раздражало христианина.

— И вот еще что, дружок, — продолжал Гноссос самым дружественным тоном, стараясь говорить погромче, чтобы те, кто стоял в дальних рядах толпы, слышали каждое слово — тщеславие не было ему чуждо. — Знаете ли вы, кто развязал большинство самых жестоких войн за последние три тысячелетия?

— Сатанинские силы.

— Нет. Как это у вас все просто получается. Нет, это были христиане, те самые, что проповедовали ненасилие. В…

Старик оскалил желтые зубы так, словно собирался зарычать.

— Я не буду продолжать этот спор. Ты пособник Сатаны.

Он быстро двинулся прочь, расталкивая собравшуюся толпу. Люди расступались, чтобы пропустить его. Фанатик исчез, растворившись в темноте ночи.

— Не воображаешь ли, мой драгоценный Гноссос, что ты чего-то добился? — спросил Хуркос, когда собравшиеся было зеваки разошлись и они продолжили путь. — Не воображаешь ли ты, что тебе удалось достучаться до начинки его костлявого черепа?

— Нет. Но я не мог не поддаться искушению попробовать сделать это. Боюсь, что этот человек жил и умрет со всеми своими предрассудками. Кроме того, если бы у него и были сомнения в вере, он не допустил бы их в свои мысли. Он отказался обрести реальную вечность через таблетку бессмертия, и теперь ему остается только цепляться за надежду, которую дает ему его религия, обещания, раздаваемые Богом.

— Меня прямо мороз по коже пробирает, — пожаловался Сэм.

— Мы свернули на какие-то нездоровые темы, — заметил Гноссос. — Давайте-ка разыщем гостиницу и немного отдохнем. Я просто с ног валюсь, а никому не известно, сколько нам еще придется побегать, пока Сэм получит новый приказ.

Бредлоуф закончил смаковать последний бутерброд, глотнул горячего черного кофе и снова откинулся на спинку кресла, утопая в его бархатном уюте. В комнате было темно, ибо то, что находилось за Щитом, не было предназначено для яркого света. Тогда слишком ясно стали бы видны все ужасающие детали. Чернота милосердно скрадывала подробности.

Ярко-красные всадники на зеленых жеребцах, ударившись об экран, расплылись бледно-желтой волной…

Алексу нравилось наблюдать за разноцветными взрывами и придумывать им названия. Так мальчику, лежащему летом в зеленой траве, нравится наблюдать за облаками.

Дракон держит в пасти искалеченное тело янтарного… янтарного… янтарного рыцаря…

Интересно, подумал Алекс Бредлоуф III, сидел ли вот так же когда-нибудь его отец, глядя на разноцветные узоры и давая им имена? Искал ли он порядок в безумном калейдоскопе фантастических превращений? Погружался ли его отец в это же кресло, в раздумье склонив царственную голову, сосредоточенно наморщив лоб и сдвинув густые брови? Сидел ли он, погрузив крепкие пальцы в водопад белых волос, наблюдая за Пленником, вернее изучая его?

Вряд ли. Его отец глубокомысленному созерцанию предпочитал упорный труд и активные действия. Он превратил небольшое наследство, полученное от своего отца, в огромное состояние, точной суммы которого не знал никто, поскольку оно росло с каждой минутой. Когда инженеры в поисках новых принципов организации строительства случайно наткнулись на Щит, когда они, к своему ужасу, обнаружили, что скрывается за ним, старик подошел к делу с практической точки зрения. Он знал, что здесь скрывается богатство неизмеримо большее, чем весь его уже очень внушительный капитал. Ему оставалось только покорить находившуюся за Щитом силу и заставить ее работать на себя. За Щитом стали следить. Но покорить эту силу так и не удалось. Чтобы смириться с рабством, раб должен бояться своего хозяина. Этот Пленник не знал страха.

Вообще.

Блестящие белые вспышки, словно рыба, резвящаяся на мутной поверхности моря…

Сердце Бредлоуфа так и подпрыгнуло от резкой вспышки яркого света, хотя он и знал, что Щит абсолютно непроницаем. Можно взять одну молекулу и расширить ее. Еще немного расширить. Можно сделать ее больше — еще и еще больше, — но нельзя нарушать естественное равновесие частиц. У тебя есть Щит. Он сдержит любой натиск, противостоит даже ядерной энергии высочайшей силы. Но у тебя есть и дверь, ведущая в высшее измерение. Дверь, закрытая на засов. Нет, это скорее похоже на небьющееся стекло. Стекло, которое высшее измерение превращает в тюрьму, сжимая его в ограниченном пространстве (закон противоположностей, который уравнивает давление, созданное расширением первой молекулы). И тогда высшее измерение заковано в крошечные пределы. Оно и его обитатели оказываются в ловушке, не в состоянии двигаться или выбраться из нее.

Блестящая белизна на желтом, словно кошачий глаз…

Нет, его отец никогда так не сидел. Он был слишком деятелен, чтобы предаваться меланхолии. Когда шла вторая сотня лет заключения Пленника, старик — вероятно, с большой горечью — осознал, что никогда не сможет покорить его и заставить работать на себя. Шли годы, и он продолжал держать его за Щитом только потому, что его освобождение означало бы гибель его семьи, а возможно — и всего человечества. Пленник стал бы искать отмщения — окончательного и беспощадного. Ко времени совершеннолетия Алекса к этому страху перед Пленником добавилось чувство моральной ответственности. Прогресс и благосостояние Империи зависели от содержания Пленника в плену. В глубине сознания у него всегда таился страх, что существо сбежит. Временами этот страх накатывался на него волной, и тогда ему хотелось выбежать на улицу и во весь голос поведать всем о заключенном под Щитом чудовище. Но это Бредлоуфы поймали чудовище в ловушку. И теперь на них возлежит обязанность вечно наблюдать за ним. А возможно, и дольше.

Алекс подошел к Щиту и приложил ладонь к бурлящим за ним протуберанцам.

— Как ты, — произнес он, обращаясь к существу, — стало таким?

Когда рука его касалась Щита, он мог общаться с Пленником посредством мыслей. В его голове отдаленно слышались едва различимые слова:

Выпустименя, выпустименя…

— Как ты стало таким?

Выпустименяотсюда, выпустименяотсюда… Это был его непрекращающийся вопль. Иногда Пленник изрекал угрозы, от которых кровь стыла в жилах. Но они оба знали, что угрозы эти невыполнимы. До тех пор, пока его сдерживает Щит. И он не получит ответа на вопрос: «Как ты стало таким?» Не сегодня. Как-то раньше существо ответило, думая, что чего-то этим достигнет.

— Как ты стало таким?

И оно сказало: «Я всегда было таким…»

* * *

Они лежали на гидрокроватях, в уютном и просторном гостиничном номере. Ложе Гноссоса находилось рядом с дверью, чтобы Сэму, если тот захочет выйти, пришлось бы перебираться через него. Мягкий, приглушенный свет, сладкий вкус вина во рту. Наступило время для стихов:

Взгляни в окно,

Погляди сквозь пургу.

Век печали,

Младенцы в снегу.

Взгляни в окно,

Где в пыльных морях

Время лежит,

Повержено в прах.

Потом подошло время сна. Вино было выпито, стихи прочтены, и комната погрузилась в темноту. По крайней мере, на время…

Им приснился сон. Сон про пустой склеп и гниющие трупы. Только одно тело поднялось и двинулось к выходу. Но откуда ни возьмись налетели демоны, схватили тело, швырнули его на трупы и приказали ему оставаться мертвым. Всегда и везде стонущие, истекающие слюной демоны…

Тут Хуркос потерял нить чужих мыслей, и все трое, как один, мгновенно проснулись в холодном поту. Приглушенное мерцание ламп вдруг показалось каким-то зловещим.

— Опять не мой сон? — спросил Сэм.

— Он передан тем, кто заложил в тебя гипнотические команды. Очень издалека.

Однако запах гниющей плоти перенесся в реальную действительность.

— Ну что же, — проворчал Гноссос, поднимаясь с постели. — Мне теперь уже не заснуть. Сэм и Хуркос согласились с ним.

— Давайте продолжим осмотр достопримечательностей. Может, нам уже недолго ждать следующей команды.

— Куда пойдем? — спросил Хуркос. — Далеко? У меня до сих пор ноги болят.

— Недалеко, — заверил его Гноссос. Но они уже знали, что один шаг великана мог сойти за два, а то и за три, а небольшая прогулка, обещанная поэтом, грозила превратиться в утомительный марафон.

— Тут есть пара неплохих местечек, где можно посидеть. Одно из них как раз за углом. Называется оно «Преисподняя».

Глава 8

«Преисподняя» оказалась баром. Но не просто баром, а копилкой необычных ощущений. Все здесь было приспособлено для того, чтобы вызвать определенную сенсорную реакцию. Из ниш и альковов выплывали, окутывая помещение, серебристо-молочные клубы дыма, иногда просто для эффекта, иногда, чтобы скрыть полураздетые фигуры танцовщиц. Доски на полу неожиданно откидывались, и из отверстий, как черт из коробочки, неожиданно выскакивали клоуны в малиновых, красных, желтых и белых костюмах — в зависимости от настроения посетителей. Блестящие ткани переливались разнообразными оттенками, в соответствии с вашими ощущениями. Пол, стены и потолок вращались с разными скоростями и в противоположных направлениях. То и дело вспыхивали вертящиеся фонари. По комнате носились симфонии запахов, доводя завсегдатаев до синастезии, когда музыка доставляла неописуемое наслаждение органам обоняния. В воздухе голубым туманом разливался эротический аромат, щекоча ноздри и связывая все ощущения в одно пульсирующее, благоухающее целое.

Они заняли свободный столик в углу. Робот-официант поставил им выпивку, как только Гноссос сделал заказ, набрав его на серебряных клавишах, и опустил в прорезь нужное количество монет. Они сидели, прихлебывая прохладные напитки и разглядывая присутствовавших в баре посетителей.

— А что в этом заведении такого особенного? — спросил Сэм, задыхаясь от тяжелого аромата духов. — Оно ничем не отличается от вестибюля «Гранд-отеля» или десятка других подобных местечек.

— Погляди на людей, — загадочно произнес Гноссос.

Сэм поглядел. Ни одеждой, ни поведением они ничем не противоречили тому, чтобы было принято в Империи. О чем он и сказал Гноссосу.

— Присмотрись к ним получше, — ответил тот. — Посмотри на их лица.

Сэм перевел взгляд на людей, сидевших поодаль. И увидел. Чем дольше он смотрел, тем яснее и очевиднее становилось отличие этих людей от тех, кого ему приходилось встречать сегодня на улицах. Но что же это такое? Сэм порылся у себя в памяти, ища что-нибудь похожее, какое-нибудь подобие, которое помогло бы ему передать увиденное словами. Он уже готов был сдаться, когда его вдруг осенило. Взгляд на их лицах поразительно напоминал глаза нетопырей, которых держали в вольере в зоопарке. В естественных условиях нетопыри двигались быстрее, чем молния по грозовому небу. Они казались глазу бешено вертящимися, смазанными всполохами. А загнанные в вольер, они прижимались лбами к стеклянным стенам и тоскливо глядели туда, где была свобода, движение, желая снова сделаться молниями, обрести то, чего их лишили.

— Я понял, — сказал он Гноссосу.

— Это ненатуралы.

— Те, кто…

— Те, кто хочет убивать, — докончил за него Гноссос. — Они родились дефективными, их психика искорежена жаждой убийства, всепожирающей алчностью и крайним эгоизмом. Правительству ничего другого не оставалось, как только взять и превратить их в сверхощущенцев… Если они ударят кого-нибудь, то сами чувствуют боль. Только в десять раз сильнее. И любая причиненная ими боль многократно отдает по их нервной системе. Если они помогают кому-нибудь, то чувствуют доставленное другим удовольствие. Если они убьют кого-нибудь, то почувствуют агонию и предсмертные судороги в десять раз острее, чем их жертва. Никто не в состоянии это выдержать. Вот почему они не убивают и не причиняют боли другим.

— А выглядят они вполне нормально, — покачал головой Сэм.

— Внешне. Внешне, Сэм. Но внутри…

— Он знает про ненатуралов, — вмешался Хуркос, — но не знает про +++++. Любопытно.

— Поразмыслим над этим за стаканчиком, — сказал Гноссос, делая новый заказ.

Он опустил монеты в прорезь. Но напитки вопреки ожиданиям не поднесли. Он стукнул разочек по стоявшему поблизости роботу-официанту, а потом зычным голосом подозвал живого бармена, который, сидя за стойкой, протирал стаканы. Его лицо начинало багроветь, как в тот раз, когда Сэм врезался в его корабль. Но и Сэм, и Хуркос уже знали, что это был лишь притворный гнев, напущенный для того, чтобы позабавиться, приняв разъяренный вид. Бармен открыл дверцу в стойке и пересек зал почти такими же быстрыми и уверенными шагами, как обычно ходил Гноссос. На лице его застыло напряженное выражение загнанного в вольер нетопыря.

— Эта штука сломана! — рявкнул Гноссос. — Верните мне мои деньги.

— Вот, пожалуйста, — сказал бармен, бросив поэту три монетки. — А теперь вам всем лучше уйти отсюда — будьте добры.

— Почему? — спросил Сэм. Он уже второй раз за это время столкнулся с откровенной грубостью — первый раз с христианином, а теперь с ненатуралом. Это его озадачило.

— Это бар не для натуралов.

— Ничего натуральнее этого хамства я не встречал, — пробормотал Хуркос.

Бармен проигнорировал это замечание.

— Нас должны обслуживать в любом месте, — возмутился Гноссос. — В Империи нет сегрегации натуралов и ненатуралов.

Бармен перенес вес тела с ноги на ногу — то ли он действительно немного испугался, а может быть, просто избрал другую линию поведения.

— Я прошу вас об этом для вашей же собственной безопасности. — Теперь в его глазах отчетливо читались страх и беспокойство.

— Вы мне угрожаете? — удивленно спросил Гноссос. — Здесь что, дикари собрались?

— Я не угрожаю. Я же сказал, это в ваших собственных интересах. Это все из-за него — вон того.

Они проследили взглядом за пальцем бармена, дернувшимся в направлении стоявшего в дальнем углу человека. Незнакомец держал в руке стакан желтой жидкости, отхлебывая ее без видимых усилий большими глотками, и, ополоснув ею рот, как зубным эликсиром, отправлял ее себе в глотку. Он был огромен, почти так же широк в плечах, как Гноссос, рыжеволосый и красноглазый. Там, где у Гноссоса намечался жирок, у него бугрились мышцы. Его руки, покрытые узлами мускулов, могли, казалось, разнести на кусочки что угодно и кого угодно. Его сжатые в кулаки мохнатые руки разжимались лишь затем, чтобы схватить стакан с выпивкой.

— Кто это? — спросил Гноссос.

— Черный Джек Буронто.

— Вы, наверное, шутите, — сказал Хуркос, плотнее вжимаясь в сиденье стула. — Разыгрываете нас.

— Его зовут Генри Буронто, но ему чертовски везет в играх, поэтому его и прозвали Черным Джеком. К тому же он носит при себе дубинку, которую называет «Черный Джек».

Многие ненатуралы носили при себе грубое оружие, изнемогая от желания пустить его в дело, но никогда на это не осмеливаясь из-за боли, которая десятикратно усиленным эхом отдалась бы по их сверхчувствительным нервам. Гноссос глядел на Буронто как завороженный. Вот человек, непохожий на других. Любой поэт, разумеется, если он хоть чего-то стоит, видит людей насквозь. И если его привлекает что-то необычное, он в тот же миг перестает быть пресыщенным гуру и превращается в наивного ученика. На таких необычных вещах поэты оттачивают свое воображение. Буронто был необычен. Вот человек, которому улыбалась Фортуна за карточным столом. Вот человек, сильнее которого, возможно, нет на Земле (если не считать, конечно, самого Гноссоса — поэт недостатком самомнения не страдал). Вот человек, которого все почему-то боятся.

— Он опасен, — сказал бармен.

— Опасен, потому что носит дубинку и выигрывает в карты?

— Нет. Опасен, потому что способен пустить дубинку в ход. Он способен всех вас троих стереть в порошок — вот так. — Бармен сделал жест руками, как будто разрывая салфетку. Он поискал на их лицах какой-нибудь признак слабости, затем снова перевел взгляд на Буронто.

Буронто, как по сигналу, двинулся с места и зашагал прямо на них.

— Уходите, пожалуйста, — повторил бармен.

— Может быть, нам действительно лучше уйти? — предложил Сэм.

— Зачем? — спросил Гноссос. — Ты что, дубинки испугался? Он не причинит нам вреда. Вспомни, если мы почувствуем боль, он ощутит ее в десятикратном размере.

— Но… — начал было бармен.

— Вы говорили обо мне, — произнес Буронто, приблизившись к их столику. Голос его был похож на трель канарейки — высокий, нежный и мелодичный.

Все трое недоуменно переглянулись. Из бычьей глотки снова раздался тоненький голосок:

— Так что вы обо мне говорили?

Сэм, не в силах больше сдерживать себя, расхохотался. Вслед за ним и Гноссос разразился громоподобным смехом. Хуркос изо всех сил старался себя пересилить, не желая выходить из напущенного на себя меланхолического настроения.

Буронто снова заговорил:

— Прекратите смеяться надо мной!

Слово «смеяться» он произнес так высоко, что голос у него сорвался. Тут не выдержал и расхохотался и Хуркос.

— Прекратите смеяться! — снова крикнул Буронто. Но напряжение, владевшее всеми тремя, достигло предела. После столкновения с желеобразной массой они так и не могли полностью успокоиться и расслабиться. И потому находились на грани срыва. Постоянное ожидание чего-то странного и неожиданного до предела источило нервы, превратив их в проволоку, готовую загудеть от малейшего прикосновения. Так что голос Черного Джека Буронто — вернее, птичьи трели, служившие ему голосом, — явился последней каплей, переполнившей чашу их нервного напряжения. Они заливались как сумасшедшие и не могли успокоиться, так что слезы текли у них по лицу. Хотя так дико хохотать было, собственно, не над чем.

— Не надо, перестаньте, не надо, перестаньте, — как заклинание повторял нараспев бармен.

— Заткнитесь! — пискляво рявкнул Буронто.

С губ у него текла пена. Лицо покрылось белыми пятнами… Опустив гигантский кулак на стол из искусственного дерева, он снес с него все стаканы. Но это лишь вызвало у них новый приступ хохота. Хуркос прислонился к Гноссосу, а Сэм, подвывая, запрокинул голову назад.

Черный Джек пробормотал какие-то неразборчивые слова, значение которых потонуло в бурлящем потоке гнева. Сцепив руками в один огромный кулак, он со всего размаха обрушил его на крышку стола, разломав ее на две части, которые еще мгновение простояли на расщепленных ножках, а затем все сооружение посыпалось на колени троих натуралов. Смех прекратился.

Теперь Буронто походил на разъяренного хищника. На его лице, равномерно окрашенном в красный цвет, появились отвратительные синие прожилки. Его оскаленные зубы покрывала пена. Скрежеща зубами, он изрыгал неразборчивые проклятия. Он был зол, как черт, да и сам черт, появись он в этот момент, не мог бы его остановить. Вцепившись в стул Хуркоса, он выхватил его из-под +++++ и с размаху швырнул его об пол.

— Какого черта? — произнес Гноссос, обращаясь к бармену. — Он, конечно, ненатурал, но ведь он же еще и сверхощущенец.

— Да, он сверхощущенец! — крикнул бармен, косясь одним глазом на Черного Джека, который продолжал колошматить стулом Хуркоса о стену, с каждым ударом наливаясь яростью, пока она, казалось, не наполнила его до краев. — Он сверхощущенец и чувствует боль жертвы. Но такого ненатурала докторам не встречалось. Он мазохист!

Краска схлынула с лица поэта, когда до него дошел смысл сказанного.

— Так, значит, ему нравится быть сверхощущенцем, потом что…

— Потому что ему нравится испытывать боль, — докончил бармен.

Со стулом было покончено. От него осталась лишь груда щепок, и нечем было колотить о стену, которая, кстати, тоже пострадала. Черный Джек Буронто мог, наверное, не моргнув глазом, убить сотню людей. Или тысячу. Он двинулся к ним, пробираясь через обломки. Он отбрасывал в сторону все, что попадалось ему на пути, — столы, стулья, лампы и роботов-официантов. Ринувшись на Хуркоса, он наградил его ударом кулака, от которого маленький +++++, кубарем перелетев через стол, свалился на пол, подняв вокруг себя облако стеклянных осколков.

Гноссос выступил навстречу разъяренному Бурон-то, намереваясь обуздать его, но он был натуралом. Он был не в состоянии поднять руку на своего собрата, как бы этот собрат того ни заслуживал. Будь Буронто животным, было бы проще. Но он был человеком, а за тысячу лет здравомыслия Гноссос разучился наносить удары даже тогда, когда у него возникало к этому побуждение. И Буронто мощным апперкотом поверг поэта на землю. Пока Гноссос и Хуркос с трудом поднимались на ноги. Черный Джек отшвырнул попавшийся ему на пути стол и приблизился к Сэму.

Из дверей начали появляться завсегдатаи, старавшиеся спрятаться за какие-нибудь устойчивые предметы. В драку они ввязываться не собирались, но и такое шикарное представление не хотели пропустить. Размахивая бутылками, они свистом и улюлюканьем подзадоривали Буронто.

И в этот момент до Сэма дошел второй гипнотический приказ…

Грохочущий звук заглушил шум в баре. Глаза Сэма вспыхнули. На мгновение он застыл в нерешительности, словно ни он, ни его таинственный повелитель не контролировали полностью его преобразившуюся сущность. Затем он решительно направился к выходу. Буронто, увидев это движение и ошибочно расценив его, как отступление, заревел и бросился к двери, пробираясь через раскиданную по полу мебель, и оказался там раньше Сэма.

— Не торопись, приятель! Сначала я тебя отколочу!

Он замахнулся на Сэма гигантским узловатым кулаком…

И внезапно согнулся пополам, получив от Сэма удар в живот, способный сокрушить стену. Тот, кто управлял телом Сэма, очевидно, ничего не имел против насилия. Великан охнул, пошатнулся, но все же ухитрился схватить Сэма за плечо. Сэм поднял ногу, резко повернувшись, вырвался из рук Буронто, вмазал ему ногой пониже пояса, и тот опустился на колени. Тогда Сэм, пройдя мимо ненатурала, исчез за дверью.

— За ним! — воскликнул Гноссос. — Он получил следующий приказ!

Перепрыгнув через ловившего ртом воздух Буронто, они выскочили из бара. Но окутанные ночной тьмой улицы были безлюдны. Сэма и след простыл.

Глава 9

Вокруг него по невидимым трубкам переливалась вода, химические и смазочные вещества. Вернее, не невидимым. Материально не существующим. Жидкость была заключена в трубки из энергии. Не тяжелые, ненадежные, подверженные разрушению металлические конструкции, а чистая первозданная энергия была приспособлена для этой работы. Булькающие потоки жидкости переливались из одной части гигантской машины в другую, быстро и эффективно обслуживая блочный механизм. Эта машина поддерживала Щит, и он боялся, потому что она казалась такой хрупкой. Он знал, что энергия, если ей придать необходимую форму, служит лучше материальных деталей, которые могут со временем износиться или сломаться из-за технических недочетов. И все же все эти текущие через пространство жидкости и каждая из них жизненно необходима для поддержки Щита…

Щелк!

Бредлоуф повернулся.

Щелк!

Снова повернулся!

Щелк-щелк-хлоп, т-ш-ш-ш-ш.

Эти звуки вызывали у него беспокойство; каждый из них он воспринимал как сигнал о неполадке. Ладно, он посмотрел на него. Теперь можно уходить. Подойдя к двери, он замешкался и огляделся по сторонам. Снова послышались щелчки и приглушенное хлюпанье. Если он будет прислушиваться к каждому звуку, то сойдет с ума. И не давая смехотворной мысли, что скоро все рухнет, сковать леденящим ужасом его сознание, Бредлоуф быстро вышел из зала и закрыл за собой дверь. Неохотно и все же с огромным чувством облегчения он вернулся к себе в кабинет.

* * *

Теперь приказы в голове Сэма молниеносно сменяли один другой. Между исполнением одного и поступлением следующего проходило не более нескольких секунд, за которые он обретал контроль над собой и припоминал, кто же он такой. Он полностью забывал, в чем заключался предыдущий приказ, и с головой погружался в исполнение следующего, не успев даже как следует оглядеться по сторонам.

Теперь он стоял в большом зале, полном машин. И это приводило его — или, вернее, его хозяина-гипнотизера — в беспокойство. Кругом одни машины и механизмы. Жужжащие, шипящие, булькающие. Он проник сюда, взломав дверь. Вообще в Надежде теперь почти никто не запирался. Преступления не совершались, и в замках не было необходимости. Но дверь на этот этаж была на запоре. Последний полученный им приказ состоял в том, чтобы взломать ее и явиться в этот зал, где жидкость текла по невидимым трубам и деловито фыркали машины. Но что он сделал раньше? И что ему предстоит совершить?

На него опять обрушился беспорядочный грохот, и он двинулся с места…

Когда он пришел в себя, пакет, который он держал под мышкой, исчез. У него не хватило времени рассмотреть его. Он не знал, что было в этом пакете.

И что он с ним сделал.

На него опять обрушился беспорядочный грохот, и он, повинуясь приказу…

* * *

Бредлоуф потер кулаками глаза, выдвинул ящик стола и нащупал рукой пузырек со снотворным. Достав его, он сунул две капсулы в рот и проглотил, не запивая водой. Закрутив на пузырьке крышечку, он достал пачку успокоительных таблеток. Он готовился проглотить одну из них, когда дверь, распахнувшись, с оглушающим скрежетом слетела с петель. Там стоял человек, смотревший перед собой пустыми, невидящими глазами и, подобно фокуснику на сцене, делал пассы вытянутыми вперед руками. Кончики его пальцев светились и пульсировали недоброй энергией.

Из-под ногтей показались стрелы.

Иголки сна.

Они вонзились в Бредлоуфа, разнося по его телу красное тепло, и темнота сковала его, не позволив даже вскрикнуть…

Когда Сэм снова обрел власть над своим телом, первое, что привлекло его внимание, было упавшее на письменный стол обмякшее тело человека — очевидно, он потерял сознание. Внешне он выглядел расслабленным, но каждый его мускул был так напряжен, словно, когда он очнется, его ждал смертный приговор. А еще перед ним был экран. Он на минутку окрасился густым, иссиня-черным цветом, а потом вспыхнул россыпями ослепившего его оранжевого, кремового и белого.

Подойдя к экрану, он пристально вгляделся в него. Вверх и вниз по его позвоночнику пробежал неприятный холодок. Как будто цвета были живыми и рвались наружу.

— Что вам нужно? Кто вы?

Голос раздался как гром в тишине. Он подскочил, сердце у него бешено заколотилось. Но говорили не цвета, говорил человек. Сэм подошел к столу.

— Меня зовут Сэм. Я…

— Что вам нужно? Зачем вы со мной это сделали?

— Что сделал?

— Я не могу двинуться с места, черт вас возьми! Сэм в нерешительности оглядел помещение, воображая сцену, которая здесь, вероятно, имела место быть.

— Я вас парализовал?

Тонкие губы Бредлоуфа двигались, а глаза вращались, как шарикоподшипники в хорошо смазанных пазах. Но остальные части его тела были словно вырезаны из дерева, жесткие и неподвижные.

— Да, вы. Вы выстрелили в меня чем-то из-под ногтей. Что вы за человек?

Сэм поднял руки и оглядел их. Ногти были черными, как будто находившиеся под ними кусочки плоти сгорели дотла, оставив черные ямы. Он потер один ноготь, но цвет не стерся — он был определенно не на поверхности.

— Кто вы такой? — На этот раз голос Бредлоуфа перешел в крик, в каждом его слове сквозила охватившая его смертельная паника.

— Я не знаю, — произнес наконец Сэм. — Я могу вам чем-нибудь помочь? Бредлоуф шумно дышал.

— Да! Сходите за помощью!

— Я не могу, — сказал Сэм. Он стоял на ковре, переминаясь с ноги на ногу и чувствуя себя лицемером и обманщиком.

— Почему? Почему не можете?

— Оно не пустит меня.

— Оно?

Он вкратце рассказал всю историю — про желеобразную амебу, про гипнотические команды. Когда Сэм закончил, глаза его собеседника расширились, но все равно они были малы для помещавшегося в них ужаса.

— Пленник! — прохрипел он.

— Что?

— Пленник за Щитом. Это он вами командует! Сэм инстинктивно повернулся к переливающимся разноцветным волнам.

— Так, значит, они живые!

Бредлоуф разразился смехом, и Сэм не в силах был его остановить. Это был не тот смех, которым они с Хуркосом и Гноссосом смеялись в «Преисподней». Это был смех отчаяния перед неотвратимостью катастрофы. Он это чувствовал, но остановить Бредлоуфа не мог. И отправиться за помощью тоже был не в состоянии. Его ноги донесут его до двери, но выйти ему не удастся. Ментальный заслон удерживал его в пределах комнаты. Его память начала постепенно расчищаться, и он вспомнил, что еще он сделал, когда вошел в это здание. Он заложил в находящийся внизу механизм какое-то взрывное устройство. Это, наверно, был механизм, обслуживающий этот… Щит.

— Тысячу лет, — выкрикнул Бредлоуф в перерыве между приступами дикого хохота, — тысячу лет оно пыталось освободиться все время одним и тем же способом, и мы решили, что оно слишком примитивно, чтобы выдумать что-то новое. А оно, значит, только притворялось глупым, чтобы лишить нас бдительности. И у него это получилось. Как раз, когда мы почувствовали себя в безопасности, оно со смехотворной простотой берет тебя и приводит сюда. Тысяча лет для Пленника — как для нас один день. — Он снова хрипло рассмеялся.

На верхней губе у Сэма выступили капельки пота. Он стер его и обнаружил, что пропотел весь насквозь. Холодным потом страха. Тысячу лет за Щитом. И оно просто водило людей за нос, используя время, чтобы обмануть их. Долгие века для него ничего не значили. Сэм глядел на него с глубочайшим отвращением. Являются ли разноцветные краски его истинной сущностью или же это лишь созданные Щитом эффекты? Сэм решил, что скорее всего занимательные картины — это маска, не имеющая ничего общего с его природой. Оно конечно же не может быть таким красивым и жизнерадостным. Со дна поднялась голубая клякса, похожая на вопросительный знак на неоновой вывеске…

Неоновая вывеска!

Он вспомнил, что видел ленту из двадцатифутовых неоновых букв, опоясывавшую верхушку Дома Бредлоуфов. Возможно, что пульт управления находится здесь. Если так, то он может набрать сообщение для Гноссоса и Хуркоса. Они наверняка его сейчас разыскивают. Они не смогут не заметить такую огромную неоновую надпись. Если они находятся в этом квартале…

— Пуль управления вывеской, — полувопросительно произнес он.

— Что? — Глаза Бредлоуфа метались в глазницах, как загнанные в клетку животные.

— Рекламная вывеска. Световая надпись. Как управлять световыми буквами?

— А что?

— Где пульт управления? — В голосе Сэма неожиданно для него самого появились командные нотки.

— Основной пульт находится в главном вестибюле, но у меня в кабинете тоже есть щит — вон там, в стене.

Найдя его, он воткнул вилку в розетку и начал печатать послание, которое будет выведено на наружную панель огромными светящимися — красными? желтыми? синими? — буквами. Он решил пустить алые слова по черному фону. ГНОССОС, ХУРКОС…

— Какой это этаж? — спросил он Бредлоуфа.

— Верхний.

ВЕРХНИЙ ЭТАЖ. КАБИНЕТ УПРАВЛЯЮЩЕГО. ПРИХОДИТЕ НЕМЕДЛЕННО. СЭМ.

Теперь надо ждать. Он зашагал взад-вперед по ковру, время от времени пытаясь выбраться за дверь, но каждый раз обнаруживая, что это ему запрещено гипнотическим внушением. Наконец друзья явились. И потребовали объяснений.

Сэм объяснил им все, что мог, рассказал о заложенной внизу бомбе, которая разрушит механизм, сломает Щит и освободит Пленника, кем бы этот Пленник ни был; Он объяснил им, где она находится, как ее вынуть и как с ней обращаться. Гноссос и Хуркос со всех ног бросились вниз. Они отсутствовали, казалось, целую вечность — времени хватило, чтобы выстроить тысячу всевозможных предположений о том, что могло бы произойти, если бы бомба взорвалась. Когда он уже готов был считать их дезертирами, они вернулись с бомбой и часовым механизмом, неся их, словно дорогую хрустальную вазу.

Сэм осторожно отсоединил провода, открутил верхнюю часть оболочки и вылил летучую жидкость в находившееся за письменным столом Бредлоуфа единственное в кабинете окно. Когда он повернулся и сказал: «Все в порядке», четверо человек одновременно с облегчением вздохнули.

— Значит, вот что это такое! — сказал Гноссос, первым придя в себя. Он прошелся туда-сюда по залу, остановившись у Щита, чтобы потрогать его. — Вот это существо, которое управляло тобой. Но если оно заключено за Щит, как ему удалось тебя загипнотизировать? И как оно соорудило этот корабль с начинкой из «желе»?

— Думаю, что я… мог бы пролить на это свет, — проронил Бредлоуф. Он все еще был парализован, но его пальцы уже начали подергиваться. Воздействие сонных игл начинало ослабевать.

Они одновременно повернулись к нему.

— Какой свет?

— Он… — начал Бредлоуф.

— Сэм, — представился Сэм. Бредлоуф благодарно мигнул.

— Да, Сэм. По-моему, у вас у всех сложились ложные представления. Пленник не гипнотизировал Сэма. Он его не похищал. Сэм — создание Пленника.

— Создание? — фыркнул Гноссоо.

— Да. Пленник создал Сэма в своем воображении и воплотил воображаемое в конкретную сущность. Возможно, это произошло во время последнего большого взрыва энергии Пленника.

— Какая чушь!

Бредлоуф сделал попытку покачать головой, но у него лишь затряслись губы и дрогнули глаза.

— Нет. Пленник сосредоточился, собрал все силы и сформировал человека и корабль. На корабле не было машин, так как машины чужды сознанию Пленника. В некоторых местах, благодаря искажению внешнего измерения, через Щит можно протиснуть мысли и создать Сэма и корабль.

— Но почему он не смог сам протиснуться в одном из этих мест? — спросил Хуркос.

— Не смог, потому что у него не оставалось на это энергии. Понимаете, он гораздо, намного больше, чем корабль и Сэм вместе взятые, бесконечно большой. Он сам — все высшее измерение целиком.

Оранжевые птицы порхают над сине-зеленым океаном…

— Одно существо — целое измерение? Бредлоуф кашлянул.

— Если это существо Бог, то да. А Пленник Щита и есть сам Бог.

Глава 10

— Бог! — крикнул Гноссос.

Хуркос подошел к Щиту и прижал лицо к экрану, следя за цветными разводами, которые закручивались в затейливые спирали, складывались в букеты и окрашивались новым цветом. Здесь находилось существо, на которое молитвы не действовали. Технология с успехом заменила веру.

— Значит, сны, — произнес Гноссос, поворачиваясь к ослепительным вспышкам на экране, — которые оно посылало Хуркосу, были снами параноика, снами существа, одержимого охотой на демонов.

В голове Сэма крутился ночной кошмар, где в долине сомнения поднимались почти неодолимые вершины неверия.

— И машины были вовсе не машинами, потому что Бог — не создатель машины. Бог — создатель жизни, создатель человека, который производит машины. Бог смог воспроизвести внешний вид машины, но единственный способ, которым Он мог заставить ее заработать — это наполнить ее живой начинкой — желеобразной массой, — чтобы сымитировать работающий механизм.

— И Бог боялся машин, потому что они находятся за пределами Его возможностей. Он боялся +++++ и проигнорировал их существование, когда обучал тебя, потому что они созданы не Его властью, они — результат присвоения человеком Его прав.

— Тысячу лет, — прошептал Бредлоуф.

— Как вы могли это выносить? — спросил Гноссос, отворачиваясь от Щита. — Как вы могли сидеть здесь, зная об этом?

— Иногда, когда я выходил отсюда и шел по улицам, вдыхая свежий воздух, мне казалось, что я никогда больше не вернусь обратно. Но когда мне приходило в голову, насколько хуже будет, если Он вырвется отсюда…

— Конечно, — сочувственно произнес Гноссос. — За тысячу лет люди постепенно стали разумнее, они порвали связь со своим варварским прошлым. И все потому, что Он был заточен в это искаженное измерение и не мог ни на что повлиять. Не так ли?

Бредлоуф вздохнул. Теперь он уже мог сжать руки в кулаки и сидел, разминая пальцы.

— В точности так. Мой отец думал, что может поработить Пленника и заставить его работать на семью. Он знал, кто это такой. Но мы так и не смогли Его покорить. Стало ясно, что нам уже никогда нельзя Его выпускать. Вначале, разумеется, это было только в интересах безопасности нашей семьи. Тогда бы Он изничтожил всех Бредлоуфов — это было в его власти. Затем, по прошествии нескольких сотен лет, когда мы увидели, во что превращается Империя, насколько больше здравомыслия в человеке и организованном им управлении, мы осознали, что безобразие нашей жизни — во многом — дело рук Божьих. У нас была еще одна серьезная причина держать Его взаперти. Если Он вырвется на свободу, — Бредлоуф наконец смог помахать рукой, — то снова начнется война. Голод, которого мы никогда не знали. Болезни. Эпидемии. Нам остается только одно: держать Его в плену.

— Разрешите поправить. Вам остается только одно: освободить Его!

Прозвучавшие слова заставили всех повернуть головы к дверям. Там стоял человек — судя по бороде, христианин. За ним стояло еще с десяток других — грязные, небритые, одетые В потрепанные лохмотья. Среди них был старик, с которым у Гноссоса завязался спор, — с того времени, казалось, прошла целая вечность. Теперь он улыбался, и табличек на нем не было. Он сделал шаг вперед.

— Не чудо ли это? Бог избрал нас своими освободителями!

— Как они?.. — начал Бредлоуф, пытаясь оторвать от стула свое онемевшее тело. — Как они здесь оказались?

— Это я им велел прийти сюда! — крикнул Сэм. В памяти у него всплыли все гипнотические команды. Приказания Бога высветились с предельной отчетливостью. Он один за другим произнес все приказы, которым следовал после прибытия в Надежду: «Найди храм и скажи христианам, что семья Бредлоуфов держит Бога в плену в Доме Бредлоуфов; я извергну из твоего рта пламя, чтобы убедить их в правдивости твоих слов. Купи следующие химические вещества и оборудование: эфир глицерина, азотную кислоту, часы, моток двадцатишестимиллиметровой медной проволоки и маленький строительный детонатор. Изготовь бомбу. Затем проникни в Дом Бредлоуфов, заложи бомбу в подвале к насосу АЗА45. Затем с помощью наркотических стрел обездвижь Алекса Бредлоуфа III».

— Значит, это он сказал христианам. Они явились сюда по его зову.

— Ты не виноват, — сказал Гноссос. По этажам здания, сотрясая стены, пронеслась взрывная волна. Христиане ломали поддерживающие Щит машины. Они заложили новые бомбы, чтобы совершить то, что бомбе Сэма сделать не удалось. Пол покачнулся еще сильней от второго взрыва… И Щит дрогнул… и отлетел…

Бредлоуф издал душераздирающий вопль, прервав его на середине, когда из дыры в стене вылетела черная миллионноглазая птица с медными когтями и, подхваченная порывом холодного ветра, ринулась на него. Казалось, зал увеличился в размерах до десятка галактик. Он как будто сам сделался микрокосмосом. И вместе с тем это помещение, в котором они находились, переполнялось существом вне их измерения, поэтому с другой стороны оно необычным образом сжалось до размеров маленькой каморки. Перемешались верх и низ. Звезды померкли и пожрали сами себя. Тьма шершавым языком слизала свет. Сэм метался по созданному Богом и лишенному Бога пространству, натыкаясь на огромные перья, гонимые ветрами, то холодными, как лед, то горячими, словно сердце вулкана. Он бросался из стороны в сторону, сопротивляясь надвигающейся черноте, которая тянулась к нему липкими щупальцами. Тут он увидел Алекса Бредлоуфа. Сначала он увидел его с содранной кожей и кровоточащего. Потом он увидел его почерневшим и обуглившимся. Угли превратились в темных птиц, которые, вонзившись в тело всемогущей черной птицы, и снова оживили его. Он увидел, как из истлевши