Book: Мои университеты. Сборник рассказов о юности



Мои университеты. Сборник рассказов о юности

Мои университеты. Сборник рассказов о юности

автор-составитель Александр Снегирёв

Выражаем благодарность МТРК «МИР» за информационную поддержку проекта «Народная книга».

© Снегирёв А., предисловие, 2017

© Метлицкая М., 2017

© Мелихов А., 2017

© Матвеева А., 2017

© Цыпкин А., 2017

© Маленков А., 2017

© Жданов О., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Предисловие от автора-составителя Александра Снегирёва

Перед вами сборник историй о студенческих годах. Кому-то они покажутся типичным примером подлакированных воспоминаний о юности, кому-то нет. Мы, составители, относимся ко вторым. Безусловно, представленные в сборнике тексты содержат ряд общих черт: молодость, солнце, безответственные лихие поступки, легкость, все сходит с рук, лучшая пора жизни. Все эти летние практики, смешные библиотекари, остроумные девушки с волосами, лезущими в глаза. И преподы Алевтинвасильны, и буфетчицы Зинаидстепанны. И аббревиатуры названий вузов, переделанные в смешные созвучия сокращенные, чисто студенческие именования предметов. Лично у меня еще со школы осталось словечко «литра», которым я по сей день часто именую литературу. Одним словом, нам могут вменить в вину публикацию трогательных, возможно, правдивых, но оттого не становящихся ценными клише.

Не соглашусь. Сегодня литература бурно двигается в сторону документа. И Нобелевская премия вручена Светлане Алексиевич за работу с документом, и наш соотечественник Леонид Юзефович награжден «Большой книгой» за роман, построенный на документах. Литература все чаще опирается на реальность, читателя все меньше интересует вымысел. Этот факт подтвердят издатели и продавцы. Я сам читатель и заявляю ответственно: это правда. В атмосфере всеобщей виртуальности мы все больше нуждаемся в настоящем, а что может быть более настоящим, чем подлинные истории реально существующих людей! Да, в чем-то они повторяются, да, кое-где мы видим очевидное поколенческое влияние. Наверняка авторы порой упускали что-то нелицеприятное и выпячивали хорошее, доброе и, разумеется, вечное. Но за всеми этими историями все равно стоит большая повседневная правда. Правда шестидесятых, семидесятых, восьмидесятых, девяностых и нулевых годов. Правда подростков, чьи родители или бабушки с дедушками либо воевали, либо остались в тылу, либо сидели, либо сажали. Правда граждан громадной страны, переживающей бурный период. Может быть, оттого и солнце светит столь ярко, и веселье так беззаботно, ведь где-то на периферии каждого текста тлеют угли недавних пепелищ.

В книге есть известные имена: Александр Мелихов – заместитель главного редактора журнала «Нева», признанный мастер слова; Анна Матвеева – известный писатель и журналист; Олег Жданов – книжный обозреватель «Комсомольской правды» и краевед; Мария Метлицкая – популярный писатель; Александр Цыпкин – автор бестселлера «Женщины непреклонного возраста и другие беспринцЫпные истории» – и Александр Маленков – главред журнала Maxim, мои коллеги по «БеспринцЫпным чтениям». Перед нами классическая команда героев из боевика: начинающие и прожженные. Всем скопом в очередной раз спасают мир. Хотя, знаете, на правах составителя один текст выделю. Маленкова и выделю. У него в рассказе есть девчонка. Впрочем, не в девчонке дело. Дело в том, что у каждого из нас было такое, когда самое главное вроде – вот оно, а потом вдруг – бах, и растворилось. И только потом понимаешь, что оно значило. А если не растворилось бы, то и не понял бы. Только лишившись чего-то, мы понимаем этому цену. Так и с юностью, которая сверкает всеми своими бесчисленными гранями на этих страницах. Только глядя на нее издалека, мы понимаем, как она была хороша.


Александр Снегирёв

Предисловие от редактора Ольги Аминовой

Работая над первой версией книги, я написала предисловие, в котором изложила ее структуру, помянула, что юность – самая прекрасная пора, поэтому книга «Мои университеты», пожалуй, самая светлая из всех томов «Народной книги», поудивлялась разнице между поколениями людей одной страны. А потом перечеркнула это предисловие, справедливо решив, что не хочется банальностей. Заглянув в содержание, читатель без разъяснений поймет, где – об экзаменах, где – о стройотрядах.

Захотелось написать в предисловии об удивительном чувстве, возникавшем по мере знакомства с историями об университетах жизни. Написать о чувстве редком, остром – о чувстве единства. Единства поколений одной страны, единства людей одной страны. И не важно, что судьба разметала нас по всему земному шару: кого в Салем, кого в независимую Украину, кого в Копенгаген. И не существенно, что между авторами этой книги разница в 60 лет! В юности, к какой бы эпохе она ни относилась, есть дивное приятие жизни, пространства, времени, людей.

И поэтому жарко потеют ладони отвечающего на экзамене ученика из далеких 1940-х и близких 2000-х. И поэтому мудрый преподаватель одинаково желанен студиозам из 1950-х и из 1990-х. И поэтому струя теплой от солнца воды, шумно разбиваясь на сотни летучих радужных брызг, звучит радостно и весело как для студентов 1960-х годов, так и для студентов 2010-х.

А сейчас мы проверим, насколько вы знаете сей предмет!

Истории об олимпиадах, экзаменах, защитах

Ольга Адамова (Краснодар)

Записки нищего студента

(История, рассказанная Даниловым Акимом Степановичем)

В семь лет меня отвели в школу. Одного раза хватило, чтобы я решил в нее не возвращаться. Никто в доме не был против моего отказа. В послевоенные годы семье, где растили девять детей, очень нужны были рабочие руки, даже такие крохотные.

Волею судьбы через два года нашу семью, как и многие другие, выслали в Сибирь. Вот там моя свобода и закончилась. Посещение школы стало обязательным для всех детей. Меня опять отправили учиться. Сшили большую сумку из брезента, которой я был несказанно рад. Выдали учебники. Прошел месяц, другой, и вдруг я понял, что мне нравится школа. Более того, учеба мне дается очень легко.

Через пять лет нас освободили, и мы вернулись на Кавказ, в Азербайджан.

Хочу отметить для более юных читателей, в те времена Азербайджан и Россия входили в состав одного государства, в котором было еще тринадцать социалистических республик, ныне независимых суверенных государств. Наша семья поселилась в маленьком селе и продолжала делать то, что всегда умела: выращивать виноград и возделывать землю. Я продолжил учебу в школе, схватывая основной материал на уроке – дома свободного времени у меня почти не было. Так незаметно я окончил десятый класс.

Директор школы пригласил моих родителей в школу поблагодарить за такого сына и озвучил сумму за золотую медаль. Таких денег у крестьян, конечно, не было.

Я решил доказать многим и в первую очередь самому себе, что достоин большего. Стал просить мать отправить меня учиться в Баку. Денег у бедной женщины не было. Единственное, что она могла сделать, это взять ссуду под большие проценты у ростовщика. Так у меня в кармане появилось пятьсот рублей и билет на автобус. Одели меня по-барски: вышитая рубашка, снятая со старшего брата, правда, вся вышивка утонула где-то в штанах; серые брюки; туфли. Отец сколотил мне деревянный чемоданчик, в который мать с любовью положила домашних лавашей и сыра. В дорогу я отправился с двоюродным братом Иваном. Его я уговорил поступать со мной в Бакинский политехнический институт.

Баку встретил нас ярким солнцем и шумными улицами. Здание института привело в трепет. Вроде всего пять этажей, но огромные колонны на входе, высоченные потолки, пальмы, широкие лестницы производили величественное впечатление. Мы с братом стали сомневаться: не высоко ли замахнулись. Но, несмотря на сомнения, протянули свои документы в окно приемной комиссии. Вслед за моей рукой окошко по приему документов захлопнулось, была вывешена табличка «Прием окончен». С этого момента для меня наступили тяжелые будни, полные опасностей и проблем. Я это почувствовал уже через час.

В общежитии отказали наотрез. Единственным местом, где можно было остаться, был дом колхозника. Скажу вам, удовольствие не из дешевых. Пятьдесят рублей за ночь. За двоих с нас взяли сто рублей и провели в комнату, а вернее, в огромный барак, заставленный кроватями в ряд. Не успел я склонить голову, как услышал свою фамилию и имя: «Данилов Геннадий!» Я испытал шок. Как? Откуда меня знают? Мужчина потребовал, чтобы я прошел вслед за ним. Думаю, вы понимаете, в какое время я жил. В свои двадцать я уже пережил пять лет ссылки. Ноги были ватными, я еле дошел до маленькой комнаты, в которую меня буквально впихнули и захлопнули дверь. За письменным столом сидел огромный обрюзглый мужчина. На его столе не было ничего, кроме зловещей настольной лампы.

– Подойди ближе, – протянул он своим просаленным ртом, по которому стекал жир от голубцов.

Этот рот я запомнил на всю жизнь!

– Раздевайся! Рубашку давай!

Он ловко вытащил длинную палочку и подхватил ею мою рубашку и поднес к лампе. Мужчина внимательно осмотрел ее на свету. И все той же палкой откинул ее в мою сторону.

– Свободен, – буркнул он.

Я схватил рубаху и выбежал из душной комнаты. Только спустя несколько месяцев я понял действия этого толстяка: он проверял одежду на вшей. То, что меня звали по имени, тоже не было удивительным: как и в любом гостином доме, в доме колхозников посетителей принимали по документам.

Утром, выспавшись, мы с братом твердо решили забрать свои документы из института. Мы прекрасно понимали, что этот город нам не по карману. Такими темпами, по сто рублей за ночевку, мы не доживем даже до первого назначенного экзамена и при этом останемся без денег на обратную дорогу. Но не тут-то было. Возвращать документы нам не спешили. Их уже передали дальше. И забрать их оказалось большей проблемой, чем сдать. Я сидел в коридоре просто убитый горем. Как такой человек, как я, из бедной крестьянской семьи, может прожить в Баку?

Я потерял последнюю надежду и обратился к Богу. К кому еще? На что и на кого я мог рассчитывать в этом чужом городе? Не успел я подумать, как почувствовал холодную руку на своем плече.

– Ты откуда здесь? – удивился, увидев меня, знакомый парень из нашего села.

– Мы поступать приехали на строительный факультет.

– Во, молодцы.

– Да какие мы молодцы! Жить-то негде! В общежитии ремонт. Помоги забрать документы, а то нам не отдают.

– Вы с ума сошли? Сейчас разберемся. Пошли к коменданту. Я с ним поговорю. Конечно, вы с улицы – кто с вами говорить станет!

Через час у нас с братом были две кровати в общежитии всего за 40 рублей в месяц.

Комендант пустил нас в ремонтируемое помещение. В нем стояли две кровати, на грубых железных сетках которых мы спали без матрасов. Единственное, что я мог, – положить под голову, вместо подушки, свою руку, а укрыться, вместо одеяла, фланелевой кофточкой. Но это переселение было огромным счастьем, которое, к сожалению, длилось не долго. Через две недели комендант нас попросил на выход – ремонт дошел до нашей комнаты. Конечно, переплаченных денег за оставшуюся часть месяца нам никто не вернул. Но за это время были сданы первые три экзамена. Оставался последний – устный, по математике. Опять земля уходила из-под ног. Два дня с братом мы спали, прячась в кустах, метрах в двухстах от института. Понимаете, конечно, в каком виде я попал на завершающий экзамен. Сон на траве не украсил мою белую рубашку.

Хочу отметить, что раньше институты работали до поздней ночи. Потому что большинство студентов днем работало, а ночью училось. Так что экзамен, назначенный в десять утра, начался лишь в десять вечера. Все это время абитуриенты со своими родителями провели у дверей, возле которых не было ни лавочек, ни стульчиков. Поэтому к началу экзамена все были измотаны, обессилены и злы. За десять часов ожидания мы успели познакомиться с ребятами и некоторыми родителями.

Я попал в аудиторию только в двенадцать часов ночи. В ней было развешено шесть досок. Мы подходили, брали билет и отходили, каждый к своей доске решать задания. Свой билет я решил очень быстро – хватило десяти минут. Но вот парень, стоявший рядом, сделал ошибку в самом начале первого примера и впал в ступор. Я в уголочке своей доски написал ему решение примера, а дальше он справился сам. Бдительный преподаватель заметил мою подсказку и окликнул меня по фамилии.

– Что, самый умный?

Я молчал в ответ. На минуту мне показалось, что я потерял сознание. «Откуда он меня знает?» – мелькнуло в моей умной, но наивной голове. Не знаю, как я удержался на ногах, но то, что я был в отключке, было фактом.

– Так! – услышал я сквозь обморок. – Подойди к первой доске и проверь. Все ли правильно девушка решила?

Я подошел и исправил мелкую ошибку.

– К следующей доске, – не смягчая голос, скомандовал преподаватель. Казалось, что мои действия и знания еще больше разозлили его.

Я подошел ко второй, к третьей. И так – доску за доской – я проверил все работы.

Преподаватель подозвал меня, и вместо слова «молодец», которое я так надеялся услышать, в аудитории прозвучало грозное «удовлетворительно».

Он протянул мне документ, и я, убитый горем, выплыл из кабинета. Слезы застилали мои глаза. Тройка по экзамену означала стопроцентный провал поступления. В дверях меня ждала оставшаяся толпа.

– Ну что? – протянула одна из мамаш. – Что?

– Удовлетворительно. Представляете, а я ведь все, все решил!

Она ловко выхватила бумагу и засмеялась во весь голос:

– Ты русский язык уже сдавал?

– Да, на пятерку!

– О! A читать не умеешь! Тут написано «Отлично».

Я долго не верил глазам. Позже, после поступления, я, как и многие студенты, привык к шуточкам этого преподавателя. Но ту шутку я запомнил навсегда. Она была и осталась самой злой в моей жизни.

Вот так из бедного сельского отличника я превратился в такого же бедного, но столичного студента инженерно-строительного факультета.

Поступил и мой двоюродный брат. Правда, на дорожный факультет – на инженерно-строительный ему не хватало баллов. Теперь проблема была в одном – как же вернуться домой? Несмотря на нашу экономию, в кармане у нас не осталось ни рубля. Последние шестьдесят рублей мы потратили на обмывание поступления. Кстати, обмывали мы поступление очень скромно, вдвоем, коржиками и лимонадом. С нашими инфляциями и девальвациями сложно донести до читателя реальное положение тогдашних дел. Я это к тому, чтобы вы понимали, сколько это по отношению к теперешним деньгам.

На бакинский вокзал мы пришли пешком, только зачем, непонятно. Наверное, опять за чудом. В прошлый раз мы встретили знакомого парня из нашего села, который учился на третьем курсе политеха. Рассчитывать на новое чудо не приходилось. Такого не бывает. Я не верил в чудеса. Но верил в Бога. И когда просил его искренне, полный веры и уверенности, он меня слышал.

И вот опять рука на моем плече, и опять звучит певуче вопрос:

– Вы откуда и куда?

Не верите? Каждое слово моего рассказа – это чистейшая правда.

Перед нами стоял наш сосед, который удачно распродал фрукты на Бакинском базаре.


Домой я вернулся счастливый и окрыленный. Мама была очень рада моему возвращению. В тот же день мы расплатились с соседом. И с братом стали жить в ожидании сентября и новых чудес.

Скажу честно, было очень обидным то, что никто не спросил меня: а поступил ли я? Просто были рады моему возвращению. И только перед началом учебных занятий, когда я заявил, что мне нужны деньги на дорогу в Баку, мама очень удивилась:

– А зачем это?

Казалось, она не совсем понимала, зачем я куда-то ездил, поступил ли в вуз. Пять лет учебы вдалеке от дома – это было выше ее понимания. Поверьте, для женщины, родившей и выкормившей девять детей в военное и послевоенное время, это было более чем простительно. Со своими подругами она не говорила о моде и книгах, не смотрела телевизор и если и была разок в кино, то только на немом фильме Чарли Чаплина.

Если моя мать слабо представляла себе, что же такое институт, то наша соседка Сакина ту весть понесла с радостными криками по всей улице:

– Поступил, он поступил! – кричала она что было духу. – А вы не верили! Я же говорила! А вы талдычили «деньги»! Деньги! Когда есть голова, деньги не нужны!



Елена Липатова (Салем, Массачусетс, США)

Gaudeamus igitur

На первой паре у нас была контрольная по латыни.

– Братцы-сестрички – завал! – жизнерадостно оповестил всех Вадик, влетая в аудиторию. – Полный finale! Ничего в голову не лезет! Маша, Машенька, ты – одна моя надежда!

Отличница Маша Наумова не раз выручала Вадика в критических ситуациях.

– А как я тебе передам… – начала Маша, но в аудиторию стремительно вошел Анатолий Николаевич Гамусов, или Гаудеамус, как за глаза называли его студенты, и переговоры были прерваны.

Получив карточку с заданием, Вадик сразу понял, что дело безнадежное. Покосившись на Гамусова, он сунул листок соседке, а та передала его по цепочке дальше. Маша прочитала задание, кивнула и вырвала из тетради чистый лист.

Но торжествовать победу было рано!

– Земскова, что вам передали?

– Ничего, Анатолий Николаевич! – басом ответила Лара, вытаращив на преподавателя преувеличенно честные глаза. – Правда, ничего!

Гамусова эти слова не убедили. Он встал и начал расхаживать по аудитории, заглядывая в наши работы.


…Почти перед самым звонком, воспользовавшись удачным моментом, Лара передала Вадику двойной листок, исписанный аккуратным Машиным почерком.


– Время истекло! Сдавайте работы! – потребовал Гамусов.

– Ну, была не была! – махнул рукой Вадик и, надеясь на Машину добросовестность, написал в правом верхнем углу: «Вадим Харитонов, 109 английская» – и отдал листок преподавателю.

– Уф, кажется, пронесло! – вздохнул он, пожимая руку своему спасителю. – Спасибо тебе, Машенька! Ты – настоящий друг!

Через неделю Гамусов принес наши работы. Как всегда, сначала он похвалил Машу Наумову, а потом перечислил фамилии тех, кто написал «очень-очень слабо». В этом «черном» списке Вадика не оказалось. Не было его работы и среди «хороших» и «не очень хороших».

– У меня осталась одна контрольная, – провозгласил Гамусов «вредным» голосом. – Работа Вадима Харитонова. Мне всегда казалось, что Харитонов немного… гм… оригинальный студент. Но ТАКОЙ оригинальности я не ожидал даже от него!

И Гамусов вручил недоумевающему Вадику Машин листок.

Наверное, Вадик тоже не ожидал увидеть то, что он обнаружил на второй странице своей контрольной. После подробного грамматического разбора предложений через всю страницу четким круглым Машиным почерком было написано:

ОСТАЛЬНОЙ ПЕРЕВОД ПРОСТОЙ. ДЕЛАЙ САМ!

Александр Филичкин (Самара)

Деревяшки

В конце восьмидесятых годов Люся окончила Куйбышевский инженерно-строительный институт. Сначала работала по распределению, а потом устроилась в крупную проектную контору. Зарплата молодого специалиста оказалась достаточно скромной. Приходилось брать «халтуру» со стороны и «пахать» дома по вечерам и выходным. Все шло прекрасно до тех пор, пока Люсе не предложили запроектировать столовую на туристической базе. Она с радостью взялась за работу. Получила аванс, ознакомилась с заданием, а лишь затем выяснила, что заказчик хочет соорудить здание из дерева.

На первый взгляд может показаться, что нет никакой разницы, из чего возводить одноэтажный сарай с двускатной крышей: из кирпича и металлических профилей или из круглых бревен и брусьев квадратного сечения. Однако любой инженер-строитель скажет, что это не так. Все материалы имеют разную несущую способность и «работают» по-своему. Люся взялась за расчеты и поняла, что не знает практически ничего из институтского курса. Она прекрасно помнила преподавателя, который вел «деревяшки». Что, в общем, было не удивительно. Разве забудешь такого красивого мужчину? Тем более что он носил фамилию, созвучную с названием города, расположенного в Саксонии. Доцент очень гордился родовым именем и часто напоминал о нем своим студентам. Мало того, он оказался весьма начитанным и эрудированным молодым человеком. Постоянно сбивался с предмета лекции на посторонние темы и по всякому поводу рассказывал что-нибудь интересное. Несмотря на это, он успевал дать самое главное под диктовку, и слушателям оставалось только записать тезисы в тетрадку. Короче говоря, весь курс прошел весело и непринужденно. Ребята благополучно сдали лабораторные и зачеты. Настала пора заключительного экзамена.

Он проходил в лаборатории, где испытывались деревянные конструкции. Там находились тяжелые прессы, способные переломить толстое бревно, словно спичку. На стенах висели маленькие модели ферм, куполов и прочих сложных конструкций. Пахло свежей стружкой и немного машинным маслом. Преподаватель вручил всем билеты. Дал время на подготовку, а затем начал опрос. По устоявшейся традиции, отвечать первым вышел парень, учившийся на отлично. Доцент взял его зачетку. Прочитал, что там написано, и спросил:

– Кто из знаменитых людей носит такую же фамилию, как и ты?


Студент растерялся от необычного вопроса и ответил, что готов отвечать по билету.


– Ты хочешь отвечать по предмету? – заинтересовался мужчина. – Да я в два счета докажу, что твои знания тянут лишь на единицу! – Он засыпал бедолагу каверзными вопросами и быстро сбил его с толку. Через несколько минут парень стал красным, как спелый помидор, и был готов провалиться под землю.

– Ладно, – смилостивился преподаватель. – Иди на место и попробуй вспомнить своих знаменитых однофамильцев.

Следующая за отличником девушка уже не спорила и отвечала на вопросы быстро и уверенно.

– Как фамилия?

– Булгакова.

– Кого из великих людей с этой фамилией ты знаешь?

– Писатель Михаил Булгаков.

– Что сочинил?

Студентка перечислила несколько романов и пьес, созданных русским классиком.

– Что можешь сказать о героях любого из этих произведений?

Девушка бодро описала Мастера, Маргариту и Воланда.

– Молодец, пять! Вернись за свой стол.

Она села на место и принялась наблюдать за происходящим. Остальные тоже никуда не уходили до тех пор, пока не «отстреляется» вся группа.

Студентка по фамилии Жукова сообщила, что ее однофамильца – великого маршала – звали Георгием Константиновичем, и назвала фронты, которыми он командовал.

Ванечка Шугуров вспомнил мастера международного класса по художественной гимнастике Галиму Шугурову.

Преподаватель оживился и спросил:

– Лента какой длины используется во время выступлений? – Никто не смог ответить и, демонстрируя свою эрудицию, мужчина сообщил: – Ровно пять метров.

Люся напрочь забыла о деревянных конструкциях и принялась лихорадочно рыться в своей памяти. В свою очередь села к столу преподавателя и назвала однофамильца:

– Фигурист Юрий Овчинников.

– Какие прыжки выполняет? – последовал новый вопрос.

– Тройной «тулуп», тройной «риттбергер»… – неуверенно пробормотала девушка.

– Чем отличается один от другого?

– Ммм… – запнулась Люся.

Педагог вышел из-за стола. Встал на свободное место и показал студентам, как выполняется «тулуп», а как «риттбергер». Поставил Люсе четверку и вызвал Александра Тамонова. Саша не смог отыскать знаменитых людей с такой же, как у него, фамилией. Услышал тяжелый вздох и слова:

– Ладно уж, отвечай по билету.

Парень оттарабанил по заданной теме и, к удивлению присутствующих, получил «отлично».

Следом вышла его супруга Любочка.

Педагог увидел ту же фамилию и спрашивает:

– Жена?

– Да…

– Нельзя разрушать советскую семью! Пять, давай зачетку!

Ближе к концу экзамена к преподавателю двинулся худенький студент Вова Тютин. Учился он не очень хорошо и на всякий случай взял с собой толстый учебник Г.Г. Карлсена «Деревянные конструкции». Книга была толщиною в кирпич. Перед тем как идти в лабораторию, парень сунул ее сзади за ремень брюк. Вошел, да так и не вынул тяжелый фолиант. Теперь он торчал горбом на поясе и смешно оттопыривал пиджак.

Преподаватель заметил хорошо знакомый учебник, сильно развеселился и, показывая на незадачливого троечника, воскликнул:

– Смотрите, смотрите, Малыш несет Карлсена!


Короче говоря, все сдали на «четыре» и «пять» и благополучно забыли о «деревяшках» на долгие годы.


В советское время строили намного больше, чем сейчас, и упор делался на индустриальные методы возведения зданий. Поэтому из древесины делали лишь окна и двери. Преподаватели «деревянных конструкций» хорошо знали о господствующей тенденции. Считали свой предмет «уходящей натурой» и не особенно надрывались. Кто же знал, что произойдет развал СССР и понадобятся специалисты по возведению деревенских изб?!

Александр Ралот (Краснодар)

Особенности сдачи зачета по «Аспирационным системам»

В середине семидесятых годов прошлого века довелось мне грызть гранит науки в Краснодарском политехническом институте и познавать азы специальности, которая тогда обозначалась номером 1001 – «Сказки Шехерезады» – и называлась «Технология хранения и переработки зерна».

Поток у нас был большой, аж 150 человек, а преподаватель дисциплины «Аспирационные системы» – один на всех.

Компьютеров или тем более программируемых обучающих комплексов в то время в нашем институте не наблюдалось, однако стояла в одном из кабинетов удивительная машина, весьма внушительных размеров, по автоматической приемке экзаменов и зачетов. На день открытых дверей eе вытаскивали в холл и включали. Возрожденная к жизни громадина радостно мигала разноцветными лампочками. Преподаватели принародно отвечали на вопросы, вставляли ответы в прорезь агрегата, вызывая у машины одобрительное жужжание. Присутствующие мамы и папы будущих студентов слабо аплодировали. Любимые чада молчали, предчувствуя некоторые трудности в своей будущей студенческой жизни.

На следующий день экспонат усилиями наиболее крепких студентов возвращался на прежнее место.

Так продолжалось из года в год, пока наш преподаватель «Аспирационных систем» не решил, ввиду большого количества жаждущих получить зачет, автоматизировать процесс сдачи оного предмета. Студентам было объявлено, что в назначенный день и час они будут подвергнуты «тестированию» (до повсеместного внедрения пресловутого ЕГЭ оставалось еще более полувека!). Будут выданы карточки с вопросами, имеющими четыре варианта ответа, один из которых правильный. Если студент отвечает на восемь и более вопросов, то милости прошу к столу с зачеткой. На каждый правильный ответ умная машина будет отвечать миганием одной лампочки. Тем, кто сомневается в искренности и честности агрегата, дозволяется сдавать зачет по старинке: лично преподавателю, но со всеми вытекающими последствиями для противника прогресса.

Сдавать зачет «бездушной железяке» было боязно, но ведь к ней прилагалась карточка с вариантами ответа, и можно было кое-что угадать или посмотреть по точкам и черточкам, которые оставили на бланках студенты ранее сдававших групп.

«Эх, да где наша не пропадала! На лекции я ходил (ну почти всегда!), предмет в целом интересный. К тому же, ввиду внедрения новшества, преподаватель допускал вторую, а в исключительных случаях даже третью попытку», – размышлял я. А ноги сами собой вели меня в нужный кабинет.

Внимательно изучив карточку, я понял, что стопроцентно знаю ответы только на пять вопросов, остальные надо угадывать. Поскольку за моей спиной стояла приличная толпа желающих потягаться с «железякой», времени на гадание было не очень много. Поставив нужные галочки, я вставил карту в прорезь. Машина как-то необычно ухнула и возмущенно зажгла пять красных лампочек.

«С техникой не поспоришь, что знаешь, то и зажигаешь», – с горечью подумал я и поплелся к выходу.

– Эй, ты куда поперся? Вернись. Давай зачетку! – услышал я за спиной голос преподавателя.

Я не поверил своим ушам, но тем не менее, повинуясь этому зову, на негнущихся ногах подошел к столу.

Преподаватель размашисто написал заветное слово «зачет», а потом с какой-то ехидцей на лице пояснил:

– Техника новая, еще не доработанная. Она непонятно почему с сегодняшнего дня стала показывать не количество правильных ответов, а сразу высвечивать оценку за них.

Далеко, за океаном, в это самое время молодой Стив Джобс в гараже отца собирал свой первый яблочный компьютер.

Вадим Богуславский (Киев)

Последний экзамен

Мой друг, Паша Ткачук, принадлежал к категории студентов, которые постоянно балансируют между двойкой и тройкой и, если бы не кафедра физкультуры, давно совершал бы марш-броски в пехотных или саперных частях. Дело в том, что Паша был кандидатом в мастера по шахматам и играл за наш вуз на первой доске.

Всех людей Паша делил на две группы: профессионалы и любители. К первой группе он относил себя и ряд знаменитых гроссмейстеров, участвующих в международных турнирах. Остальные были любителями. К ним Паша относился с легкой насмешкой и презрением.

По моему убеждению, в студенческой среде каждому виду спорта соответствует определенный тип личности. Например, гимнасты, как правило, аккуратные, гладко причесанные и очень дисциплинированные студенты. Среди них много отличников, хотя в большинстве случаев они большими способностями не отличаются. Полной противоположностью гимнастам являются футболисты и баскетболисты. Они рассеянны, небрежны в одежде, часто не бриты. На занятия приходят редко, а если приходят, то откровенно скучают. Борцы и боксеры часто имеют склонность к уголовщине. Шахматисты отличаются большим чувством юмора и полным отсутствием дисциплины. Как правило, у них много вредных привычек: они курят, выпивают, играют на деньги в азартные игры. Учатся плохо, хотя имеют большие способности.

Впрочем, это все мои личные наблюдения, не претендующие на особую достоверность.

Так вот, трудные годы учебы остались позади. Оставался последний экзамен, диплом, и мы входим в самостоятельную жизнь. Судьба распорядилась так, что на десерт мы получили «Технику безопасности» и «Противопожарную оборону». После сопромата, теормеханики, трудных специальных дисциплин сдача такого экзамена представлялась легкой прогулкой. Принимали экзамен два преподавателя. Один – высокий, худой, слегка флегматичный – был специалистом по технике безопасности, а второй – низенький, веселый, с круглыми боками – по противопожарной обороне.

Преподаватели были настроены благодушно и ставили всем четверки и пятерки. Все было приятно и спокойно до тех пор, пока в коридоре не появился Паша. Глаза его горели, а на щеках пылал нездоровый румянец. Он нетвердой походкой подошел к группе студентов и спросил, кто сейчас идет. Несколько человек показали на меня.

– Мужики, – сказал Паша с каким-то странным акцентом, – пропустите меня вперед!

– С какой это радости? – спросил я. – Ты что, спешишь на заседание ректората?

Мой ехидный тон Паша оставил без внимания.

– Мужики, – продолжал он. – Я только что взял на грудь бутылку самогонки. Ну, так получилось. Любители притащили. Надо срочно сдать эту фигню, пока меня совсем не развезло.

– А после экзамена ты не мог взять на грудь? – спросил кто-то.

Паша обвел нас мутным взглядом, погрозил пальцем и покачнулся.

– После экзамена? – спросил он. – Ну, ты даешь! После экзамена у меня другие планы. Совсем, совсем другие! Понял, любитель?

Паша еще больше покраснел и стал напоминать проснувшийся вулкан. Еще миг, и начнется извержение.

– Ребята, – сказал наш староста. – Нельзя его пускать. Он и сам залетит, и нам шороху наделает. Пусть лучше потом пересдаст.

– А ты кто такой? Сам сдал, а меня в аут? Я, может, всю ночь готовился. Ну, конечно, устал, но пока не сдам, не упаду! Вот так! – Паша сделал длинную паузу и вздохнул, обдав нас перегаром. – Так что, мужики, пускаете?

– Ладно, холера с тобой, – сказал я. – Иди, если сможешь дойти. Ты хоть знаешь, что мы сдаем?

Паша промычал что-то неопределенное.

В этот момент из аудитории вышел, помахивая зачеткой, очередной студент, и мы, втолкнув туда Пашу, стали наблюдать в щель за дальнейшими событиями.

Он несколько секунд постоял у двери, пытаясь сориентироваться, а потом медленно и нетвердо направился к столу экзаменаторов.

Высокий посмотрел ему в лицо и подтолкнул локтем маленького. Тот тоже посмотрел на Пашу и покачал головой. Они о чем-то пошептались. Потом высокий, махнув рукой, взял Пашину зачетку и передал маленькому.

– А, Ткачук, очень хорошо! – проворковал коротышка. – Мы давно вас ждем. Берите билет!

Паша взял билет.

– Какой номер? – спросил высокий.

Паша бессмысленно посмотрел сначала на него, потом на билет.

– У-у… меня… к-кажется… б-без номера, – сказал он с явным усилием.

– Извините, – улыбнулся маленький, – но без номера у нас не бывает. Давайте я вам помогу. Номер двенадцать, дюжина. Вам везет! Садитесь вон туда и обдумывайте.

Паша дотащился до своего места, сел, закрыл глаза и положил голову на руки. Чувствовалось, что события развиваются быстрее, чем он предполагал.

Тем временем подошла моя очередь. Я вошел в аудиторию, взял билет и сел за соседний стол.

Паша оставался недвижимым. Было похоже, что он отключился. Экзамен проходил, и примерно через полчаса подошла Пашина очередь.



– Ткачук, вы готовы? – спросил высокий. Паша не шевельнулся. – Ткачук, вы нас слышите? – настаивал преподаватель. – Толкните его, а то он, кажется, заснул.

Я толкнул Пашу. Он не шевелился. Тогда я подошел к нему, взял за плечи и несколько раз сильно встряхнул.

Паша поднял голову и посмотрел на меня бессмысленными, мутными глазами.

– Что надо? – спросил он неприветливо.

– Идешь отвечать? Твоя очередь, тебя люди вызывают. Не идешь, так я пойду.

Паша, по-видимому, проснулся и начал припоминать, где он находится. Пытаясь выбраться из-за стола, он бормотал:

– Нет, с вами не отдохнешь! Вы меня и на том свете достанете!

– Помогите ему, – сказал высокий. – Он сам не справится.

Я помог Паше выбраться и проводил его к столу экзаменаторов. Он тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

– Так, посмотрим, что у нас тут. Первый вопрос: «Техника безопасности при погрузочно-разгрузочных работах». Это по вашей части, – сказал коротышка, обращаясь к высокому.

– Так, Ткачук, – громко сказал высокий. – Что вы можете об этом сказать?

Паша приоткрыл глаза.

– Ткачук, вы нас слышите? – продолжал высокий повышенным тоном. – Что вы можете сказать о технике безопасности при погрузочно-разгрузочных работах?

Паша приоткрыл рот.

– П-погру… р-разгру… разгры… М-мужики, че вы от меня х-хот-те, а? Ч-чтоб я вам, блин, тут ч-чистоту н-навел?


Преподаватели переглянулись.

– Да, – сказал маленький, – что-то твердых знаний по первому вопросу, похоже, у него нет. Но отвечать кто-то должен. Придется вам. – Он выразительно посмотрел на высокого.

– Эх, где наша не пропадала, – отозвался тот. – Слушай, Ткачук, как нужно отвечать. Это тебе не погры-разгры!

Далее он кратко и четко изложил основные положения по первому вопросу.

Паша сидел с поникшей головой и закрытыми глазами. Однако в конце ответа вдруг зашевелился и открыл глаза.

– Н-ну, м-мужики, вы даете! Вы ч-че в-всю ночь з-зубрили, что ли? И вообще, г-где я вас в-видел?

– Хорошо, – сказал высокий. – Считаем, что по первому вопросу мы получили одобрение. Переходим ко второму. Это уже ваша парафия.

Маленький надел очки и прочел второй вопрос: «Пожарная безопасность при сварочных работах».

– Посмотрим, что имеет сказать по этому вопросу наш общий друг. – Он слегка потрепал Пашу по плечу. Паша открыл глаза.

– А я в-все с-слышу, – сказал он несколько лукаво. И в-все знаю. Т-только рассказать т-трудно. Я с-сегодня не в ф-форме. А в-вобще, если з-загорится, нужно т-тушить!

– Что же, мысль не плохая, – отозвался коротышка. – Ответ правильный, но не полный. Придется кое-что добавить. Слушай, Ткачук! Спать будешь после экзамена.

Маленький несколько секунд размышлял, а потом с улыбкой перечислил основные противопожарные мероприятия при сварочных работах.

Во время его рассказа Паша слегка дирижировал левой рукой и притопывал правой ногой.

– Ну, теперь самое трудное, – сказал высокий. – Что ему поставить? Нужно было бы влепить двойку, но меня не будет, а как он будет пересдавать? Осенью? А диплом? Так что придется натянуть до тройки.

– Ну нет, – сказал коротышка, – давайте выведем ему средний балл. Я вам за ответ поставил пять, вы мне, я надеюсь, тоже. Он сам, конечно, получил двойку. В сумме двенадцать. Разделим на три, выходит четверка. Ну, как, согласны?

Высокий кивнул, взял Пашину зачетку и поставил ему оценку.

– Все, Ткачук, экзамен закончен. Вот ваша зачетка, и можете идти. Поздравляем вас с успешной сдачей последнего экзамена.

Он слегка встряхнул Пашу за плечо.

– А за ш-што двойка? – вдруг забубнил Паша. – Я же в-все ответил!

– Какая двойка, Ткачук? Вы сдали на четыре. Так что идите спокойно отдыхать, – весело сказал маленький. Паша взял зачетку и с большим усилием, опираясь на стол, встал.

– С-спасибо, мужики! Ну, я п-пошел, л-ладно?

Он повернулся и направился к дверям. Однако в этот момент левая нога у него подломилась, и он грохнулся на пол. Встать он не пытался. Коротышка подбежал к двери.

– Ребята, – крикнул он, – заберите своего друга, а то он нам проход загородил.

Два студента, наблюдавшие происходящее из-за двери, вбежали в аудиторию, подхватили Пашу под руки и выволокли в коридор.

На следующий день к вечеру я зашел к Паше в общежитие. Он, опухший, небритый, в дырявых носках, сидел на кровати. Были сумерки, но свет он не зажигал.

– Слушай, – спросил он меня, – что я там вчера навытворял? Мне такие чудеса рассказывают, а я ни фига не помню.

Я все ему коротко рассказал. К концу рассказа Паша схватился за голову.

– Это конец света, – простонал он. – На глазах у любителей. Нет, я этого не выдержу, я застрелюсь! Не веришь? Сыграю на первенство города и застрелюсь!

– Чем стреляться будешь? – поинтересовался я не без яда.

– Найду, – коротко ответил Паша. – Время придет – найду.

Паша не застрелился и не стал гроссмейстером. Он благополучно защитил диплом и постепенно перешел в разряд любителей.

Владимир Манский (Екатеринбург)

Несравненно

Двери автобуса открылись: перед глазами возникла внушительная колоннада Уральского университета. Миша за какие-то 20 дней превратился в настоящего книжного червя. Им были освоены не только «топовые» писатели и поэты, но и фантасты, современные гении. Иными словами, он в себе не сомневался, будучи уверенным, что через какие-то три часа филологический факультет пополнится новым студентом.

Зашел в кабинет. А там все как положено: приемная комиссия в лице очкастых дяденек и тетенек, новые лакированные парты, списки. Стоп! Почему нет билетов?

Его будто услышали…

– Молодой человек, вы садитесь, садитесь… напротив нас.

Внутри похолодело. На такой форс-мажор он не рассчитывал.

– Ну же! Смелее, вас никто не укусит. В этом году мы решили отойти от этой волокиты с билетами, поэтому вступительные будем сдавать простым разговором. У нас же филологический, так?

Миша, немного придя в себя, выдавил:

– Так…

Комиссия продолжала:

– Все просто… мы будем говорить слово, а вам надо подыскать к нему сравнение. Всего пять слов. Готовы?

Миша быстро настроился на нужную волну, сконцентрировался, сжав в комок всю лексику, точки, запятые, и уже готовился запустить ими в уши сидящим напротив…

– Первое слово – «скользкий».

– Скользкий, как лед под ногами тевтонцев.

– Второе слово – «горячий».

– Горячий, как нрав пьяного испанца!

Ему нравилось… Он уже вживался в роль импровизатора.

– Третье слово – «сухой».

– Сухой, как глотка похмельного наутро пьяницы, изрядно погулявшего вчера вечером.

– Ай, молодец… Но не скатывайтесь к пьянству, у нас тут это не поощряют. Четвертое слово – «дикобраз».

– Дикобраз, словно храбрый воин, нашпигованный копьями на поле боя.

Последнее слово. Осталось лишь оно – и Миша поступил… Судя по одобрительному хмыканью комиссии, получалось у него великолепно. Осталось не оплошать сейчас.

– Итак, пятое слово – «любовь».

– Несравнимо и несравненно…

– Что, простите?

– Я сказал «несравненно».

– Подберите хоть самое простое сравнение…

– Я не могу. Вернее, могу, но подбирать не стану… Любовь нельзя ни с чем сравнить. Молодая, зрелая, горячая, тусклая, холодная, она всегда останется нетронутым существительным. Поэтому не буду порочить…

– В таком случае мы вынуждены вам отказать…

– Ну, я пойду?

– Ступайте… и попробуйте на философский, с такими мыслями – с руками оторвут.

Миша брел по улице, не жалея о своем решении, держа в голове образ своей девушки. Он никогда не смог бы подобрать сравнение тому чувству, что их объединяло. Любви.

Зажужжал телефон… Придется «осчастливить» маму. Но эсэмэс прислала не мать – Таня: «Мы расстаемся».

Когда Миша докурил пятую сигарету подряд, сказал сам себе:

– И все равно несравненно…

Алексей Панограф (Санкт-Петербург)

Дыни, костыли и сопромат

«Сдал сопромат – женись» – гласила в те времена студенческая народная мудрость. Для нас, физмеховцев, сопромат отнюдь не был самым сложным предметом. Сдавали мы его на втором курсе. Те, кто прошел на первом огонь и воду физики, «вышки» и линейной алгебры, а летом – «медные трубы» стройотряда, уже более-менее спокойно отправлялись на экзамен про опертые и защемленные балочки. Еще бы, две пройденные с боями сессии первого курса за плечами!

Приходим утром к аудитории, а тут – оба-на, сюрприз… Экзамен сдается на досках. Это означает, что, в отличие от предыдущих аттестационных мероприятий, на которых в аудиторию заходило и рассаживалось за парты готовиться по пять человек, здесь заходило три человека, и писать ответ надо было на доске. Это очень серьезная фора преподу. Все равно как если бы экзаменатор читал твои мысли – вот они на доске как на ладони, налицо все результаты твоего мыслительного процесса по данному предмету…

Гриня списывал всегда, на всех экзаменах. Для него это была своего рода игра – сможет или не сможет он обмануть бдительное око педагога. Относился к этому как к искусству, готовился к экзамену не менее серьезно, чем зубрилы, тщательно продумывая варианты шпаргалок и методы их использования.

На какой-то экзамен Гриня заготовил шпору, написанную на длинной узкой ленте для чеков. К верхнему и нижнему краям ленты были приклеены спички. Шпора плотно скручивалась на них, а на экзамене легко можно было, перематывая с одной спички на другую, находить ответ на нужный билет.

К выбору экипировки для покорения экзамена Гриня подходил не менее тщательно, чем альпинист – к восхождению на восьмитысячник. К подкладке его пиджака с двух сторон были пришиты специальные карманы: один – для конспекта, другой – для учебника.

Не знаю, сколько времени потратил Гриня на тренировки, но на экзамене по матанализу во время подготовки к ответу он сидел на конспекте и, едва заметно поерзывая, ягодицами перелистывал страницы. Препод по матану был строг и опытен, периодически он прохаживался по рядам и с «парашей» выгонял пойманных на списывании, но Гриня ни разу не попался.

Преподаватели были обычно удивлены, почему Гриня, так хорошо отвечавший билет, плыл на дополнительных вопросах, но «хор.» или «уд.» ставили ему в зачетку.

И если у остальных студентов, отвечающих у доски, имелись надежды на то, что выпадет легкий вопрос или билет, который выучен, то Грине надеяться в этот раз было не на что. Он чувствовал то же, что и хоккеист, в полной экипировке – на коньках и с клюшкой – неожиданно оказавшийся на футбольном поле. А проигрывать Гриня не привык.

Оценив диспозицию и поняв, что ловить ему нечего, Гриня попросту развернулся и ушел. Но часа через два, когда полгруппы уже отстрелялось с разными результатами, он неожиданно вернулся…

Тяжело дыша, с трудом преодолевая последние ступеньки лестницы, Гриня появился на двух костылях. Правая нога от стопы до колена была плотно забинтована. Под бинтами четко просматривались наложенные с двух сторон шины. Вылитый Евстигнеев в фильме «Невероятные приключения итальянцев в России»!

– Фига себе! Кто это тебя так уделал?

– Поскользнулся – упал, очнулся – гипс, – отвечал Гриня. – А чем глумиться, лучше пропустите инвалида без очереди.

Кто б возражал. Конечно, пропустили. Доценту Мельникову тоже ничего не оставалось, как проявить гуманизм и, в виде исключения, разрешить Грине готовиться за партой. А там… там Гриня уже чувствовал себя как рыба в воде.

– Ну? Что? – традиционный вопрос задали выходящему из аудитории Грине, который почему-то вдруг перестал опираться на костыли и прыгать на одной ноге.

– Как и положено прилежному студенту, – провозгласил Гриня, показывая растопыренную ладонь. Мельникову стало жалко юношу, которому предстояло большую часть каникул провести в гипсе.

А добрая треть группы была отправлена на пересдачу сопромата. Мельников, закончив экзамен и выйдя в опустевший коридор, вдруг заметил торчавшие из урны две деревянные рейки и скомканный пучок использованного бинта. Сложно представить, какие чувства в этот момент он испытал. Но Гринину оценку оспаривать не стал.

На третьем курсе, когда сопромат остался в прошлом, в соответствии с народной мудростью, на потоке появилось довольно много супружеских пар. В нашем коллективе сразу две девушки обзавелись фамилиями своих одногруппников, так что новые преподы, знакомясь с нами, выясняли, однофамильцы это или братья и сестры.

Гриня тоже женился. Его супругой стала девушка из параллельного потока. Но и здесь Гриня пошел своим путем. В журнале, вместо его прежней фамилии Двас, теперь красовалась фамилия его жены. А сколько возможностей для бесконечных шуток таила его фамилия! «Сколько вас?» – «Два-с».

Профессору, завкафедрой математической физики, Николаю Николаевичу Лебедеву, когда мы учились у него, было уже за семьдесят. Он – известный и уважаемый ученый. Мы же к четвертому курсу – обнаглевшие, не признающие никаких авторитетов раздолбаи. Создавшие семьи, многие из нас подрабатывали кто где и, соответственно, относились к учебе по остаточному принципу. Это не устраивало принципиального препода.

Лебедев взял и устроил нам экзамен на досках. Экзамен он пришел принимать со своей женой, пожилой, сухощавой, но бодрой для своих лет преподавательницей, работавшей тоже на кафедре матфизики и славившейся еще более строгими требованиями, чем муж.

Условия сдачи были объявлены заранее – приходилось готовиться. Тем не менее с первого раза сдали экзамен далеко не все, что для четвертого курса было уже редкостью. Добравшихся до четвертого за неуспеваемость не отчисляли.

«А что же Гриня?» – спросите вы.

Как всегда – сдал.

Ему достался сложный билет. И профессор был приятно удивлен, когда увидел, что студент исчерпывающе точно, один в один, воспроизвел решение уравнения Лапласа, приведенное им на лекции. Был, правда, небольшой казус, когда Гриня, отвечая, назвал переменную, обозначаемую греческой буквой «эта», почему-то латинской «эн». Но быстро исправился, еще и пошутив при этом:

– Наш школьный учитель по математике говаривал, что переменную можно хоть твердым знаком назвать, главное, уравнение правильно решить.

– Трудно с этим не согласиться, хотя Лаплас все же использовал буквы греческого алфавита, – заметил профессор. Гриня получил «хор.».

После окончания экзамена пара пожилых преподавателей, поддерживая друг друга под руки, спустилась с крыльца и пошла вдоль здания института. Они не могли не увидеть исписанный мелом асфальт. Научный интерес заставил их всмотреться в буквы и формулы. Супруги с удивлением посмотрели друг на друга – на асфальте светилось решение уравнения Лапласа. Подняв головы, они поняли, что стоят под окном аудитории, в которой проходил экзамен. Из уважения к преклонному возрасту профессора ему всегда отводили аудиторию на первом этаже.

Еще раз глянув на записи, Николай Николаевич произнес:

– Да, у писавшего трудно отличить «n» от «ŋ» – и тихо засмеялся.

В качестве ассистентки в этом Гринином фокусе выступала его жена Маша, поджидавшая под окном, когда муж покажет ей номер доставшегося билета. Машка была с другого потока, где не было матфизики, и что латинская «эн», что греческая «эта», для нее было едино. Она старательно срисовывала то, что было в выданном ей конспекте.

Однако неблагодарный Гриня вернул себе фамилию Двас, разведясь с Машкой сразу после окончания института. Но перед этим он чуть было не закончил обучение досрочно.

В начале осеннего семестра нас отправили в колхоз. Чтобы откосить от битвы за урожай, нужны были очень веские причины. Годилась беременность, и хотя у Грини было вполне пивное пузико, закосить под беременного даже он не решился. Нужна была какая-нибудь другая, причем неизлечимая в короткий срок болезнь.

То, что для другого было бы непосильно, Гриня, когда-то листавший ягодицами конспекты, исполнил без труда. Взглянув на рентгеновский снимок Грининого позвоночника, доктор ужаснулся: как с таким искривлением пациент до сих пор жив, – и недрогнувшей рукой выписал ему справку, освобождавшую от колхоза.

Гриня не был бездельником, поэтому высвободившийся месяц решил провести с пользой для семейного бюджета. Он подрядился на сезонную работу – продавать дыни с лотка. Зарплата небольшая, но элементарные знания физики, позволявшие манипулировать показаниями весов, давали неплохую прибавку к стипендии.

Вдруг в один прекрасный сентябрьский день, когда Гриня привычным движением выудил из кучи дынь желтую торпеду и виртуозно подбрасывал ее в руке, нахваливая товар покупателю, случилось непредвиденное.

– Вот эта – хорошая, сладкая. Смотрите, у нее попка слегка мягкая, а хвостик совсем сухой…

И тут взгляды Грини и покупателя встретились. Дальше была немая сцена. Именно ему, замдекана Шелегедину, Гриня почти месяц назад приносил справку, освобождавшую его от физического труда.

Картина Репина «Не ждали», финальная сцена повести «Ревизор», короче, «все смешалось…»!

Разбирательство было долгим и мучительным для Грини. Несколько месяцев он висел на волоске от исключения из комсомола, а соответственно, от отчисления из института и, как следствие, от отправки в армию рядовым. Несмотря на то что курс на военной кафедре был уже позади, звание офицера запаса присваивалось только после получения диплома.

Гриня все-таки окончил институт, развелся с Машкой, вернул себе фамилию Двас. Через год снова женился, и опять на Машке, причем на той же самой, но фамилию уже не менял. У них три сына. Старший уже сдал сопромат и женился.

Елена Дубеник (г. Москва)

Мертвые души или Защита диссертации

– У-зди-ят Ба-ши-ров-на… – Узди-ят Ба-ши-ров-на… – Старательно репетировала я артикуляцию непривычного моему белорусскому слуху имени члена ученого совета…

Я сидела в душной картонной каморке аспирантского общежития. Меня трясло мелкой дрожью от волнения, однако за три года работы над диссертацией мои и без того не слишком крепкие нервы были столь расшатаны, что невротический тремор стал неотъемлемой частью моего внешнего облика…

Передо мной на парте лежал список из шестнадцати имен с регалиями и телефонами – «Список членов ученого совета». Я готовилась к процедуре защиты своей многострадальной диссертации. Для этого, как довольно вкрадчиво и терпеливо объяснила мне секретарь ученого совета моего вуза, я должна была обеспечить явку не менее четырнадцати человек из представленных в списке, иначе защита просто не состоится, ибо не будет кворума…

Меня трясло мелкой дрожью, ибо за несколько минут до этого я дозвонилась по одному из представленных в злосчастном перечне телефону, и мне усталым монотонным голосом сообщили, что искомый мною господин умер такого-то числа этого года… Мне было весьма неловко. От суетности моих забот на фоне вечной потери, от того, в какую глупую ситуацию я попала, и от того, что организовать кворум, видимо, не представляется возможным…

– Алло, здравствуйте, будьте добры, пригласите, пожалуйста, Уздият Башировну.

– А кто ее спрашивает?

– Это аспирантка МПГУ, мне необходимо пригласить ее на ученый совет…

– К сожалению, она уже не сможет вам помочь – она умерла…

– Извините… – прошептала я уже после того, как бросила трубку…

Итак, двоих из шестнадцати уже нет…

Осталось четырнадцать… Двое из них – в дальних командировках: в Японии и США…

Меня охватила паника…

Я закончила обзвон по инерции, как привыкла выполнять все, что требуется, за время своей аспирантской бытности, даже если изначально известно, что дело провальное…

В кабинете ученого секретаря я силилась объяснить ситуацию:

– Зачем указывать в списке тех людей, которые уже умерли? В какое положение вы ставите аспиранта!

– Ничем не могу помочь. Дело в том, что список членов ученого совета утверждается раз в год. Пока эта процедура не произошла, мы не имеем права ни исключать никого, ни вводить…

– О господи, но что же делать?

– Надеяться на то, что явятся четырнадцать из четырнадцати, – философски пожала плечами уравновешенная дама.

Был март… За одну ночь накануне защиты мое зрение из стопроцентного превратилось в минус три. Я буквально не видела ничего и никого вокруг.

Защита моя тем не менее состоялась. Вымученная диссертация была защищена. Все четырнадцать человек явились.

Это был самый значимый день моей жизни. Возникло невероятное ощущение освобождения из плена, окончания какой-то перманентной войны с самой собой и настоящим.

Мне казалось, что наконец-то я начну жить…

Наталья Горяйнова (Липецк)

Украденная студентка

Зимняя сессия. Экзамен по зарубежной литературе длится десятый час. Наш преподаватель Ольга Николаевна спрашивает дотошно, подробно и с дополнительными вопросами. На человека, который тянет лишь на трояк или двойку, уходит минут пять-десять, на того, кому светит четверка или пятерка, – все сорок. «Приятно беседовать с образованным человеком», – благосклонно замечает в таких случаях Ольга Николаевна.

В аудитории рабочее шебуршение: кто-то тихонечко достает шпаргалки, кто-то настойчиво перелистывает Шекспира, надеясь среди сонетов найти ответ на вопрос: «Попробовать заболтать преподавателя или честно молить о пересдаче». Все как всегда – буднично. Вдруг в аудиторию врывается Галка из первой группы. По-бабьи причитая и подвывая, она рассказывает нам дикую историю. Ее подругу, Свету, похитили бандиты, скрывшиеся на красной «восьмерке». Номер она не помнит, водителя не знает, почему это случилось, не понимает.

– Он денег с нас не взял. Не взял денег, – истерично выкрикивает девушка на всю аудиторию.

Отпаивая Галину валерьянкой и кофе, мы слышим следующую историю.

Галина со Светкой сняли квартирку на левом берегу. Хоть до института ехать долго и на перекладных, но цены на жилье подъемные: завод рядом, дома старые. Всю ночь и большую часть экзаменационного дня девчонки готовились. За отсутствием времени Галка подготовила первые тридцать билетов, Светка – остальные. В общем, поделили знания. Затем поочередно друг другу эти билеты начали пересказывать.

Девчонки рассчитали: по дороге до института можно было изложить пять билетов. Чтобы не терять время, рванули на остановку. Только одно не учли: в шесть вечера люди не только на экзамен доподтягиваются, но и с работы едут. На остановке давка, в автобус войти можно только с боем. Передавать знания в такой обстановке Галка не решилась и предложила поймать машину, там-де сподручнее рассказывать. Девчонки скинулись. Поторговавшись с каким-то работягой, который ехал со смены и решил сшибить на пиво, Галина уселась на переднее сиденье и принялась рассказывать о новаторстве Рабле. Многозначительные взгляды водителя нисколько ее не смутили. Она почувствовала себя просветителем и понесла свет в массы – с чувством прочитала Петрарку.

Нежелание брать деньги за поездку Галка восприняла как должное: обаяние плюс интеллект.

– Светка, знание не только сила, но и деньги. После экзамена купим шампанского.

Не услышав радостной поддержки своей идеи, Галка с ужасом поняла: подруги рядом нет, а от института с визгом отъезжает «Лада» восьмой модели.

На этих словах в аудиторию вплывает Светлана. Не обращая на нас внимания, испепеляя гневным взглядом Галину, она берет билет и идет готовиться. Мы – с расспросами: как ей удалось спастись от преступников. Светка, рыдая, рассказывает.

Дело было так. Пока Галка договаривалась с водителем, Света тихонечко стояла рядом и ждала, когда для нее откинут переднее сиденье – у «восьмерки» ведь всего две двери. Когда Галка плюхнулась на переднее сиденье и захлопнула дверь, она поначалу застыла в изумлении. Вспомнив, что в кошельке жалко бренчит лишь мелочь, попробовала догнать машину. Увлеченные европейским Возрождением, Галка и водитель Свету не увидели и не услышали. Зато увидели и услышали находившиеся рядом милиционеры. А вы представьте: бежит по дороге прекрасная девушка с развевающимися волосами и кроет всех вокруг трехэтажным матом. Светка, краснея, признается: в тот момент на языке крутилась только обсценная лексика. Узнав, что нарушительница общественного порядка – будущий учитель русского и литературы, лейтенанты вошли в ее положение и домчали на экзамен.

Девчонки зарубежку сдали самыми последними, но успешно. После экзамена патрульная машина доставила их до дома. Один из стражей порядка, восхищенный словарным запасом Светланы, решил познакомиться с филологиней поближе. И до сих пор он поражен глубиной знания русского языка своей жены. Вот только неизвестна дальнейшая судьба водителя красной «восьмерки». Интересно, что подумал он о студентке, которая всю дорогу читала ему стихи и с жаром рассказывала о Ренессансе?

Василий Жданов (Кемерово)

Тест-драйв

Подходит, значит, ко мне на дежурстве медсестра.

– Василий Васильевич, здравствуйте! Я – студентка пятого курса, вы у нас цикл «Реанимация» вести будете.

Не знаю, говорю, я расписание не смотрел.

– Я знаю, вы – точно. Я уже расписание изучила. У нас через два месяца занятия.

И смотрит на меня – просто, уверенно, честно. Вот, думаю, еще одна поклонница анестезиологии и реаниматологии. И откуда они только на мою голову валятся? А ничего – симпатичная. Правду сказать – даже красивая, фотомодель. Высокая, стройная, минимум косметики на улыбчивом лице.

– Так вот, Василь Василич, я бы хотела у вас отпроситься. Ну, то есть пропустить весь цикл целиком. У меня причина неуважительная: просто отдохнуть хочу, съездить куда-нибудь…

Вот так поворот. Хотя, чего там, не впервой. Я – человек гуманный. Где-то даже излишне гнилолиберальный. Студенты это знают. Уж сколько их ни проси – «О моих методах на занятиях – ни гугу», – а все одно, друг другу по сарафанному радио разносят. Подозреваю, что лейтмотивом в сарафане этом кружится не «Добряк», но «Лопух». Или чего похлеще. На форумах своих не поливают, не глумятся, и на том спасибо. Или чихвостят? Кто ж их знает. Интересно, если провести опрос, многие ли из них знают слово «чихвостить»? А что? Был тут намедни вопрос в студенческом паблике. «Есть ли у нас секция по бамбинтону? Анон». То есть в бадминтон играть умеет, причем весьма прилично, а как название любимого вида спорта пишется – невдомек. «Здесь не экзамен по русскому языку!» Так они говорят. И то правда. Бамбинтон… Кахей…

Однако я отвлекся. Задумался, а студентка терпеливо ждет. Не мнется с ноги на ногу, стоит спокойно и независимо.

– Так как мне отработать пропущенные занятия?

Рассказываю: напишете рефераты по теме каждого занятия. Рефераты от руки, чтобы понятно было, что писала сама. Каждый реферат надо будет защитить. Защита простая: я вопрос по теме, вы – ответ. Ну, и сердечно-легочную реанимацию надо выучить. Пожалуй, это единственное жизненно необходимое знание с нашего предмета, если вы не задумали стать анестезиологом-реаниматологом. Ничего сложного – вон в Америке, любая официантка владеет навыками реанимации. Дефибриллятор – в каждом баре. Короче говоря, не отработка, а лафа. Говорю же, излишний либерализм…

– Нет, ну а как-то по-другому, без отработки мы можем договориться?

Тоже не впервой. Я-то думал, студенты уже разнесли, что денег этот преподаватель не берет, подарки ему не нужны. Даже алкоголь отвергает. Нет, ну вы подумайте, алкоголь не берет! Похоже, студенты только про шутки-прибаутки мои байки травят. Грустную для себя тему невозможности коррупции в отдельно взятой кафедре обходят стороной. Разрыв шаблона.

– Давайте иначе вопрос решим, Василь Василич! Встретимся на нейтральной территории.

Так-с. Хорошенькое дельце. Я женат, объясняю, дети у меня.

– А я за вас замуж и не собираюсь. Мне только цикл отработать. И все. Вам хорошо, и мне неплохо.

И улыбается приветливо. Никакого смущения. Здесь мне внезапно взгрустнулось. Неприятно, когда тебя используют. Это же как с девушками легкого поведения: вы ей деньги, она вам – тепло. А в данном случае девушкой легкого поведения пытаются сделать меня: мне изгибы юного тела, я – автограф в зачетке. Еще сочувственность какая-то во взгляде появилась. Мол, много ли тебе, пенсионеру, надо? Помню-помню, сам в двадцать лет смотрел на тех, кому за тридцать, как на бывших. Все у них было, дальше ничего не будет.

– А как мы будем отрабатывать? – спрашиваю. – Час в час? У нас, между прочим, цикл по расписанию – тридцать шесть часов.

– А вы тридцать шесть часов-то сможете? – смеется.

– Не смогу и даже пытаться не буду, – говорю. – У меня же семья, не могу я на тридцать шесть часов из дому пропасть. Поэтому, скорее всего, будет тридцать шесть раз за один час. Или восемнадцать раз по два часа. Идет?

Гляжу – остолбенела. Пауза. «И неудачной попыткой завершает свои выступления…».

– А давайте, – решительно выдыхает студентка.

– А если вы мне не понравитесь? Знаете, есть девушки красивые, как мечта, и спокойные, как бревно на деревообработке. Мне такие не очень-то по вкусу. Вдруг вы из таких?

– Ну тогда поставите зачет после первого раза!

– Э-э-э, нет. Так нечестно. Цикл-то – тридцать шесть часов, а мы час упражнялись! Куда еще тридцать пять часов девать? Я предлагаю тест-драйв!

– Это как?

– Мы с вами пробно упражняемся один час, а после этого я выношу вердикт: да или нет. Продолжаем тридцать часов в прежнем формате или возвращаемся к традиционной форме отработок.

Гляжу – аж поперхнулась.

– Другими словами, есть вариант, что вы меня нахлобучите и отправите на отработки?

– Более того, милая барышня, этот вариант весьма вероятен.

– Но это же нечестно! Возмутительно!

Действительно возмущена и разгневана, не шутит. Как будто предыдущие ее предложения были образцом честных сделок, в духе старой школы товарищества и студенчества.

– До встречи на занятиях! – говорю.

– До свидания! – сухо так, сдержанно. – Я думала, вы не такой.

Интересно, каким она меня ожидала увидеть? И самое главное – почему? Тут тема для кандидатской как минимум. Или повод пересмотреть свое поведение.

…Встретились мы с ней через два месяца. Посетила все занятия. Видимо, никуда не поехала. Лишилась отдыха по моей вине. Просидела весь цикл на задней парте, дулась. Получила зачет день в день. Обошлось без репрессий. На мои деликатные подколки: как там с горящими турами, а вот в Британии наставник один на один со студентами занимается – реагировала оскорбленными поворотами головы. Бывает, что люди путают деликатность со слабостью. Бывает. Что ж поделать…

А спустя некоторое время ко мне на дежурство пришла студентка. Пропуски отрабатывать. Обложилась рефератами и говорит:

– Зря вы так с Юлькой! Она хорошая девчонка!

– Кто это – Юлька?

– Которая уехать хотела, а вы не отпустили. Она правда хорошая. Отличница, старается.

Да уж, думаю, в старании ей не откажешь. А еще – в изобретательности и смелости. Вот как ее защищать надо было! А то одному хирургу в операционной историю эту рассказал, а он помрачнел. Застыл букой. «Ты, говорит, меня по рукам ударил! Не смешно это! Распаляется еще: да кто она после этого?!» Кто, говорите? Герой нашего времени – старательная, смелая, изобретательная. А я тогда не нашелся, что ему ответить. Все мы задним умом сильны.

…А защитница Юлькина отвечает по рефератам бойко так, уверенно.

– Какие препараты для дефибрилляции знаете? – спрашиваю.

– Ка Эс Один.

– Что?!

– Ка Эс Один! Про него везде написано! – обиженно дует губы.

М-да, неудобно-то как. Студентка-прогульщица знает, а преподаватель – ни сном ни духом. Да еще и написано везде. Верчу в голове это странное сочетание – Ка Эс Один. И вдруг…

Пишу на бумаге – KCl.

– Так, что ли? Это – ваш Ка Эс Один?

– Ну да.

– Так это же калия хлорид! Это же на химии и в школе, и весь первый курс в институте!

– Ну ладно, – пожимает плечами студентка.

…Она тоже хорошая девчонка. Наверное. Так что зря я так. Только это уже другая история.

Александр Маленков (Москва)

Язва

На первой же паре английского выяснилось, что со своей спецшкольной подготовкой Андрей может смело и легально пропускать занятия и явиться сразу на экзамен через четыре месяца. Гуляя по длинному пустому коридору Института машиностроения и размышляя, как убить свалившиеся полтора часа, он не придумал ничего более умного, чем пойти в библиотеку. Читальный зал, пропитанный сентябрьским солнцем и книжной пылью, был пуст. Андрей сел за скрипнувший от неожиданности стол, оглядел старенькие стеллажи темного дерева, от пола до потолка укрывшие стены и от пола до потолка набитые корешками переплетов, втянул библиотечный воздух и даже зажмурился от предвкушения. Студент… Я студент. Взрослая жизнь, настоящая жизнь, несбыточным миражом сверкавшая где-то впереди весь проклятый последний школьный год, все тревожное абитуриентское лето, настала. Новые, не обкатанные языком слова – стипендия, аудитория, семинар – звучали как заклинания, вызывающие волшебство, которое вот-вот должно случиться.

Волшебство случилось – в читалку вошла длинноволосая девица с красивым злым лицом и брякнулась впереди, спиной к Андрею. Худенькая, в короткой юбке, спортивном пуловере на три размера больше – ровно такая, какая нужна для олицетворения настоящей взрослой жизни. Секунды шли, Андрей смотрел на кружение пылинок и боялся не просто завести разговор, а даже открыть рот, потому что щелчок отлипающего языка в этой солнечной тишине был бы как грохот упавшего стеллажа…


Язвой он стал называть Наташу где-то в октябре, когда уже приручил эту ехидну, через месяц после того, как она вдруг обернулась и сказала: «Слушай, сигареты есть?», когда они уже бегали в кино вместо его английского и ее аналитической геометрии. Она училась на параллельном потоке и сразу стала пропускать лекции без всякой уважительной причины, не считая семнадцати лет, Москвы и общего духа противоречия.

Андрей встречал ее после начала пары в институтском дворе, где, сидя на спинках лавок, курили и пили пиво не самые усердные учащиеся. Наташа поглядывала на мнущегося Андрея искоса, не спеша заканчивать болтовню. Потом спрыгивала со спинки на землю, покрытую плевками и окурками, подходила.

– Явился, – говорила она, – жажда жизни пересилила жажду знаний?

– Твои друзья? – осведомлялся Андрей. – Интеллектуальная элита, чемпионы по плевкам? В длину или в высоту?

Он тоже любил распустить свои юные колючки, павлиний хвост сарказма. Так и соревновались. Всем доставалось, но и друг друга не жалели.

– Смотри, – говорила Наташа, – билетерша боится, что мы будем целоваться на заднем ряду. Вряд ли она сама пробовала это, но слышала много страшных историй.

– Ты что вообразила, что я буду целовать девушку, которая пропускает лекции? Девушку «Позор курса»?

– Как скажешь, птенчик. Кто я такая, чтобы спорить с мужчиной, который способен сам себе купить целый билет в кино!

– Вот язва! Ты же сама мне не даешь за тебя платить.

Били друг друга по самому больному. Он ей – «лимитчица»: Наташа приехала в Москву из-под Витебска и жила в общаге. Она ему – «малыш»: Андрей в семнадцать выглядел на пятнадцать. Били по больному, но было не больно.

Осень загоняла на дневные спектакли и в музеи, в гости и общежития. Друзья Андрея Язву уважали за мужской характер. Своя в доску – курит, выпивает наравне с парнями, но близко не подходи – ужалит. Все фамилии в компании переиначила, пышную красавицу Перепелкину сделала Перетелкиной, казашку Галиулину, конечно, переделала в Гашишулину, качка Титова с мощной грудью звала Титькиным. Серьезного очкарика Рыбина, который носил с собой зажигалку, чтобы первым дать ей прикурить, спрашивала:

– Рыбин, вот ты женишься, скоро, конечно же, и, конечно же, будешь настаивать, чтобы жена взяла твою фамилию.

– Может, я сам возьму ее фамилию, – пытался соответствовать Рыбин.

– Не возьмешь, у тебя это на лбу твоем написано. И что же получится, что твоя жена будет Рыбина? Огромная Рыбина! Только вдумайся!

– Есть еще много прекрасных фамилий, – вступал Андрей. – Родин, Вагин. Представь, как они в женском роде звучат.

– Вагина! – веселилась Язва, сверкая зубами. – Здрасьте, я Вагина. Прошу правильно ставить ударение.


Той зимой все курили американские сигареты Magna и пили немецкую водку «Распутин». Ларьками с этим добром Москву обкидало как сыпью. Страна переживала трагический период становления капитализма, но Андрей с Язвой не интересовались жизнью страны. Кое-как сдав первую сессию, они раздобыли в институтском профкоме путевки в студенческий дом отдыха и отбыли в Подмосковье наслаждаться своим саркастическим счастьем.

– Надеюсь, ты в меня теперь не влюбишься? – Язва лежала голая на расшатанной деревянной койке и доставала сигарету из мягкой красной пачки. – Какой же тут дубак!

Андрей стоял у окна, наблюдая, как умирающее солнце на прощанье красит снежную равнину в рыжий – до горизонта, до самого горизонта. Они только что проснулись, сходили на обед вместо завтрака – и вот уже закат. На столе магнитофон и разбросанные кассеты, пустая бутылка «Распутина», консервная банка, полная окурков. В номере было накурено и так холодно, что на оконном стекле изнутри выросла наледь, как в холодильнике. Он приоткрыл форточку и втянул носом морозный воздух, перемешанный с прокуренным, – ему показалось, что ничего лучшего он не вдыхал за всю жизнь.

– Я? – спросил Андрей. – В тебя?! Ты в зеркало-то на себя смотрела?

– Но-но. – Язва сладко потянулась, перевернулась на живот, взмахнула тощими голенями, кровать закачалась. – У меня масса поклонников, к твоему сведению. И если кому и противопоказано смотреть в зеркало, так это тебе, зайчик. Еще как минимум лет десять.

– Именно по причине моего инфантилизма на глубокие чувства я не способен, – отвечал зайчик.

– Как это мило с твоей стороны, – сказала Язва, выпуская струйку голубого дыма. – Иди к мамочке, а то холодно…


Накануне Дня всех влюбленных Андрей стащил на кухне сырое куриное сердечко, засунул кровавый ошметок в целлофановый пакетик и собрался подарить это дело Язве вместо валентинки.

– Надеюсь, ты ничего не собираешься мне дарить на этот ужасный праздник? – спросила Язва, когда на большой перемене в столовой они стояли в очереди за сосисками.

– Какой еще праздник?

– День всех безнадежно, страстно и уныло влюбленных.

– А при чем здесь мы? – удивился Андрей.

Сердечко все же успело перепачкать ему сумку. «Ну и целлофан стали делать», – подумал Андрей, перед тем как его выкинуть. На День Советской армии он был назван «защитничком» и потрепан по щеке. На Восьмое марта он спросил Язву, не хотелось ли ей когда-нибудь стать женщиной.

Ему нравились и другие девушки. На институтской дискотеке Андрей танцевал с Перепелкиной и прихватывал ее за упругие бока. Громыхал новый хит «Персональный Иисус» группы «Депеш Мод», Язва выныривала из толпы, изображала, как он не может обхватить Перепелкину, он строил ей рожи.

– Странные у вас отношения! – кричал Рыбин на ухо Андрею. – Вы как бы пара или нет, не пойму.

– Как бы нет! – радостно отвечал Андрей, не переставая приплясывать. – Так, тусуемся иногда.

– Что? – кричал Рыбин и наступал Андрею на ногу.

Они могли не видеться неделю, потом проводили выходные у друзей, если была свободная квартира. Взрослая жизнь, она такая. Весной жажда знаний оказалась совсем утолена, занятия стали только поводом для встреч с друзьями. Андрей приезжал ко второй паре, вылезал сонный из трамвая только затем, чтобы встретить Язву, решившую, что одной пары для нее сегодня достаточно.

– Мне надо, – вяло сопротивлялся Андрей, – у нас семинар по матану.

– Матан-ботан, – возражала Язва, и они проводили день, гуляя по набережной Яузы, полной апрельских вод, распивая ледяное шампанское из горлышка. Андрей забрасывал пустую бутылку в речку и думал: «Вот полетело полстипендии. Ну и плевать!»

Относительно успешная, на тройки сданная первая сессия вселяла в первокурсников уверенность, что и вторая пройдет так же. Однако настал июнь, Андрей завалил экзамен по матану, завалил и пересдачу. Третья попытка – последняя. Третья двойка – отчисление. Отчисление – армия. Студентов в армию не брали, зато бывших студентов брали охотно.

В ночь перед последней попыткой взять штурмом матанализ Андрей с тоской вглядывался в собственные шпаргалки, испещренные формулами, пределами, интегралами и дифференциалами. Он с трудом понимал из них половину. Вторая половина выглядела не более осмысленной, чем китайская газета «Жэньминь жибао». Главным его достижением в матане была сама шпаргалка, инженерное чудо, рулончик, помещавшийся в кулак, который можно было мотать, не глядя. Можно даже было списать с него формулы, но объяснить их рулончик не помогал.

Зазвонил телефон, в три часа ночи это могла быть только она. За окном еще надрывались соловьи и уже светало. Андрей решил изобразить раздражение.

– Ну, чего тебе?

– Как подготовка?

– Великолепно! Еще лучше, чем в прошлый раз! Могу объяснить пять билетов из тридцати. А у тебя?

Язва тоже успела дважды завалить линейку – линейную алгебру. Ее последняя пересдача была послезавтра.

– Завтра начну готовиться. Блин, кто придумал делать сессию в июне! Это просто садизм! На улице, сука, благодать… Я голову не мыла уже три дня. Главное, не мыть до экзамена. Ты мыл голову?

– Нет, – мрачно ответил Андрей. – Но такое чувство, что кто-то помыл мне ее изнутри. Так пусто и чисто…

– Что-то ты не весел. Расхотел идти в армию?

– Прикинь.

– Понимаю… У меня тоже, знаешь, перспектива невеселая. Если отчислят, то привет Москве. Мне в Москве нужно остаться, понимаешь?

– Москва не резиновая, – пошутил Андрей.

– А армия сделает из тебя мужчину.

– Ты будешь меня ждать?

– Конечно! В Витебской области, в городе Крупенино. Там у нас даже вокзал есть. На нем и буду ждать… Ладно, не отвлекайся. Ни пуха завтра.

– Что-то не помогают твои «нипухи»… К черту.


На этой пересдаче он был один из всей группы, наедине с преподом, Николаем Александровичем по кличке Никсон. Никсон усадил Андрея на первую парту и не сводил с него глаз все двадцать минут, отведенные на подготовку. Волшебную шпору даже не удалось достать из кармана.

– Все, – твердо сказал Никсон, – вы не знаете предмета. Неуд.

– Но, Николай Александрович! Я учил!

– Тем более, товарищ Ковалев, тем более. – Никсон сложил бумаги в портфель и направился к дверям. – Возможно, вам стоило иногда заглядывать на лекции.


Язва тоже завалила свою пересдачу. Они встретились в пустой столовой, взяли сосиски с горчицей, хлеб и сели за столик. Из распахнутых окон валился гомон чужого счастливого лета. Язва сидела на фоне окна, волосы, прошитые солнцем, липли к накрашенным губам, она отводила их тонкими пальцами, с хищными алыми ногтями. Такими знакомыми пальцами… Жевали молча. Шутить не было настроения, а не шутить было не в их стиле.

– Ну что теперь? – наконец спросила Язва.

– Не знаю… В армию не берут с двумя детьми. Может, родишь мне быстро двух детей?

– Боюсь, не смогу, малыш. Я выхожу замуж.

Андрей понял, что не может проглотить. Пытается, но не получается. Он выдохнул, и комок кое-как проскочил в пищевод.

– За кого?!

– Когда я вышла из аудитории, там Рыбин стоял. Говорит: не сдала? Я говорю: нет. А он – слава богу. Тебе же в Москве надо остаться, выходи за меня замуж. Представляешь? Смешной такой, на одно колено встал в коридоре, а кольца нет. Я говорю: о'кей. А кольцо где? Он говорит: ну, я же не знал, сдашь ты или нет. Что бы я потом с этим кольцом делал… Малыш, ты в порядке?

Андрей почувствовал, что не может решиться открыть рот, как в тот день в читальном зале, потому что все, что он скажет, будет неправильно и вообще тут как-то душно.

– За Рыбина? – выдавил он.

– Да, буду огромной Рыбиной. – Язва рассмеялась. – Ладно, он меня ждет во дворе. Нехорошо заставлять жениха ждать. Выше нос, малыш! Мы, москвичи, не должны унывать.

Она отлепила желтую прядь от губы, от шрамика на губе, мальчишка кинул камнем в третьем классе, достала из сумочки пудреницу, прищурилась в зеркальце, защелкнула, убрала, сладко потянулась.

– Пока, малыш!

– Пока… Язва.

Андрей не смог доесть сосиску с горчицей. Не смог он вечером и поужинать. И утром позавтракать – еда не проходила. Через день отец отвез его в поликлинику, ему сделали рентген.

– Спазм пищевода, – скучным голосом сообщил врач. – Нервная реакция.

От укола но-шпы полегчало, но начало подташнивать. Андрей сидел дома и пытался не думать о Наташе. Через неделю начал болеть живот, его снова повезли в поликлинику, заставили проглотить шланг, на этот раз врач посмотрел на Андрея с уважением.

– Язва желудка, – сказал он. – И хорошая такая язва.

Андрей отнес справку в военкомат и решил на следующий год поступать в другой институт.

От сессии до сессии живут студенты весело

Байки об учебных буднях, преподавателях и однокурсниках

Мария Метлицкая (Москва)

Зачем вы, девочки…

Зинаида точно не входила в число любимых учителей.

Почему? Да все просто – она не была нам интересна. Нам нравилась молодая русичка – красивая, яркая. Еще в фаворитах ходили географичка и англичанка – первая умела увлечь, а вторая, Светочка, – о ней ниже – была просто модницей и красоткой.

А труд – ну это вообще, знаете! Кому из подростков мог нравиться этот урок? Смешно! Имелось в виду, что нас должны научить трудиться. Привить навыки, что ли? Причем навыки четко делились по гендерному признаку. Девочки должны были стать хорошими и примерными хозяюшками – уметь готовить и шить. А кому охота заниматься подобной чушью в четырнадцать лет? Например, шить фартуки и мужские трусы. Или делать мережки на кухонных полотенцах. Или варить щи – постные за неимением мяса. Не до экспериментов было в советское время, чтобы мясо переводить на уроке!

Мальчики же строгали бессмысленные табуретки и скворечники.

Словом, из нас делали женщин, а из них – мужиков.

Девчачий кабинет труда находился на первом этаже, по дороге в буфет и ровно напротив библиотеки. Кабинет труда мужеского – в подвале и назывался строго: «Мастерская».

В девчачьем на столах стояли швейные машинки, и однажды появилась плита – электрическая «Лысьва», раскочегарить которую было огромным испытанием.

Трудяша – а мы называли ее именно так (кстати, теперь я уловила в этом слове мимолетную нежность) – была женщиной крупной, тяжелой, даже громоздкой. На голове – жидкая примитивная «химия» мелким бесом, черные брови (немилосердный какой-то цвет) и морковная помада. В ушах – ярко-красные «леденцы», конечно же, в розовом золоте. На пальце – кольцо из той же серии, типа комплект.

Одевалась она серо и скучно – черная или коричневая юбка, невнятная блузка и туфли мужского покроя. А поди достань тогда что-то веселенькое такого-то размера! Да и, наверное, ей казалось, что учитель должен выглядеть скромно и строго – этакий дресс-код советских времен.

Теткой она была не вредной, но такой постной и скучной, что…

Относились мы к ней с терпеливой скукой, как к неизбежности, что ли. И еще со снисходительной насмешкой. Потому что знали – наша Зина влюблена. В нашего же физрука, между прочим.

Начнем с того, что она была старше его – уже смешно, не так ли? Второе – Зина была нехороша собой, грузна и несимпатична. Безвкусна и простовата. Незатейлива и примитивна. А нате вам, влюблена! И самое смешное, что она и не думала это скрывать! Полоумная старуха, ей-богу!

А было той «старухе», думаю, лет пятьдесят с небольшим. Совсем с небольшим.

В ее голубых глазах застыли и ожидание, и надежда, и… Ну что там еще у влюбленных?

Не прячась от посторонних глаз, от учеников и коллег, не стесняясь, она на глазах у всей школы караулила предмет своих воздыханий у лестницы, ведущей из спортзала. В столовке брала ему обед и забивала место, чтобы сидеть рядом. А после уроков торчала на улице – поджидала любимого.

Тяготился ли этим физрук? Непонятно. Но злости или раздражения видно не было. Заботу он снисходительно принимал.

Физрука звали Сергей Анатольевич. Был он строен, мускулист и совершенно обычен. Стандартен. Обычный такой мужичок из толпы, ничего примечательного – слегка кудряв, слегка сед, в меру курнос. Подбородок, правда, выдавал в нем сильную личность – тяжеловатый, квадратный, с риской посредине – настоящий брутал, так объяснялась эта анатомическая особенность.

Был он не вредным, но неспособных к предмету слегка презирал. В эту презираемую группу входили и мы с Танькой – неспортивные, да.

«Через козла и по пять раз» – такое было наказание за нашу лень и сачкование. («Нам сегодня нельзя» – нехитрая уловка, помните?)

Через козла – это было сурово. Черный кожаный козел был нам, неспортивным «сачкам», страшен и ненавистен.

«Сам ты козел!» – цедили мы и прыгать отказывались. Физрук равнодушно ставил двойки и игнорировал нас.

Утешали его любимицы – Терентьева и Плешакова. Олимпийский резерв, услада для сердца и глаз. Жилистая Терентьева и мелкая, юркая Плешакова козел брали на раз. Мы презрительно хмыкали и отводили глаза. В четверти, конечно же, выводилась жалкая тройка – совершенно, кстати, нас не унижающая.

Сшив по паре фартуков из копеечного ситца и подарив его бабушкам и мамам на Восьмое марта, мы принялись за кулинарию.

Были освоены постные щи и испечены оладьи. И исполнен ну очень модный салат «Мимоза» – правда, не с горбушей (а кто поделится дефицитом? Никто, схроны свои хозяйки берегли пуще глаза). «Мимозу» пришлось делать из сайры – тогда еще по рублю и из свободного доступа.

И наступила пора печенья. «Печенье с творогом к чаю» – так волшебно звучала тема урока. И в этом читались уже какая-то свобода и даже творчество. Чувствовались запахи корицы и ванилина – они еще были в продаже. Словом, воцарилась атмосфера домашнего уюта и тепла.

Настал день печенья. Творог – кислый до оскомины, из целлофановой кишки – в печенье оказался вполне удобоварим.

Вырезали мы тестяные кругляши обычной рюмочкой, присыпали сверху сахаром и глотали слюну в предвкушении.

– На чаепитие надо позвать мальчиков! – со вздохом сказала трудяша. Видно, что в восторг это ее совсем не приводило.

– Да ну их! – дружно отозвались мы. – Кормить еще этих дураков!

И Зина с облегчением согласилась.

Печеньки были вынуты из духовки и, надо сказать, выглядели вполне симпатично.

– Слушай, Громова, – дрогнувшим голосом обратилась наша Зина к Наташке Громовой, – сходи-ка ты к Анатольичу! Пригласи его на чай, а? – В голосе ее слышались и мольба, и ожидание. И конечно, смущение.

Громова заартачилась:

– Не пойду, Зинаид Васильн! Ну при чем ту ваш Анатольич? Да у него и урок поди!

– Громова! – зычно гаркнула Зина. – Ты что хамишь? Ты же комсорг! Иди и приведи! – и тихо добавила: – Одинокий мужчина, что тебе, жалко? А урока у него сейчас нет. Слышь, Громова? Сходи! Ну будь ласка!

Наташка вздохнула, видом своим показывая, что делает одолжение, о котором Зина будет помнить всю жизнь, и медленно вышла из класса.

Физрук не «повелся» – Наташка с ехидной улыбочкой доложила:

– Да отказался он! Сказал, неудобно!

Бедная Зина побледнела и очень расстроилась. Встала у окна и загрустила. Совсем загрустила, совсем. А потом встрепенулась:

– Громова! А ты ему отнеси, ну раз прийти сам не может!

Наташка подняла черные очи к плохо побеленному, в желтых разводах потолку и процедила:

– Ну ладно! Так и быть, отнесу! Что с вами делать! Женская солидарность!

Зина ловко и быстро выложила печеньки на блюдце, выстланное белой салфеткой, налила в чашку (она называла ее – «бокал») крепкий, почти черный, чай со смущенной оговоркой:

– Он любит крепкий!

И бедная Громова понесла угощение.

Зина глаз от двери не отводила. И только когда Наташка вернулась, она чуть расслабилась – угощение возлюбленный не отверг.

А потом Зина попросила спеть – бывало у нас и такое. Обращалась она ко мне и к Лариске – именно мы считались самыми голосистыми в классе. Репертуар наш был скромен и постоянен: «Зачем тебя я, милый мой, узнала» – раз. «Опустела без тебя земля» – два. И главный хит – «Зачем вы, девочки, красивых любите?».

– С какой начать? – услужливо спросили мы, все-таки жалея бедную Зину.

– С нашей, – попросила та.

И мы затянули, напирая на ключевое слово «зачем».

Зина по-прежнему стояла у окна, за которым неспешно шел крупный снег, укрывая крыши, фонари и дорожки. Было бело, красиво и грустно.

Песню мы пели, переглядываясь. И кто тут красивый? Наш Анатольич? Ха-ха!

Песни допели, печенье доели, Зина догрустила, и мы отправились по домам.

Кстати, с Анатольичем кокетничали и другие училки – все понятно, дефицит мужчин. Мужиков в школе было, собственно, трое – кроме физрука имелись физик и трудовик.

У физика было мясистое, какое-то помятое бабье лицо и абсолютно невнятная артикуляция – присутствовали и шепелявость, и легкая картавость, и пришепетывание. Понять его было сложно, да мы и не особенно пытались. Почему-то нас страшно веселила его присказка «У нас, у физиков». Наверное, все-таки физиками мы считали Ньютона и Резерфорда, а не нашего шепелявого.

Третьим был трудовик. Мы считали, что он похож на те табуретки, которые в течение долгих лет под его руководством мастерили наши мальчишки, – так же неказист, мал ростом, неумеренно широк и нелеп. Ходил он в черном сатиновом халате и в столовке брал два супа и три компота.

Как-то мы заметили, что Анатольич кокетничает с англичанкой Светочкой – так мы ее между собой называли. Во-первых, любили, а во-вторых, Светочка и вправду была именно Светочкой – мягкой, улыбчивой, очень сговорчивой и крайне доверчивой.

«Светлана Андреевна! – канючил кто-нибудь из нас. – Я к следующему уроку выучу, честно! Вот прям к следующему!»

«Правда? – спешила обрадоваться Светочка. – Ты мне обещаешь?»

Конечно, мы обещали. И Светочка начинала радоваться заранее.

Была она очень стройной и очень модной блондинкой. Легкие кудряшки легкомысленно выпадали из подколотых в строгий пучок волос. Наивные глаза были распахнуты и доверчивы – подвоха, похоже, она ни от кого не ждала.

А как Светочка одевалась! Каждый день мы бегали на второй этаж, где находился кабинет иностранного, посмотреть, в чем сегодня пришла наша Света.

И Света нас, надо сказать, не разочаровывала! А как изящно она украшала свои строгие костюмы и платья! Яркие шелковые шарфики, блестящие брошки и бусы, лаковые разноцветные пояса – она была женщиной стильной. Это бесспорно. К тому же молодой и хорошенькой. Это вам не тяжеловесная, мрачная и упертая Зина.

Застукали мы голубков у актового зала – Анатольич в спортивном костюме цвета электрик нашептывал Светочке что-то в изящное ушко, а она мило и тихо смеялась.

Мы подумали: бедная Зина! Где она и где Светочка? Теперь все понятно!

Думаю, Светочке такой кавалер, как Анатольич, был ни к чему – не первой свежести и бесперспективный. Но мужское внимание всегда приятно, ведь так?

А наша трудяша, похоже, ни о чем не догадывалась. По-прежнему забивала места в столовке, ждала Анатольича после уроков и активно душилась невозможными духами «Каменный цветок».

А вот на Девятое мая мы удивились. Точнее – остолбенели. На скромном сером пиджаке нашей Зины красовались несколько медалей и орден. Оказывается, она была фронтовичкой.

Мы облепили ее и требовали подробностей. Зина махала руками, страшно краснела и выдавила из себя только: «Да, воевала. Да, партизанила. Да отстаньте вы, господи! Все воевали – что тут такого?» Но в тот день она была счастлива: столько цветов и столько восторженных слов! В актовом зале мы пели военные песни. А наша Зина, счастливая, радостная, улыбчивая и даже вполне симпатичная, подпевала нам из первого, почетного, ряда.


А потом трудяша сломала ногу. Нет, мы, разумеется, радовались! Но не этому грустному факту – бедная, бедная Зина! – а отмене уроков труда. Заменить трудяшу было некому, труд был по расписанию последним, и мы отправлялись гулять, на свободу!

А вскоре нас вызвала завуч и велела навестить бедную Зину.

– Никого у нее нет! – сурово отчеканила завуч. – А вы такие нахалки! Нет чтобы самим сообразить!

Мы только пожали плечами – сообразить? Да разве мы думали о какой-то училке? У нас, знаете ли, своих дел по горло! Но, поворчав слегка, все-таки пошли. Завуч дала нам три рубля – купить Зине «каких-нибудь фруктов».

Фруктов! Смешно. Из фруктов в овощном оказались только яблоки, и очень сомнительные, надо сказать. Зато нам сказочно повезло – на Ленинском, прямо на улице, на только что выставленном лотке, мы «оторвали» целую связку зеленоватых и твердых бананов. Хватило еще и на торт – пышный кремовый «Вацлавский», купленный в кулинарии «Гавана».

Зинина дверь была приоткрыта.

– Заходите! – крикнула она из глубины квартиры. – Двери не закрываю, то врач придет, то медсестра.

И мы зашли. Квартирка была однокомнатной, маленькой и какой-то темноватой – окна выходили на стену соседнего дома. Обстановка спартанская – диван-кровать, небольшой стол, пара стульев и старый шкаф с мутным зеркалом. Все. На столе стояла вазочка с тремя гвоздиками – интересно, откуда?

Перехватив наши удивленные взгляды, Зина похвасталась:

– Сергей Анатольич принес!

Ну ни фига себе, а?

Бедная Зина кое-как, грохоча ногой в гипсе, переползала с дивана на стул.

– Вот не повезло, а, девчонки?

– Да уж, не повезло, – согласились мы.

А Зина продолжала сетовать:

– К сестре собиралась, в деревню! К двоюродной – другой родни у меня нет… И вот… – Потом обрадовалась: – Ну девки! А давайте пить чай! Торт какой принесли! Прям королевский!

Мы заварили чай, накрыли стол и сели чаевничать. Только тогда разглядели и фотографии на стене: молодая Зина, хорошенькая, худенькая, с задорной улыбкой на скуластом лице, в военной форме – гимнастерка, перетянутая ремнем, узкая юбочка, пилотка кокетливо сдвинута набок. Ах, какая тонкая талия, какая высокая грудь! Какие стройные ножки! И надпись: «Наша любимая Зинуля с фронтовыми товарищами».

Перехватив наши взгляды, трудяша смутилась.

– Была Зинуля, да вся и сплыла, – с горечью сказала она. – Такие дела…

Мы затараторили:

– Нет, не согласны! Вы и сейчас молодая, Зинаида Васильевна!

В общем, кривили душой.

А потом Зина разговорилась. Да, там, в отряде, случилась любовь. Был, можно сказать, гражданский муж, Петя. Ох и красивый парень! И очень ее, свою Зинулю, любил. А потом… Погиб, да. Война…

– И ребеночка не родила, – вздохнула Зина. – А не от кого было. Не встретила никого после Пети…

Последние слова мы пропустили мимо ушей, потому что просто не поняли. Не поняли, что творилось в душе нашей Зины. Не поняли, что была она с душой, полной страстей – неслучившихся, неиспитых, непостигнутых и неизведанных.

И вдруг она улыбнулась.

– Ой, бананы! Девки! А если сожру – в макаку не обернусь? Я ведь такая – начну и уж не остановлюсь! Во всем я такая!

Мы загомонили:

– Да ешьте на здоровье!

– А вы пейте чай, девки! Торопитесь небось?

Мы торопились. Конечно, мы торопились! На весеннюю улицу, на гулянку, на свиданки, в кино. И, выпив чай, ушли, не предложив ни вымыть полы, ни протереть пыль, ни приготовить еду, ни сходить в магазин. Да что там – не предложили просто посидеть и поговорить с одинокой, больной и не очень молодой женщиной… Совсем одинокой – тогда мы поняли это окончательно… Но и это нас никак не задержало, увы…

А однажды я увидела, как Анатольич, все в том же костюме электрик с глубоко расстегнутой молнией, чтобы продемонстрировать крепкую и широкую грудь, поросшую редким, седоватым волосом, клеится к Светочке в буфете, что-то рассказывает, как ему кажется, что-то очень смешное. Но Светочка только выдавливает из себя жалкую улыбку и пугливо оглядывается по сторонам – не видит ли кто, а Анатольич этого не замечает – расправляет плечи, смеется и заглядывает Светочке в глаза.

Вскоре Светочка уволилась. Говорили, что вышла замуж и уехала в далекую африканскую страну в командировку.

Анатольич явно загрустил. И еще ужесточил воспитательные меры. «Через козла по шесть раз! – орал он. – А по канату вверх-вниз по три!»

Мы, сачки, пытались избежать пытки, подделывая медицинские справки.


И вот новость. В аккурат после зимних каникул стало известно, что наш Анатольич женился! Ну ничего себе, а? Старый ведь холостяк, кто мог подумать?

Женился он на училке младших классов – тихой, незаметной, бесцветной – словом, никакой. Да еще и с двумя детьми. На перемене мы побежали к малышам, чтобы ее рассмотреть. И вправду, никакая – худенькая, невысокая, с плохо прокрашенной кичкой на затылке. Глаза грустные и почему-то испуганные.

Мы переглянулись и подумали про бедную Зину.


В школу наша трудяша вернулась нескоро. Теперь она ходила с палочкой, довольно сильно припадая на «испорченную» – ее слова – ногу.

Она совсем потеряла свой пыл и задор – прическу уже не делала и совершенно седые волосы были прихвачены в хвост аптечной резинкой. Брови и ресницы она больше не красила, да и губы тоже. Старушка – и все тут. Куда делась наша боевая и бойкая Зина? На уроках она грустила, замирала у окна. Что мы там шили, перешивали или готовили, ее уже не волновало. Всем подряд лепила пятерки.

Спеть попросила только однажды. Но я тогда была сильно простужена, а Лариска просто не пришла в школу. Получалось, что петь некому.

– А может, стихи? – подняла руку Алка Гвоздева. – Ну, про любовь?

Зина пожала плечами и махнула рукой:

– Давай… Что поделать. Стихи так стихи.

Алка встала из-за парты, одернула черный фартук, чуть кашлянула и начала, с пафосом и с выражением. Со скорбью и горечью.

Вчера еще – в ногах лежал!

Равнял с Китайскою державою!

Враз обе рученьки разжал, —

Жизнь выпала – копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду

Стою – немилая, несмелая.

Я и в аду тебе скажу:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

Последнюю строчку Алка выкрикнула истерично и страстно. И все мы, сидевшие в странном оцепенении, вздрогнули. Кто-то даже икнул.

Только наша Зина сидела, по-прежнему замерев, застыв, словно заледенев. Мы с испугом смотрели на нее. Казалось, она была спокойна. Через пару минут она, словно очнувшись, ровным, спокойным и четким голосом сказала:

– Хорошие стихи, Гвоздева! Справедливые. Правдивые очень! Сама написала?

В классе повисла гнетущая тишина. Мы переглянулись и опустили глаза. Раздался тихий и мерзкий смешок – конечно, Козленко, наша отличница. Козленко по прозвищу Коза не думала о любви – куда там! Она думала об аттестате! Что с нее взять? А мы только и мечтали о любви… На аттестат мы плевали!


Довольно скоро Зина ушла из школы – видимо, совсем не было сил. Ни физических, ни душевных. Мы после выпускного разлетелись – у всех своя жизнь. Кому-то повезло, кому-то не очень – обычная история.

Пару раз, пробегая мимо Зининого дома, я видела ее на лавочке. Стала она совсем старенькой, сморщенной старушонкой. Ничего от стати и былого величия и не осталось.

Сидела она на лавочке и смотрела куда-то вдаль – словно видела там что-то свое, непонятное нам, проходящим и пробегавшим мимо нее, мимо ее воспоминаний, мимо ее уже уходящей и гаснущей жизни…

Спустя несколько лет я встретила Анатольича с сеткой-авоськой, набитой картошкой, капустой и прочей снедью. Встретила его у дома Зины-трудяши.

Он, как ни странно, меня узнал – вот чудеса! А мог бы забыть как страшный сон такую «спортсменку».

– Как живешь? – коротко спросил он.

– Нормально, – ответила я. Не вдаваться же в подробности, правда?

– А я вот к Зинаиде Васильне! – пояснил он. – Совсем плохая стала, из дому почти не выходит!

Махнул рукой и бодро порысячил дальше. Он был по-прежнему крепок, жилист и бодр. Физкультурник!

«Надо же, – подумала я. – Опекает Зину! Какой молодец!» А мы так к ней и не сходили. Хотя пару раз давали себе честное слово.

Да, не сходили… Не собрались. Сами понимаете, у всех своя жизнь. И кто нам была эта Зина? Смешная, нелепая, немолодая женщина с горячим и, видимо, еще молодым сердцем…

Почему я вспомнила эту историю? Да бог его знает. Хотя нет, не так.

Все происходит неспроста, как ни странно. Все чему-нибудь учит. Все люди, судьбы которых пусть на минуту, пусть на короткие мгновения, пересеклись с нашими, встретились с нами не случайно! Уверена просто.

И эта история не исключение. Она нам показала, что любви все возрасты покорны и именно любовь держит нас на этой земле. А когда ее нет, человек сгорает, уходит.

И еще – наш немолодой и, казалось бы, суровый и простоватый физрук Анатольич преподал нам урок милосердия, неравнодушия и ответственности.

Бедная Зина учила нас – вернее, пыталась научить – азам, примитивным и обязательным навыкам: вдеть резинку в трусы, вшить молнию в юбку, приготовить простецкий суп и салат.

Спасибо ей за это. Но, не ведая того, она научила нас и кое-чему другому. Надеюсь, понятно чему.

Жизнь научила нас, что одиночество – сволочь. Правильно поется в известной песне. Совершенно с этим согласна. Редкая сволочь, да.

И чтобы никому – никому, слышите? – с ним не столкнуться.

Елена Рехорст (Копенгаген, Дания)

Когда боги смеются

Прилежной студенткой я не была никогда. Скучной лекции в душной аудитории предпочитала поход на пляж, а в зимнее время вместо того, чтобы готовиться к сессии, могла на несколько дней укатить в Москву, чтобы походить по театрам. Поэтому на экзамены приходилось ходить по несколько раз, а вызовы на ковер к проректору за очередные прогулы, где мне грозили отчислением, стали обычной частью моей студенческой жизни. Но с курса на курс я все же переходила, благодаря отчасти моей подруге Тане. Она все экзамены сдавала с первого раза, а пропустить какую-то лекцию было для нее из области нереального и потому неприемлемого. К той части студентов, что все схватывают на лету, она не относилась, все брала зубрежкой и училась на четверки. Таня всегда давала мне списывать все письменные работы, хотя иногда и намекала, что мне стоило бы самой немного потрудиться, на что я всегда клятвенно заверяла ее, что это в последний раз. На четвертом курсе у нас начался новый предмет – научный коммунизм. Его преподавала пожилая дама по имени Евдокия Ивановна. Легенды о зверствах Дуси, как ее между собой называли студенты, переходили с курса на курс. С первого раза сдать у нее экзамен не могли даже лучшие студенты, а пятерок она не ставила вообще. Дуся была настоящий «синий чулок», и никто никогда не видел, чтобы она улыбалась.

Свой предмет она считала самым важным и требовала по нему совершенных знаний.

– Что она о себе воображает? – возмущалась наша староста Маринка.

– По фигу нам ее коммунизм! – роптали девчонки.

– Вытянуть бы на четверку, – мечтательно вздохнула Таня.

– Ха, на четверку, – зачем-то встряла я. – Да я не глядя пятерку получу!

Мое замечание вызвало дружный взрыв смеха.

– Обязательно получишь пятерку вверх ногами! – громче всех смеялась Маринка.

– Не собираюсь с вами спорить, – гордо заявила я и с достоинством удалилась.

Мне предстояло серьезно подумать о том, как претворить в жизнь свое опрометчивое заявление. Научный коммунизм я считала утопией. Как же с таким видением предмета, при моем отношении к учебе в целом, да еще с фанатично-зверски настроенной Дусей добиться недостижимой пятерки? Лучше сразу забыть об этом. Но я решила рискнуть и составила план. На следующей Дусиной лекции я почти физически ощущала, как все дальше и дальше уплывают от меня вожделенные пять баллов. Но сразу после лекции приступила к осуществлению намеченного плана. Подождав, пока все студенты выйдут из аудитории, я подошла к Дусе и выпалила:

– Евдокия Ивановна, мне очень понравилась ваша лекция, научный коммунизм – мой любимый предмет. Я читаю много дополнительной литературы, вот, например… – Я начала якобы цитировать: «Корабль капитализма попал в жестокий шторм. Ветер истории несет его на скалы, где он неотвратимо найдет свою гибель. Факты жизни подтверждают: капитализм – общество без будущего…»

Вдохновленная тем, что Дуся меня не прерывает, я разошлась и понесла городить еще большую чушь. Свою оду «любимому» предмету я закончила словами:

– Евдокия Ивановна, вы не позанимаетесь со мной, хочу в совершенстве овладеть предметом. Я, конечно же, заплачу, – поспешно добавила я.

Дуся сняла очки и принялась рассматривать меня с неким подобием интереса. Так смотрят в музее на находящийся за стеклом непонятный экспонат, пытаясь определить его назначение.

– Я не занимаюсь репетиторством, – наконец сухо произнесла она. – А если бы и занималась, все равно вам это было бы не по карману.

– У меня есть деньги, – заверила я. – Хоть несколько раз, – я умоляюще глядела на преподавательницу.

Дуся вдруг резко встала и окинула меня строгим взглядом.

– Хорошо, попробуем. Завтра здесь в три часа. Десять рублей в час вас устроит?

Первый шаг к пятерке был сделан. В течение следующих недель я регулярно занималась с Дусей. Дома же расклеила по всем стенам листы бумаги с расписанными разноцветными фломастерами важнейшими высказываниями и стала готовиться к следующему пункту моего плана. Как-то после нашего занятия я внезапно спросила:

– Евдокия Ивановна, а какая у вас любимая еда?

– Грибы, – растерялась Дуся от моего вопроса.

– Вот здорово, они у нас как раз завтра на ужин, – нагло соврала я, судорожно соображая, сумею ли к завтрашнему вечеру достать грибы. – Вы ведь придете? – Я была не уверена в ее реакции. – У меня и позанимаемся, – пообещала я.

– Ну что с тобой делать, – вздохнула Дуся. – Говори адрес.


Расклеенные по всей квартире листы с цитатами классиков марксизма, вкусный грибной ужин с бутылкой «Котнари» и непринужденная атмосфера, царящая весь вечер, приблизили пятерку почти на расстояние вытянутой руки. А еще я сделала важное открытие: Дуся, оказывается, умела улыбаться!

Неумолимо приближался день экзамена. Народ нервничал, а мной вдруг овладела апатия. С чего я взяла, что получу пятерку? Но будь что будет. Я не успела закончить ответ по билету, Дуся уже взяла мою зачетку, что-то написала там, и подав ее мне, вдруг улыбнулась. В зачетке красовалась надпись «отлично».

Результаты других студентов были неутешительны. После этого про меня в институте начали ходить разные слухи. Оказывается, я была внебрачной дочкой нашего местного партийного босса. Другие уверяли, что Дуся – моя родная тетка… Истинную же причину не разгадал никто.

Боги иногда любят посмеяться. Таня не закончила институт. После четвертого курса она влюбилась в геолога, забрала документы и уехала за ним на Север.

Я же, наверное, изрядно повеселив богов своей пятеркой, окончила институт и даже поработала несколько лет по специальности, пока не пустилась в новую авантюру.

Валерия Печкурова (Краснодар)

Жена Спартака

Дело было без малого тринадцать лет назад. Я – юная, веселая, всегда немножечко влюбленная, на тот момент еще легкая на подъем девушка – училась на бухгалтера в одном из краснодарских вузов.

Моя группа состояла из одних девчонок, причем невероятно веселых. Каждый день – шутки, приколы, розыгрыши, все в лучших традициях пионерских лагерей и студенческой жизни.

Ну, вот ради примера.

Преподаватель решила выйти из аудитории, и мы быстренько накрутили у себя на головах «тот самый праздник», повставляли в волосы карандаши, линейки, ручки. У кого-то оно все торчало кверху, у кого-то висело. В общем, педагог заходит в аудиторию, мы культурно сидим и смотрим в книгу, она на нас смотрит… молчит. Но наконец продолжает вести пару – с праздником в волосах.

Но это так… для атмосферы. А речь пойдет вот о чем.

Как-то после каникул мы пришли на учебу, еще более веселые, еще более влюбленные…

Первой парой стояло ОБЖ (новый предмет). Вошел в аудиторию веселенький такой дядечка. Он напевал песенки, бурчал себе под нос прибаутки.

Мы переглянулись… Что уж говорить, объект для «поржать» был хороший.

Итак, дядечка произносит:

– О-о-о! Бухгалтера-бухгалтера, как всегда, одни прекрасные дамы.

Ну и мы, конечно, между собой:

– Среди роз… (и все в этом роде).

Дядечка продолжает:

– Что ж, будем знакомиться. Вот, пожалуйста, девушка с первой парты, вставайте и говорите ваши имя и фамилию.

Встает Катюха Белова и представляется:

– Надежда Ткаченко.

Он говорит:

– Наденька Ткаченко с белыми косами. А Ткаченко – это украинская фамилия, так ведь? Ваши предки, скорее всего, кубанские казаки.

Капитан очевидность! Конечно, кубанские казаки, мы ведь в Краснодаре. Ну да ладно…

Следующей встает Надюха Ткаченко, она сидела рядом с Катей Беловой, и произносит:

– Катерина Белова.

Преподаватель комментирует:

– Катерина-Катерина, нарисована картина, а Белова – это значит – белый. Белый снег. Чудесно!

Собственно, принцип того, что начало происходить, поняли все. Встаешь – произносишь имя и фамилию своей соседки по парте – садишься. Прикол был свеж, на лицах девчонок сияли улыбки. Дело дошло до меня, я встала, сказала:

– Нина Коваль.

Дядечка пояснил:

– Коваль – значит наковальня. Это кто-то у вас в роду ковал, а ручной труд облагораживает…

Я ответила, что, скорее всего, так и было. Еще он у меня спросил, не знаю ли я одну очень видную женщину по фамилии Коваль, с которой он имел удовольствие работать. Может быть, она моя родственница?

Я сказала, что в принципе, возможно, и родственница, но очень дальняя.

После этого поднялась моя соседка по парте – Нина Коваль – и произнесла:

– Валерия Печкурова.

Да-да-да! Это я!

Преподаватель сказал, что Валерией звали жену легендарного Спартака, а вообще имя редкое. Про свою фамилию я очень ждала комментариев, но, к сожалению, не дождалась.

К концу пары у всех девочек уже были оригинальные обозначения: «жена Спартака», «баскетболистка Тарасенко» (просто девочка была очень высокой, но фамилию, как вы понимаете, носила другую) и так далее.

Невозможно было не заметить, что препод многих запомнил – он раза по три назвал девочек «новыми» именами. Но это никого не волновало.

После пары мы посмеялись удачной шутке, а по поводу ОБЖ решили, что это и не предмет вообще, а так… смеха ради, поэтому правду договорились не раскрывать, а оставить все как есть. Весело же!

Предмет оказался действительно детсадовским, учить его особо не приходилось. Надо было просто приходить на пары, и оценки появлялись довольно легко. Моя соседка по парте – Нина Коваль – уже получила пятерочку (с моим непосредственным участием, конечно).

И все бы хорошо, но Нина и так отставала, а в этот семестр ее угораздило забеременеть. Она стала пропускать, и по предмету ОБЖ напротив моей фамилии появлялись «н», «н», «н».


Итак, шутка неудачно отразилась только на мне. Меня разрывало на части. Я хотела пойти и сказать преподу правду, но уже прошло полсеместра, и девочки говорили, что выйдет скандал. И я этого не сделала.

В общем, я узнала адрес Нины (сотовых телефонов мы тогда еще не имели).

Я подошла к ее дому, она жила в двух улицах от меня. Как сейчас помню, это был частный сектор. Я слышала голос Нины, точнее, отборную ругань: она препиралась, по-видимому, со своим бойфрендом, он отвечал ей на том же языке – русском народном.

Я простояла возле ее дома примерно полчаса и так и не решилась позвонить. Помню, что жутко лаяли собаки. Признаюсь, я боюсь собак, поэтому мне казалось, что все они лают исключительно на меня. Хотя, может быть, они просто подлаивали Нинке и ее «ласковому» приятелю.

Я не позвонила и ушла.

На следующий день после пар я домой заходить не стала. Моя мама уже была в курсе ситуации, напряжение образовалось нешуточное, поэтому я сразу пошла к Нинке.

На этот раз я удачно прошла собак, а калитку мне открыла Нинина бабушка. Она сказала, что внучка на учебе, и дала мне номер ее телефона (домашнего телефона, того самого, который нужно крутить, чтобы позвонить).

Дозвонилась я через четыре дня. За это время у Нинки появилась свеженькая пятерочка по ОБЖ, а у меня – еще один пропуск. А еще за этот период я раз десять остановила маму, чтобы она не пошла в деканат и не разнесла там все на свете – ну просто потому, что ее ребенок попал в такую ситуацию из-за скверного коллектива, и бедная девочка стала жертвой дурацких шуток одногруппниц. Зная свою маму, я ее всячески останавливала, потому что, если бы она туда пошла, шуму было бы предостаточно. А главное – тайна бы открылась, и я поставила бы в неловкое положение свою группу. На тот момент я очень боялась сделать что-то не так или не то. Пойти против всех во благо для себя, выразить свое мнение… Этому я уже научилась после.

На четвертый день я дозвонилась Нинке. Она мне говорила что-то невнятное, жаловалась на кого-то, рассказывала про свои трудности – женские и жизненные.

Но мне это было неинтересно, и я, выслушав ее, попросила прийти завтра на пары, так как будет ОБЖ, и попытаться как-то выйти из сложившейся ситуации.

Нинка пришла. Я за ней следила, чтобы она не скрылась с пар, так как ОБЖ стояло в конце. Каждую перемену я составляла ей компанию и вместе с ней заходила в аудиторию, стараясь пропустить ее вперед, а самой пройти второй, после нее. На тот момент мы уже вместе не сидели, и я помню, что в тот день все время оборачивалась и смотрела, на месте ли Нинка.

И вот звездный час настал! Урок ОБЖ!

Я села с Ниной. Я настолько волновалась, что помню, как у меня потели ладошки и ручка скользила в руке. Мне казалось, что Нинка тоже напряжена, она все время вздыхала как-то очень шумно …

Одним словом, под конец пары препод Нинку заметил. Он спросил, почему «жена Спартака» так редко ходит на его пары? Наверное, у нее важные государственные дела, раз она жена Спартака.

«Жена Спартака» пробурчала что-то невнятное.

Повисло молчание… Тут препод подумал и произнес:

– Так-так-так… А скажите мне, Валерия, есть ли у вас дома компьютер?

Нинка ответила:

– Есть!

Я подумала: «Сейчас будет какой-то трындец».

И подумала верно.

Он продолжал:

– Вот смотрите, у меня здесь чертежи, схемы, теория по ОБЖ. И мне все это надо красивенько, с душой, напечатать на компьютере, оформить, положить в папочку, вот поглядите, как в этой книжечке.

Он подошел к нам, показал книжечку Нине, я ее внимательнейшим образом рассмотрела, настолько же внимательно выслушала, что ему нужно, потому что хоть была еще и очень молода, но уже достаточно сметлива для того, чтобы понять, кто будет это все делать.

Честно говоря, получив задание, я выдохнула. Я понимала, какая работа предстоит, ведь мне совсем недавно купили компьютер, я на нем умела только раскладывать «Пасьянс-косынку» и даже не подозревала, что агрегат выключается через кнопку «Пуск», я его просто выдергивала из розетки, как телевизор. Но все же мне стало легче.

Я начала изучать Word. Дело шло медленно: я печатала одним пальцем и долго искала буквы. Но знала, что меня не отчислят. Мама мне всячески стремилась помочь: в то время, когда я отдыхала, она тоже печатала (и тоже одним пальцем). Набор текста на компьютере занимал очень много времени, а я должна была учить и другие предметы. На тот момент у меня был парень, виделись мы с ним теперь нечасто и недолго.

Нинка снова стала ходить на пары и на ОБЖ. Но задание оставалось в силе, и обэжэшник то и дело спрашивал, как там поживает его книжечка, насколько там все душевно в ней и так далее. Нинка отвечала, что книжечка пишется, душевность – повышенная, можно не волноваться.

Примерно за месяц, а быть может, полтора, мы с мамой закончили работу.

Нинка сдала эту брошюрку – красивую, душевную, с графиками, таблицами и в папочке.

Напротив моей фамилии в конце семестра стояла пятерка.

Надо сказать, что эта история была для меня во многом переломной. После нее я стала тщательно подбирать слова. Теперь если я шутила, то мне нужно было убедиться, что человек понимает – это шутка! Коллективной работы я стала опасаться, и если препод задавал писать реферат в паре, я делала так, чтобы остаться без напарницы.

Говорить «нет» – этому научилась тоже!

– Нет, эта история не для меня.

– Нет, я побуду в сторонке.

Отошла – наблюдаю.

А что касается того, как надо было поступить тогда, десять лет назад, – да очень просто: сказать правду!

– Меня зовут Печкурова Валерия!

Инна Франк (Москва)

Зарбазан – наш талисман

Когда-то я училась на худграфе педагогического института города Махачкалы. Это было в девяностые, смутные и веселые годы.

С годами смута и негатив стерлись из памяти, а вот веселье и юношеские приключения до сих пор бередят душу. Проведенные на худграфе пять лет я считаю лучшими годами своей жизни.

Наш факультет располагался в отдельно стоящем здании и никак не соотносился с другими факультетами пединститута. У нас была, как говорится, своя епархия. Рукастые и творчески одаренные студенты худграфа за многие годы его существования превратили обычное бетонное здание в произведение искусства. Внешне скромное, внутри помещение было сплошь украшено барельефами, живописными полотнами, художественной резьбой по дереву и ручной росписью по ткани и керамике. Всяк сюда входящий в первый раз открывал рот от изумления – очевидно, это был другой мир, мир небожителей, тех, кто умеет в руках держать кисть, карандаш, стамеску и вышивальную иглу…

Еще особый колорит худграфу придавал местный пес, обитавший на вахте, звали его Зарбазан. Был он коротконогой дворнягой грязно-коричневого цвета. Обладал довольно скандальным характером, и мы частенько слышали в своих аудиториях его возмущенную собачью ругань. При таком явном нарушении порядка и правил эксплуатации учебных заведений Зарбазан почему-то пользовался защитой всего начальства факультета. Декан и остальные серьезные дяди умильно улыбались, когда слышали лай нашего охранника, и качали головой: «Опять кто-то чужой зашел». Да, Зарбазан знал весь коллектив худграфа, а это пять курсов, стафф и преподаватели. Около двухсот человек. Никогда не вязался к абитуриентам в экзаменационную пору, зато начиная с 1 сентября ревностно контролировал каждого входящего. Каким-то образом запоминал новоприбывших первокурсников и не имел к ним в дальнейшим никаких претензий.

Студенты его любили молодой жестокой любовью. И частенько Зарбазан был окрашен в какие-нибудь невообразимые цвета. За пять лет учебы я периодически наблюдала у него смену имиджа. Он легко к этому относился. Зеленая спина или красные щеки его не пугали. Со временем окрас стирался, и он становился, как и прежде, грязно-коричневым неопрятным псом. А так – иногда ходил, как увлекшийся творчеством художник.

Наш пес не ограничивался контролем над факультетом. В его ареал также входил довольно приличный отрезок нашей улицы – Двадцати Шести Бакинских Комиссаров. Он беспрепятственно выходил на улицу и совершал обход территории, конечно, с целью в очередной раз ее пометить. Были случаи, когда мы, студенты, встречали его на улице в километре, а то и больше от худграфа. Радостно восклицали, как будто увидели своего давнего знакомого: «Зарбазан, привет!» Он нас узнавал, молчаливо улыбался, махал хвостом и продолжал прерванный путь. А мы еще долго оглядывались – он так деловито куда-то спешил.

Несколько аудиторий худграфа окнами выходили на улицу Двадцати Шести Бакинских Комиссаров. В те времена это была одна из основных городских магистралей, этаким Бродвеем, где все «выгуливали» новые машины и новые наряды. Окна в аудиториях были огромные, почти в пол, и Зарбазан любил сидеть вот у такого окошка и поглядывать на улицу. Естественно, что его не оставляли равнодушным ни кошки, ни собаки, блуждающие по нашей улице. Завидев на своей территории посторонний животный объект, он надрывался диким лаем и носился по аудитории в приступах справедливого гнева. А ведь в этот момент у нас были лекции. Настоящие, со студентами и преподавателями. Те преподаватели, что давно у нас работали, относились к нему снисходительно, открывали входную дверь и выгоняли собаку прочь. Молодые впечатлительные преподаватели впадали в шок от возмущения и шли жаловаться к декану. А тот расплывался милейшей улыбкой из-под усов и с теплотой в голосе говорил: «Ну что вы. Это наш почетный студент Магомедов Зарбазан Магомедович. Наш, так сказать, талисман. Уж не обидьте собачку». Позиции Зарбазана были крепки. Молодым сотрудникам приходилось мириться с хозяйским нравом местного аборигена.

Один преподаватель проявлял себя по отношению к Зарбазану как истинный интеллигент. Это был Марковский, читавший нам историю искусств. Человек средних лет, с мягкими руками, мягкими манерами и очень мягким голосом. Частенько его предмет был у нас первым по расписанию. Мы, нахальные студенты, пользуясь его добротой, стали поголовно опаздывать на первую пару. Не спеша просыпались, спокойно завтракали и приплетались на занятия с двадцати-тридцатиминутным опозданием… Марковский кивком головы принимал наши ленивые извинения и ничего нам не говорил.

Не в пример нам Зарбазан любил утренние пары Марковского, потому что они проходили в его любимой пятой аудитории, с огромными окнами и хорошим обзором улицы. Он занимал свою привычную позицию и наблюдал за внешним миром. Марковский рассказывал нам про барокко и рококо, когда в аудитории раздался душераздирающий лай Зарбазана. Преподаватель приподнял очки и взглянул на собаку. Зарбазан метался вдоль подоконника, взрывая наш мозг истошными воплями. Ситуация была комичной, и мы замерли в предвкушении развязки. Марковский аккуратно снял очки, положил на стол, подошел к собаке и осторожно взял ее на руки, примерно, под передними лапами. Зарбазан опешил от такой вольности, но промолчал, видимо, ошарашенный. Марковский осторожно и бережно на вытянутых руках вынес пса в коридор и захлопнул перед его носом дверь. Тщательно встряхнул руки, надел очки и продолжил лекцию.

Мы похихикали. Через пять-десять минут в дверь просочился очередной опоздавший студент, а с ним и Зарбазан. Опять через какое-то время он громко залаял. Марковский опять снял очки, засучил рукава и вынес собаку на руках, деликатно и бережно. Покачав головой, закрыл плотно за ним дверь. История повторилась еще через десять минут, потом еще и еще. И всякий раз Марковский невозмутимо, без проявления какого-либо гнева или злости, аккуратно депортировал нарушителя в коридор. А Зарбазан с удовольствием оказывался у него в руках и не возмущался выдворению. Может, ему нравилась нежность Марковского? Ведь он привык к грубому контакту с ногами и к крикам типа «Пошел вон». А тут вежливость и учтивость…

Не знаю, сколько прожил на вахте худграфа этот пес. О его существовании знал даже ректор и почему-то тоже не имел возражений на его счет. Иногда к нам на факультет приводили иностранные делегации во главе с ректором. Действительно, как еще произвести впечатление на иностранцев, как не худграфом с его расписными стенами и скульптурами во дворе? И пока гордый ректор и услужливый декан размахивали руками, показывая те или иные украшательства, а иностранцы ошалело ротозейничали по сторонам, к ним в толпу врывался Зарбазан с неистовым лаем – ведь иностранцы не входили в его ближний круг. Сначала гости в ужасе шарахались, потом их и Зарбазана успокаивали и опять презентовали пса как талисман факультета. Такая «мимимишная» история тут же начинала нравиться иностранцам и впоследствии приносила какие-то бонусы факультету. Гости были, конечно, просвещенные, из Европы или США. Короче, да здравствует Green Peace! Зарбазан был не только талисманом пединститута, но и символом доброго отношения к животным в постсоветском Дагестане. Бурные и продолжительные аплодисменты. Он стал бы звездой Инстаграма, если бы время перекрутили вперед.

До сих пор вспоминаю то ли собаку, то ли свою жизнь на худграфе. Эх, молодость!

Александр Филичкин (Самара)

Аспирантура

В школьные годы Андрей отлично учился в лицее с углубленным изучением ряда предметов. Постоянно ездил на районные, городские и областные олимпиады, где регулярно получал почетные грамоты на состязаниях юных физиков и математиков. Прекрасно играл в футбол и выступал за детскую, а затем и юношескую сборную своего района. Окончив десятилетку с золотой медалью, он поступил в строительный институт и в девяносто первом году с блеском завершил курс. Получил «красный» диплом и, недолго думая, решил продолжить образование.

Аспирантура «строяка» с радостью встретила молодое дарование и приняла его в свои объятия. А первого сентября замаячила новая жизнь, в которой, как думал Андрей, он будет заниматься «чистой» наукой. Он надеялся, что станет разрабатывать методики расчета несущих конструкций. Однако суровая действительность сильно отличалась от розовых грез и оказалась куда прозаичней.

Сначала выяснилось, что занятия будут вести те же люди, что читали ему лекции предыдущие пять лет. На взгляд новоявленного аспиранта, в этом не было ничего плохого. Он хотел подняться на более высокую ступень. Преподаватели обладали учеными степенями и теперь могли передать ему те знания, которые не были нужны обычным студентам. К огромному сожалению парня, все обстояло иначе. Оказалось, что доценты и преподаватели не имели за душой ничего, чего бы уже не рассказали на лекциях. Если у Андрея возникали вопросы по теме диссертации, то чаще всего его отправляли к давно знакомым учебникам. В лучшем случае советовали прочитать монографии каких-нибудь московских светил. Большая часть времени научных руководителей уходила не на подготовку достойной смены, а на решение шкурных вопросов. На ремонты в своих квартирах, на строительство дач, на «сшибание халтуры». Мало того, относились они к аспирантам так же, как к бесправным студентам. Скидывали на них кафедральную текучку по оформлению отчетов и прочих бумаг. Заставляли бесплатно выполнять работу, за которую брали деньги на стороне. Использовали в качестве землекопов на садовых участках и переносчиков тяжестей, необходимых им лично. В конце концов Андрей не выдержал подобного обращения и отказался выполнять нелепые поручения, никак не связанные с учебой. В ответ он услышал гневную тираду, из которой узнал много нового о себе. А в заключение получил заверение в том, что больше не получит ни одного дельного совета и ни одной консультации по работе. Мол, пусть пеняет теперь на себя и делает все сам.

Андрей и раньше не получал никакой помощи от преподавателя, поэтому не сильно расстроился и продолжил самообразование. Дописал диссертацию на заданную тему и отослал на конкурс, где она неожиданно заняла призовое место. Почетная грамота пришла на кафедру института. Там сильно удивились и вместо того, чтобы зарубить труд аспиранта, как советовал научный руководитель, были вынуждены дать ему ход.

Неуживчивый молодой человек сам нашел себе пятерых оппонентов – специалистов такого уровня, который требовался для оценки его работы, в городе не нашлось. Пришлось обращаться к профессорам, жившим в Питере и Москве. Ученые мужи ознакомились с диссертацией. С большим удовольствием согласились поучаствовать в процессе, но поставили одно условие. Все, как один, требовали оплатить им проезд самолетом, питание в ресторане и проживание в приличной гостинице. Плюс ко всему – организовать банкет по случаю защиты. Парень подсчитал предстоящие расходы и ужаснулся. Получалось, что на это нужна сумма, превышающая годовой заработок высокооплачиваемого инженера-строителя. Таких средств у него не было. Самое удивительное состояло в том, что в Интернете обнаружилось множество объявлений, где за те же деньги предлагали написать диссертацию, защитить ее во всех инстанциях и получить диплом кандидата технических наук на нужное имя. Таинственные доброхоты обещали сделать «болванку» за пару месяцев и за полгода все оформить задним числом. Причем не требовали от желающего «остепениться» ничего, кроме «бабок» и его личных данных.

– Зачем я убил столько лет на работу, которую мог купить? К тому же три года назад мне пришлось бы отдать за нее гораздо меньше! – с горечью думал Андрей.

Он бросил диссертацию в дальний ящик. Покинул аспирантуру и отправился в крупный проектный институт. Устроился на работу разработчиком строительных конструкций и трудится в этой области по сей день. В свободное время он заходит на сайт, посвещенный компьютерным расчетам, и отвечает на вопросы инженеров, которые не могут решить сложные задачи.

Олег Жданов (Москва)

Кентавр

В студенческие годы я работал в библиотеке МГУ. Платили неплохо и вовремя. По стране шла перестройка, а у нас раз в две недели бывали «заказы». Помните такую штуку? На отдел выдавали продуктовый набор и его распределяли между сотрудниками: кусок сыра, сгущенка, банка красной икры, бутылка советского шампанского, банка ветчины. Но это лишь воспоминание. Интрига не в этом. Работало там странное существо, приблизительно мужского пола, по кличке Кентавр. Несуразное, нескладное и фантастически эрудированное. Иногда казалось, что он прочел все книги фондов МГУ, причем прочел на всех языках, окончил все факультеты и отделения крупнейших университетов мира. Растрепанные седые волосы, узкие плечи, сутулость, при этом массивные ноги, ступни, наверное, сорок седьмого размера. За такое строение организма кто-то и прозвал его Кентавром. А еще у него были потрясающее чувство юмора, чувство собственного достоинства и способность к созданию афоризмов. Я записывал их за ним, особенно когда он выдавал шедевры по нескольку раз в день, и в эхе хохота становилось ясно, что всего не запомнить. Буквально вчера я нашел эти записи. Насладился от души и позвонил теперешнему доктору наук, а тогда – моему напарнику по работе в хранилище. Оказалось, что кроме меня и после меня записи афоризмов и ситуаций с Кентавром тоже велись. Теперь есть целый архив. Жив ли сам Кентавр – неизвестно. Сколько ему было тогда лет – совершенно непонятно. Говорят, однажды он просто и неожиданно уволился и исчез. Вот некоторые эпизоды из этого вновь обретенного архива.

Эпизод 1

– У вас есть что-то по физике твердого тела?

– Насколько твердого?

– Шутите?

– Нет, уточняю…

– Просто у нас так предмет называется ФТТ (физика твердого тела) …

– Да, я понимаю, просто поставьте себя на мое место. Подходит человек и без «здрасте» спрашивает, есть ли у меня физика твердого тела? Ну, есть связь между атомами золота в коронке на нижней челюсти. Подойдет?

Эпизод 2

– Здравствуйте, у меня сессия.

– Очень приятно, а у меня гастрит, простатит и повышенное внутричерепное давление.

– Мне нужна книга на ночь…

– Почасовая оплата, направо по коридору…

– Не понял, у меня же абонемент.

– Ну, хорошо, здесь выбирать будете или сразу домой привезти?

– А так разве можно?

– О-о-о, с нашими чего только не делали… А уж домой привезти – плевое дело!

Эпизод 3

– Мне нужна книга об электродвигателях.

– И мне…

– В смысле?

– Хочу пылесос переделать, а то он у меня бензиновый…

– Так, а что с книгой?

– Все на руках. Могу предложить труды Теслы.

– Кого?

– А, ну тогда есть «Юный электрик». Принести?

Эпизод 4

– Есть что-нибудь автобиографическое?

– Я еще не писал. Надо?

– Я же про ученых.

– Я очень ученый…

– Даже не знаю, что вам ответить.

– Завтра приходите, покажу первые наброски…

– Наброски чего, простите?

– Чего-чего. Чего-нибудь автобиографического…

Эпизод 5

– Мне нужна книга, которая перевернет мою судьбу.

– Библию уже читали?

– Я вообще-то про бизнес.

– А-а-а-а. Вот кто, оказывается, судьбы переворачивает. Тогда могу предложить «Работы по теории относительности» Альберта Эйнштейна.

– Вам скучно? Издеваетесь?

– Не издеваюсь, но уже скучно. У Эйнштейна есть еще книга по теории управления яхтой, мне кажется, успешному бизнесмену это необходимо знать.

– Я пока начинающий.

– Ну, тогда вот: Адам Смит «Исследования о природе и причинах богатства народов».

– Она же написана в конце XVIII века?

– А думаете, что-то изменилось?

Эпизод 6

– Послушайте, мне срочно нужно что-то про теорию маркетинга.

– Теория рынка… сейчас посмотрю…

– Какого рынка? Вы вообще знаете, что такое маркетинг?

– Я? Нет. Подскажите!

– Это искусство стратегии воздействия на потребительский спрос.

– Где?

– На рынке! Ой…

– Ну вот, видите, я же говорил… Теория рынка. Только и до Рождества на рынке нужна была практика, а не теория! Латынь штука нужная…

– Кто?

– О своем я… Не обращайте внимания.

Эпизод 7

– А есть что-то про пирамиду Маслоу?

– Ну, что-то есть, наверное, но о пирамидах Хеопса и Хефрена более интересно написано…

– А это тоже про потребности?

– Да. Про вечные.

– А Маслоу?

– Фигня. Попытка оправдаться…

Эпизод 8

– Посоветуйте что-то легкое, но вразумительное.

– Про Алигьери слышали?

– Нет. Рекомендуете?

– У него есть одна вразумительная комедия. Я бы даже сказал, божественная.

– Современный автор?

– Более чем…

Эпизод 9

– Энергоносители есть?

– У меня? Есть. Бутерброды взял из дома.

– Смешно. Мне нужно что-то почитать, про нефть, солнечную энергию.

– Так про что конкретно?

– А что сейчас дороже?

– Время…

Эпизод 10

– Мне нужно что-то фундаментальное, чтобы уже больше ничего не читать…

– Откровения Иоанна Богослова…

– Нет, а что еще?

– «1984».

– А поновее?

– Есть Уголовный кодекс. Редакция этого года.

Эпизод 11

– У меня завтра экзамен, мне надо все выучить по-быстрому.

– Чего изволите? Скорочтение? Тренировки мозга? Компромат?

– А компромат тут при чем?

– Компроматом на некоторых профессоров являются их собственные книги и монографии. Кому сдаете?

Эпизод 12

– Послушайте, а есть краткое изложение… ээээ…

– Краткое изложение чего?

– Да, видимо, всего…

– Есть, конечно…

– Правда?

– Да. Вот, например, о Льве Толстом: 1828 – 1910…

Ольга Янт (Арнсберг, Германия)

Под чужими небесами

Солнца свет и моря пятна,

Мир неясный, непонятный,

Я иду одна куда-то,

То стремглав, то виновато,

Шепот голосов невнятный,

Я иду вперед…

Через полуоткрытое окно второго этажа в крошечную аудиторию проникали лучи беззастенчивого испанского солнца и тотчас отправлялись в свое увлекательное путешествие. Один из них беззаботно бродил по белой стене, с любопытством прикасался ко всем бугоркам и неровностям, с детской поспешностью увлекаясь все новыми и новыми островками.

Я сидела за одним из университетских столиков в аудитории, которая никому более не могла понадобиться в столь ранний час, и рассеянно слушала убаюкивающий голос Хулии, преподавателя старейшего испанского университета. Своим глухим теплым голосом, напоминающим колыхание моря, Хулия вещала о манускриптах, о документах, созданных еще до изобретения книгопечатания, о бумаге, на которой они были написаны. И на спокойном мудром лице лектора то и дело проскальзывала едва уловимая улыбка удовольствия. Было очевидно, что Хулия обожала свое дело. «Удивительно, – думалось мне, – есть же на свете люди, способные с таким самозабвением рассказывать о манускриптах в десять часов утра!» Своей преданностью делу Хулия мне определенно нравилась. Нужно заметить, что эти десять часов утра в испанской аудитории ощущались совсем не так, как десять часов в российской, и даже не как восемь, а скорее, как наших шесть или семь утра. Испанская жизнь достигает пика оживления в ночные часы, а в утренние замирает. В десять часов утра Испания спит.

Оторвавшись от мудрого лица Хулии, я взглянула на Марию, сидевшую рядом. В ее облике читалось явное несогласие с позицией преподавателя. Гримаска недовольства не искажала красивые черты лица Марии. Ее точеный профиль казался идеальным: испанский разрез огромных темных глаз, красивый гордый нос, чувственная линия губ, длинные прямые волосы, строго собранные в пучок, – все это было таким испанским: страстным, колоритным. Мария заключала в себе какую-то огненную порывистость, скрытую силу, темперамент, которые всегда восхищали меня в испанцах. Мы были подругами. Перехватив мой взгляд, Мария прочитала в нем то, что ей хотелось прочесть: подтверждение своему несогласию с Хулией. «Хулия, – проговорила Мария, громко и категорично, не поднимая руки, не вставая с места, – Хулия, ты знаешь, я думаю, ты не права. По-моему, ты сильно преувеличиваешь роль монастырей в хранении манускриптов». Меня, русскую девушку, передернуло от такой фамильярности. Как будто бы Хулии было лет двадцать пять, а не в два раза больше; как будто бы она была студенткой, а не уважаемым преподавателем. Мое недавно обретенное испанское «я» недовольно шикнуло на свою русскую половину. Для испанцев такая форма общения была вполне уместной.

Выслушав возражения Марии, Хулия улыбнулась всем лицом. В ее темных глазах, обрамленных паутинками морщинок, не выразилось ни тени неудовольствия. Она принялась объяснять искренне и просто, как объясняют детям. Ее голос источал безграничное спокойствие. Сбившаяся с курса лекция постепенно возвращалась в свое прежнее русло.

Оторвав взгляд от конспекта, который по старинке вела на бумаге, я рассеянно огляделась. Студенческое сообщество, собранное в этой крошечной аудитории, было на удивление разномастным. Как будто какой-то шутник вытаскивал имена, как карты из колоды, наобум, рубашками вверх. И потому оказались зажатыми в чьей-то руке пики и трефы, бубны и червы, двойки и дамы, десятки и короли. Лишенное логики переплетение человеческих миров. Тут была черноволосая испанка Лурдес, без тени неловкости сообщившая на какой-то совместной вечеринке о том, что сделала пять абортов. И где-то рядом сидела белокурая парижанка Инес, голубоглазая и наивная, как дитя, выросшая в семье радикальных католиков, веровавшая в таинство брака и считавшая детей даром божьим. Бородатый черноволосый грек Хуан Мануэль, родившийся в Испании, крупный, напоминавший Хагрида. Он утверждал, что ни за что не женится, потому что не способен прожить вместе с девушкой и месяца. В то время как моя подруга Мария готовилась к свадьбе. Цветина, приехавшая из Болгарии, кивала в знак отказа и качала готовой в знак согласия. Японка Мигуми отвешивала поклоны по любому поводу. Немец Свен купался раз в неделю, в то время как каталонка Ана принимала душ минимум два раза в день. Американец Ден верил в то, что время движется в обратном направлении и что наше будущее мы уже прожили и храним о нем какие-то смутные воспоминания. Хуан Мануэль заверял его, что настоящее определяет будущее. И это была лишь вершина айсберга. Различия начинались с решения бытовых вопросов и заканчивались глубинными мировоззренческими. Казалось бы, эти люди друг друга и слушать не станут, но под палящим солнцем Испании они вступали в самые невероятные диалоги. И все же они как будто застряли в своих мирах и продолжали существовать в них, ощущая все прочие миры цветными миражами.

Кто-то, сидевший позади меня, выразительно чихнул и принялся церемонно и громко сморкаться. В Испании этот шумный ритуал – обычное дело. На сей раз мое русское «я» ничуточки не поморщилось, я уже привыкла. Лишь на стыках двух жизней такие отличия высвечиваются особенно рельефно. Позднее они становятся незаметными.

– Ты пойдешь сегодня на вечеринку, которую организует Хуан Мануэль? – спросила я у Марии, когда лекция подошла к концу.

– Хотелось бы, – отозвалась она, сосредоточенная на сборах. – Но не получится. Поеду к маме в Рекену на выходные. В эти субботу и воскресенье я не работаю.

– Понятно. – Я тяжело вздохнула. – Мне будет тебя не хватать.

Я в самом деле постоянно нуждалась в присутствии кого-то надежного и цельного, такого, как Мария, с четкими взглядами, с твердыми стенами внутреннего мира, стенами, похожими на кирпичные своды домика третьего поросенка из знаменитой сказки про поросят. Как бы я ни старалась, мой внутренний мир окружали лишь соломенные стены, легкие и пропускающие воздух. Их можно было взять и перенести на новое место. Они могли распасться от дыхания волка. Я была Наф-Нафом, и ничего уж с этим не поделать.

– Не расстраивайся, – сказала Мария. Ее голос был спокоен, в нем звучала уверенность. – Я думаю, тебе понравится.

– Кто знает, – усомнилась я.

Мой день набирал обороты, как разгоняющийся поезд. Долгий период утреннего ожидания на перроне закончился, медленное отправление тоже завершилось, события дня так и сыпались одно за другим. Это был слоеный пирог обычного университетского дня. Слой укладывался за слоем с такой скоростью, что я не успевала замечать. За медленной дремотной лекцией Хулии, в стиле буддистской медитации, следовала живая озорная лекция Энрике Мартинеса. Худенький невысокий сорокалетний Энрике отчаянно острил, отвешивал комплименты дамам, сыпал метафорами, именами, образами. Напоследок он проанализировал «Транссибирский экспресс» Блеза Сандрара. Уже покидая аудиторию, он бросил мне на прощание: «Прекрасная Оли! Нам следует обсудить это произведение за чашечкой кофе. Интересно было бы узнать ваш русский взгляд». В предложении не было ни капли кокетства, обычное деловое предложение в испанском стиле, но моему русскому «я» оно пришлось весьма по душе. В нем было что-то душевное и немножечко личное…

После лекций меня ждала библиотека. В двух шагах от университета, она поражала своим мраком: в толстых молчаливых стенах виделось некое подобие склепа. Затем следовал поздний обед на лавочке, залитой солнцем, в скверике с лилиями, обволакивающими своим душным густым ароматом. Из университетского двора узенькие улочки вели меня к ученикам. Урок у худенькой, полупрозрачной, воздушной Лурдес, которой только-только исполнилось девять лет, бесцветной и лишенной всякой способности к иностранным языкам, но при этом очаровательно-застенчивой. Урок у большеглазого смышленого Карлоса. К вечеру – еще одна паутинка дороги: дороги домой. А ночью – на встречу студентов, которых собирал Хосе Мануэль. И уже в глубокой тьме немного пьяная, с растрепанными волосами цвета моего соломенного домика, в белом платье, в котором я походила на большую белую птицу, и в сапогах на шпильках, я отправилась не домой. Я ехала на велосипеде по ночным улицам, освещенным неестественно ярким пламенем фонарей, туда, куда меня звала природа, куда просилась моя душа, к моему истоку, к началу всей земной жизни, к чреву матери – к ночному морю. Оно чернело огромным пятном, затягивало меня, как в черную дыру. Оно дышало покоем. Оно спало. Раскаленные головы фонарей нарушали интимность свидания с ним, но я все равно была счастлива. Мой день был полон, наполнен до краев людьми, событиями, образами, голосами, чужими мирами. И на вершине его, как на десерте – вишенка, была встреча с морем.

Это был мой один из многих, обычный и при этом удивительный день.

Комната – на троих, кухня – в конце коридора…

Истории о студенческом быте и досуге

Александр Мелихов (Санкт-Петербург)

Тени в Биржевом

Тысячу лет я не заглядывал в этот Биржевой переулок – смесь складских задворок со скромным классицизмом. На месте сарая, которому вечно требовались загадочные галтовщицы и каландровщицы, возводится что-то фешенебельное, помесь сундука с аквариумом, но Славка с Женькой предстали передо мною как живые. Мы шагаем из общаги ко всем Двенадцати коллегиям и, перемигнувшись со Славкой на углу Среднего и Тучкова, вопреки очевидности уверяем негодующе фыркающего слюной через сломанный передний зуб Женьку, что в обход по набережной Макарова короче, чем по Биржевому. Ударив по рукам, мы со Славкой немедленно ударяемся в галоп и выскакиваем на мою теперешнюю позицию метров на пятьдесят впереди честно шагающего Женьки, и он долго дивится этому странному феномену. Он всегда и привирал-то прежде всего из-за своей доверчивости. Вот из-за этой-то доверчивости к себе Женька с забытым в наш век достоинством (образец – Жерар Филип в «Красном и черном») отбрасывал как бы черные волосы как бы скрипача (завершить азы ремесла помешал абсолютный слух и стремление иметь дело только с музыкальными шедеврами) и единственный из моих знакомых употреблял слово «благородство». Поскольку себя он судил по чувствам, а других по делам, в благородстве он не имел себе равных. По крайней мере, делился благородством он только со мной: «И какой благородный – последним поделится». Наше с Женькой знакомство, вернее, столкновение, произошло во время первого же, сентябрьского выезда на картошку, где я впервые увидел таинственные папоротники. Я, как всегда, вкалывал от избытка сил, не иссякающих даже от беспрерывного захлебывающегося зубоскальства. Когда мы уже рассаживались по автобусам, какой-то волосатый чувак, косивший под испанца, но, если приглядеться, с мягким носом и безвольным подбородком, очень уж сострадательно, будто безногую, устраивал к нам отставшую девицу, а я в бестактном опьянении орал, что ничего страшного, здесь один воздух миллион стоит. «Вот ты и дыши свежим воздухом!» – оскорбленным сиплым голосом громко ответил липовый испанец. И вдруг через пару дней этот хмырь – весь обтянуто-черный, словно злой волшебник из «Лебединого озера», как ни в чем не бывало попросил у меня рубль до завтра. Я дал ему последнюю пятерку разменять в буфете – сдачу пришлось ждать примерно неделю. Он благодарил меня с забытым ныне благородным жаром: «Ты страшно меня выручил!» Можно ли после этого сказать: «Ты страшно меня подвел»?

Добил я Женьку тем, что почти наизусть знал Ильфа и Петрова – мои научные подвиги упали на почву, уже унавоженную чепухой. И когда мы в общаге заводили умные разговоры, Женька от восхищения начинал мять и оглаживать мою руку, покуда Славка не принимался еще более умильно оглаживать другую мою кисть. В зависимости от настроения Женька мог, сверкнув угольно-желтыми глазами, бешено хлопнуть дверью, но мог и прийти в удвоенное умиление от эстетической завершенности Славкиного ехидства: нет, ну какой Роич – это прямо Россини, послушайте, послушайте, это же такой Роич!.. Громким, несколько гундосым голосом (вечный насморк уроженца Крыма) он с абсолютной точностью выпевает проигрыш «Дона Базилио»: «Ти-ри-рьям, ти-ри-рьям, ти-ри-рьям – это же такой Роич! У вас нет Гяурова?»

Моего последнего Гяурова украсть еще не успели, и Женька тут же совал пластинку в фибровый чемоданчик проигрывателя.

– Послушайте, послушайте – блль! – поцарапал (мое сердце, но я терплю – гость!) – хорошо с вами! Люська вот никогда не слушает: Бах, не Бах – сразу начинает шуршать. Я взрываюсь: тупая корова! Хорошо женщинам, от всего могут защититься слезами, может, я бы тоже так хотел! Люська в столовой всегда берет вилку только на себя, твой муж, Ковригина (муж Ковригиной – это я), никогда так не делает, я уж какими ее только словами… То, что она красавица, еще не дает ей права…

По нашим лицам прокатывается сдавленное негодование: Люська вовсе не красавица. Но нас выводит из себя не Люськин нос турецкой туфлей, а бесцеремонность, с которой Женька навязывает нам свою личную сказку.

В имущественных делах Славка действовал без экивоков. Мы же с Катькой (особенно Катька) были люди широкие. Еще полные голодранцы, мы уже держали открытый дом. Но нас (особенно Катьку) раздражало, когда не слишком в данный момент званый Женька, не позволяя нам проявить нашу широту, с неудовольствием крутил головой: «Что-то совсем не хочется есть!» – и один за другим отправлял в свой рот считаные куски.

Господи, с некоторых пор Женька взял еще и моду поглядывать на Катьку с надколотой, как чашка, гусарски-хулиганской блудливой улыбкой, этаким чертом подсаживаясь к столу то одним, то другим боком: «А ты, Ковригина, оказывается, ничего…» Да не с некоторых, а именно с тех пор, когда ястребиным взором опытного жуира высмотрел на ребре, так сказать, моей ширинки лоснящийся краешек: «О, поздравляю!» – в тот же вечер надменным тоном знатока он отметил у Ковригиной чувственные губы и красивые ноги (о которых мне почему-то хотелось сказать: «полненькие ножки в ботиночках» – дешевые суконные ботики придавали ее ногам что-то детское). А после нашей женитьбы он начал похваливать и Катькин ум: «Видно, чья школа». Катька выходила из себя: «Можешь ты понять, что он меня и выбрал не случайно?!» Но прежде всего из-за ее патетичности (сколько бы ни хохотала из-за всякой ерунды) у Женьки не было ни малейшего шансика: меня не столько злила, сколько изумляла его наивность, когда он мечтательно говаривал: «Чужая баба слаще меда… Жалко, мы с тобой друзья!..»

Ну наглец – для Катьки вообще не существует таких предметов, как «флирт», «роман» (хотя в первое время меня частенько коробило от рассыпаемых ею всуе словечек «влюбился», «влюбилась») – только Любовь До Гроба К Лучшему Человеку На Земле. Нам с нею было так классно дружить, что мне очень трудно дался первый шаг вниз – от дружбы к любви. Хоть парень я, в общем, не робкий: наверно, минут десять, прежде чем клюнуть, приближался к ее обреченно замершему глубокому пробору в пышном золоте, тускло мерцающем среди нищего скверика за темной махиной недостроенного кинотеатра «Прибой». Но попробуй дать волю рукам, если мысли скованы целомудрием дружбы. «Может быть, не надо, нам же и так хорошо? – еще не раз умоляли Катькины чувственные губы, но с запущенного конвейера не соскочишь. – Когда начинают лезть целоваться, – грустно сказала Катька, – меня всегда такая скука охватывает… Я боюсь, что и сейчас она начнется…»

Я еще не научился вышкуриваться – скучно, мол, так и не целуйся, вместо этого я посетовал не без кокетства, что напрасно, может быть, пошел на матмех, а не на флибустьерское отделение мореходки – там бы я развернулся!

– А я рада, что поступила на матмех. Иначе бы я тебя не встретила.

Смутившись, я увел разговор в сторону, но когда минут через десять я попытался вернуть его обратно, Катька воспротивилась:

– Что же я буду каждые три минуты объяснение в любви закатывать…

Любви… Если это любовь, значит, я действую как положено. Что означало обращаться с другом как с дешевкой. И в конце концов мне это удалось. Начал даже усматривать нечто молодецкое в Женькиных историях, где напыщенное мешалось с полупаскудным-полуидиотским: вечерний матмех, красавица Люська со своей турецкой туфлей на лице, в груди горит огонь желанья, клеенчатый диван в незапертой преподавательской, внезапная уборщица, Люське что – дернула юбку книзу, а он пока заправит… Сунул под свитер… Вообще, лучше всего штаны надевать без трусов, тогда и ширинка становится вполне вольготной…

Увы, с этим не поспоришь, когда важен результат, а не антураж. Но Женькино внимание как-то пачкало. Не то чтобы я твердо считал секс уделом исключительно дешевок – порядочные люди тоже как-то должны были уделять этому делу какую-то дань, – но примериваться к отдельным деталям знакомых девочек – «Какие у Буланиной ноздри! И подбородок!» – это уже черт знает что. А уж сказать о пятилетней девчушке: «Смотри, какие негритянские губы – кто-то ведь будет их целовать», – коз-зел…

Женька бывал ужасно милым иногда.

Однажды, вернувшись из Риги, где ему пришлось коротать ночь в позе эмбриона на неласковом буржуазном вокзале, он отправился сшибить конспект в «рабочку» – большую комнату для занятий с утра до вечера и вальпургиевых плясок с вечера до упаду в кольце оттиснутых к стенам столов и стульев (жалко, рок-н-ролл, где я умел вертеть партнершу, как ключ на пальце, как раз оттеснялся менее героическим твистом). У большого полукруглого окна до полу, сквозь которое виднелись цементные фасадные знамена с заветными буквами «Л», «Г», «У», Женька увидел Верку Пташкину и немедленно рассыпался каскадом поз одна изящнее другой. «Женя, у тебя, по-моему, что-то с брюками не в порядке», – сдерживая смех, вполголоса сказала Верка, и Женька, похолодев, схватился за ягодицы – точно, обе руки угодили в расползшиеся пасти, чрез которые, ясное дело, зияли голубые кальсоны: южанин Женька постоянно разрывался между страстью обтягиваться и желанием утепляться. «Да? Скажи пожалуйста», – делая вид, будто ничего особенного не случилось, Женька вышел в вестибюльчик и долго оглядывал себя перед большим мутным зеркалом, тяжело повисшим под гравированным портретом Брежнева, на место которого неизвестные злоумышленники однажды повесили пустое ведро, и всех, кто той ночью шлялся по коридору, по очереди вызывали на беседу в комнату коменданта двое гэбистов, один маленький толстенький, другой худой жилистый, причем худой жилистый велел Юре Разгуляеву вынуть руку из кармана: «Кончай играть в биллиард», на что Юра с достоинством возразил: «Ваш дешевый юмор оставьте для своего круга»; меня при этом почему-то упустили, зато, конечно, уж я не мог упустить случая показать им, что я нисколько не боюсь, и явился добровольно.

Лопнувшим Женькиным штанам в памяти откликнулся другой звук, о котором мой русский дед так и говорил: штаны порвал.

Женька, как бы гарцуя под взглядом дежурной четверокурсницы, перебирает возле вахты письма в своей клеточке (обтянутые ножки и короткое пальто со сбитыми назад могучими плечами – правильная трапеция основанием вверх); внезапно по неизвестной причине он выдает короткую очередь – и вихрем уносится прочь. «При незнакомой еще ничего, – вечером размышляет он. – Хуже всего, когда убалтываешь».

Закрутив роман с хозяйственной Томкой, Женька устроил целую вакханалию зауживаний – Томка денно и нощно стрекотала на прокатной машинке, а Женька без устали обтягивался и красовался. Когда же беременная Томка отбыла к себе в Петрозаводск, прокат продолжал засыпать Женьку строгими открытками, пени росли, но вольнолюбивый Женька никак не желал уделить этой скуке два своих драгоценных часа. Наконец, он зашел ко мне, тщательно обтянутый, решительно перевешиваясь от чугунного изделия города Подольска. «Давай отвезем машинку в прокат?» – «Я-то за каким рожном?.. У меня своих дел…» Продолжая меня уговаривать, он потащился за мной в буфет, на почту, в баню, в кино – я оказался в решительной фазе, – так что вечером стрекоталка была вновь водружена на прежнее место.

Он мог и просто так за тобой увязаться – в тот же буфет с багровыми сардельками и желтой манной кашей, в деканат с могущественной, но снисходительной секретаршей Валей, знавшей всех хвостистов по именам и прилежаниям, в темную факультетскую библиотеку, опоясанную средневековой деревянной галереей, в кинотеатр «Знание» с малонаселенным фильмом о какой-нибудь дальней стране, – и вдруг на пересадке из морозного трамвая в морозный троллейбус вспыхнуть небывалой любовью к апельсинам. Женька должен был не просто полакомиться, а еще и упиться. Вылезаем из в муках выплясанного трамвая, съедаем по паре – Женька не упился. Снова выходим, мне совсем уже жалко денег на такую дурь, но он благородно делится, – однако съесть пять штук еще не означает упиться. От участия в третьем заезде я отказываюсь – человек не в себе: не разламывая плод на цивилизованные дольки, он въедается прямо в истекающее соком нутро. «Теперь ты понял, почему я не пью?» – гордо спрашивает Женька, и я понимаю: если относиться к себе как к заслуживающему уважения постороннему, любая дурь будет властвовать над тобой. Славка тоже мог иногда (в буфете все-таки, под рукой!) купить сразу два соевых батончика и откусывать их парой, как двустволку, – у меня есть даже свой стиль поедания, радостно делился он, – но это была забава, а не достойная серьезного отношения страсть. Хотя я и Славке слегка завидовал: что-то у меня одного нет никаких стилей…

Из романа с апельсинами Женька вынес сладкие пятна на новых брюках, которые почему-то хотелось назвать панталонами. В пору краткой любви с Томкой Женька отыскал приемлемый компромисс между обтяжкой и утеплением – Томкины чулки с атласным поясом и болтающимися резинками (колготки были еще редким земноводным), – остается восхищаться вышколенностью портного, перед которым рассеянный Женька однажды предстал в этой сбруе: в то чистое время нестандартной сексуальной ориентации придерживались лишь истинные аристократы.

У Женьки даже «индпошив» брюк превращался в громогласную, исполненную драматических событий операцию – а я первые заказные штаны – расклешенные, с горизонтальными карманами – тихо-мирно пошил исключительно под Славкиным влиянием. Размеры у нас оказались один в один, но Славкины сильные кривоватые ноги баскетболиста были чуточку короче, отчего и клеши мотались вокруг них с бoльшим историко-революционным шиком. Катька, улучив минуту, шепнула, что на мне брюки сидят лучше, чем на Славке – у меня фигура стройней. Правда, Томка в первый же вечер уж и не помню как залила мои новехонькие брюки зеленкой. Я хохотал наравне со всеми: на свете были вещи поважней потерянной двадцатки (больше чем полстипендии). Через две недели я попросил у Славки брюки-близнецы сходить куда-то на вечеринку. «Ты же свои испортил…» – насупился Славка, вместо того чтобы кинуть мне свои портки с такой же легкостью, с какой я свои зашвырнул в мешанину общего шкафа. Но и я, вместо того чтобы гордо удалиться, продолжал недоумевающе смотреть на него, и он сломался. «Я их тебе, конечно, дам, но..» – он с досадой крякнул, давая мне понять, что я не прав. И я принял их, двойники моих утраченных порток, хотя гонор настоятельно требовал отвергнуть подачку – меня удержало нечто большее, чем гонор. Через месяц я извлек озелененные штаны обратно, чтобы отправиться в них на разгрузку вагонов – и оказалось, что зеленка за это время совершенно выцвела! Как к тому времени воспоминание о трехтысячной Славкиной скупости.

У нас было принято дружить комнатами – тридцать вторая с пятнадцатой, сто двадцать третья с пятьдесят шестой, – я много их перебрал, прежде чем наконец запал на незабвенную Семьдесят четвертую. Первый курс вообще вспоминается мне чем-то вроде пьяного загула – вспыхивают и навеки пропадают какие-то лица, то ты хохочешь на неведомом крыльце, то уже рыдаешь в такси, то в незнакомой комнате с кем-то целуешься и клянешься в вечной любви, то уже в собственной квартире, чем-то смертельно оскорбленный, ищешь бритву, чтобы зарезаться или зарезать… На втором курсе ты уже человек с репутацией и даже с некоторыми признаками вменяемости: случается, ты целую неделю не меняешь мнений, временами бываешь способен говорить, не захлебываясь и не переходя на крик, а в отдельные месяцы проводишь вечера в одной-двух, а не в десяти-двадцати компаниях. Трезвели все, лихорадочные братства уже не вспыхивали с первой же минуты, чтобы назавтра навеки рассыпаться, и запомнились мне из этой вакханалии больше всего те, кто и тогда умел не пьянеть.

На втором курсе народ уже расселялся не по прихоти канцеляристки, а по интересам – друг к другу, к учебе, к бабам, к водке, к музыке, к бардаку, к чистоте, – последняя страсть и породила легендарную Семьдесят четвертую – с пикейными покрывалами, крахмальной скатертью, фаянсовыми чашками и новым белым чайником (в стандартную экипировку входили вечно воруемые друг у друга зеленые в яблоках: чертыхнешься, взлетишь на другой этаж и в тамошней кухне прихватишь другой, такой же кипящий).

Дальше туманятся наплывающие друг на друга размытые эпизоды: Томкина беременность пополам с запущенной учебой; исполненные бесчисленных психологических нюансов их бесконечные разборки с Женькой, пересказываемые мне с такой пылкой обстоятельностью, что через щербину то и дело вылетали благородные брызги; Томкины усилия спастись от надвигающегося отчисления (пытаясь навязать реальности угодную ей модель мироздания, она беспрерывно строила графики, совершенствуясь в том единственном, что и без того получалось). Еще еле слышно звучат отголоски первой нашей вечеринки в Семьдесят четвертой, организованной девочками с беспримерной утонченностью – не накромсанная ветчинная колбаса с изнемогшими скрюченными солеными огурцами, но – меня поразило, что и Катька знала имя этого диковинного салата: «оливье». «Я слежу, как Воронина крошит колбасу, и чувствую, что меня раздражает в ней все – лоснящиеся руки, нож, к которому прилип кусочек жира…» – глубины собственной души служили для Женьки неиссякаемым источником аппетитных наблюдений.

Любовь закладывала виражи один круче другого. Представленная к отчислению Томка отбыла в родимый областной центр, там вступила в плотскую связь с очень интеллигентным солдатом по фамилии Гренaдер, забритым из музучилища в полковые трубачи, вернулась делать аборт и забирать документы… «Она воспользовалась тем, что ей не угрожала беременность», – вычерчивал Женька аналитические узоры. В конце концов, посерьезневшая и оттого резко овульгарневшая Томка отбыла в родные палестины переводиться в тамошний пед и выходить замуж за скромного одноклассника Фиму, грустно поджидавшего в сторонке, пока его возлюбленная наконец уверится, что лишь терпение и труд по-настоящему блаженны, ибо они наследуют все объедки. И вся любовь. Нет, это не любовь, негодует Катька.


Я уж и не помню, когда разнесся слух, что Женька сначала бежал в Штаты, а потом погиб в джунглях Сальвадора. А Славка, отсидев лет десять в отказе, мирно скончался в Израиле от прозаического диабета.

Катька не сразу сообщила мне, что Славка умер. Я тогда отходил после суровой операции – боялись, что я вообще отойду, – и она долго «готовила» меня, заговаривая, что звонила из Хайфы Марианна, что Славке очень плохо.

Наконец, она сказала: Славка умер. Как?! Что-то младенческое, то есть главное, в моей глубине заметалось, пытаясь улизнуть: нет, я не расслышал, я сейчас запихну эти слова ей обратно в рот!.. – но мотылек души против бульдозера правды…

И Биржевого переулка хватило ровно на три вздоха.

Владимир Гуга (Москва)

Недоумение

По общаге известного московского вуза патрулировал специальный студенческий отряд. Главной задачей патруля было выявление факта аморалки, творящейся в комнатах студентов и студенток. Иначе говоря, оперативный отряд охотился за участниками половых отношений, как отечественных, так и международных. Особо активистов волновали факты международных сношений. Желательно с участием капиталистической стороны. Но представителей капстран в общаге фактически не проживало, зато студентов из развивающихся государств и стран – участниц Варшавского договора – хоть пруд пруди.

Руководил патрулем комсорг Миша Ф., паренек с горячим сердцем и холодными нервами. У него имелась сеть доносчиков. Отряд действовал так: выявив (по наводке агента) комнату с безнравственными обитателями, ребята шифровались около двери и засекали время. Когда, по расчетам Миши, наступал апогей любви, патруль врывался в комнату и фиксировал факт аморального поведения. Бывали осечки. Иногда вместо распаленной пары они обнаруживали двух зубрящих экзаменационные билеты должников.


Нельзя сказать, что Миша испытывал от этих рейдов удовольствие извращенца. Отнюдь. Он просто делал то, что должен был делать в соответствии со своей общественной нагрузкой. Главным стимулом его безупречных операций было чувство ответственности. Хотя определенный азарт командир летучего отряда, конечно, ощущал. Работал он серьезно, на совесть. При этом его никто не просил ловить аморальщиков. Просто, зная о сообразительности Миши, секретарь комсомольской организации однажды протянул ему связку ключей и коротко указал: «Действуй, Михаил. В нашем общежитии не должно быть грязи».


Обычно пойманные с поличным скулили, стыдливо прикрываясь одеялом или подушками, просили пощадить и не сообщать «куда следует». Иногда даже предлагали взятку. Но Михаил обладал гранитной неподкупностью. Вообще, он был крепким парнем – рослым молодцом, победителем легкоатлетических соревнований. И отряд он себе подобрал соответствующий – все, как на подбор, крепыши. Нравственный патруль отлично проработал около трех лет и продолжал бы и дальше нести свою вахту, но…


23 октября 198… года в 00 часов 25 минут Михаил Ф. со своими помощниками ворвался в комнату № 305, где, по сведениям, полученным от агента, происходил половой акт между студенткой Мариной С. и иностранным студентом, обучающимся в другом вузе. Гость общежития, шоколадный молодой человек со сливовыми раскосыми глазами, после мгновения замешательства, вскочил с кровати и, совершенно бесстыдно сверкая своим мужским естеством, с каким-то кошачьим воплем влепил пяткой в переносицу Миши. Удар был настолько сильным, что Мишу отбросило в коридор. Перед его глазами замерцал плакат кудрявого Валерия Леонтьева в хороводе фиолетовых кругов. Чувство глубочайшего недоумения поразило Мишу: «Как это? Что это? Почему? За что?»


Нокаутированный Михаил лежал и слушал, как визжит кошкой незнакомец, раздавая хлесткие тупые удары патрулям. Проваленная операция закончилась очень быстро. Буквально через минуту после вторжения в комнату № 305 бойцы отряда нравственности понеслись вниз по лестнице, схватившись за отбитые места на лице и теле. Тут же вызвали милицию. Приехавшие сотрудники поднялись в злополучную комнату и обнаружили там пустоту: проклятый каратист вместе со своей белокурой зазнобой бежал.


– Ничего, – секретарь хлопнул по плечу командира отряда нравственности, – им крышка. Пригрозим девке отчислением, и она все расскажет про своего дружка. Не волнуйся, Миша. Мы за тебя отомстим.


Следующим утром в дверь комнаты Михаила Ф. кто-то громко настойчиво постучал.

– Кто там? – спросил пострадавший за общее дело.

– Открывай, Михаил! – раздалось в ответ.

Миша подумал, что это начало триумфального возмездия, что сейчас он впустит милицию с арестованным япошкой, или кто он там, и… От радости он открыл дверь, не успев натянуть майку. Однако в комнату вошел не конвой с преступником, а комсомольский секретарь института с командой нравственного патруля.

– Это он, – без приветствия указал на Мишу дружинник со второго курса, – это он нас подговорил устроить драку в триста пятой комнате.


Ребята выглядели живописно. У каждого из них на лице красовалось по несколько ярких гематом. Недовольные парни явно желали сатисфакции.


– Уматывай в свой Мухосранск, если не хочешь за решетку. Исчезни навсегда. Ты исключен и отчислен. Все, тебя больше нет. И не будет. Никогда. Гони ключи.


«Как это? Что это? Почему? За что?» – Мишу снова накрыла волна недоумения.


Михаил Ф. выполнил указание секретаря. Он исчез. Уехал на родину. Навсегда. Больше его никто никогда не видел. Говорили, что он вроде сумел устроиться в милицию и дослужился аж до лейтенанта. Но это непроверенные сведения. Миша так и не узнал, что раскосый шоколадный студент на самом деле был принцем некоего юго-восточного королевства, типа Сиама или чего-то подобного. Сбежав из общежития, сиамский принц бросился в посольство, где сообщил, что на него и на его невесту только что было совершено покушение. Международный скандал удалось кое-как замять, но Мишина благополучная жизнь на этом закончилась. Был человек, а осталось одно недоразумение. Видимо, и по сей день Миша все недоумевает, недоумевает, недоумевает…

Александр Мовчан (Харьков)

В ночном

Лучшие мои годы – несомненно, студенческие. В восемьдесят втором я поступил в ХАДИ – Харьковский автомобильно-дорожный институт – и, как пелось в известной песне, жил весело от сессии до сессии. Всего их было девять, но запомнилась, конечно же, первая. Точнее, прелюдия к экзаменам – зачетная неделя.

Зима. За окном – ночь и метель. Снежинки кружатся, как бобины Сашкиного олимпийского «Маяка»; приглушенный до минимума «Круиз» вторит вьюге хитом о волчке. Говорят, за одну ночь можно выучить хоть китайский, вот и Витек, настраиваясь на сдачу решающего зачета, попросил разбудить, если не услышит звонок.

– Мне в шесть выходить, чуток покемарю и на свежую голову закончу, – вскинув руку, он проверил фирменные «Сейко» и завел для подстраховки круглый допотопный будильник на четыре часа. Японский сигнал был слабоват, и мы каждый день слушали дуэт электронного писка и яростного металлического дребезжания; а Витьку хоть бы хны – повернется на другой бок и давай досматривать сон.

Мы – это четверо первокурсников, проживающих на четвертом этаже четвертого общежития. Если перемножить перечисленные четверки или возвести, выражаясь языком математики, в третью степень, то получится… нечто странное. Дело в том, что номер нашей комнаты тоже шестьдесят четыре.

На мои размышления вслух Витек хмыкнул:

– Нехорошая квартира, – и протяжно зевнув, отвернулся к стене.

– Бабак, а ты чего так поздно встаешь? – вынув из готовальни циркуль, прищурился абсолютно не близорукий Кирпич. Белобрысый второкурсник шепелявил, в точности как вор-карманник из «Места встречи».

Как-то так выходило, что с моей подачи прозвища к ребятам прилипали легко и без обид. Сашка за самопальные вельветовые джинсы «Вранглер» и любимое словечко «монтана» был назван Ковбоем, а когда студсовет назначил его старшим комнаты – с удовольствием переименовался в Шерифа. Чтобы исключить путаницу и не задваиваться именами, я согласился на Шуру (ну, не откликаться же, в самом деле, на Александра!). Забавно, но у Витька была фамилия, подчеркивающая фанатичную преданность сну и, соответственно, не требующая замены на кликуху: Бабак – производное от украинского «байбак», то есть сурок.

– Смотри… можешь не успеть, – продолжая чертить, растягивал слова Кирпич. – Мы все – в ночное… Глаз не сомкнем… Не отрывайся… от коллектива. – А Витек уже отрубился, откинув за спину руку.

Приблудился Кирпич случайно. Вынужденно взяв академку и вернувшись раньше срока, он как бы завис до начала следующего семестра в воздухе. Место в общаге ему светило лишь после зимней сессии, и Кирпич скитался по этажам в поиске ночлега. Бывшим сокурсникам он быстро надоел, мои были на буряках в колхозе; я, оставленный в городе на сборах институтской команды по баскетболу, один шиковал в четырехкоечных апартаментах – ну и пригрел бродягу. С ним, кстати, подружился наш четвертый сосед, добродушный толстяк Коля, в быту Пух.

Лежа на кровати, он листал конспект и все время ворочался. Общежитская кровать поскрипывала провисшей панцирной сеткой, будто кряхтела, Пух сопел и вздыхал в унисон. Но не от мудрености геодезии, а страдая по школьной любви, не поступившей в фармацевтический и оставшейся в родном селе – из конспекта выглядывал краешек ее фотопортрета. А еще Коля страдал от чрезмерной потливости и успехом у городских девушек не пользовался.

Кирпич выручал Пуха с черчением, взамен арендуя кровать. Он, как хирург, выверенно, до миллиметра, работал остро наточенным карандашом и рейсфедером, без помарок нанося коварную тушь на ватман; даже без пяти минут дипломники обращались за помощью – как положено, не бесплатно. Кирпич в основном вел ночной образ жизни, глотая на прокуренной кухне детектив за детективом, а днем, когда мы были на парах, отсыпался. Но случалось, что Пух и Кирпич спали вместе валетом.

– Слышь, Пух, хочешь, познакомлю с одной кралей? – сдувая крупинки стертой резинки с чертежа, спросил Кирпич.

Кровать, будь у нее уши, точно бы их навострила; скрипа как не бывало, а Коля не то что перестал сопеть – не дышал, казалось, вовсе.

– Но есть условие… – взял паузу Кирпич.

Пух захлопнул конспект.

– Это та светленькая, что тубус принесла?

Кирпич, словно не замечая, продолжал:

– …каждый день ты меняешь носки.

– Где ж я столько возьму?

Я, похрюкивая, уткнулся лицом в подушку, Шериф поперхнулся чаем и кашлял в кулак. Витек, само собой, дрых. Кирпич же похлопал белесыми ресницами и развел в стороны руки:

– А ты стирай чаще, родной! – и, помахав ладонью у носа, добавил: – Ну и ноги надо мыть с мылом. Тогда и светленькая, и темненькая – все твои будут! И усишки сбрей дурацкие. – Пух, кивая, потрогал густой пушок над губами. – Начинаешь сегодня.

Кирпич, быстро глянув на Витька, а потом на каждого из нас, не спящих в ночном, понизил до секретности голос:

– Мужики, подгребайте сюда.

Мы сгрудились возле стола…


Затрещал, подрагивая, задребезжал металлическим нутром будильник. Витек, не открывая глаз, скорчил недовольную гримасу и потянул вверх согнутую за спиной руку. Он тужился, приподнимая плечо, как будто «Сейко» потяжелели до пудовой гири, и мотал головой. Онемевшая рука медленно выворачивалась в естественное, природой данное положение, веки судорожно дрожали. Истошно взывающий к пробуждению будильник в конце концов выдохся, и Витек, размякнув, распластался на скомканном одеяле.

– Не, ну ты видал?! – изумленно восхитился Шериф.

– Горбатого могила… – Я запнулся и тут же, склонившись над неподвижным телом, прохрипел прямо в ухо: – Горбатый! Я сказал, теперь Горбатый!

Витек одним рывком уселся на кровати, держа прямо спину.

– Какой же он Горбатый? – улыбался нараспашку Шериф. – Вылитый Буратино!

Следуя утреннему ритуалу, Витек с трудом поднимал одеревеневшую руку с электронными часами; заспанные глаза внезапно округлились, и он переметнул ошалевший взгляд на будильник, показывающий четверть седьмого.

– Я ж просил! – взревел Витек и, краснея пятнами, начал бросать в «дипломат» тетради, шариковую ручку, карандаши…

Приоткрылась дверь. В кроличьей ушанке и какой-то чебурашковой шубе в комнату заглянул конопатый третьекурсник, живущий на другом конце этажа:

– А Кирпич где? Мне бы курсовой…

– На кухне смотрел? – Я закинул полотенце на плечо. – Может, в умывальной?

Конопатый захлопнул дверь. Витек, аккуратист и чистюля, спохватился, бросился к тумбочке, вытащил кулек с туалетными принадлежностями и рванул в коридор. Громко шлепая тапками, он в опасной близости проскочил мимо Шерифа, несущего парующий чайник, лихо обогнал меня на повороте и занял последний свободный умывальник.

Над порыжевшими эмалированными раковинами, открыв на полную холодную воду, обмывались братья Алиевы – борцы с параллельного потока; Кирпич, уворачиваясь от брызг, подбривал шею Пуху. Витек наверняка установил бы рекорд Гиннесса по скоростной чистке зубов, если б не остановился, когда боковым зрением заметил новое безусое Колино лицо. Витькино лицо, не знавшее ни станка, ни электробритвы, изменилось более чем кардинально – нижняя челюсть отвисла, мятная паста, разбавленная водой, белыми потеками рисовала клыки, как у оборотня.

Стряхнув оцепенение, Витек быстро привел себя в порядок, вернулся в комнату и, подхватив «дипломат», умотал.

Кирпич убрал со стола чертежную доску, и мы расстелили обеденную клеенку. А на первом этаже Витек бился в запертую дверь. На шум выскочила злая вахтерша. Она заверещала, что раньше шести утра никого не выпустит, если только не покажут билет на поезд или же не приедет по вызову «Скорая». Витек орал, что завалит зачет, и совал дежурной под нос «Сейко», никогда не отстающие и не спешащие, так как электронные и, вообще, японские. Вахтерша предъявила свои – «Чайка», золотые, на семнадцати камнях, – и ткнула пальцем в настенные кварцевые со знаком качества, тоже натикавшие полчетвертого, а никак не полседьмого.

Возвратился Витек хмурым. Швырнув «дипломат» на кровать, он сказал, что не забудет такой подлянки. Но, когда мы предложили попить чайку с клубничным вареньем, а затем вернуться к незаконченной работе, паренек просветлел и глупо заулыбался, слушая, как его разыграли.

Да, без ловкости Кирпича его же план вряд ли осуществился. Он без снятия «Сейко» с руки подобрался к малюсеньким кнопочкам обычной канцелярской скрепкой, отключил электронную пищалку и переставил время вперед. Отлично отработали в массовке братья Алиевы, взявшие тайм-аут в ночном марафоне по нардам. Конопатый получил курсовой на халяву. Между прочим, он выглядывал из-за двери, стоя во вьетнамках и семейных трусах, с наброшенной на плечи шубой из неизвестного зверя. Ну и мы, чего уж, постарались.

Заветный зачет Витек, разумеется, получил, и за утренние подъемы с тех пор отвечал именно он, подскакивая по первому сигналу будильника. Электронного. Грохочущий круглый был спрятан за ненадобностью в тумбочку.

Елена Липатова (Салем, Массачусетс, США)

Бутылки из-под кефира

Стипендия – послезавтра, а сегодня у нас с Ларой и Машей осталось на троих семьдесят пять копеек. Даже на кино не хватит…

– Давайте купим полкило халвы, а потом поедем к нам в общагу – бутылки сдавать, – предложила Маша.

Бутылки из-под кефира и молока в общежитии не выбрасывали, но и не мыли: складывали грязными в коробки, запихивали под кровати и рассматривали как «последний резерв». Хочешь сдавать – пожалуйста, но сначала нужно их отмыть…

Днем в общежитии почти так же шумно, как и вечером, потому что у нас занятия в две смены. На кухне что-то булькает, из-за дверей просачиваются голоса и музыка, а по длинному коридору прыгают в пучке солнечного света пылинки.

– Вы что, бутылки будете мыть? – спросила Лара, увидев нас в умывальнике. – Мы с Чапой сейчас тоже притащим! Девчонки, завал! Денег ни у кого нет, а стипуха еще когда!

Я наполняю бутылку холодной водой и трясу ее изо всех сил, но засохший жир уже сроднился со стенками, прирос к ним и не отмывается.

– Да кто ж так делает? – удивляется Мама-Чапа, медленно, как корабль-тяжелогруз, вплывая в умывальную комнату. На Чапе длинный, до пола, халат, который сибаритка Наташа брала с собой даже на «картошку».

– Сразу видно, что избаловали тебя! Смотри, как надо! – Чапа рвет на мелкие кусочки газету, крошит яичную скорлупу и наливает в бутылку теплую воду из чайника.

– «Карамболина, Карамболетта, ты пылкой юности мечта!..» – поет Чапа, дирижируя бутылками, и вокруг ее спутанной шевелюры порхают солнечные зайчики! А мне кажется, что это не зайчики, а воздушные шарики, которые сейчас приподнимут тяжелую Наташу над полом – и поплывет она, махая бутылками, над городом…

Одна бутылка выскальзывает из мокрых пальцев и – дзынь! – ударяется о край раковины.

– Она все равно была отбитая, – не расстроилась Чапа, выгребая осколки. – «Карамболина, Кар-рамболетта…»


С полными сетками бутылок мы шествуем по коридору, и все встречные почему-то считают своим долгом спросить: «Вы что, бутылки сдаете?» Как будто не видно и так, что сдаем.

В приемном пункте нам повезло: он был открыт, хотя обычно там или перерыв на обед, или записка «Ушла за тарой». Но очередь длинная – человек двадцать! В основном сдают бутылки из-под водки или лимонада, а молочные принимают во всех молочных отделах в гастрономе.

– Может, в гастроном пойдем? – спросила Лара, глядя на скучную толпу с тележками и сумками. – Поменяем на плавленые сырки…


– Там сейчас обед, – обернулась женщина в синем платке. – Да тут тоже недолго, принимать – не взвешивать.

– А вы что, студенты? – с уважением спрашивает потертого вида мужичок в нахлобученной на самые брови шапке. В руках у него женская хозяйственная сумка, из которой торчат белые горлышки водочных бутылок.

– Ага, – кивает Лара.

– Тогда ладно, коли так, – непонятно чему радуется мужичок. – Но вот я вам что скажу, доченьки: водка до добра не доводит, вы уж мне поверьте!

– Дяденька, да у нас кефир! – дурашливо распахивает сумку Лара.

– Тогда ладно, коли так, – кивает мужичок и повторяет, как заклинание: – Водка до добра не доводит.

Я стою рядом, и мужичок наклоняется ко мне:

– А в каком, к примеру, институте учишься?

– В инязе.

– Ишь ты! А кто ж у тебя родители?

Я не понимаю, почему он ко мне привязался, но он – взрослый, и я не могу проигнорировать вопрос.

– Папа – учитель, мама – диктор на радио.

Мужичок совсем загрустил, опустил сумку с бутылками на землю и с жадным любопытством уставился на меня:

– А ты одна в семье или еще дети есть?

Я отвечаю на вопросы вежливо, как хорошая девочка, и от этого моему собеседнику становится все хуже. Но остановиться он уже не может, растравляя себя видом чужой благополучной жизни.

– А мамка с батькой любят друг друга? – вдруг задал он свой главный вопрос, уже зная ответ и заранее принимая неизбежное разочарование.


– С отбитым горлышком не берем! – отставляет в сторону три наши бутылки приемщица. – А эту – мыть лучше надо! А вот тут – трещина…

Мы оставляем пять забракованных бутылок около ларька, берем три рубля и отправляемся в уже открывшийся после обеда «Гастроном». Я оборачиваюсь. Потертый мужичок в старой нахлобученной на глаза шапке стоял около прилавка и, вывернув шею, смотрел нам вслед…

Максим Епифановский (Санкт-Петербург)

Беспечный студент

Купюра

Конец августа. Летние каникулы закончены. Я опять вернулся в Питер. На Московском вокзале меня встретили два друга-сокурсника. Обливаясь потом, мы с огромным трудом дотащили мои баулы до общежития и устроили пиршество.

Длинный обшарпанный стол ломился от нежнейшего домашнего сыра и деревенских пахучих колбас, в тарелках между стогами квашеной капусты важно лежали разноцветные маринады. Довершали картину бутыли молодого вина и рыжеватого ганджубаса.

Весь вечер мы предавались юношеским мечтаниям, набивая брюхо всем, что красовалось на столе. Обычно после застолья Серега и Толик отправлялись домой, но в этот вечер я оставил их у себя. Толик еле держался на ногах и самостоятельно до дома бы не добрался. Серега не смешивал алкоголь и пил исключительно вино. Выглядел он вполне благопристойно и мог ехать домой, но остался за компанию. Благо мои соседи еще не вернулись из родных мест, и кровати пустовали. Утром проснулись поздно. Голова нестерпимо трещала. Мозг, словно набухающее тесто, пытался выбраться из костной кастрюли. Отпивались чаем.

После прогулки по набережной полегчало. Я проводил друзей до метро и вернулся в комнату наводить порядок. Перемыл посуду, вынес мусор. Подметая пол, под столом обнаружил собственный кошелек… Пересчитал деньги – не поверил! Пересчитал еще раз, разложил купюры на покрывале. Сомнений больше не было – из выделенных родителями на семестр денег не хватало пятидесяти рублей. Все распланировано. На эту сумму я мог прожить неделю. Приличная дыра в бюджете. Меня обворовали! Но кто?

Я принялся рассуждать. Пили мы втроем. Путем несложных логических рассуждений я понял, что деньги стащил Серега. Только он мог совершить этот скверный поступок. Сергей жил бедно и частенько брал у меня в долг. Вчера, пока мы курили на улице, он оставался один в комнате. Вот тогда-то и вытащил из кошелька, в надежде, что я не замечу, одну купюру.

При встрече я отвел Сергея в сторонку и обвинил в краже.

– Бред какой-то! – воскликнул побледневший Сергей. – Думаешь, я тебя обокрал?

– Больше некому.

– Вот те раз! А почему не Толик?

– Толик так напился, что с трудом понимал, где находится, – хладнокровно ответил я.

Сергей стал меня избегать. К моему удивлению, Толик общался со мной сдержанно, предпочитая общество Сергея. Я начал подозревать в краже и Толика. Раз он продолжает дружить с вором, то не исключено, что и сам замешан в этом деле. Пока один отвлекал, второй тащил деньги из моего кошелька. Я перевелся в другую группу, замкнулся в себе и с бывшими друзьями не общался.

Через месяц сосед по комнате, одолживший на вечеринку мой костюм, протянул мятые пятьдесят рублей.

– У тебя в заднем кармане брюк лежали, – пояснил он.

Экватор

– Гуляем! – воскликнул мой сосед, влетая в комнату. – Экватор пройден. Теперь и я старшекурсник! – Мишка плюхнулся на старый промятый диван и кинул зачетку на стол. Зеленая книжица лихо проскользнула сквозь груду разложенных учебников.

– Сдал?

– Три балла, – словно хвастаясь, воскликнул Мишка. – Ну, твои предложения, Толян?

– Схема отработана, – ответил я спокойно. – Водка да пельмени…

– Душа требует не только хлеба, но и зрелищ. А что, если нам с тобой рвануть в центр? Пивка попить, шары покатать?

– Отличная идея! Сто лет не играли…

Мы протащились по Невскому, свернули на Фонтанку и осели в бильярдной. Костяные шары глухо бились о борта, исчезая в лузах. Холодное пиво разгоняло кровь. Позади три года сплошной зубрежки. Настоящая медицина впереди! Теперь мы уже больше врачи, нежели студенты.

– Толян, мне здесь надоело, – пожаловался Мишка, осушив очередной бокал пива. – Пойдем куда-нибудь…

Мы расплатились и вышли на улицу.

– Вон отличное местечко. Прям чувствую. – Мишка указал пальцем на неоновую вывеску. – Итальянский ресторанчик. Зайдем!

Денег у меня осталось мало – я заказал маленький кусочек пиццы и кофе. Мишка же, в деньгах никогда не имевший стеснения, продолжал кутить. Официантка в элегантном красно-зеленом галстуке, улыбаясь, подала тарелку сыров, пасту, пирог с начинкой и пиво.

– Мне пришла в голову отличная идея, – шепотом произнес Мишка, умяв свой заказ. – Давай смоемся по-тихому.

– Как это? – не понял я.

– Да так! Платить не будем…

Я решил, что Мишка шутит. Балагур и весельчак. Тем более прилично выпил. Вот и понесло парня. Но Мишка не унимался.

– Толян, ты когда-нибудь сбегал, не заплатив?

– Мне и в голову такое не приходило…

– Может, сегодня попробуем?

– Зря ты светлое с темным мешал в бильярдной!

Это уже не смешно.

– Авантюризма в тебе нет, – удрученно отметил Мишка. – Адреналин, знаешь, как подскочит!

– Ты уже не платил, что ли? – удивился я.

– Нет, но решил попробовать. Рванем к выходу, когда наша официантка скроется в подсобке. Если заловят – скажем, что покурить на улице захотелось.

Я понял – Мишка не шутит. Еще чуть-чуть – и он метнется к выходу.

– Давай в следующий раз. – Я позвал официантку и попросил нас рассчитать.

Счет оказался приличным. Я выложил деньги за пиццу и кофе.

– Толик, заплати за меня? А я дома отдам, – жалобно попросил Мишка.

– Слушай, я бы и рад, но у меня нет денег. Это последние…

– Тогда плохо дело. – Мишка побледнел. – Мои еще в бильярдной кончились.

Мне хотелось наорать на друга и узнать, какого черта мы поперлись в ресторан, но криком делу не поможешь.

– Давай что есть! – скомандовал я.

Я подбил все имеющиеся у нас деньги. Не набралось и половины требуемой суммы. Подошла официантка. Я не мог посмотреть ей в глаза.

– Знаете… Так получилось… – начал я подбирать слова, тщательно рассматривая узор на тарелке. – У нас не хватает денег. Кошелек дома забыл… – Я виновато поднял глаза.

Улыбка слетела с губ официантки. Она молча развернулась и растворилась в зале. Вместо нее появилась пышногрудая женщина в сером костюме.

– Ну, молодые люди, хорошо поели? – громко, на весь зал, поинтересовалась администратор.

Мы не ответили.

– Милицию будем вызывать?

У меня все похолодело внутри.

– Не надо милицию, – взмолился Мишка. – Мы случайно просчитались. Давайте мы посуду помоем.

– Посуду у нас есть кому помыть, – отрезала администратор.

– Я могу шутки посетителям рассказывать, – предложил Мишка.

– У нас серьезное заведение, Петросян. Что же с вами делать? Студенты?

– С первого медицинского.

– Будущие врачи, – администратор покачала головой.

– Мы завтра принесем деньги. Честное слово, – пообещал Мишка.

Повисла пауза.

– Ладно, – смягчилась администратор. – Я вам верю. Идите. Жду вас завтра.

Мы схватили куртки и пулей вылетели из ресторана.

* * *

Утром Мишка выпил две кружки чая и уселся смотреть телевизор.

– Ты когда пойдешь в ресторан? – спросил я.

– Зачем? Я вчера до отвала наелся! Хорошо покутили. Веселуха…

– Долг вернуть. Забыл?

– Да ну, – Мишка отмахнулся. – Обойдутся…

– Ты же остался должен!

– Толян, этот ресторан не обеднеет. Дерут втридорога. Они и так на нас заработали. Спишут, в конце концов… У тебя тоже голова трещит? Надо кофейку попить. Будешь?

– Нет.

Я открыл шкаф, достал заначку и вышел из комнаты.

Сергей Тулупов (Череповец)

Главное, чтобы костюмчик

Коричневый в узкую темную полоску костюмчик сидел на мне как влитой. Хорошо, что деньги, заработанные непосильным трудом в студенческом стройотряде «Восточный-7», после второго курса не все потрачены на зеленого змия, а материал, купленный бабушкой Матреной на костюм для двоюродного брата Генки-таксиста и ему не понравившийся, не отправился в какой-нибудь чемодан мертвым грузом, а великолепно смотрелся в обнове.

Излишняя скромность и недостаток опыта не позволили убедить профессионального портного с довоенным стажем в ателье около Финляндского вокзала, что длина брюк не соответствует моей привычке носить их на бедрах, но бабушке доказывать ничего не пришлось. Полчаса, и все стало в полном порядке.

– И что мне теперь с ним делать? – некоторые сомнения воплотились в невольную фразу.

– Ну, вот и на свадьбу есть что надеть, – подвела итог мама Вера.

– Ты какой-то на себя не похожий стал, как-то повзрослел и на молодого инженера стал похож, – выдала с улыбкой младшая сестренка Наталья, недавно работающая в тресте «Эстонсланец» машинисткой.

– Каждый взрослый мужчина должен иметь костюм для юбилеев, праздничных мероприятий, получения правительственных наград и грамот. Даже если в театр у себя там, в Ленинграде, надумаешь пойти, то все равно нужно прилично выглядеть, – добавил отец, будущий ветеран труда.

Наград и грамот за свою короткую и не яркую трудовую биографию заслужить не удалось, праздничные мероприятия с детства вызывали социальную аллергию, а юбилеев, как и своей свадьбы, в ближайшее время не предвиделось.

Через пару дней я вернулся в славный город Питер в новом костюме, где он благополучно был водворен в шкаф в маленькой комнате на четверых, в студенческой общаге на Лесном проспекте в ожидании лучших времен.

Через пару недель вечером я отправился в студенческую столовку перед закрытием. В коридоре из 519-й комнаты раздавался «Битлз» – Анатолий, по прозвищу Потемкин, догуливал свои последние холостяцкие месяцы или недели. Неожиданно навстречу попался Леня Жуков с широкой дружественной улыбкой. «Наверное, опять деньги понадобились», – первая мысль, пришедшая в голову. Пару раз выручал коллегу-студента, хотя друзьями-приятелями не были. Он после рабфака, в совхозе под Всеволожском на уборке овощей не был и в стройотряд оба сезона не ездил. Долг возвращал – правда, после напоминания.

– Привет! Слышал, ты новый костюм справил. Наверное, жениться собрался? – выдал однокурсник, продолжая улыбаться и загораживая проход к лестничной площадке.

– Да вот решился на приличный костюм, чтобы деньги на мелочи не разлетелись. А жениться пока не надумал, да и подходящей кандидатуры не встретил, – ответил Леониду и попытался его обойти, опасаясь не успеть поужинать.

– А я к тебе с большой просьбой. Выручай! Послезавтра свадьба, а подходящего костюма нет. Сшить не успеваю, а готовый подобрать – сам знаешь, какая убогость в наших магазинах. – С этими словами однокурсник Леня, дружески взяв под локоток, отодвинул меня к стене, меняя улыбку на грустное выражение лица.

– Поздравляю, но ничем помочь не могу, комплекция у нас с тобой разная, ты и ростом выше и габаритами крупнее. Шил на себя. Да и плохая примета, если в твоем костюме другой женится. Так что извини, – привел малоубедительные доводы и попытался в очередной раз обойти жениха.

– А мне говорили, что если кто и сможет помочь мне в этом непростом вопросе, то только Серега из 516-й комнаты, – выложил железный аргумент будущий муж.

– А если испачкаешь костюм на свадьбе?! Кто мне тогда чистить его будет? – Я пытался из последних сил отделаться от назойливого просителя.

– Да мне только на регистрацию и сфотографироваться с молодой женой, с родственниками и друзьями, – мягко подавил мое словесное сопротивление Леня.

– Ну, хорошо. Если подойдет по размеру, согласен, но только на регистрацию, – сдался почти окончательно со слабой надеждой, что костюмчик для него будет маловат.


Вместо желанного ужина отправились на примерку в 516-ю комнату, куда мне пришлось недавно перебраться к приятелю и одногруппнику Борису Карпову. Странно, но костюм оказался впору первому жениху с нашего курса, если пару верхних пуговиц не застегивать.

Как-то незаметно повзрослели однокурсники – наступила пора свадеб и в нашем выпуске…

– Значит, договорились: завтра вечером заскочу за ним, а после регистрации верну в целости и сохранности, и с меня бутылка коньяка. – Обрадованный студент-жених быстро пожал мне руку и выскользнул за дверь, а то вдруг в последний момент владелец нужного костюма передумает.

– Не нужна мне твоя бутылка, – крикнул вдогонку будущему молодожену. – Новый костюм при стипендии в сорок рублей в ближайшее время мне не потянуть, а пара сотен рублей на дороге не валяются, – бормочу, чертыхаясь в сердцах.

Ужин пришлось отменить, отправился на кухню ставить чайник…

Через три дня костюмчик без видимых изменений благополучно вернулся на свое место в шкафу, а в придачу – бутылка водки. По словам молодого мужа, коньяк быстро закончился. Вроде пронесло.

Рано обрадовался. Наверное, моему костюму понравилось бывать на чужих свадьбах без меня. В течение года он еще дважды или трижды, уже и не помню точно, побывал в импровизированном прокате.

А когда последний раз изрядно помятый костюмчик вернулся ко мне и пришлось больше часа его отпаривать, то возникло бесповоротное решение – прокат окончен.

И уже вместе со мной коричневый в темную полоску костюм побывал на нескольких свадьбах друзей и более двадцати раз посетил театры Ленинграда, в основном с приятелем – однокурсником Славой Поповым, по прозвищу Профессор. Спектакли со временем забылись, а вот то, что в зрительный зал после перерыва и посещения буфета мы входили почти всегда с третьим звонком, запомнилось навсегда. Он и экзамены умудрялся сдавать от сессии до сессии, стипендиату от предприятия в тридцать лет позволено многое…


Однако и железные решения иногда приходилось отменять. Подошло время жениться моему одногруппнику и студенческому приятелю Борису, и костюма у него, естественно, не оказалось – пришлось выручать в последний момент.

На регистрацию мне идти было не в чем, а на свадебное застолье Боря выдал мне свой пуловер, старые брюки и рубашка без галстука нашлись свои, так что за бедного родственника со стороны жениха вполне сошел. Вот только девушки со стороны невесты вниманием не баловали…

Обещанных свадебных фотографий, хотя бы парочку, так от жениха и не дождался. Да это и не главное – приятельские отношения продлились более сорока лет, а такое много значит и в нынешние времена.

Через два года с момента обретения костюма мы оба наконец успешно добрались и до моей свадьбы. Плохие приметы не реализовались, хотя семейная жизнь не всегда была гладкой, но проблемы как-то преодолевались или рассасывались.

Через несколько лет после окончания института костюмчик стал почему-то маловат и был успешно перешит бабушкой Матреной старшему сыну. Затем перешел по наследству второму сыну, а когда тот подрос – отдали кому-то из детей знакомых.

Вот таким счастливым и востребованным оказался коричневый в узкую темную полоску костюмчик. Удачную материю подобрала бабушка – ровесница века. Да и родившийся до революции портной, кроме своего мастерства, добавил капельку души…

Светлана Морозова (Балахна, Нижегородская область)

Как меня вытурили из ВЛКСМ

Весна в Алма-Ате начинается рано. В феврале мы уже ходили в болоньевых плащах. Все цвело, а в марте появлялась черешня. Местные жители приходили к общаге, кричали нам в распахнутые окна, и мы на веревочках спускали им деньги в стеклянных банках, куда они ссыпали сладчайшую ягоду.

В тот год у Ларисы Павлючки, комсорга группы, был, как она высокопарно выразилась, юбилей – ей исполнилось двадцать лет. В связи с этим она устроила бал. Ну, бал так бал! Он был задуман, чтобы она вырядилась, как королева, и все ее чествовали! В ее комнате поставили три стола от окна до двери, наделали винегрета, салата «Оливье», нажарили уйму картошки, нарезали сыр, колбасу, купили портвейн «Три семерки» в бутылках-гусаках. Всех гостей у входа в комнату встречала королева бала в черном платье из тафты длиной почти до пола, затянутая в рюмочку, с накрахмаленной юбкой. На шее – жемчужная нить, на руках – белые сетчатые перчатки. Юбка ее платья шуршала и мешала сидеть в тесном соседстве с парнями, пришлось сначала разложить юбку на их брюки, потом, чтобы юбку не закапали, Лариса свернула ее себе на ноги. А когда все пошли танцевать, юбка, жутко накрахмаленная, слежалась и никак не хотела расправляться: висела мятыми складками, несимметрично приподнимаясь. Пришлось нам постараться размять ее, и подол опустился вниз. Все были уже навеселе и хихикали над комсомольской богиней, а Боря Бойко ржал и предлагал сбегать за отбойным молотком к рабочим, которые на дороге крушили старый асфальт.

Позже у меня произошла драматическая история с комсомольским билетом. Ее-то и раздула Павлючка. Дело в том, что еще перед поступлением в институт происходила замена комсомольских билетов. Я решила, что с меня хватит комсомола, и не поменяла корочки. Павлючка раскопала мой «косяк» спустя почти три года. Ну, ясно, это же преступление! Как минимум антисоветчица в наши стройные комсомольские ряды затесалась. Да как это я еще и в институт пролезла? Необходимо немедленно разобраться и принять меры!

Меня пригласили на партактив КПСС института. Пришла, жду в коридоре с двумя бедолагами. Тоже, видать, что-то натворили враждебное. Через полчаса меня пригласили. Вошла. Сидят, нахмурив брови, за столом под портретами вождей и членов серьезные мужики. И Павлючка с ними. Не глядя на меня, отрапортовала. Я, простушка такая, ситуации не поняла, приветливо улыбнулась на вопрос о том, как я могла покинуть ВЛКСМ, стала рассказывать, что лет мне уже много, вот и решила не менять комсомольский билет. Не придала значения, прошу извинить, осознаю. А они, почуяв мое недопустимо легкомысленное недопонимание преступного, политически незрелого и даже антисоветского деяния, стали меня яро распекать. Разнесли по кочкам! И эти их выступления напомнили мне кино «Тишина», в котором есть сцена, как героя выгоняют из рядов ВКП [б] и из института. Почти те же фразы! Наблатыкались, видно, хорошо знают энкавэдэшные приемчики. Настолько были похожи все эти пять членов КПСС вместе с Павлючкой на тех, что были в фильме, что у меня настроение быстро сменилось на минус, поджилки затряслись, руки повлажнели, и по позвоночнику поползла щекотливая струйка. Я даже зубы сжала, чтобы не стучали. Мне стало страшно, когда эти члены разъяснили, что такие, как я, недостойны носить звание члена ВЛКСМ, позорят поколение строителей коммунизма и поэтому не имеют права учиться в высших учебных заведениях СССР.

Вот это да! Все сводилось к тому, что мне грозит исключение из ВЛКСМ и автоматическое изгнание из института. Я была уже в полуобморочном состоянии, стоя перед этими судьями. Все пропало, все мечты летят под откос! Как я это переживу? А мама, папа?!

Я что-то мямлила, заикаясь и оправдываясь, просила простить и чуть не заревела. И вдруг взбрыкнула. Во мне такая протестная, бушующая волна поднялась, что я просто взорвалась. Ну уж дудки! Чтобы я вылетела, не стала архитектором, не получила диплом?! Да пошли вы все! И, внутренне собравшись, решительно стала защищаться, горячо доказывая, что исключать меня нельзя, потому что мне нет жизни без архитектуры, я всю жизнь о ней мечтала, не надо губить талант. Избавившись от меня, они дают дорогу бездарям, лучше бы их гнать в шею! Видя, как коммуняки разинули рты от моей пылкой речи, я, не давая им опомниться, дерзко и настойчиво требовала наказать, исключить меня из комсомола, но оставить в институте. Они к тому времени уже выплеснули на меня все свои помои и поостыли. Заметно было, что они обалдели. А я произвела то впечатление, которое хотела. Недаром любила штудировать свою настольную книгу «Судебные речи известных русских юристов», учась дипломатии и изворотливости у Кони и Плевако. Словно предчувствовала, что эта наука ох как пригодится мне в жизни не раз. Вот и представился первый случай продемонстрировать свои способности риторики. Мои мучители слушали все безропотно и даже с удовольствием. Я их поразила. Когда закончила, они, заткнувшись, сидели молча. Видно было по их лицам – зацепило! Потом встал главный инквизитор и сказал:

– Мы не ожидали от вас таких ораторских способностей! Ну что ж, товарищи, хотя проступок Светланы Левой большой и вина недопустимая, но, принимая во внимание, что ее комсомольский возраст подходит к концу, и учитывая то, что она горячо раскаивается и осознает свою вину, к тому же считается одной из лучших студенток архитектурного факультета, выношу предложение исключить ее из комсомола, но оставить в институте. Прошу поднять руки, кто за это предложение.

Проголосовали единогласно! Ур-р-а-а, я выиграла! Ай да Светка, ай да сукина дочь! Уф!

– Вы свободны! Кто там у нас следующий?

Я глубоко вздохнула и вышла в коридор. Коленки тряслись, я прислонилась к стене. В коридоре одна из бедолаг уныло потащилась к двери. А я дошла до туалета и плеснула в лицо холодной водой. Глянула в зеркало – оттуда на меня испуганно смотрела растерянная девчонка. Села на подоконник, дрожащими руками зажгла сигарету и долго жадно глотала дым. В душе была пустота. Потом стала соображать, и меня одолел безудержный истерический хохот. Хорошо, что в туалете никого не было.

Семь часов вечера. Я купила в «Южном» пару гусаков портвейна, и мы отпраздновали с девками победу. Я им все подробненько рассказала.

– Ну ты их умыла! Молодчина, Светка! Мы боялись за тебя, могли ведь запросто вытурить. Павлючка была там?

– Как же без нее, она и доложила! Ну вот скажите – ей это надо, а?

– Да она стерва!

– Ладно, девки. За победу!

А потом я пошла к Павлючке, которая была одна в комнате. И сказала ей тихим ласковым голосом:

– Что, сучка в белых перчатках, не получилось? Дурошлепы! Да меня никакая сволочь не вышибет из института. Скорее тебя турнут! А без комсомола я как-нибудь проживу! Что за шкурный интерес у тебя! Бездарь ты, поняла? – уже орала я, угрожающе сунув ей под нос кукиш. Перепуганная моей агрессией Павлючка таращила на меня глаза. Я вышла, хлопнув дверью.

Мое пророчество сбылось: Павлючка вскоре вышла замуж и бросила учебу, не защитив диплом.

После этого события я с еще большим рвением грызла гранит науки, счастливая, что продолжаю учиться.

Аркадий Паранский (Москва)

Концерт Джона Лилла

– Джон Лилл в Москве… – выдохнул запыхавшийся Мишка.

– И что?

– Ты тупой или глупый? – Он кинул свою здоровенную спортивную сумку на один из свободных стульев, оглядел всевидящим оком зал читалки и взгромоздил тощую задницу на мой стол.

– Я не тупой и не глупый. Я готовлюсь к зачету.

– Во… – Мишка постучал кулаком сначала по своей всклокоченной голове, а потом по столу. – Такой случай раз в жизни бывает!

– Мишк, я ничего не понимаю. Ты о чем? Какой случай? Я тут сижу, никого не трогаю… даже примуса не починяю. И все по одной простой, совсем малюсенькой причине. Призрак бродит. Чуешь? Призрак «научного коммунизма». Не сдам – кранты, до экзамена не допустят.

– Да ты пойми: великий пианист приехал, а он о каком-то «коммунизме» талдычит. Взвесь на своих умственных и чувственных весах – Лилл и «коммунизм». Что перевешивает?

– Погоди, погоди… – Я отодвинул учебник. – Это тот, который первое место на конкурсе Чайковского занял? Он?

– Слава тебе, господи. Кажется, в голове у нашего «профессора» что-то начинает проясняться. А я о чем? Конечно, он. Сегодня концерт. Не попадем – всю оставшуюся горькую жизнь жалеть будем.

Я посмотрел на возбужденного, вечно куда-то спешащего Мишку, потом на учебник, а потом принялся лихорадочно соображать, хватит ли мне завтрашнего дня, чтобы подготовиться к зачету у «мымры», и, решив, что хватит, начал собираться.

– Успеем?

– Успеем. Как раз времени хватит, чтобы доехать. И еще немного останется. Можно не торопиться.

– Слушай, а как же я прозевал такой концерт?

– Ну не знаю, не знаю… Видно, кроме читалки, тебя окружающий мир с его великолепием уже совсем не интересует. Заучился.

– Хорошо тебе говорить – заучился. Ты-то зачет скинул, а я с этой «мымрой» – перпендикулярно. Третий заход делаю. Она мне так и сказала, что меньше чем с третьего раза не получу… Так что…

– Так что нечего из себя борца за справедливость строить. А то, видите ли, «коммунизм» ему не по нутру. А стипуха тебе – по нутру?

– Стипуха – по нутру.

– То-то… Вот и почувствуй, как это – писать против ветра.

– Да ладно тебе… Подумаешь… То же мне фигура – «мымра». Сдам я ей этот «коммунизм». Мне бы трояк, и хватит. Стипуху и с трояком дадут. Дадут ведь? – Я с надеждой посмотрел на Мишку, будто это он – декан нашего геофака.

– Дадут, не переживай. А потом догонят и снова дадут… Ну что, «профессор», собрался?

– Собрался.

– Тогда помчались.


Минут через сорок мы уже были на «Маяковке».

– Нет лишнего билетика? – обратились к нам сразу человек десять, с двух сторон окруживших выход с эскалатора.

Мы с Мишкой переглянулись. Со ступенек около дверей на улицу нас опять встретило многоголосное: «У кого есть лишний билетик?»

– Нету, – буркнули мы одновременно и, предчувствуя фиаско затеи, вышли на улицу.

Перед концертным залом творилось что-то невообразимое. Плотная толпа бурлила в поисках лишнего билета. Она, подобно волнам, неслась к тому месту, где возникала поднятая вверх рука, в которой светился заветный розовый листочек, тут же поглощала ее, разочарованно выплеснув счастливца, и неслась к другому месту с новой поднятой рукой.

– Ну, – Мишка озадаченно чесал затылок и недоумевающе следил за поведением толпы, – что делать будем, «профессор»?

– Не знаю. Но раз приехали, попытаем счастья. А вдруг?

– Думаешь? – Мишка стоял в нерешительности, переводя взгляд с меня на толпу и с толпы на меня.

– Ничего я не думаю. «Трясти надо», – вспомнил я фразу из старого анекдота. – Давай трясти.

– Давай, – согласился Мишка, и мы ринулись на поиски.

– Нет лишнего? Лишнего нет билетика? – Я усиленно работал локтями, пробивая жизненное пространство, и бежал к подъехавшей машине и выходящим из нее пассажирам. – Нет лишнего?

– Нет.

– Лишнего нет билетика? – Я снова летел, стараясь опередить всех, к очередной машине и первым слышал разочаровывающее «нет»…

– Лишнего нет билетика?

– Нет…

– Нет лишнего билета?

– Нет…

«Нет», «нет», «нет», – доносилось со всех сторон и эхом прокатывалось по толпе: «нет», нет»…

Минут через десять я нашел Мишку.

– Как?

– Никак.

– И что скажешь?

– Смотри. – Мишка кивнул куда-то вбок.

– Что там?

– Смотри, – повторил Мишка. – Видишь девицу в плаще?

Я прочесал глазами толпу в том направлении, в котором указал Мишка, и увидел невысокую стройную девушку. Она стояла чуть в стороне от общей массы и следила за происходящим с выражением полной безнадеги. Маленькими кулачками она прижимала к груди сумочку. Когда толпа совершала очередное движение, девушка крепче прижимала сумочку и делала нерешительный шаг в направлении общего волнения. Но дальше она не двигалась, а только, затаив дыхание, следила за тем, повезло кому или нет. Если повезло, с завистью провожала взглядом обладателя неожиданного счастья. Если нет, то продолжала следить за происходящим. Она стояла недалеко от фонаря, и поэтому даже на расстоянии можно было разглядеть ее растерянное личико и огромные, полные застывших слез глаза.

– Видал? Вот кому надо на концерт… Вечная несправедливость…

– Эт точно. Нет в мире гармонии. А красивая…

– Не то слово, – согласился Мишка. – Наверняка музыкантша… Ты посмотри… Ей билет нужен, а не нам, олухам.

– Прав ты. Но что делать. Жизнь диктует свои суровые законы…

– Ох уж мне эта жизнь, – произнес Мишка с видом человека, много и чего успевшего познать в этой «суровой жизни». – Ладно, давай дальше «стрелять». Время еще есть.

– Давай, – согласился я.

Мы кинули взгляды на девушку и снова ринулись на поиски… И опять завертелось: «Нет лишнего билетика? Билетика лишнего нет? Билетика? Лишнего?..». И в ответ все так же, как от бетонной стены, отскакивало удручающее: «Нет, нет, нет…».

Когда волна соискателей вынесла меня почти к улице Горького и оставила одного, грустящего и размышляющего о бренности существования, рядом раздался тихий голос:

– Вам нужен билет?

Я обернулся и увидел около себя пожилого мужчину.

– Да, очень, – выпалил я. – Два.

– У меня есть один. Только давайте отойдем в сторонку. Я их, – мужчина кивнул в сторону толпы, – боюсь. Растерзают. – И он виновато улыбнулся.

– Пойдемте, – согласился я, прикидывая в уме, какую сумму запросит продавец билета.

Мы отошли немного и оказались за цветочным киоском.

– Вот. – Мужчина достал билет.

– Сколько? – с опаской поинтересовался я.

– По номиналу. Два рубля.

Я взял билет, проверяя подлинность, и, удостоверившись, что все нормально, протянул продавцу деньги, поблагодарил и восторженный понесся к Мишке.

Он находился в самом центре толпы и, подвластный течению, двигался вместе с ней. С трудом протиснувшись через людское ограждение, я схватил Мишку за руку и потащил за собой. Когда мы оказались на безопасном расстоянии, я помахал только что купленным билетом перед самым Мишкиным носом.

– Смотри. Понял, как искать надо.

– Купил? – Мишка посмотрел на меня с восхищением. – Ну надо же! Вот здорово!

– Дуракам – счастье.

– Повезло, ничего не скажешь. Но он же один.

– Один. Ну и что. Кто-то один и пойдет.

– Тогда ты иди. Ты купил, тебе и идти.

– Не… Ты узнал про концерт, ты рассказал, значит, идти тебе.

– А может, удастся еще один купить? – Мишка почесал затылок.

– Вряд ли. Да и времени уже нет. Иди. На. – Я протянул билет Мишке.

– Э, нет.

– Я один тоже не пойду.

– Тогда что делать?

– У меня идея.

– Какая?

– Девица в плаще…

– Точно. – Мишка понял меня с полуслова. – Пошли.

Она стояла на том же месте и так же следила за поведением толпы.

– Отдаем? – спросил я Мишку.

– Отдаем. – Мишка утвердительно кивнул.

Я решительно подошел к девушке и, ничего не говоря, взял ее руку, разжал кулачок, которым она прижимала сумочку, вложил в него билет, развернулся и с гордым видом направился в сторону метро. Я был очень доволен собой и преисполнен чувства благородства и еще черт знает чего за только что содеянное. Мишка шел рядом и ничего не говорил. Очевидно, наш поступок ему тоже нравился.

Мы уже спускались по лестнице, ведущей к турникетам, когда рядом раздался стук каблучков, и кто-то тронул меня за плечо. Я повернулся. Около нас стояла девушка, которой мы отдали билет. Она так же молча взяла мою руку, раскрыла ладонь, вложила туда пятерку и мгновенно умчалась. А мы остались стоять на ступеньках с широко раскрытыми ртами.

– Нет, я так не играю, – растерянно произнес я. – Ты как хочешь, а я остаюсь. Дождусь окончания концерта, найду девицу и познакомлюсь. Тут уже нет выбора.

– Ну… выбор-то всегда есть… – Мишка, как и я, был ошарашен неожиданным поворотом событий. – Знаешь что? Если ты останешься, то это будет походить на… – Мишка на мгновенье задумался.

– На что?

– На плохой роман, вот. И там еще неизвестно, что и как получится, да и удастся ли тебе отыскать в толчее девицу, а тут в руках реальная пятерка. А потому предлагаю отправиться в ближайший магазин, купить пару бутылок честно заработанного портвейна и на Твербуле выпить за здоровье барышни. Думаю, это будет правильный выбор.

– Да? – Я с сомнением взглянул на товарища, но, увидев его уверенное лицо, согласился. – В конце концов, первым делом – самолеты.

– Во! Правильно мыслишь. А то ждать непонятно сколько и чего, иллюзии строить.

Я протянул Мишке руку.

– На пять.

Мишка пожал протянутую руку, похлопал меня по плечу и пропел:

– Держись, геолог, крепись, геолог… Ты солнцу и ветру брат?

– Брат, – бодро ответил я, и мы отправились в магазин за портвейном.

Дарина Степанова (Москва)

Общая общага

Три плиты в каждой кухне, две стиральные машинки на этаж, весёлые голубые шторки в душах и целые зеркала – да, всё это было в нашем общежитии до того, как там появились студенты.

Что представляет собой настоящая общага? Это маленький кубик города, который никогда не спит. Кто-то просыпается к первой паре, кто-то просыпает ко второй, а кто-то уже возвращается с третьей. И это в течение учебного семестра, когда расписание более-менее стабильно. А вот в сессию общежитие превращается в настоящий улей, гудящий от зубрёжки, курящийся дымом кальянов, наполненный победными возгласами и стонами разочарований. Есть и особый вопль, раздающийся ежевечерне (вернее, еженощно) ровно в 00.00. Вопль этот – священная мантра, последняя надежда, горячая студенческая молитва перед экзаменом. «Халява, приди!» – раздаётся изо всех окон, а десятки рук размахивают раскрытыми зачётками. Ради этого на одном подоконнике, бывает, умещаются всемером. Чтобы не пропустить точное время, сверяют часы с Кремлём и хором осуществляют обратный отсчёт.

* * *

– Ян! Полминуты, убирай свои крема с окна! Быстро!

– Не паникуй, сейчас уберу. Ну, давай, залазь. Где моя зачётка?

– Настя! Аккуратней! Ты меня сейчас в окно вытолкнешь вместе с зачёткой!

– Артём, сколько времени? Ты завёл будильник на без десяти секунд?

– Завёл. Ян, ну чего ты носишься, как ураганчик?

– Где моя зачётка?! Ну где моя зачётка?

– А-а-а! Пятнадцать секунд до халявы!

– А Надя с Инной не придут?

– Ян, быстрее! Опоздаешь!

– Блин! Где зачё-о-тка?!!

– Я тебе сказала, убери крема!

Саша пнул какой-то тюбик, и он улетел…

– Десять секунд! Обратный отсчёт!

– Надя, Инна, вы бы ещё позже пришли! Бегом, лезьте!

– Подоконник треснет!

– Кто засунул мою зачётку за батарею? Какой уродец это сделал?! Я его сполосну в своём гневе!

– Ян, лезь!

– Пять!.. Четыре!.. Три!..

– Холодно, блин!

– Два!..

– Надя, не щекочись!

– Один…

– Халява, приди! Халява, приди!!! ХАЛЯВА, ПРИДИ!!!

– Всё, я без голоса. Ян, иди ищи свой крем.

* * *

«Халява» будит окрестных жителей и заряжает бодростью на ночные учебные бдения. Не зря говорят, что супергерой Человек-студент за январь (то бишь сессию) совершает столько подвигов, сколько должен был совершить за сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь (то бишь весь первый семестр).

В разгар января выйти в коридор после полуночи и встретить там кучу серых от страха и недосыпа физиономий – дело обычное. Кто-то наперевес с чайником бредёт за водой, кто-то, монотонно вышагивая, твердит списанные билеты, а кто-то выбирается в холл нарезать готовые шпоры. Шпоры, кстати, – это отдельная песня. Наиболее популярным видом остаются крошечные бумажные квадратики, курс которых в ночь перед экзаменом подскакивает почти так же, как и евро.

Под утро квадратики рассовываются по рукавам, прячутся за воротник, кладутся под манжеты, браслеты, часы… Ноу-хау – синтез ручного труда и современных технологий. Шпаргалки пишутся от руки, затем сканируются, уменьшаются в несколько раз, распечатываются и попадают в оборот. Отсюда напрямую вытекает зависимость от принтеров и сканеров, которых в общежитии не так-то много, и поломка даже одного из них влечёт тяжкие последствия.

* * *

Итак, беда. Сломался принтер. Приглашённые специалисты (мальчики с третьего этажа) водружают его посреди комнаты и трепетно-торжественно разбирают, протирают и пытаются воскресить. Хозяйка ходит вокруг и причитает:

– А тут подуть? А тут протереть?

Починить всё не выходит. И мастера, и хозяйка теряют терпение.

– А тут поднять? А здесь дёрнуть? – уже раздражённо вопрошает она. – Да ну его! Пну – и заработает!

(Чем, кстати, всё и заканчивается.)

* * *

Но даже в период сессии-стрессии необходимо что-то есть – страхами сыт не будешь. В это время студенческое питание, и так не слишком-то здоровое, становится совершенно хаотичным. Замороженная пицца, фастфуд из ближайшего МакДака, наггетсы и вездесущие баночки Ролтона. Разумеется, шоколад, очень много шоколада, обёртки которого к вечеру выстилают не только пол вокруг мусорного бака в углу кухни, но и всю кухню целиком. Кухня, надо сказать, замечательное место, которое поможет выжить даже тем, кто не имеет средств. Достаточно сопоставить понятия «три холодильника», «общажный коммунизм» и «я возьму только маленький кусочек». Не то чтобы в общежитии процветает воровство, но яйца, конфеты, сыр, а также носки пропадают регулярно.

Холодильник в общей кухне – отличная платформа для утоления голода, но иногда не нужно заглядывать даже туда. Достаточно вообразить себя альпинистом, покорить Обёрточные Горы, перевалить за хребет Грязной Посуды и добраться до плато Разделочный Стол. Помимо немытых чашек и бесхозных вилок, там обязательно обнаружатся чьи-то забытые пряники, вафли, куски хлеба и даже готовые блюда вроде холодной лазаньи или котлет.

Однако, по известным причинам, особо популярен в сессию кофе. Как-то раз, при покупке очередной пачки, был проведён мини-соц-опрос:

– Самый вкусный кофе?

– Латте, – ответила Настя.

– Латте, – кивнула Аня.

– «Чёрная карта», – солидно произнёс Ян и тут же спохватился: – Нет, пиши «Нескафе с молоком».

* * *

Но вот когда куховарить начинают ребята-первокурсники, входить в кухню берегись. Запахи чего-то скисшего и чего-то подгоревшего не порадуют обоняние. Учуяв первые ароматы, стоит поплотнее закрыть дверь в свою комнату…

* * *

– Иди свари яйца, Ян.

Ян уходит. Вернувшись через полчаса, возвещает:

– Они сварились!

– Уверен? Сходи проверь яйца, Ян!

– Артём, помоги мне. Иди со мной.

Спустя минуту оба возвращаются в комнату и рапортуют Саше, третьему соседу:

– Мы проткнули его. Там осталась дыра.

Спустя ещё пять минут в кухню отправляется Саша. По возвращении просит:

– Артём, дай мне то, чем вы проткнули яйцо.

– Не могу, – невозмутимо отвечает Артём. – Я этим пишу.

* * *

Ну а в комнате можно творить совершенно что угодно, главное – не слишком доставать соседей. Можно поставить шкаф боком и отгородить себе замечательный уголок, можно распахнуть его дверцы, положить поперёк какую-нибудь палку, а то и лестницу от двухэтажной кровати, и нацепить на неё одежду, места для которой внутри явно недостаточно. Можно завесить свою кровать ширмами, а можно – носками и колготками. Идеальное место для сушки после стирки! Можно сделать из своего стола настоящее гнездо, захламлённое кактусами и канцелярией. А можно приватизировать подоконник, завалив его учебниками, которые, как правило, отыскиваются где угодно, лишь не на книжной полке.

* * *

– Почему ты не хочешь завтра переписывать контрольную?

– Я ещё не готовился.

– А это причина?

* * *

– Артём! Куда ты дел мои лекции по матану? Зачем ты отдал их каким-то левым чувакам? Вот я домашку сделаю, и ты утонешь в моей слюне!

– Да-да, Ян, без угроз нынче никак…

* * *

Но если уж в комнате станет совсем невмоготу, да и коридор полон народа, всегда можно уйти в тишину общажного читального зала. Читальный зал, в простонародье – бо́танка, – помещение, похожее на класс, с партами и родной школьной доской. Идея ботанки – собирать в своих недрах жаждущих учиться, дарить им покой и уединение. На деле же учатся там только первокурсники. Их старшие, более искушённые товарищи приходят сюда с ноутбуками и устраивают увлекательные турниры онлайн-игр. Ещё здесь частенько «принимают гостей»: окна первого этажа прекрасно заменяют двери, поэтому привести в общагу друга обычно не составляет труда.

Вдогонку теме питания надо сказать, что рядом с читалкой расположен буфет – аппетитно пахнущий уголок, где по вполне умеренной цене можно утолить голод. Мальчики любят тащить оттуда всё, что плохо лежит: салфетки, одноразовые стаканчики, ложки… Особой популярностью почему-то пользуются пластиковые подносы.

Кстати, на дверях буфета, как и на многих других, можно встретить целую галерею объявлений: от грозных требований оплатить проживание до поисков репетитора, от предложений печати (лист А4 – 5 руб. 5 коп.) до афиши о грядущем чемпионате по Доте.

Помимо всего прочего, в девятом часу воскресного утра радует регулярно завывающая пожарная сигнализация: «Покинуть помещение! Всем немедленно покинуть помещение!» Дело в том, что именно в это время мальчики с факультета теоретической физики еженедельно варят пельмени, с завидным постоянством забывая выключить конфорку. Есть, кстати, индивидуумы, которые умудряются не только не погасить огонь, но и сварить в одной кастрюле картофель, яйцо и неочищенную сосиску.

Однако, несмотря ни на что, от отравления, переутомления и возмущения никто не умер. Жизнь кипит, соседи за стенкой смеются над преподами, в твою комнату вваливается одуревший от учёбы одногруппник, а ты угощаешь его чаем и достаёшь гитару:

«Тихо плещется вода, голубая лента. Вспоминайте иногда вашего студента…»

Анна Кочергина (Астрахань)

Пинг-понг

Послушайте!

Ведь если нас выпускают —

Значит, это кому-нибудь нужно?

Интернет-мем «Филологическая дева»

С самого детства я была напрочь лишена такой важной для женщины способности, как кокетство: не просила мальчишек донести портфель из школы, не роняла нарочно тетрадок перед любимым, не умела носить банты. Шли годы, но ничего особо не менялось: я по-прежнему отличалась патологическим неумением кадрить мужчин. Даже излишнее вихляние бедрами при ходьбе являлось не чем иным, как следствием операции после серьезного перелома, в результате которого одна нога у меня стала короче другой на семь миллиметров.

– Ты, конечно, девочка умная, – проповедовала как-то в кафе подруга Галя, больше всех беспокоящаяся за мою личную жизнь, – филфак там закончила, книжек много прочитала, в газете работаешь. Но лучше б глазками научилась стрелять. Совсем мужиками крутить не умеешь. Тебе твои хахали, прости господи, хоть что-нибудь дарили?

Я покраснела.

– Ну… Билет в кино… Цветы там. Да я все сама себе купить в состоянии, вообще-то.

– Нет участи печальнее на свете, чем быть женщиной – «все сама», – отпарировала подруга.

– Ну ладно, пусть я не умею флиртовать. Зато неплохо играю в пинг-понг.

Галя скривилась:

– Тоже мне, Мария Шарапова.

– Да нет, ты не поняла! – засмеялась я. – Я имела в виду умение вести светскую беседу. Понимаешь, искусный разговор напоминает пинг-понг: грамотная подача – пинг! – и даже самый сложный собеседник сначала неуверенно, а потом все более воодушевленно отвечает тебе: понг! И чем эффектнее твои пинги, тем большее удовольствие получает собеседник, а потом и ты сама.

– Офигеть! – делано восхитилась Галя. – И что, этот твой пинг-понг всегда работает?

– Всегда, – уверенно заявила я.

– Ну-ну… – Галя как-то подозрительно хищно стала впиваться взглядом в посетителей кафе. – Что, и на во-он того Ваньку подействует?

Я взглянула в направлении, обозначенном подругой. Там сидел то ли кутила-нефтяник, только-только получивший расчет, то ли внезапно разбогатевший дальнобойщик, методично опустошающий бутылку коньяка. Галя присвистнула:

– «Хеннесси»! Не хило! Везет же дуракам. Ну, давай продемонстрируй свой убийственный профессионализм.

Я еще раз взглянула в сторону объекта. Почему-то подумалось, что будь с ним в свое время знаком Томас Эрнест Хьюм, бессмертные строки «Луна стояла у плетня, как краснорожий фермер» были бы подарены миру намного раньше.

Впервые я усомнилась в универсальности своего метода.

– Спорим? – Галя протянула мне свою изящную руку с акриловыми ноготками.

– На интерес? – с надеждой спросила я.

– На интерес не интересно, – отрезала Галя. – Спорить всегда нужно на деньги.

– Ты ведь сама говорила, что у тебя зарплата только через неделю, а денег всего на чашку кофе осталось! – удивилась я.

– Ну и что? Все равно проиграешь ты.

Я надулась.

– Ладно-ладно. – Галя похлопала меня по плечу. – Давай поспорим на какую-нибудь символическую сумму: я не хочу сильно ударять по твоему бюджету. Скажем… сто рублей. Идет?

– Идет, – буркнула я.

Ударили по рукам.

– Значит, так, даю тебе фору, – начала свой инструктаж Галя. – Сейчас я уйду, ты посидишь немного, изредка бросая скучающие взгляды по сторонам, но чаще на него. Потом подойдешь и скажешь, что подруга твоя, мол, убежала на свидание, а домой тебе идти не хочется, и вечер так дивен, и ты мечтаешь, чтобы интересный мужчина угостил тебя чашечкой кофе…

– Я всего этого не запомню.

– Поэмы, блин, наизусть учила на этом своем филфаке, – психанула Галя, – а тут – «не запомню»! Все, я ухожу.

Хотя предмет спора не смотрел в нашу сторону, Галя разыграла целый спектакль: сымитировала нарочито громкий телефонный разговор с любимым, якобы звавшим ее на свидание, чмокнула меня в щеку и упорхнула.

Я возобновила наблюдение за объектом. Объект был пьян, но еще вполне адекватен. Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы почти за косу, как барон Мюнхгаузен, вытащить себя из-за стола и направить стопы к краснорожему фермеру.

– Гхм, добрый вечер! Позволите присесть? Или вы кого-то дожидаетесь? – вежливо осведомилась я.

Фермер вскинул на меня мутный взгляд, пробормотал что-то вроде «Присаживайтесь» и очистил половину стола от тарелок и лимонных цедр.

– Да вот… – замялась я, судорожно припоминая Галину лекцию, – подруга убежала на свидание, бросила меня… А домой… совсем еще неохота… Мне бы поговорить с кем…

Пинг явно не удался.

– Ну, давайте поговорим. А о чем? – Понг, как и следовало было ожидать, тоже оставил желать лучшего.

– Да не знаю… Давайте, например, о Прусте, – ляпнула я.

– О грусти? – переспросил фермер.

– Нет, о Марселе Прусте, – ласково поправила я. – Это писатель такой французский.

– Чего?

– Знаете, он жил в комнате с пробковыми стенами, – продолжила я еще ласковее. – Чтобы никакие внешние запахи и шумы не мешали ему творить.

– С какими стенами? Пробковыми? – Фермер недоверчиво посмотрел на меня. – Это из винных пробок, что ли? И че он там писал?

Этот понг меня воодушевил.

– Самое известное его произведение – многотомный роман «В поисках утраченного времени». Он написан в жанре потока сознания…

– Кого?

– Ну… вот вы никогда не замечали, что, когда думаешь… – Тут я осеклась и с сомнением поглядела на собеседника. – Когда думаешь… о чем-то… то постоянно отвлекаешься, мысль прыгает с одного предмета на другой и никогда не представляет собой гладкого текста.

– А-ааа, ну-ну. – Фермер поскучнел.

«Чем бы его зацепить?» – лихорадочно соображала я. Пришлось вытаскивать главный козырь:

– А еще Пруст был гомосексуалистом.

– Чего-оо?! – Фермер аж подскочил. – Так ты мне тут битый час про какого-то пидора рассказываешь?!

– Да какая разница! – возмутилась я. – Уайльд тоже был «голубым», но это не помешало ему войти в мировую литературу.

– Етишкин корень! – выругался фермер. – Приехали. А нормальные мужики в этой вашей литературе были?

– Ну, конечно…

– Слава богу, – вздохнул фермер и смягчился. – А я вот из писателей мало кого знаю. Ну, Пушкина там…

– Говно вопрос, давайте перетрем по поводу Пушкина, – неожиданно для самой себя сказала я. – В его биографии тоже есть немало тресковых моментов.

У фермера на лице застыло такое выражение, какое, наверное, было бы у майора Ковалева, если б он обнаружил не просто пропажу носа, а появление на месте оного чего-нибудь неприличного.

– Нап… ри… мер? – наконец выдавил из себя фермер.

– Да вот удивляюсь я, как он только все успевал! И богатейшее литературное наследие оставил, и баб у него поперебыло…

Я махнула рукой.

– Много? – уточнил фермер.

– До хрена, – подтвердила я.

Фермер как-то весь обмяк.

– А еще, – не унималась я, – он сказки сочинял. Для взрослых.

Я глупо хихикнула, а фермер оживился:

– Иди ты?..

– Ага, зуб даю.

И тут же пересказала сюжет одной из них, напоминающий историю про ящик Пандоры.

Фермер был убит наповал.

– Девушка, милая, – бормотал он. – Вы мне дайте, пожалуйста, названия всех этих книжек… И тех, которые ваши педики написали, тоже. Да-да. Только педиков крыжиками пометьте.

Я стала строчить на салфетке имена и названия произведений. Фермер подобострастно смотрел мне через плечо. За этим занятием нас и застала неизвестно откуда появившаяся Галя.

– Са… лют… – пробормотала она, стараясь сохранить глаза в орбитах. – А я вот… с любимым поссорилась… и вернулась… Вдруг, думаю, ты еще не ушла…

– Да вы садитесь, садитесь, – засуетился фермер. – Меня, кстати, Валера зовут.

Мы с Галей тоже представились. Я протянула Валере мелко исписанную салфетку. Он бережно свернул ее, вложил в бумажник и внезапно засобирался:

– Ну ладно, не буду вам мешать, дамы. А то, может, до дому подвезти?

– Да нет, мы еще уходить не думаем, – заверила его уже пришедшая в себя Галя.

– Тогда… – Валера подозвал официанта и что-то шепнул ему на ухо, сунув в руку купюру. – Разрешите, как говорится…

– Разрешаем, – великодушно кивнула Галя.

– Можно мне… – Валера замялся, глядя на меня, – ваш телефончик?

Я взяла другую салфетку и написала несколько цифр. Валера так же бережно уложил трофей в портмоне и откланялся.

Через минуту явился официант, поставил на столик бутылку шампанского и корзину с фруктами – «от джентльмена, пожелавшего остаться неизвестным».

– Жесть! – Галя принялась щипать виноград. – Подруга, сотка твоя. Как тебе это удалось?

Я расправила плечи и вскинула голову:

– Говорю же – грамотная подача. Начали с Пруста… Плавно перешли на Уайльда, потом Пушкин. Но в список книг я ему еще и Кафку включила.

Галя ошарашенно молчала, запивая проигрыш шампанским. Я, не скрывая гордости, издевалась:

– А то все «филфак, филфак»! Да о чем бы мы с ним говорили, кабы не мой филфак!

– Офигеть, – заключила подруга. – А че делать-то будешь, когда он позвонит?

– Да погоняю по содержанию текстов, делов-то.

– Слушай, – заявила мне Галя, когда мы уже ехали домой, – какой там пинг-понг: тебе пора идти в большой теннис!

Возражать я не стала. Теннис так теннис.

Там ведь тоже главное – грамотная подача.

Светлана Смирнова (Санкт-Петербург)

За сметаной

1

В комнате студенческой общаги, где намечался небольшой девичник, вкусно пахло выпечкой.

– Не раздевайся, – приветствовали меня девчонки, едва я открыла дверь, – мы блины затеяли, сгоняй за сметаной.

Не переступая порога, я развернулась и побежала в молочный. Купив сметану, у метро я неожиданно встретила Лидочку, часто проводившую время в корабелковской общаге у своей подружки Наташки Поземовой. Увидев меня, Лидочка бросилась навстречу:

– Поземова в Ижевск уезжает. Ключи уже от комнаты сдала, диплом получила, поехали провожать, скоро поезд, – выпалила она скороговоркой.

– Конечно, поехали, – бодро согласилась я, тут же забыв о блинных посиделках.

И мы помчались на Московский вокзал. Поземова уже стояла у поезда с сумками, дипломом и с легкой грустью на лице. До поезда оставалось время, и мы пошли в кафе на Гончарную. Увлекшись студенческими воспоминаниями, мы не заметили, как начинавшие сгущаться сумерки превратились в темную октябрьскую ночь. Глянули на часы: поезд в Ижевск ушел… Поспешно выйдя на обезлюдевшую Гончарную, мы кинулись к метро. Увы, и оно оказалось закрыто.

Деваться некуда – недолго думая мы пошли к кассам и взяли билет на первый ближайший рейс. Им оказался скорый на Петрозаводск.

Мысль о том, что ночью мы сможем поспать в поезде, днем прогуляться по столице Карелии и вечером сесть на обратный рейс, веселила и сулила чудесные приключения в краю Калева. Рано утром поезд прибыл в столицу Карелии, и мы бодро вышли навстречу онежским ветрам.

Приключения начались сразу. На вокзале Петрозаводска мы увидели мою однокурсницу Ирку Семенову. Она покупала билет в Петербург, решив наконец начать учебу после затянувшихся каникул. Шестой выпускной курс и уже начатый дипломный проект гарантировали нам полную свободу посещения.

Ирка очень обрадовалась, увидев нас, и тут же пригласила к себе на завтрак. Мы купили обратные билеты и поехали к ней на улицу Ригачина.

Наслаждались свободой, общением и радовались, что у нас подобралась такая прекрасная компания. Немного грустила только Поземова: ей предстояло скоро начать работу на предприятии, и она уже тосковала по студенческой вольнице. Наверно, именно поэтому она и оказалась виновницей всех последующих произошедших с нами событий.

* * *

С любопытством осмотрев Иркину комнату, Поземова увидела потрепанную карту Карелии, приколотую над письменным столом. И это стало поворотным моментом нашего путешествия. Наталья вдруг поняла, что мы находимся совсем недалеко от Соловецких островов, давно манивших ее своими вековыми неразгаданными тайнами. Поскольку ей предстояло скоро отбыть в Ижевск, Наташка решила воспользоваться подвернувшимся случаем. И мы вместе с ней охотно обменяли билеты в Петербург на противоположное направление, то есть в город Кемь, и покатили дальше на север.

В Кеми, узнав от местных, что кораблики на Соловки отходят только от причала в Рабочеостровске, мы поспешили туда. Рабочий остров встретил нас слякотью разбитых дорог, серыми деревянными бараками, баркасами с прогнившими днищами на берегу. Безрадостные пейзажи и не на шутку взволновавшееся Белое море не охладили нашей охоты к путешествиям. Мы были молоды, дерзки и не обращали внимания на опасности.

У причала стояло небольшое суденышко, идущее на Соловки. Команда, состоявшая из капитана и матроса-моториста, за небольшую плату охотно взяла нас на борт. В тесном кубрике уже ждали отплытия несколько рабочих и монахов, возвращавшихся из отпуска в монастырь.

* * *

Молитвами монахов дошли до Соловецкого причала. Еле руки от лееров оторвали. Язык и тот не шевелился: к нёбу примерз. Приполярная соловецкая осень решила взяться за нас по-серьезному. Что было делать? Одежка на нас городская, к северам не приспособленная. Пошли на мерцающие огоньки поселка. Шли, казалось, целую вечность, от холода и ледяного ветра было трудно дышать. И вдруг, как чудо, перед нами вырос белокаменный Кремль. Спрятались мы за его стенами от злого Сиверка.

В монастыре шла служба. Через чуть приоткрытую дверь Спасо-Преображенского собора сочилось тепло и сладкий запах ладана. Мы вошли в храм, пробрались за печку и сразу же блаженно уснули.

Утром нас разбудил дежурный монах. Наталья, как самая продвинутая в религиозном плане, рассказала, что мы приехали на праздник преподобных Зосимы и Савватия – основателей Соловецкой обители. Нас проводили в гостиницу для паломников, настоятельно порекомендовав сменить одежду на более благопристойную. Штаны, спортивные куртки и шапки с помпончиками не вязались с монастырской строгостью. Мы пообещали переодеться и пошли в паломническую трапезную. Суровость северного быта внесла свои коррективы и в меню: картошка в мундире, величиной с горох, травяной чай и хлеб. Хорошо, что у меня сохранилась купленная в Петербурге баночка сметаны, скрасившая унылую трапезу. Часам к двенадцати выглянуло солнышко, слегка прогрев стылый воздух. Мы, наслышанные о многих соловецких чудесах, побежали осматривать остров. Вернулись, когда стемнело. Монастырские смотрели косо: благообразный вид мы так и не приняли. Холод, ветер, низкое слепящее солнце сделали свое дело. Мы бессильно рухнули в постели и проспали без мыслей и сновидений до утра.

С утра Поземову «вызвали на ковер» и предложили покинуть святую обитель. Мы и сами понимали, что пора заканчивать наше путешествие и возвращаться домой. Лидочку ждала работа на кафедре, Наташку – место распределения, а меня государственный экзамен по проектированию. И мы пошли к причалу узнать, как покинуть остров.

Причал был пуст, а горизонт чист. Это нас немного насторожило, но не слишком, мы еще не знали, какие новости нас ожидают.

2

Дул сильный ветер, скупо грело осеннее солнце. На каменистом берегу Большого Соловецкого острова сидели три девушки и тоскливо смотрели в море. Черные волны с шумом накатывались на берег. Кажется, во всем свете только и были что эти волны, небо и три женские фигурки.

– Хватит, – решительно сказала я и встала. – Что делать будем?

За последние два часа мы несколько раз задавали себе этот вопрос.

– Пошли на почту, что-нибудь узнаем! – снова сказала я, и мы пошли на почту.

– Регулярные рейсы закончились, а суда к нам не заходят, у нас и причальной стенки нет для транспорта, – отрапортовали почтовые работницы, – навигация закончилась, зимовать вам, барышни, на Соловках!

* * *

Из монастыря нас вежливо выпроводили, денег на постой не было, оставалось одно: снова вернуться к морю. Это был единственный путь домой.

Картина с тремя женскими фигурами на берегу повторилась, только солнце скрылось за тучами, стало еще холоднее и ветренее.

В сердцах все-таки теплилась надежда на чудо. И чудо произошло!

На горизонте появилась точка, которая очень скоро приобрела очертание и превратилась в судно, шедшее прямо на нас. Буксир-толкач «Р-40», как выяснилось позже, шел Северным морским путем и завернул на Соловки пополнить запасы пресной воды. Не сговариваясь, мы бросились к вахтенному, как только «Р-40» пришвартовался.

Второе чудо – нас берут на борт пассажирами до Петербурга.

– Поторапливайтесь, девки, сейчас баки зальем и отвалим!

Чемодан Поземовой остался в монастыре, Лидочка с Наташкой помчались в поселок.

Я осталась караулить нежданного перевозчика. На этом месте чудо едва не закончилось.

Оказалось, что отсутствие порта и оборудованного причала означает еще и отсутствие соответствующих служб обеспечения. Закачать пресную воду на борт было невозможно и неоткуда. Капитан дал команду к отходу. Команда торопилась домой, и морякам не было дела до трех ветреных девчонок.

Я вцепилась в швартовый конец. На крыло мостика вышел штурман с рупором и прохрипел:

– Девочка, брось веревку!

– Не веревку, а конец, – заорала я, – не брошу!

Мои глубокие познания морской терминологии удивили штурмана, и он отменил команду. Матросы снова заложили швартовы. Я взлетела на борт в ходовую рубку и там немножко поплакала. Так, на всякий случай. Все это возымело действие, и, дождавшись девчонок, мы вышли в море. Буксир шел в петербургский порт через Беломорско-Балтийский канал, и идти предстояло четверо суток.

После специфического ужина, приготовленного из морской забортной воды, очень хотелось пить. Именно жажда и желание сократить время пути подвигли нас сойти на берег прямо на ходу. После шлюзования в Беломорско-Балтийском канале палуба «Р-40» оказалась на одном уровне с берегом, и мы соскочили с буксира, как с трамвая, помахав на прощание изумленным матросикам.

А сюрпризы продолжались: железнодорожный вокзал оказался на другом берегу канала. Мы уныло побрели по Беломорской тундре, досадуя на свою недальновидность, и неожиданно набрели на грунтовую дорогу. На обочине стояла скамейка и столбик с желтой табличкой и буквой «А». Мы остановились у этого знакового символа городской цивилизации, потому что идти больше было некуда. Однако очень скоро подошел автобус и довез нас до вокзала в Беломорске.

Все, мы почти дома. Взяли билеты, и застучали колеса пассажирского. На следующий день в институте меня ждал экзамен, заскочить домой и переодеться уже не получится, на экзамен бы успеть.

* * *

– Смирнова, вы откуда? – преподаватель изумленно посмотрел поверх очков.

– Оттуда, – тихо и загадочно произнесла я.

– Берите задание и поторопитесь, пожалуйста. В вашей группе уже все сдали.

В коридоре факультета толпились мои сокурсники, нарядные и отутюженные.

Мой вид праздничным назвать было нельзя, но экзаменатор, он же куратор группы, привык к моим выходкам. У меня не оказалось с собой ни ручки, ни зачетки. По правилам, без зачетки экзамен не принимают, но выпускному курсу уже можно было все.

* * *

– Где сметана? – ехидно приветствовали меня девчонки, едва я открыла дверь в комнату общежития, – мы пельмешки затеяли, сгоняй в молочный.

– Сейчас принесу, – не раздумывая, ответила я и вышла в коридор.

Елена Янге (Москва)

Сабантуй в общежитии

От первого сентября 1971 года Макс ожидал многого, и не ошибся. День выдался ярким и необычным. После торжественного мероприятия в Главном корпусе МГУ первокурсников разделили на группы, затем отправили в БУП[1] за учебниками. Отстояв несколько часов в очереди и получив книги, Макс отправился на сабантуй – первый в своей жизни. К Максу и девушкам присоединились трое общежитских парней. Один из них, Модуль, был старше остальных года на четыре. По дороге в общежитие он успел рассказать, что, находясь в армии, участвовал в подавлении восстания «пражская весна». Услышав об этом, Макс вспомнил о поездке в Чехословакию, и этого факта было достаточно для установления дружеского контакта. Модуль приехал из Нижнего Новгорода и заметно окал. В компании общежитских ребят было ещё два парня. Одного из них звали Саня Войтюк. Низенький, немногословный, с большими грустными глазами – Саня приехал из Норильска. Другой – Ферзь – был типичным сочинским хиппи. Сальные волосы Ферзя доходили до плеч, футболка висела на тощем теле, экстравагантные брюки-клёш подметали асфальт. На брюки Ферзя Макс обратил внимание сразу – они были сшиты из оранжевого вельвета. Внизу штанин красовались молнии, сбоку болтались колокольчики. Слабый мелодичный звон сопровождал каждый шаг Ферзя и волей-неволей притягивал внимание. Ферзь много курил и, подняв подбородок, театрально выпускал дым.

По дороге в общежитие ребята заглянули в магазин. Закупкой провизии руководил Модуль. Скинувшись, ребята купили банку солёных огурцов, две бутылки водки, бутылку «Токайского», три батона, полкило докторской колбасы, кусок пошехонского сыра, трёхлитровую банку томатного сока, триста граммов сала и полкило помадки.

У входа в шестой корпус сидела вахтёрша. Модуль опустил сумку на пол, бутылки звякнули. Бабуся подняла брови.

– Степаниде Ивановне привет.

Модуль протянул шоколадку и указал на Макса:

– Мой новый друг.

Вахтёрша кивнула, протёрла очки и продребезжала:

– Ох, Вовчик, видно, без гостей тебе не жизнь.

Модуль ухмыльнулся.

– Как говорил мой дед, добрый гость всегда впору.

– Ну и ладно. Не буду твоего друга записывать. Пусть так проходит.

Парни поднялись на третий этаж, подошли к 305-й комнате, и Ферзь толкнул дверь. Первое, что увидел Макс, четыре кровати и стол. За столом сидел хлипкий очкарик и читал «Математический анализ».

– Знакомься. Это вундеркинд Яша, – сказал Модуль.

Он подошёл к столу и по-отечески обнял очкарика.

– Максимилиан.

Макс пожал худенькую руку и улыбнулся.

«Похож на совёнка. Подслеповатый, с крючковатым носом».

Ферзь уселся на кровать и начал настраивать гитару.

– Макс, между прочим, москвич, – продолжил Модуль. – У него папа – препод в МГУ…

Речь Модуля прервал громкий стук. На пороге появилась Лиза.

– Прошу к столу, – сказала она.

Подхватив сумки, ребята спустились на второй этаж. Двести первая комната, где жили девушки, находилась у холла. Бросив взгляд на накрытый стол, Ферзь причмокнул и неожиданно запел:

Лиза, Лиза, Лизавета,

Я люблю тебя за это…

Голос Ферзя был низким, с лёгкой хрипотцой. Модуль одарил девушек фирменной улыбкой и продолжил куплет:

И за это, и за то…,

Что почистила пальто.

Все рассмеялись.

«Весело живут, – подумал Макс. – Не то что я».

– Заходите, гости дорогие, – послышался высокий голос.

Макс перевёл взгляд от стола и увидел девушку, сидевшую на кровати.

– Рузи.

– Максимилиан.

Ферзь подошёл к кровати и подал Рузи руку. Девушка встала и улыбнулась всем и сразу. Макс был ошеломлён. Рузи была настолько красива, что трудно было отвести взгляд. Длинная коса, брови полумесяцем, тёмные глаза с сантиметровыми ресницами. К тому же, хрупкая, как балерина.

– Рузи – таджичка, – расставляя тарелки, сказала Лиза. – Математик в третьем поколении.

Рузи взмахнула ресницами и снова улыбнулась.

– И дед, и отец – математики.

– Выходит, пошла по семейным стопам, – промолвил Макс и тут же смутился от сказанной банальности.

Чтобы прийти в себя, он принял независимый вид и стал рассматривать комнату. Четыре кровати, стол, стулья, тумбочки, на стенах – книжные полки. Типовой набор оживляли типично женские штучки: салфетки, вазочки с цветами, пузырьки от духов, тюлевая занавеска, восточный ковёр над кроватью Рузи, жёлтая шёлковая подушка, висящие на гвозде бусы и прочее, прочее. Вещи создавали уют, и комната выглядела яркой и радостной.

– Всё дело в деталях, – раздался незнакомый голос.

Макс оглянулся. На пороге стояла дородная девушка.

«Метр восемьдесят, не меньше», – подумал Макс.

– Будем знакомы, – сказала она. – Люба Полунеева.

Прямой взгляд, очки в роговой оправе, за ними – небольшие глаза.

– Макс Маушевский.

Настя подошла к Любе и уткнулась ей в грудь.

– Наша мама пришла, молочка принесла.

И правда, из Любиной авоськи торчали треугольные пакеты с молоком.

– Сабантуй? – поправив очки, спросила Люба.

– Он самый, – ответил Модуль.

– Где Яша?

– Мал ещё.

Люба заняла лучшее место, за ней сели остальные. Макс отметил, в Любином присутствии Модуль ушёл в тень. Однако стоило Модулю выпить, как его стало много. Хрустя огурцом, Модуль рассказывал анекдоты, сыпал поговорками, и, как ни странно, всё было к месту.

– Тебе бы в институт культуры, – выслушав очередной анекдот, сказала Люба. – Талант так и прёт.

– Вы обо мне мало что знаете, – ухмыльнулся Модуль.

Он подмигнул Ферзю, и тот взял в руки гитару.

– Слышали о Скитовиче? – спросил Модуль.

Люба сдвинула брови. Видимо, пыталась вспомнить, кто это такой. Настя застыла с банкой томатного сока и вопросительно уставилась на Макса. Скитовича знала одна только Рузи.

– Виктор Павлович Скитович, будучи студентом мат-меха ЛГУ, в 1946 году сочинил песню, известную всем математикам.

– Умница, – возопил Модуль. – Дай я тебя поцелую.

Он наклонился над Рузи и запечатлел отеческий поцелуй на макушке девушки. Люба с уважением посмотрела на подругу.

«Какие они разные, – подумал Макс. – Одна, как цветок; другая, как… водовозная бочка».

Макс ошибался. Люба хоть и была полной, с тяжёлым подбородком и нелепой стрижкой каре, однако на бочку не походила. В девушке чувствовалось то, что называют породой. Где пряталась эта порода, трудно сказать. Но то, что Люба имела «изюминку», не вызывало сомнений.

Взяв бутерброд, девушка посмотрела на Модуля.

– С какого рожна ты вспомнил о Скитовиче?

– Мой брат и Скитович учились в одной группе.

Модуль налил полстакана водки и выпил одним махом. Затем откинулся на спинку стула и запел:

Раскинулось поле по модулю пять,

Вдали полиномы стояли.

Товарищ не смог производную взять,

Ему очень строго сказали…

Взяв нужные аккорды, Ферзь подхватил низким голосом:

Анализ нельзя «на арапа» сдавать,

Гавурин тобой недоволен,

Изволь теорему Коши доказать,

Иль будешь с мат-меха уволен.

Модуль и Ферзь допели песню и сорвали оглушительные аплодисменты.

– Нормально, – похвалил Саня.

– Понравилось? – спросила Настя Максимилиана.

– Мне здесь всё нравится, – ответил тот.

Макс не кривил душой. Он попал в иной мир. В тот, где гуляет свобода. Макс ощущал её всеми органами чувств. Он глядел на ребят, слушал их разговоры, пробовал подпевать, пил водку, заедал салом, и ему было так легко, что, выйди все танцевать, и он бы пошёл.

И в этот момент Ферзь заиграл плясовую. Макс выскочил на середину комнаты и, размахивая руками, прошёлся по кругу. Настя встала из-за стола. Накинув платок, она проплыла мимо Макса и коснулась его «крылом». Тот пустился вприсядку. И началось веселье. За Настей выскочила Лиза, потом Модуль, Рузи и Люба. Шум стоял такой, что в комнату заглянули соседи. Одни сели за стол, другие пустились в пляс. Наконец появилась вахтёрша. Модуль убрал водку и, лавируя между танцующими, двинулся к Степаниде Ивановне. Приобняв бабусю за талию, Модуль скрылся в коридоре, и танцы прекратились.

Сабантуй подходил к концу. Люба отправилась ставить чайник. Настя с Лизой убирали посуду, Рузи поправляла кровати. Пришлые студенты испарились, и в комнате остались четыре хозяйки и четверо парней. Макс глядел на Лизу и размышлял. Водка давала о себе знать, и мысли путались. Однако Макс держался достойно.

«Странно, – думал он. – Лиза среди подруг – самая незаметная. Вот, например, Настя. Смелая, яркая, хорошо одета. О Рузи и речи нет. Красавица. И Люба, как оказалось, ничего. Мимо не пройдёшь. А Лизу не видно, не слышно. Но почему? В тот день, когда мы познакомились, она вела себя по-другому. Подошла первой, заговорила. И ребятами верховодила, и в сквере была свободна, как ветер. То на скамейку прыгнет, то к бассейну подойдёт…».

Размышления Макса прервал Модуль. Вернувшись в комнату, он приложил палец к губам и сказал:

– Бурю успокоил, но волны ещё бушуют.

Максимилиан встал.

– Мне пора.

– Чайку попьём, и пойдёшь.

Модуль усадил Макса за стол, а сам подсел к Сане и Ферзю. Пока девушки ставили чашки, троица спела ещё одну песню. Да так душевно, что у Макса защипало в глазах.

Плыл по океану корабль с названием гордым,

Океан старался превозмочь.

В трюме, добрыми качая мордами,

Тысяча лошадей томились день и ночь.

Макс представил лошадей, плывущих по океану, и на сердце опустилась печаль. Эмоции пробились наружу, и Макс шмыгнул носом.

– А ты – сентиментальный, – улыбнулась Настя.

– Это хорошо, – сказала Люба, размешав сахар в стакане. – Значит, принимает жизнь близко к сердцу.

После чаепития Макс попрощался и, взяв свою сумку с учебниками, направился к выходу. Модуль вызвался проводить. Спустившись на первый этаж, Макс достал рубль и положил его перед Степанидой Ивановной.

– Купите конфет.

– Спасибо, милок, – поблагодарила вахтёрша и уткнулась в вязанье.

– Молодец, – похвалил Модуль. – Теперь у тебя не будет проблем. Когда захочешь, тогда и придёшь в общагу.

Вечер был прохладным, и, проводив Макса до остановки, Модуль повернул к общежитию.

– Подожди, – крикнул Макс.

Модуль остановился.

– Почему у Ферзя такая кличка?

– Он – мастер спорта по шахматам.

– А тебя как зовут?

– Владимир Семёнов.

– Модуль мне больше нравится.

– И мне тоже. Знаешь почему? В математике модуль – абсолютная величина.

Олег Жданов (Москва)

Брезгливость

Какой был у нее диаметр, точно уже не вспомнить. Может быть, она только в моих воспоминаниях кажется маленькой. Белый фарфор или фаянс. Я до сих пор не понимаю их различий. Почему-то тогда она напоминала мне лампадку, в которой ничего не горит, потому что кто-то из студентов украл фитилек. В любом случае, она была центром стола и символом хорошей учебы, потому как пользоваться ею регулярно могли только те, кто получал хорошую стипендию. Зеленая жижа горчицы была очень ароматной, запахи еды из молодости ярки еще и оттого, что еды было мало и в количестве, и в ассортименте. Купить три сосиски и стоя, неторопливо, насколько это может делать всегда голодный студент, макать их в плошку с горчицей в центре стола – что может быть круче! Термина «круто» еще не было, а сосиски и горчица уже были.

Ярослав был первым. В учебе, на политзанятиях, собраниях комитета комсомола, на полевых работах, на волейбольной площадке и на танцах. Недостатков, за которые его страстно ненавидели, было всего два: он был во всем первым и не ел сосиски с горчицей в маленькой столовке справа от входа в институт на улице Двадцать Пятого Октября. В те годы мы не думали о сое, красителях, ГМО и об усилителях вкуса. Мы хотели жрать, и почему-то это было очень весело. Ярослав в нашем веселье не участвовал, сосиски с горчицей были ниже его достоинства.

А вот Виталик был веселым и добрым. Это казалось главными и лучшими чертами его характера. Сосиски он ел, смачно макая их в зеленую жижу горчицы, как и десятки ежедневных посетителей столовки на улице нашей молодости. Учился Виталик так себе, повышенной стипендии у него не было, но деньги всегда были. А вот когда после нудной пары было как-то совсем тоскливо, Виталик мог обнять за плечо и удивительно тепло сказать почти шепотом: «Пойдем сожрем чего-нибудь». Спустя всего несколько минут человек двадцать из нашей группы макали сосиски в горчицу и радостно боролись с голодом и дурным настроением.

Однажды Ярослав и Виталик должны были сойтись в каком-нибудь поединке. Это чувствовали все. У жизни есть своя драматургия. И вот как-то на одном из семинаров по предмету, который казался большинству группы совсем не профильным, Виталик спросил у блестяще выступающего Ярослава:

– Почему делать золото из свинца – это чушь и алхимия, а делать всех людей навеки счастливыми, передав им вроде как в собственность орудия производства, – объективная наука и научный коммунизм?

Ярослав не ожидал. Ярослав растерялся. Ярослав не знал, что ответить. Уверенный в себе красавчик побледнел и с обидой в голосе наконец-то из себя выдавил:

– Научный коммунизм обусловлен научными трудами Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а кроме того, успешно реализуется в СССР и других странах социалистического лагеря. Научно реализуется.

– Вот-вот. Лагеря. С научной реализацией. Ты, Ярик, не обижайся. Я на самом деле согласен. Иметь собственное орудие производства – это большое счастье. Мне очень нравится.

Скабрезный финал дискурса снял его политическую напряженность, и аудитория взорвалась гомерическим хохотом. Думаю, этот семинар до сих пор помнят все из нашей группы.


Ярослав с парой сподвижников ждал Виталика у выхода из института. Виталик вывалился за двери с шумной толпой и был готов направиться в столовку. Глаза двух лидеров общественного мнения встретились, и недавние участники дискуссии о научном коммунизме остановились друг напротив друга. Драка была исключена. Бить Ярослава означало бить секретаря комсомольской организации всего курса – это уже политика. Ярослав тоже не мог применить насилие, ведь его методы всегда были идеологическими. Виталик улыбнулся и сразу решил помочь Ярославу с выбором способа сатисфакции:

– Надо быть ближе к народу, если уж о его счастье радеть. Согласен? Пойдем в столовку, кто больше сосисок с горчицей съест, тот и прав. Поединок на вилках тебя устроит?

Ярослав презрительно усмехнулся и кивнул. Что еще ожидать от «плебея» Виталика? Видимо, горчицей ядреной решил напугать, но настоящие комсомольцы умеют терпеть боль.

Столовка мгновенно наполнилась зрителями поединка. Первый раунд состоял из тарелок, в которых было по пять сосисок на каждого. Ярослав и Виталик расположились друг напротив друга за стоячим столом и приступили. Виталик ел весело, болтал, смачно макал сосиску в фаянсовую емкость на столе и чавкал. Ярослав ел молча и методично, выложив горчицу себе на край тарелки. Такого наша столовка еще не видела. Первый раунд прошел в равных позициях, сподвижники принесли еще по тарелке с пятью сосисками. Виталик перестал болтать и стал более серьезно относиться к противнику. Когда на тарелках у единоборцев осталось по две сосиски, со стороны кухни раздался грубо-веселый окрик Клавдии Сергеевны, которую сегодня, наверное, величали бы шеф-поваром:

– Эй, спорщики! Сосиски у меня кончились. Дальше на бутербродах драться будете?

В этот момент Виталик масштабно вымазал свою сосиску в горчице, Ярославу же не хватило запасов соуса на тарелке. Виталик чувствовал финишную прямую и стал напоказ упиваться отсутствием хороших манер. На тарелке Ярослава оставалось еще полторы сосиски. Единственным способом соблюсти правила поединка и не показаться отступившим перед ядреной пролетарской горчицей оставалось начать макать сосиску в емкость на столе. Герой-красавчик медлил, Виталик с наслаждением вкушал. Ярослав занес сосиску на вилке над плошкой и увидел в ней засохшие бороздки черного, малюсенького комочка хлеба и фрагмент сосиски, возможно даже не принадлежавшей его сопернику. Он оглядел зал. Молодые улыбающиеся лица не были полны агрессии. Мы жили весело и, наверное, в принципе не умели ненавидеть. Ярославу многие кивнули: «Да макай. Не бойся. Мы все так делаем. Каждый день. Это нормально».

Вилку с сосиской и голову Ярослав опустил одновременно. После того что увидел на дне и стенках фаянсовой горчичницы, макнуть туда то, что через мгновение должен был отправить в рот, он не мог. Ну ладно еще пить сгущенку через дырку в банке или передавать флягу по кругу, но горчица в общественной столовой – это было уже слишком. Красавчик отодвинул тарелку с недоеденными сосисками и пошел к выходу. Зрители проводили его без улюлюканья. Два поражения в день – это было уже слишком.

Виталик со спокойной улыбкой победителя оглядел зал и произнес:

– Есть голодные студенты? Тут еще есть чем поживиться.

Под хохот и аплодисменты вечно веселой студенческой братии и он покинул столовку.

Кстати, недавно наш курс собирался, и оказалось, что Виталий Николаевич и Ярослав Ильич дружат в реальной жизни. Первый владеет небольшой сетью городских продуктовых магазинов, а второй курирует стандарты качества в пищевой промышленности. Почему-то есть ощущение, что обе отрасли в надежных руках.

Устное народное…

Студенческие легенды, заклинания, приметы

Елена Жарикова (Красноярск)

Феньки, обожамчики и халды каблукастые

Общага. Филфак. 416-я комната

Фенька, блаженно вытянув голенастые ноги в комариных укусах, лежит на втором этаже двухъярусной кровати и с высоты коечного небоскреба взирает на бренность и тщету общаговской жизни.

– Луда-ак, не финти! Давай кыш до кина! Пущай душа дохнет свободой!

– Не смею. «Не лепо ли ны…» Лубак, я сегодня несносен и горд.

Лубак и Лудак – старшухи, последний курс. Заурядные имена их оснащены для крепости непробиваемым заднеязычным и звучат сурово, как кивок топора: лубак – лудак! Плоскогрудая и узкоплечая Лудак по-кроличьи дергает лапками, угрожающе приподнимает величавый том классика марксизма: мол, отвяжись, не видишь – прикасаюсь к великому? Лубак сероглаза, проста и ясна. У нее деревянные выпуклые икры лыжницы.

– Обожамчик, оставь дядю Маркса тете Жене. Кинь под подушь – и прыгай в свою калошь! Чешись уже!

У Лубака яблочно-крепкие щеки с вкусными ямками и убедительный донельзя голос.

Лудак сдается. Ей самой хочется посмотреть на Жана Маре с тонкой тальей. Нырнула в шкаф, метнулась к вешалке.

– Были сборы недолги… Лу, беретку мою – а? не узришь?

– Шевели колготками, краля! Кака беретка – теплынь!

Лубак уже в дверях, Лудак прискакивает, надевая туфлишку. Лубаку все ништяк: серой (под глаза!) кофтой-лапшой обтянута весенняя грудь; упруго-круглые икры готовы к несметным километрам лыжного бега… Но самый перец – их базар. По их фене ботают немногие. В первый день Фенька разинула рот от этой гремучей смеси одесской мовы, филологического цитатника и забубенного студенческого арго.

– Фенчик-птенчик, за дежурство погутарь с Жанной! Чики!

Фенька делает под козырек, поворачивается носом в серую наволочку квелой общаговской подушки и сладко роняет веки. Э-эх, дремануть часок, штоб завернулся сала кусок да лени шматок!

Но только-только потянули Феньку в зеленую глубь сонного омута водяные, как в коридоре завопили полоротые девицы из комнаты напротив:

– Опаликова, тушенку на кухню! Рысью! Кастрюля кипит!

– У меня голова в шампуне!

– Жан, Прилепа был? Отмечал?

– Чья сковородка, сестры? Че немытую кинули?

– Опаликова, ты че, уснула???

– Ори-ори, морда шире будет!

– Завали свой хорошенький ротик! (Все втроем!)

В дверь деликатный стукоток:

– Вы позволите?

– Э-э-э… А ты кто? – Фенька нехотя вылезает из своего убежища.

Могучегрудая статная девица, с каштановой гривой, вся до невозможности в красном, кривит полумесяцем рот:

– Соблаговолите ознакомиться, – кисть с оттопыренным мизинцем презрительно машет перед Фенькиным носом пропуском в общагу. – Позвольте представиться: Элла.

Фенька с ужасом понимает, что с этим позвольте-извольте, с этой Эллочкой-людоедкой придется соседствовать, и прямо с нынешней минуты. Неужто особа, таранящая Феньку своей харизмой, разделит с ними 16 квадратов? Мать честная, картина маслом!

Боги, боги мои, как церемонно и величественно опускается на стул корма в красном; как томно извлекается из сумочки мужской носовой платок; как с усталым достоинством промокается кожное сало на лбу и щеках; затем платок используется на манер веера (если не сказать – вентилятора) – и, наконец, применяется по прямому назначению: следует оглушительное поочередное освобождение, пардон, полостей носа от гнусного содержимого.

(Сдается мне, это был недвусмысленный привет от Николая Васильевича ☺) Дама, приятная во всех отношениях, презрительно швырнув клетчатый комок на свободную, как ей показалось, железную койку, вальяжно вынула себя из красных каблукастых туфель и стала потрошить огромную суму. На божий свет размашистым жестом явились новый ситцевый халат в розовый горох, комбинация цвета тела испуганной нимфы и зеленые тапки с утиными носами. Преображение последовало без промедления. Изумленному взору Феньки на мгновение предстали разнузданно грицацуевские формы, жаждущие большой и чистой любви, – и вот уже Элла, облаченная в горохово-розовый халат, восседает на единственном табурете и пьет чай, картинно, по-купечески держа на отлете наманикюренный мизинчик.

Фенька, смирившись с гнетом судьбы, забирается на второй этаж студенческих нар и вгрызается в соленые баранчики и мифы Древней Греции. Античные мифы трещат по швам, баранчики крошатся прямо на постель, боги и герои расползаются, как тараканы, по углам и зияют оттуда укоризненными взорами. Фенька вытягивается всем своим долгим деревенским телом, ее свободолюбивая плоть постанывает от здорового желания сна, но завтра семинар по античке, надо будет пару слов мякнуть…

– Девочки, надо же дежурство установить! – опять эта бледная моль и мелкая зануда завела шарманку. Не успела дверь открыть – опять за свое. Маленькая, худосочная, местами словно прозрачная – неиссякаемый фонтан нудятины.

Поджав и без того крохотный ротик, сведя к переносью белесые бровки, Жанна демонстративно водружает посередь комнаты зеленое эмалированное ведро с плавающей тряпкой.

Фенька отворачивается к стене:

– Вот сама и дежурь!

Фенькина вольнодумная натура с первого общаговского дня взбунтовалась: думала, на простор речной волны вырвалась, а тут со всех сторон достают: одним взносы комсомольские плати, другим в субботниках участвуй, третьи заставляют мыть километровый общаговский коридор.

– Вот ведь свиньи, каждый день гадят, а убирать за них другие должны. Засранки, и обувь не помыли! А под кроватью… – дальше Жанкино возмущенье захлебывается благородным негодованием, а может, просто неудобно изрыгать брань, вползши под кровать и елозя вонючей тряпкой по углам.

От Жанкиных слов, сквозь зубы плюнутых прямо на мокрый пол, внутри Феньки стремительно и туго закручивается какая-то пружина, петля обиды охлестывает горло, в глазах темнеет… тело рывком слетает вниз – и увесистый зеленый тапок соседки, попавший Феньке под горячую руку, припечатывает блюстительнице чистоты мокрую оплеуху! Онемевшая от беспредела Жанна успевает замахнуться на Феньку половой тряпкой, теряет равновесие, шлепается на мокрый пол и, зацепившись, опрокидывает с грохотом ведро. Грязная вода черным морем окатывает полкомнаты, нагло заливается в красные каблукастые туфли Эллочки – она, задремавшая было, с круглыми от потрясения глазами и всклокоченной шевелюрой вскакивает, едва запахнув халат, – вся сплошной филологический коллапс и когнитивный диссонанс: рот корчится в немой попытке речи, но, видимо, провода сильно разомкнуло – у нее выходит только: «Па-а-звольте!!!» Фенька молча кидает ей злополучный тапок, берет ведро и шлепает до туалета – набрать воды.

Жанна вихрем, рыдая в три ручья, уже выбежала из комнаты, ища защиты и приюта от Фенькиных зверств у соседей.

– У-у-у, профурсетки чертовы. – Фенька, сцепив зубы, широкими полукруглыми махами собирает воду, выжимает… и роняет тряпку в ведро от новой напасти: оказывается, пока шло суровое побоище, в самом пылу сражения кто-то нечаянно смахнул на пол премногоуважаемого дядю Маркса – и теперь его репутация окончательно подмокла, покоробилась и утратила былое величие.

Фенька с тупой усталостью и виноватой мукой смотрит на промокшую до самого корешка книгу – и в этот момент по-весеннему разгоряченные красотой Жана Маре и неминуемой близостью ужина вваливаются в комнату Лубак и Лудак.

– А шо такое? Лудак, мы не там кина искали! – трезво оценить обстановку может только морально устойчивая Лубак.

Лудак уже видит несчастного Маркса, не вынесшего потопа и пренебрежения:

– О нет!!! Читально-зальный! Сердешный друг! Кто посягнул???

Эллочка обиженно сопит, раскинув грицацуевские телеса на койке Лубака. Она не шутя уверена, что это ее законное лежбище.

– Я дико звиняюсь: вы кто на белом свете будете? Скоко вам заплатить за обогрев матраса? – Лубак терпеть не может, когда берут ее полотенце или красятся ее помадой, а уж на постель свою она и присесть никому не дает. Элла, бедняжка, и не догадывается, что влипла.

– Чем обязана? – Элла, еще не остывшая от обиды за новые туфли (они сушатся на подоконнике, набитые газетой), ширит ноздри и не двигается с места. – По какому праву вы тут распоряжаетесь?

– Кыш без слов с моего ложа! Права качать будешь в суде. – Добродушная Лубак сурова и непреклонна, когда задето ее чувство чистоты.

Элла, недовольно фыркнув, перебирается на другую кровать и оказывается в связке с Фенькой. От такого соседства Фенька еще крепче сжимает челюсти и устало прикидывает перспективы грядущих сражений… Панцирная сетка угрожающе скрипит под могучим телом новой соседки.

Лудак тем временем пытается реанимировать подмоченную репутацию Маркса и тщится облагородить покоробленные мокрые страницы, орудуя старым утюгом. Одно неловкое движение – и бессмертные строки, вопреки булгаковскому убеждению, чернеют и превращаются в пепел.

– Все тлен. Лубак, нажремся с горя, а? Вари звездочки!

В дверь бочком протискивается Жанна – жалкая, зареванная, с красными пятнами на щеках и груди; за ее спиной высится чей-то суровый широкоплечий торс – пришла с поддержкой. У Феньки напрягается спина, но она безразлично переворачивается на другой бок, продолжая усиленно вгрызаться в мифологические дебри.

– Кукусик, ты чего, кидаешь нас? На кого оставляешь?

Жанна, презрительно игнорируя вопрос Лубака, сгребает с полки и сует в сумку свои пожитки. Прощальной музыкой звучат ссыпаемые как попало (вопреки педантизму и аккуратности хозяйки) вилки-ножи-миски…

Лубак и Лудак, переглядываясь, видимо, выбрали политику невмешательства. У них опыт, им видней: если девки с первых дней так дерутся, лучше, если кто-то уйдет.

Когда дверь за Жанной демонстративно хлопает, резкий сквозняк швыряет деревянную раму прямо на красные каблукастые туфли, стоящие на подоконнике. Элла, взметнувшись с ложа, бросается к окошку, но уже поздно: пара хороших вмятин украсила носы ее многострадальных каблукастых.

– Х-халды паршивые! – одно движение мощной руки – и пара красных птиц выпархивает из окна комнаты 416.

Стрелки общаговского будильника неумолимо склеиваются – полночь. Лубак помешивает звезды в супе, Лудак бережно переворачивает страницы пострадавшего Маркса; Элла украдкой хрустит под одеялом соленой хлебной соломкой; Фенька, безмятежно вытянув долгие деревенские ноги в комариных укусах, то сопит, то бормочет что-то невнятное о космосе, хаосе, занудах и халдах…

Татьяна Заостровская (Березники, Пермский край)

Любовь и привидения

Невозможно равнодушно относиться к стенам, которые стали свидетелями целого куска вашей жизни. Человеку хочется верить, что он – единственный в своем роде и место, где он учился, жил, – необыкновенное.

Пять лет мы учились в одном и том же здании факультета иностранных языков Пермского педагогического университета. Наш корпус часто принимали за сарай. Но – деваться некуда – целый факультет иняза почему-то ютился в стареньком деревянном домишке. А студенты, молодой и позитивный народец, с нежностью относились к маленьким комнатушкам, разделенным деревянными перегородками, скрипящему полу и даже к тазикам и лоханкам на обшарпанных зеленых стенах, которыми можно было любоваться из окон во время занятий.

Особенную ценность винтажному зданию придавала история. Некоторые скучные материалисты утверждали, что раньше наш корпус был всего лишь ремесленным училищем. Но лирики и романтики шептали, что нет, раньше, совершенно точно, здесь был… публичный дом – ни больше ни меньше. Иногда эти лагеря сходились в споре, и невидимые, стенка на стенку, выступали ушастые ученики ремесленного училища против надушенных вульгарных дамочек.

Раз есть старый домишко, в котором постоянно толкутся молодые креативные головы, значит, в нем непременно должно жить привидение, а может, несколько. По версии приверженцев технического образования в России, по пустым коридорам вечерами бродил свихнувшийся от учебы ремесленник. А по версии других – замученная нелегкой долей как минимум Сонечка Мармеладова.

Но история историей, а горячим студентам тоже хотелось любви и романтики. Была на курсе одна парочка. Он домашний мальчик, она из общежития. Очень страдали от невозможности проводить друг с другом все свое время, да еще учились в разных группах. Но любовь побеждает препятствия. Влюбленные заметили, что в нашем дровяничке комнатушки, гордо именуемые аудиториями, редко запирались. (Может, потому что воры уважали старость или просто не догадывались, как нажиться на антиквариате.)

Попробуйте представить, как сильна была любовь и тяга к уединению у нашей парочки, если утром первые невыспавшиеся студенты то в одной аудитории, то в другой натыкались на держащихся за руки голубков. День за днем выпархивали они из кабинетов, пугая преподавателей и жаждущих знаний учеников. Потом все привыкли. Перед первой парой стали тактично стучаться в аудитории и топтаться под дверью, чтобы парочка подольше посидела вдвоем. Студенты старших курсов играли на интерес, что-то вроде тотализатора, угадывая, откуда выбегут на этот раз влюбленные жаворонки. Но однажды… вот сейчас будет «и вдруг».

Однажды утром пришедшие на пары студенты привычно постучались, распахнули двери, осторожно вглядываясь в темноту класса, и никого не увидели. И студенты из соседней группы никого не увидели в своем кабинете. И старшекурсники напрасно прошлись по всему корпусу. Парочки не было.

Девочкины соседи по общежитию, привычно опаздывающие, затягивали интригу, но когда допрос состоялся, клялись, что она ушла рано, за час до звонка будильника остальных нормальных людей. Родителям мальчика звонить было страшновато.

Оставалась одна версия: мистическая. Стопудово, в таком старинном здании, наполненном страхами студентов, открылся портал, который присоединил двух неразлучников к сумасшедшему ученику и замученной девушке! И теперь студентов будут пугать усиленные ряды потусторонней нечисти. Оставшимся в живых учиться расхотелось совершенно. Преподаватели заметили гул и брожение в студенческих рядах. Некоторые экзальтированные студентки с криками и плачем убежали с лекции, заслышав шорохи и бурление в батареях. Деканша даже прервала лекцию, требуя объяснений. Приверженцы разных видов привидений пытались склонить ее каждый на свою сторону. Просвещенная руководительница факультета сопротивлялась мракобесию, но не знала, как объяснить исчезновение влюбленных.

Репутация заведения висела на волоске, ведь студенты уже начали названивать в газеты и на телевидение и даже искать адреса охотников за привидениями. Но тут на пороге актового зала появилась исчезнувшая парочка. В сопровождении милиционера.

Декан побледнела больше, чем от вида привидений.

Всем не терпелось узнать, что же случилось и какое все-таки из привидений обитает в корпусе. Вместо этого милиционер долго читал лекцию о пунктах Уголовного кодекса и ответственности перед законом. Эта лекция не приоткрыла тайну. Лишь после студенты узнали, что же случилось с влюбленными.

Они, как обычно, пришли пораньше. Знакомая вахтерша, умилявшаяся их трепетным чувствам, всегда пропускала их без вопросов. В этот раз их снова встретила открытая дверь, на вахте никого не было, мало ли какие дела у вахтерши. Девушка с парнем прошли, выбрали аудиторию поуютнее, сели на парту и обнялись, глядя в окно на зимнюю, тускло освещенную улицу.

Девушка услышала стук, и прямо перед ее глазами выросла уродливая фигура. Длинные руки потянулись к ней через всю комнату, чтобы схватить за горло. Девушка пискнула: «Привидение!» – и стала отбиваться от невидимого противника. Парень только открыл рот, оцепенев от ужаса, даже разглядел лицо явно замученной проститутки, призывно машущей из темноты окна. Холодящий сердце ужас проник в молодые, полные любви сердца. И они поняли, что сейчас разлучатся навсегда. Их крики заметались по гулким коридорам.

Страшно? А новая вахтерша, подметавшая около корпуса, не испугалась. Увидела внезапно включившийся и погасший свет в пустом, как она думала, здании. И двух воришек, пробравшихся за добычей. Смелая женщина заглянула в окно, погрозила хулиганам метлой и вызвала милицию. Потом кинулась в здание, загоняла несчастных испуганных нарушителей. Они же бились в истерике, пытаясь звуковой волной смести ее, хотели рассредоточиться и скрыться. Милиции пришлось долго выслушивать байки о привидениях и утешать плачущих девочку и мальчика.

Даже милиция не смогла развеять темные предрассудки студентов. История влюбленных подлила огонь в имидж нашего учебного заведения. Видевшие «привидений» мальчик с девочкой зачем-то вскоре поженились. А закончив учебу, развелись. Привидения больше не прилетали, не украшали отношения. Романтика кончилась.

После этого случая сторонники разных исторических взглядов пошли на мировую и серьезно заявили, что в нашем многоуважаемом корпусе бродят, держась за руки, ушастый юноша в картузе и девушка в нескромном платье. Первокурсники радостно пугались, в каком замечательном месте им придется учиться, и старательно опаздывали на первые лекции.

Кто знает, почему люди любят места, где учились? И если вспоминают даже такие убогие здания, как наш корпус, то все-таки чаще – с удовольствием. Может, потому что фантом их милой сердцу юности все еще бродит в тех стенах, грустит и смеется, так же, как они когда-то.

Елена Курдюмова (Хутор Коржевский, Краснодарский край)

Красные стринги

Шла сессия. На люстре висели красные стринги… Так начинался рассказ второкурсницы Ксении, приехавшей на каникулы из Москвы.

Ксения – моя бывшая ученица, умница и красавица, окончившая школу с медалью. Мы прошли с ней вместе большой путь, участвовали во многих олимпиадах и конкурсах. В одном даже выиграли автомобиль. Сейчас Ксения учится в Шолоховском, на журфаке.

Год назад, приехав так же на зимних каникулах, она рассказывала, какие обереги и «магические» действия применяют современные студенты, чтобы сдать сессию:

– Голова перед экзаменом не моется, чтобы не вымыть остатки знаний. Стричься и бриться тоже нельзя.

– Такое было и у нас.

– Накануне экзамена в форточку высовывают зачетку и машут ею, чтобы «поймать халяву».

– Тоже, помню, ловили. Только «халяву» называли «шарой».

– На экзамены ходят в разных носках, а под пятки кладут пятирублевые монеты…

– И это тоже давно забытое старое.

Но последний «оберег» все-таки поверг меня в ужас: на люстру в комнате общежития вешаются красные стринги… И это – залог стопроцентного успеха на экзамене. Когда я после этих слов печально посмотрела на Ксению, она тут же стала уверять меня, что так не делала. А я почему-то подумала, что не делала она не потому, что не приемлет этот бред, а потому что данного элемента одежды просто не оказалось на тот момент у нее в гардеробе. Рассказ Ксении навел меня на печальные мысли о том, что в общежитии – очень дурная среда и есть риск, что девушку может просто унести течением. Устоит ли она? Это уже зависит только от самой Ксении.

Чуть позже я поделилась услышанным с бывшей однокурсницей:

– Ты представляешь, до чего они докатились? Вешать на люстру красные стринги! Мы до такого бы в жизни не додумались!

– Да ладно, – успокоила меня подруга. – Просто у нас тогда стрингов не было.

Я не нашла, что сказать ей в ответ, но, поразмыслив, решила, что, наверное, она права: если бы в студенческие годы у нас были красные стринги, не исключено, что и мы бы применяли их в качестве оберега. А то ведь на закате социализма с одеждой было плохо – все в черно-серых тонах. Я, помнится, как-то раздобыла розовую кофточку и пошла в ней на зачет. А преподаватель подумал, что я для него красиво выглядеть стараюсь, настолько это нестандартно смотрелось на общем фоне. Ну и поставил зачет, разумеется.

Прошел год, сейчас я отношусь к красным стрингам уже с юмором. Человек привыкает ко всему очень быстро. И к таким «милым» глупостям тоже.

Дальше Ксения рассказала, что обычно комендант у них после 20.00 по комнатам не ходит, и в это время из загашников достаются запрещенные предметы: электрочайники и мультиварки, готовятся вкусные блюда, начинается настоящий пир.

Но в тот день что-то пошло не так. Примерно около 21.00 в общежитие внезапно нагрянула комиссия. Зашли и к ним в комнату: «Ага, у вас чайник! Записываем. Чайник изъять. И мультиварка у вас есть! Тоже изъять!» Бедная комендантша трепетала перед комиссией и боялась что-либо вообще сказать. И тут они подняли глаза на люстру, где, как и полагается в сессию, висели красные стринги: «А это еще что такое?» Находчивая Юля, соседка Ксении, не растерялась: «В договоре на общежитие, который мы подписывали, не было указано, что запрещено вешать на люстру красные стринги!»

После ухода комиссии комендант заменила в комнате люстру на гладкий плафон, на который уже было невозможно что-либо повесить…

Деметрий Сперанский (Чита)

Студенческое граффити

Половина аудитории заставлена древними (архаическими) партами. Парты полностью покрыты надписями. Если их почитать, то станет необыкновенно смешно. Даже не просто необыкновенно, а очень и очень смешно. И любая юмористическая передача, кроме Аркадия Райкина, покажется ничем, по сравнению с этим. Но надо заметить, что настольные граффити, выполненные студентами, являются важным научным материалом для изучения внутреннего мира учащихся царства «Р». Да и любого другого царства, где пишут на партах.

Внимательный анализ позволяет разделить их на различные группы. Хотя сразу замечу, мы выступаем против жесткой классификации. Во-первых, потому что это противоречит принципу текучести и таким образом самой сути Великого Дао, во-вторых, потому что обязательно найдется какая-нибудь надпись, которая выпадет из классификации, и ни к какой группе отнести ее будет нельзя.

Традиционно большую группу составляют надписи, посвященные тяготам и неприглядности студенческой жизни. Например: «Встану рано утром, выпью банку ртути, все равно я сдохну в этом институте»; или вот: «Ума нет – иди в пед, совсем дурак – иди на -фил, – ист, – спорт, – мат, – физ, – соц, – пед и прочий фак» (как правило, содержание подобного отрывка варьируется в зависимости от ареала обучения автора). Хочется подчеркнуть, что слово «фак» в данном контексте и транслитерации не имеет никакого отношения к афроамериканским субкультурам.

По мнению одного из крупнейших специалистов в области студенческого фольклора Юань Линь Волжанина-цзы, указанная категория надписей служит своего рода способом подчеркнуть мощность собственного статуса путем инфернализации условий своего местопребывания и наделения его как можно более ужасными атрибутами. Что напоминает принятые в военной среде самообзывания.

И раз уж мы заговорили об армии, то нам следует перейти к надписям, отражающим армифобию. Множество надписей, как, например: «Если хочешь стать солдатом – обругай декана матом», «Лежит на дороге солдат из стройбата – не пулей убит, задолбали лопатой» или «Лежит на дороге солдат ПВО – не пулей убит, задолбали его», выполненные, по всей видимости, мужской частью аудитории, свидетельствуют о ее достаточно мощном чувстве страха, испытываемом перед службой в Вооруженных силах царства «Р». Как очень верно заметил Сергей Переслегин, «и в этом смысле армия играет роль “контура турбонаддува”» – для вуза, конечно.

Естественно, что ни одна парта не обходится без архаических граффити личностно-бытового характера вроде «Петя – казел» или «Надя – дура», в которых выплескивается либидиозное бессознательное учащихся, вследствие неумения раскрыть последнее в более сложной и конструктивной форме. У нас не царскосельский лицей и сочинять стихи (или хотя бы более или менее связно выражать свои чувства в прозе) для понравившейся девушки, юноши, женщины, мужчины, преподавательницы, Родины «школоту» уже давно не учат. Хотя бывают и некоторые исключения вроде: «Не могу держать без смеха грудь девчонки политеха».

К характеризующим сексуальную сферу учащихся также можно отнести и граффити ЛГБТ-фобской направленности. Типичнейшим из которых является: «убей транса, гея, лесбиянку (нужное подчеркнуть)» и т.д. Ну и, естественно, хорошо знакомое со школьной скамьи эпическое полотно: «Если ты не голубой, нарисуй вагон другой!» Объемный состав, как правило, сопровождающий данное провокационное заявление, характеризует, с одной стороны, по-прежнему доминирование среди населения царства «Р» консервативных взглядов на взаимоотношение полов, а с другой стороны, величайшую любовь к системе железнодорожного сообщения. Последнее в контексте психоаналитического подхода, вероятно, указывает на либидиозный символизм паро-, электро-, тепловозов.

Культурные предпочтения учащихся раскрываются в изображениях имен любимых актеров, музыкальных групп, исполнителей и т.д. Среди них стабильно фигурируют такие, как «Цой жив», «Курт не умер – он вышел покурить» или «Все идет по плану», зачастую сопровождаемые текстами песен и рисунками, копирующими оригинальные постеры альбомов.

Таким образом, графический материал напартных изображений я бы выделил в особое направление искусства. И запретил бы стирать любое изображение со столов. А столы через каждые десять лет изымать из аудиторий и хранить в музеях как артефакты. Мне непонятно, зачем необходимо совершенно по-варварски драить их тряпками с мылом. Это глупо, неэффективно и наносит непоправимый вред культуре.

В дорогу все, кто молоды!

Истории об освоении целины, работе на колхозных полях и в стройотрядах

Анна Матвеева (Екатеринбург)

Так и ты

Мама считала, что я непременно должна ехать. «Как все, так и ты».

Любимая подружка, пролетевшая в тот год мимо университета и работавшая лаборантом на ветеринарной станции, сочувствовала и обещала писать письма.

Я пребывала в глубоких раздумьях: тратить месяц юной жизни на откапывание клубнеплодов казалось делом крайне сомнительным, но способов избежать этого добровольного наказания я не видела. Здоровьем родители наградили меня, тьфу-тьфу, крепким, а вот искусству убедительно врать не обучили – может, и хотела бы получить освобождение по болезни, но даже приблизительно не знала, к какому врачу идти на поклон с шоколадкой. Потому и оказалась в назначенный час «под варежкой» – так по сей день называется вокзальное место встречи всех свердловских путешественников. Руку в варежке (точнее, в рукавице) простирает вперед скульптурный рабочий, символизирующий тружеников тыла, рядом с ним – статуя танкиста, коллективный образ фронтовиков. Я смотрела на них обоих снизу вверх и страдала. Мне совсем не хотелось ехать в Красноуфимск – тем более стоял такой красивый сентябрь. Желто-красный, как свердловские трамваи… А в воскресенье будет концерт, на который я мечтала попасть.


Все полезли в электричку – и я вместе с ними. Все занимали места на жестких деревянных скамьях – и я плюхнулась на ребристое сиденье. Рюкзак медленно оседал на полу, откуда-то сзади запахло колбасой и крепким чаем.

Сливаться с коллективом у меня всегда получалось плохо. Термином «социализация» в 1989 году еще никто не щеголял, но «роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет». Я и теперь избегаю многолюдных посиделок и круглых столов, не люблю свадьбы и всенародные праздники, а в той электричке прямо физически ощущала, как моей индивидуальности надавали по шее. За окнами летел, издеваясь, осенний пейзаж. Моя знакомая (у нее была странная привычка бить себя наотмашь по бедрам в момент возмущения), с которой мы симпатизировали друг другу на абитуре, басом хохотала в конце вагона. Рядом с ней сидели мальчики, и один, о ужас, доставал из чехла гитару.

Если бы на меня кто-нибудь посмотрел в этот момент, я закатила бы глаза в знак возмущения, но я в этом вагоне – и во всем поезде, и в целой жизни! – вообще никого не интересовала. Странно все устроено – оканчивая школу, кажешься себе взрослым, умудренным жизнью человеком, но в университете заново проваливаешься в несмышленое детство. Особенно в сравнении с однокурсниками, которые живут в общаге и накрепко спаяны своим нелегким бытом в единое целое. Я была в общаге на Большакова один только раз – на приеме у спортврача, который, как считалось, «лапает» студенток. На мою честь спортврач не покусился – с одной стороны, меня это обрадовало, с другой – озадачило. Если я даже спортврача не привлекаю, так чего ждать от того, кто мне мучительно нравится?..

Университет, в отличие от общаги, был для меня родным домом с самого детства. Здесь работали мама и папа – и еще дошкольницей я выучила дорогу из корпуса на проспекте Ленина в здание на улице Тургенева. Проще простого: выходишь с папиной кафедры (на двери – гладкая черная табличка с золотыми буквами: А.К. Матвеев, заведующий кафедрой русского языка и общего языкознания), поворачиваешь направо, спускаешься по широкой лестнице на два пролета вниз, стараясь не дышать (там стоит высокая ваза-пепельница, похожая на дымящийся вулкан) – и снова направо, по узкой лестнице со смешными стеклянными стенами поднимаешься наверх, попадая в длинный холл. Здесь спустя много лет университет будет прощаться с моим отцом, но пока мне всего пять, и я бегу со всех ног по этому холлу в «новое здание», на первом этаже которого работает замечательная университетская столовая. Мы обедаем здесь вместе с папой – и он всегда берет мне сразу две порции желе, красное и желтое.

Мамина кафедра современного русского языка – на одном этаже с папиной, но я бываю там реже, чем у папы. У папы меня все любят и, кажется, только и ждут моего появления, а маминым коллегам я, по-моему, мешаю – ну и мама, честно говоря, не приветствует моих сольных выступлений (в детстве я любила рассказывать анекдоты, фамильярничать и рассуждать на отвлеченные темы), а папу они только забавляют. Вот я и рада стараться!

…Мы еще до Ревды не доехали, а я уже соскучилась по родителям – хотя именно маме обязана тем, что трясусь теперь с рюкзаком в электричке. Могла бы пожалеть любимую доченьку! Но мама – вполне оправданно, как я теперь понимаю, – опасалась упреков в том, что, дескать, семья использует служебное положение в личных целях. Профессорской дочке предписывалось стать рядовым абитуриентом, неотъемлемой частью коллектива будущих журналистов, которых традиционно отправляли в колхоз вместе с будущими физиками. Для этого было жизненно необходимо целый месяц собирать лук на полях СУО «Урожай» в деревне Подгорной, потому что «как все, так и ты».

А я, повторюсь, всегда чувствовала себя отдельной личностью и упрямо не вписывалась ни в один коллектив – даже в хоре пела с трудом. Взрослые изо всех сил пытались добавить меня в общую массу, но я не умела смешиваться и растворяться, а мрачно торчала посреди общего веселья как дерево, которое забыли срубить.

Теперь, спустя много лет, я вижу те же черты характера в своем сыне – даже на коллективных школьных снимках он всегда стоит на расстоянии от всех, и это в том случае, если вообще соизволит фотографироваться…

Кстати о фотографиях. У меня, к счастью, нет ни одного колхозного снимка, хотя кто-то нас, конечно же, снимал, и мое угрюмое (а другого я в тот месяц не имела) лицо, вполне возможно, украшает чей-то памятный альбом.

Мы приехали в Красноуфимск поздним вечером. Хотелось есть и спать, но больше всего – вернуться домой той же электричкой. На перроне моя знакомая обнималась с неизвестным юношей, басовито всхохатывая. В детстве у меня была подруга по переписке из Красноуфимска – она присылала в конвертах картинки, вырезанные из старых почтовых открыток, и я пыталась прочитать слова на обратной стороне: «рогая, поздра, жела».

Вот и тот сентябрь вспоминается теперь такими же обкромсанными фрагментами – время и память хорошенько прошлись по нему тупыми ножницами, вырвав с мясом целые куски. Помню наши общежития, помню широкий двор, где совершалось построение, помню даже комиссара с плакатным лицом – увы, ножницы памяти оставили его безымянным. Еще вчера нас, первокурсников, называли «абитурой», как вдруг мы в один миг стали «борозда». Собирательное существительное, проклятый коллективизм. В столовой поздно вечером устраивали дискотеки.

Мы с утра до вечера ходили в штанах и куртках цвета колхозной земли, пользовались зловонными сортирами, ели маловразумительную стряпню, и даже то немногое, что осталось от нашей индивидуальности, линяло с каждым днем.

Подруга-лаборант обещание выполнила, письма из Свердловска в пронумерованных конвертах приходили регулярно – и кто это тебе пишет все время, ревниво спрашивали однокурсники. В графе «Индекс предприятия связи и адрес отправителя» стояла одна лишь аккуратная подпись вчерашней отличницы. Конверты – с одинаковыми картинками – поезд, затянутый в перспективу, как в воронку, и надпись розовыми буквами: «XXV конгресс международной ассоциации железнодорожных конгрессов и международного союза железных дорог». Как я хотела, чтобы этот поезд вернул меня домой, к маме и папе, к любимому, который пока еще не знал, что он – любимый, к подруге, которая так безжалостно освещала в письмах городские события – обычные и недоступные…

Нас будили ни свет ни заря, везли в поле и оставляли на луковых полях. Я помню, что мне все время было холодно и очень хотелось есть, помню, как стыли пальцы в вонючих перчатках и как гремели ведра, до краев полные луковиц пополам с землею.

К концу первой недели большая часть «борозды» раскрепостилась и свела близкое знакомство с третьекурсниками-журналистами. Местная элита – грузчики, «грызлы»! Началось все это так: глубокой ночью один из третьекурсников зашел в нашу (так и хочется сказать – палату) спальню и включил свет. Бессмысленно разглядывая пьяными глазами сонных девиц, он, вероятно, воображал себя султаном в гареме – или поваром, выбирающим свежий кусок мяса на рынке. Кто-то из девчонок продолжал спать, кто-то начал хихикать, большая часть вполне оправданно пришла в возмущение. Я сказала, чтобы он убирался отсюда, и в один миг нажила себе врага. К счастью, судьба любит симметрию, поэтому тем же вечером у меня появился друг – неожиданно из сентябрьского тумана навстречу мне вышла печальная лошадь, да не одна, а со спутником, высоким молодым человеком по имени Глеб. Вовсе не лошадь, а Глеб стал моим другом, начиная с того туманного вечера – и на несколько последующих лет. Печальный брюнет, колхозный Пьеро с длинными тонкими пальцами – и такая же точно печальная лошадь, благородная и неуместная… Глеб тоже был третьекурсником, но в грызлы попасть не мог ни при каких обстоятельствах – поэтому ему доверили телегу и лошадь. Что возили на телеге, память-ножницы не сообщает, но это и неважно. Вечерами Глеб рассказывал мне про своих друзей из Свердловска – одного звали Граф, другого – Иванов, третьего – Вася Подтяжкин. Я делилась своими историями и зачитывала вслух самые жуткие фрагменты подружкиных писем – пока мы сражались с луком в Подгорной, она работала на скотобойне, собирая кровь для производства сыворотки.

– Ты, кстати, здесь не голодаешь? – спросил Глеб сразу после того, как я объяснила ему, что такое фибрин – подружка руками вылавливала кровяные сгустки из ведер: у нее тоже были ведра, наши судьбы тогда звучали в рифму. Наверное, Глеб не слишком внимательно меня слушал, а может, не успевал вставить словечко в мой бурный речевой поток: его словечки были как тот самый фибрин в ведре, до краев полном кровью.

Конечно, я голодала – мне всегда хотелось есть и спать, спать и есть. Глеб сказал, что договорится на кухне и девчонки будут меня подкармливать. Девчонки – накрашенные, как в городе, третьекурсницы – оглядели меня без всякой симпатии, но не решились отказать Глебу – раз или два мне действительно что-то перепало. Глеб был из тех мужчин, какие нравятся всем женщинам без исключения – «особенно меня почему-то любят цыганки», смеялся он. Глеб и письма из Свердловска – вот все, что у меня тогда было хорошего…

Как в любом коллективе, у нас имелись свои лидеры и свои неудачники, ведущие и ведомые. Руководящие роли играли исключительно журналисты, физиков к власти никто не подпускал – как объяснил мне спустя многие годы один приятель, «потому что журфак был факультетом идеологическим».

Пьяный грузчик, с которым я неосмотрительно повздорила той ночью, принадлежал к высшей касте – от него зависели какие-то очень важные обстоятельства студенческой жизни (здесь вновь вырван целый кусок из памяти). Его девушка тоже считалась влиятельной особой – по-моему, именно она руководила досугом студенчества. Была эта девушка (назову ее Леной, потому что настоящего имени все равно не вспомнить, а Лена – главное женское имя моего поколения) очень миленькой: таких не портят даже драные телогрейки и резиновые сапоги.

И вот однажды утром эта Лена прямо на утреннем построении начала клониться и падать куда-то в сторону – так что вокруг все завизжали, а блондин бросился на помощь подруге. Она не чувствовала ног – и когда пыталась идти, то подволакивала их так, будто это не ее собственные конечности, но совершенно посторонние.

(Впоследствии это назвали «утиной походкой».)

Лену забрали в медпункт, комиссар с озабоченным лицом громко говорил с кем-то по телефону.

К вечеру в Подгорной было еще три таких случая – у двух девочек и одного молодого человека повторились ровно те же симптомы. На другой день к нам приехали врачи из Красноуфимска и, осмотрев больных, велели срочно отправлять их в город.

Лену увезли накануне, ей было совсем плохо.

Лук был прочно забыт, на колхозном поле «борозда» бурно обсуждала события – как сейчас вижу одну из наших активисток: вот она, сидит на деревянных ящиках. Умное некрасивое лицо, руки в рабочих рукавицах, мы вновь – «под варежкой»… У этой девушки кто-то из родных был химиком, а кто-то из подруг нес колхозную службу в деревне Приданниково того же Красноуфимского района. Несколько лет назад у подруги проявились точно такие же симптомы, как у Лены, да к тому же она застудила придатки – и все, кирдык. Эти два слова – придатки и Приданниково – явно одного корня, во всяком случае, на слух. Еще неизвестно, чем закончится вся эта эпопея с Леной и другими болящими.

– Скорее всего, бесплодием. – Активистка рассекла воздух рукавицей. Где-то очень уместно каркнула ворона. «Борозда» призадумалась – не то чтобы прямо сейчас хотелось стать матерью, но навек лишаться этой возможности из-за сбора лука в СУО «Урожай» казалось как минимум странным.

В тот день мне впервые не принесли почту, и я решила, что это знак. Я твердо собралась дезертировать из колхоза и тем же вечером рассказала об этом Глебу.

– Не уверен, что это хорошая идея, – дипломатично сказал Глеб. – В конце концов, тебе с ними еще целых пять лет учиться.

Мама – не сомневаюсь – заявила бы точно то же самое. Но Глеб дал мне еще и совет – подойти к тому блондину-мяснику и аккуратно рассказать ему о своем желании покинуть поле битвы за урожай.

– Он обязательно поможет, – уверял меня Глеб.

Колхоз мне к тому времени уже так осточертел, что я готова была заключить перемирие с бывшим врагом. Блондин заметно шарахнулся от меня, но, выслушав просьбу, понимающе усмехнулся.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказал он, пощипывая ус, или что там у него росло вместо усов, я не помню.

Он действительно сделал все что мог. На следующем утреннем сборище комиссар вызвал меня из строя и, буравя взглядом как банку, которую никак не получается открыть, спросил:

– Ты что, действительно хочешь оставить своих товарищей и урожай и вернуться в город?!

– Да, – сказала я, глядя в землю, которую предала. Кто-то в ближнем ряду шлепнул себя по бедрам, негодуя.

Комиссар тяжко вздохнул, лицо его выглядело уже не таким плакатным, как раньше. Будто бы этот плакат висел несколько лет в тесном маленьком помещении, покрываясь мушиным пометом и пылью…

– Кто еще хочет покинуть нас, не стесняйтесь, делайте шаг вперед, – устало сказал комиссар. В голосе его теперь уже не было злобы, и слова звучали отдельно, как если бы его кто-то озвучивал.

Из строя шагнули вперед трое физиков – два мальчика и девочка Алла. Я совсем не помню ее лица, кажется, она была высокая, с рыжеватыми волосами. Мальчики не сохранились в памяти ни единой чертой.

Позорные отступники, презираемые всей Подгорной дезертиры, мы вчетвером уезжали в Свердловск первым утренним поездом. Глеб поцеловал меня в щеку и обещал «найти в городе». Блондин отводил глаза, не зная, что будет отводить их много лет подряд, встречаясь со мной в коридорах университета.

Когда мы с Аллой и безликими мальчиками еще сидели на красноуфимском вокзале, в Свердловске было принято решение эвакуировать студентов из зоны предполагаемого заражения.

Цыганка на вокзале («Особенно меня почему-то любят цыганки!») долго кружила вокруг нас – соблазняла то гаданием, то предсказаниями, а в конце концов вырвала у Аллы прядь волос из головы и начала плевать на эту прядь, приговаривая:

– Дай мне денег, а то покойника дома найдешь, парализованная будешь, несчастная будешь!

Будущий физик изо всех сил старалась не расплакаться, но держалась молодцом.

– Я верю в науку, – объяснила она цыганке, и та, от отчаяния, выпалила последнее свое страшное проклятье:

– Беременная будешь!

– А вот это, в свете последних событий, звучит обнадеживающе! – приободрилась Алла, и цыганка, плюнув в нашу сторону, побрела восвояси.

Свердловск показался мне шумным и неестественно чистым. Подруга ответила на первый же телефонный звонок и сказала, что уйдет сегодня со своей кровавой работы пораньше.

Мама крепко обняла меня и спросила:

– Неужели ты вот так прямо перед всеми сказала, что хочешь уехать? Ой, я бы никогда на такое не решилась! Но гордиться здесь нечем, ты ведь это понимаешь?

Скандал с отравлением свердловских студентов в Красноуфимском районе вышел капитальный. Заболевших «токсической нейропатией» считали сотнями. Расследование вели комиссии Минздрава, Минобороны (во главе с полковником Лошадкиным), Минхимпрома и Госкомгидромета СССР, но к единому мнению так и не пришли. Официальная версия – студенты отравились импортными пестицидами пиретроидами, а именно цимбушем и сумицидином. Вроде бы эти пестициды применялись неправильно, да к тому же перед началом уборочной на полях Красноуфимского района шли проливные дожди – а значит, добровольцы могли получить токсический удар от пиретроидов, концентрирующихся в утренних росах.

Была и еще одна версия, оправдывающая пестициды и обличавшая родентицит зоокумарин, который использовали для обработки общежитий от грызунов. Вроде бы этим порошком просто посыпали полы в наших бараках, а надо было ссыпать его непосредственно в крысиные норы…

Еще кто-то рассуждал об авитаминозе, а кто-то на полном серьезе заявлял, что весь Красноуфимский район – сплошная аномальная зона природного происхождения.

В общем, комиссии выясняли, что произошло, захворавшие лечились, а новые студенты – и школьники! – отправлялись на поля Красноуфимска еще два года подряд, пока «колхозы» не были отменены окончательно.

Лена, как мне рассказала спустя годы все та же активистка, долго лечилась от бесплодия, но потом все-таки родила единственного ненаглядного сына.

Блондин занял не слишком высокий, но довольно удобный насест в местных органах власти.

Глеб окончил университет и уехал в Америку, где и живет по сей день.

Но все это случилось потом, спустя много лет после того осеннего дня 1989 года, когда я впервые вошла в здание родного университета не только маминой-папиной дочкой, но теперь еще и студенткой.

Я заглянула в аудиторию и увидела тех, с кем рассталась две недели назад в деревне Подгорной. Странно, но это был уже не единый дружный коллектив, а отдельные люди, у каждого из которых имелось свое имя, характер, судьба… Жуткий дух коллективизма рассеялся как страшный сон, из тех, что приходят с пересыпа, а существительное «борозда» перестало быть собирательным.

Состав времени менялся на глазах, а то, во что мы верили вчера, доживало последние дни.

Так начиналась жизнь.

Ирина Десятерик (Северодвинск)

Как мы ездили на картошку

На смешанных отделениях – «завод-втуз» – Санкт-Петербургского государственного морского технического университета в Северодвинске учились, как правило, одни мальчики. Девочки поступали в основном на специальности дневного отделения. Поступила на дневное и я. После вступительных экзаменов в начале сентября нас, первокурсников, отправили на картошку. И поехали мы в дальнюю деревню своей родной Архангельской глубинки.

Не на край света, конечно, нас отправляли, не на целину, но рюкзак мой был неподъемный. Мама волновалась, как я буду одета, не оголодаю ли, а самое главное – что делать, если, не дай бог, заболею. Мамочка всю свою сознательную жизнь проработала медицинским работником в детских учреждениях, и вопрос сохранения здоровья собственной дочери ее волновал всегда. С детского сада я знала, какие лекарства помогают при головной боли, почему нельзя есть грязными руками, со школьной скамьи – как делать перевязки, что делать при отравлениях и т.д. К моменту студенчества я вполне прилично могла разобраться с несложными болячками, посоветовать «что делать?» и «куда бежать?». А поскольку моя мамуля была женщиной предусмотрительной и волнительной «за здоровье других детей», то я везла в колхоз целый пакет бинтов, таблеток и медицинских скляночек на «всякий случай».

Самое интересное, что ни маму, ни меня не волновал вопрос, а смогу ли я правильно принять решение при серьезных случаях… У нас с ней была абсолютно твердая уверенность, что я сделаю все как надо. Более того, эту уверенность я вселила в умы и сердца своих однокурсников и педагогов.

Наш быт в колхозе был прост и неприхотлив. Днем мы участвовали в битве за урожай на картофельных полях. С погодой повезло, поэтому мы чаще всего оставались победителями, а не побежденными. Преподаватель нам попался мудрый, на коротком поводке нас не держал, поэтому никто из студентов особо не нарушал обычный режим. И, как следствие, все были поначалу здоровы.

Время шло, начались дожди. Кто-то поленился вовремя высушить обувь, кто-то после бани не просушил волосы… Словом, через пару недель появились первые больные. Вот тут и пригодился мамин кулек с медикаментами. Вначале в ход пошли бинты с зеленкой, затем фурацилин, а затем и аспирин. Одним я ставила компрессы, другим банки. За полчаса до отбоя наступало время медицинских процедур. Лечение проходило оперативно, практически как на конвейере.

В тот день мы устали больше обычного. Очень хотелось спать. А так как все жили в одной большой комнате, то свет выключали по общей команде. Моя сокурсница Анжела разболелась, не температурила, но горло у нее болело сильно. Таблетками тогда особо не увлекались, поэтому я «выписала» ей полоскания теплым раствором фурацилина утром-днем-вечером, сухое тепло на ночь и смазывание миндалин люголем перед сном. Кто-то настойчиво требовал тишины и покоя.

Я взяла знакомую скляночку, привычно намотала вату на карандаш, от души пропитала все это содержимым баночки и скомандовала Анжелке:

– Шире рот, не дыши на меня!

Та была молодцом. Не капризничала, не ныла, как маленькая. Только после моих манипуляций как-то подозрительно на меня посмотрела:

– Вкус не такой, как обычно… Странный…

Мне стало нехорошо, почему-то заныло под ложечкой. Я поглядела на баночку. Мама дорогая! В ней был не люголь. Анжелкино горло я обработала клеем БФ…

Если бы нас с ней не торопили, если бы в комнате было бы светлее, ну и т.д. Я с ужасом смотрю на подопечную, та начинает прислушиваться к себе… Мои ладони вспотели, я растерянно смотрю на пациентку:

– Ну?!

Анжелка, повертев головой, бодро сообщает:

– Нормально!

– Точно, все хорошо?!

– Да! Ложимся спать.

Эх, молодость! Сейчас я бы, наверное, сидела у кровати потерпевшей всю ночь и с тревогой глядела ей в глаза. Да еще бы и молилась! А тогда… Она же сказала, что все хорошо! Все уснули, и я тоже. Наутро первым делом:

– Анжела! Как твои дела?! Как горло?

Та садится на кровать и в задумчивости говорит:

– Ты знаешь, а горло ведь прошло! Ночью, правда, просыпалась два раза, дышать тяжело было… А так, ничего.

Как хорошо быть молодым и здоровым! Нервы в порядке, сон крепкий. У всех… И у пострадавшей, и у виновной.

Самое удивительное, что мой авторитет Айболита не пошатнулся. Страждущие по-прежнему обращались за медицинской помощью, мамины запасы лекарств таяли. Правда, после этого случая меня за глаза стали называть «Горчичником»… Ну хоть не клизмой, и то хорошо!

Анна Вислоух (Воронеж)

Как я в самодеятельности участвовала

Ленка сидела на кровати в позе лотоса, у ног ее стояла большая фарфоровая супница, а на стене косо висела репродукция с изображением генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева. Леонида Ильича. Когда мы ввалились в комнату нашего барака, она протянула руку к портрету и торжественно изрекла:

– Верной дорогой идете, товарищи!

Мы застыли на пороге, пораженные не столько явлением беглянки народу, сколько несоответствием исторической сущности момента и фривольным положением прекрасных Леночкиных ног. Лишь через несколько секунд пришло озарение.

– Ура-аа-аа! Ленка вернулась!!!

– Вернулась, – скромно потупила глаза наша факультетская красавица. – И не с пустыми руками!

С этими словами она жестом фокусника – вуаля! – сдернула с супницы крышку, и мы увидели, что там… селедка под шубой! Мама дорогая! Нам, студентам, после ежедневной битвы за урожай картофеля, после столовской перловки и пшенки Ленка со своим салатом показалась посланцем… ну если не с небес, то из знаменитого городского гастронома «Утюжок» точно. И все бросились ее обнимать и тормошить, расспрашивая – ну как там? – словно были оторваны от дома на долгие годы и провели их в нечеловеческих лишениях и героическом преодолении. И словно несколько дней назад не обиделись на нее насмерть, вынашивая план бойкота, когда, несмотря на грозные обещания руководства «принять меры» к самовольно покинувшим лагерь, она сбежала в город, гордо заявив – «навсегда!» и «в гробу я видала вашу картошку!».

Из-за этого вопиющего во всех смыслах случая было экстренно созвано собрание.

– Мы, значит, вкалывай за нее, – отличница Надя, считавшая Ленку вертихвосткой, была полна благородного негодования. – А она там… маникюр поехала подновить! Исключить ее из комсомола!

– Ну уж ты хватила, Хорошкина, – остудил ее благородный пыл наш комсорг Коля, безнадежно влюбленный в Ленку. – Не ты принимала, не тебе исключать! А вот бойкот ей объявить – это, пожалуй, можно.

И взгляд его затуманился мечтой о том, как заплаканная и раскаявшаяся Ленка упадет ему на грудь с мольбой о прощении. На этом собрании мы с Галкой скромно помалкивали, ибо были посвящены в Ленкины планы. Она просто решила дня на два смотаться в город, действительно почистить перышки. А еще – и самое главное! – она выполнила мою просьбу. Ленка привезла мне из города гитару.

Лагерь наш, летом принимавший, как и положено, пионеров, в сентябре заселялся студентами, десантированными на поля отечества для сбора картофеля. Располагался он в низине у подножия высоченного холма, поросшего довольно густым лесом. Поэтому мы с наступлением темноты собирались в лесу напротив лагеря, и холм покрывался огоньками от костров, как новогодняя елка – лампочками гирлянды. Они горели зазывно и жадно, притягивая к своему пламени даже тех, кто строго придерживался линии партии-комсомола. Мы сидели почти всю ночь у костра: мальчики-девочки, взгляды, прикосновения, гитара… Да, конечно, гитара, как же без нее! Игра на гитаре – это был высший пилотаж. Молодой человек, играющий на этом инструменте да еще более или менее сносно исполняющий популярные в те годы песни, как правило, купался в лучах славы. А уж если это была девушка…

Мы с Галкой играть на гитаре не умели. Зато мы умели петь. Да не просто, а на два голоса: за плечами у моей подруги была музыкалка, а у меня – солирование в хоре Дворца пионеров.

Научиться играть на гитаре – это была наша заветная мечта. И тут на сцену можно вывести ту личность, из-за которой Ленка вернулась в лагерь, несмотря на свои страшные угрозы. Этой личностью был вполне себе симпатичный паренек с архитектурного, который знал-то, может быть, три-четыре аккорда, да неплохо напевал пару веселых песенок тогдашней поры: «На старой кобыле, с ослом в поводу я еду в Монтану, овечек веду…» Мы дружно заводили припев: «Эгей, эге-ге-гей!» Звали его Димой, и между ним и Ленкой явно заискрилась взаимная симпатия, которая ежевечерне подкреплялась романтической ночной обстановкой полулегального клуба по интересам на лесном холме. Особенно любили мы, когда Дима, глядя задумчиво на яркие иголочки костра, отскакивающие в темноту, затягивал напоследок: «Ночь притаилась за окном, туман рассорился с дождем…». И так он задушевно выводил про свечи, которые, сгорая, пели «о чем-то дальнем, неземном, о чем-то близком, дорогом», что мы готовы были слушать об их страданиях снова и снова… Мы долго приставали к парню, чтобы он научил нас хотя бы тем трем аккордам, которые знал сам. Наконец Дима сдался, и по вечерам мы по очереди с Галкой терзали его гитару, а он с грустью поглядывал на часы, отсчитывая драгоценные упущенные минуты свиданий с Ленкой, которой игра на гитаре была до лампочки в связи с полным отсутствием слуха. Ленка же, изнуренная томительным ожиданием кавалера и уже готовая сменить его кандидатуру на другую, не обремененную музыкальными талантами, вдруг пообещала найти мне в городе гитару и привезти в лагерь. Чтобы мы отстали от Димы и мучили несчастные струны самостоятельно.

И вот вожделенная гитара была у нас в руках! Уж где ее Ленка достала, я до сих пор не знаю, потому что дефицит это был страшный. Помню только, что стоила она 18 рублей и была сделана в славном городе Боброве. Сегодня бы ее, бедняжку, презрительно обозвали «дровами». А в семидесятые… У меня потом были другие гитары, в том числе знаменитая чешская Cremona, но переплюнуть мою первую шестиструнку по значимости не смог ни один из этих инструментов. Через пару вечеров девчонки, жившие в нашей комнате, пообещали выселить нас с Галкой на улицу – гитару из рук мы практически не выпускали. Если одна дергала струны, то другая что-то ей подвывала, и наоборот. Через неделю этих мучений мы довольно сносно могли пробренчать пару незатейливых песенок, но вершина исполнительского творчества – песня о свечах – нами еще достигнута не была.

Приблизительно в это же время комитет комсомола озадачился проблемой нашего досуга, то бишь выведения гитаристов и их поклонников из темных лесов на свет божий и легализации их полуночного творчества. Словом, решили провести смотр самодеятельности факультетов. Кому тогда в голову пришла идея, чтобы Дима сыграл, а мы с Галкой спели про эти несчастные свечи, не помню. Но факт остается фактом: решили петь именно эту песню. И все бы ничего, да только мы почему-то запомнили первый ее куплет, а второй и третий как-то не зацепились за память и проскальзывали мимо сознания, теряясь в той самой романтичной дымке, окутывавшей сие лирическое произведение. Куплеты нужно было, кровь из носу, выучить до завтра. Репетировать особо некогда: картошку никто не отменял. На поле пару раз мы песенку промурлыкали, вроде помним слова, да ведь и Дима с нами рядом, в случае чего подхватит, подпоет, если где-то запнемся. Но Димка вдруг петь отказался наотрез, сказал, что будет только аккомпанировать, мол, стесняется на публике. А Галка меня честно предупредила:

– У меня со словами проблема, я их плохо запоминаю. Так что вся надежда на тебя!

– Ой, да что там запоминать, – отмахнулась я. – И потом, у меня память, сама знаешь, стоит повторить разика два – и все, на всю жизнь отпечаталось!

На концерт нас снаряжали всей комнатой. Как же – честь факультета доверили защищать! И упасть лицом в грязь мы не должны были ни при каких обстоятельствах. Надя Хорошкина, тяжело вздохнув, отдала мне свои небесно-голубые джинсы, которые тогда только что появились у фарцовщиков, стоили неимоверно дорого, и обладатели их, а особенно обладательницы, получали значительную фору в привлечении внимания противоположного пола перед теми, кто такими джинсами не обзавелся. Еще раз прорепетировав свою коронную песню, мы дружной гурьбой двинулись в столовую, где смотр самодеятельности и должен был проходить.

После песенки конкурирующего факультета про комиссаров в пыльных шлемах должны были выходить на импровизированную сцену мы. То, что наше появление произвело неизгладимое впечатление, стало ясно сразу. Небесно-голубые джинсы были надеты явно не зря – по залу пронесся вздох восхищения. «Щас еще как запоем, погодите», – успела подумать я. Но тут Дима взял первые аккорды песни. Мы бодро завели: «Ночь притаилась за окном, туман рассорился с дождем…». Первый куплет благополучно спели. В зале стояла благоговейная тишина. Еще несколько аккордов и – начало второго куплета. И тут я понимаю, что напрочь забыла слова! Ну хоть убейте, не помню даже, про что там дальше речь идет… Гляжу на Галку и вижу, что и она судорожно вспоминает хоть какую-то зацепку, и надежды на нее никакой. Так ведь она и предупреждала! Тем временем Димка с абсолютно непроницаемым выражением на лице заканчивает еще один, повторный проигрыш между куплетами, и я прыгаю в ледяную прорубь, не придумав ничего лучше, как запеть: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла…» Галка с облегчением подхватывает это «ла-ла-ла», Дима в полуобморочном состоянии бьет по струнам, и мы в полной тишине бросаемся вон из столовой. Подальше от нашего позора!

…Через час, когда, закрывшись в комнате, мы уже нарыдались вдоволь, кто-то робко постучал в дверь.

– Девчонки, откройте! Очень нужно!

Галка нехотя оторвалась от подушки, промокшей насквозь.

– Вот они, пришли полюбоваться на наши страдания…

– Да уж, – уныло согласилась я. И подумала: «А все равно – джинсы на мне сидели классно!» Про симпатичный профиль брюнета-архитектора я старалась даже не вспоминать…

– Девчонки! Да откройте же! – за дверью уходить не собирались.

Я сползла с кровати и, скорчив как можно более скорбную физиономию, приоткрыла дверь. На пороге стояла целая делегация из параллельной группы.

– Девчонки! Какую красивую песню вы пели! Спишите слова, а?

В комнате раздался истерический хохот. Это у Галки окончательно сдали нервы…

На гитаре мы играть все-таки научились. Правда, бобровская шестиструнка уже в этой истории не фигурировала. Прибежав в комнату после нашего дебюта в институтской самодеятельности, закончившегося таким фиаско, я в приступе гнева на саму себя швырнула ее об стенку… Хотя гитара-то как раз ни в чем не была виновата. И песню о свечах поем на встречах с однокурсниками.

Алексей Панограф (Санкт-Петербург)

Эффект Мессбауэра

В один из первых учебных дней на перемене между парами ко мне подлетел Аркашка:

– У вас уже была первая лекция по химии?

– Не было еще. Сегодня последней парой.

– Отлично. А кто у вас – Чувиляев?

– А черт его знает. Еще же не было.

– Да точно он будет. На физмехе он уже лет десять бессменно читает.

Я учился с Аркашкой в одной школе. В одной известной питерской физматшколе. Довольно много народу из нашей школы традиционно из года в год поступало на физмех. Аркашка был на год старше и учился уже на втором курсе.

– Обязательно отправьте ему записку с вопросом про эффект Мессбауэра.

– Чего-чего? А что это такое?

Зазвенел звонок, и Аркашка скрылся так же внезапно, как и появился.

Дело было в первых числах октября, так как наше знакомство с институтской жизнью в сентябре началось в колхозе в Ленобласти. Вытянутый деревянный барак. Вход с торца. С двух сторон, подкрепленные столбами через каждые пять метров двухъярусные двухметровые полки. На них мы спали плечом к плечу, голова к стене, ноги к проходу.

По утрам пристроившийся работать на кухне Фрумкин заходил и орал:

– Рота, подъем!!!

С теми же словами он заходил и в женский барак. Правда, к ним он так заходил всего три дня. Потом наши тургеневские барышни хорошенько оттаскали его за чупрун и объяснили вежливо, но доходчиво, что если он еще раз появится утром в их бараке со своими солдафонскими замашками, то пострадает не только его шевелюра.

Еще пару дней он заходил к ним в барак и вкрадчиво сообщал:

– Просыпайтесь, пожалуйста, графини, баронессы и просто сударыни, вас ждут великие дела и скромный завтрак.

Потом его поперли с кухни в поле. В поле требовалось ползти по борозде с ящиком и собирать в него картофелины. Большинство выполняло именно эту работу. И было еще три вида элитных работ – на кухне, грузчиком и в КСП (картофелесортировочный пункт).

Наверное, Валентюк, прибывший в Ленинград учиться из города Северодонецка, никогда не стал старостой нашей группы, если бы мы не поехали в сентябре в колхоз. Старосту назначали кураторы групп от кафедры. В нашей выбор пал на Полянского.

Видимо, чуйка у преподов с кафедры работала неплохо. Они его «раскусили» сразу. Полянский закончил институт с красным дипломом и лучшим рейтингом, получал с третьего курса Ленинскую стипендию и студентом вступил в ряды КПСС, а на пятом курсе съездил в Югославию в стройотряд. Но вот старостой он пробыл у нас всего полмесяца. А может, именно это фиаско на поприще старосты и подстегнуло его совершить такую блистательную студенческую карьеру.

Сгубило его излишнее рвение в поле. Как староста, он отвечал за участок поля, выделенный нашей группе для сбора картофеля, и, стремясь к хорошим показателям, подгонял остальных бодрыми окриками.

Как уже говорилось выше, девушки-красавицы на физмехе хоть и были в большинстве своем из интеллигентских ленинградских семей, но в обиду себя давать не собирались, тем более чтобы их кто-то понукал ползать по полю побыстрее.

Мальчики из нашей группы, как-то быстро поняв, что к чему, в большинстве своем разошлись с полевых работ. Валентюк и Гуревич ушли в грузчики, Воронин – на кухню, а я на КСП. В поле, как и говорилось в одном анекдоте, остался народ, то есть девчонки.

Вот тут-то карьера Полянского как старосты и закончилась. Сначала простым бойкотом и саботажем, а потом и прямым заявлением, что не намерены работать под предводительством Полянского, девушки добились его отстранения от должности. А по окончании колхоза прямыми демократическими выборами в нашей группе всенародным старостой был избран Валентюк. Опять же девушки за него единодушно голосовали, а нам было просто пофиг.

Работа на КСП, помимо того, что была явно менее обременительной, чем в поле, имела еще одно преимущество. Нас отвозили туда на двенадцатичасовую смену, зато получалось так, что через каждые четыре дня выпадал перерыв на двое суток. И нас, каэспэшников, отпускали съездить в город, домой.

Имеешь привилегии – не будь жлобом, привези что-нибудь товарищам из города. Я вернулся из города с бутылкой водки.

На физмех принимали триста человек, и всех один колхозный лагерь вместить не мог. Мы жили в лагере в деревне Смедово, а вторая половина – в Буяницах, находившихся в пяти километрах от нас. В Буяницах квартировали биофизики, куда традиционно поступало больше девушек. Я еще на общем собрании после поступления присмотрел среди биофизиков одну высокую красивую блондинку. И ее образ затмевал для меня всех девушек, живших в Смедово. И я ненавязчиво предложил троим одногруппникам, с которыми успел подружиться в колхозе, отправиться назавтра к соседям с привезенной мной бутылкой водки, тем более что была пятница и ожидались танцы.

Вчетвером с бутылкой водки мы и пошли по темной безлюдной дороге к соседям. По пути попался чей-то сад с яблонями, призывно увешанными спелыми плодами. Одна яблоня росла возле самого забора, достаточно было влезть на него, чтобы нарвать яблок.

Воронин подсадил Валентюка, и тот, усевшись на заборе, стал скидывать нам трофейные плоды. Но сидя мало до чего можно было дотянуться. Валентюк встал на забор и, держась одной рукой за ветку, другой тянулся за яблоками, балансируя как канатоходец. И… потянувшись за дальним фруктом, потерял равновесие и, ломая ветку, полетел вниз, причем в сад. Тут же раздался лай собаки. Было очевидно, что звук вместе со своим четырехлапым источником приближается к месту преступления…

Валентюк стал карабкаться на забор с той стороны, а мы подсадили Воронина с другой, чтобы он подал руку и помог спастись будущему старосте. Все решили доли секунды. Едва Валентюк оказался на вершине забора, как к нему подбежала здоровенная псина и стала бросаться на забор, едва не ухватив воришку за штанину. Не успев собрать яблоки, мы бросились уносить ноги. Так мы остались без закуски.

Только отбежав на приличное расстояние, мы остановились и отдышавшись начали безудержно хохотать… Но тут на безлюдной темной дороге показались два быстро приближающихся огонька… Машина. Что это? Погоня? Бежать с дороги в лес? Или достойно встретить погоню?

Старенький грузовик «ГАЗ» поравнялся с нами и резко затормозил.

– Куда топаете? – высунулся из кабины молодой шофер.

– В Буяницы.

– Прыгайте в кузов, по пути.

В лагерь к соседям мы добрались как раз к началу танцев. Пока радист (не было тогда слова «диджей») настраивал и подключал бобинный магнитофон к усилителю, мы, пройдя на кухню, решили, что самое время распить нашу заветную бутылку. Я сдернул с горлышка «бескозырку».

– Давай по чуть-чуть наливай, чтобы растянуть удовольствие, – придвинул ко мне четыре алюминиевые кружки Валентюк.

– Не вопрос, шеф. Как скажете. Обслужим в лучшем виде. – И я едва плеснул на донышки больших пол-литровых кружек, как заправский бармен в голливудских фильмах.

Когда я ставил бутылку на стол… раздался звук «диньк», и донышко драгоценной бутыли почти ровным кругом, словно стеклорезом отрезанное, отвалилось. Вся водка мгновенно разлилась по сделанному из струганых досок столу.

Не буду воспроизводить эпитеты и возгласы моих товарищей. Но сначала самообладание вернулось к Воронину, он схватил когда-то бывший белым халат, висевший рядом, являвшийся униформой работников кухни, и начал быстро-быстро промокать растекавшуюся по столу лужу…

К несчастью, щели между досками, да и само дерево быстро впитывали драгоценную жидкость. Спасти водку не удалось, зато давно не стиранный халат продезинфицировали на славу.

Неудача с водкой не помешала нам весело провести полночи в гостях у соседей. Я немедленно отыскал ту самую девушку с биофизики, приглянувшуюся мне еще на первом собрании, и пригласил ее на медленный танец. Но… когда мы заговорили, оказалось, что она немножечко и, уверяю вас, вполне очаровательно картавит… однако я тогда не оценил это, и моя первая институтская влюбленность на этом закончилась.

Так вот на картошке начав свою институтскую жизнь, мы лишь в октябре оказались за партами, когда и отловил меня Аркашка на перемене.

Я, конечно, чтя заветы старших товарищей, отправил записочку с вопросом на лекции по химии. Профессор Чувиляев прочитал ее, слегка поморщился и ответил:

– Да… За годы преподавательской работы я давно понял, что далеко не все ЛУЧИ знаний, ИСПУСКАЕМЫЕ мной, ПОГЛОЩАЮТСЯ вами. Большинство остается БЕЗ ОТДАЧИ. Восемь лет назад, когда я только начал читать лекции на вашем факультете, вопрос про эффект Мессбауэра поставил меня в тупик. Пришлось сходить в библиотеку. Так вот, к химии эффект Мессбауэра не имеет никакого отношения. Зато с тех пор я стал на первой лекции показывать опыт «фараоновы змеи». И сейчас я его вам покажу.

Он как фокусник достал из-под кафедры заготовленные колбы с реактивами. Налил из одной в большую стеклянную цилиндрическую емкость, добавил из другой, и на наших глазах как по волшебству на дне сосуда поползли, шипя и вспенивая остатки жидкости, почти настоящие змеи, названные в химии фараоновыми.

И хотя химия не была у нас профильным предметом и читалась всего один семестр для общего развития, я с большим удовольствием ходил на лекции профессора Чувиляева, сдал досрочно 31 декабря ему экзамен на отлично и отправился встречать Новый год к Толику Гуревичу, где влюбился в красавицу Ольгу. Но это уже совсем другая история.

Только во времена, когда «Гугл» и «Яндекс» стали источниками знаний, я отыскал ответ на заданный мной много лет назад вопрос.

Эффект Мессбауэра – это резонансное испускание и поглощение гамма-лучей без отдачи.

Светлана Морозова (Балахна, Нижегородская область)

Лето в стройотряде

В 60-м году я поступила в Магнитогорский горно-металлургический институт, где учиться было муторно. Там приносило радость все, кроме учебы.

После первого курса нас послали в стройотряд. Два часа тряслись на грузовике и пели «Держись, геолог», «Уральскую рябинушку», «Сиреневый туман» и прочее. Уральские горы кончились, и мы очутились в степи. В одном селе выгрузили девчонок, парней повезли в другое, и Валерка Сухоруков сделал мне ручкой.

Нас поселили на краю села в дощатом домике, недалеко была уборная. Устроились, осмотрелись – село небольшое, рядом с нами армяне строили дома из бруса. Три дома готовы под отделку, ясно – для нас. Сразу от нас начиналась степь с волнами ковыля, вдали блестела река. Вот и все прелести!

Бригадир Вася, крепыш лет сорока с казацкими усами и кривыми ногами, сказал:

– В восемь утра чтобы как штык стоять у первого дома. Вода в бачке, столовая и магазин в селе. Свет отключают в 10 вечера, утром зажигают в 6. Все!

Мы погуляли по степи, по селу, поужинали, попели песни, умылись и в 10 легли спать. В восемь утра рыжий Вася, в галифе и сапогах, смазанных дегтем, построил нас, дал команду – «сми-р-рно»! Затем сказал, что будем штукатурить стены в домах, и выдал старые чистые комбинезоны. Потом спросил:

– Кто ездил на лошади?

Я после школы год пропахала маляром, и на фиг мне еще штукатурить! – мигом, пока девки рот разевали, выскочила вперед, широко скалясь – повезло:

– Я, командир!

Вася внимательно осмотрел меня и поправил усы:

– Ладно, малявка! Будешь водовозом. По местам!

Девки понуро потопали разбирать мятые грязные ведра и мастерки. А я на крыльях полетела в конюшню.

Там познакомилась с дедом Тимохой, который, как дед Щукарь, был веселым балагуром. Повел меня в конюшню. Мой конь Буран был работягой-тяжеловозом. Я задавила страх и трясучку перед его большой мордой, и пока он стоял, я робко гладила его. Он ласково косил на меня блестящим глазом, и я решительно поцеловала эту морду. Легко стало, поняла – все смогу!

Быстро научилась запрягать, старательно определяя все на свои места – хомут, оглобли, дугу. Только затягивать подпругу не сразу научилась – ногу задирать было высоко, парни-конюхи помогали. Тимоха учил:

– Крепше даржи, ядрен корень, да ташши, ташши, не вози хомут-то по земле, водовоз, ешкина мать!

Освоила езду, управляя вожжами. Дед только раз со мной съездил за водой. Я ему пела песни. Он сказал:

– Молодец, шустра, наша девка! Вечером будем ездить верхом. Потом саман будешь месить.

– А это че тако?

– А увидишь како!

Два раза в день верхом на бочке я тилипала к речке за водой. Желтая степь дышала ветром с ковылем, в груди был сплошной восторг от необыкновенной удали и счастья, что еду на коне, от солнца, палящего в изумрудном небе, бесконечности степи. И во весь голос орала песни. Приехав на речку, заезжала в реку, купалась в одежде, набирала ведер двадцать воды, и назад. Высыхала, пока ехала назад. Девки завидовали:

– Хорошо тебе, на лошади умеешь ездить! Купаешься, а мы тут с ведрами по козлам скакаем в грязи – потаскай-ка!

– Да вы че?! Не ездила я никогда! Захотела, вот и выскочила, и научилась!

Девки уставали сначала, ныли, распластавшись на койках:

– О-ой, все болит, будто трактор проутюжил!

Потом свыклись. А я с парнями через три дня скакала по степи до речки, мыли коней. Я припасала Бурану кусочки сахара, чтобы он любил меня. Он нежно собирал их с моей ладони мягкими губами. А я целовала его морду с добрыми томными глазами, чистила до блеска шерсть, чесала гриву и видела, что ему нравится.

В воскресенье пришел Валерка с парнями, привез проигрыватель. Мы танцевали возле крыльца под тополями, пока был свет. Потом ушли и целовались. Он бормотал:

– У-уу, какая ты горячая! Прям полыхаешь, аж сам горю…

Гладил мою грудь и бедра, а я тряслась, прижавшись спиной к тополю, ускользала от него, а он приближался-придвигался, шумно дышал и канючил:

– Светик, ну, я же люблю тебя!.. Ой какая мягонькая… хочу… ну, куда ты… да постой!..

Парни позвали:

– Валера, кончай, пора топать, завтра рано вставать.

Он очухался:

– Вот черти, не дадут нацеловаться! Пора, Светик!

И поцеловал, прижав к себе так, что я заверещала. Бестолковая любовь, головка забубенная!

И снова – Буран, степь, речка. Девки были бледные, я как негра, только зубы и глаза, цвета неба, сверкали.

А потом меня присмотрел Армен, красивый парень из строителей. Проходу не давал, летел к телеге ведра таскать, глаза горели, пряники носил. А в субботу напился и к нам пришел, звать меня погулять. Я отбрыкивалась, а он все настойчивее звал, стал злиться неуправляемый, Ленка побежала за его отцом. Отец гортанно что-то рычал ему, понятно было только по-русски «п…дюк». И погнал его своим батогом. Мы успокоились. Но Армен опять приперся среди ночи и грохотал в дверь, орал:

– Свето мая, открой на минутка, сказать нада, а?!

Мы тряслись от страха, что сорвет с крючка дверь. Ленка истерично завывала-рыдала-хохотала, как джазовый оркестр, девки кричали в форточку:

– Э-эй, кто-нибудь, по-мо-гиите!!! – стояли у двери с табуреткой, утюгом, метлой и большим алюминиевым ковшом. А я орала в щель:

– Пошел вон, козел, убирайся, милицию зовем!!!

Появился папаша и уволок неразумное чадо, повторяя любимое русское слово и лупя его по заднице батогом. Армен верещал, махал руками и ныл:

– Свето лублу! Жениться хочу! Ой! Нэ бэй, болно, твою мат!

Утром я сказала Васе, что боюсь Армена, уеду домой на неделю. Он упирался, но я умчалась на попутке. Воду возил Тимоха.

Дома побыла, назад возвращаюсь, доехала до райцентра, жду попутки на развилке. Выскочил из-за бугра молодой парень на мотоцикле:

– Куда тебе, рыжая? Я Митяй.

Сказала. Поехали. Сижу сзади, обняв парня. Летим по кочкам да рытвинам, аж зрачки прыгают. Пригорок проскочили, а там лужа и скользкая тропа. Мотоцикл заелозил, Митяй еле удержал его, я и ляпнулась в лужу на корягу. На бедре сбоку дырку проткнуло и больно зажгло. Дырка на штанах, кровь, сама в грязи. Митяй мотоцикл кинул, подхватил меня, грязную, на руки, усадил в седло.

– Извини! – сказал, зубами штанину разодрал, из ранки кровь и грязь течет. Вытер рукавом грязь, встал на колени. – Не бойся, до села близко, очищу, жгут наложу и домчимся.

И присосался губами к ране, возле задницы. Пососет и сплюнет, пососет и сплюнет, а я губы кусаю и реву. Ранка, смотрю, очищается от грязи и кровь не так хлещет. А он все сосет и плюет. Потом осмотрел внимательно рану, вытянул из-под ремня рубаху и зубами рванул полосу. Снова поплевал-пососал, облизал и туго замотал бедро:

– Держись, рыжая, не дрейфь! – мигом домчу.

Я обхватила Митяя за талию, прижалась к спине и лила слезы с соплями в его пахнущую ядреным мужицким потом рубаху. Так долетели до фельдшерицы. Та расспросила, ранку обработала, укол противостолбнячный вколола, сказала:

– Повезло, девка, парень все правильно сделал, заживет до свадьбы. Как ты это сообразил-то, хлопец, рану вылизывать? Девку спас!

– Санитаром был в медсанбате, недавно дембельнулся.

Дождался меня на крыльце, дал закурить. Сказал:

– Жаль, в Свердловск на днях уеду в медицинский поступать, а то бы остался, понравилась ты мне, рыжая! Может, и вышло бы у нас, а?

– Да не жалей, Митяй, таких, как ты, на свете нет, найдешь свое счастье! Спасибо, дружок, век не забуду!

Потянулась к нему, обняла и поцеловала. Он тоже обнял, поцеловал и погладил меня, спрыгнул к мотоциклу:

– Не поминай лихом, рыжее солнышко!

Дал газу и лихо крутанулся вокруг меня, сверкая прощальной улыбкой. Скрылся за углом, и я увидела девок, глазеющих на нас из окон дома. Ясно!

Я добралась до дома, дождалась девок и накормила их гостинцами от мамы и купленным портвейном. Они сказали, что Армен теперь клеит Ленку, но к нам боится ходить, отец его так отходил батогом, что он не пьет, нормальный теперь. Ленке пряники носит и жениться зовет. Она его не боится, пряники берет, но с ним не ходит, отец сказал – убьет Армена, если увидит. Они закончили работу и на днях уедут.

Я встретилась с Бураном, ребятами и дедом Тимохой, и все продолжилось. А еще я верхом на Буране месила глину для самана, которым местные жители обмазывали свои домики и потом их белили.

Село находилось на границе Казахстана, в нем жили русские, немцы, башкиры и казахи. Возле казахских избушек пылали сложенные из камней печурки, где старухи в казахских безрукавках с белыми чалмами на головах, пекли лепешки. Они замешивали муку с водой в алюминиевых тазиках и, откинув подол, на голой коленке мяли колобки теста, лепили и пекли лепешки. Угощали нас, это было вкуснее пряников.

Наши парни еще раз приходили, и мы с Валеркой опять крутились вокруг тополя и целовались до опупения. А потом парни топали до своего села по темени полтора часа.

Дождя не было. Каждый день полыхало белое раскаленное солнце на ярко-синем небе. Я ехала с Бураном на реку и пела песни. Как прекрасна была желтая, с щекочущим ноздри запахом ковыля бескрайняя степь! Я полюбила работу водовоза в стройотряде. А было мне всего восемнадцать.

Валерий Алексеев (Москва)

В ногу со временем

Начало пути

«Весна, весна на улице, весенние деньки. Как птицы заливаются трамвайные звонки». Ах уж эта Агния Барто! Да, весна, и не только на улице, а прежде всего в душе. Мы студенты третьего курса МВТУ им. Баумана. Осталось преодолеть два барьера: зачетную и экзаменационную сессии. А там свобода, аж на два месяца. Кучкуемся по интересам, душевной привязанности, любви. Но, как говорится, «загад не бывает богат». Валеру, комсорга нашей группы, вызвали в факультетское бюро, и вскоре он вернулся с сообщением:

– Весь третий курс едет на целину по комсомольским путевкам. Все пишут заявления. И кто едет, и кто не едет.

В аудитории пошел недовольный гул, рушились радужные планы. С заявлениями все стали тянуть резину до тех пор, пока нашего комсорга в факультетском бюро не приперли к стенке. Надо отметить, что наш комсорг был человеком бывалым, прошел школу в среде рабочего класса на подшипниковом заводе. Хорошо владел производственным языком, часто в забывчивости переходил на него. Окружающим объяснял: «Вы же, когда живете в чужой стране, чтобы вас поняли, говорите на языке страны, так и работяги: говорят на своем языке». Вообще-то комсорг не был активным комсомольцем, хотя текущие задачи объяснял согруппникам, особенно в отсутствие девушек, доходчиво, часто рифмами собственного приготовления, типа:

Что б на лекциях не спать,

Носом в парту не клевать —

Вина и водки меньше пить,

Лучше кофей заварить!

Так он пропагандировал здоровый образ жизни. Комсомольцам нравился веселый жизнеутверждающий характер собраний без политучебы, нотаций и разборок, как правило, заканчивающийся коллективным походом в пивную. Часто они обращались к комсоргу:

– Что-то у нас давно не было собрания.

Комсорг явно отлынивал от проведения собраний. Как попал он в комсомол, оставалось загадкой, как нам казалось, даже для него самого.

– Все пишут заявления. Кто хочет, пишет «прошу послать меня», кто не хочет, пишет «посылаю всех потому-то и потому-то». Сдают заявления мне, и мы, как договаривались, рвем в Центральный парк культуры и отдыха пить пиво. Время пошло!

Литерный поезд

Большая часть группы вскоре грузилась в общие вагоны на Казанском вокзале в литерный поезд Москва – Целиноград. О, эти литерные поезда! О них столько написано и, все равно, у каждого пассажира есть еще много чего к этому добавить. Одному Господу Богу известно, почему крупные населенные пункты он проносится, не замечая, потом подолгу стоит где-нибудь в степи. Идет литерный вне графиков и расписаний. Когда же он делает остановку на какой-либо станции, из вагонов высыпается куча шумного, голодного, разношерстного молодого народа. Вот тогда берегись, бабушки, торгующие на платформе! Это походит на налет саранчи. Молодые, быстрые и нахальные пассажиры выгребали из корзинок все. Помнится, одна из бабуль, заглядывая на дно пустого ведерка, причитала:

– Они же брали только на пробу, ну все, все выгребли! Все! Чистые налетчики!

Понять комсомольцев-«добровольцев» комсорг мог. Литерный, который вез студентов на целину, шел третьи сутки, вместо обещанных – одних. Провиант закончился к концу вторых суток даже у девушек, не говоря о парнях.

– Вот Хрущев говорил, что наше поколение будет жить при коммунизме. А это значит: ешь, сколько хочешь, а работай только, сколько душе угодно. А тут, едем строить коммунизм, поднимать целину, а жрать нечего! – жаловались парни комсоргу, потягивая пустой чай.

Комсорг успокаивал их, разъясняя линию партии и правительства:

– Мы на дороге, ведущей в коммунизм, в пути, а в пути к коммунизму кормить нас никто не обещал.

– Это так, не обещал, – соглашались комсомольцы, постоянно готовые к броску на бабушек с едой.

На земле целинной

Все началось с момента нашей высадки в Целинограде. Наш студенческий отряд МВТУ погрузили на бортовые открытые машины и длинной цепью по грейдеру отправили к месту назначения. Вокруг была степь, раскаленная горячим солнцем. Аж до самого горизонта глазу не за что было зацепиться. Степь плоская, как тарелка. Дорога утомляла, да и нужда, хоть и малая, но настойчивая, требовала остановки. Прошло уже много часов дороги, мы стали стучать по кабине нашему шоферу и требовали его сделать короткую остановку. Водитель Вася был молодой парень, наш ровесник и, как выяснилось, был большой шутник. Он остановил машину, девочки спустились с правого борта, а мальчики – с левого. Машина выполняла роль перегородки. И вдруг, в самый неподходящий момент, машина, то есть перегородка, стала потихоньку уезжать. Открылась картина, перед которой брюссельский Писающий мальчик просто ничто! Что там один писающий мальчик перед шеренгами писающих мальчиков и девочек. Правда, некоторые из них с криком «Стой!» пытались перемещаться вместе с машиной. Позже смеялись, а кто-то ругал водителя. А он нам:

– А я думал, вы уже все в кузове.

Комсорг и бригадир – два сапога пара

Чтобы заправиться провиантом, инструментом и другими необходимыми для автономной жизни вещами, остановились в центральной усадьбе совхоза «Баршинский», там наш бригадир на какой-то стройке стащил четыре двери, как он сказал, для туалета. Во время стоянки мужская часть бригады ушла на погрузку провианта, палаток, инвентаря, а девушки разбрелись по местным достопримечательностям: кто в магазин, кто в туалет. Через некоторое время к комсоргу подошла Галя Лукьянова, девушка из нашей бригады и, беспомощно моргая близорукими глазами, сказала:

– Валера, мне нужна помощь. У меня в туалет упали очки, а я не могу без них.

– Так они уже того, я думаю. Они утонули уже там, в гов… – прервавшись на полуслове, предположил комсорг.

– Да нет, они лежат внизу на бумажке, – ответила Галя.

Комсорг расправил грудь, почуяв нутром настоящее дело.

– Пошли покажи! – скомандовал он.

Он решительно двинулся в сторону сортира, заметно выделяющегося среди построек совхоза конструкцией и ярко ядовитой синей окраской, Галя засеменила сзади. Открыв дверь деревянного сооружения, комсорг заглянул в очко и увидел в золоченой оправе очки, аккуратно расположившиеся на газетке.

– Хорошая работа, точная, и смотрится красиво, – похвалил он Галю и добавил в наставление:

Когда ходишь в туалет,

Не смотри какашкам вслед,

Ведь беды недолго ждать —

Очки можешь потерять!

Галя, которой было не до юмора, ответила, что она и не смотрела, а очки были в заднем кармане брюк. Комсорг почесал в затылке, потом сказал:

– С этого момента объявляю этот объект режимным. Ты часовой! Стой перед входом. Никого не пускать! Я скоро вернусь.

Комсорг зашагал к машине, на которой заканчивали погрузку, нашел Сашку Михеева, заядлого рыболова, который и на целину, в степь, в надежде на удачу, захватил удочки.

– Михеич, есть дело государственной важности, бросай грязную работу, доставай удочки, пойдем ловить золотую рыбку, – позвал комсорг.

– Куда еще? – заупрямился Михеич.

– Пошли быстро на режимный объект, – торопил комсорг.

– Да у меня и наживки-то нет, – продолжал упрямиться Михеич, подозревая подвох. Он понимал, что в момент погрузки навряд ли комсорг так раздобрится, чтобы тянуть его на лоно природы.

– Наживка за мной, пошли! – настаивал комсорг.

Вскоре они были на объекте, Галя исправно несла караульную службу.

– Разматывай удочки, смотри в очко. Задачу понял? – командовал комсорг.

– Чего она там смотрела? – проворчал Михеич. – Здесь удочкой не обойтись, побегу за спиннингом.

– Давай, давай, быстро! – поторапливал комсорг.

Через пять минут Михеич вернулся со спиннингом с трехжальным большим крючком.

– Женщин и слабонервных прошу удалиться, – выпроводил он Галю из тесного помещения.

Затем он грациозно профессиональным движением подсек очки и к общему удовольствию быстро закончил ювелирную работу. Галя была вне себя от радости. Комсорг еще раз внимательно посмотрел в очко. По дороге к машине он сказал Гале:

– Ты теперь понимаешь, что не зря платишь комсомольские взносы? Твои очки спас орган.

– Какой еще орган? – поразилась Галя.

– Орган Центрального комитета Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи!

– Обрывок газеты «Комсомольская правда»?

– О том, как на ударной стройке тебе помогла «Комсомолка», ты будешь рассказывать будущим поколениям. Это, Галя, судьба! Тебе теперь прямой путь в комсомольский актив, а потом и в партию! – Подняв палец вверх, комсорг завершил операцию по спасению Галиных очков и подвел итог.

Неожиданно для него Галя трижды бодро сплюнула через левое плечо: «Тьфу, тьфу, тьфу!» – что Михеич, шедший чуть сзади, от неожиданности шарахнулся в сторону, и добавила:

– Спаси и сохрани, прости, Господи!

– Во как!

«Гармонично у нее совмещаются: черт, Бог и комсомол», – подумал комсорг.

Ее позитивный настрой ему понравился. По дороге Михеич доложил, что строительные материалы и провиант загрузили, ящик водки для стройбойцов и ящик портвейна для девушек тоже. Спиртное бригадир спрятал под палатки, чтобы их не обнаружили штабные.

– Молодцы! – похвалил комсорг.

Погрузившись на две машины, бортовую и самосвал, наша бригада отбыла к месту назначения, в степь. По дороге комсорг рассказал Вениамину о приключении Гали Лукьяновой.

– Представляешь, если бы очки утонули. Это катастрофа, здесь их точно негде достать.

– Ты зря испугался, в говне ничто и никто не тонет.

Трудовые будни – праздники для нас!

Один из дней

Основной работой бригады было строительство кошары из камня. К бригаде были прикомандированы две машины: бортовая и самосвал. Ребята долбили камень в окружающих горах, грузили на самосвал, укладывали в стены, а девушки месили раствор и таскали его на стену. Так шел день за днем. Недалеко было озеро с солоноватой водой, пить ее было нельзя, однако рыба в нем водилась. Для помывок и постирушек построили мостки. Возле мостков, от греха и от начальства подальше, на дне озера в ящиках были спрятаны спиртные напитки, которые извлекались в дни рождения и, как говорится, по заявкам населения. Из развлечений до места назначения доехал патефон и уцелела только одна пластинка с песнями Утесова.

В один из дней, когда самосвал уехал в центральную усадьбу на ремонт, после обеда шесть человек вместе с комсоргом на бортовой машине уехали за камнем. Нагрузили так, что деревянные борта машины приобрели бочкообразные формы. Возвращаемся, жара. Водитель Вася переключается с третьей передачи на вторую. Мотор надрывно гудит, но машина идет все медленней и медленней. Уже на третьей передаче тянуть перестает. Вася говорит:

– Мотор закипает, не доедем, сбрасывайте камень!

Сбросили. Машина перестает тянуть и на второй передаче, а затем и на первой.

– Все, выкипел радиатор. Воды нет. До бригады еще километра три. Что будем делать? – обращается он к комсоргу.

Кто-то из ребят предлагает:

– А что, если всем помочиться в радиатор, может, доедем?

Кто-то стал возражать:

– А если я не хочу?

– Это приказ, исполнять всем! – прервал дискуссию комсорг.

Идея овладевает массами. Открыли горловину радиатора и приступили к исполнению.

– Первый, пошел, второй готовится!… Второй, пошел, третий готовится! – командует комсорг.

Вдруг в тишине с правого борта машины слабо зажурчала вода. Все увидели, как из выхлопной трубы течет жидкость.

– Что это? – спросил комсорг Васю.

Вася подставил руку под выхлопную трубу, потом понюхал и говорит:

– Да это же ссаки, командир! На, сам понюхай!

– Верю, Вася, верю! – отказался комсорг от заманчивого предложения.

– Теперь, Вася, я знаю, чем болеет эта машина. Эта болезнь называется «недержание мочи», – сказал комсорг.

– Я тоже ее знаю. Пробило прокладку, так что нужен буксир, – заключил Вася и вытер руки об телогрейку зазевавшегося стройбойца.

– Ты чего, гад? – огрызнулся боец.

– Ладно, ладно, успокойтесь. Все. Все пешком в бригаду, а то в степи темнеет быстро, дотемна не успеем дойти, – сказал комсорг.

Так закончился еще один рабочий день.

И еще один

На следующий день пришел наш самосвал, забрал сгруженные накануне в степи камни и отбуксировал бортовую машину сначала в бригаду, а ближе к концу рабочего дня на ремонтную базу в центральную усадьбу. Договорились, что на следующий день комсорг подъедет туда же и поможет ремонтировать машину. Однако вечером он подошел к бригадиру и сказал, чтобы утром можно было начать ремонт как можно раньше, он решил сегодня уйти в центральную усадьбу пешком. Бригадир сказал:

– Ты что, Валера, не перегрелся на работе? Туда же 32 километра, а время почти шесть.

– Не, не, я быстро. За три часа одолею, к девяти-полдесятому буду на месте, – ответил он и с тем отбыл.

Позже комсорг рассказывал. «Первую половину пути я проделал легко – полубегом. Время приближалось к восьми, солнце садилось, но дорогу было видно хорошо, темп, конечно, упал, однако настроение было еще хорошее. Часам к девяти вечера, когда по моим расчетам оставалось километра три, солнце опустилось за горизонт и резко наступила темнота. Вот тогда я понял, что дороги-то и не видно. Эти дороги в степи – одно название. Пару раз прошла машина – вот и дорога, поэтому в темноте сбиться с дороги – пустяк. Появились звезды, но направления по звездам я не мог определить, поэтому я дрогнул, потеряв ориентир в направлении движения. Так я стоял в задумчивости минут пять, пытаясь что-то увидеть или услышать. И вправду, в тишине я вдруг услышал блеяние овец. Я пошел на звук и вскоре натолкнулся на каменную стену, из-за которой доносились звуки не только овец, но, как мне показалось, и голоса людей. Пристально приглядевшись, я определил, куда идет стена, но ни одной полоски света не было видно. Я стал на ощупь, перебирая руками, двигаться вдоль стены. Прошел все четыре стены, но ни дверей, ни окон я не нашел. Покричал, никто не отозвался. Замаячила неприятная перспектива заночевать под стеной этого сооружения. Климат, как известно, в Казахстане резко континентальный, а это значит, что ночью будет холодно. Я же для бега оделся легко. Делать нечего, стал ощупывать стену второй раз. Ведь как-то попали овцы внутрь. И вдруг вдали я увидел свет! Свет автомобильных фар, а за ним другой. Я понял, что далеко впереди грейдер. Ориентируясь на свет фар, я пошел и через час уже был на месте. Потом, позже, я посмотрел ту самую овчарню, на которую вышел в темноте. Это была такая же кошара, как и та, что строили мы. Длинное, выложенное из камня строение, с двумя низкими дверями, расположенными по торцам здания, без окон. Видимо, я ощупывал стену выше дверей, поэтому и не натолкнулся на них, решил я.

Почти весь следующий день мы с Васей занимались ремонтом двигателя. Закончили где-то к вечеру и решили потихоньку обкатать его. Тут нам и попалась девушка из нашей бригады, Тоня. Красивая, стройная блондинка, перешедшая от нас, по известным только ей причинам, неделю назад в штаб центральной бригады. Мы предложили ей прокатиться с нами. Она села в кабину, и мы направились в параллельную бригаду к моим друзьям, которая была недалеко от центральной усадьбы. Мы нашли моих друзей, которые всей бригадой стояли на вытоптанной пыльной площади между палатками и смотрели, как мотороллер-фургон, на борту которого было написано «Хлеб», нарезал круги по этой площади.

– Что тут у вас за цирк? – спросил я своего друга Вадима Засыпкина.

– Начпрода воспитываем, – ответил он.

– Как это? – поинтересовался Вася.

– Да он там, внутри этой коробки, сидит. Его из центральной усадьбы привезли. Вот теперь его кругами и катают. А то он нас такой жратвой кормит, что блевать охота. Ему говори, не говори, что об стенку горох. Он попросился его довезти из центральной усадьбы, а мы и решили его еще покатать. Он и не знает, что уже здесь. В наказанье бригадир назначил ему десяток штрафных кругов. Да и только. Не уезжайте, сейчас его будут выгружать, – добавил Вадим.

Ну, мы, конечно, не смогли удержаться и решили досмотреть этот спектакль до конца. Когда открыли заднюю дверь фургона, оттуда вывалился начпрод и встал на четвереньки. Он походил на большую лохматую собаку, вылезшую из конуры и охранявшую хлеб от окружающей толпы. Изнутри он извергал утробные звуки, похожие на рычание:

– Ыыы, Ыыы, Ыыы… Ыыы.

К нему подошел бригадир и спросил:

– Тошнит?

Начпрод только мотал головой.

– Вот и нас тошнит от твоей жратвы. Понял?

Начпрод продолжал извергать те же звуки.

– Ты уж постарайся нас снабжать хорошими продуктами. Ну, как? Договорились?

Начпрод замотал согласно головой.

– Молодец, не быстро, но понял! – похвалил его бригадир. – Ну, чего стоите, видите – человеку плохо, принесите воды! – приказал он.

Вася сказал комсоргу и Тоне:

– Поехали, а то поздно, скоро станет темно.

В тот момент мы еще не знали, чем закончится для нас эта поездка и этот вечер. Мы незаметно проехали километра два-три, обсуждая увиденное в бригаде. Вдруг мотор, чихнув несколько раз, заглох. Попытки завести мотор стартером и ручкой оказались безуспешными.

– Наверное, засорился бензопровод, – предположил Вася. – Я разберу фильтр, а ты попробуй подкачай ручным насосом, – командовал он.

Тем временем сильно стемнело.

– Тоня, посвети мне, – попросил Вася.

Я дал ей спички и она перешла на другую сторону к Васе. Почти сразу же я услышал хлопок и увидел бегущую Тоню, которая горела факелом. Я схватил телогрейку, бросился за ней, сбил с ног и накрыл пламя. Видно было, что обгорели ноги. Тоню я затащил в кабину.

– Вася, закручивай фильтр, а я побежал в центральную усадьбу.

Не успел я пробежать и километра, как меня догнала машина. Я запрыгнул в кабину:

– Вася, гони в медпункт!

Приехали в медпункт, никого нет, на дверях замок.

– Быстро за медсестрой!

Слава богу, она оказалась дома. Ее посадили в машину, я – на подножке, и обратно в медпункт. Внутри медпункта света нет, а на улице темень!

– Вася, подгоняй машину к окну, свети фарами внутрь, – погонял я Васю.

Провел Тоню внутрь, медсестра сделала ей укол. Так как она была в шортах, то сильнее всего у нее пострадали ноги. Обожженные части ног медсестра смазала ихтиоловой мазью, забинтовала, и мы, забрав Тоню, отвезли медработника туда, где она жила. Теперь, когда появилось время, я спросил Васю, как же все это произошло.

– Я раскрутил фильтр, а в отстойнике был бензин. Когда она зажгла спички, я поднял его повыше. Вспыхнул бензин, я инстинктивно его бросил и бензин попал на нее. Остальное ты видел сам, – закончил рассказ Вася.

Я пошел к командиру отряда и рассказал ему о происшествии. Вот так закончился еще один день на целине.

Утром, он сказал, что перед отъездом он навестил Тоню, она держалась молодцом. Скоро мы узнали, что самолетом ее отправили в Москву. К счастью для всех нас, все закончилось благополучно.

Последний день

Шли последние дни сентября. По ночам стало по-настоящему холодно, иногда на озере замечали корочку льда, хотя днем ярко светило солнышко и было тепло. Конечно, зноя уже не было. Бригадир и комсорг подошли к берегу, Валера разделся и прыгнул в холодную воду. Вскоре он вынырнул, держа в руках две бутылки портвейна. Бригадир принял, а комсорг нырнул еще раз, и, когда он вынырнул еще с двумя бутылками, сзади него на волнах уже покачивался пустой деревянный ящик из-под вина.

– Все, – сказал Валера.

– Да я и сам вижу, что все, – отозвался бригадир.

Пока он поднимался на мостки, бригадир наполнил предварительно взятый с собой граненый стакан портвейном и протянул его комсоргу:

– На, согрейся! Последний день, завтра погрузка на машины и домой.

Комсорг и бригадир стояли вдвоем на мостках.

– А все-таки красиво здесь. Мы привыкли и не обращали внимания на природу. Степь, в каменистых сопках, вот это озеро, окруженное камышами, и столько безгранично большого неба, а по ночам такие звезды, что, кажется, до них можно дотянуться руками. А помнишь звездопад в прошлом месяце? Такого фейерверка не увидишь нигде. И день сегодня! Солнце так хорошо греет, а вся природа замерла в ожидании перемен. Даже ветра нет. А ведь какие ветры дули все время, – потянуло на лирику комсорга.

– Да, и среди этой красоты торчат стены нашей недостроенной кошары, – опустил его на землю бригадир.

– И твоего туалета, – добавил комсорг.

– Вень, мы были в простое последние две недели. Как думаешь, почему нам не дали материал для перекрытия, для крыши и ворот? – спросил его комсорг.

– Да, Валера, все яснее ясного. Вся кошара стоит довольно дорого, а стены, хоть они и большие, – полная фигня. Как только мы уедем, они сами закончат стройку и получат нормальные деньги, а не как мы – гроши, – объяснил он.

Помолчали.

– Вень, а все-таки весело мы здесь жили. Я помню тот случай в дальнем карьере, где мы вначале кололи каменные глыбы кувалдами, когда Коля Шестеркин упустил с обрыва в узкое ущелье глыбу. А в ущелье как раз был ты один. Как ты лупил вниз от этой глыбы, только твои желтые корочки сверкали. Когда глыба ударялась о другие камни, то она делала высокую свечку. Казалось, вот-вот накроет. Все замерли в ужасе, лишь один только Шестеркин с нескрываемым любопытством смотрел за этим соревнованием. Он, как полководец, выставил ногу, подался всем телом вперед в ущелье, склонил голову набок и молча смотрел вниз. А потом то ли с сожалением, то ли с радостью, то ли просто констатировал: «Убежал все-таки?!» Ты выиграл это соревнование. Помнишь, когда спросили Шестеркина, почему он не крикнул тебе, когда упустил глыбу, он ответил, что боялся напугать тебя. Ты же несся, как горный козел, большими прыжками, у тебя была такая скорость, что я думаю, не податься ли тебе в спринт, в тройной прыжок, в крайнем случае в бег с препятствиями. Еще не поздно, у тебя должно получиться, – повспоминал комсорг.

– Да, да, очень смешно! Даже жуть, как хочется смеяться! Напугать он меня боялся! Он ждал, гад, что глыба прибьет меня как муху! – вновь пережил забытое бригадир.

– Да нет, Вень, он просто такой! Невезучий!

Вся бригада – молодые, красивые, загорелые и окрепшие девушки и парни – уже сидела за столом, ожидая придонного напитка, готовая отметить завершение целинной эпопеи. Шел дым из догоравшей печки, рядом с ней лежала горка неизрасходованного топлива – кизяка, палатки с поднятыми пологами, разбросанные вокруг рюкзаки, рядом еще не упакованные вещи – все указывало на близость расставания. На подставке из ящика патефон с тупой иглой крутил заигранную вдрызг пластинку, которая издавала трудно угадываемое музыкальное шипение. Комсорг подвел итог:

– Все, что задал комсомол, для овец построили! – подумал и добавил:

Не хибару, а кошару для овец поставили

И сверх плана для людей туалет оставили.

Водку выпили до дна,

И портвейн докушали,

И пластинку с песнями,

С песнями Утесова, аж до дыр заслушали.

Все, Веня, ты уже не бригадир, а я, надеюсь, скоро не комсорг, пошли.

Вернулись в Москву, когда учебный процесс шел полным ходом. Комсорг перестал быть комсоргом, передав эти нехлопотные дела другому. По уплотненному графику стали нагонять учебу. Появилось много новых предметов, однако в любимых развлечениях студенты себе не отказывали. Иногда, посиживая в кафе за кружкой пива, бывший комсорг рассказывал забавные истории из своей прежней жизни или из жизни своих друзей.

Раз, два, левой!

Рассказы об учебе на военной кафедре

Алексей Панограф (Санкт-Петербург)

Голод – не тетка

В песне поется: «Лето – это маленькая жизнь». Военная кафедра в институте – это тоже была отдельная маленькая жизнь. Если, конечно, не вспоминать анекдот:

« – Здесь живет Рабинович?

– Рабинович здэсь нэ живет.

– А вы кто?

– Я? Рабинович, развэ нэ видно?

– ???

– Таки, развэ ж это жизнь!»

Три или четыре семестра на старших курсах наши девчонки, один белобилетник и неблагонадежный Гуревич имели дополнительный выходной день. А мы, все оставшиеся, проводили восемь часов на военной кафедре, расположившейся на цокольном этаже первого корпуса, там где раньше была институтская часовня. Теперь часовню вернули церкви, и нынешние студенты опять могут замаливать грехи и просить у всех святых помощи на экзаменах. В наше время приходилось обходиться без божьей помощи, самим не плошать и надеяться только на русский авось.

И там-то мы приобщались к секретам Красной армии, о которых вполне прозорливо не позволили узнать Гуревичу. Как в воду глядели. К окончанию института он завел двух детей, чтобы не загреметь в армию, а еще через год свалил в Америку. Если честно, я, как и большинство моих оболтусов-сокурсников, почерпнул на военной кафедре не больше секретов боеспособности Красной армии, чем после прочтения рассказа А. Гайдара про Мальчиша-Кибальчиша.

Военная кафедра отделялась от внешнего мира двойной железной дверью. Приходили мы туда только с шариковой ручкой. Тетради для записи с прошитыми белыми нитками (именно белыми) листами нам выдавал назначенный замкомвзвода «секретчик» Коля из параллельной группы, принося их из секретного хранилища в секретном чемодане.

В этих тетрадях нужно было конспектировать лекции. Но мы с Ворониным со свойственной нам безалаберностью попытались использовать их для игры в морской бой. За что и получили по первому строгому выговору. Потом от скуки Воронин завладел секретной тетрадью Мака и написал там слово из трех букв. Все бы осталось незамеченным, так как различными аббревиатурами, в том числе и трехбуквенными, на военной кафедре никого не удивишь, но Мак начал вырывать у Воронина свою тетрадь и вырвал-таки, но один секретный лист остался в руках злоумышленника. В результате оба получили по строгому выговору.

Офицерам-преподавателям военной кафедры давались различные прозвища – майор Четин имел прозвище МЧХ, по созвучности с АЧХ (амплитудно-частотная характеристика). Его же прозвище расшифровывалось как «Майор Четин и непечатное трехбуквенное ругательство».

Начальник кафедры, полковник Гуськов, отличался снисходительностью к нам, гражданским, и в то же время требовательностью преподавателя. Один из его коллег, утробно прихохатывая и по-малоросски гакая, обрадовал нас: «Полковник Гуськоув вам на экзамене Гуся поставит. Га-га-га».

И ведь как в воду глядел. Немногие сдали Гуськову с первого раза. Я тоже висел на волоске. Отвечали мы в кабинете, в котором вдоль одной из стен стояли настоящие, но списанные боевые пульты управления ЗРК (Зенитно-Ракетный Комплекс).

Экзамен принимали три офицера, и одновременно отвечающих, соответственно, тоже было трое. Я уже отчаянно плыл в ответах на вопросы Гуськова, я бы даже сказал, не плыл, а тонул.

– Задаю последний вопрос, не ответите – будет два. Покажите мне переключатель лямбда один лямбда два. – С этими словами Гуськов повернулся к моему одногруппнику, который в этот момент что-то вспомнил.

Мне вспоминать было нечего. Я понятия не имел об этом переключателе, а пытаться найти его на матчасти, занимавшей целую стену и утыканную разнообразными тумблерами, лампочками, рубильниками, было все равно что искать иголку в стоге сена. Я безнадежно взирал на это торжество военной технической мысли, как вдруг заметил, как отвечавший в это время что-то по плакату, висевшему на другой стене, Гриня, активно жестикулировавший указкой, как-то уж очень активно махнул ей, да так, что она своим острым кончиком уперлась на долю секунды в какой-то еле заметный тумблер на матчасти и тут же вернулась к плакату.

– Ну, что? Похоже, вы даже этого не знаете. Ничего не остается, как встретиться еще раз, – обернулся ко мне полковник.

Терять мне было нечего, и я указал на тот самый тумблер.

Полковник был удивлен не меньше, чем я.

– Ммм… да. Сегодня вам повезло, курсант. На троечку наскребли.

Однажды подполковник Слепнев, не читавший до этого нам лекции и пришедший на замену, построил нас в шеренгу перед аудиторией и решил провести воспитательную работу в армейском духе. Естественно, что не прошло и двух минут, как нам это надоело, мы стали перешептываться, толкаться, короче, всеми способами нарушать дисциплину в строю, при этом стараясь остаться незамеченными офицером, вышагивающим вдоль нашей шеренги от ее начала к концу и обратно.

Я незаметно пинаю коленом под колено стоящего рядом Воронина, и он на полусогнутых непроизвольно делает шаг вперед, чтобы удержать равновесие. Подполковник резко оборачивается, замечает это движение и надвигается на Воронина:

– Два шага из строя.

Воронин шагает.

– Фамилия?

– Воронин.

– Не Воронин, а курсант Воронин. Здесь вы все курсанты. Вы слышали, что я говорил?

– Да.

– Не да, а так точно.

– Так точно.

Подполковник, изначально настроенный негативно, возможно, из-за того что он вовсе не мечтал подменять сегодня Гуськова, накаляется все больше и больше.

– Вы знаете, как надо вести себя в строю?

– Так точно.

– Ни черта вы не знаете. Привыкли на всем готовом. Ну?

– Так точно.

– Не то что ваши отцы и деды. Вы не знали голода, вы не знали холода…

– Никак нет.

И тут в притихшей шеренге на фланге раздается громкий, неудержимый хохот. Смеется раскатисто в голос наш одногруппник Чернышов, обычно тихий и в безобразиях не участвующий.

Подполковник ошарашенно, ничего не понимая, смотрит на хохочущего студента. В его голове не укладывается, как можно смеяться в такой момент:

– Что я сказал смешного??? В отличие от ваших дедов, вы не знали голода…

Чернышов разражается новым приступом смеха. Причем остановиться он не может. Подполковник в ярости.

– Марш из строя. Строгий выговор!!!

Соглашусь, свинство и святотатство неудержимо хохотать, когда поднята тема сложной и героической страницы истории нашей страны. Не может быть этому оправдания… кроме одного. Бок о бок в строю рядом с Чернышовым в этот момент стоял наш одногруппник по фамилии Голод. Все сдержались, а Чернышова этот незапланированный каламбур довел до греха.

Выговоры, которыми нас награждали, заносились в журнал и, как желтые карточки в футболе, накапливались и имели последствия для их обладателей. Последствия эти нарисовались в конце обучения на военной кафедре, перед последним экзаменом по «войне». Те, у кого не было выговоров, получили за последний экзамен автоматом «отл» или «хор». Обладатели одного выговора, путем отработки трудовой повинности на военной кафедре в течение двух дней самоподготовки, тоже получили «автомат». С какой завистью смотрели на нас, отработчиков, те трое несчастных, которые не могли рассчитывать на «автомат» и вынуждены были готовиться к экзамену, пока мы производили мелкие ремонтные работы на кафедре.

Самым несчастным из трех страдальцев был, конечно, Воронин. Вообще, если накапливалось больше трех выговоров, курсанта должны были отчислять с военной кафедры. Это означало, что после окончания института он не становился офицером запаса и должен был бы идти рядовым в армию – бронь от армии на время обучения прекращала действовать.

У Воронина к концу обучения на кафедре накопилось шесть строгих выговоров. Это был уникальный случай. Офицеры жаждали его крови. Ему не давали допуск на экзамен. Воронин висел на волоске. Он уже прикинул, что до окончания института двоих законных детей, в отличие от Гуревича, начавшего раньше, ему настругать уже никак не успеть. Воронин в те дни напоминал Грушницкого из «Героя нашего времени». В минуту отчаяния он всем нам пообещал выкатить ящик водки, если все-таки закончит кафедру.

За него просил замдекана по физкультуре, так как Воронин был второй ракеткой института по настольному теннису. Наша кафедра в лице куратора группы тоже просила дать ему шанс, дабы не портить статистику факультета.

Его все-таки допустили. В первый раз он единственный получил «неуд», но со второго раза все-таки сдал. К его ящику мы все в складчину добавили еще два и закатили прямо-таки дембельскую пирушку у нашего комсорга Юрика, жившего с женой в комнате в коммуналке на 7-й линии Васильевского острова. Жена, естественно, в тот день ушла к подруге. А мы, в первый и последний раз в жизни, с упоением ходили строем по узким улочкам Васильевского острова, горланили строевые песни, до тех пор пока нам из окон домов не сделали уже сто тридцать пятое китайское предупреждение, что вызовут милицию.

Но тогда все окончилось благополучно, а через год, защитив диплом, мы стали-таки офицерами запаса. И Воронин стал.

Не стал только Димон Гончаров. За шесть месяцев, отводившихся на написание диплома, он умудрился три раза попасть в милицию по пьяному делу. Каждый привод – это бумага в институт. Бумага из милиции с гербовой печатью – это уже посерьезнее, чем выговоры на военной кафедре. Его исключили уже после сдачи всех госэкзаменов с диплома, и отправился Димон рядовым на год в Мурманскую область. Отслужив, он пришел на кафедру, получил тему дипломной работы, но так и не защитил его, оставшись без высшего образования в анкетах.

Так мы, поступавшие в институт в 1981 году, поиграли в «войнушку». А поступавшим через год после нас повезло гораздо меньше. У институтов на несколько лет отобрали бронь от армии, и ребята со второго курса отправлялись служить кто куда, а некоторые в Афган. Не все возвращались обратно в институт. Они были младше нас, но в девяностые этот опыт кому-то дал преимущество. И они стали первыми «солдатами перестройки».

Андрей Калий (Москва)

Кур-кур-курсантская шинель

– Это что на вас надето, товарищ младший сержант? – замначальника факультета, сдвинув брови, сурово спросил меня, оглядев с ног до головы.

– Шинель, товарищ полковник, – ответил я.

– Это шинель? Нет, товарищ младший сержант, это накидка из шкуры мамонта. Вы в каком музее ее добыли, а? Она же у вас поросла волосами так, как будто вы ее специально носили в клинику для наращивания волос.

Я оглядел свою шинель. Вроде бы выглажена, снизу бахромы нет, погоны чистые.

– Не понимаю, товарищ полковник, – немного робко ответил я.

– Не понимаешь?.. Начальник курса, объясните вашему командиру отделения, что ему нужно сделать.

Тело батьки воеводы выросло передо мною, словно сивка-бурка, и закрыло своей мощью солнце. Я немного поежился от предстоящего душевного разговора, даже вжал в плечи голову.

– Товарищ младший сержант, – начал свою заутреню мой любимый начальник курса. – Это кто же вам так удружил? Где вы достали такой раритетный экземпляр? Скажите, эта не та шинель, в которой вышагивали чудо-богатыри господина Суворова?

– Нет, – ответил я, – такую выдали на складе.

– Выдали значить, а зачем вам глаза, вы что, не видели, что вам всучили?

– Но, кроме этой шинели, моего размера не нашлось.

– Тогда… побрить ее и завтра с утра представить мне.

Все я видел в своей жизни, но чтобы брить шинель, такого еще не было. Делать нечего, вечером я намочил ее, взял одноразовый станок, измазал шинель пеной для бритья и приступил к цирюльным работам. Ближе к полуночи я ее выбрил и повесил сушиться. Но что-то мне подсказывало, что так просто это бритье мне не пройдет.

Когда я утром увидел, во что превратилась моя шинель, то пришел в ужас. Она была от воротника до низа в каких-то беловатых подтеках, да еще и вся скукожилась. Надел я ее, и настроение мое испортилось еще больше. Шинель стала короче и в рукавах и по длине. Вид у меня был, как у сбежавшего из плена солдата. Хорошо, что построение из-за большого мороза на плацу отменили. Я с облегчением вздохнул.

Занятия прошли нормально, я уже практически забыл о приказе начальника курса, как после обеда он вызвал меня в канцелярию.

– Ну, показывай свою кутузовскую шинель.

Я понял, что просто так мне сегодня не выпутаться. Делать было нечего, приходилось нести свой крест. С кислой миной на лице я втиснул свое тело в то, что когда-то называлось шинелью, и, пряча глаза, зашел в канцелярию. Когда начальник курса увидел меня, чуть со стула не грохнулся. Потом он громко смеялся, да так, что на глазах у него выступили слезы.

– Ты что, – немного успокоившись, спросил он, – в атаке захватил ее? Ничего путного не нашлось? Ты себя в зеркало видел?

– Так точно.

– Ну и как?

– Уродливо.

– Значить, так, за то, что рассмешил, спасибо, но за порчу обмундирования два наряда по курсу. И еще, даю неделю, чтобы ты нашел себе нормальную шинель.

– А где?

– Ты что, маленький? Ты целый командир отделения и уже полгода как курсант. Включай соображаловку.

Наряды я честно отходил, но вот что делать было с шинелью, тут проблема посерьезнее. И тут мне несказанно повезло. В каптерке у приятеля я нашел новую шинель. Она была гладкая, красивая, офицерская из классного сукна, но вот беда, на два размера больше моего. А на безрыбье и рак рыба, поэтому делать было нечего, я ее забрал. Отчистил ее от пыли, пришил погоны, выгладил, и на первый взгляд она показалась мне ничего.

…На построение я вышел в новой шинели. Она была мне до пят, и я больше напоминал кавалериста, нежели курсанта военного университета. Конечно, в этом был какой-то шарм, я бы даже сказал традиции, что ли, советского курсантства. Но мою находчивость снова не оценили.

– Товарищ младший сержант, вы что, украли из музея шинель товарища Буденного? А может, вы еще служили в его Первой конной? Скажите, сколько вам лет? – любопытствовал заместитель начальника факультета.

– Двадцать, товарищ полковник.

– А, я и забыл, вы же у нас с Кубани, казак кубанский, небось и верхом на лошади скакать умеете? – продолжал издеваться полковник.

– Так точно, умею, только не на лошади, а на коне, – поправил я его.

Лучше бы я этого не говорил. Замначфака не оценил мой бравый ответ, а покраснел от злости и сказал:

– Значит, так, либо ты завтра представляешь мне своего коня, припаркованного у курилки, либо меняешь шинель на нормальную, либо я из тебя самого коня сделаю, лихого московского скакуна.

Подошедший начальник курса оказался еще щедрее на обещания. Он сказал, что определит меня конюхом в кавалерийский полк, так как я не хочу быть курсантом военного университета. И еще добавил, что, пока я не приведу в порядок шинель, в увольнение я выйду только после выпуска. Суровая кара оказаться пять лет в заточении в казарме меня не прельщала. Ладно, был бы я Эдмоном Дантесом, можно было еще надеяться на встречу с аббатом Фариа, но этого быть в принципе не могло. Хоть и жил в нашей казарме лет двести назад князь Трубецкой.

– Сейчас же поднимайтесь наверх и ждите меня, – скомандовал начальник курса.

Я обреченно поплелся наверх в казарму, размышляя над превратностями курсантской судьбы. Ну где я возьму им лошадь? Легче уж шинель найти. Только я об этом подумал, как в расположении увидал новую офицерскую шинель. Глаза мои засветились от счастья. Лежит, никто не берет, значит, ничья. Примерил ее, как раз по росту. Схватил в охапку и быстро спрятал под матрас своей кровати. От счастья мои глаза светились как кремлевские звезды. Я готов был прыгать и смеяться от счастья. Пока я радовался своей нечаянной находке, как в казарму вошел начальник курса.

– Ну, заходи ко мне в канцелярию, командир эскадрона, – съязвил он.

Я, уже не пряча глаза в пол, а с высоко поднятой головой и твердым шагом вошел в кабинет начальника курса.

– Значить, так, если к вечеру у тебя не будет нормальной шинели, я тебя… – Дальше он не закончил свою фразу, но и так было понятно, что он меня, а не я его.

– Товарищ капитан, разрешите занятия пропустить и заняться шинелью?

– Ну-ну, разрешаю, только помни, если не выполнишь приказ к вечеру, я тебя в шинель петровских времен одену и буду показывать за деньги на плацу. А еще сформирую для тебя потешное отделение, чтобы потешали весь факультет, понял?

«Да понял, понял, – мелькало у меня в голове, – выполню я ваш приказ». Я вышел из канцелярии, вздохнул полной грудью, взял у приятеля-каптера ключи и заперся в каптерке один на один с новой шинелью. Я пять раз ее примерял. Она была словно сшита по мне. И не так как у других, с непонятной войлочной подкладкой внутри, а подбита ватой и, стало быть, теплее, чем у других. С каким наслаждением я пришивал на нее погоны, гладил утюгом. В конце концов, еще раз посмотрел на себя в зеркало и уже хотел было выходить из своей пошивочной мастерской, как вдруг меня торкнула одна мысль: «А вдруг у нее есть хозяин, и я кого-то просто подставил? Но если она кого-то из курсантов, то на ней обязательно должно быть клеймо, ибо курсант без бирки, как…». Я внимательно осмотрел свое приобретение. Нет, клейма на шинели не было. Я вздохнул с облегчением. Тут же в каптерке нашел хлорку и вывел на внутренней стороне полы номер своего военного билета. Все, теперь эта шинель моя, и никто, даже сам президент, не сможет забрать ее у меня.

Я вышел из каптерки, повесил свою новую шинель в шкаф и только собрался уходить, как меня окликнул дежурный по курсу:

– Андрюха, ты шинель тут на табуретке не видел?

– Чью?

– Да замполит факультета оставил свою новую шинель на курсе, торопился на построение.

– Он тебе об этом говорил?

– Нет, никому не сказал.

– Значит, теперь она моя.

– Ты че, шинель замполита увел? Ну, ты даешь, – пришел в восторг дежурный по курсу. – Ну, ты даешь! А как он узнает?

– Не, не узнает, я на ней свою бирку хлоркой нарисовал.

Мы весело смеялись над тем, что сделали бяку замполиту, потому что редкостней рептилии на нашем факультете не было. Он всегда говорил, что его работа быть ближе к курсантам и радеть о них, яко о своих детях, а на самом деле эта сволочь только доставляла нам массу проблем и неприятностей. То на концерт казахской народной музыки нас потащит, то еще на демонстрацию народного творчества одного из северных племен нашей страны. А то и вообще, в воскресенье устроит политинформацию с утра и до обеда и все увольнение коту под хвост. Одним словом, сволочь была еще та.

Мы бы еще долго смеялись, если бы на курс не вплыло замполитское тело. На лице у него была озабоченность и грусть.

– Дежурный по курсу, я тут шинель оставлял, ты не видел?

– Никак нет, – едва сдерживая улыбку, отрапортовал сержант.

– Точно?

– Так точно.

– Странно, я же помню, что здесь ее оставил. Полтергейст какой-то. Но я с вами разберусь. Гопники какие-то, а не курсанты, шинель нельзя оставить, – ругаясь, сказал он, уходя из расположения.

* * *

На следующем строевом смотре я светился, как именинник. Еще бы, на мне была прекрасная, по росту подогнанная офицерская шинель.

– Вижу, что мои слова дошли до вас, товарищ младший сержант, – сказал начальник курса. – Вот объясните мне, почему, вас пока не натянешь, вы не шевелитесь? Неужели сразу нельзя было добыть такую шинель и не быть клоуном на плацу?

Я промолчал. А в это время между шеренгами ходил замполит и внимательно высматривал свою шинель. Задумчивый и чем-то озадаченный, он подошел и ко мне.

– Странно, – промямлил он. – Странно, откуда у вас эта шинель? – спросил он меня.

– Выдали на складе, товарищ полковник, – четко ответил я, глядя ему честно в глаза.

– Что-то она смахивает на ту, которую получил я.

– Никак нет, товарищ полковник, на ней и бирка есть, что она моя.

– Покажите?

Я отвернул полу шинели. Замполит долго изучал клеймо, но так ничего и не смог ответить. Так и ушел ни с чем. Едва я перевел дух, как по плацу раздался рык замначфака.

– Где этот боец Первой конной, а ну иди, сынок, сюда.

Я вышел из строя.

– Я так понимаю, что коня ты не нашел, а, казачок?

– Нет, не нашел, зато шинель новую добыл.

– Да вижу, ладная шинель. И где же ты ее достал?

– Друзья со старших курсов помогли.

– Молодец, хвалю.

Я стал обратно в строй и уже спокойно достоял строевой смотр. Вот такая история со мной приключилась.

Лариса Каневская (Москва)

Войкафедра

В МЭСИ (Московский экономико-статистический институт), который мы в хорошем настроении расшифровывали, как Московский эстрадно-сатирический, а в плохом – Можно Элементарно Стать Идиотом, – самой уникальной кафедрой была военная. Ее мы называли Войкафедра, так как немало студентов через нее пострадали. Еще можно было понять необходимость для войкафедры кибернетиков и программистов, но статистики… Зачем им наш факультет статистики, отличающийся поголовно женским составом и гуманитарными наклонностями? Никакой пользы ракетным войскам и артиллерии мы не могли принести однозначно. Преподаватели военной кафедры так и пугали некоторых нерадивых студентов: «Будете плохо учиться, переведем на статистику!» Сила влияния военруков была колоссальная, казалось, без них ничего в институте не решается. И целых три года – со второго по четвертый курсы, мы жили, ощущая прямое причастие к армии.

Каждую пятницу мы, студенты, точнее, студентки-статистики, дружно стекались в тихий зеленый, ничего не подозревающий район Плющихи, где в подвале одного массивного жилого дома располагалась наша боевая кафедра. На подходе «к объекту» приходилось торопливо убирать распущенные волосы в хвосты, стирать с губ помаду, извлекать из сумочек галстуки-«селедки» и… таким последним штрихом довершать портрет рядовой студентки. Забыла упомянуть, что мы были одеты в защитного цвета рубашки, которые мять было ни в коем случае нельзя, так что летом все жители и гости нашей столицы от «Лужников» до «Кропоткинской» любовались на наши о«форм»ленные зеленые девичьи фигурки. Немногочисленным мальчикам тоже приходилось несладко: завкафедрой майор Романюк по пятничным утрам гонял их в парикмахерскую, если волосы на мальчишеских висках казались ему на миллиметр длиннее положенных двух пальцев над ухом. От девчонок на кафедре еще требовались скромные темные юбки до колена. Майор Романюк не терпел джинсов.

– Джинсы – это ночная форма одежды! – бушевал он и гнал очередного непослушника домой переодеваться. Поскольку все жили в разных концах Москвы, то студент мог не успеть вернуться даже к концу занятий, и тогда ему впаривали прогул.

Так вот, по пятницам мы посвящали себя военной кафедре. Что мы там изучали, до сих пор остается тайной. Наши большие тетрадки в девяносто шесть листов были пронумерованы, и каждое занятие дежурный расписывался в том, что не пропало ни одного листочка. В конце занятий тетради опечатывались. Разумеется, схемы танков времен Второй мировой войны (исключительно наших союзников или противников) вряд ли могли удивить иностранных шпионов, но от нас даже эти сведения невозможно было узнать даже под пытками, в силу забитости наших женских головок всякой ерундой.

– Мы призваны, – воспитывал нас майор Султанов, – из всех студенток сделать образцовых женщин. Сначала этим займусь я, а потом вся военная кафедра. А ваши родители и будущие мужья еще нам спасибо скажут.

К слову сказать, на плацу, то есть во дворе, куда нас в хорошую погоду выгоняли на строевую подготовку (вот была радость жильцам), вешалось большое зеркало с прикрепленным к нему плакатом: «Отдание чести на месте», и каждый на месте должен был отрабатывать.

Мы с Танькой были самыми смешливыми в группе. Каждая пятница для нас была реально днем смеха. Мы заливались, и нам все сходило с рук, так как майору Султанову казалось, что только мы и ценим его «остроумие», раз хохочем. Я время от времени, падая под стол, еще просила повторить его «на бис», чтобы успеть увековечить основные тезисы.

– Вот вы, студенты, люди молодые, а без конца болеете, притом что должны быть здоровыми. А у вас – то одного нет на занятиях, то другого. Надо закаляться, ходить больше с непокрытой головой. Вот я каждый день хожу на работу по Бородинскому мосту. По-строевому иду, четко. Некоторые, может, думают, что это за дурак идет? А это – я, майор Султанов, на работу иду…

Лучше всего нам с Танькой удался зачет по противогазам. Несмотря на то что изнутри наши противогазы были залиты слезами, норму мы сдали с первого раза. А вот все остальные задачи решали с трудом, тормозя боевой настрой преподавателей сделать из нас образцовых военнослужащих.

– Ну что тут сложного, – кипятился майор Султанов, в пятый раз объясняя нам работу с войсковым прибором химической разведки. – Как работать с ВПХР? Одной рукой надо нажать, а другой – смотреть…

К зимней сессии мы с Танькой справились со всеми зачетами и собирались досрочно сдать экзамены и укатить на турбазу, пока остальные еще чахнут над билетами. Но тут нас ждал неприятный сюрприз. Из деканата староста Ленка Круглова донесла страшную весть: в следующую пятницу все мы будем донорами и должны сдать свою кровь на благо Отечества.

– В каком смысле сдать? – возмутилась наша девчачья группа.

– В обыкновенном, как рядовые доноры.

– А я не выношу вида даже капельки крови, как же я ее сдам? – выдохнула Танька.

– А ты не смотри на нее, чего на нее смотреть-то? Сдала да пошла…

– Но мы не хотим свою кровь отдавать, нам самим, может, еще понадобится… – Противно, но, в общем-то, по делу захныкали три подружки-прогульщицы с чудесными фамилиями: Сытая, Кроткая и Муковоз.

– Можете не сдавать, – пожала плечами староста. – Кто не сдаст, того военная кафедра к сессии не допустит. Мне так в деканате сказали.

Народ зароптал. Кто-то пытался собирать подписи под протестом, кто-то хотел идти жаловаться ректору. Но все прекрасно понимали: недаром у нашего ректора прозвище Черный Полковник. Оно точно неспроста. Так кому жаловаться-то?

Приближалась последняя пятница. Дальше – только сессия.

– А может, прикинемся больными? – хитро прищурилась Танька. – Кровь, кажется, только у здоровых берут…

– Больных у нас нет! – рявкнул, откуда ни возьмись, майор Романюк. – Тут вам не здесь, епть! Ну-ка, марш в донорский пункт! От сдачи крови никто еще не умирал, от нее одна только польза. Вон при царском режиме вообще кровопусканием лечили, епть, и ничего, выжили…

Но Таньку так просто не возьмешь. Она тут же унеслась в поликлинику, где работала ее тетя, немедленно выдавшая ей справку о недавно перенесенной инфекции.

А я покорно поплелась по указанному адресу. Никого в эту пятницу не было несчастней. Все – группками, друг друга поддерживают, дрожат гуртом. А я должна была лишиться 400 миллилитров единоутробной крови в полном одиночестве. Белые халаты всегда наводили на меня тоску, заставляя встрепенуться чувство опасности.

Когда коварная медсестра подставила под наполняющийся алой жидкостью шприц четвертую пробирку, я попыталась отодвинуть локоть и слабеющим голосом пролепетала:

– А мне вы хоть что-то оставите?

Дальше перед глазами все поплыло. Очнулась я на кушетке. В процедурной было пусто и бело. За окном валили огромные снежные хлопья, сцепляясь на ходу в причудливые узоры. Пошатываясь, я вышла из кабинета и… увидела Его. Он сидел на низкой банкетке, высоко держа перебинтованную в локте руку. Лицо было прекрасно, но совершенно бело, словно он сдал всю свою кровь, до последнего литра. Вот они, герои, безропотно и честно выполняющие свой долг перед военной кафедрой, то есть Родиной.

– Леля, – сказала я, протянув ему свою точно так же перебинтованную честную руку.

– Дима. – Он покачнулся мне навстречу, но промахнулся и ткнул своей рукой мне в живот.

Мы оба смутились. Мир потихонечку становился цветным. Я заметила на его бледном лице ярко-голубые глаза и вспомнила, что цыганка нагадала мне еще в школе синеглазую любовь. Любви пока не было, но жизнь стала обретать смысл.

– Ты со статистики? – поинтересовался Дима.

– А что, на мне написано, что я плохо учусь? – уже в своем репертуаре съехидничала я.

Увидев его недоумение, пояснила, что военная кафедра такого о нас мнения.

– Ты что, не в курсе? Разве вас не пугают переводом к нам? Ты сам-то откуда, не местный?

– С кибернетики. Нас так просто не запугаешь. А вот мы как раз другое знаем, что на вашей статистике самые красивые в институте девчонки учатся.

У меня в животе что-то затрепетало. Я схватилась за бок, испугавшись, что трепет может оказаться со звуком и будет похож на урчание. Дима улыбнулся:

– Ты, наверное, есть хочешь? Пойдем за талонами на обед. Нам, как донорам, положено усиленное питание, я слышал, даже… с красным вином. Айда, отметим знакомство…

И я уже вовсю любила эту пятницу, вообще все пятницы и всю военную кафедру вместе с майорами, полковниками и ВПХР.

Однажды случилось со мною…

Воспоминания о студенческой практике

Александр Цыпкин (Санкт-Петербург)

Племяш-наш, или Куда приводят звонки

Притча о связях и их роли в жизни отдельного российского человека, ну и о женщине, разумеется

Рассказано моим другом лично, с его слов записано верно.

Итак, есть у меня младший товарищ (а я для него, соответственно, старший), с которым я иногда делюсь неимоверным жизненным опытом. По натуре мой друг – аферист, и очень талантливый, но приличные еврейские родители, с коими я тоже знаком, приделали к его голове радиатор и регулярно заливают туда тосол. В результате охлаждения мозгов аферы у парня получаются не очень опасные, а в свободное от обувания доверчивых граждан время он даже сделал неплохую для студента карьеру в медийной отрасли.

Зовут героя Яша Кац, и фамилия вытатуирована на его физиономии, как членство в КГБ – на лике сами знаете кого.

Выше я уже отметил, что есть у Яши родители. Папа – математик и мама – красавица. Глаз не оторвать. Также от Марии Яковлевны не оторвать разнообразных мужчин, стремящихся постонать одним воздухом или хотя бы подышать им.

Год назад среди страждущих неожиданно обнаружился генерал. Настоящий. Лампасы и погоны проступали сквозь ткань изысканных костюмов. В общем, генерал с возможностями и со вкусом. Звали старого чекиста подобающе – Петр Сергеевич Березин. Причем его национальность сияла на лице не меньше, чем Яшина.

Он сразу пошел на штурм Марии Яковлевны, но его облили кипящей смолой еще на подступах к крепости.

Оценив потери, он предложил искреннюю дружбу.

Яшина мама сообщила, что дружить им не о чем, но если он настаивает, то может дружить с сыном и быть ему полезным.

Госпожа Кац поступила как еврейская мама, генерал Березин – как русский офицер. Мгновенно взял Яшу под крыло и не из надежды на доступ к телу, а потому, что дама попросила.

Раз в пару месяцев он приглашал юное дарование на беседу, спрашивал, все ли хорошо, и учил уму-разуму. Накануне нового рандеву юному аферисту засветило увольнение на почве личной неприязни одного из топов. Учился и работал Яша в Москве и «поуехать» не собирался. Об этой ситуации было доложено покровителю на встрече, проходившей на этот раз в лобби петербургского отеля NN.

Петр Сергеевич задумался. В этот момент случилось чудо. По отелю катилась сфера в сопровождении двух кубов. Она была в дорогом темном костюме при двух телефонах, кубы – в дешевых темных костюмах при наушниках и оружии.

Петр Сергеевич просиял и ошарашил лобби громогласным:

– Моня, стой, старая сволочь!

Сфера остановилась и дала полный назад.

– Петюня!

Выдающийся нос уткнулся в солнечное сплетение генерала Березина. Кубы отошли на два метра.

– Ну что, все спекулируем?

– Так ловить-то некому!

– Знакомься, мой племянник, Яша. Яша, это мой старый товарищ, Моисей Ефимович.

– Хаймович, Петя, Хаймович.

Моисей Хаймович внимательно посмотрел на Яшу, поднял брови и, не оставляя генералу места для маневра, ответил:

– Петюня, ты кому голову морочишь, лицо его видел, он такой же тебе племянник, как Арафат мне – дядя!

Генерал надел суровость, вздохнул и отрезал:

– Он мне как племянник, и нужно парню помочь с работой в Москве. Задача ясна?

Нос Моисея Хаймовича вырос, а глаза уменьшились и вспотели. Теперь задумался он.

– Племянник, ты не против железной дороги?

– Он не против, – ответил Петр Сергеевич.

– Начнешь проводником, а там посмотрим! – Эта шутка показалась новому Яшиному покровителю удачной, и он долго смеялся, набирая номер. – Алло, Николай Кузьмич, есть минута? Такое дело, у меня тут племянник работу решил сменить, у тебя там есть чего общественно-возмездное? Я к тебе обращаюсь не часто и прошу к моей просьбе отнестись с максимальным вниманием.

Яша слышал голос из трубки, и он был до предела услужлив. Моисея Хаймовича Николай Кузьмич очень уважал.

– Племянник – близкий мне человек, талантливейший экономист, так что считайте, что вам всем там повезло!

Далее еврейский лоббист, не отрывая трубки от лица, громко спросил у близкого ему Яши:

– Как твоя фамилия?

– Кац.

– Фамилия его Кац, так что вашему Когану достойная компания. – Значит, так, родственник, завтра дуй в Москву, приедешь к Николаю Кузьмичу, он тебе все устроит. Номер запиши.

– Моня, куда пацана пристроил, дядя хренов, и с чего ты взял, что он экономист? – железно спросил попечитель.

– Любой Кац – экономист. Место отличное. Контора при РЖД. Кузьмич там – директор. Мало шума, много денег. Все, как мы любим.

– Что значит много денег? Ты мне парня не порти! – Генерал поднял пудовый кулак и так потряс им перед паспортом друга, что чуть «Улисс Нардан скелетон» не свалился. Вкус не пропьешь.

– Да все честно, зарплата, премия, я же сказал, отличное место, только для своих! Все, Петюня, я побежал.

Обалдевший от скорости происходящих событий всеобщий племянник примчал в Москву, нашел замаскированное под тюрьму здание «отличного места для своих», сделал шаг в будущее, но уперся в проходную. Для проникновения в здание требовался паспорт, сдача норм ГТО, флюорография и справка из психдиспансера. Яша справился.

Коридоры, заключенные, вольноотпущенные, коридоры, приемная.

Секретарша, бравшая Зимний, недоверчиво посмотрела на Яшу и без приветствий клацнула:

– Кац?

– Да.

– Ждите.

«Если у Моисея Хаймовича такие свои, интересно, какие чужие?» – эта мысль не давала Яше покоя.

Секретарша подняла трубку, перенастроила голос и излилась медом:

– Николай Кузьмич, к вам Кац.

«Заходите», – прошипел другой голос изнутри одушевленного шлагбаума.

Николай Кузьмич родился непосредственно в своем кабинете сразу шестидесятилетним чиновником и будет жить вечно, пока смерть не найдет способ продраться через проходную. А она не найдет.

В меру богатую комнату украшали три портрета. Два ожидаемых и один Николая Первого. Также на стене висели икона и календарь от самарского управления ФСБ. Российское духовное «оливье» начала ХХI века.

Угрюмый Николай Кузьмич встал из-за массивного стола и крепко тряхнул Яшу за руку.

– Хороший у тебя дядя, заботливый.

– Николай Кузьмич, он просто мне помочь решил. Я не совсем его племянник, – врать Яша умел блистательно, но сейчас не видел в этом никакого смысла.

Николай Кузьмич, судя по лицу, не знал, радоваться или нет этому известию.

– М-да. Чем занимаешься?

– Рекламой, спонсорством, могу подробнее объяснить.

Железнодорожник скривился как от зубной боли и глотнул из стакана в медном подстаканнике.

– Ээх!

Теперь задумался Николай Кузьмич. Размышляя, он завел разговор о футболе, о погоде, о буднях отрасли, об Украине наконец, но к вопросу трудоустройства переходить не спешил. Что делать с Яшей, он не знал, равно как и сам герой. Тюрьма аферисту не нравилась отчаянно.

Тем временем горячий камень задержался в руках Николая Кузьмича и начал жечь ладошки. Железнодорожник поступил по-железнодорожному. Перевел стрелку.

Он взял трубку и спросил у церберши: «А Сергей Евгеньевич у себя? Соедини. Сергей Евгеньевич… – Николай Кузьмич закрыл ладошкой телефон и шепотом спросил, обращаясь к Яше: – У тебя отец жив?

Яша со страхом ответил:

– Да.

– Сергей Евгеньевич, ко мне тут достойный человек сына прислал. Посмотрите, пожалуйста. Давайте найдем ему применение. Спасибо. – И обратился к Яше: – Иди к моему первому заму, он человек молодой, современный, поговори, дальше думать будем.

– Извините, а можно вопрос?

Отступившая зубная боль вернулась на лицо Николая Кузьмича.

– Давай!

– А почему именно Николая Первого портрет?

– При нем первую железную дорогу в России построили.

Сергей Евгеньевич Яшу удивил. Сорокалетний франт в ботинках, говорящих о владельце все, подтянутый, загорелый не по-зимнему, сидящий за пустым столом, на котором основное место занимал огромный маковский монитор. Фотографии жены с детьми вместо высочайших портретов, селфи с БГ вместо иконы. Юный аферист был достаточно опытен, чтобы понять, кто перед ним. Смотрящий от руководства и куратор финансового блока.

– Присаживайтесь, рассказывайте, – холодно, но доброжелательно начал беседу поклонник «Аквариума».

Яша удивился обращению на «вы», посмотрел финансисту в прозрачные глаза и быстро поведал всю историю.

Сергей Евгеньевич задумываться не стал.

Он был прямолинеен, неподвластен магии дядюшек и честен:

– У вас, как я понимаю, теперь много новых родственников, а у нас теперь одна общая задача. Как вам здесь не работать, чтобы никто при этом не обиделся? Кстати, а почему вы хотите уйти с нынешней работы? – дежурно спросил финансист.

– Конфликт с руководством.

– А подробнее?

– Я придумал одну схему, и моему начальнику не понравилось, что я лезу не в свое дело, ну, и я не сдержался.

– Чем собираетесь заниматься, пока ищете работу?

– Доработаю одно приложение для игры на бирже.

– Что за приложение? – Сергей Евгеньевич оживился и не стал нажимать кнопку delete на судьбе племянника всея Руси.

Яша начал рассказывать.

Взгляд финансиста вцепился в цифры и графики, которые рисовал юный аферист. Жизнь стала клокотать в яростных глазах человека, для которого деньги были предметом искусства. Все-таки у каждого свой наркотик! Он заставляет жить и убивает, если доза слишком велика.

– Да ты талант, а что за идиот у тебя начальник?

Переход на «ты» вновь удивил афериста.

– Костров Дмитрий Владимирович.

– Вы, по-моему, к банку NN имеете отношение?

– Есть общие акционеры.

– С начальником твоим я разберусь. Работай спокойно, и давай на следующей неделе поговорим. Людям мозги нужны, а не родственники, но генералу своему проставься. Семья превыше всего, сам понимаешь.

Вечером Яше позвонил Петр Сергеевич.

– Яшка, я связался с начальником СБ банка, которому ваша контора принадлежит. Шефу твоему все доходчиво объяснят. Людям свои нужны в окружении, а не просто умники хрен знает откуда. Так что подожди соглашаться, если этот железнодорожник предложит что-нибудь.

Вскоре удивленный и встревоженный генеральный директор Яшиной компании провел кадровые перестановки, долго благодарил перспективного работника за прекрасные результаты и высказал надежду на длительное сотрудничество. А еще через пару недель Яша начал получать новогодние подарки и поздравления от коллег, ранее не знавших, как его зовут. Самый дорогой подарок был от Дмитрия Владимировича Кострова, отправленного поднимать региональную сеть.

Петр Сергеевич и Сергей Евгеньевич были горды собой и своими жизненными принципами.

Ну, а Яшина мама, узнав о всех событиях, просто усмехнулась, отметив, что масштаб эффекта бабочки зависит от того, чьи крылья взмахнули.

Женщины…

Анна Останина (Бухарест)

Первый ученик

Став студенткой, я одновременно стала и преподавательницей. Вот как это произошло.

По специальности нас, студентов, в вузе готовили как «преподавателей РКИ», то есть мы должны были уметь научить иностранцев русскому языку, а именно таким полезным вещам, как разнице между глаголами «идти / ходить», тонкости значений «положите сахар – положите сахару – положите сахара» и многому другому. В общем, тому, о чем носитель языка в принципе не задумывается.

Теории на университетских лекциях нам хватало, а вот практики – не очень. Кроме того, за всеми нами, приезжими в Москву студентами, гнался призрак безденежья: кому-то помогали родители, а кто-то, как я, перебивался на стипендию, которая даже при отличной учебе достигала лишь трех с половиной тысяч рублей в месяц. Выходом из этой ситуации было найти себе частных учеников. Многие мои однокурсницы так и поступали уже со второго-третьего курсов; посоветовали и мне. К этому времени я уже носила документы курьером в посольства, раздавала детям шоколадные яйца в праздники, предлагала автолюбителям бесплатную незамерзайку в обмен на номер телефона и была счастлива найти другой заработок.

Особой славой среди других национальностей (китайцев, румын, венгров, поляков) пользовались в институте корейцы. Во-первых, их было много. Во-вторых, они всегда были при деньгах: многие приезжали на работу, и компании-гиганты вроде «Самсунга» покрывали не только их роскошные апартаменты и машины, но и частные уроки русского языка.

Так, по знакомству, и в моей комнате объявился ученик. Звали его Пак Чжин Цой. Он с первого взгляда понравился мне тем, что вел себя по-восточному скромно, не торопился присесть, вежливо кланялся, избегал смотреть в глаза, и на лице его блуждало вопросительное выражение: как бы не сделать такого, чтобы всем стало неудобно? Его простая белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, и шелковистый галстук дополняли и без того приятную картину. С первых же минут Цой попросил меня:

– Мои учители… всегда говорить медленно. Ты говорить быстро, это хорошо, иначе не понимать, что говорить русский люди.

У Цоя был приятный, немужской голос, рыжие осветленные волосы и симпатичные передние зубы: как у белки в прыжке за орехом. В общем, весь он был как с картинки модного корейского журнала, но держался скромно, просто, чем значительно меня приободрял. К первому уроку я заготовила небольшое вступительное слово о братских народах, но мою длинную горячую реплику встретил осторожный взгляд:

– Не по-ни-маю.

– Корея и Россия – друзья… понимаешь? (Кивок.) Как братья. (Кивок.) Хотят изучать русский язык. (Кивок.) Понимаешь?

– Не понимаю.

Я начала коверкать фразы: я ломала, крошила и дробила самые простые выражения в поиске элементарного смысла, который бы дошел до странной большой головы Цоя, аккуратно берущего с меня подпись после каждого проведенного занятия, с которых, я догадываюсь, он выходил с девственно-белым листом не только тетрадей, но и знаний. Он знал достаточное количество слов, мог переводить фразы, но общий смысл ускользал от него, как ускользает от нас собственная тень.

Между нами почти сразу установились дружеские отношения, мы друг другу понравились и улыбались вовсе не вымученной улыбкой вежливости. Вскоре Пак Чжин Цой признался:

– Ты красивая. Пуще будет хорошо. Я мечтаю вам. Это метапор.

Думаю, что ни одна девятнадцатилетняя девушка, какой я в тот момент была, не могла бы не растаять от подобного признания. Тридцатилетний Цой же крутил ручку, которой так и не написал ничего по-русски, ни одного упражнения, ибо писать ему было не по душе, и откровенно расспрашивал:

– Ты можешь любить такой, как я? Я не очень красивый, как я, не нравиться девушки. Когда иду в клуб, никто не смотреть на меня.

Непостижимым образом мне стало импонировать его дурное полудетское произношение, иногда я совсем не поправляла его, в надежде услышать одно из на скорую руку сляпанного:

– Я был в России. У меня был преподавательница, очень красивая девушка. Европейские девушки не любят такие глаза… странное лицо. Я должен учить, как встречаться с красивые девушки. Надо учить говорить штуки.

Под «штуками» он, конечно, подразумевал шутки, но «шутки» никак не желали откладываться у него в голове, точно так же, как вместо слова «монета» звучало в его устах упрямое «ремонт», а вместо «ленивый» – то ли «ослиный», то ли «маслины». Все это придавало его речи особое очарование, и мне оставалось завороженно наблюдать, какую истину изречет в этот раз его широкий, белозубый корейский рот. Смеяться он вообще любил. Хохотал как ребенок, закинув голову назад и издавая то булькающие, то рокочущие переливы горлом.

Цой никогда не брал быка за рога, как привык обыкновенный русский человек: он начинал издали, подбирал самый кончик ниточки и медленно, неторопливо начинал сматывать ее в клубок. Все, за что он принимался, обрастало особенностями и подробностями и от этого становилось чем-то наподобие чайной церемонии. Но подобная медлительность и тщательность в личных телодвижениях отнюдь не означала, что он не любит быстрой езды, как и любой русский. Пару раз мне довелось вместе с ним ехать на его любимой машине, синем юрком «Мини-купере». Меня бросало от приборной доски и обратно, кренило вправо и влево, вжимало в спинку кресла, а мой спутник продолжал размеренно выжимать сто пятьдесят километров из своей игрушечной машинки, не довольствуясь малыми силами (лошадиными). В чем нельзя его было упрекнуть, так это в чрезмерной бережливости: он считал справедливым расплачиваться за меня по счету в ресторане и все так же аккуратно вносить плату за наши уроки, которые я стала сводить к прочтению гастрономических текстов, его они немало забавляли.

На церемонию вручения моего диплома он торжественно принес в подарок букет белых хризантем и свой записанный еще в Корее CD, одну из песен на котором даже попробовал мне перевести. Это было что-то экзистенциальное, вроде «Маленького Принца», о девушке и невидимой рыбе. А впрочем, кто знает, ведь песни были на корейском. Сейчас я жалею, что не сохранила при переезде этот компакт-диск.

В одну из наших душевных встреч, после того как мы объелись обжигающего глотку супа в корейском ресторане и прогулялись по парку, держась за руки, Цой привел меня к себе домой, где мы просражались с глагольными формами около полутора часов, после чего, расчувствовавшись, пока я сидела наполовину отвернувшись, он решил меня поцеловать. Осторожно, словно боясь быть отвергнутым, он прикоснулся губами к моим волосам, передвинулся на скулу и только потом, неторопливо, с большой аккуратностью, нашел своим ртом мой рот, где мне и пришлось его остановить.

– Что ты делаешь? – удивилась я.

Он вздохнул и сказал:

– Завтра я буду летать дом. В Корея.

Раз в год его компания действительно давала ему право полететь домой на две недели, поэтому я только кивнула и снова отвернулась к учебнику.

– Ты должна сказать пока, – не отставал ученик. – Я грустный, потому что мы – ты и я – видим последний раз.

При этом на лице его было написано абсолютное спокойствие, от грусти далекое, как полюса от экватора. Я еще могла думать, что в глубине души он отчаянно страдал, но только до того момента, когда он объявил, что по приезде в Сеул собирается искать новую работу, записать еще один CD с музыкой и… жениться. На ком? Все это время одна хорошая девушка, которую он давно знает, писала ему письма, пришла пора на них ответить. Он объяснил, что продал свой «Мини-купер», сегодня освободит арендованную квартиру и отвезет чемодан в аэропорт.

– Так когда самолет?

– В два часа, – показал он на пальцах.

– Завтра в два часа?

– Хотел сказать пока. Теперь буду лететь… Ты не целуешь. У тебя есть любимый человек? – спросил он и спрятал глаза, чтобы не поставить меня в неудобное положение.

– Да, есть… но очень далеко, в другой стране… мы давно не видели друг друга.

– Он знает, как ты делаешь? Знает, что ты ехать в клубы, танцевать, пить? Знает, что к тебе приехать дома мужчины, как я?

– Я объяснила, что в нашей культуре при отношениях между мужчиной и женщиной обычно это не возбраняется, я могу приглашать к себе в общежитие кого угодно, в этом нет ничего страшного, тем более для частных уроков.

– Если бы ты была моя девушка в Корее и я бы знать, что ты видишь другие мужчины, тогда… – И он провел ребром ладони по горлу.

– А если бы твоя девушка в Корее узнала, что ты ходишь в клубы в России?

– Тогда. – И он опять провел по горлу и засмеялся. – Она jealous, как это по-русски?

– Ревнивая.

– Да, как ты говоришь.

Мы пожелали друг другу удачи и расстались.

Что бы я в своей жизни ни делала, чем бы ни занималась, я часто думаю о моем первом ученике. Первый ученик, как и первый ребенок, – самый трудный, самый долгожданный, самый любимый. Когда еще мало умеешь дать, но очень много хочешь и поэтому стараешься восполнить недостаток своих знаний и умений дружеским отношением, вниманием к человеку, теплотой. От первого ученика, по моему мнению, в немалой степени зависит, как сложится дальнейшая профессиональная судьба преподавателя.

Борис Витальев (Барнаул)

Госпожа

Честное слово, она была удивительно хороша! Тогда я впервые увидел, насколько обворожительны алтайские девушки. А эта ну прямо-таки особый случай.

Мы познакомились в общаге Алтайского госуниверситета, на улице Красногвардейской. Я тогда приехал восстанавливаться в универ после службы в армии, весь такой гордый собой, старший сержант, командир танка, в Европе служил! По-дембельски сдвинув фуражку на затылок, посверкивая лакированными лычками, не имея в голове ничего путного, я приближался к родному универовскому общежитию. Остановился перед входом, по армейской привычке одернул форму и вдруг услышал сверху наглое и беспардонное «Карр»! В следующее мгновение на мой сверкающий дембельским лоском погон капнуло воронье дерьмо. Так и вошел в свою общагу, с обосранным погоном.

«Ой! Что это у вас на плече?» – прозвенел девичий голосок. Я глянул на обладательницу голоса и обомлел. Передо мной стояла стройная девушка в домашнем халатике, на свежих щечках играл легкий румянец, а на меня смотрели насмешливые и чуть раскосые карие алтайские глазки. Я скосился на плечо и покраснел. «Не расстраивайтесь, сейчас мы вас быстро отчистим!» – уверенно произнесла девушка и, совершенно естественно взяв меня за руку, повела в свою комнату.

Мы сидели в уютной девичьей комнате студенческой общаги и пили чай с малиновым вареньем. В начале августа в общаге было пусто, поэтому моя неожиданная знакомая жила временно в комнате одна. Она рассказывала о себе просто, и эта простота кружила мою дурную дембельскую голову. «Папа у меня русский, мама – алтайка. Звать меня – Аня, а вас как зовут?» Как завороженный, я отвечал: «Меня – Виталик». Вот, ей-богу, так накатило, так хороша она была, что не удержался, положил ей руку на коленку. Она даже не дернулась, спокойно и ласково погладила меня по руке и сказала: «Не надо, Виталя». И мне стало стыдно, я убрал руку и сказал: «Извини!» Она мягко улыбнулась и ободряюще кивнула, мол, правильно поступаешь! «А хочешь, почитаю тебе стихи?» – это ее предложение совершенно меня обезоружило, я лишь кивнул, и она грудным, очень приятным голосом начала читать:

Горные вершины спят во тьме ночной,

Тихие долины полны свежей мглой,

Не пылит дорога, не дрожат листы,

Подожди немного, отдохнешь и ты!

«Это – Гете, перевод Лермонтова, – на автомате отреагировал я. Она кивнула, уважительно. – Ну, что же, стихи за стихи, – ответил я, – будешь слушать?» – Она изящно прикрыла глазки ресницами.

В купе, забитом до отказа,

Играть пристроюсь в «дурака»,

Где чья-то глупенькая фраза

Вдруг выбьет смех из игрока,

Ко мне, склонившись доверительно,

Шепнет невнятное сосед,

Добавит срочно: «Между нами!»,

А ничего меж нами нет!

Я вышел из ее комнаты, ни во снах, ни в фантазиях не представляя, какой будет следующая наша встреча.

Палаточный лагерь археологов притулился на относительно пологом пятачке катунского берега. Спокойная у шукшинских Сросток, в горах Катунь становилась шумной и бурливой, громко возмущаясь против душащих ее скалистых объятий. Белая, с изумрудным отливом, пена кружилась вокруг огромных валунов, торчавших из воды.

В палатках жила веселая, звонкая студенческая молодежь. С утра выходили на раскоп с острыми, как бритва, лопатами, к обеду начинала доставать жара, студентки, ни на кого не глядя, небрежно раздевались, оставаясь в купальниках. Лишь рыхлая факультетская поэтесса неизменно оставалась в своем глухом зеленом плаще, мрачно бормоча: «Жара – это попса!»

Наскоро перекусив, все собирались на берегу небольшого заливчика Катуни.

Температура воды плюс 10 никого не пугала, молодые, красивые тела так грели друг друга, что постоянный шум с реки являлся лишь фоном к звукам красоты и молодости, раздававшихся с территории лагеря.

«Анька, привет!» – крикнул я, выпрыгивая из привезшего нас грузовика, расстегивая армейский камуфляж. «Ой, Виталечка, здравствуй!» – Я просто физически почувствовал, как эта девушка в шортиках рада меня видеть.

Вечером мы сидели на берегу заливчика, единственного места, где можно было купаться, не будучи утащенным течением, и целовались, пробуя губы друг друга на вкус, раз даже стукнулись зубами и расхохотались. Казалось, что река притихла и снисходительно наблюдала за нами.

– Виталечка, не трогай меня сейчас, – шептала она, – я осознаю, и все будет!

– Как скажешь, Анечка, я буду ждать!

– Ты мой ненаглядный!

Аня облизнула губы после поцелуя и вдруг спросила:

– А ты знаешь, как переводится слово «Катунь»? – помолчав, она продолжила: – «Госпожа», она уважает смелость, но не прощает наплевательства. Вот ты, хорошо плаваешь?

– У меня первый разряд, – соврал, не моргнув, Витька.

– Переплыви этот залив!

– Не знаю, как Катунь, но у вас, мадемуазель, точно замашки госпожи!

Ледяная вода обожгла тело, подгоняемый холодом, он живо проскочил двадцать метров залива кролем. Совсем рядом чувствовалась дикая сила течения, но залив оберегал, надо было лишь знать меру.

– Здорово! – кричала она. – А я не боюсь Катуни, она мне родная, ничего мне не сделает!

Следующий день выдался жарким, в буквальном смысле, зашкаливало под 40. На раскопе поработали лишь до 11.00, потом, побросав лопаты, потащились на залив. Окунувшись в ледяную Катунь, мы сидели на берегу. Мой сокурсник Костя, толкнув меня в бок, спросил:

– Виталь, вот ты мне скажи, чего она вытворяет?

Я лениво приоткрыл глаза и увидел плывущую через залив Аню. Она плыла отчаянно, совсем рядом с течением. Приподняв голову, пронаблюдал, как она доплыла до замыкающего залив камня, и ловко на него вскарабкалась.

Стройная девичья фигурка картинно замерла на камне, словно волшебная статуэтка, усыпанная каратами сверкающих капель.

– По-моему, эта нимфа в твою сторону очами посверкивает, – констатировал мой сокурсник.

– Да ладно, – отнекивался я.

– Ой, Виталя, смотри, оглянуться не успеешь!

В это время Аня изящно подняла руки и, глянув на нас, нырнула с камня в пенящуюся воду залива.

Я подскочил как ужаленный, увидев, что она прыгнула не туда, сердце больно сжалось от холодного страха. Из пенного круговорота вынырнула ее голова, стремительно удалявшаяся от спасительной тиши залива. На берегу истошно завизжали девчонки. Аня молчала и гребла изо всех сил, ее взгляд недоуменно цеплялся за такой близкий, такой спасительный берег. Ничего не соображая, я понесся к берегу: нырнуть, догнать, обнять, спасти от острых камней, ждущих ее впереди по течению. Меня не пустили, поставили подножку, и я упал ничком, на зубах скрипнул песок. А когда поднял голову, Аню уже кружило перед порогами.

Мы бежали за ней по берегу, спотыкаясь, падая и разбивая колени о прибрежные камни.

«Госпожа» выкинула ее на излучине, девичье тело было беспощадно поломано и неестественно вывернуто. Глазки Ани были открыты и удивленно смотрели мимо нас.

Елена Просвирнина (Москва)

Дорожные приключения на пути в Среднюю Азию

Нас было пятеро фартовых ребятишек…

(из какой-то песни)

И нам все время везло. Лето 1963 года. Мы – пять студенток МВХПУ (сейчас это Художественно-промышленная академия им. графа Строганова) от студенческого научного общества собираемся в очередную экспедицию по Средней Азии: рисовать, изучать народное искусство, копировать предметы народного быта. В предыдущее лето мы побывали в Самарканде, Пенджикенте, Шахрисябзе и Бухаре.

На этот раз с помощью кафедры истории искусств мы выбрали Каракалпакию (Нукус) и Хиву – столицу древнего Хорезма.

Нашим лидером и главным изобретателем приключений была Грета Джабарова. Она никого и ничего не боялась и быстро соблазнила всех ехать товарным поездом.

Для начала устроили себе первое испытание: все деньги – командировочные, дорожные, стипендию – положили на аккредитив, чтобы получить их только на месте по прибытии.

В один прекрасный вечер пять девочек с тяжеленными рюкзаками явились на станцию Москва Казанская-товарная. Лавируя и прячась между длинными товарными составами, мы наконец нашли открытый сверху вагон, быстро перебросили туда вещи и перевалились сами. Поезд уже тронулся. Куда – неизвестно, догадывались, что на восток. Все с Казанского идут сначала на восток. Вагон оказался забитый станками огромного размера и деталями к ним. Кое-как мы уселись между ними. Начался дождь и лил всю ночь. Разумеется, никакие остановки не объявлялись. Когда поезд надолго останавливался и слышались голоса обходчиков, мы замирали.

На следующие сутки, после Сызрани, товарник, бодро постукивая, покатил вместо Средней Азии на Урал. Наша безмятежная болтовня разом оборвалась, когда за бортом замелькали не соответствующие маршруту названия станций. (Атлас железных дорог СССР был куплен в первую очередь.) Только поезд затормозил на каком-то разъезде, мы выскочили из своего мокрого, тесного логова. Через несколько часов сели на встречный, проехали назад и очутились на станции Кинель Узловая.

– Так мы будем ездить неизвестно сколько. Надо как-то выведать в диспетчерской, какой поезд нам подходит, – сказала мне Грета, – пошли, рядом постоишь молча со своим честным лицом.

На станции разносились гудки, свистки, пыхтели паровозы, перекликались по радиосвязи громкие голоса. Мы нашли главного диспетчера, пожилого мужчину. Он оторвался от дела и уставился на нас в недоумении. Гретка, прямо с порога, сделав скорбный вид, вдохновенно начала врать:

– Помогите нам, пожалуйста! Мы студенты, едем в экспедицию, нас ждут! Мы опаздываем! Срочная научная работа! Преподаватель, у которой были наши билеты на поезд и общие деньги, куда-то исчезла, на вокзале мы с ней не встретились и поэтому вынуждены добираться на товарниках. Скажите, какой из них идет до Аральского моря?

– Наши дети! – закричал растроганный диспетчер кому-то в трубку. – Спасем наших детей! Они отстали от поезда! – Он повернулся к нам. – Пойдемте в милицию! (Неожиданный поворот!)

Милиционер проверил паспорта, составил протокол и спросил, кто же это нас так подвел и бросил на произвол судьбы. Мы назвали фамилию всеми нелюбимой преподавательницы.

– А вот подходит ташкентский из Москвы, попробую вас устроить. – Милиционер погнал нас на перрон. Пока он выяснял с проводниками, куда впихнуть безбилетников пять штук, Грета успела узнать, что разводящий рядом пары́ товарник вот-вот пойдет и тоже в Ташкент. Не теряя ни минуты, наша ватага заскочила в предпоследний, пустой, «телячий» вагон. Мы отправились раньше пассажирского, помахав ручкой милиционеру и проводникам.

Крыша над головой есть, воды почти нет, еды мало. Куча соломы, покрытая одеялом, – наша постель. Днем сквозь щели светит солнце, приоткрываем дверь, степной ветер кружит по вагону, вагон трясется, скрипит, лязгает. Настроение хорошее, мы едем в прекрасную неизвестность!

Оренбургские степи перешли в равнины Казахстана. Жара, сушь, стада овец, редкие поселения с плоскими крышами. Когда поезд останавливается, он может стоять три минуты, а может и час. Не угадаешь. Наша задача – набрать воды. Каждый раз – риск. Заранее высматриваем где. Вот бежим с Милкой, наша очередь, пластмассовые фляжка и бидончик в руках. Бежать далеко, к началу поезда, к водокачке. Какая-то тетка рассыпала яблоки, спотыкаемся, у меня оборвался ремешок на сандалии. Наш поезд дернулся и медленно пошел навстречу. Мы мчимся (я хромаю). Вдали видны три пары рук, торчащие из предпоследнего вагона. Они хватают нас и втаскивают внутрь.

На четвертую ночь в полной тьме и тишине (поезд стоит) вдруг с грохотом отодвигается дверь. Два человека в военной форме вскакивают в вагон и ослепляют нас фонариками. Снаружи еще люди. Негромко разговаривают.

– Ваши документы! Кто такие? – Один из военных быстро глянул на студенческие билеты, второй обшарил фонариком темные углы: было не до нас. Из лагеря убежал преступник, убив охранника, и скрывается предположительно в этом составе.

Мы завязали веревками двери – боковую и ведущую в соседний вагон, куда мы тоже иногда выходили. Улеглись. Боимся и шептаться. И тут раздается тихий стук по стенке к соседнему вагону. Потом постучали более настойчиво. Мы оцепенели и покрылись мурашками. После очередного стука послышалось хихиканье.

– Милка! Это ты?

– Да, это я! – ответила Милка.

На станции Саксаульская мы расстались с товарником. Тогда Аральское море еще только начало усыхать и еще не отошло далеко от города Аральска. Картина безрадостная: полузатопленные сейнеры, увязшие в песке рыбачьи баркасы, людская очередь к цистерне с питьевой водой. Попасть в Нукус – главный город Каракалпакии – можно было только самолетом. На окраине Аральска среди песчаных барханов маленькое летное поле. У одинокого домика безмолвно сидящая очередь (прямо кадр из фильма «Белое солнце пустыни»). Мы в коротких штанах и рубашках сильно отличаемся от женщин Востока. Маленький самолет уже крутил пропеллером. Рейс один в день.

Грета велела нам оставаться на месте около домика, сама побежала к летчикам. Что она там наговорила? (Примерно так: мы – археологи, правительственное задание, нас срочно ждут на раскопках.) Случилось невероятное – нас взяли всех пятерых без очереди и без билетов. В самолете две скамьи по бокам мест на 10 – 12, в середине на полу приоткрытый люк, на нем лежала коза. Самолет очень долго и очень низко летел над морем. В щель люка видны были в воде темные спины больших, длинных рыбин. Среди местных пассажиров, видимо, привыкших к этому самолету, как к родному дому, завязалась драка. Коза заметалась и заблеяла, машину трясло, но мы благополучно долетели до Нукуса.

Дальше нас ждала встреча и работа с самоотверженным собирателем и знатоком народного искусства Каракалпакии И.В. Савицким (его именем уже давно назван музей); мы побывали в настоящей юрте у кочевников-скотоводов, скромных, приветливых людей; в Хиве жили прямо под открытым небом в архитектурных древних памятниках, много рисовали и писали этюды. Мы упивались свободой!

Осенью того же года в институте с большим успехом прошла выставка наших работ с награждением дипломами, ценными книгами и отправкой всех нас пятерых на студенческую конференцию творческих вузов. Счастливое время!

Ирина Иванникова (Рязань)

Практикантка

В 1983 г. Вера окончила пятый – предпоследний – курс медицинского института. Когда началась обязательная летняя практика, первые три дня студентка провела в районной больнице (по протекции матери, работавшей там статистом). Но, желая самостоятельности, Вера устроилась медсестрой в участковой больнице соседнего села. До конца августа. Расчет был верным – и деньги заплатят, и практика зачтется. Только добираться приходилось долго. Впрочем, Веру – отличницу, претендующую на красный диплом, – дорожные трудности не страшили. Ей не терпелось получить новые практические знания и проявить себя во врачебном деле.

В августе, когда подруги уже отдыхали, Вера делала уколы и проводила физиопроцедуры всем болящим. Хотя в летнее время пациентов было немного, и Веру нередко отпускали пораньше. Но она не спешила уходить – вдруг кому-нибудь потребуется срочная помощь?

Вскоре такой момент настал. В больницу обратилась молодая женщина на последнем месяце беременности в сопровождении матери. Собственного роддома в селе не было, поэтому договорились о перевозке беременной в районную больницу (правда, не в ту, где работала Верина мать).

– Признаков родовой деятельности нет, – заключила дежурная акушерка, окинув пациентку беглым взглядом. – Так что, Верочка, отправишься с ними. Ехать совсем недолго: полчаса до железнодорожной станции, откуда заберет «джагá» – на ней минут пятнадцать до райцентра.

– Только халат сними, в машине пыльно! – добродушно посоветовала врач.

Вера послушно скинула белоснежный халатик, оставшись в коричневом сарафане в белый горошек.

– Может, взять с собой какие-нибудь медикаменты, инструменты?.. – растерянно предложила девушка. – Как-то неловко – с пустыми руками…

– Зачем лишнюю тяжесть таскать, беспокойная ты душа? Роды, что ли, собралась принимать? – Врач и акушерка хором прыснули от смеха.

Веру бросило в жар.

– Ладно, если тебе будет спокойнее, держи для блезиру! – Коллеги протянули девушке чемоданчик из коричневого кожзама с красным крестом посередине. – В тон к платью! – снова хихикнули коллеги.

Через несколько минут Вера со своей подопечной и ее матерью уже ехали в стареньком и неудобном «козле», который отчаянно подпрыгивал на ухабах. Вера с опаской поглядывала на беременную и ее огромный, трясущийся в такт машине живот.

– Вам… первые роды предстоят? – робко поинтересовалась практикантка, отметив молодость женщины. Вера помнила из курса акушерства и гинекологии, что первые роды длятся всегда дольше, чем последующие. Это немного обнадеживало.

– Нет, третьи! – с каменным спокойствием ответила беременная.

– Вы… хорошо себя чувствуете? – не унималась Вера.

– Да.

– Живот не болит?

– Нет.

Остаток пути молчали. Как же обрадовалась Вера, когда их ветхий «уазик» остановился у железной дороги! Страхи и опасения поутихли. Прибывших встретила начальница железнодорожной станции и, извиняясь, сообщила, что «джага» задерживается. Вера даже не представляла, что это за «джага» такая, но спросить постеснялась. Подопечная с матерью пошли на перрон и расположились там на скамейке. Вера последовала за ними.

Минуло полчаса, а «джаги» все не было. Молчание, к которому Вера успела привыкнуть за истекший час, было неожиданно прервано.

– Ой! – громко вырвалось у беременной, спина ее распрямилась, а плечи подались назад. – Мне надо в туалет!

– Нет, нет! – бурно запротестовала Вера, а у самой запульсировало в голове: «Все, рожает!»

Вслух выдала:

– Вам нельзя! Потерпите… немного!..

– Я не могу больше терпеть! – почти прокричала невозмутимая прежде пациентка, вскочила со скамейки и ринулась к ближайшим кустам. Вере пришлось броситься вдогонку. Следом, едва поспевая и тяжело дыша, побежала и мать.

Но… не успели. Верина подопечная, в спущенных до щиколоток исподниках, уже присела в придорожных зарослях. Вера нагнулась, чтобы помочь ей встать. Но тут произошло нечто. Из чрева беременной выпал сморщенный плод и повис на пуповине – всего в нескольких сантиметрах от земли!

Веру заколотило. Плохо совладая с дрожью во всем теле, она подхватила ребенка на руки. Синюшного, даже не закричавшего мальчика. Мать роженицы требовательно смотрела на практикантку.

– Но я… я не имею права, я еще не врач! – пролепетала Вера, лихорадочно соображая, что делать.

Шлепнула новорожденного по ягодицам (акушерки так часто делали, она видела). Ребенок скривил губки и подал слабый, но уже недовольный мужской голос.

У-уф!

Передав мальчонку бабушке, она бросилась к «уазику». К чемоданчику. Раскрыв его, Вера обнаружила лишь тонометр с фонендоскопом. Наудачу проверила боковые кармашки. В одном из них нашлись какие-то мутные флаконы с зеленкой и йодом, в другом – остатки шовного материала («Как раз – пуповину перевязать!»). Скальпеля в наличии, конечно, не было – пришлось довольствоваться ножницами, чудом найденными в бардачке у водителя.

Руки тряслись, и Вера никак не могла открыть склянку с йодом. В конце концов флакон лопнул в руках, и девушка обильно обработала вытекающим раствором ножницы и пуповину. Вера не любила акушерство, но отчетливо помнила, на каком расстоянии следует перевязать материнский и детский участок пуповины, где ее перерезать. В теории всегда все ясно. На практике же пришлось помучиться с выскальзывающими хирургическими нитками и неуклюжими затупленными ножницами.

Ребенка наскоро завернули в какое-то подвернувшееся тряпье. В этот момент к станции наконец подкатила «джага» – чадящий вчерную тепловоз. Представить эту «тарахтелку» в качестве пассажирского перевозчика было трудно.

Впрочем, и попасть внутрь «джаги» – тоже. Нижняя ступенька тепловоза находилась выше Вериной талии. Высоко задрав ногу, Вера совершила в воздухе не очень приличную, но единственно возможную комбинацию и под громкий хохот машиниста и его помощника с трудом подтянулась за поручни. Подобный подвиг вряд ли осилила бы ее подопечная, у которой все еще болтался между ног остаток пуповины. Трусы роженица потеряла то ли еще в кустах, то ли по пути и теперь не слишком успешно прикрывалась, наподобие юбки, засаленным одеялом из «уазика». Мужчины отнеслись к бедолаге и ее матери теплее, чем к молодой медичке, и ловко втащили обеих наверх.

Внутреннее убранство «джаги» оказалось даже плачевнее, чем внешнее. Помощник машиниста подбросил в смрадную печурку угля (а Вера-то думала, что работающие на угле поезда остались только в черно-белых кинохрониках!). «Джага» нехотя тронулась и расхлябанно застучала по рельсам. Стены вагона были в копоти, а пыхтящая печка в условиях летней жары создавала невыносимую духоту. На полу валялся какой-то инвентарный хлам. Присесть было не на что. Заметив в углу небольшой столик, Вера сняла с роженицы одеяло и укрыла пыльную поверхность наподобие скатерти. Пациентка расположилась на этом убогом лежбище, а Вера никак не могла привести мысли в порядок.

Новорожденный порозовел и – главное! – выжил. А вот состояние его матери вызывало опасения: сколько она потеряла за это время крови и когда же все-таки отойдет послед? «В норме это происходит в течение получаса после рождения ребенка. – Вера снова и снова прокручивала в памяти лекции по акушерству. – Прошли уже эти злосчастные тридцать минут или нет? А если послед самостоятельно не родится, требуется помощь в условиях операционной…»

И снова накрыло отчаяние. До райцентра, может, еще час пиликать! Вера сгоряча вспомнила все методики «отделения и выделения последа». И успешно применила их на практике – послед отошел! Потом упаковала его в целлофановый мешок – для анализа, все как полагается.

Да уж, теперь Вера могла гордиться тем, что приняла роды от начала и до конца!

На вокзале райцентра, куда прибыла «джага», царила суматоха. Люди в белых халатах бегали с носилками в поисках «экстренной пациентки». У машины «Скорой помощи» невозмутимо стояла женщина-врач со строгим начальственным лицом. Вера «передала» ей свою подопечную, коротко и сбивчиво рассказав о случившемся. Врач озабоченно поправила очки с толстыми линзами и тут же диагностировала:

– Понятно, патологические стремительные роды… – и требовательно добавила, обращаясь уже к молодой матери: – Милочка, на каталку!

– И не подумаю. Все роды на ногах провела. Сама дойду! – грубо отрезала родильница.

– Ну, а вам спасибо. Не растерялись в сложной ситуации! – сухо поблагодарила Веру врач на прощание.

…Вера шла по перрону, отрешенно поглядывая вокруг и сжимая в руке коричневый чемоданчик. Рядом останавливались люди и бросали на нее насупленные, осуждающие взгляды. Вера почему-то стала объектом всеобщего внимания, и это вернуло к реальности.

Она оглядела себя. Любимый коричневый сарафан стал почти черным от сажи, на материи появились зацепки. На коленках красовались громадные ссадины, а руки – по локоть – были в кровяных разводах. Довершал чудный образ все тот же коричневый чемоданчик с многозначительным красным крестом на фоне белого круга. Вера вдруг поняла, что похожа на маньячку или сурового мясника, и, пристыженная, побежала обратно к вокзалу. Там умылась, привела волосы в порядок и с удивлением обнаружила глубокие порезы на ладонях, далеко не сразу вспомнив про треснувший в руках пузырек йода…

Вечером Вера вернулась в сельскую больницу. Участковый врач и акушерка сразу налетели на нее с расспросами и приторными похвалами, провозглашая Веру чуть ли не героиней. Не реагируя на дифирамбы, она лишь поинтересовалась, в порядке ли ее бывшая подопечная и новорожденный. Убедившись, что они в порядке, Вера попросила листок и ручку. Второпях написала заявление об уходе и выбежала во двор, радостно и жадно вдыхая остатки лета. Впереди ее ждали целых две недели каникул!..

Примечания

1

БУП – библиотека учебных пособий в главном здании МГУ.


home | my bookshelf | | Мои университеты. Сборник рассказов о юности |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 28
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу