Book: Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке



Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке

Б.Н.Григорьев. Повседневная жизнь царских дипломатов в XIX веке

Дипломаты — это честные люди, посланные за границу, чтобы лгать в пользу своего государства.

Генри Уоттон

Введение

Главная задача дипломатии — установление непрерывного контакта с внешним миром, из чего вытекают две другие задачи: правильное осведомление своего правительства и создание благоприятной атмосферы за границей. Лишь на четвёртом месте стоит задача вести те или другие переговоры согласно инструкциям своего правительства.

Ю. Я. Соловьёв

Поставленное в эпиграф к данной книге изречение английского дипломата Генри Уоттона (1568–1639), достаточно точно характеризующее суть дипломатии, стоило его автору карьеры — король Яков I отправил Уоттона в отставку, найдя его слишком циничным. Вряд ли сам король отличался высокими моральными принципами — так же, как и большевики, которые в своё время провозгласили решительное «нет» тайной дипломатии, а на практике довели свою тайную дипломатию до совершенства. Но мы не будем слишком укорять их за это — дипломатия как род внешнеполитической деятельности и не может быть другой.

Всякий разговор об открытой дипломатии — это пустая болтовня. Например, обещание большевиков осуществлять открытую дипломатию было чистейшей воды демагогией. Дипломатия была и должна оставаться скрытой от широкой общественности, иначе она перестанет быть дипломатией. Она лишь основа для внешней пропаганды государства, её осуществляющего.

Как всякое определение, изречение Уоттона страдает однобокостью. Посылают за границу не только дипломатов и, к сожалению, не только честных людей. Да и врут эти посланцы часто не в пользу собственного государства, а либо в пользу другого, либо для собственной корысти. Ну, да бог с ними — это уже частности. Мне лично изречение Уоттона нравится. Меньше нравится назидательное напутствие, данное Ш. М. Талейраном (1754—1838) молодым дипломатам. Он говорил им о том, чтобы они боялись «первого движения души, потому что оно, обыкновенно, самое благородное». Лишать дипломата благородных порывов, даже если ему язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли, как-то нехорошо.

О повседневной жизни дипломатов вроде бы много говорено, но о ней мало что известно. В обычном представлении дипломаты — это люди, проводящие свою красивую жизнь в сплошных приёмах, раутах и коктейлях, весьма далёкие от бытовых проблем, разъезжающие из страны в страну и удовлетворяющие свои туристические потребности за счёт государства. Вот, к примеру, какими царские дипломаты казались русским эмигрантам, проживавшим в Женеве в 1894 году:

«Посольские секретари… представляют собой большей частью совершенно особенный… тип… дожидающийся изображения своего Щедриным… Обыкновенно — это цвет нашей аристократии, молодые люди безукоризненно приличной внешности и с печатью величавой серьёзности… Их же собственный внутренний смысл весьма не обширен, и за внешним лоском зачастую скрывается скудное содержание и умственное убожество. Кроме служебных занятий, в круг их обязанностей входит то, чтобы для знатных и сановных русских семей их исполнять роль благовоспитанных путеводителей по различным достопримечательностям тех столиц, где они несут свою тяжёлую службу; тут они действительно неоцененны, потому что в совершенстве знают все театры, увеселительные места и клубы, лучшие рестораны и магазины… Их запас сведений по части скандалов и сплетен и всей изнанки западной… жизни неистощим; они не сумеют объяснить, в чём действительная суть политических дебатов в палате, какая цель такой-то правительственной меры, как попасть в то или иное учреждение, но они до тонкости знают, с кем связана жена такого-то туземного сановника, с какой актрисой живёт теперь турецкий посланник, где можно видеть самых фешенебельных кокоток, и какая цена каждой из них».

Приведённое выше мнение о царских дипломатах лишь отчасти отражало действительность. Такие молодые люди попадались в русских загранучреждениях, но, к счастью, их было не так уж много, и не они делали погоду в русской дипломатии. Кстати, и среди так называемых «салонных дипломатов» попадались умные, проницательные и деловые чиновники, приносившие большую пользу своему отечеству — примером тому может послужить хотя бы деятельность имперского посла в Лондоне графа А. К. Бенкендорфа. Он, в совершенстве владевший английским, французским, немецким и итальянским языками, до конца своей жизни так и не научился сносно говорить и писать по-русски, но зато, не вынимая монокля из глаза, достойнейшим образом представлял Россию в Лондоне накануне и в ходе Первой мировой войны.

Внешний лоск, светские безупречные манеры — это лишь видимая сторона дипломатической работы. Настоящий дипломат — великолепный знаток страны пребывания, её языка, политического и экономического устройства, культуры, традиций и социального уклада. Он хорошо разбирается в международной политике, международном праве, он основательно и во всех аспектах изучил страну своего пребывания и достойно представляет свою страну, свой народ и свою культуру. Жизнь рядового дипломата в царской России складывалась не только из приёмов и приятных встреч; чаще всего она предполагала ежедневный кропотливый труд и серые будни. Недаром в царские времена профессия дипломата, особенно во второй половине XIX века, считалась не такой уж престижной. Зажиточная аристократия, за редким исключением, шла в дипломатию весьма неохотно, и дипломатическую карьеру избирали в основном обедневшие дворяне да лица иностранного происхождения. К тому же длительное пребывание за границей для русского человека было всегда тягостно.

В быту об умном, ловком и обходительном человеке, который умеет окольным путём добиваться цели, мы тоже часто говорим: «Он — дипломат». А если человек эпигонствует или своими неуклюжими действиями портит всё дело, то тогда он получает презрительный отзыв: «Дипломат — зелёный горошек».

Вообще-то известная ловкость и обходительность являются на самом деле важными в профессии дипломата. Дипломат должен быть в состоянии довести до иностранного потентата[1] послание главы своего государства и при необходимости добиться от него взаимопонимания и благожелательного приёма этого послания. В его обязанности также входят сбор информации о стране своего пребывания и своевременное предупреждение своего правительства о возможных намерениях правительства чужого.

Следовательно, для успешного выполнения своей миссии дипломат должен быть высокообразованным человеком. И конечно же он должен уметь видеть то, что скрыто от глаз обычного человека, предвидеть ход событий, устанавливать контакты с представителями самых разных национальностей, вероисповеданий и цвета кожи, владеть искусством вести беседы и переговоры и способностью оказывать на своих партнёров выгодное влияние. Он должен быть дальновидным и гибким переговорщиком, знать пределы уступок, которые можно сделать другой стороне, но в то же время ни на миг не упускать из виду своей конечной цели. Во многом работа дипломата — искусство компромисса.

Таким образом, идеальный дипломат, как любой другой специалист, должен состоять как бы из двух ипостасей: одну желательно получить от природы-матушки, а другую он обязан приобрести в ходе своего образования и подготовки к профессии.

Дипломатия родилась в незапамятные времена. Она появилась, когда возникла необходимость одной людской общности устанавливать контакты с другой общностью. На первых порах — и довольно долго — дипломатическая профессия включала в себя элементы соглядатайства и шпионажа и была не такой уж безопасной. Достаточно вспомнить хотя бы несколько эпизодов не из далёкого Средневековья, а из Новой истории, в которых дипломаты за успех работы платили своей жизнью. Царские дипломаты часто были именно тем объектом ненависти и раздражения, которые обрушивали на них правители стран, недовольные действиями России. Сколько русских послов узнали «прелесть» сырых и мрачных подвалов Семибашенного замка в Константинополе, испытав на себе гнев турецких султанов! Да что там турки-азиаты! Короли цивилизованной лютеранской Швеции, в нарушение правил дипломатического обихода, без зазрения совести арестовывали иностранных послов и сажали их за решётку. Так, например, летом 1700 года поступил с послом Петра I князем А. Я. Хилковым Карл XII, а спустя 107 лет его потомок король Густав IV Адольф засадил в тюрьму русского посла Д. Алопеуса, когда узнал об объявлении ему войны со стороны России (Русско-шведская война 1808–1809 годов). В XIX веке дипломаты часто находились в составе русских армий, воевавших то с турками, то со шведами, то с французами, и оказывали военным необходимую дипломатическую помощь в переговорах с противником.

По мере развития нашей цивилизации и специализации различных видов человеческой деятельности разведка отделилась от дипломатии и составила отдельную службу. Дипломаты стали добывать необходимую информацию о стране пребывания и оказывать на неё влияние открытыми (легальными) и дозволенными способами, в то время как разведка стала использовать методы сугубо конспиративные и малопочтенные, преследуемые по закону (вербовка агентуры, спутники-шпионы, оперативная техника и т. п.).

Первоначально посольства не были постоянными и снаряжались в другую страну по какому-либо конкретному поводу (переговоры о мире, определение межгосударственных границ, сообщение о восхождении на трон нового монарха, матримониальные переговоры), решали тем или иным способом свою задачу и возвращались домой. Потом, когда возникла надобность в длительном и непрерывном контакте с другим государством, в его столице стали оставлять постоянное контактное лицо — резидента (в XVII–XVIII веках), а вскоре (в XIX веке) дипломатические представительства стали формироваться на постоянной основе.

Первые универсальные правила дипломатического общения были выработаны в 1648 году при подписании Вестфальского мира, подведшего итоги Тридцатилетней войны в Европе, а потом они были развиты и дополнены на Венском конгрессе 1814–1815 годов. С незначительными изменениями они действуют до сих пор. Главнейшим и важнейшим их элементом являются принципы экстерриториальности и дипломатического иммунитета (дипломатической неприкосновенности), согласно которым здание и имущество дипломатического представительства являются собственностью государства, его учредившего, и доступ в него официальным и прочим представителям иностранного государства без особого дозволения категорически запрещён, в то время как его сотрудники — дипломаты — пользуются дипломатическим иммунитетом и не подлежат юрисдикции страны пребывания. Принцип экстерриториальности иммунитета распространяется также на имущество дипломатов и средства их связи с Центром, то есть своим Министерством иностранных дел.

Весьма показательно, что, в отличие от других профессий, в дипломатии совсем не известны имена рядовых дипломатов. Мы все хорошо знаем знаменитых разведчиков и военных, именитых купцов или талантливых учёных, а вот назвать хоть одно имя русского атташе, секретаря, советника или консула нам не удастся — о них просто никто никогда не писал. А между тем именно рядовые работники создавали славу русской дипломатии, славу, которую зачастую присваивали себе их высокопоставленные руководители — в первую очередь царь-государь, министры иностранных дел, послы. Тут уж недостатка в именах нет. Они и только они вошли в историю дипломатии, заслонив импозантными фигурами своих скромных анонимных подчинённых.

Многие дипломаты оставили нам свои воспоминания и записки, из которых мы и черпаем теперь сведения о делах давно минувших. Богатый материал содержится в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ), в частности, в фонде Департамента личного состава и хозяйственных дел (ДПСиХД), Историко-документального департамента (ИДА) МИД России, и изучение его представляет настоящее погружение в безбрежное море.

Уже у входа в читальный зал архива мне пришлось остановиться перед стендом с выставленными открытками, которые царские дипломаты сто лет тому назад посылали из-за границы своим коллегам в центральном аппарате МИД. Одна из них привлекла моё внимание: «В канцелярию МИД, Петербург, Дворцовая площадь, 6. Плевна, 17 июня. Пьём мусалла (олимпийское вино) и кофе "Далай-лама". Шлём привет. Н. Бок, М. Щербаков». Штемпель почтамта от 9/22 июня 1906 года. И мощная энергетика от маленького выцветшего кусочка картона, к которому прикасались руки давно исчезнувших из нашего мира людей. Они тоже, как и мы, пили вино, любовались окрестностями чужой природы и не забывали своих петербургских друзей… Что с вами стало, дорогие наши Н. Бок и М. Щербаков, через 11 лет?

Наркоминдел Г. В. Чичерин, в молодости служивший в царском Министерстве иностранных дел, утверждал, что царские дипломаты, «взобравшиеся на вершину царской лестницы», воплощали в себе «всё наиболее тупое, мерзкое и отвратительное». Бог ему судья… Такого впечатления у меня при работе над этой книгой не возникло. Мои герои оказались обычными людьми со всеми их положительными и отрицательными качествами, они любили и ненавидели, страдали и радовались, старались выполнить свой долг перед царём и отечеством и были ничем не хуже, а даже, может быть, в чём-то лучше последующих поколений дипломатов.

В этой книге мы коснёмся практически всех сфер дипломатической деятельности и увидим, как выглядела повседневная жизнь чиновников консульств, миссий и посольств, побываем на дипломатических приёмах и переговорах, познакомимся с основными понятиями этой увлекательной сферы деятельности.

Ограничим рамки нашего описания временем наибольшего расцвета дипломатии Российской империи — XIX и началом XX столетия — и предоставим судить читателю о том, что из этого получилось.



Часть I. Собственная Его Императорского Величества канцелярия по иностранным делам

Глава первая. От коллегии до министерства

Ничто не происходит без достаточного основания.

М. В. Ломоносов

Дипломатия — это продлённая вовне внутренняя политика страны. Внешнеполитические дела в России, как и в других странах, издавна были прерогативой монархов. Так было в Средние века, так было при Петре I, так было и при его последователях. Дьяки Посольского приказа, министры иностранных дел или канцлеры играли в них подчинённую роль, а степень их самостоятельности и инициативы слишком часто зависела от воли самодержца. Многие из них, по словам Е. В. Тарле, вели себя как рачительные и добрые приказчики феодала-помещика. Как бы умны, опытны и талантливы ни были главы дипломатического ведомства, решающее слово всегда оставалось за государем, а то и за государыней. И это правильно: во внешней политике, как ни в какой другой сфере общественной деятельности, требуется единая сильная и направляющая рука.

Впрочем, в истории царской дипломатии были эпизоды, когда министры — умные и энергичные — пытались проводить в жизнь собственную политическую концепцию. В описываемый нами период, а именно в 1800 году, вице-канцлер и граф Н. П. Панин (1770–1837) и президент Коллегии иностранных дел, первоприсутствующий граф Ф. В. Ростопчин (1763–1826), жестоко конкурируя между собой, за спиной Павла I пытались добиться совершенно противоположных и взаимоисключающих внешнеполитических целей: Панин, англофил и противник Французской республики, выступал за сохранение антинаполеоновской коалиции, в то время как Ростопчин, вместе с Павлом I разочаровавшись в целесообразности этой коалиции, вёл дело к примирению и союзу с Парижем. Ничего путного, кроме вреда для страны, из такого разнобоя выйти, понятное дело, не могло.

История внешней политики царской России — это также частично история общения и взаимоотношений наших царей с королевскими особами других стран. Аппарат внешнеполитического ведомства Российской империи часто служил также передаточным звеном для вручения иностранным потентатам, президентам и министрам личных писем и подарков от царя и членов его фамилии. Это дало дипломатам естественный повод для горьких шуток, что Министерство иностранных дел — это всего лишь Собственная его Императорского Величества канцелярия по иностранным делам.

Некоторые государи были, на наш взгляд, весьма способными дипломатами, например Александр I, названный Благословенным. Его природные качества — обходительность, любезность, скрытность, известное коварство и наигранная искренность, а также воспитание и образование позволяли ему вполне успешно действовать на дипломатическом поприще. В антинаполеоновском «концерте» европейских держав Россия была представлена довольно весомо и достойно. Усилия императора и его дипломатов — Нессельроде, Каподистрии и других по закреплению военных успехов в войне с Наполеоном и перестройке Европы были заслуженно увенчаны громкими победами и результатами Венского конгресса 1814–1815 годов[2]. Так что А. С. Пушкин, кажется, напрасно называл его «коллежским асессором по части иностранных дел».

Дипломатический дебют Александра I состоялся 13 июня 1807 года в Тильзите, и там он со своими обязанностями справился не хуже Наполеона. Мать императора, Мария Фёдоровна, ненавидя Бонапарта и опасаясь, что её неопытный сын станет жертвой обмана коварного корсиканца, попросила вице-канцлера А. Б. Куракина следить за действиями Александра I и сообщать ей обо всём, что будет происходить во время встречи двух императоров. (Куракин был родственником царской семьи и пользовался у вдовствующей императрицы полным доверием.) Александр I после неудач русской армии находился в подавленном состоянии, ни с кем не говорил, и общество Куракина, направлявшегося на переговоры в Вену, показалось ему необходимым. (На этом и строился расчет Марии Фёдоровны и её тайного осведомителя.) Поскольку дело шло к сближению России с Францией, смятение и страх в царской семье нарастали, и Мария Фёдоровна «подключила» к делу свою дочь Екатерину, имевшую влияние на царствующего брата.

Но все опасения и страхи оказались напрасными. Александр I знал, что делает. Тильзит был для него способом получить для России передышку, которая бы помогла собрать силы для предстоящей борьбы с Францией. О том, что война с Наполеоном будет, он знал уже тогда, когда вступил на шаткие доски плота, чтобы обняться с императором Франции. «Бонапарт полагает, что я просто дурак, — писал он сестре Екатерине. — "Смеётся тот, кто смеётся последним!"»

Переговоры в верхах продолжались 12 дней. На первой встрече Наполеон предложил Александру поселиться в Тильзите, объявив для этого часть города нейтральной. Александр согласился. 14 июня состоялась вторая встреча на плоту, а затем потентаты встречались ежедневно уже в Тильзите. Совместные беседы сменялись верховыми прогулками и вечерними чаепитиями. Каждый из них старался угодить другому. За две недели до встречи в Тильзите Александр I был резко настроен против мира с Францией, и вот теперь эта встреча заканчивалась компромиссным миром и наступательно-оборонительным союзом обеих держав.

Наполеон волей-неволей поддался обаянию русского царя. Секрет обаяния Александра заключался в его мягкой, доброжелательной и обволакивающей манере ведения беседы. «Загадочный сфинкс» с детства научился лавировать между отцом Павлом I и бабушкой Екатериной II и сразу выбрал нужную ноту. Его французский был безукоризнен и был даже лучше, чем у выскочки-корсиканца. Наполеон был очарован его манерой держать себя и в тот же вечер поспешил поделиться своими впечатлениями с супругой Жозефиной: «Я только что имел свидание с императором Александром. Я был крайне им доволен! Это молодой, чрезвычайно добрый и красивый император; он гораздо умнее, чем думают». Наполеон почувствовал, что за шармом русского императора скрывался умный, тонкий и хитрый политик.

Александр также остался доволен Наполеоном, покорён его талантом и умом, способностью привязывать к себе собеседника и его образной речью. Потом он признавался французскому дипломату Савари, что все его предубеждения по отношению к Наполеону были рассеяны после беседы с ним, продолжавшейся три четверти часа. Но, кажется, русский дворянин всё-таки переиграл корсиканца. Потом своё дипломатическое преимущество над императором французов царь покажет ещё не раз.

Дипломатическое противоборство «русского сфинкса» с корсиканским диктатором продолжилось на встрече в Эрфурте и до крайности обострилось в будущем. Ярким примером того, как Александр I по всем статьям переиграл Наполеона на дипломатическом поле, является эпизод с выбором в наследники шведского престола маршала Ж. Б. Бернадота и князя Понте-Корво. Как хорошо известно, предложение стать наследником короля Карла XIII французский маршал получил непосредственно от самих шведов, но Наполеон отпустил Бернадота в Швецию, надеясь сделать из этой страны послушного вассала и союзника в предстоящей войне с Россией.

Как покажут события, Наполеон свои планы относительно Швеции строил на песке. Во-первых, он недооценил самого князя Понте-Корво, который отнюдь не был настроен на то, чтобы в качестве наследника шведского трона продолжать таскать для Наполеона каштаны из огня. Быть маршалом императора — это одно, а стоять во главе государства — это совсем другое. Он и года не продержался бы на шведском троне, если бы не проникся духом уважения к стране, игнорировал бы её национальные интересы и остался марионеткой Франции. Так что если принимать корону Швеции, считал князь, то нужно становиться настоящим королём.

Во-вторых, Наполеон не учёл роли, которую во всём этом сыграл русский царь Александр I. В Петербурге уже поняли, что союз с Парижем продержится недолго и что Наполеон уже готовится к новой большой войне с Россией. Скромный советник русского посольства по финансовым вопросам К. В. Нессельроде (1780–1862), будущий министр иностранных дел и канцлер, проявил незаурядные способности разведчика и наладил получение регулярной и чрезвычайно важной информации от самого ценного русского агента — Ш. М. Талейрана. Используя информацию, получаемую от Талейрана и своих военных агентов в Париже, Александр I вступил в контакт с Бернадотом и стал всячески помогать ему в утверждении на шведском престоле. Усилия русских дипломатов и разведчиков не пропали даром — Швеция стала надёжной союзницей России.

В дипломатии нужны не только лицемерие и обходительность, но и твёрдость принципов. Этим качеством Александр I обладал в полной мере. Когда в 1806 году австрийский посол в Петербурге генерал Максимилиан Мерфельдт (1766–1814) стал «шалить» и сообщать в Вену неточные или ложные сведения о положении в России, что поощряло профранцузскую партию при венском дворе, Александр I принял немедленные и кардинальные меры: он попросил Вену отозвать Мерфельдта из России и назначить другого посла.

Твёрдость принципов у нашего царя разумно сочеталась с гибкостью, о чём свидетельствует следующий эпизод. Александру в наследство от отца достались натянутые отношения со своим свояком, королём Швеции Густавом IV Адольфом[3]. Виноват в этом был Павел I, поссорившийся со своим шведским братом. Кроме того, Густав IV Адольф был человеком щепетильным, его отец, король Густав III, был убит, как и Павел I, в результате заговора, и он относился к Александру I с большим подозрением и недоверием, справедливо рассматривая его как соучастника убийства своего отца. Отношения обеих стран постепенно дрейфовали в сторону антинаполеоновской коалиции, но взаимопонимания между их монархами не было. Царь шёл навстречу Густаву Адольфу, в частности, предложил ему встретиться на русско-финской границе, но Стокгольм такую возможность отверг с порога.

Тогда дело примирения взяли в свои руки сестры Луиза и Фредерика, жёны монархов. Дипломаты в Стокгольме и Петербурге договорились, что встреча сестёр должна была состояться на границе Финляндии и России в апреле 1803 года поблизости от Аборрфорса (Окунёвый водопад), по-фински Хермансаари. Место было выбрано не совсем удачно, потому что именно здесь проходила спорная граница между государствами. Встреча должна была состояться на том самом мосту, который, как полагали русские, должен принадлежать им. Шведы же желали видеть мост целиком шведским.

Чтобы у шведов не было никаких сомнений в принадлежности сооружения, русские перекрасили мост в красно-чёрную «зебру». В это время в Финляндии с инспекционной поездкой находился сам Густав IV Адольф, и когда он услышал об этом «художестве» соседей, то сильно рассердился. За день до встречи в «женских верхах» он подъехал к злополучному мосту и приказал перекрасить его в «зебру» жёлто-голубую. На следующее утро русские обнаружили результат ночной работы шведов, тоже сильно рассердились и вернули мосту надлежащий российский вид. Для того чтобы у шведов опять не возникло желания изменить колер моста, они выставили на нём стражу.

В конечном итоге Густав IV Адольф предложил компромисс: половину моста покрасить в шведские, а половину — в русские цвета. Так и поступили. Когда королева Фредерика и императрица Елизавета вступили на свежеокрашенный мост, каждая на свою половину, за их спиной плотными рядами выстроились отряды вооружённых солдат — на случай, если придётся защищать свою половинку моста. Обе стороны не шутили: и у шведского, и у русского командира был приказ стрелять на поражение, если с другой стороны будут предприняты новые «фокусы». Встреча сестёр, наконец, состоялась. После неё в дело вмешался Александр I. Он-то и поставил в этом эпизоде точку, приказав перекрасить весь мост в нейтральный серый цвет, каким он и был с самого начала.

Густав IV Адольф не успокоился на этом и пользовался любым поводом для того, чтобы «уколоть» своего русского свояка. Когда у него родился сын Карл, то он присвоил ему титул великого князя Финляндского. И хотя Финляндия ещё принадлежала шведам, в Петербурге этот титул не признали. Последовал протест: великокняжеский титул считался принадлежностью исключительно русского двора, хотя когда-то такой титул носили и шведские принцы. В мае 1803 года отношения между Швецией и Россией, наконец, нормализовались.

В 1820-х, более спокойных годах Александр I большое внимание уделял дипломатическому корпусу в Санкт-Петербурге. Особой его любовью пользовался французский посол (1819–1827) Огюст Пьер Мари Фенеон, граф де ла Ферроне (1777–1842). Другой посол Франции П. де Бургуэн писал: «Не раз случалось так, что господин де ла Ферроне, записав по памяти речь императора, показывал ему своё донесение, прежде чем отправить пакет в Париж. Император не без удовольствия прочитывал всё сказанное им накануне и был благодарен послу за превосходную память, позволяющую воспроизводить столь пространные политические рассуждения во всём их изяществе и во всей их чистоте. Нередко император даже ставил на донесении французского посла свою подпись, удостоверяя тем самым, что мысли его переданы совершенно точно».

Подобная патриархальность дипломатических нравов продержится почти до конца XIX века. После Первой мировой войны на смену «добропорядочной» и «джентльменской» дипломатии придут и подозрительность, и секретность, и отчуждённость.

Николай I тоже считал себя выдающимся дипломатом и внимательно следил за развитием событий на международной арене, в особенности во Франции. Как же он понимал дипломатию?

Историк С. С. Татищев, сам в прошлом дипломат и апологет императора, полагал, что Николай I стоял на истинно национальных позициях и выступал поборником безопасности и мощи России, но его якобы обманывали «нессельродовские» дипломаты, сплошь и рядом состоявшие из «инородцев», что и послужило причиной поражения России в Крымской войне. Теория эта не нова, она содержит, на наш взгляд, лишь то рациональное зерно, что Нессельроде, на самом деле, слепо доверяя во всём Меттерниху, подчинил интересы России интересам Европы и венского двора. Но где же тогда был сам Незабвенный, которому принадлежало решающее слово во внешней политике? Не будем останавливаться на политике, нам важнее показать, в каких ситуациях оказывался император Николай I как дипломат.

Француз на русской службе Шарль Дюран утверждал, что штатских послов (типа де Баранта) русский император якобы не любил и предпочитал иметь дело с военными. Видно, Дюран забыл, что ни маршал Мортье, ни его преемник маршал Николя Жозеф Мезон (1771–1840) большим успехом у Николая I не пользовались, а именно барон де Барант сумел установить с ним, как мы бы сейчас сказали, хорошие рабочие отношения. Но в чём-то Дюран был прав: «Николай, в отличие от брата, не лицемер[4]; он человек прямой… Он любит тех собеседников, с кем может говорить как военный с военным. Послов он терпеть не может. Всё, что связано с дипломатией, приводит его в отчаяние… До 1834 года император был решительно настроен против Луи-Филиппа, и кабинет его придерживался совершенно иных мнений, нежели канцелярия господина Нессельроде…»

Вслед за своим старшим братом Николай приблизил к себе посла Франции графа де ла Ферроне и часто приглашал его к себе и вёл с ним «задушевные беседы». Граф в донесении от 15/27 декабря 1825 года писал: «Мои отношения с новым императором будут легки и приятны; прежде он неизменно выказывал мне сочувствие столь живое, что члены дипломатического корпуса поспешили поздравить меня с его восшествием на престол. Я часто бывал у него; нередко я оставался в его дворце по нескольку часов, проводя время в беседах самых непринуждённых». 1 января 1826 года после приёма членов дипкорпуса в Зимнем дворце Николай I попросил остаться графа де ла Ферроне и повёл его в свой кабинет. Между императором и послом возникли отношения доверительности.

В 1830 году французский король Карл X отменил Хартию, в которой были зафиксированы права и свободы его подданных, и тем самым спровоцировал революцию, которая смела и его, и его правительство. Николай I из принципиальных соображений пытался предупредить его об опасности на пути отмены Конституции[5]. Для этого Николай выбрал не совсем обычный способ. 16 апреля 1830 года он вызвал к себе посла герцога де Мортемара, пригласил его сесть подле себя в сани (по другим данным, в коляску) и поехал с ним вдвоём, без слуг, с одним лишь кучером, не понимавшим по-французски, по улицам столицы. «Поначалу мне показалось, что император с трудом подбирает слова, чтобы начать разговор, — докладывал посол в Париж — Он запинался, задавая мне вопросы, и лишь спустя какое-то время высказал то, что лежало у него на сердце». На сердце у императора, имевшего, по отзывам всех современников, пронзительный ледяной взгляд, лежало искреннее предупреждение Карлу X о том, чтобы он не отменял Хартию.



С «искренним» дипломатом Николаем I связана печальная история с началом продажи США владений Русско-Американской компании (РАК) в Калифорнии и на Аляске. Форт-Росс — русская колония в Калифорнии — был ликвидирован Николаем I ещё в 1839 году. Его можно было бы выкупить у мексиканцев, но император не хотел портить отношений с королём Испании. В результате Форт-Росс был продан гражданину США швейцарского происхождения Джону Саттеру за 42 857 рублей 14 копеек. Комендант форта Ротчев забрал людей и в январе 1842 года отплыл в Ново-Архангельск.

Такой финал с русской колонией в Калифорнии вряд ли предвещал добрый конец и для Аляски. Идея о покупке Аляски возникла в Вашингтоне в 1854 году, когда там обнаружили, что Крымская война до чрезвычайности ослабила Россию, и империя не в состоянии поддерживать свою американскую колонию. Сначала русские дипломаты отвергли предложение, но когда возникла опасность нападения на колонию британского флота, кому-то пришла в голову идея заключить между США и Россией фиктивную сделку о продаже Аляски.

В мае 1854 года представителем Российско-Американской компании и вице-консулом в Сан-Франциско П. С. Костромитиновым и представителем калифорнийского филиала РАК мистером А. Макферсоном был подписан документ об уступке правительству США всего имущества компании сроком на три года. За это калифорнийская компания выплачивала русскому правительству 7 миллионов 600 тысяч долларов. Британцы, по замыслу авторов фиктивной сделки, не посмеют захватить собственность США, потому что конфликт ещё с одной державой был бы им совершенно ни к чему.

После Крымской войны вопрос об Аляске живо обсуждался и в США, и в России. Посол России барон Э. А. Стекль и 1-й секретарь В. Бодиско проявили недюжинные разведывательные способности, пытаясь узнать о позиции американцев относительно цены, которую они были готовы заплатить за Аляску. В конце концов, в 1867 году Аляска была продана всего за 7,2 миллиона долларов — на 400 тысяч долларов дешевле, чем предполагалось фиктивной сделкой! Империя уже не могла удержать Аляску, причём основной причиной была нехватка людей. К тому времени русских на Аляске было всего около 812 человек, остальные 25 тысяч — эскимосы, алеуты, индейцы и креолы[6].

Было уже время Александра II Освободителя, кстати, также неосмотрительно построившего свою внешнюю политику на доверии к венскому и берлинскому дворам, как и его отец. Но если следовать Татищеву, тут уже винить надо было князя Горчакова.

Неукоснительное согласование с государем практически всех шагов на международной арене — крупных и мелких — лишало Министерство иностранных дел империи определённой инициативы. Императоры довольно внимательно знакомились с донесениями дипломатов почти всех рангов и, как правило, оставляли на полях документов либо подписи, либо указания-резолюции — естественно, обязательные к исполнению. Александр III, например, не успевал прочитывать все документы, поступающие из МИД, и дал указание Гирсу не докладывать ему бумаги, касающиеся «мелких государств типа Испании или Португалии». Предпоследний Романов аккуратно «накладывал» на дипломатические документы свои царские резолюции, употребляя при этом отнюдь не дипломатичные выражения.

Свои замечания Александр III увековечивал на полях документов — благо поля для начальства, согласно канцелярским правилам, оставлялись тогда обширные. Можно сказать, в царских палатах Гатчинского дворца возник особый — «полевой» — жанр дипломатической переписки, в котором и «блеснул» Александр III Миротворец.

Высочайшие замечания царей на полях дипломатических донесений, иногда по усмотрению руководства Министерства иностранных дел, доводились до сведения их авторов, а чаще — скрывались. Конечно, такое положение вызывало у многих дипломатов справедливое недовольство, но вслух своё отношение к этому никто высказывать не решался. Самый лояльный слуга Александра III граф Ламздорф доверял свои мысли лишь дневнику, на страницах которого он иногда позволял себе косвенно покритиковать «анархические», то есть бессистемные взгляды самодержца на внешнюю политику России.

Об уровне «дипломатического» мышления Александра III свидетельствует следующий эпизод из дневника Ламздорфа. После заключения русско-французской военной конвенции, заложившей основы «сердечного согласия» России с Францией, министр иностранных дел Николай Карлович Гирс (1881–1895) имел беседу с государем и вынес из неё мнение о полной уверенности Александра в том, что теперь он разделается с Германией, станет властителем мира, а Балканский полуостров окажется у него в кармане. «Его Величество молол такой вздор и проявлял столь дикие инстинкты, что оставалось лишь терпеливо слушать, пока он кончит», — пишет граф.

— Что же выиграем мы, если, поддержав Францию, поможем ей разгромить Германию? — осмелился спросить государя Гирс.

— Как что? — вскричал Александр III. — А именно то, что Германии не станет, и она распадётся, как и прежде, на мелкие и слабые государства.

Александр III, видимо, забыл, что объединение Германии только что произошло именно при активной поддержке России, его венценосного деда Николая I, отца Александра II и усилиями всей русской дипломатии во главе с А. М. Горчаковым.

Скромного и деликатного Гирса члены императорской семьи «подставляли» не один раз, но он терпеливо сносил все обиды. В самый разгар русско-английского конфликта из-за Афганистана в 1885 году, когда дело шло к войне, великий князь Сергей Александрович (1857–1905), гостивший в Дармштадте, переслал брату важное письмо королевы Виктории (1819–1901), гостившей там же, но Александр III оставил своего министра иностранных дел в полном неведении относительно его содержания.

Впрочем, даже бессловесный Гирс пытался ловчить перед Александром III. В те дни, когда он являлся к государю с докладом, Гирс давал указание чиновнику, готовившему для императора подборку с вырезками из иностранных газет, не включать в неё такие, которые могли бы вызвать у царя неудовольствие. Отправляясь в Гатчину с верноподданнейшим докладом, министр хотел быть уверенным в хорошем расположении духа Александра III.

Министры иностранных дел или канцлеры России, как и другие министры царя, чаще всего выступали в роли его советников и авторами «всеподданнейших докладов». Известную самостоятельность проявляли А. М. Горчаков, А П. Извольский и в меньшей степени — С. Д. Сазонов. Примечательно, что министры иностранных дел при Александре I и Николае I становились канцлерами, то есть главами правительства, хотя на самом деле таковыми не были. При Александре III и Николае II создалось странное положение, при котором председатели Совета министров вообще были «отлучены» от внешнеполитических дел и выполняли в этом отношении чисто символическую роль. За редким исключением С. Ю. Витте (1849–1915), П. А. Столыпину (1862–1911) или В. Н. Коковцову (1853–1943) удавалось приобщиться к тому или иному дипломатическому делу, но в целом большая дипломатия была всецело отдана на откуп императорам и их министрам иностранных дел.

Если при Николае I и Александре II основной упор во внешней политике делался на «дружбу» с Пруссией и Австрией, и руководящее звено Министерства иностранных дел подбиралось из числа дипломатов, имевших опыт работы в Вене или Берлине, то при Александре III и частично при Николае II повелось назначать министрами иностранных дел послов, служивших при Копенгагенском дворе. Это была дань уважения к императрице Марии Фёдоровне, бывшей датской принцессе Дагмар. Должность посла при её отце Кристиане IX считалась важной и почётной, и из Копенгагена вёл прямой путь в министерское кресло. Так, к примеру, стали главами иностранного ведомства России бывшие послы России в Дании М. Н. Муравьёв (1896–1900) и А. П. Извольский (1906–1909).

Нередко министр определялся царём в качестве управляющего министерством, то есть временно исполняющим обязанности, и только по истечении некоторого времени следовал высочайший указ о его назначении действительным министром. При назначении князя А. Б. Лобанова-Ростовского (1824–1896) произошёл бюрократический казус: его определили управляющим министерства, но при этом царь-государь забыл уволить с поста старого управляющего Н. П. Шишкина (1830–1912). Обиженный князь, прямой потомок Рюрика, какое-то время вовсе перестал появляться в здании Министерства иностранных дел. Сложилась парадоксальная ситуация: нового управляющего не было на месте, старый уже не был главой ведомства и не мог подписывать никаких документов, а назначить Шишкина товарищем (заместителем) Лобанова-Ростовского Николай II также забыл. Ситуация нормализовалась лишь после того, как Шишкина сделали заместителем Лобанова-Ростовского, а последнего высочайшим указом назначили, наконец, полноправным министром.

Министерство иностранных дел России было не только собственной канцелярией царского двора. Очень часто министрам иностранных дел приходилось улаживать деликатные личные дела императорской фамилии, и они считали это за большую честь. Так, Н. К. Гирc вместе с министром двора графом И. И. Воронцовым-Дашковым (1837–1916) решал щекотливый вопрос о размере гонорара и вознаграждении известному массажисту Мецгеру, приезжавшему в Россию «пользовать» императрицу Марию Фёдоровну. Гирc рекомендовал Воронцову быть щедрым, если предварительного контракта с Мецгером заключено не было. Воронцов выплатил массажисту 30 тысяч рублей и «повесил» ему ленту ордена Святого Станислава, а его жене подарил браслет. Мецгер был вне себя от счастья, а Гирc потом ворчал:

— А у нас, как всегда, пересолили!

Государыня Мария Фёдоровна отнеслась сначала к услугам Мецгера с опаской — ведь массажист должен был касаться руками её священного императорского тела!

— Это ведь очень неприятно, если он будет невежлив, — говорила она Гирсу способствовавшему по своим дипломатическим каналам приезду в Петербург пользователя.

Гирс успокоил императрицу и заверил, что Мецгер не посмеет быть невежливым. Кроме того, Марию Фёдоровну, вероятно, «вдохновили» слова Мецгера, сказанные им по этому же поводу австрийской императрице:

— Государыня, оставьте вашу корону дома, когда вы ко мне приходите лечиться.

«Что бы сказали наши нигилисты, если бы узнали, что в то самое время, когда масса народу умирает в России из-за полной пустоты в желудке, нашли возможным вознаградить огромной суммой немца, приехавшего массировать живот, страдающий от того, что слишком хорошо и слишком часто наполняется», — записал в свой дневник граф Ламздорф.

Поручения в миссии и посольства относительно членов императорской семьи шли из Министерства двора через Министерство иностранных дел, централизованно, но не всегда эти поручения согласовывались между членами императорской фамилии. Консул в Ницце О. П. Патон в смятении сообщал товарищу министра Влангали о трудностях, испытываемых им при выполнении «приказаний», поступивших от двух членов императорской фамилии — великого князя Николая Николаевича и вюртембергской королевы Ольги Николаевны. Оба они попросили нанять дом в Сан-Ремо, но когда королева узнала, что Николай Николаевич собирался жить в Сан-Ремо с побочным своим семейством, то она попросила Оскара Петровича «избавить её от такого соседства». Как Влангали «разруливал» этот инцидент, нам не известно.

Вот ещё один образчик такого поручения 2-го департамента МВД от 30 декабря 1906 года послу в Лондоне графу А. К Бенкендорфу:

«Милостивый Государь, граф Александр Константинович,

Г. Министр Императорскаго Двора уведомил, что определением Святейшего Синода, на основании Учреждения о Императорской Фамилии, Высочайше утверждённом 15 ноября с. г., брак Его Императорскаго Высочества Князя Георгия Максимилиановича Рома-новскаго, Герцога Лейхтенбергскаго, с Ея Императорским Высочеством Княгинею Анастасией Николаевною Романовскою, Герцогинею Лейхтенбергскою, расторгнут.

При этом Государю Императору благоугодно было Высочайше повелеть, чтобы Княгиня Анастасия Николаевна Романовская, Герцогиня Лейхтенбергская, была во всех, где приличествует, случаях именуема Княгинею Анастасиею Романовскою с титулом Императорскаго Высочества.

Сообщая Вашему Сиятельству о вышеизложенном, покорнейше прошу Вас оповестить о таковом Высшем повелении Правительство, при коем Вы аккредитованы.

Примите и пр. Аргиропуло».

Имя грека Аргиропуло мы ещё встретим на страницах этой книги. Во время Первой мировой войны он был старшим советником МВД. Греки со времён Александра I пользовались определённой популярностью в системе государственного управления.

Посол Бенкендорф, выполняя поручение Аргиропуло, уведомил по существу дела Форин Оффис, который, со своей стороны, в лице министра сэра Эдуарда Грея специальной нотой уведомил графа Бенкендорфа о получении вышеупомянутого сообщения и принятии содержащейся в нём информации к сведению.

Не прошло, однако, и года, как герцогиня Лейхтенбергская утешилась другим «законным» браком с другим членом императорской фамилии — великим князем Николаем Николаевичем, о чём Сент-Джеймсский двор был снова аккуратно проинформирован, а сэр Грей так же аккуратно подтвердил графу Бенкендорфу получение и принятие к сведению сей «весьма важной» информации.

В 1907 году Бенкендорфу пришлось информировать двор короля Эдуарда VII о том, что супругу великого князя Кирилла Владимировича следовало именовать великою княгинею Викторией Фёдоровной с титулом императорского высочества, а их дочь в браке — Марию «признать княжною крови императорской с принадлежащим правнукам Императора титулом Высочества». Великий князь 10 лет спустя скомпрометирует этот высокий титул…

«Канцелярия Его Императорского Величества» до конца правления последнего Романова — Николая II Незабвенного — аккуратно информировала иностранные дворы и правительства об изменениях в семейном или официальном статусе великих князей, да и сами великие князья часто обращались в Министерство иностранных дел с просьбами выполнить для них какое-нибудь поручение: вручить поздравительный адрес, письмо, подарок или доставить из Парижа несколько ящиков шампанского.

Каким дипломатом был последний Романов?

По всей видимости, чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, каким он был человеком. С. Ю. Витте в своих мемуарах помещает оригинальный ответ. В 1900 году он по пути на всемирную выставку в Париж заехал в Копенгаген и был принят там королём Кристианом IX. Король, зная, что гость был учителем великого князя Михаила Александровича, спросил, что из себя представлял его внук и наследник русского трона[7]. Витте ответил, что ему затруднительно дать точную и краткую характеристику на своего ученика, а на выслушивание долгих рассуждений у его величества короля Дании просто не было времени. Но король настаивал, и тогда Витте сказал:

— Ваше Величество, вы хорошо знаете моего державного повелителя Николая Александровича?

— Да, — ответил король, — я его хорошо знаю.

— Само собой разумеется, что вы отлично знали покойного императора Александра III?

— Ну да, отлично его знал.

— Так чтобы определить личность Михаила Александровича в самых общих контурах, я сказал бы так: император Николай есть сын своей матери и по своему характеру и по натуре; а великий князь Михаил Александрович есть больше сын своего отца.

Король рассмеялся, но разъяснением остался доволен.

Николай II дипломатией интересовался и занимался. Будучи слабо подготовленным к управлению империей, он в этой области, как и в других, всегда прислушивался к мнению министров иностранных дел. Только однажды он проявил, на наш взгляд, вполне разумную дипломатическую самостоятельность — при заключении Бьёркского договора 1905 года с Германией, но потом всё равно был дезавуирован своими ближайшими советниками.

В 1902 году Министерство иностранных дел отпраздновало свой столетний юбилей, в ознаменование которого была выбита большая бронзовая настольная медаль и выпущен внушительных размеров том истории министерства, украшенного репродукциями, рисунками и фотографиями. Медали были вручены всем чинам ведомства без исключения.

Глава вторая. «Полевое» творчество Александра III

Лучше, чтобы ободрял государь, а наказывали законы.

А. В. Суворов

Типичной резолюцией Александра I была лаконичная помета: «Быть по сему». Не таков был его потомок Александр III, стиль которого отличался особой свободой и сочностью выражений. Так, на одном из дипломатических документов он назвал Бисмарка «обер-скотом». Думается, образцы этого «полевого» жанра будут небезынтересны для нашего читателя. Благодарить за это нам следует графа В. Н. Ламздорфа, аккуратно фиксировавшего в своём дневнике за 1891–1892 годы все заметные вокруг себя события.

Пятнадцатого января 1891 года император вернул Н. К. Гирсу письмо лорд-мэра Лондона Джозефа Савари на высочайшее имя, в котором англичанин от имени жителей своего города выражал протест против преследования евреев в России, со следующей пометой: «Я ни этого письма, ни адреса от лорд-мэра Лондона принимать не желаю. Прикажите отослать ему обратно… Это слишком нахально…»

Когда Н. К. Гирс представил Александру III проект письма от имени «августейшего монарха и правительства» с выражением соболезнования бельгийскому королю Леопольду II в связи со смертью его племянника принца Болдуина, Александр III начертал на полях: «Разве у нас конституционное правительство?»

Помощник Гирса граф В. Н. Ламздорф в своём дневнике возмущённо пишет о том, что самодержавные взгляды императора не допускают самого существования русского правительства: «И это накануне XX века!»

На телеграмме посла в Константинополе Нелидова, употребившего выражение «произведёт-де в Петербурге», император раздражённо начертал: «Пожалуйста, чтобы этого "де" не употребляли никогда в министерстве. Я слышать этого не могу». Чем эта частица не понравилась самодержцу, знает один лишь Всевышний.

Самодержавный тон постоянно даёт о себе знать в пометках императора. На донесении посла Фонтона о беспорядках в Португалии Александр III пишет: «Нет ни малейшего сомнения, что Португалия накануне объявит республику. Хорога тоже король. Хорошо тоже правительство».

Двойку нужно было поставить учителю русского языка, который учил когда-то наследника русского трона!

А вот «перл» на полях телеграммы министра иностранных дел Франции Рибу своему послу в Петербурге Лабуле от 18 февраля 1891 года, в которой говорится об освобождении французским правительством одного арестованного революционера-нигилиста из тюрьмы по заключению тюремного врача: «Для таких скотов стоит того».

Князь Барятинский, сопровождавший цесаревича Николая Александровича в его поездке по Азии, пишет из Сайгона о том, что французы готовят цесаревичу большой приём с демонстрациями политического характера. «Какие могут быть политические демонстрации в Сайгоне?» — удивляется отец.

На донесении из Рима о кончине принца Плон-Плона[8] и об объявлении по этому поводу траура в Италии Александр III написал: «По такому скоту траура не носят».

Посланник из Белграда сообщает о том, что молодой сербский король Александр горит желанием нанести визит в Петербург в октябре 1891 года, в день серебряной свадьбы их величеств. «Когда ему угодно, только не к серебряной свадьбе, — пишет Александр III. — В этот день никаких приёмов не будет».

И баста. К тому же император написал сущую правду: в годовщину своей свадьбы царская чета никаких приёмов не устраивала.

Добрый Гирс сильно расстроен реакцией государя на предложение пожаловать послу в Германии графу Шувалову орден Святого Владимира 2-й степени и послу в Риме Влангали — орден Святого Александра Невского. «Так ничего не останется давать, — замечает монарх и продолжает свои рассуждения о Влангали. — Ведь чего он достигнул? Два года тому назад пожалован статс-секретарём, только что назначен послом в Рим, и теперь дать ему Александровскую ленту? Это уж слишком. Могут годик подождать и один, и другой».

Очень неохотно награждал Александр III своих слуг — это все замечали.

На депеше посланника Шевича из Токио об обстоятельствах нападения на цесаревича японского самурая и его ранения Александр III пишет: «Потребовать от правительства (Японии. — Б. Г.) самое полное и тщательное следствие, а главное, узнать как можно скорее, действовал ли убийца по своему желанию, или это заговор и есть сообщники. От этого будет зависеть дальнейшее пребывание сына в Японии. Конечно, никакого удовлетворения нам не нужно».

Посол Нелидов сообщает из Константинополя о своей встрече с болгарским премьером Стамболовым[9]. Против слов, где посол пишет о том, что Стамболову его заверения о нежелании вмешательства императора России в болгарские дела кажутся недостаточными, император пишет: «Этакий прохвост!»

На пассаж Нелидова о том, что Тройственный союз может негативно влиять на Турцию, монарх «накладывает» самоуверенную резолюцию: «Меня это вовсе не беспокоит».

На депеше посла из Белграда о том, что сербский король Милан в качестве компенсации за своё отречение от трона потребовал два миллиона франков, Александр III пишет: «Что за подлец Милан, подписавши этот акт!»

Посланник в Афинах Ю. П. Бахметьев[10] сообщает о том, что «англичанка» мутит воду вокруг критской проблемы. Пометка государя: «Весьма желательно было бы остановить эти безобразия вовремя».

Внимание государя привлекли похождения за границей его подданного некоего Ашинова, который, в частности, предлагал царю проекты по освоению Африки и захвату территорий, богатых золотом и драгоценными камнями. Реакция Александра III: «Записки сумасшедшего!»

На пессимистическом прогнозе графа Шувалова относительно перспектив развития русско-германских отношений император оставляет помету: «Конечно, от нервного и шалого Вильгельма можно всего ожидать!»

«Шалый» — это довольно точная характеристика кайзера.

Когда Гирс обратил внимание государя на предложение графа Шувалова встретиться с кайзером Вильгельмом II, Александр III сказал: «А я этого и не заметил!» Государь явно лукавил: ему просто не хотелось встречаться со своим «шалым» партнёром.

На телеграмме из Тегерана против фразы посланника Бютцова: «Напустив на себя спокойное настроение, шах не хотел признать основательности моего заявления» Александр III написал: «Упрям же, бестия!»

На донесении из Токио о порядках в Японии государь пишет: «Обезьяны, играющие в европейцев!» Это презрительное отношение к японцам усвоит и наследник Николай Александрович. К несчастью для России.

На донесении из Константинополя посла Нелидова о том, что Англия строит козни по поводу Египта, Александр III пишет: «Что тут поделаешь, когда имеешь дело с таким старым колпаком вместо султана».

Сильно задевает царя сообщение посланника Хитрово из Лиссабона об открытии там кортесов (парламента): «Чистейший балаган!»

Посланник из Бухареста пишет о нерешительности румынского правительства в вопросе выбора союзника: России или Австрии. «Жалкая страна, незнающая, куда и к кому пристать», — пишет царь на полях депеши[11].

Посол Нелидов предлагает усилить наше военно-морское присутствие в Средиземном море. Александр III вздыхает: «В этом нет сомнения, но, к сожалению, в настоящую минуту мы не можем увеличить нашу эскадру».

Судя по всему, эта минута до сих пор так и не наступила. Всё «кольчужка» коротка!

Князь Лобанов-Ростовский направляет подробный и умный анализ международного положения Австро-Венгрии и предсказывает активизацию Габсбургской монархии на Балканском полуострове. «Я не думаю, чтобы Австрия решилась сама по себе затеять что-либо серьёзное, разве что она получит поддержку от Германии», — пишет государь.

Нет нужды упоминать о том, что события развивались в соответствии с предсказанием министра.

В связи с памирским инцидентом лета 1891 года[12] и английской нотой протеста государь сделал следующую помету на докладе Гирса: «Передайте все эти письма (англичан. —Б. Г.) на прочтение военному министру. Отвечать за то, что англичане не продвинутся дальше к Памиром, нельзя, а поэтому всё-таки нам надо их предупредить!»

Чтобы знали пределы и не совались в сферу влияния России. Что касается самого протеста против ареста и высылки англичан, государь написал: «Я полагаю, что на это неуместное замечание не стоит и отвечать».

Бухарский эмир направил 100 тысяч рублей благотворительному комитету, возглавляемому наследником цесаревичем Николаем. Комментарий Александра III: «Это любезно, но деньги награбленные».

Посол граф Шувалов сообщает из Берлина, что Вена и Берлин заигрывают с поляками, чтобы привлечь их на свою сторону в возможной войне против России. «Жестоко обманутся и накажут сами себя Германия и Австрия с польскими заигрываниями», — пророчески прокомментировал эту «новость» государь.

Александру III представили перлюстрированную телеграмму сербского правительства на французском языке. «Отчего же по-французски, а не на русском языке, — недоумевает монарх. — Как будто пишут для иностранцев, а мы с вами по-русски не понимаем?»

Барон Моренгейм сообщает из Парижа, что беспутный сербский король Милан попросился в русское подданство. «Приятный сюрприз! — оживляется государь. — Переговорю с вами».

Посол Нелидов из Константинополя сокрушается по поводу неудачных попыток вразумить султана и направить его на путь «истинный». Реакция Александра III: «Из всего этого я заключаю, что роль наша самая неблагодарная: нельзя спасти человека, который сам ищет смерти. Турция — отпетая страна, у неё всё валится из рук, и только ленивые не подбирают остатков».

Император ошибся: даже ленивые стали рвать на части разваливавшуюся Османскую империю.

Министр иностранных дел Германии Адольф Маршалл фон Биберштейн просит своего посла Швейница проверить слухи о замене министра Гирса в руководстве Министерства иностранных дел России. Телеграмма немцев перлюстрируется, расшифровывается и с пометкой Гирса: «Сомневаюсь, чтобы это говорил кто-либо из моего семейства» — докладывается государю. Его Величество на полях депеши пишет: «И я тоже».

При этом монарх на самом деле уже вынашивает планы «уйти» Гирса, и Гирс тоже об этом знает.

Ответная телеграмма Швейница в Берлин перлюстрируется и докладывается Гирсом Александру III. Германский посол сообщает своему министру, что Гирс физически обессилен (по-немецки «matt»), поговаривает о своей отставке и переходе в Государственный совет. Ламздорф пишет, что «государь отнёсся к этому очень хорошо и только спросил: "Как это 'mat??"».

Что имел граф под словом «этому», нам не ясно.

На депеше графа Шувалова из Берлина, в которой говорится о революционных брожениях в Европе и о возможности социального переворота в результате большой войны, монарх пишет: «Об этом и я часто думаю».

Император бдителен. На перлюстрированной телеграмме турецкого министра иностранных дел Саид-паши своему послу в Петербурге Хусни-паше перлюстраторы ошиблись и написал: «Хусни — Сайду». «Я думаю, наоборот», — поправляет перлюстраторов самодержавнейший читатель.

Император быстр на решения. Товарищ Гирса Шишкин затрудняется осуществить перевод второго секретаря миссии в Афинах Каткова первым секретарём в Лиссабон, потому что это место было уже обещано второму секретарю миссии в Берлине Бахерахту Пометка на докладе Шишкина: «Бахерахта перевести в Афины, а Каткова в Лиссабон. Исполнить немедленно».

Комментарий Ламздорфа: Бахерахт, примерный чиновник с 20-летним стажем работы в МИД, уже 10 лет находится в Берлине в чине второго секретаря, а Катков, плохо сдав дипломатический экзамен, лентяй, бездельник, не проработал и шести-семи лет в МИД. Причина предпочтения Каткова Бахерахту? Катков женат на княжне Лобановой, родственнице князя Лобанова-Ростовского, посла в Вене. Его протежировали греческая королева Ольга, великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Фёдоровна. Робкий голос Шишкина на закон и справедливость встретил, как пишет Ламздорф, «громоносную» помету государя.

P. S. Шишкин и Гирс, несмотря на грозное повеление царя, решили Бахерахта в Афины всё-таки не переводить, а попридержать его в Берлине до того, как для него откроется вакансия первого секретаря. Для пользы дела русский чиновник частенько обманывал начальство.

Военный министр говорил об Александре III: «Это Пётр Великий со своей дубинкой». Нет, возражает ему Ламздорф, это одна дубинка без великого Петра! Ему вторит дипломат Зиновьев: «Вся Россия превратилась в вотчину, в которой государь — помещик».

Глава третья. Певческий Мост

Как можно подумать, что Богу, который всё знает, неизвестен будто наш Табель о рангах?

Д. И. Фонвизин

Внешнеполитические ведомства многих стран принято эвфемически называть по именам улиц или набережных, на которых они расположены. Министерство иностранных дел Франции, к примеру, получило эвфемизм «Кэ д'Орсэ», МВД Германии — Вильгельмштрассе, Австро-Венгрии — Балльплатц, Англии — Уайтхолл, в то время как Министерство иностранных дел Российской империи, располагавшееся на Мойке напротив Певческого моста, стали называть «Певческим Мостом». Это выглядело солидно, изящно и красиво. «Что там выдумали тонкие умы на Кэ д'Орсэ?» — спрашивала одна русская газета. «Ответ Певческого Моста "лягушатникам"», — громко отзывалась на вопрос другая, более патриотично настроенная. И тогдашним культурным и образованным людям было ясно и понятно, о чём идёт речь.

Но ближе к делу.

Структура внешнеполитического ведомства России, как и прочих государственных учреждений, постоянно менялась, приспосабливаясь к требованиям времени и новым задачам. В XIX век страна вступила с петровскими коллегиями, но уже 8 сентября 1802 года по высочайшему повелению вместо коллегий в России стали учреждаться министерства. Молодой сотрудник дипломатического ведомства того времени Ф. Ф. Вигель (1786–1856) пишет в своих «Записках»: «Вице-канцлер князь Александр Борисович Куракин сделался тогда нашим единственным начальником в иностранной коллегии».

Первое Министерство иностранных дел возглавил канцлер Алексей Романович Воронцов (1741–1805). При нём была создана временная канцелярия с четырьмя главными экспедициями. В обязанности управляющего канцелярией входили надзор за всеми экспедициями, архивом и регистрацией документов, хранение шифровальных и дешифровальных ключей, организация внутренней работы канцелярии, сношение с главным директором почт и переписка с послами за границей.

Большой логики в структуре министерства на первый взгляд не было. Первая экспедиция во главе с управляющим А. А. Жерве ведала азиатскими делами, вторая — перепиской с Константинопольской миссией и всеми внутренними делами, третья — «перепиской на французском языке с министрами (то есть посланниками. — Б. Г.) в чужих краях и внутри государства» и выдачей загранпаспортов, четвёртая — нотами и записками от иностранных послов, аккредитованных в Петербурге. Кроме вышеупомянутых были созданы три секретные экспедиции: первая — цифирная, то есть шифровальная, до 1808 года входившая в состав 1-й экспедиции, вторая — цифирно-дешифровальная и третья — газетная (под этим неказистым названием скрывалась секретная служба перлюстрации). Во главе каждой экспедиции был поставлен управляющий в скромном чине коллежского советника. Впрочем, замечает Т. А. Соболева, канцелярия Министерства иностранных дел в этот период строгой структуры и распределения функциональных обязанностей ещё не имела, и дела распределялись среди её сотрудников ad hoc[13]по усмотрению министра.

Параллельно со структурой МИД продолжала существовать и Коллегия иностранных дел, которую в 1801–1802 годах возглавлял друг и приближённый императора Александра граф Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), а потом Иван Андреевич Вейдемейер. В дальнейшем функции Коллегии иностранных дел постепенно сходили на нет, а функции министерства становились всё более обширными, но полностью коллегия прекратила своё существование лишь в 1834 году.

Некоторое время спустя главные экспедиции были преобразованы в отделения, а позже, при Николае I — в департаменты. В 1819 году был создан знаменитый Азиатский департамент, первым директором которого стал К. К. Родофиникин (1760–1838), а четыре года спустя при департаменте возникло Учебное отделение восточных языков (УОВЯ) — великолепное и высокопрофессиональное учреждение, просуществовавшее вплоть до 1917 года, в стенах которого знания по фарси, китайскому, японскому, турецкому и арабскому языкам получили многие русские дипломаты. В 1828 году был разработан и введен в действие Консульский устав, который с изменениями в 1858 и 1893 годах тоже дожил до 1917 года.

В 1828 году трём секретным экспедициям канцелярии было присвоено новое эвфемическое наименование — «Департамент внешних сношений». В 1832 году был создан Департамент внутренних сношений, преобразованный позже во 2-й департамент, а также Департамент хозяйственных и счётных дел, позже преобразованный в Департамент личного состава и хозяйственных дел (ДЛСиХД). В 1839 году было составлено первое подробное штатное расписание центрального аппарата министерства. В 1846 году, в период очередной реорганизации Министерства иностранных дел, наименование «Департамент внешних сношений» с секретных экспедиций неожиданно было снято, и их стали называть «Особой канцелярией» министерства. В ней стала сосредоточиваться вся политическая переписка МИД со своими загранучреждениями.

Структура Министерства иностранных дел продолжала совершенствоваться и приспосабливаться к потребностям времени и при А. М. Горчакове. В рескрипте Александра II от 17 апреля 1856 года о назначении А. М. Горчакова министром иностранных дел России говорилось: «…Посвятив себя дипломатическому поприщу, вы, при постепенном занятии различных должностей в посольствах и миссиях Наших при нескольких европейских дворах, вскоре приобрели необходимую в политических делах опытность, не переставая обращать на себя внимание отличным исполнением лежавших на вас обязанностей. Состоя в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра при Вюртембергском дворе, вы имели случай выказать особенную твёрдость в смутное время 1848 года и снискали доверие к себе блаженной памяти Родителя моего императора Николая I…

..Дипломатические способности, познания по сей части, приобретённые вами многолетним пребыванием при разных дворах Европы в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра Нашего, в особенности же действия ваши в продолжении Венских конференций 1855 года, решили Наш выбор назначением вас министром иностранных дел. Вы вступили в управление оным в то важное время, когда исполнение условий только что заключённого Парижского мира требовало неусыпной бдительности и предусмотрительности. Возникшие вскоре в сем отношении недоразумения могли снова омрачить едва прояснившийся политический горизонт Европы; но вы, руководимые опытностью и постигая чистосердечные желания Наши упрочить общее спокойствие, умели благоразумно отвратить последствия тех недоразумений и утвердить дружественные отношения России со всеми державами».

Заступив на должность, Александр Михайлович первым делом приступил к очищению «авгиевых», то есть «нессельродевских конюшен». Он представил Александру II подробный проект «санации» министерства, с главными мыслями которого мы познакомим читателя (их можно было бы и сегодня взять за основу при наведении порядка в чиновничьей среде):

«В последнее тридцатилетие в России развилась в страшных размерах потребность служить где бы то ни было, вовсе не принимая в соображение свои способности и наклонности, но единственно с целью получать чины и ордена… Последствием такого огромного требования на служебную деятельность явилось беспрерывное созидание новых должностей и целых учреждений по всем отраслям нашего государственного управления… По моему мнению, порядок нашего делопроизводства, усложнившийся до невозможности… препятствовал быстрому движению дел, но произошёл он ни от чего другого, как от накопления чиновников, прикрывавших своё умственное бездействие формалистикой — при таком направлении явилась потребность в целой градации лиц, ничего в сущности не делающих, а только надзирающих за трудом других. Мало-помалу образование, умственные способности и быстрота утратили своё значение в оценке служащих, а на первый план выдвинулось знание форм и обрядов делопроизводства; в результате… мы получили массу чиновников в чинах, увешанных орденами… но ни к чему не способных, никогда не работавших в полном значении этого слова, не умеющих работать…»

Горчаков предлагал коренным образом изменить укоренившийся в министерстве бюрократический порядок, полагал необходимым избавиться от «чиновничьего» балласта, заставить сотрудников отвечать за себя и свой труд, упростить до максимума делопроизводство. Он поставил во главу угла три начала: усиление власти местных (ближайших к исполнителю) начальств, сокращение делопроизводства и уменьшение личного состава с увеличением содержания оставшимся.

Александр Михайлович сильно обновил кадровый состав Министерства иностранных дел, введя в него много русских людей. Он прекратил нессельродевское низкопоклонство перед австрийским канцлером К В. Л. Меттернихом (1773–1859) и уволил из министерства случайных людей. При нём был утверждён новый штат канцелярии, а в 1862 году секретную канцелярию объединили с общей. Это было косвенным свидетельством того, что все дела канцелярии стали считаться секретными.

Князь ввёл систему испытаний (экзаменов) для кандидатов, принимаемых на внешнеполитическую службу, и открыл доступ к архивным документам МИД. Благодаря усилиям директора архива К. И. Забелина и академика П. П. Пекарского, которые разработали классификацию и характеристики накопившихся в недрах учреждения документов, исследователи получили доступ к богатейшим историческим материалам России. В европейские столицы были направлены опытные и способные послы: в Париж — граф П. Д. Киселёв (1788–1872), в Лондон — граф М. И. Хребтович, в Вену — В. П. Балабин (1812–1864), в Константинополь — Н. П. Бутенев. Первым помощником нового министра стал блестящий дипломат барон Александр Генрихович Жомини, сын наполеоновского генерала швейцарца Г. В. Жомини (1779–1869), вступившего в русскую службу в 1813 году. А. Г. Жомини прославился своим «золотым пером», из-под которого вышли дипломатические документы, которые являются своего рода шедеврами. Впрочем, не исключено, что к документам прилагал свою руку и князь Горчаков. Канцлер так говорил про своего друга и помощника: «Про барона Жомини можно сказать, что он словно Иисус Христос в Евхаристии — его все едят и пьют, но никто его ещё никогда не видел…»

Реформа, однако, сильно пробуксовывала, русские чиновники не сдавались и всеми силами ей противились, и она растянулась на долгие годы. Но к 1868 году удалось кое-что сделать, а именно: утвердить штат центрального аппарата на 134 единицы (вместо прежних 306) и изменить кое-что в структуре Министерства иностранных дел. Александр Михайлович ввёл совещательный орган — Совет министерства, в который входили сам министр, его товарищ, старшие советники, директора канцелярии, департаментов и архива в Санкт-Петербурге. Членам совета выплачивались дополнительные оклады. Начальниками загранучреждений в это время считались послы, посланники и министры, министры-резиденты и поверенные в делах. Посольствам в Турции и Персии предоставлялись полицейские и судебные функции над проживавшими в этих странах русскими подданными.

В центральном аппарате министерства существовали должности, соответствовавшие петровским чиновничьим рангам: канцлер соответствовал I классу (генерал-фельдмаршал в армии), действительный тайный советник — II классу (генерал от инфантерии, кавалерии или артиллерии), тайный советник — III классу (генерал-лейтенант), действительный статский советник — IV классу (генерал-майор), статский советник — V классу (без армейского соответствия), коллежский советник — VI классу (полковник), надворный советник — VII классу (подполковник), коллежский асессор — VIII классу (майор), титулярный советник — IX классу (капитан), а коллежский секретарь — X классу (штабс-капитан), в то время как в посольствах, миссиях и консульствах были должности послов, посланников, консулов, советников, секретарей и атташе.

Отсутствие единого кадрового расписания для центрального аппарата Министерства иностранных дел и для его заграничных учреждений было большим неудобством, оно не позволяло правильно планировать использование кадров и осуществлять их ротацию, не говоря уже о том, чтобы соблюдать в отношении них хотя бы видимость социальной справедливости. Петровские ранги начнут исчезать из дипломатического обихода лишь при А. П. Извольском.

Послы и посланники назначались из чиновников первых четырёх классов, к V классу обычно принадлежали министры-резиденты, советники посольств и миссий, 1-й драгоман[14] в Константинополе, генконсулы на Востоке, младшие советники и вице-директора департаментов МИД; к VI классу — старшие секретари посольств, прочие генконсулы (в Европе, Латинской Америке), начальник Учебного отделения восточных языков МИД; к VII классу — младшие секретари посольств, старший драгоман в Персии; к VIII классу — вице-консул в Османской империи, 3-й секретарь канцелярии МИД, врач Московского Главного архива; к X классу — секретари консульств в Европе, к XII классу — лекарский помощник.

При Н. К. Гирсе особых изменений в порядке работы Министерства иностранных дел сделано не было, если не считать упразднение, по распоряжению Александра III, французского языка во внутренней политической переписке и переход на русский язык и введение регулярного курьерского сообщения Центра с загранучреждениями (1888). Кроме того, царь навёл кое-какой порядок с баронами. Их последнее время в России и особенно в МИД набралось столько, что они обратили на себя особое внимание венценосца, тем более что большинство из них не смогли подкрепить свои баронские титулы достоверными генеалогиями. Император одним росчерком пера уничтожил всё фальшивое «баронское племя», сделав, по воспоминаниям И. Я. Коростовца, исключение для одного лишь посла Моренгойма.

В конце XIX — начале XX века Министерство иностранных дел Российской империи состояло из канцелярии и трёх департаментов: упомянутого Азиатского, внутренних сношений и кадрово-хозяйственного — ДЛСиХД. И всё. «Где же департаменты, занимавшиеся другими частями света, к примеру, Европой, Америкой и т. п.?» — спросит знающий читатель. А нигде. Европейского или Американского департаментов в структуре МИД России долгое время просто не было, и все политические дела, касавшиеся Европы, Америки, Африки или Австралии, сосредоточивались в… канцелярии! Канцелярия была святая святых МИД, куда доступ молодым и неопытным сотрудникам был заказан и куда дипломат мог попасть лишь после двух лет службы в каком-нибудь департаменте или, как шутил И. Я. Коростовец, чиновник, имеющий в фамилии частицу «фон».

Канцелярией при В. Н. Ламздорфе управлял русский князь с длинной и нелепой фамилией, недалёкий и твердолобый бюрократ В. С. Оболенский-Нелединский-Мелецкий, будущий его товарищ (заместитель) и близкий друг. Князь страдал нервным тиком, передёргивавшим его лицо, ввиду чего при приёме в своём кабинете людей закрывал нижнюю часть лица платком.

При канцелярии находились две экспедиции: первая ведала шифрами, а вторая — газетами (позже преобразована в бюро печати — то, что теперь называют пресс-отделом министерства). Но на самом деле канцелярия была похожей на настоящее разведывательное подразделение. В её составе находился так называемый «старший чиновник» или начальник «чёрного кабинета», в обязанности которого входили перехват и перлюстрация почтовой корреспонденции и секретных телеграмм иностранных представителей в Петербурге. Этот чиновник сидел в своём «чёрном кабинете» и заботился о том, чтобы секретные депеши аккредитованных при его императорском величестве Николае II иностранных послов и посланников непременно попадали на стол к русскому министру иностранных дел раньше, чем к адресату. Как вспоминают очевидцы, справлялся «чёрный кабинет» со своими обязанностями превосходно.

Попутно отметим, что удачно решать свои разведывательные задачи помогал ему сам способ передачи дипломатических депеш. Радио тогда ещё не было изобретено, но зато существовал телеграф. Собственными телеграфными станциями посольства не располагали — слишком дорого, и дипломаты, естественно, были вынуждены прибегать к услугам общегородских, разумеется центральных, телеграфных станций. Например, посол Великобритании или Франции, зашифровав текст послания своему министру иностранных дел, запечатывал его в конверт и отправлял с курьером на Центральный Петербургский телеграф. Там конверт с депешей ждал и перехватывал специальный чиновник «чёрного кабинета», он аккуратно его вскрывал и тщательно переписывал всю зашифрованную часть послания — цифирь. После этого он также аккуратно запечатывал конверт с текстом, отправлял его по назначению почтовому оператору, а копию шифрованного текста со срочным курьером переправлял криптографам канцелярии Министерства иностранных дел. Если шифр был уже взломан, то криптографы быстро переводили цифирь на понятный русский язык и доставляли текст непосредственно министру иностранных дел России. Если шифр был новый, то они приступали к его расшифровке. Тогда, чтобы облегчить задачу, их снабжали как можно большим количеством открытых исходных текстов из того же источника. Впрочем, шифры тогда были не такими уж и сложными, а русские математики всегда славились своими способностями. Примерно так же, по принципу взаимности, поступали и в Берлине, и в Париже, и в других европейских столицах, так что секретные депеши русских дипломатов тоже могли вскрываться и расшифровываться.

Департаменты делились на отделения и столы, возглавляемые столоначальниками и занимавшиеся дипломатическими отношениями с конкретными регионами или странами. Азиатский департамент, переименованный при Ламздорфе в 1-й, состоял из двух отделений: Ближнего и Дальнего Востока. Начальником первого был Д. К Семёновский-Курило, а второго — М. Г. Жданов. В отделении Ближнего Востока было четыре стола: турецкий, славянский, греческий и политический, в которых работали по два-три сотрудника. За громким названием политического стола скрывалась шифровальная служба департамента.

Департамент внутренних сношений ведал консульскими и юридическими вопросами, во главе его стоял опытный человек — барон Ф. Р. Остен-Сакен, привлекавший к себе всеобщее внимание тем, что не ходил в здании министерства, а бегал трусцой.

Департамент личного состава и хозяйственных дел (ДЛСиХД) министерства (по-нашему, административно-кадровый отдел) возглавлял М. Н. Никонов — типичный чиновник и пользовавшийся, по мнению сотрудников, дурной репутацией в денежных делах. Через департамент шло финансирование всех посольств, миссий и консульств, так что деньги к Никонову могли «прилипать» вполне свободно. Потом Никонова сменил аккуратный и тщательный во всём, высокий, представительный, краснощёкий остзейский барон К. К Буксгевден, по воспоминаниям современников, всегда приветливый и с постоянной самодовольной улыбкой на лице. Барон одновременно имел придворное звание шталмейстера и в официальных случаях являлся — к вящему изумлению молодёжи — в вицмундире и сапогах со шпорами.

При Н. К. Гирсе товарищем министра был Н. П. Шишкин, в то время как граф В. Н. Ламздорф считался ведущим советником министерства. Граф специализировался на составлении всех важных документов, в том числе и всеподданнейших докладов и был для Гирса незаменимым сотрудником. Продолжал работать горчаковский коллегиальный орган — Совет министерства, в который, в частности, входил профессор Ф. Ф. Мартенс (1845–1909), крупный юрист и знаток международного права, неизменный консультант министерства на всех переговорах и при заключении международных договоров, включая Портсмутский. Он оставил после себя фундаментальный труд «Современное международное право цивилизованных народов», оформленный в курс лекций, а также множество других публикаций, статей и трудов.

Судя по отзывам современников, профессор был о себе высокого мнения и иногда любил «пощеголять» своими знаниями. Статс-секретарь Государственного совета А. А. Половцов в своих мемуарах описывает заседание 18 февраля 1885 года Русского исторического общества, членом которого являлся Ф. Ф. Мартенс: «Мартенс душит нас рассказом, достойным сельского школьного учителя, о сношениях России с Пруссией во время Отечественной войны. С трудом прерываю этот педантический, бездарный рассказ…»

На 1902 год Министерство иностранных дел России имело следующую структуру:

министр — Ламздорф Владимир Николаевич;

товарищ (заместитель) министра — Оболенский-Нелединский-Мелецкий Валериан Сергеевич;

канцелярия — директор Ваксель Платон Львович;

1 — й департамент — директор Гартвиг Николай Генрихович;

2-й департамент — директор Милевский-Малевич Николай Андреевич;

Департамент личного состава и хозяйственных дел — директор барон Буксгевден Карл Карлович;

Государственный и Санкт-Петербургский Главные архивы — директор Стюарт Дмитрий Фёдорович;

Московский Главный архив — директор князь Голицын Павел Алексеевич.

При А. П. Извольском в Министерстве иностранных дел России тоже проводились реформы, отличавшиеся тем, что они были инициированы снизу. Старые обычаи «времён Очакова и покоренья Крыма» уже не отвечали требованиям времени. С приходом Александра Петровича окончательно уходили в небытие горчаковские патриархальные порядки, когда сановники министерства могли приходить в «присутствие» и уходить домой, когда им заблагорассудится, брать документы для работы на дому и без спросу родниться с иностранными гражданами. От находившихся за границей сотрудников (П. С. Боткин, Д. А. Эйхлер, Ю. Я. Соловьёв, И. Я. Коростовец, А. А. Гирс и др.) посыпались многочисленные предложения, для разбора которых была создана специальная комиссия.

Своим товарищем Александр Петрович назначил посланника в Гааге Н. В. Чарыкова[15], с которым учился в Александровском лицее. Потом Чарыков станет послом в Константинополе, а на его место заступит «кабинетный» дипломат А. А. Нератов, никогда за всю свою службу не занимавший ни одного заграничного поста.

Преодолев страшное сопротивление со стороны старого чиновничества (например, любимца Ламздорфа А. А. Савинского[16]), Извольский, в определённой степени следуя по стопам Горчакова, уволил управляющего второй (газетной) экспедицией Нивэ, назначил вместо него заведующего Санкт-Петербургским телеграфным агентством А. А. Гирса и установил тесный контакт и с агентством, и с прессой. Министр задался целью знакомить императора со всем тем, что появлялось в русской и иностранной периодике о России, русском правительстве и русской политике. Этим он наивно полагал привить Николаю II конституционный образ мысли. Будучи в области внутренней политики близким к кругу лиц, которые стремились сформировать правительство с участием общественных деятелей, Александр Петрович мечтал перенести этот принцип и на своё министерство. Но всё это были мечты и масса тщеславия — тщеславия, приведшего его к большой (боснийской) катастрофе для России и для него лично.

Но свежим ветром в коридорах дома на Певческом Мосту всё-таки слегка повеяло. Чиновники стали приходить раньше на работу. Дипломаты стали вникать в окружающие их события и встречаться с людьми из политики, журналистики и вообще глубже вникать в окружавшую их повседневную жизнь. В рамках Министерства иностранных дел заработала комиссия, призванная реформировать и упорядочить архаичные взаимоотношения Центра с загранучреждениями. Была изменена структура министерства, в частности вместо бывших департаментов были созданы отделы: 1-й — западноевропейский и американский, 2-й — Ближнего Востока, 3-й — Среднего Востока и 4-й — Дальнего Востока. Все должности в отделах, наконец-то, были введены в систему дипломатического рангирования: начальники отделов стали советниками, делопроизводители — старшими и младшими секретарями. Это давало возможность министру передвигать свои кадры и внутри ведомства, и за границей по единой должностной шкале. В отделах стали формироваться кадры с единым и богатым опытом работы в регионе или в стране региона, то есть для дипломатов вводили принцип специализации.

Начатая Извольским реформа дипломатического ведомства сразу упёрлась в недостаток денежных средств и тупое сопротивление Государственной думы, она затянулась до начала Первой мировой войны и полностью так и не была доведена до конца. Через Государственную думу, постоянно бунтующую и борющуюся с правительством, было проведено лишь несколько законопроектов: были повышены оклады для сотрудников Центра, но оставлены без изменения «долго и безуспешно пересматриваемые» заграничные штаты, так что дипломаты, находившиеся в загранкомандировках, были поставлены по сравнению со своими коллегами, работавшими в штате министерства, в неравные условия. Да и за границей разница между окладами послов и посланников и окладами секретарей была десятикратной. В результате служить в посольствах и миссиях могли лишь люди состоятельные, а лица, обременённые семьёй и не имевшие дополнительных доходов, рассчитывать на заграничную карьеру не могли. Ведь дипломатическая служба предусматривала солидные расходы из собственного кармана дипломата не только на жизнь, но и на представительские цели.

Ещё одной несообразностью было неравенство одних и тех же должностей в посольствах и миссиях. Первый секретарь миссии, к примеру, получал жалованье меньше, нежели первый секретарь посольства. А между тем первые секретари миссий, ввиду малочисленности персонала, были основательно перегружены всякой работой, а при отъезде посланников были вынуждены исполнять и их обязанности. Позже, уже во время войны, в заграничных штатах ввели должности советников, но весь законопроект Извольского, как уже упоминалось выше, так и остался нереализованным.

Кроме отдела печати, из 2-й экспедиции при канцелярии был создан зачаток юридического отдела, родоначальником которого следует рассматривать долголетнего эксперта МИД по вопросам международного права и политики уже упоминавшегося профессора Ф. Ф. Мартенса. Позже его на этом посту сменил профессор барон М. А. Таубе, а помощником Таубе стал профессор барон Б. Э. Нольде. В каком-то смысле юридическое обеспечение деятельности русского Министерства иностранных дел зависело от обрусевших прибалтийских баронов, что никоим образом не сказывалось на качестве их безупречной работы.

Работали ли в Министерстве иностранных дел женщины?

«Комиссия по исследованию женского труда в России» под председательством Евгении Авиловой в сентябре 1905 года направила в МИД соответствующий запрос и анкеты из 11 вопросов с просьбой заполнить и вернуть в комиссию. И что же? Департамент личного состава и хозяйственных дел, поразмыслив о том, в каком из департаментов могли трудиться представительницы прекрасного пола, попросил ответить на поставленные вопросы лишь 2-й (внутренний) департамент и Санкт-Петербургский Главный архив. Результат был плачевный: архив, ответив отрицательно лишь на первый вопрос: «Работают ли у вас женщины и в каком количестве?», вернул анкету чистой.

Во 2-м департаменте служили три женщины (принимать женщин на работу в Министерство иностранных дел начали с 1902 года). На вопрос анкеты «образовательный ценз» чиновник-исполнитель ответил сначала «нет», а потом зачеркнул и написал: «образование среднее», то есть гимназическое. Все трое были замужем, заработок их составлял от 40 до 50 рублей в месяц, то есть меньше, чем у мужчин, выполнявших аналогичную работу.

Выдавались ли наградные?

Ответ был утвердительным, но установленной суммы для наградных женщинам в департаменте не существовало, хотя, поспешили заверить чиновники, получалось не меньше 100 рублей в год. Регулярную прибавку к жалованью для женщин тоже ещё не предусмотрели, а на вопрос, принимается ли во внимание выслуга лет, ответили в том же духе: «Ничего обязательного в этом отношении не установлено». В графе «примечания» написали, что все указанные женщины — вольнонаёмные.

Так что женская эмансипация до коридоров Министерства иностранных дел тогда ещё не добралась.

Глава четвёртая. Секретные экспедиции МИД

Бог — великий музыкант, вселенная — превосходный клавесин, мы лишь смиренные клавиши.

Н. М. Карамзин

В мае 1806 года управляющий Министерством иностранных дел князь А. А. Чарторыйский (1770–1861) направил секретарю русской миссии в Гааге К. В. Нессельроде, исполнявшему обязанности главы миссии, указание о закрытии миссии в связи с «замышляемыми Бонапартом в отношении Батавской республики изменениями»[17]. Нессельроде рекомендовалось покинуть страну со всеми своими сотрудниками и членами их семей, как только станет ясно, что «развязка приближается».

«Уезжая, поручите консулу Боттлинку сообщать нам обо всём примечательном… — писал Чарторыйский, — …и если Вы не увидите в этом серьёзных неудобств, Вы можете доверить ему один из имеющихся в Вашем распоряжении шифров, внеся в него необходимые с Вашей точки зрения изменения, чтобы в случае чего он не был раскрыт».

Шифры и коды являлись важным инструментом осуществления дипломатии, и о них, с одной стороны, заботились, их оберегали, а при надобности — уничтожали, чтоб они не попали в чужие руки. Специальных людей — шифровальщиков — тогда ещё не было, и главы миссий, получая перед отъездом в страну назначения шифры, сами хранили их, сами зашифровывали и расшифровывали с их помощью дипломатические депеши. С другой стороны, в тайну шифров могли свободно посвятить какого-либо пользующегося доверием иностранца, как в данном случае голландца Боттлинка. В те времена ещё существовал дворянский кодекс чести, и считалось, что «благородный» человек никогда не станет предателем. Такое доверие к иностранным подданным было в ходу не только в России, а во многих странах и дворах Европы, и иностранцев охотно принимали на государственную службу.

Специальные органы — секретные экспедиции МВД, занимавшиеся шифрованием, дешифровкой и перлюстрацией, — тем не менее, существовали давно. Криптографы занимались как разработкой шифров, так и их практическим использованием при обработке исходящих и входящих депеш внутренней переписки. Кроме того, сотрудники секретных экспедиций, как мы уже говорили выше, трудились и над расшифровкой чужих телеграмм и донесений, и в этом им помогала служба перлюстрации.

При Министерстве иностранных дел России всегда существовал упомянутый уже нами «чёрный кабинет» (служба перлюстрации), регулярно и в достаточном количестве снабжавший его руководство информацией о секретах своих иностранных коллег. Корреспонденция иностранных дипломатов в Петербурге перлюстрировалась, то есть вскрывалась, с донесений снимались копии, письма снова закрывались и отправлялись по назначению.

Бывший царский цензор и автор книги «Чёрный кабинет» С. Майский утверждает, что иностранная дипломатическая корреспонденция попадала в «нужные» русские руки практически полностью. Иностранные дипломаты прибегали к защитным мерам, сдавая свою корреспонденцию в почтамте за несколько минут до её отправления на вокзал, но и это не спасало их от вторжения специалистов из «чёрного кабинета». Не помогали и так называемые особые постпакеты, коды и специальные портфели с замками.

В «коллекции» 1-й экспедиции МИД имелся полный набор образцов печатей всех иностранных консульств и посольств в Петербурге, а также копии многих их шифров, что давало возможность прочитывать не только почтовые, но и телеграфные депеши. Когда же документы отправлялись с курьерами и в кожаных портфелях с «хитрыми» замками, специалисты «чёрного кабинета» пускали в ход «презренный» металл. Майский пишет, что не помнит случая, чтобы золото не открыло замок к нужным секретам. Дело значительно упростилось и ускорилось, когда для снятия копий стала использоваться фотоаппаратура. Прогресс всегда имел прикладное шпионское значение.

Все или почти все курьеры и фельдъегеря, перевозившие почту иностранных посольств, были подкуплены и находились на содержании МИД России. За весьма небольшую мзду, выплачиваемую разово или помесячно, они приносили в указанное место и в указанное время не только всё содержимое почтовых корзин, стоявших у письменного стола их начальников-дипломатов, но и копировальные книги из канцелярии, черновики и подлинники писем и официальных донесений и даже целые коды и шифровальные ключи. Они брали у задремавшего хозяина ключи от письменного стола или несгораемого шкафа, снимали с них отпечаток из воска, заказывали дубликаты ключей и даже запускали в канцелярию ночью «таких лиц, которые брали всё, что было нужно».

«Поражаться надо было доверию некоторых послов к своим лакеям, которые продавали их за гроши, — писал С. Майский. — Однажды произошёл такой случай: вместо одного посла великой державы был назначен другой, который должен был с собой привезти весь новый штат служащих, так как прежний посол старым своим слугам не доверял, но в письме к новому послу очень ходатайствовал за одного, по его выражению, незаменимого человека — своего выездного лакея, то есть именно за то лицо, которое за незначительное месячное вознаграждение доставало из посольства всё, что было угодно». Это был уже не выездной, а выносной лакей!

Русским перлюстраторам были известны три способа подделки печатей: способ четырёхкратного переснятия образца, амальгамный и изготовления печати из твёрдого металла. При первом способе оттиск печати переснимался четыре раза: сначала негатив воском, потом позитив гипсом, вновь негатив свинцом и, наконец, позитив, уже на самом письме, сургучом. Недостаток этого способа состоял в том, что конечный оттиск печати был не совсем чётким. В середине XIX века один из чиновников Министерства иностранных дел изобрёл способ изготовления печатей из серебряного порошка с амальгамой. Способ был хорош во всех отношениях, но имел один существенный недостаток: печати были хрупкие, недолговечные и из-за неосторожного обращения ломались. Лишь в начале XX века другой чиновник МВД изобрёл остроумный способ изготовления поддельных печатей из твёрдого металла. Чёткость оттиска получалась при этом безукоризненной, печать — долговечной, а время для её изготовления исчислялось минутами. Этот чиновник, сконструировавший также аппарат для вскрытия писем паром, по докладу самого П. А. Столыпина «за полезные и применимые на деле открытия» был награждён орденом Владимира 4-й степени.

Конечно, перлюстраторам приходилось работать в достаточно нервной обстановке, диктуемой дефицитом времени. Курьеры секретной экспедиции появлялись на почте сразу после сдачи интересующего их письма в почтовую экспедицию. Письмо в присутствии курьера или дипломата иностранного посольства тут же заделывалось в защитный постпакет и откладывалось для отправки. Его нужно было перехватить до этого момента, и курьеры нервничали и бранились с почтовиками за то, что те долго «копались» и искали нужный пакет. Получив его, они мчались в «чёрный кабинет» и сдавали его перлюстраторам. Открыв письмо, те немедленно его копировали, а после изобретения фотографии — переснимали. Первые снимки делались под вспышки горящей ленты магния. Таким образом, во время пересъёмки выделялось много дыма. Окна кабинета, чтобы не привлекать внимание служащих почтамта, были плотно закрыты ставнями, так что дышать в нём было нечем. Работа в «чёрном кабинете» была вдобавок ещё и вредной.

К началу XX века секретная часть секретной экспедиции Министерства иностранных дел на почтамте выглядела примерно следующим образом. «Чёрный кабинет» МИД маскировался от посторонних взоров какой-нибудь вывеской типа: «Посторонним вход воспрещён». В прихожей стоял шкаф, служивший дверью для прохода в саму секретную часть. Для того чтобы открыть дверь-шкаф, нужно было нажать одновременно на две дощечки паркета на полу и нажать или повернуть какое-нибудь украшение шкафа. Дверь закрывалась автоматически сразу после прохода чиновника. В следующей комнате, снабжённой пневматической связью с главным телеграфом, проводились регистрация поступивших телеграмм, их разбор по странам и передача по принадлежности дешифровальщикам.

С каждой телеграммой работали два криптографа. У них имелись уже готовые коды, и после расшифровки перехваченной депеши они заносили результаты своей работы в особую книгу. Книга передавалась в следующую комнату, в которой полученная информация сортировалась по темам. Если в шифротелеграмме затрагивались два-три разных вопроса, то из неё делались две-три разные выписки. Один экземпляр выписок хранился здесь же, второй посылался министру иностранных дел.

В третьей комнате располагались перлюстраторы, у них тоже была пневматическая связь с главным почтамтом, так что с изобретением пневматики надобность в специальных курьерах, к счастью, отпадала. Получив безлично нужное письмо, перлюстраторы немедленно вскрывали постпакет, фотографировали или списывали текст вложения, переводили его на русский язык и направляли в соседний кабинет дешифровалыцикам. Постпакет закрывали, заклеивали, опечатывали подделанной печатью и по пневматической трубе отправляли его обратно на главпочтамт. Работа была поставлена буквально на поток.

«Чёрные кабинеты» существовали везде, но нигде это подразделение так чисто и аккуратно не работало, как в Петербурге, вспоминал один из асов перлюстрации С. Майский. Он же писал, что немецкие и австрийские перлюстраторы работали очень грубо — в секретном деле немецкая аккуратность почему-то не подтверждалась. Вскрытые русскими перлюстраторами письма не носили на себе никаких следов этого злоупотребления. Даже опытный перлюстратор не мог иногда обнаружить факт вскрытия того или иного письма. Никакие ухищрения отправителя — царапины на печати, заделка в сургуч волоска, нитки или клочка бумажки — не гарантировали письмо от искусного вторжения сотрудника «чёрного кабинета». Просто на перлюстрацию «хитрого» письма требовалось чуть больше времени.

Граф Ламздорф в своём дневнике описывает случай, когда о возможной перлюстрации своей корреспонденции стал догадываться германский посол в Петербурге. Причиной этого послужила излишняя болтовня министра Лобанова-Ростовского — частый порок русских высокопоставленных лиц. В беседе с одним иностранным дипломатом министр повёл речь о том, что явно не могло быть известным из официальных источников. Собеседник министра сообщил об этом немцу, а тот известил Берлин и потребовал для своей переписки новый шифр. Всё это в конечном итоге стало известно сотрудникам «чёрного кабинета», и чиновник секретной экспедиции Сабанин был вынужден сделать Лобанову деликатный реприманд[18], который князь ловко переадресовал вице-директору канцелярии Вакселю, порекомендовав ему «высокую осмотрительность при обращении с секретными документами». Как говорится, с больной головы на здоровую!

Сохранились документы, позволяющие нам судить о характере кипучей деятельности секретной экспедиции канцелярии МИД России в начале XIX века. Управляющий 1-й экспедицией А. А. Жерве 8 марта 1812 года писал главному «цифирному» специалисту X. И. Миллеру

«Г. Канцлеру (то есть Румянцеву. — Б. Г.) угодно, чтобы Вы, милостивый государь мой, Христиан Иванович, немедленно занялись составлением двух совершенно полных лексиконов как для шифрования, равно и для дешифрования на российском и французском языках, и чтобы Вы снеслись по сему предмету с Александром Фёдоровичем Крейдеманом, стараясь соединёнными силами привести работу сию к скорейшему и успешному окончанию».

В этот период лексиконы или словари для шифрования и дешифрования (цифирь) уже изготавливались типографским способом.

После изготовления «цифири», то есть кода, составлялась докладная записка примерно следующего содержания:

«В Государственную коллегию иностранных дел

От нижеподписавшегося покорнейшее доношение.

Составив по приказанию сей Коллегии новую генеральную цифирь на российском и французском языках, ею одобренную, и отобрав цены за изготовление передвижных машин, равно и за напечатание наборных и разборных таблиц и за бумагу, имею честь представить о том подробную записку, прося покорнейше помянутую Коллегию благоволить на сей расход определить сумму.

Коллежский советник Христиан Миллер.

Октябрь дня 3-го 1804 года».

В прилагаемой записке указывалась смета расходов:

«За машины:

За 15 машин с двойными передвижными дощечками по 125 рублей, за пару — 1875 рублей.

Типографщику:

за набор разборных таблиц для российской цифири с напечатанием по 20 рублей, за таблицу — 40 рублей;

за набор двух разборных таблиц для французской цифири с напечатанием по 20 рублей, за таблицу — 40 рублей;

за набор одного листа и напечатание чисел и букв, принадлежащих к разборным таблицам обеих сих цифирей — 10 рублей;

за набор 112 ½ страниц российской наборной азбуки и напечатание по 30 рублей за страницу, а за все 112 ½ страниц — 3375 рублей;

за набор 122 ½ страниц французской наборной азбуки и напечатание по 30 рублей за страницу, а за все 122 ½ страницы — 3675 рублей.

Бумаги.

Александрийской 83 листа по 2 рубля 50 копеек каждая — 207 рублей 50 копеек.

Итого 9222 рубля 50 копеек.

Коллежский советник Христиан Миллер».

В это время в Министерстве иностранных дел действовал так называемый Цифирный комитет, в который входили наиболее опытные и квалифицированные криптографы. Коллективными усилиями чужие коды было легче «форсировать». Комитет занимался анализом и введением новых систем шифров, контролировал их правильное использование и хранение, выводил из употребления устаревшие или скомпрометированные шифры, составлял заключения и докладные по «цифирным» вопросам как руководству МВД, так и императору Александру I.

Надзор за цифирной службой МВД всю первую половину XIX века осуществлял лично министр и канцлер К. В. Нессельроде. Наши криптографы внесли огромный вклад в победу русской армии над наполеоновской, потому что им удалось расшифровать используемый Наполеоном для общения со своими маршалами код, и русское командование могло читать все или почти все его депеши.

После войны Александр I имел беседу с командующим одним из французских корпусов маршалом Ж. Э. Ж. Макдональдом (1765–1840) и сказал ему, что «мы всегда знали намерения вашего императора из его же собственных депеш».

— Я считаю очень странным, что Вы смогли их прочесть, — удивился француз, — кто-нибудь, наверное, выдал вам ключ?

— Отнюдь нет! — заверил его русский император. — Даю Вам честное слово, что ничего подобного не имело места. Мы просто дешифровали их.

Секретными экспедициями при Нессельроде заведовали П. Л. Шиллинг фон Канштадт (шифры и литография), X. А. Бек (дешифрование) и Н. С. Лаваль (перлюстрация). Учебным заведением иностранных языков заведовал Ф. П. Аделунг. Перепиской по политическим вопросам ведали два барона: по делам Востока — Ф. Бруннов, будущий посол в Англии, а по делам Запада — П. Л. Шиллинг. Говоря современным языком, бароны пользовались допуском № 1, то есть им доверялись все важные государственные секреты.

Как уже упоминалось ранее, в 1828 году секретные экспедиции канцелярии были преобразованы в департаменты внешних сношений, а в 1846 году — в особую канцелярию министерства, в которой стала сосредоточиваться вся политическая переписка МИД со своими загранучреждениями.

Постоянный рост шифрообмена потребовал поиска способов быстрого размножения шифродокументов, и такой способ был найден упомянутым выше Павлом Львовичем Шиллингом фон Канштадтом, выдающимся учёным и изобретателем. Он родился в Ревеле (Таллин) в 1786 году в семье командира Низовского мушкетёрского полка, окончил Первый кадетский корпус в Петербурге, служил в чине поручика в Генштабе русской армии, затем по семейным обстоятельствам оставил военную службу и перевёлся в Министерство иностранных дел и работал переводчиком русской миссии в Мюнхене. Будучи патриотично настроенным и преданным России, он во время Отечественной войны 1812–1814 годов возвратился в армию и в качестве штаб-ротмистра воевал в составе 3-го Сумского полка, получил награды за храбрость в боях. После войны он снова вернулся в систему МИД и обратил на себя внимание К. В. Нессельроде. По его поручению отправился в Баварию и изучил там изобретённый А. Зенефельдером способ литографирования. В 1817 году он установил в Министерстве иностранных дел литографию и был назначен её управляющим. В 1832 году цифирная часть МИД преобразовалась в экспедицию, и П. Л. Шиллинг стал её заведующим.

Шиллинг был страстным любителем и знатоком восточной культуры и скоро завоевал всеобщее признание как наилучший в мире литограф китайских рукописей. Он становится близким другом А. С. Пушкина, который в альбоме Е. Н. Ушаковой оставил его карандашный портрет. В отзывах современников этот выдающийся русский криптограф и литограф, а также востоковед, этнограф, электротехник (изобретатель электрической мины и электромагнитного телеграфного аппарата) и коллекционер остался как умный учёный, необычайно толстый человек, весельчак, отличный говорун, игравший в шахматы две партии одновременно, не глядя на шахматные доски, и побеждавший обоих противников в один момент.

В истории криптографии Шиллинг прежде всего известен как изобретатель так называемого биграммного шифра. Двузначные буквенные сочетания (латиница) составляют лексикон (цифирь) биграммного шифра, кодовыми обозначениями служат здесь двух-, трёх-или четырёхзначные числа, «взятые по два раза каждое для переменной передачи буквенных биграмм то одним, то другим числом». Внешне биграммный шифр представлял собой наборно-разборную таблицу, наклеенную на коленкор, при которой имелась инструкция по пользованию шифром. Буквенные сочетания лексикона могли быть русскими или французскими, могли быть и двойные русско-французские «цифири».

Переписка с помощью биграммного шифра Шиллинга велась на французском языке, и шифровались при этом биграммы, то есть двойные сочетания букв и знаков препинания, французского алфавита. Тип шифра — простая замена на 992 знака (31x31= 992) с пустышками. Шифровались не идущие подряд биграммы открытого текста, а буквы или знаки, расположенные на длине Т периода транспаранта, на котором расписывалось передаваемое сообщение. Биграммы, таким образом, составлялись по вертикали из двух строк транспаранта: первая буква — из первой строки, вторая — из второй. Если в конце сообщения не хватало знаков второй строки, то недостающая её часть заполнялась произвольным образом, и шифровались уже отдельные знаки[19].

К шифру прилагались ключи. Шифр передавался пользователю с тремя ключами на французском языке вместе с пакетом бумаг. В феврале 1824 года шифр Шиллинга с ключами № 1, № 2 и № 3 был направлен цесаревичу Константину Павловичу; в январе 1826 года тот же шифр и ключ № 2 были переданы князю Меншикову перед его поездкой в Персию, а в 1828 году К. В. Нессельроде получил этот шифр для отправления в Америку.

Предельный срок действия биграммного шифра определялся Цифирным комитетом в шесть лет — если, конечно, он не был скомпрометирован ранее. С 1858 года этот срок сократился до трех лет, хотя на практике эти строгости не всегда соблюдались.

В мидовской литографии печатались не только шифры, но и другие документы, в том числе материалы перлюстрации. Литографированные копии перлюстрированных материалов барон Шиллинг ежедневно отправлял на просмотр министру, а тот на своё усмотрение передавал их государю императору. Чтение перлюстрированных писем иностранных послов и других особ было любимым занятием императоров всех времён и народов. Русские монархи в этом отношении не являлись исключением.

Барон был заботливым начальником. Сохранилось его ходатайство к Нессельроде о поощрении своих сотрудников: «Литографские ученики Ефимов, Пальцев и Григорьев при хорошем поведении усердным исправлением своей должности, а первый из них сверх того и оказанным искусством в печатании противу своих товарищей, заслуживают внимания начальства, почему долгом поставляю себе испрашивать у вашего сиятельства в награждение им, первому звание унтер-офицера и 75 рублей, а двум последним по 50 рублей, равно и переплётчику Пазову, занимавшемуся наклейкою цифирных таблиц, 100 рублей».

Вышестоящее начальство тоже ценило своих криптографов и тоже старалось поощрить их за достигнутые успехи. Граф К. В. Нессельроде в письме от 23 марта 1830 года извещал Шиллинга о всемилостивейшем пожаловании ему тысячи голландских червонных «без всякого вычета из государственного казначейства». Вместе с бароном Николай I повелевал наградить коллежского советника Нестеровича и советника VII класса Иванова премией в размере двух тысяч рублей ассигнациями каждому, надворного советника Геслера — удостоить знаками ордена Святой Анны 2-й степени, титулярных советников Гасса и Быкова — повысить в чине, а титулярному советнику Рахонину — подарить бриллиантовый перстень стоимостью тысяча рублей.

Когда в 1835 году Шиллинг заболел и собрался ехать на лечение в Европу, ему как носителю высших государственных секретов пришлось хлопотать об особом разрешении государя. Такое высочайшее разрешение на выезд за границу было дано, о чём тот же Нессельроде известил своего подчинённого. Но начальство есть начальство, оно и выезд барона для поправления расстроенного здоровья использовало в служебных целях. «..Дабы сделать пребывание Ваше в чужих краях полезным для службы, поручается Вам заняться нижеизложенными предметами, поелику то обстоятельства Вам позволяют…» — писал канцлер.

Среди «нижеизложенных предметов» значились: ознакомление с новыми открытиями в области электромагнетизма (электричества), изучение преимуществ и недостатков телеграфических систем Пруссии, Франции и Англии. Требовалось также «узнать в полноте изобретённый способ доктора Рейхенбаха обугливать до 80 кубических саженей дров… в особенно устроенных для сего печах» и «присутствовать в Бонне в собрании естествоиспытателей, имеющем быть там в сентябре месяце». Создаётся впечатление, что Павел Львович ехал не на лечение, а в разведывательную командировку, не оставлявшую ему никаких шансов на то, чтобы заняться поправкой пошатнувшегося здоровья. Впрочем, Нессельроде подсластил высочайшее поручение высочайшим же обещанием «сохранить Вам, яко чиновнику и за границей имеющему заниматься делами службы, положенное Вам жалование».

П. Л. Шиллинг умер в 1837 году и с почестями был похоронен на Смоленском кладбище в Петербурге, а его шифры употреблялись ещё около тридцати лет, пока не были заменены на более совершенные — биклавные, изобретателем которых стал уже при князе А. М. Горчакове другой барон — Дризен, а также коды алфавитные с перешифровкой барона Дризена и М. Сухотина, коды многозначные Г. Гамбургера, экономические Рума и др.

У дипломатов России в секретной части были не только успехи — были и неудачи, поражения, провалы. Так, в 1888 году в миссии в Пекине имела место крупная кража шифров. Вряд ли русскими кодами заинтересовались китайцы, с определённой степенью уверенности можно говорить о тонкой работе британской Интеллидженс сервис. Службы контрразведки и безопасности в то время в России практически отсутствовали, сами дипломаты серьёзной подготовки по части секретного делопроизводства не проходили, так что до Первой мировой войны в этой области царил полный хаос и беспорядок. Период, предшествовавший 1914 году, вошёл в историю как «годы украденных шифров», причём все воровали у всех. Научились действовать к этому времени и дешифровщики или форсёры. Шифры были, в общем-то, несложными, зачастую однотипными, и специалисты легко форсировали их и достигали в своём деле впечатляющих результатов.

В период Русско-японской войны дипломатические шифры Певческого Моста продемонстрировали свою уязвимость. Вероятно, поэтому товарищ министра Оболенский направил в миссию в Афинах следующую секретную телеграмму, датированную 26 ноября 1904 года: «В виду ненадёжности морского шифра благоволите при использовании им соблюдать следующее: отыскать в наборной тетради нужную словарную величину, отсчитать тринадцать следующих за ней и избрать для данной одно из чисел, соответствующее тринадцатой словарной величине, причём словарные величины считать только те, которые отлитографированы, а не вписаны…

При расшифровании: отсчитать в той же тетради от словарной величины, соответствующей по разборной тетради цифровой группе телеграммы, тринадцать предыдущих словарных величин, причём тринадцатая будет искомая. Черновики проекта сжигать, и о получении телеграммы уведомить».

Хочется надеяться, что шифровальщик миссии в Афинах понял в этой инструкции не только последнее предложение, но и предыдущие тоже.

Шифровальная служба Министерства иностранных дел России в конце XIX — начале XX века выглядела довольно примитивно. При канцелярии министра был шифровальный департамент с двумя отделениями. В одном из них под руководством барона К. И. Таубе шифровались исходящие из Центра депеши в посольства, консульства и миссии; в другом во главе с Н. К. Долматовым[20] анализировались копии с шифротелеграмм, перлюстрированных «чёрным кабинетом» на главпочтамте и службами перлюстрации в Москве, Варшаве, Киеве и Одессе, где находились иностранные консульства. Как вспоминал известный русский криптограф В. И. Кривош-Неманич, среди десяти — двенадцати сотрудников этого отделения настоящими специалистами были всего два-три человека, а остальные о шифровании и дешифровке имели весьма отдалённое представление. Специальных учебных заведений для подготовки криптографов в России не было, и набор сотрудников в криптографическую службу МИД проводился «на глазок».

Во втором отделении ощущалась острая нехватка переводчиков с редкими языками: так, к примеру, для анализа китайских текстов привлекался профессор Попов из Петербургского университета, а для обработки японских текстов — его однофамилец, окончивший факультет восточных языков. За переводом с венгерского обращались к упомянутому Кривошу-Неманичу, работавшему в Генштабе. Цензоры Комитета иностранной цензуры Смирнов и Жуковский переводили с турецкого и персидского. Всем этим внештатным сотрудникам разрешалось брать коды для работы на дом.

Коды иногда приобретались у некоего де Вернина, открывшего специальное агентство по снабжению желающих шифрами в Брюсселе и в Вене. Он подкупал шифровальщиков и курьеров иностранных посольств и размножал полученные коды, делая вполне приличные фотокопии. Греческий, болгарский или испанский коды можно было купить за 1500 рублей, в то время как коды Германии, Японии или США стоили от 5 до 15 тысяч. Если в данный момент того или иного кода не было, можно было его заказать, и через некоторое время заказ выполнялся. Не одни русские дипломаты пользовались услугами бельгийского авантюриста — к ним прибегали дипломатические и разведывательные службы всех стран, не скупившиеся на покупку секретов. Второе отделение шифровального департамента Министерства иностранных дел имело целую коллекцию иностранных кодов и делилось ими с Генштабом, с Министерством внутренних дел и Департаментом полиции.

Однажды дешифровалыцики долго не могли купить германский код, и тогда они сделали его «обновление» с помощью многочисленных копий, доставленных службой перлюстрации. Трудились над этим два человека, и когда работа уже в значительной степени продвинулась, немцы вывели этот код из обращения, заменив ключ. Вся работа пошла насмарку

За 1913–1914 годы сотрудники второго отделения раскрыли текст 2939 шифротелеграмм, из которых австрийских было 569, германских 171, болгарских 246 и турецких 181. Все годы войны продолжал работать и организационно-идеологический центр криптографии — Цифирный кабинет, в который входили товарищ министра А. Нератов, заместитель заведующего (вице-директор) Н. А. Базили[21], В. Арцимович, барон К. И. Таубе, Э. Феттерляйн, Ю. А. Колемин, М. Н. Чекмарёв, помощник министра С. Д. Сазонова Н. Г. Шиллинг и И. И. Фан-дер-Флит. Кстати о Шиллингах: в это же самое время канцелярией Сазонова заведовал барон Маврикий Фабианович Шиллинг!

Война показала настоятельную необходимость в надёжных и удобных шифрах, и Цифирный комитет предложил срочно разработать и изготовить особые дипломатические наборные и разборные словари на 10 тысяч знаков с таблицами и ключами для перешифровки. Работа затянулась, и осенью 1917 года руководство криптографической службы Министерства иностранных дел доложило уже Временному правительству о том, что выполнение намеченной программы провалилось, и вместо неё предлагался упрощённый вариант с трёхзначными словарями.

Причиной этой неудачи послужила не профессиональная непригодность, а организационная неразбериха, охватившая Россию снизу доверху, и назревавший крах. За несколько недель до революции Ю. А. Колемин подал министру докладную записку, в которой жаловался на то, что сотрудники криптографической службы зачислены в разряд «второсортных» специалистов, что их труд не ценится и что вознаграждение их не соответствует важности работы.

Восьмого октября 1917 года состоялось собрание служащих шифрослужбы Министерства иностранных дел, выразившее благодарность Колемину и Чекмарёву за их усилия по улучшению деятельности службы. А 19 октября каждый из чиновников этой службы подписал текст присяги Временному правительству, составленную всё тем же неутомимым Колеминым:

«Я, нижеподписавшийся (далее следует звание, имя, фамилия и отчество), вступая в исправление моих обязанностей, обещаю, что буду всегда свято и ненарушимо соблюдать перед посторонними лицами молчание о всех материалах, при помощи которых я буду исполнять наложенное на меня ведение секретной переписки Министерства иностранных дел. Обещаю, что буду свято и ненарушимо сохранять в тайне от посторонних лиц все сведения, которые будут проходить через мои руки и перед глазами моими при ведении этой секретной переписки. Обещаю, что буду всегда осторожно, обдуманно и предусмотрительно обходиться с вверенными мне тайными материалами, обещаю, что всегда буду осторожно, обдуманно и предусмотрительно относиться к тем условиям, при которых я могу с сослуживцами по отделению говорить об имеющихся у нас профессиональных сведениях, дабы всеми силами моими содействовать ненарушимости и непроницаемости этих тайн, составляющих собственность немою, а доверяющего их мне Министерства, ведающего при помощи их, через меня, интересами моего Отечества. Обещания сии подкрепляю благородным и честным словом».

Это, конечно, не шедевр канцелярско-бюрократического жанра — в тексте ощущается налёт торопливости и смысловой тавтологии, как будто автор замешкался перед наступлением грядущего грозного события. Впрочем, ведь так оно и было: до Октябрьского переворота оставалось шесть дней.

Глава пятая. Как становились дипломатами

К делам иностранным служителей коллегии иметь верных и добрых, чтобы не было дыряво, и в том крепко смотреть…

Пётр I

Отбор лиц, поступавших на дипломатическую службу, в целом был весьма строгим и тщательным во всех отношениях. Оно и понятно: дипломатия является средоточием внешнеполитических секретов государства, и допускать к ним, как писал царь Пётр, нужно людей надёжных, верных и добрых.

Тем не менее чётких правил отбора и приёма юношей в дипломатическое ведомство долгое время не было. Во всём господствовали случай, субъективное мнение и высочайшее повеление государя — лишь бы «не было дыряво». Субъективность процесса подбора кадров усугублялась ещё и тем обстоятельством, что внешнеполитический аппарат Российской империи был невелик, и ежегодный набор новых людей в Министерство иностранных дел в середине XIX века не превышал двадцати человек. В таких условиях было трудно придерживаться каких-либо правил, и большинство дипломатов в первой половине века набирали из военных. В царствование Николая II военные по-прежнему составляли большой процент — 20 процентов вновь поступавших на службу в МИД. Конечно, они не представляли собой идеальный контингент, но других источников пополнения дипломатических кадров в России тогда просто не было.

Поэт П. А. Вяземский, давая портрет генерала А. Ф. Орлова, ставшего потом дипломатом, писал: «Орлов никогда не готовился к дипломатической деятельности. Поприще его было военная и придворная служба… Конечно, не явил он в себе ни Талейрана, ни Меттерниха, ни Нессельроде, но светлый и сметливый ум его, тонкость и уловчивость, сродные русской натуре и как-то дружно сливающиеся с каким-то простосердечием, впрочем, не поддающимся обману, заменяли ему предания и опытность дипломатической подготовки…»

В 1802 году родились амбициозные планы учредить при Министерстве иностранных дел дипломатическое училище, но, как всегда, у казны не хватило средств, да не было и нужных квалифицированных преподавателей. Ограничились тем, что при Коллегии иностранных дел всё-таки создали Переводческое отделение, в котором с десяток молодых дипломатов обучалось восточным и европейским языкам. Для совершенствования языковых и других специальных знаний студенты отправлялись на стажировку в другие страны, прежде всего в Константинополь, где при русской миссии было училище на девять мест для изучения турецкого, греческого, арабского, итальянского и французского языков. Четыре стажёра проходили обучение китайскому и маньчжурскому языкам при Российской духовной миссии в Пекине. Позже это Переводческое отделение развилось и переросло в уже упомянутое нами Учебное отделение Азиатского департамента.

При Александре I на дипломатическую службу стали поступать из стен Царскосельского лицея, который открылся лишь в 1811 году. Первым директором лицея стал чиновник Коллегии иностранных дел Василий Фёдорович Малиновский — умный и прогрессивно мыслящий человек, автор чрезвычайно смелых сочинений: трактата «Рассуждение о войне и мире» и записки «О освобождении рабов». Думается, его назначение на этот пост не явилось случайностью: руководство КИД было заинтересовано в том, чтобы знающий человек мог непосредственно наблюдать за воспитанием и подготовкой учащихся лицея. С выпускниками лицея, которые должны были пойти по дипломатической линии, специально занимался и второй директор лицея Егор Антонович Энгельгардт. Он заказывал им из Коллегии иностранных дел дипломатические документы, и лицеисты на конкретном материале знакомились с азами дипломатии. Среди этих лицеистов были Саша Горчаков, Саша Пушкин и Вилли Кюхельбекер, будущие сотрудники дипломатического ведомства.

Да, мало кому известно, что лицейский товарищ Пушкина Вильгельм Карлович Кюхельбекер после окончания лицея тоже был определён в дипломатическое ведомство. Согласно формулярному списку Департамента личного состава и хозяйственных дел за 1820 год, Кюхельбекер, из дворян, от роду 24 лет, «Высочайшим Именным Указом определён из Императорскаго Царскосельскаго Лицея в Коллегию Иностранных дел титулярным советником, 1817 года июня 13-го». Впрочем, «Кюхля» задержался в системе КИД не надолго и уже 20 августа 1820 года подал прошение об увольнении. Менее чем через три месяца его просьба была удовлетворена: «По представлению Коллегии уволен Правительствующим Сенатом вовсе со службы с чином коллежскаго асессора, того же (1820. — Б. Г.) года, ноября 11». «Кюхля» был первым, но не последним русским поэтом, не прижившимся на дипломатической службе. Правда, у каждого из них на этот счёт были свои причины. (Что касается Кюхельбекера, мы о них скажем ниже.)

Большинство лицеистов, определённых по дипломатической части, включая вышеупомянутых, были, по меткому выражению С. А. Соболевского, товарища А. С. Пушкина, «архивными юношами»[22]:

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про неё между собою

Неблагосклонно говорят

(Евгений Онегин. 7, XLIX)

Поводом для этого прозвища послужил тот факт, что чуть ли не все молодые начинающие дипломаты, включая А. С. Пушкина, В. К. Кюхельбекера и С. А. Соболевского, поначалу определялись набираться опыта в Главные архивы Коллегии иностранных дел в Петербурге и Москве. Правда, ни знаменитый наш поэт, ни его товарищи «Кюхля» и Соболевский дипломатической карьеры не сделали — она показалась им слишком пресной и скучной.

«Архивным юношей» был ещё один москвич и ещё один Александр Сергеевич — Грибоедов, у которого, по-видимому, к несчастью, эта карьера задалась. Отцы двух лицеистов — Фёдора Фёдоровича Матюшкина (1799–1882) и Михаила Лукьяновича Яковлева (1798–1868) были дипломатами: первый был советником русской миссии в Штутгарте, а второй служил в Московском государственном архиве. Маленький Федя Матюшкин родился в неурочное время: отец его был занят отслеживанием Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова, в Штутгарте не оказалось православного священника, и новорожденного пришлось крестить в лютеранской церкви. Отец будущего адмирала Ф. Ф. Матюшкина скончался потом в Германии, а его мать Анна Богдановна, испытывавшая большие материальные трудности, с трудом выбралась на родину и определила его в Царскосельский лицей.

Потом идея о специальном дипломатическом училище будет забыта, поскольку возобладала точка зрения, что дипломатия — это искусство, государству нужны были люди талантливые, в то время как любое училище может подготовить для него лишь ремесленников. Вот и вышло, что Царскосельский лицей, над которым изначально витал дух дипломатии, стал основным поставщиком кадров для Министерства иностранных дел России и в последующие годы. Но если во времена Пушкина назначение по дипломатической линии не рассматривалось как слишком престижное, то постепенно это положение менялось, и выпускники лицея потянулись на Певческий Мост. Многие русские дипломаты, вслед за Горчаковым, получили своё базисное образование в Царском Селе, в частности, почти все его преемники на министерском посту: Н. К. Гирс, А. Б. Лобанов-Ростовский, А. П. Извольский и С. Д. Сазонов.

К подготовке кадров для работы в странах Востока был применён иной, более профессиональный, подход. В отношении их идея специального училища всё-таки осуществилась: в 1823 году при Азиатском департаменте, как мы уже не единожды упоминали, было открыто специальное Учебное отделение восточных языков, на котором молодые дипломаты, помимо восточных, изучали и европейские языки, а также историю и географию азиатских стран, мусульманское и международное право, нумизматику. Срок обучения в отделении потом был доведен до трёх лет. Основным поставщиком кадров для отделения стали факультет восточных языков Петербургского университета, Лазаревский институт восточных языков в Москве и Казанский университет. За период до 1908 года через Учебное отделение восточных языков прошли около 220 специалистов. А специалисты получались высококлассные.

Выпускники Александровского лицея в среднем составляли примерно 10 процентов сотрудников Министерства иностранных дел, так что большинство дипломатов приходили из других российских университетов, юридических и военных училищ, из Пажеского корпуса и из других министерств и ведомств. Известный мемуарист и бытописатель Ф. Ф. Вигель (1786–1856) в 15-летнем возрасте тоже попал в Московский архив Коллегии иностранных дел, где встретился с хромым Н. И. Тургеневым (1789–1871), выпускником Московского университета. Вигелю не удалось удержаться в системе внешнеполитического ведомства из-за недостатка образования.

Особое внимание уделялось институту драгоманов — переводчиков восточных языков, посвятивших свою жизнь изучению лишь одной страны, её языка, культуры, истории, традиций, нравов и обычаев. Драгоманам предоставлялась возможность поступать в систему Министерства иностранных дел без испытательных экзаменов, их особенно не хватало в консульствах, где надобность во французском языке, языке дипломатии, в общении с местным населением практически отсутствовала. Поэтому наряду со званием драгомана они получали ранг секретарей консульств. Позже, если они претендовали на занятие дипломатических должностей или на руководство консульским учреждением, то должны были сдать квалификационные экзамены на общих основаниях.

Говоря о том, что костяк дипломатических кадров составляли дворяне, не нужно забывать, что последние являлись тогда самым образованным сословием России, и на них опиралась вся система государственного управления империей. Других кадров у царя не было, так что вполне естественно, что и во внешнеполитической области он опирался на слой «служилых» людей. Но дворяне, составлявшие в середине XIX века всего 1,6 процента населения страны, не смогли полностью удовлетворить спроса Министерства иностранных дел на нужные кадры, так что в МИД постоянно существовал «кадровый» голод. Ещё вице-канцлер А. И. Остерман (1686–1747) жаловался на нехватку людей «из знатных и честных домов, доброго житья», а при А. М. Горчакове она лишь увеличилась. В 1873 году Департамент личного состава и хозяйственных дел сетовал на то, что «…образованные молодые люди уже не с прежней готовностью поступают на службу в министерство», и объяснял это «…невыгодностью дипломатической и консульской карьеры, в которой при недостаточности материального обеспечения повышения совершаются крайне медленно… Ещё не так давно обаяние чужих краёв было у нас так сильно, что перспектива служить при миссии или консульстве, хотя бы и без жалования, привлекала в министерство цвет образованной молодёжи». Теперь же, когда заграница стала общедоступной, профессия дипломата утратила свою притягательную силу.

И тогда кадровая служба Министерства иностранных дел, естественно, обратила свои взоры на другие, помимо дворянства, социальные слои населения. В МИД стали приглашать сыновей купцов, мелких чиновников и вообще разночинцев, а в XX веке — даже крестьян. Д. А. Абрикосов, выходец из старинной московской купеческой семьи, вспоминал, как он, мелкий служащий Московского архива Министерства иностранных дел, пытался выйти на дипломатическую «тропу». Он часто обедал у князя П. А. Голицына, директора архива, и тот удивлялся желанию молодого купчика стать дипломатом. Абрикосов терпеливо объяснял ему, что времена меняются, что и купцы теперь стали образованными и «учёными», и это, в конце концов, убедило князя, и он даже стал «натаскивать» Абрикосова в некоторых «дипломатических премудростях».

Купеческая и разночинная прослойка в министерстве к концу описываемого нами периода была достаточно представительной. Накануне революции посланником в Лиссабоне был П. С. Боткин, выходец из семьи известного врача. Трудился в Министерстве иностранных дел и его племянник С. Д. Боткин, а секретарь миссии в Рио-де-Жанейро Андреев и уже упоминавшийся нами Абрикосов, второй секретарь в Токио, тоже происходили из купцов. Так что если в начале XIX столетия дворяне составляли 80 процентов дипломатических кадров, то к началу XX их доля уменьшилась до 65 процентов[23]. Тенденция к уменьшению дворянской прослойки быстро прогрессировала, так что уже в 1911–1915 годах из поступивших в МИД 205 человек титулованных дворян было всего 9, в то время как крестьян — 23 человека! В 1915 году выходцы из крестьян составили 11,2 процента дипломатического состава. Как вспоминал И. Я. Коростовец, «плебеев», однако, «держали в рамках», в частности, их посылали работать куда-нибудь в восточные консульства, в то время как титулованных особ старались пристроить в какую-нибудь европейскую столицу. Как бы то ни было, а кадровая демократизация Министерства иностранных дел шла в ногу со временем.

На государственную и на дипломатическую службу во все времена активно брали иностранцев — как европейцев, так и азиатов, обладавших необходимыми языковыми и страноведческими знаниями, а также навыками общения с туземным населением и властями. Ещё при Петре I русская дипломатическая служба получила интернациональное «обличье», и с тех пор процент иностранцев на дипломатической службе царской России только повышался: если в царствование Николая I лица нерусского происхождения среди дипломатических сотрудников составляли 68 процентов, то при Николае II — 81 процент.

Единые правила приёма служащих в Министерство иностранных дел были введены при А. М. Горчакове. Александр Михайлович стал тем министром, который ввёл для кандидатов в дипломаты испытательные экзамены, создав тем самым фильтр для богатеньких «недорослей» и дав шанс попробовать дипломатическую карьеру всем желающим[24]. Больше внимания при этом стало обращаться на качество подбираемых кадров и правильную организацию их работы. При приёме новых сотрудников смотрели, конечно, в первую очередь на происхождение, возраст и знания, в то время как вероисповедание и национальность кандидата играли роль второстепенную.

Как для всех гражданских служащих империи, кандидат для работы в Министерстве иностранных дел не должен был быть моложе 16 лет, но верхней возрастной границы, как ни странно, установлено не было.

Существовало два принципа отбора:

а) по праву происхождения (дворяне потомственные, личные и прочие, дети чиновников и офицеров, дети финляндских чиновников не из дворян, дети русских священников и дьяконов, дети купцов 1-й гильдии и дети канцелярских служащих, учёных и художников);

б) по праву воспитания, то есть полученного образования.

Как мы видим, требования эти вряд ли можно было назвать ограничительными — наоборот, дорога в дипломатию открывалась представителям самых разных социальных слоев. Во-вторых, а может быть, и во-первых, ценились знания. Так, в 1897–1898 годах без гимназического образования был взят лишь один человек, а количество лиц с высшим образованием приближалось к 60 процентам.

Вот выдержка из инструкции о правилах приёма на работу в МВД, разработанные при А. М. Горчакове:

«1. Всякий без исключения поступающий на службу по какой бы то ни было отрасли обязан подвергнуться предварительному испытанию своих способностей… Испытание должно производиться при двух ассистентах начальником той части, куда желает поступить определяющийся.

2. Засим всякий желающий поступить прямо на какую-либо должность дипломатическую… сверх вышеозначенного общего испытания обязан пройти ещё через другое… Испытание сие будет производиться по нижеследующей программе:

Испытание познаний. В круг сего испытания входят: 1) по части языков — знание языков русскаго и французскаго; знание латинского, немецкого и английского языков не обязательно, но умение говорить и писать на них, равно на польском… будет давать усугубленное право на определение к должностям; 2) по части наук: а) общие сведения по дипломатическим наукам… в особенности по правам международному и морскому; б) история мирных и других договоров, в которых участвовала Россия со времён Екатерины II; в) главные начала политической экономии и г) всеобщая статистика.

Испытание способностей: а) по внимательном прочтении данного ему дела представить письменное из него извлечение и словесно изложить понятия свои по оному; б) по предложенному предмету составить на русском и французском языках редакцию, из которой можно было бы удостовериться, в какой степени испытываемый чиновник усвоил себе этот предмет и изложил свои мысли и убеждения правильно и ясно…

… 4. Испытание на определение к дипломатической должности производится в присутствии членов Совета Министерства иностранных дел, особо назначаемых на сей конец лиц, числом не менее трёх».

Эти двухступенчатые правила, распространяемые на всех лиц, — и на новичков, кто поступал на работу в министерство на общих основаниях, и на тех, кто желал занимать дипломатические должности, включая и тех, кто уже ранее трудился в системе МВД на технических должностях, будут работать до конца царского ведомства иностранных дел. В них только время от времени будут вносить некоторые непринципиальные дополнения и изменения. Например, предварительный экзамен, дающий право поступать на работу в министерство (см. п. 1), со временем становился всё более серьёзным, в то время как к экзамену на дипломатическую должность допускались лишь лица, прошедшие солидную стажировку и учёбу в центральном аппарате и за границей.

Какие вопросы задавались на экзаменах будущим дипломатам? К примеру, кандидата Е. Э. Шелькинга, поступавшего в Министерство иностранных дел в апреле 1883 года, попросили рассказать о русско-турецких трактатах во времена Екатерины II, из международного права — о порядке выдачи преступников, о доктрине Монро и условиях юридической силы международных договоров, по статистике — об экономическом и торговом значении морских портов Китая, а из политэкономии — о денежных знаках и причинах, влияющих на ценность бумажных денег. К. Д. Набокова, дядю известного писателя, поступавшего в МВД в 1897 году, спрашивали о Вестфальском трактате 1783 года и договорах России с Японией, о правилах расторжения брака, об экономической характеристике Кавказа, взаимном страховании, подоходном налоге и так называемых натуральных повинностях.

Как видим, требования к знаниям были достаточно серьёзными и высокими.

В последние годы существования царского Министерства иностранных дел «испытания для лиц, желающих служить по дипломатической части» (то есть для зачисления в кадры МИД; не путать с приёмными экзаменами, которые давали лишь возможность на правах «вольноопределяющихся» быть причисленными к тому или иному департаменту министерства), проводились дважды в год, в последнюю пятницу ноября и первую пятницу мая (в 14.00). Председатель экзаменационной комиссии — как правило, товарищ министра — заблаговременно извещал членов комиссии об этом дне и рассылал им списки экзаменующихся примерно на 20–22 человека с указанием предмета испытаний и краткой справки на кандидата (возраст, место работы, образование, вероисповедание, владение языками). Знания оценивались по пятибалльной системе.

Кандидатами были в основном технические сотрудники различных отделов и департаментов министерства, некоторые из которых (драгоманы и переводчики) поработали за границей и экзаменовались главным образом по истории трактатов и международному праву. На экземпляре списков образца 1913 года, хранящемся в архиве Министерства иностранных дел и принадлежавшем директору канцелярии МВД барону Маврикию Фабиановичу Шиллингу, против некоторых фамилий карандашом проставлены оценки и помечены лица, показавшие слабые знания по языкам и получившие переэкзаменовку. Переэкзаменовка назначалась, если кандидат получал два балла.

Что касается владения иностранными языками, то к чести дореволюционного образования следует отнести тот факт, что большинство выпускников высших учебных заведений и даже гимназий владели французским или ещё каким-нибудь европейским языком. В обнаруженных автором списках кандидатов 1913 года почти все экзаменующиеся знали по три языка. Так что внутри Министерства иностранных дел России никогда не было нужды в громоздкой переводческой службе, которая возникла лишь после 1917 года для обслуживания советских чиновников, не владевших «ихними» языками.

При изучении личных дел (формулярных списков) дипломатов обращает на себя внимание присутствие в их рядах значительного количества людей с немецкими фамилиями. Это остзейские (прибалтийские) немцы, которые, кстати, «заполняли ниши» не только в Министерстве иностранных дел, но и в армии, на флоте и вообще в государственном аппарате царской России. На 1 февраля 1917 года из 636 чиновников, состоявших на службе в МВД, 105 человек были остзейцы. Как бы недоверчиво и даже пренебрежительно (вспомним К. Станюковича) к ним ни относились, как бы современники ни ворчали на «засилье немцев» в государственном аппарате России, без остзейцев государству было никак не обойтись. Да и следует признать, что они являлись верными слугами царя и отечества, людьми, воспитанными в европейской культуре, а значит, более всего подходящими к дипломатической службе.

Умный и образованный князь Л. В. Урусов так писал о прибалтийских немцах: «Прибалтийские немцы заняли слишком удобную позицию, чтобы их можно было оттуда выбить — они верноподданные, и в этом их сила. Правда, за троном они не видят России… Но этот… недостаток их не всем виден и наименее виден власть имущим, которые ценят и воспитание на заграничный манер, и аристократизм… баронов, и их преданность царю».

Подчеркнём: ворчание — ворчанием, но никакого антагонизма на национальной, религиозной или социальной почве среди чиновников министерства никогда не было. Люди делали своё дело и по отношению к коллегам вели себя «коллегиально».

Засилье «немцев» в государственном аппарате вообще и в системе дипломатической службы в частности — тема старая и довольно избитая. С ним начали бороться довольно рано — уже при Елизавете Петровне, но каждый раз результаты этой борьбы оказывались ничтожными, а количество нерусского элемента среди высших чиновников только увеличивалось. Воронцов — родственник канцлера А. С. Воронцова, граф Семён Романович (1744–1832), тоже дипломат, попытался было положить конец «ненормальному порядку, несогласному с пользами и посягающему на самую безопасность государства», и 30 октября/11 ноября 1802 года подал государю соответствующего содержания записку. В ней граф давал волю своему возмущению, что не было ни одной нации или религии в Европе, которая не была бы представлена в российском дипломатическом ведомстве. «Из него не исключено никакое звание или происхождение, — цитирует его записку историк С. С. Татищев. — Есть там сыновья пасторов… курьеров, портных, лавочников, фельдшеров, лакеев и, что всего прискорбнее… что многие из этих господ, успев лет тридцать назад овладеть управлением канцелярией, постоянно старались устранять русских и вводить лиц одного с собою сорта…»

Понимая, что русских к дипломатии нужно было специально готовить, граф С. Р. Воронцов предлагал учредить в России специальное дипломатическое училище. Проект его, однако, осуществлён не был, пишет Татищев, потому что скоро канцлер А. С. Воронцов был заменен императором на поляка Адама Чарторыйского, и проводить в жизнь идеи графа Семёна Романовича Воронцова стало некому. В период с Тильзитского мира 1807 года до начала Отечественной войны 1812 года, пишет Татищев, широко распахнулись двери нашего «Посольского приказа» для инородцев: «В русскую службу вступали, не имея ни малейшего понятия о России и, разумеется, не давая себе труда хотя бы поверхностно ознакомиться с русским языком…» Дипломатическую службу, возмущается историк, возглавил немец-католик Нессельроде, уроженец Вестфалии, который прежде служил Австрии, курфюрсту-палатину, Голландской республике, королям Франции и Пруссии. Он родился от матери-еврейки на борту английского фрегата посреди лиссабонского рейда, окрещён по англиканскому обряду, а воспитание получил в британской гимназии. Разумеется, он не говорил по-русски и был, по свидетельству современников, воплощённой бездарностью. Он на 30 лет приковал российскую дипломатию к колеснице австрийского канцлера Меттерниха и подчинил интересы России интересам Австрии и Пруссии.

Татищев утверждает, что неудачи России в Крымской войне 1853–1856 годов — это очевидный результат русской дипломатии, «творимой графом Нессельроде и лицами одного с ним сорта». Разделяя эту точку зрения учёного, добавим только, что в таком развитии событий виноват был и сам Николай I, который, вместо того чтобы плотно заняться российскими проблемами, вслед за своим братом взял на себя неблагодарную роль спасителя Европы и был коварно предан облагодетельствованными им партнёрами по Священному союзу. Его сын Александр II поймёт эту ошибку, но будет уже поздно.

Однако мы не станем слишком глубоко углубляться в политику, а постараемся придерживаться избранной нами темы — повседневной жизни царских дипломатов. Подводя итог всем вышеприведённым рассуждениям, выскажем свою точку зрения на этот вопрос: несмотря на определённые издержки в работе иностранцев в системе МИД, польза от их привлечения туда была несомненной. К тому же других кадров под рукой у министров иностранных дел не было.

Как бы ни были хороши правила приёма сотрудников на службу в МИД, без «руки», без «знакомства» и протекции попасть в поле зрения внешнеполитического ведомства было не так-то просто даже дворянину. Рекомендация, поручительство «нужного человека» всегда были чрезвычайно важны для проникновения в любое закрытое сообщество и в данном случае совершенно оправданы и необходимы.

П. С. Боткин, критикуя систему подбора кадров в Министерстве иностранных дел, пишет, что злые языки называли реформу Горчакова изобретением для людей с «домашним образованием», то есть рассматривали её как лазейку для молодых аристократов — баловней судьбы, никогда и нигде не учившихся или учившихся весьма посредственно. Приёмные и квалификационные экзамены сами по себе были несложными (что подтверждает также и К. Д. Набоков), но коварными, утверждает он. Коварство заключалось в том, что торжественная обстановка, в которой проводились экзамены, и суровые строгие лица членов ареопага, то есть приёмной комиссии во главе с товарищем министра, были всего лишь театром, рассчитанным на простаков. Всё заранее было расписано и решено: кого — завалить, а кого — пропустить. Возможно, это крайняя точка зрения, но известная правота за ней тоже была.

«Грешили» протекционизмом все, в том числе сами министры, призванные соблюдать порядок и дисциплину. Так, Извольский, всегда державший «нос по ветру» по части полезных связей, попросил своего товарища К. Н. Губастова, председательствовавшего в экзаменационной комиссии, оказать «внимание» некоему Струве. К несчастью, именно этот Струве продемонстрировал на экзаменах самые слабые знания и стал единственным из 25 кандидатов, который с треском провалился. Оказывать протекцию такому кандидату было просто стыдно и неудобно. По всей видимости, сильно заангажированный Извольский, узнав о провале протеже, сделал выговор Губастову в такой грубой форме, что тот подал в отставку, пожертвовав многолетней дипломатической карьерой.

Великий князь Александр Михайлович как-то обратился к министру В. Н. Ламздорфу с просьбой посодействовать в назначении некоего Сакса на консульскую должность в Геную или Неаполь. Приводим дословный ответ министра просителю:

«Получив рескрипт Вашего Императорского Высочества, почитаю долгом почтительно доложить, что, когда откроется вакансия в Неаполе, Генуе или ином консульстве, туда будет назначен тот из членов вверенного мне ведомства, кто на основании всесторонней, тщательной проверки окажется по своим заслугам, старшинству и способностям имеющим на то всего более прав. Не имею скрыть, что ввиду поддержания дисциплины и искоренения всяких домогательств в протекции мною строго воспрещено служащим по Министерству иностранных дел ходатайствовать о том или ином назначении и заручаться высоким покровительством, которому они большей частью обязаны счастливому случаю, тогда как у самых достойных нет никакой поддержки, кроме личного, непрестанного, чуждого всякой рекламы труда».

Вот вам мягкий и слабохарактерный Ламздорф — какой урок он преподал ближайшему родственнику императора!

В 1910 году некто Ризнич, выпускник Николаевского кавалерийского училища, показавший на вступительных экзаменах слабые знания, был, тем не менее, признан выдержавшим экзамен. Категорически не согласный с этим барон М. А. Таубе, член экзаменационной комиссии, подал на имя С. Д. Сазонова протест, и Ризничу была назначена переэкзаменовка. Царские чиновники всё-таки старались соблюдать приличия.

Но поставить заслон на пути протекционизму в России было всегда трудно. Люди продолжали приходить по «проторенной дороге» как ни в чём не бывало. Некий А. Д. Калмыков, сын высокопоставленного судебного деятеля, устроился в Министерство иностранных дел по рекомендательному письму некоей «титулованной особы». Императорский посол в Вене Н. Н. Шебеко перешёл с военно-гвардейской службы на дипломатическую по рекомендации министра А. Б. Лобанова-Ростовского.

Пётр Сергеевич Боткин[25], не лишённый дара литератора, свою первую попытку поступления на дипломатическую службу описывает в самых ярких красках, в выражениях, полных сарказма. Он наивно полагал, что каждый молодой человек, закончивший высшее учебное заведение и более-менее подготовленный к внешнеполитической работе, имеет все права для того, чтобы стать дипломатом. «Не тут-то было!» — восклицает он в своих «живописных» мемуарах. Диплом об окончании высшего учебного заведения никому не был нужен, а дорога в МИД была открыта лишь для выпускников Александровского лицея: «Для остальных никаких определённых правил не имеется. При этом в министерство поступали "недоросли", не окончившие, а то и не начинавшие никакого учебного заведения».

Молодого Боткина принял сам Н. К. Гирс.

— У меня нет свободных стульев, — сказал министр, — очень сожалею. Приходите осенью…

И любовно вытолкал просителя за дверь.

Боткин пришёл на Певческий Мост следующей осенью и по выражению на восковых лицах чиновников, встретивших его, понял, что его там не ждали. Он прочёл в них недоумение: «Что ты к нам пристаёшь? Мы сказали тебе "осенью", чтобы от тебя отделаться, а ты, наивный глупец, вообразил, что мы тебя и на самом деле поджидаем!»

Но Боткин был настойчив, ссылками на недостачу стульев уже не отделаться, и его приняли — разумеется, пока вольноопределяющимся сверхштатником. Потом, конечно, допустили и к экзаменам на дипломатическое звание и ранг. После экзамена, как полагается, выпустили приказ, и Боткин, облекшись в новенький вицмундир, пошёл наносить визиты вежливости начальству. «Каждый говорил мне приблизительно одно и то же, — пишет он в своих мемуарах, — "очень рад", "садитесь", а затем через две минуты вставал и отпускал меня». Создавалось впечатление, что начальники отбывали скучную повинность. Только один из сановников поинтересовался, хороший ли у новичка почерк. «В первую минуту я подумал, что сановник шутит, но восковая физиономия его не дрогнула. Он смотрел на меня совершенно серьёзно своими оловянными глазами.

— Разборчивый почерк, ваше превосходительство, — ответил я, сохраняя тот же серьёзно-деловой вид».

Вот ещё один пример того, как молодые люди становились дипломатами спустя 80 лет после открытия Царскосельского лицея. Главный герой нашего повествования Ю. Я. Соловьёв[26], до сей поры остававшийся по воле автора в тени, окончив гимназию, перешёл в Александровский (бывший Царскосельский) лицей, который наряду с Училищем правоведения широко открывал выпускникам двери для поступления на дипломатическую службу, и после окончания лицея был распределён или, как тогда говорили, зачислен по Министерству иностранных дел. Причисленные к МИД начинающие дипломаты, своеобразные вольноопределяющиеся по дипломатическому ведомству, первое время служили безвозмездно, то есть бесплатно, без всякого жалованья и никакой должности не имели. Лишь некоторые молодые сотрудники МИД, например, окончившие лицей с золотой медалью, получали жалованье в размере 18 рублей в месяц. С таким жалованьем служебную карьеру могли продолжать лишь дети состоятельных родителей.

«Отгуляв» летний отпуск, Соловьёв в сентябре 1893 года приступил к работе. Он не обладал связями, которые могли бы облегчить ему первые шаги на новом поприще, но помогла лицейская золотая медаль. Как и первым выпускникам-лицеистам 70 лет тому назад, новичку предстояло подышать архивной пылью, и первый человек, с которым Соловьёву пришлось иметь дело в недрах внешнеполитического ведомства, был многолетний директор архива МИД России барон Ф. Д. Стюарт (1838–1902), отец двух товарищей Соловьёва по учёбе. Он-то и взял на себя — по всей видимости, по указанию начальства — обязанность наставника и представил молодого сотрудника начальствующему составу министерства.

Кстати, своих сыновей Стюарт по иностранному ведомству не пустил и перед поступлением в МИД Соловьёва тоже всячески отговаривал его от этой «вредной» затеи. Стюарт нарисовал ему мрачную картину предстоящей службы, приведя примеры того, как молодые люди надолго застревали в каких-нибудь захолустных столицах отдалённых от отечества стран и, не сделав никакой карьеры, не могли выбраться оттуда домой. Сам Стюарт дальше должности генерального консула в Бухаресте по служебной лестнице не продвинулся (А. Половцов называет его круглым невежей). В качестве примера Стюарт привёл Соловьёву почему-то карьеру барона Романа Романовича Розена, к тому времени уже поверенного в делах России в Мексике, а потом — вполне успешного и способного посланника в Белграде, Мюнхене, Афинах, Токио и посла в Вашингтоне, помогавшего С. Ю. Витте заключать с Японией мир в Портсмуте.

«Страшилки» Стюарта на выбор Соловьёва, однако, не повлияли — юноша имел вполне оформившееся желание послужить отечеству именно по иностранной части. Но «старому волку» был благодарен за то, что тот рассеял некоторые иллюзии о лёгкости дипломатической карьеры и внушил ему трезвый взгляд на будущую профессию.

Между тем переход профессии дипломата от отцов к сыновьям был широко распространён в системе Министерства иностранных дел. На Певческом Мосту работали настоящие семейные династии. А. И. Кузнецов приводит яркий пример такой семейственности в роду Хрептовичей-Бутеневых. А. П. Бутенев, происходивший от молдавского дворянина Николая Спафарьева (XVII век), поступившего на службу в Посольский приказ, в 1802 году стал служить в Министерстве иностранных дел и дважды возглавлял русскую миссию в Константинополе (1831–1843 и 1856–1859). Его сын граф М. А. Хрептович-Бутенев (1844–1897) закончил свою карьеру посланником в Мюнхене. Семейными узами Хрептовичи-Бутеневы были связаны с К. В. Нессельроде и с князем Г. Н. Трубецким. М. К. Ону, начавший службу в МВД драгоманом и закончивший в 1901 году свою карьеру посланником в Афинах, находился также в родстве с Хрептовичами-Бутеневыми — он в своё время женился на дочери барона А. Г. Жомини, ближайшего помощника А. М. Горчакова. Все три сына М. К. Ону также служили в Министерстве иностранных дел: один был поверенным в делах в Берне, другой — генконсулом в Лондоне, а третий — советником посольства в Вашингтоне.

…Архивное дело в России было тогда, мягко говоря, не на надлежащем уровне, и петербургская часть архива МВД России (в Москве были отделение министерства и свой Главный архив) находилась в жалком состоянии. Ф. Н. Стюарт большого интереса и рвения к своей работе не проявлял, и архив представлял собой склад документов или похоронное бюро для ненужных бумаг. Главный архивист называл себя «кучером погребальной колесницы», которому было совершенно безразлично, чей труп он вёз на кладбище и где он будет похоронен. Архивное дело в Министерстве иностранных дел России ожило лишь при преемнике Стюарта — Горяинове, проявившем научный интерес к «кладбищу документов» и написавшем целый ряд исторических монографий.

«Архивный юноша» Соловьёв должен был представиться начальству, в том числе и самому высокому. Обход начальников он начал с управляющего министерством Н. П. Шишкина — так тогда называли временно исполнявших обязанности глав министерств и официально не утверждённых государем в должности министров. Встреча с Шишкиным сильно разочаровала новичка, но это было лишь первым его разочарованием в стенах министерства. Соловьёв представлял себе главу Министерства иностранных дел блестящим дипломатом, а перед ним предстал пожилой господин в потёртом форменном вицмундире, скорее похожий на старого курьера или швейцара, а вовсе не на лицо, возглавлявшее иностранное ведомство самой крупной в мире державы. Возможно, что такое «смазанное» впечатление от беседы с Шишкиным вышло из-за того неопределённого состояния, в котором, как помнит читатель, тот по ошибке Николая II пребывал ввиду своего увольнения с поста управляющего.

Впрочем, благодаря любезному посредничеству Стюарта молодому сотруднику был оказан благосклонный приём, и ему было приказано «причислиться» к Азиатскому департаменту МИД. При этом было сказано, что в случае необходимости отбывать воинскую повинность он должен будет числиться по министерству. Таким образом, Соловьёв узнал, что служба в Министерстве иностранных дел не освобождала его от службы в армии!

От Шишкина Стюарт повёл Соловьева к директору Азиатского департамента Дмитрию Алексеевичу Капнисту (1837–1904), по характеристике многих знавших его коллег, ленивому и недалёкому человеку, желавшему делать карьеру за счёт труда других. По тогдашним традициям, глава Азиатского департамента на рабочем месте показывался весьма редко: после представления начальнику Соловьёв видел его в своей жизни ещё один раз, уже после своего назначения на работу за границу.

Брат Д. А. Капниста, Пётр Алексеевич Капнист (1840–1904), посол в Гааге (1884–1891), пользовался более благосклонной репутацией. Впрочем, один злой язык[27] никакой разницы между братьями не видел и говорил: «Меня все уверяли, что Капнисты — малороссы, но я этому не верю, потому что малороссы прикидываются обыкновенно дураками, а они прикидываются умными людьми».

Первые впечатления Соловьёва от иностранного ведомства подтверждаются другими дипломатами, оставившими свои воспоминания. «Их (молодых. — Б. Г.) было слишком много, и им не хватало работы, — вспоминал тот же Абрикосов. — Никто не обращал на них внимания; их отправляли в малозначительный департамент, где они исполняли обязанности мелких клерков». В основном они занимались перепиской документов — первая пишущая машинка появилась внутри здания Министерства иностранных дел лишь в 1898 году! Не удивительно, что молодые дипломаты, впервые выехавшие за границу, имели лишь поверхностное представление о своих служебных обязанностях. Но зато за границей учёбе молодых дипломатов в большинстве посольств, миссий и консульств уделялось самое пристальное внимание.

Через Учебное отделение восточных языков Азиатского (1-го) департамента в последние годы его существования в МИД поступало, в зависимости от потребности, не более десятка человек в год. При этом китаисты принимались довольно легко, практически гарантированно, в то время как с арабистами, в число которых входили знатоки персидского и турецкого языков, дело было сложнее. Спрос на них почему-то был мал, и обычно брали по два человека в штат и одного — вне штата. Как мы уже говорили выше, контингент желающих стать дипломатами здесь составляли люди, не принадлежавшие к дипломатической или придворно-военной касте, не имевшие в министерстве «руки», обычно по рекомендации выпускавших их Петербургского университета или Лазаревского института, а позднее — и Владивостокского восточного института.

В 1900 году — и, по всей видимости, до конца своего существования — Учебное отделение восточных языков располагалось на Большой Морской улице, 20. Слушатели отделения получали в этом же доме комнату с отоплением и освещением и стипендию в размере 33 рублей 33 копеек. Мы специально подчёркиваем это коммунальное удобство: хотя в дом был подведён газ, и в кухнях и коридорах тускло светили газовые рожки, в комнаты слушателей газ, не говоря уж об электричестве, подведён не был. Каждый из семи-восьми пансионеров получал по несколько фунтов стеариновых свечей в месяц, а кто хотел, тот заводил собственную керосиновую лампу. Меблировка комнат была спартанской, если не убогой, зато в комнатах были высоченные потолки.

По мнению С. В. Чиркина, УОВЯ для лиц, изучавших восточные языки в упомянутых высших учебных заведениях, было абсолютно лишним. Ничего нового в смысле языковых знаний слушатели там не получали. Оно имело смысл для новичков в этих языках, в основном армейских офицеров (по всей видимости, квартирмейстерской службы Генштаба, то есть разведки), которые по окончании трёхлетних курсов отделения разъезжались кто куда. Поступить в Министерство иностранных дел удавалось лишь очень немногим из них, уволившимся в запас.

Твёрдой программы обучения для гражданских слушателей не было: иногда обучение завершалось за год, а иногда длилось два года. Всем выпускникам Учебного отделения восточных языков выдавался особый серебряный нагрудный знак в виде золотого восходящего солнца под государственным гербом России. При отделении была хорошая библиотека, содержавшая немало редких и ценных рукописей и книг. Слушатели-пансионеры, закончившие восточные отделения университетов, языковой подготовкой практически не занимались и осваивали в основном мусульманское и международное право, и потому УОВЯ получило у них название «лавочки».

Директором отделения в конце XIX — начале XX века был тайный советник Иван Александрович Иванов (1835–1908), по мнению выпускника УОВЯ С. В. Чиркина, «весьма почтенная и добродушная личность, не обременённая, однако, большими заботами, кроме, разве, хозяйственных…». И. А. Иванов имел у слушателей кличку «Генерал Тапы-Тапы», потому что, будучи низенького роста, носил обувь на высоких каблуках и, проходя по коридору, нещадно стучал: «тапы-тапы, тапы-тапы»… Арабский язык и мусульманское право преподавал С. И. Нофаль, персидский язык — Мирза Казембек Абединов, турецкий и новогреческий — К. Г. Вамваки, татарский язык — Ахун Атаулла Баязитов, вице-директор Департамента личного состава и хозяйственных дел М. И. Муромцев — международное право.

Араб Нофаль, по описанию Чиркина, был старый, больной и остроумный человек, относившийся к своим обязанностям спустя рукава. Уроки с ним проходили в болтовне на французском языке и в основном на фривольные темы. Когда занятия неожиданно посещал директор Иванов, все слушатели хватали арабские газеты и вместе с Нофалем усердно имитировали их изучение.

Полной противоположностью Нофалю был грек Вамваки — высокий пожилой человек с седой шевелюрой и крючковатым неправильным носом. Вот он-то не давал слушателям спуска, школил их по всем правилам, задавал домашние задания и строго контролировал их выполнение. Как и Нофаль, он преподавал на французском языке и говорил высоким, доходившим до визга голосом. Директор Иванов, кажется, был женат на родственнице Вамваки, а потому грек пользовался в отделении некоторыми привилегиями.

Перс Абединов был добрым и интересным человеком, к слушателям относился снисходительно и концентрировался в основном на исправлении и улучшении их произношения. Татарин Баязитов и вице-директор Муромцев были почтенными и солидными людьми и добросовестными преподавателями. Было ещё одно должностное лицо — секретарь Учебного отделения восточных языков А. С. Клименко по кличке «Клима», видевший свои обязанности в том, чтобы передавать слушателям нравоучения Иванова. Студенты встречали его шутками, и Клима сразу тушевался и терял серьёзный вид. Он сам был как раз завсегдатаем студенческих гулянок, которые и являлись предметом его нравоучений. Был ещё сторож Павел — мрачный, неряшливый и нерадивый тип, которого слушатели сменили на другого по имени Филипп. Павел получил кличку «Мазуль», что по-арабски означало «отставник».

При наборе слушателей в отделение осенью 1900 года Генерал Тапы-Тапы получил санкцию руководства Министерства иностранных дел на (беспрецедентный случай) проведение вступительного экзамена. Из шести кандидатов испытание выдержали трое, из которых один, Чиркин, должен был быть принят сверхштатником. Последним по результатам оказался некто Матвеев, по общему мнению, совершенный дегенерат, и казалось, что этим всё закончится. Иванов порекомендовал Чиркину подать в МИД формальное прошение о том, чтобы его приняли сверх штата, и тот на крыльях успеха полетел на Певческий Мост.

Там его встретил увешанный медалями курьер Богданов. Чиркин попросил его доложить о себе вице-директору 1-го департамента Н. Г. Гартвигу, ибо тот, в отличие от директора А. К. Базили, имел репутацию доброго и более доступного начальника. К тому же Чиркин предполагал, что его дело было не настолько важным, чтобы обращаться к самому директору. Некоторое время спустя вернулся Богданов и сообщил, что «Его превосходительство просят пожаловать». Николай Генрихович Гартвиг, «тучный человек с простым, открытым, симпатичным лицом, украшенным окладистой рыжеватой бородой», сидя, ответил на поклон визитёра и предложил ему стул. Чиркин изложил суть дела, Гартвиг взял лежавшую перед ним экзаменационную ведомость и сказал, что никаких препятствий к удовлетворению его ходатайства он не видит.

— Ступайте к Иванову, — сказал он, — и передайте ему, что вы можете быть зачислены сверхштатным слушателем Учебного отделения.

Директор Учебного отделения восточных языков имел в здании МВД свой кабинет и оказался на месте.

Запыхавшийся от радости Чиркин доложил ему о результатах беседы с Гартвигом.

— При чём тут Гартвиг? — вскочил Иванов с места. — Директором департамента является господин Базили, согласием которого вам надлежало и заручиться. Надо сейчас же выяснить это недоразумение. Пойдёмте.

Как вспоминает Чиркин, «у меня под сердце подкатилось. Я инстинктивно чувствовал, что дело рушится».

К Базили Иванов пошёл один, оставив Чиркина сидеть в передней. Очень скоро он вышел с бумагой, оказавшейся его докладом о результатах произведённого им экзамена.

— Ничего не вышло, — сухо сказал Генерал Тапы-Тапы. — Смотрите резолюцию господина Базили.

Резолюция Базили была лаконична: сверхштатных слушателей в этом году не принимать. Иванов решил утешить студента и сказал, что в будущем году условия приёма в УОВЯ будут лучше. Он, естественно, не рассказал студенту, что вся эта комедия была затеяна ради упомянутого выше Матвеева — протеже товарища министра князя Оболенского-Нелединского-Мелецкого. Матвеев, самый худший по результатам конкурсного экзамена, был зачислен внештатником вместо Чиркина.

Но Чиркин на следующий год всё-таки поступил в Учебное отделение. Время между поступлениями он провёл в Персии, совершенствуя персидский язык в качестве стажёра при начальнике железнодорожных изысканий инженере В. А. Саханском, куда его устроили сердобольные знакомые. Это стажёрство был верный путь в УОВЯ, им воспользовались и другие студенты. Один из них, некто С. П. Голубинов, привёз из Персии «убийственный» аргумент в свою пользу — мраморную могильную плиту, которую подарил отделению. После этого не принять Голубинова на учёбу было бы верхом несправедливости.

Директор отделения встретил Чиркина как старого знакомого, никаких повторных экзаменов он от молодого человека больше не потребовал, и скоро Сергей Виссарионович был зачислен в отделение сверх штата. «Учитывая отсутствие у меня каких-либо связей, (это) нужно было считать максимумом успеха», — пишет он в своём дневнике.

Двухлетняя учёба прошла для Чиркина и его товарищей довольно гладко. Никакого надзора за слушателями во внеклассное время не было, они могли возвращаться в свои комнаты, когда заблагорассудится, для чего все обзавелись ключами от входной двери на Б. Морской, 20, и заключили соглашение с Филиппом, который за эту услугу требовал от них ежемесячную мзду. За всё время учёбы в отделении произошло только два «казуса»: один из самых блестящих слушателей поручик Давыдов был исключён из полка и, следовательно, из Учебного отделения восточных языков. Причина была тривиальной: он подрался в ресторане «Медведь» с каким-то штатским и даже обнажил там шашку. Его участь была решена в 24 часа, и он безропотно отправился в запас. Другой случай произошёл с пансионером Чирковым (не путать с Чиркиным). Он неожиданно и бесследно исчез из отделения, что всполошило всё начальство и даже полицию. Чиркова, как в чеховской «Шведской спичке», некоторое время спустя отыскали в подмосковном имении его отца, но не одного, а с некоей мадам Лоран, по слухам, весьма интересной дамой бальзаковского возраста. Генерал Тапы-Тапы так обрадовался, что Чирков оказался жив, что предложил беглецу возвратиться на учёбу, ограничившись лишь маленьким извинением перед директором 1-го департамента А. К Базили. Но Чирков категорически отказался извиняться, а А. И. Иванов решил не выносить сор из избы и принял Чиркова обратно без всяких извинений.

Выпускные экзамены проходили в обстановке благорасположения и начальства, и преподавательского состава к своим слушателям. Самый трудный экзамен — мусульманское право — сдавался на французском языке. Нофаль буквально подхватывал каждую повисшую в воздухе фразу экзаменующегося, сам развивал её и ставил высокую оценку. Большинство выпускников, пишет Чиркин, имели в экзаменационной ведомости 11 или 12 баллов (знания оценивались по 12-балльной шкале).

Ещё один типичный пример поступления в Министерство иностранных дел — после военной карьеры. М. С. Рощаковский, имевший за собой успешную карьеру военного моряка, участие в морских сражениях во время Русско-японской войны, включая Цусиму, и японский плен, в 1907 году поступил в систему МИД в возрасте 31 года — по всей вероятности, не без протекции самого государя императора и его сестры, греческой королевы Ольги, с которыми он поддерживал контакт ранее. Он начал свою дипломатическую карьеру секретарём в Афинах, продолжил её в Константинополе, а закончил в 1911 году поверенным в делах в Дармштадте, где курфюрстом был брат императрицы Александры Фёдоровны герцог Эрнст Людвиг. Карьера Рощаковского оказалась недолгой: шла война, и дипломат предпочёл снова вернуться на флот.

При зачислении в кадры министерства сотрудник должен был дать присягу «на верность царю и отечеству» и обещание соблюдать государственные и служебные тайны. Когда, например, Учебное отделение восточных языков МИД в 1910 году наняло лектора Петербургского университета Мирзу Гуляма Ризухана для преподавания молодым дипломатам персидского языка, директор Департамента личного состава и хозяйственных дел барон К. К. Буксгевден потребовал от директора Учебного отделения В. А Жуковского привести лектора к присяге.

Об исполнении В. А. Жуковский доложил в письме от 15 сентября 1910 года:

«Милостивый государь Карл Карлович,

В ответ на письмо Вашего Превосходительства от 14-го августа сего года за № 6636 имею честь сообщить, что лектор Императорского С. Петербургского университета Мирза-Риза-Хан, на коего возложено преподавание персидского языка во вверенном мне Учебном Отделении, приведен к присяге на верность службы согласно ст. 180 III Свода законов Российской империи 7-го сего Сентября, и подписанный им лист "клятвенного обещания находится при деле его в Университете. Прошу принять, Милостивый Государь, уверение…»

Кадрового сотрудника Министерства иностранных дел вносили во внутренние справочники, в частности в так называемый «Ежегодник», в которых находили отражение важнейшие моменты служебной карьеры дипломата. Для примера возьмём один из циркуляров МИД за 1909 год:

«Циркуляр № 24 по ведомству Министерства Иностранных Дел,

С. Петербург, 28 августа 1909 года

О назначении Членом Государственного Совета

Д. с. с. Зиновьева — состоит в ведомстве Министерства Иностранных Дел с оставлением Членом Государственнаго Совета и с предоставлением ему права носить мундир прежде занимаемой им должности посла присвоенный.

Приказом по Министерству Иностранных дел от 28 августа 1909 года № 17:

Переведен на службу по ведомству Министерства Иностранных дел

Канцелярский служитель Департамента Таможенных Сборов Министерства Финансов дворянин Александр Геммельман — канцелярским служителем 2-го разряда ДЯСиХД с 24 августа 1909 года.

Уволен со службы согласно прошению по болезни

Состоящий в ведомстве Министерства, и. о. делопроизводителя VIII класса в ДЯСиХД надворный советник Соколов.

Назначен

Российский подданный Георгий Ваннаг — в звание нештатнаго вице-консула в г. Мехико.

Уволен в отпуск

Второй секретарь Посольства в Берлине, в звании камер-юнкера, надворный советник Светлейший Князь Волконский — 28 дней.

Продолжен срок отпуска

Драгоману Генеральнаго консульства в Тавризе титулярному советнику Введенскому — на один месяц.

Подписал: Управляющий Министерством Иностранных Дел

Сазонов

Скрепил: Директор ДЛСиХД

Бар. Буксгевден».

В октябре 1893 года от консула К. С. Нолькена в Кенигсберге в Департамент личного состава и хозяйственных дел поступила жалоба на то, что в «Ежегоднике» МИД за упомянутый год о нём были помещены ошибочные сведения: во-первых, на 70-й странице не указали, что барон имел награду — орден Святой Анны 3-й степени, а во-вторых, в написании его фамилии на французском языке на 52-й странице произошла ошибка: вместо «Nolcken» написали «Nolken». Департамент принёс извинения барону и пообещал в следующем выпуске «Ежегодника» учесть эти замечания.

К Григорию Львовичу Кантакузену в связи с присвоением ему в 1893 году княжеского титула, кадровики ДЛСиХД отнеслись с должным вниманием и почтением. Департамент уведомил его сиятельство о том, что во все официальные справочники и в его формулярный список будут внесены соответствующие изменения. По всей видимости, у Кантакузена тоже были претензии к написанию его фамилии, потому что на копии архивного документа чьей-то начальственной рукой сделана пометка о том, как правильно пишется фамилия князя.

Глава шестая. Первые шаги дипломата

Кто не обучился в юности, того старость бывает скучна.

Екатерина II

Выпускник Царскосельского лицея Александр Горчаков, в отличие от своего товарища Александра Пушкина, сознательно выбрал дипломатическую стезю и шёл по ней всю свою жизнь. Благодаря своим способностям и широкому кругозору он сразу обратил на себя внимание коллег. Свои первые шаги в министерстве он делал под наставничеством известного и талантливого иностранца на царской службе грека Иоанниса Капо-дистрии (1776–1831). «При самом начале своей службы, — вспоминал потом Горчаков, — я уже возбуждал, до известной степени, чувство зависти. 19-ти лет в чине титулярного советника начал я свою карьеру служебную под покровительством и руководством знаменитого впоследствии президента греческой республики Каподистрии. Но этого покровительства было достаточно, чтобы вызвать ко мне нерасположение Нессельроде».

Да уж, Карл Васильевич на самом деле доставил Горчакову немало неприятностей и обид. Началось с того, вспоминал потом Александр Михайлович, что однажды дядя молодого дипломата, князь Андрей Иванович Горчаков, «человек весьма храбрый, богатый, но весьма и весьма недалёкий, приезжает к Нессельроде, управляющему тогда Министерством иностранных дел с ходатайством о производстве меня в камер-юнкеры (придворный чин, в который тогда производили молодых дипломатов. — Б. Г.).

— Как! Его, вашего племянника, Александра Горчакова? Да ни за что! — воскликнул Нессельроде. — Посмотрите, он уже теперь метит на моё место!

И отказал наотрез. Тогда князь Андрей Иванович Горчаков тут же и тогда же попросил о той же милости для другого своего племянника — Хвостова, и Нессельроде тотчас согласился».

Камер-юнкером Горчаков всё-таки стал и довольно скоро, в связи с чем А. С. Пушкин посвятил ему стихотворение, начав его следующими словами:

Питомец мод, большого света друг,

Обычаев блестящий наблюдатель…

Далее поэт жалуется на пустоту высшего света и обращается к своему лицейскому другу с призывом:

И ты на миг оставь своих вельмож

И тесный круг друзей своих умножь,

О ты, харит любовник своевольный,

Приятный льстец, язвительный болтун,

По-прежнему остряк небогомольный,

По-прежнему философ и шалун.

От друзей «блестящий наблюдатель обычаев» никогда не отказывался, даже от самых опасных — декабристов, но и оставить «своих вельмож» не захотел. «В молодости я был так честолюбив, — вспоминает Горчаков, — что одно время носил яд в кармане, решаясь отравиться, если меня обойдут местом». Поскольку звание камер-юнкера напрямую с повышением по службе связано не было, наш «философ и шалун» отказ Нессельроде пережил спокойно, сохранил себя на будущее и прославил и своё имя, и Россию.

…Новичков в Министерстве иностранных дел, как правило, определяли в Азиатский департамент и заставляли на первых порах заниматься черновой, неблагодарной работой — перепиской бумаг. Пишущих машинок тогда ещё не существовало, оборот документов был немалый, а кадровых писцов, как всегда, не хватало, так что молодым дипломатам самим приходилось от руки составлять и переписывать бумаги начальства и старших дипломатов. От переписчиков требовали хорошего почерка, и это послужило одной из причин, побудивших многих дипломатов стремиться к выезду в заграничную командировку — иначе можно было так и умереть с гусиным пером в руках. Но было верно и то, о чём сказал историк В. О. Ключевский: «Уметь разборчиво писать — первое правило вежливости».

Что собой представлял Азиатский департамент в конце XIX века, описывает П. С. Боткин. Департамент располагался в двух огромных залах со «шкапами», столами, бумагами и чиновниками. В одной зале размещался Ближний Восток, то есть Балканы, в другой — Персия, Китай, Япония, Корея и прочий Дальний Восток Боткин попал в Турецкий стол. Начальником стола был делопроизводитель — чиновник VIII класса, над ним стоял начальник повыше — делопроизводитель VII класса, а оба они подчинялись начальнику отделения, делопроизводителю VI класса, который и был главным во всей зале. Этот сановник сидел посреди зала за небольшим столом и управлял всеми чиновниками. Время от времени он переговаривался с начальником отделения из соседней залы, и тогда они, пишет Боткин, уподоблялись капитанам двух судов, переговаривавшихся между собой с помощью рупора. Склонившиеся над столами чиновники были экипажами кораблей, столы — палубой, а перья — канатами, реями и т. п. Боткин: «Мы сидим за столами, пишем, курим и разговариваем. Разговариваем больше, нежели курим, курим больше, чем пишем», в то время как корабль медленно плывёт в не ведомое никому пространство.

Персидским столам заведовал делопроизводитель VII класса И. А. Персиани — красивый, очень высокий шатен с небольшой бородкой клинышком. Он, вопреки моде, носил всё чёрное и мягкую обувь, не очень стремился выехать на работу за границу, ожидая освобождения хорошей должности в Риме (Рим был его мечтой), и великолепно играл на фортепиано, для чего научился писать левой рукой, чтобы щадить для игры свою правую руку.

На противоположной от Азиатского департамента стороне, в маленькой комнате, выходящей окнами во двор, «сидит какое-то допотопное животное». Его называют вице-директором департамента. С ним общаются только старшие чиновники, и он редко появляется в залах. Он постоянно сидит в своей клетке и трудится. Он — большой труженик.

А ещё есть директор или начальник департамента: «Это совсем важная птица. У него большой кабинет и приёмная. К нему ходят всевозможные посетители, начиная с иностранных послов, посланников и элегантных дам и кончая черногорскими выходцами и сербскими студентами»[28]. Когда начальник приходит в министерство, на пороге залы появляется курьер с испуганным лицом и произносит магическое слово «пришёл». Тогда оба начальника отделения вскакивают из-за столов и с озабоченным видом бегут в кабинет начальника. Они несут ему бумаги на подпись.

В зале каждый начинает гадать: «прошла» бумага или «не прошла». Особенно переживают те, кто готовил этот документ. Если бумага «не прошла», придётся её переписывать. А переписывать часто приходится из-за одного слова. Каждый исходящий документ имел черновик[29]. Когда он был окончательно согласован и отработан, его переписывали набело, чистовик регистрировали в журнале, снабжали номером и отсылали через экспедицию адресату, а черновик за тем же номером приобщали к соответствующему делу (досье).

Бумагооборот был огромным, все писали всем — даже общение между столами в одной зале происходило в письменном виде. Естественно, новичку Боткину всё это мало нравилось (писать-то приходилось ему!), и он полагал, что многие вопросы можно было решать устно. Он считал возможным уменьшить переписку и с этим «рацпредложением» пошёл к начальнику — надо полагать, не к самому высокому.

— Вы это что? — произнёс тот с недоумением. — Сократить переписку вздумали, а потом вам понадобится, чего доброго, ещё упразднить департамент? — И то ли в шутку, то ли всерьёз, добавил: — Потрясаете основы нашей государственности, милостивый государь мой революционер!

«Больше я, — пишет Боткин, — этого вопроса не затрагивал».

Все несекретные бумаги фиксировала регистратура (секретная переписка регистрировалась по столам), располагавшаяся на том же этаже, что кабинеты вице-директора и директора. Заведовал ею молчаливый и сосредоточенный А. А. Скиндер, впоследствии сошедший с ума. К регистратуре примыкала чайная комната «Ч.А.Д.О.».

«Тёмные лестницы, тёмные коридоры, заставленные шкапами…» — так описывают мемуаристы внутренние помещения Министерства иностранных дел. Но какое скопление людей всех видов, типов и национальностей! Кого только не встретишь в коридорах министерства — ведь доступ на эти три этажа казённого здания, построенного полукружьем на площади перед Зимним дворцом, был свободным для всех желающих. Выезжая на извозчике из-под арки с Морской улицы, надо было только сказать:

— Второй подъезд направо.

Перед взором слезшего с извозчика седока возникало маленькое крыльцо, потом низенькая передняя, заставленная вешалками, а в глубине виднелась лестница. «Так и хочется сказать: "Больше света!"» — пишет Боткин.

Летом, когда начальство переезжало жить на дачи, работалось лучше. Продукцию бумагооборота курьеры исправно возили для просмотра за город. Оставшиеся в городе невольно сближались. У чиновников возникали общие интересы, они вместе проводили вечера, собирались друг у друга «повинтить», то есть сыграть в карты, в винт.

«Министра мы никогда не видим, — продолжает Боткин, — он где-то там за дверями, охраняемыми "министерскими собаками" — курьерами. Каждый департамент живёт своей жизнью». Дипломаты министерства в полном сборе бывали очень редко: один раз в год министр устраивал раут для всех своих подчинённых, а ещё поводом для всеобщего сбора являлись панихиды по усопшим. Старшие чиновники стояли в церкви в первых рядах, а «мелочь» толпилась сзади, кто как мог. На «Камчатке», как правило, возникал шёпот примерно одинакового содержания:

— Кто бы сказал! Разве он был болен?

— Не знаю… Говорят, его уже давно считали отпетым…

— Слышали, кого прочат на его место?

— Смирнова, кажется.

— Да нет, вы шутите… Не может быть!

— Уверяю вас.

— Да ведь место давно обещано другому!

— Не знаю, не знаю…

От этих панихид, пишет Боткин, в душе всегда оставался неприятный осадок.

Нашего знакомого Соловьёва, к примеру, посадили переписчиком в Турецкий стол, начальником которого был А. А. Нератов, ставший потом товарищем министра. Столоначальник никогда не выезжал за границу и всю свою карьеру сделал в стенах министерства — как и будущий министр граф Ламздорф. Нератова ценили за трудолюбие и знание канцелярского обихода. Местные остряки шутили, что Нератов — русский Жюль Верн, объехавший весь мир, не покидая письменного стола.

Греческим столоначальником в то время был С. А. Лермонтов, закончивший свою службу в Министерстве иностранных дел посланником в Штутгарте[30].

Политическим столом заведовал С. С. Кетов, о котором говорили, что он не работал, а священнодействовал. Прежде чем приступить к расшифровке или зашифровке телеграммы, он предварительно торжественно вдевал монокль и зажигал сигару. Делопроизводителем Азиатского департамента был Н. Г. Гартвиг — человек весьма представительный и энергичный, несмотря на свою тучность. При Ламздорфе он станет начальником Азиатского департамента, а потом выедет послом в Персию и закончит свою жизнь и карьеру в драматические дни июля 1914 года посланником в Сербии (к этому человеку мы будем ещё не раз возвращаться).

Интересную категорию низшего чиновничьего звена министерства представляли собой курьеры. Как вспоминает Чиркин, «их была целая стая, собиравшая обильную жатву с чиновников и посетителей. Для них была негласная такса: по рублю за "доклад"». Чтобы пройти весь круг представлений начальству, дипломаты должны были заплатить курьерам мзду в размере пяти рублей. А представления в МИД шли непрерывной чередой. Времени на то, чтобы самим «пробиться» к начальству, у дипломатов, особенно у отпускников, не было, вот и приходилось обращаться к услугам «курьерской стаи». Упоминавшийся выше курьер директора Богданов за свои услуги даже умудрился «выклянчить» у турок «орденок», чем вызвал недовольство у дипломатов — кавалеров этого ордена.

…Вместе с Соловьёвым в Министерство иностранных дел поступил князь А. А. Гагарин, бывший ординарец туркестанского генерал-губернатора и отставной офицер. Он был на десять лет старше Соловьева, но свою карьеру в МИД тоже начал с переписывания бумаг. Они оба наносили совместные обязательные визиты своим сослуживцам и постигали азы и секреты искусства переписчика.

Страшным неудобством для всякого переписчика было исправление ошибок и удаление помарок. Для этих целей использовался специальный инструмент — вид подушечки, заполненной сандараком — душистой смолой, добываемой из коры сандаракового дерева и используемой также в живописи для изготовления лаков. (Вот мы и объяснили читателю, откуда пошло русское словцо «насандарачиться»!)

Были такие «насандарачившиеся» сотрудники, которые на переписке бумаг делали своего рода карьеру — например, тайный советник Бауэр, специализировавшийся на переписке верительных грамот и «всеподданнейших докладов», то есть докладов самому государю. Он обладал таким почерком, который, по мнению Соловьёва, был совершенно недоступен простым смертным. Кстати, граф Ламздорф сделал свою карьеру не в последнюю очередь благодаря красивому почерку и умению чинить карандаши и гусиные перья для канцлера А. М. Горчакова.

Впрочем, трудились на дипломатическом поприще и иные «виртуозы каллиграфии». Они достигали таких «высот», что написанные ими документы с трудом поддавались чтению. Так, С. Д. Сазонов, будучи министром иностранных дел, постоянно жаловался на то, что не может читать письма, составленные лондонским послом А. К. Бенкендорфом — до того кудревато и замысловато исполнял он латинские литеры. Граф до конца своих дней писал исключительно на международном языке дипломатии — на французском языке. Парадокс, вспоминал потом его советник К. Д. Набоков: насколько Александр Константинович выглядел мудрым в устной речи, настолько плоскими и тривиальными выглядели его письменные политические отчёты в Центр. Все его умные мысли в них куда-то улетучивались, его выводы были то изысканно длинноватыми и запутанными, то отрывочны и недостаточны[31].

Поступивший в МИД несколькими годами раньше Соловьёва И. Я. Коростовец вспоминает, что обстановка на Певческом Мосту была очень спокойной и патриархальной. Все интересы и разговоры чиновников вращались вокруг карьеры, продвижения по служебной лестнице, получения хорошего места за границей и критики того или иного начальника. О настоящем деле — взаимоотношениях с иностранными государствами — практически не говорили. Но обстановка в министерстве была демократичной, все были равными: и «плебеи» из купцов, и остзейские бароны с приставкой в фамилиях частицы «фон». Выделялись из общей среды так называемые экспортные, то есть те, кто успел послужить за границей, и служащие канцелярии. Они отличались изящными манерами и модной одеждой. Поскольку жалованье дипломатам Центра платили ничтожное, то многие жили в долг, уповая на то, что расплатятся с кредиторами после какой-нибудь загранкомандировки. Почти все охотно предлагали себя в курьеры для доставки дипломатической почты в посольства, миссии и консульства, потому что командировочные — так называемые курьерские дачи — курьерам платили щедро и золотом, и деньги почти всегда оставались наполовину неизрасходованными.

В Азиатском департаменте в начале 1890-х годов начальствовал известный дипломат И. А. Зиновьев (1835–1917), отличавшийся поразительной работоспособностью, делавший всё сам и не допускавший подчинённых даже к составлению какого-нибудь второстепенного письма. «Эта страсть входить в каждую мелочь, — пишет Коростовец, — задерживала деятельность министерства, но Зиновьев не доверял даже опытным чиновникам… Думаю, он не прочь был заняться вообще всей перепиской и совершенно упразднить штаты чиновников, предоставив им пить чай и критиковать начальство».

Одним из последствий такого поведения начальника стало распространение среди его подчинённых всеобщей скуки и праздности. Как правило, дипломаты собирались к завтраку в «чиновничьем парламенте», то есть чайной министерства, и приступали к обсуждению любимых тем. От нечего делать дипломаты стали придумывать себе всякие развлечения, розыгрыши, пари и т. п. В департаменте работал некто Харламов, возомнивший, что за ним охотятся террористы-народники. Приходя на работу, он обычно обыскивал все столы, шкафы и прочие укромные места в кабинете, в которых могла быть спрятана адская машина. Его коллега И. Баллас предложил разыграть Харламова, используя его манию преследования. Розыгрыш подготовили основательно: вовлекли в него самого Зиновьева, представив его Харламову как «главного террориста», и профессора Мережковского, работавшего в психиатрической больнице по соседству с Певческим Мостом.

В один из дней Баллас невинно предложил Харламову прогуляться на острова, где располагался сумасшедший дом, с намерениием оставить его там на некоторое время. Последствия розыгрыша оказались непредсказуемыми. К концу рабочего дня сияющий от счастья Харламов появился на работе один. Коллеги поинтересовались, где же Баллас. Харламов торжественно объявил, что Баллас хотел посадить его в «дурдом», но вышло всё наоборот.

— Меня не проведёшь, — заявил он и рассказал, что профессор Мережковский сразу понял, кто из двух был душевнобольным и одержим манией преследования. Он вызвал санитаров, и те стали быстренько вязать Балласа, чтобы надеть на него смирительную рубашку Заговорщик отчаянно сопротивлялся, но что мог противопоставить хилый дворянин силе двух дюжих русских мужиков? Рубашку на шутника быстро надели, и нового пациента отвели в карцер.

В кабинете возникла немая сцена, достойная пера автора «Ревизора». Такого результата завсегдатаи «чиновничьего парламента» вряд ли ожидали! Немедленно снарядили делегацию для освобождения из сумасшедшего дома бедняги Балласа. Профессор Мережковский оказал дипломатам упорное сопротивление, утверждая, что Баллас и в самом деле был психически болен.

…Азиатский департамент по своему кадровому составу делился на две части: одна из них включала сотрудников, не владевших восточными языками и, как правило, происходивших из дворян; а вторую категорию составляли настоящие «восточники», знавшие восточные языки, но по социальному происхождению представлявшие собой разночинные слои русского общества. Первые могли сделать карьеру вплоть до посла, в то время как вторые шли в основном по драгоманской части. Из «восточников» мало кто становился послом, но всё-таки такая возможность существовала и для них. Например, драгоманами начинали свою службу русский посол в Афинах М. К. Ону и посол в Константинополе И. А. Зиновьев. Генконсулом в Харбине был немец Н. М. Поппе, сын почтенного немца-портного с Васильевского острова. Если для дворянина Стюарта, закончившего службу в должности генерального консула, карьера считалась неблестящей, то для сына портного её можно было считать вполне удавшейся.

…Переписывать бумаги Соловьёву пришлось всего два месяца, а потом его призвали отбывать воинскую повинность в качестве вольноопределяющегося в гвардейском уланском полку. Служить пришлось целый год. После службы в армии ему предстояло сдавать так называемый дипломатический экзамен, дающий право на занятие кадровой дипломатической должности. Первые месяцы работы в Турецком столе, таким образом, ничего не значили — это была своего рода стажировка после лицея, а теперь нужно было формально подтверждать свои способности к дипломатической карьере. Без сдачи дипломатического экзамена выезд за границу для работы дипломатом исключался.

На экзамене Соловьёв появился в уланской форме. Всего в экзаменационном потоке было около двадцати абитуриентов. Экзаменоваться пришлось по международному праву, политэкономии и иностранным языкам. Помимо того, экзаменующиеся должны были представить письменные работы на русском и французском языках в виде сочинения по дипломатической практике, экономического отчёта или разбора какого-нибудь консульского дела. Главным экзаменатором выступал строгий и неумолимый профессор Ф. Ф. Мартенс, который, к счастью, уже знал Соловьёва, приняв у него выпускной экзамен в Александровском лицее. Члены экзаменационной комиссии принимали во внимание и такой фактор, как родство кандидата с карьерным действующим дипломатом. Так, комиссия вполне снисходительно отнеслась к слабо подготовленному Гельске, поскольку в списке против его имени значилось, что его отец — министр-резидент[32] в Веймаре.

Сдав экзамен, Соловьёв вернулся в «свой» Азиатский департамент и проработал там некоторое время в политическом столе на архивных делах, а потом даже временно заведовал Славянским столом, занимавшимся странами Балканского полуострова[33]. Архивы департамента, пишет Соловьёв, находились в таком беспорядке, что разобраться в них могли только долго проработавшие в министерстве люди, отчего злые языки утверждали, что архивисты специально держат свои документы в беспорядке, чтобы сделаться незаменимыми. Картонную коробку с делом митрополита Михаила Сербского Соловьёву пришлось искать несколько дней, пока случайно не обнаружил её… под столом.

После того как дипломата зачисляли в штат министерства, на него в Департаменте личного состава и хозяйственных дел заводили формулярный список — личное кадровое дело, которое включало в себя следующие данные:

1. Чин, имя, фамилия и отчество, должность, возраст, вероисповедание, знаки отличия.

2. Из какого звания происходит.

3. Наличие за ним, за его родителями, женой или детьми недвижимого имущества (сокрытие такового считалось в системе МИД грубейшим нарушением дисциплины и строго каралось).

4. Где получил воспитание, какое учебное заведение окончил, когда поступил на службу, главные моменты прохождения службы (отличия, награды, наказания).

5. Был ли в походах и сражениях против неприятеля.

6. Не был ли в штрафах, под следствием или судом.

7. Отпуска, сроки их проведения и сведения о том, не являлся ли из них к месту службы с запозданием.

8. Не уходил ли в отставку, и если да, то когда и на какое время.

9. Семейное положение, наличие детей.

Все эти данные заносились в соответствующие графы. Если в положении дипломата происходили изменения, то старые данные аккуратно зачёркивались и рядом микроскопической вязью вписывались новые. Когда формулярный список, таким образом, становился неприглядным, кадровик заводил следующий. Формулярные списки имели порядковые номера, присваемые за каждый год.

Познакомимся с формулярным списком № 46, заведенным на поэта Ф. И. Тютчева (1803–1873) и обновлённым по состоянию на 1852 год. В это время поэту-дипломату исполнилось 49 лет. Фёдор Иванович уже статский советник (чин 5-го класса Табели о рангах), имеет солидную выслугу лет и занимает в Министерстве иностранных дел достаточно высокую должность; он — чиновник особых поручений и старший цензор при особой канцелярии МВД, камергер двора его императорского величества, состоит во втором браке.

В списке указано родовое имение дворянина Тютчева в Орловской губернии, за которым числилось 700 крестьянских душ. В подтверждение этого Тютчев при поступлении на службу по дипломатическому ведомству представил копию определения (справки) Орловского дворянского собрания. Отмечено, что благоприобретённого имения у дипломата нет.

Воспитание (то есть образование) получил в Московском университете, окончил там курс с получением степени кандидата и 21 февраля 1822 года вступил в службу в Коллегию иностранных дел. Спустя три месяца молодого дипломата причислили к миссии в Мюнхене сверх штата. В 1825 году он был повышен в чине до коллежского секретаря и стал камер-юнкером высочайшего двора, а три года спустя ему дали чин титулярного советника и должность 2-го секретаря миссии. В 1832 году он стал коллежским асессором, 31 декабря 1835 года — камергером двора.

В 1835 году, в связи с утверждением нового должностного расписания в Министерстве иностранных дел, Тютчев стал младшим секретарём той же миссии в Мюнхене и получил звание надворного советника. Далее читаем: «В вознаграждение ревностной службы его пожаловано на уплату долгов 100 червонных голландских июля 18, 1836». С 28 июня по 22 августа исправлял должность поверенного в делах. На этот счёт в архивах хранятся две докладные записки Тютчева в Департамент личного состава и хозяйственных дел: «Честь имею донести Департаменту, что Его Сиятельство князь Г. Н. Гагарин, отлучившись на короткое время из Мюнхена для посещения Карлсбадских минеральных вод, перед отъездом своим, воспоследовавшим сего 28 июля/9 августа, представил меня г. министру иностранных дел барону… в качестве повереннаго в делах, и что я с того же дня вступил в отправление возложенной на меня должности. Ф. Тютчев».

Двадцать второго августа Фёдор Иванович аккуратно уведомил департамент о прибытии посланника князя Гагарина к месту службы и о сложении с себя обязанностей управляющего миссией.

В августе 1837 года Тютчев стал старшим секретарём миссии. Год спустя на компенсацию дорожных расходов и за ревностную службу ему был пожалован полугодовой оклад. С 23 июля 1838 года по 25 июня 1839 года он исполнял обязанности временного поверенного в делах при Сардинском дворе. Пометкой от 20 июля 1837 года сообщается: «За убытки, понесённые им при пожаре на пароходе "Николай Первый", всемилостивейше повелено выдать ему из Государственнаго казначейства 800 червонных».

В 1839 году поэт стал коллежским советником и в октябре 1839 года возвратился из Турина в Россию «с оставлением до новаго назначения в ведомстве МИД». В июне 1841 года за несвоевременную явку из отпуска наказан и уволен с дипломатической службы, а спустя два года — снова восстановлен на ней. Через год Тютчев не только реабилитирован, но и повышен в звании и должности до чиновника особых поручений 6-го класса, при самом канцлере Нессельроде! В феврале 1848 года он — чиновник особых поручений 5-го класса и статский советник, а через три года — обладатель знака отличия беспорочной службы за 20 лет (грамота № 422 от 22 августа 1851 года), что примерно соответствует современной медали за выслугу лет.

Под судом и следствием не состоял, в военных походах не участвовал.

Особо отмечены поездки Тютчева в качестве дипломатического курьера: в 1833 году — из Мюнхена в Зант, в 1837 году — из Петербурга через Берлин и Мюнхен в Турин, а в 1847 году — из Петербурга через Берлин в Цюрих. Отметим попутно, что курьерская работа считалась незазорной и для такого опытного и уже не молодого дипломата.

Женат вторым браком на баронессе, вдове Дёрнберг, урождённой Пфеффель, римско-католического исповедания. Имеет от первого брака дочерей Анну 21 года, Дарью 17 лет и Катерину 16 лет от роду; от второго брака — сыновей Дмитрия, 14 июня 1841 года рождения, Ивана, 30 мая 1846 года рождения, и дочь Марью, 23 февраля 1840 года рождения. Пометки: «дети православные» и «все находятся при отце». Русская церковь и государство ревностно следили за сохранением православного вероисповедания детей, рождённых в смешанных браках

В 1838 году Ф. И. Тютчев подал в Департамент личного состава и хозяйственных дел прошение помочь устроить пасынка Альфреда Петерсона, 13 лет, сына первой своей жены Элеоноры, урождённой графини Ботмер, в морской кадетский корпус. Так как прошение поддержал сам Нессельроде, оно получило высочайшее одобрение.

В мае 1861 года поэт, уже находясь на «заслуженном отдыхе», запросил ДЛСиХД о выдаче копии со своего формулярного списка. Причина — устройство сына в Санкт-Петербургский университет.

Глава седьмая. Форма дипломатов

Москвич в Гарольдовом плаще…

А. С. Пушкин

В XIX — начале XX века вся чиновничья Россия, включая дипломатов, была одета в мундиры. Главным цветом дипломатических мундиров и головных уборов определён тёмно-зелёный, пошивочным материалом являлось сукно.

Дипломаты обязаны были иметь парадную и повседневную форму одежды. В комплект входили:

полукафтан на девяти пуговицах (пуговицы матово-белого цвета, выпуклые), с красным (консульские мундиры — с вишнёвым) суконным же воротником и обшлагами, с чёрной подкладкой (шёлк или саржа);

вице-полукафтан;

мундирный фрак с чёрным воротником и двумя рядами по шести пуговиц в каждом;

сюртук двубортный на шести же пуговицах;

жилет из белого или чёрного сукна;

галстук шёлковый чёрного или белого цвета;

шпага обычная, гражданская;

перчатки белые замшевые;

треугольная шляпа;

фуражка тёмно-зелёного же сукна с чёрным околышем;

пальто (двубортное, с двумя рядами пуговиц по шесть штук в каждом, подбой из чёрного стамеда, зимний воротник может быть меховым) или

шинель с капюшоном и чёрным подбоем (зимний воротник может быть с мехом).

Разработаны были также образцы летней одежды для консульских чиновников, работавших в жарких — восточных — странах.

Примечательно, что белые пуговицы на дипломатическом мундире были яркой отличительной чертой внешнего вида дипломатов. Когда великий князь Михаил Николаевич (1832–1909), председатель Государственного совета, решил похвалить своего статс-секретаря А. А. Половцова за дипломатическую сноровку при решении какого-то дела, он употребил следующее выражение:

— Вам надо бы выдать белые пуговицы.

В апреле 1897 года министр М. Н. Муравьёв оповестил всех господ дипломатов о введении новой парадной формы одежды, для ношения которой были оговорены следующие случаи: а) закладка и освещение церквей, спуск кораблей на воду, прибивание знамён и штандартов, публичные собрания, акты, экзамены; б) церковные парады, военные учения, лагерные сборы, походы, маневры; в) вызовы в суд; г) заседания кавалерских дум и собраний и д) командировки по делам службы.

Дипломаты называли новую форму одежды «муравьёвской».

В предметы дипломатического гардероба теперь входили: сюртук из чёрного сукна, двубортный, гражданского покроя с «юбкой» до колен; воротник тоже чёрный, бархатный и отложной, без выпушек; пуговицы серебряные с орлом по шесть штук на борт, по две малые пуговицы на рукавах и по четыре — на карманных клапанах; концы воротника с обрамлениями из серебряных знаков с изображением двуглавого орла на венке из дубовых и лавровых листьев;

жилет чёрного сукна или белого пике с шестью пуговицами;

галстук чёрный шёлковый произвольной формы;

фуражка с козырьком из чёрного сукна офицерского образца с алой (для старших классов) и вишнёвой (для прочих чиновников) выпушкой;

шпага гражданского образца с темляком;

сапоги короткие без шпор;

пальто двубортное офицерского образца чёрного сукна с серебряными пуговицами, как на сюртуке;

плечевые знаки — продольные погоны из серебряного плетёного шнура (первые четыре класса имеют генеральский шнур);

тужурка — укороченное пальто.

В летнее время дипломатам, работающим в жарких странах, вместо фуражки разрешалось носить пробковые каски, обтянутые белой материей. В восточных странах дозволялось носить шашки офицерского образца — например в Персии.

Новая форма, как водится, была кое-где встречена без особого энтузиазма. Государство явно пошло на удешевление и упрощение одежды дипломата, и это понравилось далеко не всем. Консул в Штетине Гамм направил в Центр подробное письмо о том, как ему пришлось присутствовать на спуске крейсера «Новик» и как невыгодно смотрелись дипломаты на фоне бравых военных моряков, сохранивших в своей парадной одежде треугольные шляпы. Консул осторожно спрашивал, не соблаговолит ли начальство сохранить в парадной одежде дипломатов красиво смотрящиеся треуголки. Ответ Департамента личного состава и хозяйственных дел был строг и неумолим: положение о форме одежды уже утверждено самим императором, и об изменениях в нём не может быть и речи. К тому же треуголки, по мнению руководства, доставляют большие неудобства (по-видимому, имелось в виду их свойство при сильном порыве ветра слетать с головы).

Не предусмотрена была форма и для жарких стран, например для Индии. Вице-консул генерального консульства в Калькутте Л. X. Ревелиотти, приглашённый на коронационные торжества короля Георга V, проходившие на площади Дурбар, вспоминал, что стояла такая жара, когда любой, не защитивший свою голову от солнечных лучей, скончался бы от солнечного удара. Он заказал для себя и для сопровождающего лица тропические каски (шлемы), а с отличительными знаками пришлось импровизировать на ходу, нацепив на них спереди государственную эмблему — двуглавых орлов, а кокарды с галуном — сбоку. «Барон Буксгевден (директор ДЛСиХД. — Б. Г.) упал бы в обморок, узнав об этом», — пишет он в своих воспоминаниях.

Глава восьмая. Назначение на загранслужбу

Мы все глядим в Наполеоны…

А. С. Пушкин

Упомянутый выше А. А. Нератов, никогда не выезжавший на заграничную работу, был, конечно, исключением. Большинство дипломатов стремились выехать на работу в миссию, посольство или консульство. В те времена положение сотрудников центрального ведомства и сотрудников загранучреждений, как и теперь, отличалось коренным образом: за границей можно было приобрести бесценный опыт, служившие за границей имели более живую и интересную работу, они быстрее продвигались по служебной лестнице и получали несравнимо более высокое жалованье. Не всем выпадало «счастье» покинуть скучную канцелярскую работу Центра и окунуться в иной мир, поэтому ревность к «счастливчикам» была сильной и естественной, не без неприязни.

Но эти законные стремления дипломатов, особенно начинающих, не всегда были выполнимы. Во-первых, вакансий за границей, как правило, оказывалось меньше, чем желающих их занять. Во-вторых, в Министерстве иностранных дел существовал негласный порядок, согласно которому за границу направляли часто не тех, чья подошла очередь, а тех, кто сам или чьи родители обладали связями, то есть, грубо говоря, по блату. Способных и умных, но безродных, в чиновничьей России жаловали редко.

За право выехать за границу шла иногда подспудная, а иногда и открытая драчка. В ней самое активное участие принимали послы. Они пытались «вытащить» к себе в посольства «нужных» людей, в то время как в Центре на этих людей были иные планы, и понятия «нужных» людей у послов и руководителей центрального аппарата часто не совпадали.

О ненормальной обстановке вокруг назначений на заграничную службу было широко известно всем, только признаваться в этом никто не хотел. Существовали «хорошие» страны, например страны Европы, в которые назначали дипломатов часто по протекции, и «плохие» (страны Востока), куда ехали люди по долгу службы. Барон П. Л. Унгерн-Штернберг, отвратительно зарекомендовавший себя в войне с японцами (он был в числе первых офицеров броненосца «Николай I», который сдался японцам в плен, но был оправдан военным судом), по рекомендации родственника, бывшего министра юстиции графа Палена, поехал в «престижную» командировку в Копенгаген на должность второго секретаря. Посол, барон К. К. Буксгевден, честный и принципиальный служака, давая своему соотечественнику характеристику, писал в 1912 году в Центр, что «…обладая весьма недостаточным общим образованием», барон Унгерн-Штернберг «ничего не предпринимает для восполнения пробелов в своих познаниях», «является совершенно неподготовленным для канцелярской работы» и большую часть времени проводит за игрой в бридж и теннис с офицерами императорских яхт, стоящих в Копенгагене.

Первый секретарь посольства в Лондоне, известный нам П. С. Боткин, принявший при Извольском активное участие в реформировании Министерства иностранных дел, писал Ламздорфу: «Посольства, где жизнь приятнее и веселее, сделались положительно недоступными для большинства чиновников, оставаясь привилегией лишь некоторых… Постоянные исключения, оказываемые в пользу одних и в ущерб другим, положительно деморализуют нашу дипломатическую карьеру, увеличивая горечь и разлад, существующие между заграничными чиновниками и центральным ведомством».

В ответном письме Боткину товарищ министра В. С. Оболенский-Нелединский-Мелецкий (1848–1907), не моргнув глазом писал, что «подобные случаи неизвестны».

Места «повеселее» находились, конечно, в Париже, Лондоне, Вене, Берлине и вообще в Европе, а менее «весёлые» — в Азии или Америке. Впрочем, не вся Европа привлекала царских дипломатов. Такое место, как миссия в Стокгольме — предел мечтаний нынешнего российского дипломата, не пользовалось у них особой популярностью. Дочь царского дипломата Ирина Еленина, прожившая после 1917 года в Швеции 25 лет, вспоминает о том, что её отец называл назначение в Швецию ссылкой: «…Получившие такое назначение сразу же осведомлялись, когда можно ожидать перевода из Стокгольма на другой пост». Причины? Еленина, «помимо разного миросозерцания» шведов, называет их «исключительный провинциализм». Под «разным миросозерцанием» она указывает «врождённую глубокую антипатию ко всему русскому», присущую шведам не только из-за незаживающей раны, нанесённой им в 1709 году под Полтавой, но и в силу принципиальной разницы между славянством и скандинавизмом вообще. А посол в Стокгольме А. В. Неклюдов накануне Первой мировой войны сообщал С. Д. Сазонову о преобладании в шведском обществе исключительно прогерманских настроений и советовал: «Было бы опасно чем-либо оскорблять весьма чуткое в Швеции самолюбие».

Но всё в мире относительно. Самые непопулярные («варварские») страны и отдалённые заграничные посты воспринимались некоторыми дипломатами с большим энтузиазмом. Воспоминания царского дипломата К. Д. Набокова начинаются, например, с такого утверждения, что пост генерального консула в Калькутте является, по его мнению, одним из наиболее интересных или «быть может самым интересным, если, конечно, не считать посольских постов при великих державах». Всё зависело от того, что хотел дипломат от конкретной страны и конкретного поста и с каким настроением он туда ехал. Предшественник Набокова Б. К. Арсеньев буквально сбежал из Индии, не выдержав ни жаркого климата, ни настороженного отношения колониальных британских властей, ни экзотики Индии с её животным и растительным миром. Исполнявший обязанности Арсеньева вице-консул Леонид X. Ревелиотти, напротив, воспринял Индию с открытым сердцем. (Кстати, этот итальянец на русской службе приехал в Калькутту из Каира с женой и был в консульском корпусе Индии единственным женатым иностранным генконсулом.)

С. В. Чиркин, окончивший курс Учебного отделения восточных языков весной 1902 года, рассказывает, что им, драгоманам, сразу после выпускных экзаменов предложили должность секретаря консульства в Джедде (ныне Саудовская Аравия, а в то время — Османская империя). Это был большой соблазн и большой риск одновременно. Плюс заключался, конечно, в том, что молодой дипломат сразу выезжал, так сказать, на оперативный простор и мог не прозябать годами на канцелярской работе в Центре. Но в этом варианте таилась большая опасность лишиться статуса «настоящего» дипломата, приобретаемого только в результате сдачи квалификационных экзаменов. Уехать за границу и застрять там надолго на низших должностях с приставкой «исполняющий обязанности» (потому что сдавать квалификационный экзамен с каждым годом становилось всё труднее и труднее) было тоже неразумно. Предложение принял тот самый Чирков, который завёл роман с мадам Лоран.

…П. С. Боткину повезло: после трёхлетней работы в Азиатском департаменте он был «причислен к Западу», и скоро ему было предложено штатное место делопроизводителя VIII класса. А потом, пишет он, вышло ещё лучше — освободилось место 2-го секретаря в Вашингтоне, причём участвовать в «скачках» Петру Сергеевичу не пришлось, потому что на это место не было ни одного претендента! У дипломатов считались престижными лишь должности в Европе, а Америка была у чёрта на куличках, и ехать туда никто не желал. Характерно, что начальство проявило участие в судьбе молодого дипломата и искренно стало отговаривать его ехать в Вашингтон.

— Подождите немного, и освободится место второго секретаря в Берне, — говорили они. — Из Америки письма идут три недели!

Боткин их не послушал и в Америку поехал.

Упомянутому выше Коростовцу И. А. Зиновьев посулил командировку в Турцию, но категорически запретил ему жениться. Причина тому заключалась в том, что мадам Елена Николаевна, урождённая Анненкова (1837–1904), жена посла в Константинополе А. И. Нелидова (1835–1910), женатых секретарей не жаловала. Объяснение было простое: всех подчинённых мужа она считала своими слугами. «Милая привычка иметь на побегушках молодых сотрудников, исполнителей роли домашних животных!» — замечает Коростовец. Женатый дипломат на роль «домашнего животного» для мадам Нелидовой не подходил — ведь его супруга могла оказаться женщиной с достоинством и возразить против «эксплуатации» мужа.

Но Коростовец был человек упрямый и, как он сам пишет, критически настроенный, а потому предупреждение Зиновьева попросту проигнорировал. После его женитьбы результат не замедлил сказаться: дипломат сразу попал в категорию неблагонадёжных, от командировки в Константинополь отставлен и вынужден был просидеть в затхлом кабинете департамента ещё несколько скучных и безнадёжных лет. Его час пробил, когда коллега Бруннер отказался принять назначение в Пекин, потому что его тёща ни за что не захотела отпускать с ним свою дочь в «эту варварскую страну — Китай». Иван Яковлевич поехать в варварскую страну не побоялся, потому что полагал, что любая варварская страна была лучше надоевшего до смерти Азиатского департамента. Коростовец взял с собой не только жену, но и маленького сына Флавия.

Неизвестно, сколько времени «проболтался» бы в «переписчиках» третий наш знакомый — молодой Соловьёв, если бы кто-то из его родителей не поговорил с министром, князем А. Б. Лобановым-Ростовским. Одним прекрасным утром в Азиатский департамент принесли записку от министра, в которой говорилось, что приписанный к департаменту Юрий Яковлевич Соловьёв назначается вторым секретарём российской миссии в Пекине. В те времена посольства, полноправные дипломатические представительства, были учреждены лишь в «главных», то есть наиболее важных для России странах: в Турции, Германии, Италии, Франции и Англии. Во главе посольств стояли, естественно, послы, в то время как миссии возглавлялись посланниками или министрами-резидентами.

Посланник в Пекине, будущий начальник Соловьева, граф А. П. Кассини, добился перемещения своих первого и второго секретарей в другие страны против их желания, а на освободившуюся вакансию первого секретаря назначил своего любимчика А. И. Павлова. Место второго секретаря, в силу сложившихся между Центром и миссией нездоровых отношений, долгое время никто не хотел занимать, и вмешательство Лобанова-Ростовского, назначившего Соловьёва в миссию, сильно облегчило дело.

Это был решающий шаг в дальнейшей карьере дипломата. «Молодые сотрудники годами ждали назначения на первую заграничную должность, нередко получая её в возрасте, который уже не соответствовал данному посту», — пишет современный исследователь царской дипломатии посол А. И. Кузнецов.

Записка министра о направлении Соловьёва в Пекин произвела среди сотрудников Азиатского департамента настоящий фурор. Скоро сам «именинник» почувствовал резкую перемену в отношениях к нему товарищей по работе. Никто из них не мог простить ему того обстоятельства, что назначение в заграничную командировку произошло помимо их ведома и содействия. Получение льгот и преференций в обход общего порядка среди рядовых сотрудников Министерства иностранных дел не приветствовалось. И хотя в России всегда пользовались «блатом», тем не менее реакция на это среди тех, кто им не пользовался, была негативной.

Став потом дипломатом со стажем, Соловьёв мог при следующем назначении оставить за собой право отказа, если оно его по каким-либо причинам не устраивало. Например, после досрочного окончания своей миссии в Черногории, прерванной в 1905 году по вине черногорского княжеского двора, Соловьёву предложили место дипломатического чиновника при главнокомандующем русской армией в Маньчжурии генерале Линевиче, но он отказался. Ехать, как он выразился, к шапочному разбору, когда армия расформировывалась, а проигранная война с Японией заканчивалась, никакого смысла не было. Ему лично всё равно, куда ехать, но нужно ли это правительству?[34]

Эти доводы, которые Соловьёв изложил директору Азиатского департамента Н. Г. Гартвигу (министр В. Н. Ламздорф принять Соловьёва не захотел), оказались вполне убедительными, и дипломату предложили место дипломатического агента при варшавском генерал-губернаторе.

Несколько слов о дипломатических агентствах. В отличие от посольств и миссий, они учреждались не в иностранных государствах, а при русских генерал-губернаторах в краях и областях, присоединённых к Российской империи (Польша, Средняя Азия), или, например, при главнокомандующем русской армией во время её похода по территории противника. Дипагентства выполняли главным образом консультативную и консульскую функции. Все дипломатические вопросы решались военными (какой русский генерал не считает себя дипломатом?), дипагент часто находился в незавидном, а то и в ложном положении, в конфликтных ситуациях царь, как правило, брал сторону военных, поэтому желающих работать в дипагентствах среди дипломатов было мало.

В обязанности дипагента при варшавском генерал-губернаторе Скалоне входило заверение документов для заграницы, выдаваемых российскими судебными учреждениями, а также заверение подписей и печатей иностранных консулов (по-нынешнему нотариат). Фактически это были обязанности консула.

При варшавском генерал-губернаторе состояли два дипломатических агента. После восстания 1863 года польская автономия была окончательно ликвидирована, вместо наместника в Варшаве учреждался пост генерал-губернатора (последний наместник граф Берг, правда, доработал до 70-х годов), а особая дипломатическая канцелярия была упразднена. Внешнему миру следовало продемонстрировать отсутствие всякой самостоятельности Царства Польского, поэтому варшавским дипагентам предписывалось воздерживаться от контактов с иностранными консулами и ограничиваться оформлением на французском языке переписки между наместником (генерал-губернатором) и государственным канцлером и встречей иностранных гостей, проезжавших через Варшаву.

Такая работа была не по душе деятельному Соловьёву, и к весне 1906 года, составив записку с предложением вообще упразднить в Варшаве институт дипломатических агентов (что и было сделано некоторое время спустя), он приехал в Петербург, чтобы просить место у нового министра А. П. Извольского.

И снова мы вынуждены констатировать, что к доводам дипломата отнеслись со всем вниманием. Извольский хотел было послать Соловьёва 1-м секретарём в Мадрид, но место было уже занято, и вместо Мадрида Соловьёв поехал первым секретарём в Бухарест.

В практике дипломатических назначений, как во всякой бюрократической процедуре, имели место разные случаи, в том числе волокита, подхалимаж, бездушие, забывчивость и прочие проявления чиновничьей безалаберности. В апреле 1910 года секретарь миссии в Христиании (ныне Осло) И. фон Крузенштерн подал министру С. Д. Сазонову жалобу на то, что его, дипломата с 27-летним стажем, направляют обычным секретарём в Абиссинию, хотя товарищ министра Чарыков и министр Извольский в своё время заверяли его в том, что он будет назначен туда поверенным в делах. Он согласился поехать в Норвегию на должность с понижением оклада, лишь бы дождаться обещанного повышения в Абиссинии, и вот теперь выходило, что его надежды оказались обмануты. Уменьшение оклада, пишет Крузенштерн, ввело его в крупные расходы, что давало ему формальное право обращаться с жалобой на Министерство иностранных дел в Правительствующий сенат, но он не сделал этого: «Я однако с этим положительно примирился, чтобы доказать, что я всецело подчиняюсь распоряжениям моих начальников, и предполагая, что это положение для меня будет временное… Теперь за милость моего государя меня собираются унизить назначением на низший пост».

На заявлении дипломата, как видно из архивного дела, никто из руководящих работников министерства своей резолюции не оставил. Против того места, в котором проситель упоминает «об участии в моей болезни государыни императрицы» и о вынужденных расходах, кто-то — скорее всего, сам министр — жирно отчеркнул на полях синим карандашом. В архиве заявление Крузенштерна хранится среди тех, которые оставлены без последствий, то есть были положены под сукно.

Обычная русская история с чиновником в гоголевской шинели…

Консульский работник в Палермо А. С. Троянский для устройства карьеры избрал метод, широко известный у русских чиновников — лесть и подхалимаж. Посол в Риме Икскуль уже выхлопотал ему 15-дневный отпуск в Тунис с сохранением содержания, и Троянский умело воспользовался оказанной ему в Центре благосклонностью. «Усматривая в этом новый знак благосклонного внимания на мне Вашего Превосходительства, — писал он в апреле 1890 года товарищу министра Александру Георгиевичу (Егоровичу) Влангали (1823–1908), — и принося Вам мою глубочайшую признательность за поездку на африканский берег, ныне я принимаю смелость снова почтительнейше просить Ваше Превосходительство благоизволить осчастливить меня представлением мне другаго лучшаго места в Европе или на Востоке».

И что удивительно: метод, кажется, сработал, и «осчастливенный» подхалим был назначен на новое «лучшее место в Европе» — консулом в Пирее, где 27 августа 1905 года он скончался действительным статским советником. После его смерти в кассе консульства был обнаружен недочёт на сумму 10 332 франка и 75 сантимов. «Внесение сих 10 332 франков 75 сантимов в кассу консульства представляется ныне совершенно немыслимым, — сокрушённо докладывал в Центр посланник в Афинах Муравьёв-Апостол, — потому что вдова покойнаго осталась решительно без всяких средств, если не считать завещанных ей ценных бумаг приблизительно на 2000 рублей, и коллекции античных монет». Посланник явно намекает на то, чтобы простить умершему присвоение казённых денег, приводя в качестве смягчающих обстоятельств 40 лет его службы, из которых 10 лет он провёл в Афинах, и уважение и почёт, которым он пользовался среди греков и коллег.

В деле императорской миссии в Афинах сохранились некоторые документы Троянского, в частности, опись обнаруженных по его смерти документов и некоторого имущества. Любопытно духовное завещание, оставленное дипломатом.

«Духовное завещание

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Оставляю моей милой жене Кате всё немногое, что находится в моём доме, деньги, серебряные вещи, мебель, коллекции древностей, книги и пр.

Декабрь 8 дня 1901 года, А Троянский».

Среди того «немногого», о котором пишет умерший, Екатерине Троянской достались шикарные коллекции древних римских и греческих монет, бриллианты, золотые вещи, жемчуг и кое-что другое. Зря прибеднялся действительный статский советник Троянский!

А вот как на дипломатическую работу назначались «военные соседи» — офицеры Генерального штаба русской армии. Перед нами письмо от 8 мая 1910 года из Главного управления Генштаба, написанное от руки полковником Монкевичем (за обер-квартирмейстера), заверенное делопроизводителем полковником Самойло и адресованное управляющему Департаментом личного состава и хозяйственных дел Кимону Эммануэльевичу Аргиропуло: «Корнет Лейб-гвардии коннаго полка Врангель фон Гюбенталь 2-й ходатайствует о прикомандировании его, по климатическим условиям, на годичный срок к нашей миссии в Болгарии, с назначением в распоряжение нашего военного агента в Софии полковника Леонтьева.

Главное управление Генерального штаба, сообщая об изложенном, просит не отказать в уведомлении, не встречается ли означенному прикомандированию, без расходов из казны, препятствий со стороны Министерства иностранных дел».

Следует резолюция Аргиропуло:

«Справиться в 1 — м департаменте о том, не было ли уже переписки по этому делу — если нет, запросить о том старшего советника-посланника А». Подчинённый готовит запрос в миссию в Болгарию и за подписью Аргиропуло от 15 мая тот уходит в Софию. Посланник Дмитрий Константинович Семёновский-Курило отвечает, что «препятствий к прикомандированию поименованного корнета нет». 6 июля полковник Монкевич извещает Департамент личного состава и хозяйственных дел о том, что на командировку корнета Врангеля фон Гюбенталя 2-го получено «высочайшее соизволение».

Так довольно быстро, в пределах разумного — за два месяца, — был решён кадровый вопрос — устройство в министерство представителя другого ведомства. (Вероятно, потому, что между Генштабом и МВД не было посредника в лице выездной комиссии ЦК КПСС.)

Как и теперь, царский дипломат, получивший назначение на службу в миссию, посольство или консульство, приступал к подготовке. Например, для Соловьёва, направлявшегося на работу в миссию в Пекине, открыли доступ в политический отдел, и он стал знакомиться с делами Пекинской миссии.

Дипломатам, выезжающим в командировку, полагались подъёмные деньги, включавшие путевые расходы, питание, остановку в гостиницах и покупку билетов на пароходы, в поезд и т. п. Существовал порядок, согласно которому перед выездом дипломат должен был сходить на приём к министру и получить начальственное рукопожатие и последние напутствия. Секретарь министра назначал для этого специальное время и заблаговременно извещал об этом заинтересованное лицо.

Составлялись специальные списки дипломатов, идущих на обязательный приём к своему министру по случаю своего отъезда к месту службы, приезда в Петербург после командировки, при определении на службу в МВД или получении нового назначения.

Вот как примерно выглядели такие списки:

«Список лиц, желающих представиться к Г. Министру

Секретарь миссии в Цетинье, коллежский асессор фон Мекк

По случаю приезда в Санкт-Петербург

Делопроизводитель VII класса 2-го департамента надворный советник Байков

По случаю новаго назначения

Пометка карандашом или чернилами: "Завтра в субботу 13 марта в 12 часов".

Читал: М. ф. Мекк (подпись)

Читал: А. Байков (подпись)».

Если дипломат не успел «прочитать» о назначенной аудиенции в здании Министерства иностранных дел, то его вежливо, независимо от чина и ранга, уведомляли о ней по почте.

Для барона М. М. Таубе, получившего назначение в загранкомандировку, управляющий Департаментом личного состава и хозяйственных дел барон К. К. Буксгевден оставил записку следующего содержания: «Прошу сообщить барону Таубе, что ввиду исключительных занятий министр лишён возможности его принять, и что поэтому будет достаточно, если он распишется у Его Сиятельства. Карл Буксгевден».

Причины для беседы с отъезжающими и приезжающими дипломатами часто возникали у ДЯСиХД, и тогда дипломатов приглашали по образцу, который, к примеру, вручили под расписку Н. М. Поппе: «Директор ДЛСиХД, свидетельствуя своё почтение Его Высокоблагородию Николаю Максимовичу, имеет честь покорнейше просить его пожаловать в присутственные часы в Департамент для переговоров по делам службы».

Как мы видим, дипломаты вели себя во всех случаях как дипломаты и в общении между собой использовали типично дипломатические приёмы. В данном случае простое приглашение по форме выглядело почти как вербальная нота.

На приглашении барону Д. Ф. Пиллару фон Пильхау осталась пометка: «Не вручено за отъездом Пиллара в Рим». Барон уехал к месту службы без начальственного рукопожатия.

П. С. Боткину департамент устроил прощальный обед у Кюба[35]. Начальство почему-то отсутствовало, из старших дипломатов присутствовал только Н. Г. Гартвиг, и ужин удался на славу. Все были оживлены и в ударе. Особенно отличился «симпатичнейший» Николай Генрихович. Он попросил несколько минут для экспромта и «выдал» следующие напутственные стихи виновнику торжества:

Уж нет в столе турецком трио

Наш Боткин едет в Вашингтон.

Кто ныне даст нам камертон

Винта у Никонова с брио[36]?

Да, Боткин, смех твой и веселье

Отрадой были в дни невзгод.

Дай Бог, чтоб ты и в новоселье

Не знал ни горя, ни забот!

Спустя месяца два-три после соответствующей стажировки в нужных отделах и департаментах дипломат выезжал к месту службы. В здании Министерства иностранных дел он мог теперь появиться лишь в случае очередного отпуска.

Глава девятая. Общее положение дипломата за границей

Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы.

А. С. Грибоедов

Согласно Боткину, при разобщённости сотрудников министерства им было трудно дать какую-либо общую характеристику — уж больно все они были разные. Встречались дельные и способные, попадались и никуда негодные; были богатые и бедные, образованные и круглые невежды. Одним словом, как везде. Впрочем, мемуарист выделяет две основные группы своих коллег: «одним на службе бабушка ворожит, а другие в поте лица пробивают себе дорогу». Социальная разница, как и везде в империи, давала себя чувствовать в стенах Министерства иностранных дел.

Откуда возникали предпочтения?

Критически настроенный к действительности, Боткин, тем не менее, был, судя по всему, далёк от классовой теории, а потому отвечает на этот вопрос словами «трудно сказать». Одним из объяснений, считал он, являлась девальвация принципа старшинства. Согласно теории, при всех назначениях, повышениях и награждениях высшие должностные лица министерства руководствовались принципом старшинства, то есть кто больше прослужил в системе, но на практике, как он замечает, «над соображениями делового характера часто брал верх фаворитизм и каприз начальства».

Фаворитизм, как везде принято, часто мотивировался интересами службы, «требованиями момента», «политическими соображениями».

Частые нарушения принципа старшинства породили у чиновников дух соревнования и соперничества. Как только где-то освобождалось место, в коридорах и чайных комнатах наблюдался ажиотаж. Начиналась подспудная борьба конкурентов, заключались пари, кто выиграет «скачки».

Другую несправедливость Боткин видел в том, что одни работали добросовестно, в то время как другим позволяли бездельничать. Отвращение к дипломатической работе возникало у многих на её начальном этапе, когда новичков приводили в пыльные архивы или заставляли до одури в голове переписывать многочисленные и бессмысленные бумаги. Вместо того чтобы привязывать начинающих дипломатов к одному месту, не лучше ли было провести их по всем участкам работы министерства и, прежде чем выпускать их «в поле», на работу за границу, научить как следует дипломатическому ремеслу? Конечно, Боткин был прав, а потому, когда министр Извольский начал на Певческом Мосту долгожданные реформы, он стал одним из страстных её сподвижников.

Относительная малочисленность кадрового состава МВД, закрытость его от общественности и вообще от других государственных институтов, социальная и культурная однородность в сочетании с семейной наследственностью профессии и тесными родственными горизонтальными связями, тем не менее, приводили к созданию в Министерстве иностранных дел сильного духа корпоративности. Все дипломаты чувствовали себя членами одной семьи, гордились своей принадлежностью к ней и старались поддерживать и культивировать атмосферу преемственности поколений, общности взглядов и единства целей.

В этом ничего дурного, на наш взгляд, не было. Наоборот, корпоративность помогала дипломатам находить правильные ориентиры в повседневной бурной и многовекторной жизнедеятельности, преодолевать трудности и выживать вопреки всему.

Другой характерной особенностью царских дипломатов был их интернациональный, космополитический облик. Он вполне естественно объяснялся многоликим и многонациональным кадровым составом, о чём мы уже упоминали, а также незримыми узами общности, связывавшими дипломатов всех стран. Эти узы возникли давно, до формирования наций и национального государства, когда дипломаты, не меняя подданства, свободно меняли государей и переходили из одной внешнеполитической службы в другую. Ощущение общности у дипломатических представителей разных государств оставалось даже к началу XX века.

Типичный пример космополитичного мышления и поведения приводит в своих воспоминаниях И. Я. Коростовец. При отъезде из Лиссабона он должен был передать ключи и шифры своему преемнику, секретарю русского посольства в Париже князю Радзивиллу, который в этот момент ещё продолжал носить мундир прусского улана и даже не успел оформить русского подданства! Коростовец донёс о вопиющем безобразии министру Ламздорфу. И что же? Ламздорф ответил, что придирка Коростовца «неуместна», потому что князь Радзивилл принадлежал к старинному роду, представители которого проживали в Германии, Польше и России, и что он был назначен самим государем. Следовательно, оснований для проявления к князю недоверия не было. Аргумент убийственный, и Коростовец не мог ничего противопоставить ему.

Однако новое, национальное, мышление к этому времени, хотя и несколько запоздало по сравнению с другими сферами государственной деятельности, уже вполне пробивало себе дорогу и постепенно утверждалось внутри дипломатического ведомства. Когда в 1913 году возникла необходимость временного закрытия миссии в Бангкоке, А. А. Нератов, товарищ министра С. Д. Сазонова, по инерции предложил передать управление ею французскому представителю в Сиаме. Посланник Г. Плансон резко возразил Нератову, указывая на различие интересов России и Франции в этой стране. Пустить французов хозяйничать в императорской миссии, писал он, допустить их к русским секретным шифрам — это значило бы сильно огорчить сиамского короля и его правительство, которые, по словам Плансона, боятся и ненавидят французов, но с большим уважением относятся к своему дальнему, но искреннему другу — России. Характерно, что посланник в качестве довода своей аргументации вынужден был сослаться на короля Сиама, а не апеллировать к здравому рассудку своего высокопоставленного начальника в Петербурге.

О том, что в настроениях и взглядах царских дипломатов в XX веке национальное самосознание стало превалировать над космополитизмом, свидетельствует работавший в то время в Министерстве иностранных дел Л. В. Урусов: «Страх перед реальной мощью России — нелицемерный. И с тех пор, что я болтаюсь за границей, я с первого же дня начал убеждаться, находя тому массу крупных и мелких подтверждений, что нас, Россию, иностранцы боятся. Боятся как неизвестности, как страны огромного протяжения, быстро растущего населения, страны, где культ души мирится с культом водки и кнута, где наклонности к азиатской лени и привычкам неожиданно уступают место Льву Толстому; страны неограниченных возможностей, страны, где будущее — какое! — царит более властно, чем настоящее. Нас не могут, органически не могут понять — и потому нас боятся. Неожиданные смены слабости и силы изучают европейские тонкие умы, привыкшие к бездушным логическим построениям. Мы не подходим ни под одну мерку, говорим на разных языках, нас можно любить в отдельности, но следует бояться в общем».

Читая эти строки, невольно думаешь, что они написаны нашим современником, умнейшим человеком начала третьего тысячелетия. И таких дипломатов, как Урусов, нарком иностранных дел Советской России Б. В. Чичерин причислил к «наиболее тупому, мерзкому и отвратительному» слою людей России!

Как пишет А. И. Кузнецов, полный цикл подготовки дипломата фактически растягивался до того времени, когда он назначался на первый самостоятельный пост — директора департамента или главы загранучреждения МИД (посланник, генконсул, консул). Обычно на это уходило до 25–30 лет. Случаи быстрой карьеры, как, к примеру, у князя А. Б. Лобанова-Ростовского, ставшего посланником в Константинополе в 35 лет, были просто исключением. Естественно, что такое положение мало вдохновляло дипломатов на свершение служебных подвигов.

Созданию нормальной рабочей обстановки во внешнеполитическом ведомстве сильно мешало, как мы уже упоминали, кричащее несоответствие должностного расписания центрального аппарата и расписания за границей. Кроме того, мало кому хотелось замыкаться в душном кабинете на Певческом Мосту, мириться с существенным понижением жалованья и полной неизвестностью относительно продвижения по карьерной лестнице, поэтому чиновники стремились уехать за границу.

Впрочем, и на заграничной службе работа не всегда удовлетворяла потребности и вкусы дипломата, но здесь многое зависело от главы миссии, посольства или консульства. Например, обстановка в миссии в Лиссабоне, по свидетельству И. Я. Коростовца, служившего там вторым секретарём, «представляла какую-то дипломатическую обломовщину». Установив первые контакты среди португальцев и в дипломатическом корпусе, Коростовец скоро обнаружил, что работы для него в миссии просто нет. Тогда он обратился к посланнику барону Мейендорфу с просьбой загрузить его чем-нибудь, и тот дал ему оригинальный совет: попробовать переводить Тацита и других древнеримских авторов на французский язык. Анекдотично, но факт: Коростовец последовал этому совету и потратил на Тацита достаточно много времени.

Конечно, лиссабонский пример не был типичным, а скорее был исключением. Как мы увидим из карьеры Соловьёва, работы в посольствах и миссиях всегда хватало.

Бытовые условия, в которых дипломаты оказывались за границей, тоже были достаточно скромными. Посольства и миссии России, располагаясь обычно в шикарных дворцах и особняках, приспособленных для работы рядовых дипломатов помещений, как правило, не имели. Всю полезную площадь занимали представительские залы и комнаты. Первые и вторые секретари ютились в маленьких комнатушках на чердаках, часто все вместе в одной комнате. Например, посольство при Квиринале[37], то есть при итальянском дворе, располагалось в старинном палаццо на Пьяцца дель Пополо[38]. Первым секретарём в нём был барон Корф, а вторым — барон Келлер, причём Келлер был дядей Корфа и намного старше племянника. Они сидели в крошечной канцелярии друг против друга где-то под самой крышей и тихонько, по-родственному, между собой переругивались. (Корф будет назначен потом посланником в Баварию, но к месту назначения не прибудет. Он скоропостижно скончается в поезде, подъезжая к Мюнхену. Ходили слухи, что барон покончил с собой, став жертвой шантажа. Дело тёмное.)

Впрочем, рядовых дипломатов в посольствах и миссиях можно было пересчитать по пальцам — почти везде их, как и в Риме, было двое: первый и второй секретари. Первый был основной рабочей лошадкой по части сбора и обработки политической информации и составления и отправления отчётов в Центр, а второй ведал шифрами, кассой, руководством и воспитанием технического персонала, ремонтом здания посольства и прочими административными вопросами. Несколько позже кое-где были введены должности советников и атташе, но, как всегда, вопрос упирался в финансы.

Работа в посольствах несколько отличалась от работы в миссиях. В некоторых посольствах были должности советников, выполнявших функции посла во время его отсутствия, и первые секретари являлись там фактически начальниками канцелярий, и черновая работа их не касалась. В миссиях же послов замещали первые секретари, которые продолжали одновременно играть роль основных «лошадок» по политической работе (сбор информации, составление отчётов, докладов, обзоров и т. п.). При этом материальное вознаграждение первых секретарей в посольствах было несправедливо намного выше, чем у их коллег в миссиях.

Огромная пропасть разделяла так называемых «стопроцентных» дипломатов и консульских работников. Объём и трудности обычной работы в миссиях и посольствах нельзя было даже сравнивать с той работой, которая сваливалась на плечи консульских чиновников, а между тем моральное и материальное положение последних было намного хуже и ниже первых. И те и другие формально считались дипломатами, но редко кто из «чистых» дипломатов отваживался принять назначение в консульство, и ещё реже были случаи перехода консулов на «чистую» дипломатическую работу.

Всё это, конечно, тоже мало способствовало установлению в министерстве здоровой рабочей обстановки.

Нормальный отпуск царского дипломата составлял 29 дней, и во время такого отпуска жалованье дипломата сохранялось полностью. Если отпуск превышал срок, то дипломату в отпуске выплачивали лишь половину зарплаты. Максимальный срок отпуска, мотивированный разного рода семейными обстоятельствами, не должен был превышать четырёх месяцев. Если дипломату на урегулирование своих дел требовалось больше этого срока, то ему рекомендовалось оформить увольнение от службы, то есть уход в бессрочный отпуск без сохранениия содержания.

Дипломатам, назначенным к должностям в Японию, Китай, Корею, Австралию, Северную и Южную Америку, проводить отпуск в России разрешалось лишь после пяти лет пребывания в них, так что текущие отпуска они «отгуливали» в том же регионе, где и работали. Дипломаты, работавшие в Пекине, посещали Японию или Корею, а их коллеги из Токио и Сеула приезжали в Китай. В 1903 году этот срок сократили до трёх лет, но зато уменьшили суммы прогонных денег.

Впрочем, прогонные (подорожные) деньги отпускникам не полагались — они выдавались в основном курьерам и лицам, назначенным в загранкомандировку и выезжающим к месту службы.

Интересно заметить, что лицу, замещавшему главу миссии или посольства во время отпуска последнего, не превышавшего 29 дней, выплачивалась зарплата… из кармана самого высокопоставленного отпускника. В Вене, Лондоне, Париже и Мадриде она составляла по 12 рублей 70 копеек, а в прочих местах — по 8 рублей 47 копеек в сутки! Учитывая довольно высокие оклады послов и посланников, эти выплаты вряд ли могли рассматриваться для них слишком обременительными. Если посол или посланник отсутствовал более 29 дней, то доплату к жалованью временного поверенного выплачивали уже из кассы МИД.

Дипломат, просрочивший свой четырёхмесячный отпуск без уважительных причин, в первый и второй раз получал от посла или консула замечание, на третий раз — простой выговор, на четвёртый раз у него из рабочего стажа вычёркивали три месяца, а если это случалось в пятый раз, то дипломата просто увольняли со службы в МИД. Терпимость кадровых инструкций царского МИД вызывает у нас воистину искреннее удивление!

Надворный советник и второй секретарь миссии в Афинах Ю. Г. Соловьёв для урегулирования личных дел попросился в отпуск, но поскольку оформление наследства в Польше сильно затянулось, ему пришлось дважды продлевать отпуск. Тем не менее уложиться в отведённые сроки ему не удалось, он превысил срок отпуска на целых 189 дней, чем, естественно, вызвал к себе внимание Департамента личного состава и хозяйственных дел. Однако дипломат отделался лёгким испугом и невыплатой жалованья. Помогли безупречное поведение Ю. Г. Соловьёва и отличные рекомендации посланника Г. Н. Щербачёва, а то бы расплатой за проступок оказалось увольнение со службы.

Кстати, Георгий Николаевич относился к своим подчинённым с большим уважением. Об этом, в частности, свидетельствует одна любопытная справка, выданная им первому секретарю Смирнову:

«Императорская миссия в Афинах

26 октября 1904 года

№ 286

В одесскую портовую таможню

Первый секретарь Императорской миссии в Афинах д. с. с. Смирнов отправляется в Россию.

Вследствие сего Императорская миссия имеет честь покорнейше просить наши пограничные и портовые власти не отказать названному господину Смирнову в возможном содействии при въезде его в Россию. Посланник: Щербачёв».

Видно, и в те времена российские власти не очень-то жаловали своих дипломатов и встречали их на родине с суровыми и непреклонными лицами. Мы не знаем, отправлялся ли господин Смирнов в очередной отпуск или возвращался домой насовсем, но спасительной справочкой на всякий случай запасся. Кто их там знает в Одессе — к чему могут придраться таможенники и жандармы-пограничники!

Типичный в этом отношении случай описывает С. В. Чиркин. Возвращаясь из Бомбея в Петербург в отпуск, он вёз с собой сундук с собранными и купленными за время командировки на Востоке сувенирами, который на всякий случай опечатал сургучной консульской печатью. Одесская таможня потребовала от дипломата показать содержимое сундука, но Чиркин указал на печати, давая понять, что он имеет право на беспрепятственный провоз багажа. Таможенник справедливо возразил, что в таком случае вещи должны быть упакованы в вализу[39]. В поисках «справедливости» Чиркин пошёл к таможенному генералу и стал утверждать ему, что провозит казённое имущество, но и начальник оказался неумолимым и строгим. Единственное, о чём дипломату удалось с ним договориться, это отправить сундук без досмотра в Петербургскую таможню, где Чиркин надеялся найти к таможенникам подходы. И нашёл: знакомый ему ловкий и услужливый курьер Министерства иностранных дел Короткое успешно «очистил» сундук и привёз его прямо домой.

Кстати, каждые три года дипломат мог беспошлинно, но не без таможенного досмотра провозить в Россию приобретённое за границей имущество.

Для оформлений отпусков духовенства, служившего в церквях при миссиях и посольствах, существовала довольно сложная процедура. Желающий уйти в отпуск архимандрит, протоиерей или дьякон должен был написать заявление послу или посланнику и указать, что его временное отсутствие не скажется негативным образом на обслуживании прихожан. Обычно священнослужители просились в отпуск в летнее время, с мая по сентябрь, когда и сами прихожане разъезжались кто куда. Ходатайство священника поддерживалось главой загранучреждения, который писал об этом своему руководству в Департамент личного состава и хозяйственных дел, а департамент запрашивал на этот счёт мнение Святейшего синода, в подчинении которого и находился сам заявитель. Получив согласие Синода, Министерство иностранных дел передавало его в соответствующую миссию и просило посла (посланника) уведомить о дате отъезда отпускника.

Естественно, эта процедура предполагала начало оформления отпуска за несколько недель до намеченного срока. Например, протоиерей Константин Изразцов из Буэнос-Айреса написал своё прошение чуть ли не за полгода до выхода в отпуск. Кстати, с учётом длительного путешествия в Россию по «воде и по суху» он просил выдать ему подорожные деньги — своих накоплений на эти цели у него бы не хватило.

Архимандрит Иоанникий, служивший в церкви при миссии в Афинах, потратил часть своего отпуска в России на урегулирование служебных дел и обратился к его сиятельству князю Оболенскому-Неледину-Мелецкому с просьбой «исходатайствовать» в Синоде его продление. Для уведомления о принятом решении архимандрит оставил свой адрес под Кисловодском. С той же просьбой в МИД обратился и псаломщик Стокгольмской церкви Михаил Лентович, сообщая свой адрес в Санкт-Петербурге: Невский проспект, меблированные комнаты напротив Публичной библиотеки.

Министерство терпеливо и неуклонно выполняло эту нагрузку.

Глава десятая. «Партком» Победоносцева

Шёл в комнату, попал в другую…

А. С. Грибоедов

Выше мы уже упоминали о том, что брак для дипломата по вполне очевидным причинам был делом серьёзным и государственным. Холостые дипломаты должны были знать, что без письменного дозволения начальства в брак вступать нельзя. За нарушение оного положения полагалось наказание в виде выговора с внесением в послужной список Ничего сверхъестественного в этом требовании не было: ему подчинялись все военные и гражданские служащие имперской России.

Имелось и наблюдение за тем, как супруги выполняли данный ими обет при заключении брака. Парткома, профкома и месткома тогда, естественно, не было, но их функции выполнял Святейший синод. Синод имел специальное отделение, которое занималось бракоразводными процедурами и вынесением суждений по поводу поведения в браке того или иного государственного чиновника и вообще российского подданного. Решения Синода были окончательными и пересмотру, как правило, не подлежали. В самых исключительных случаях в брачные дела вмешивался царь.

В конце рассматриваемого нами периода для заключения брака с иностранкой дипломату требовалось получить не только дозволение начальства, но и справку от невесты о том, что если у неё на родине было недвижимое имущество, то при выходе замуж за русского дипломата она обязуется это имущество продать[40]. Дипломату категорически запрещалось приобретать недвижимость за границей, в том числе и путём брака. Нарушение этого требования грозило дипломату увольнением со службы.

При вступлении во второй законный брак Ф. И. Тютчев сообщал в Департамент личного состава и хозяйственных дел следующее:

«Мюнхен, сего 18/30 декабря 1839-

По случаю брака моего с баронессою Дёрнберг, урожд. Пфеффель, совершённаго в Берне в минувшем июне месяце, сообщены мне были по предписанию Департамента Хозяйственных и Счётных дел два Указа о запрещении дипломатическим чинам приобретать в чужих краях недвижимое имение, и я, получив сведение о содержании оных Указов, обязался исполнением.

Ф. Тютчев».

Дипломаты, состоявшие при загранучреждениях России, начиная от советника и ниже по званию, не могли заключить брак, если не представили удостоверение в том, что создаваемая семья будет материально обеспечена и что супруги в состоянии содержать и воспитывать детей. От невесты требовался так называемый приданный лист, то есть список приданого.

Типичное брачное дело дипломата выглядело примерно следующим образом.

Сначала дипломат должен был подать прошение в ДЛСиХД — непосредственно в департамент или через начальство (генконсул, посланник, посол) о своём желании вступить в брак. Коллежский регистратор Н. К Арбузов, «состоявший в ведомстве при Азиатском департаменте», то есть сотрудник центрального аппарата Министерства иностранных дел, 28 сентября 1879 года заявил следующее: «Желая вступить в первый законный брак с дочерью умершаго майора Евгения Павловича Хмырова, девицею Софиею Хмыровой, имею честь покорнейше просить Департамент Личного состава выдать мне на сей предмет установленное свидетельство. Дворянин Николай Арбузов».

Департамент уже на другой день изготовил брачующемуся коллежскому асессору следующий документ:

«Свидетельство

Предъявитель сего, состоящий в МИД и прикомандированный для занятий по Азиатскому департаменту дворянин Николай Кирович Арбузов изъявил желание вступить в брак с дочерью умершаго майора Хмырова, Софьею Евгеньевною. Вследствие сего Департамент личного состава и хозяйственных дел сим удостоверяет с приложением печати:

а) что г. Арбузов по формулярному о службе списку значится холостым, имеющим от роду 26-й год, вероисповедания православнаго и

б) что со стороны МИД не имеется препятствий ко вступлению его в брак.

Управляющий Департаментом: статс-секретарь X. Гамбургер

Делопроизводитель: М. Никонов».

Довольный Николай Кирович, получив это удостоверение, расписался: «Свидетельство получил 29 сентября 1879 года. Дворянин Николай Арбузов» и пошёл под венец.

Шестого ноября он радостно доложил: «Донесение. Честь имею представить при сем свидетельство о вступлении в первый законный брак, покорнейше прося Департамент о внесении имени моей жены в мой формулярный список». И приложил копию брачного свидетельства.

ДЛСиХД внёс данные на жену Арбузова в формулярный список мужа, и на этом брачное дело дипломата пока закончилось.

Вступая каждый раз в законный брак, дипломат должен был указать, какой это был брак по счёту. Старший советник и вдовец Валериан Владимирович Безобразов, к примеру, указал, что он хотел бы вступить во второй законный брак.

Вошедший в историю Николай Генрихович Гартвиг, будущий директор Азиатского департамента и посланник в Белграде в роковом 1914 году, летом 1879 года так «скоропостижно» решил связать себя узами Гименея с дочерью полковника Киленина, Надеждой Петровной, что, будучи вице-консулом в Бургасе, успел послать в МВД лишь короткую телеграмму, в котором «рубленым» текстом просил на это разрешение начальства. Начальство проявило о вице-консуле заботу и внимание, немедленно дало требуемое разрешение, а в служебной телеграмме даже не поскупилось на слова: «Товарищи поздравляют». На копии телеграммы, тем не менее, осталась резолюция некоего чина Департамента личного состава и хозяйственных дел Алферьева: «Форму прошения завтра прислать почтой». Ordnung muss sein![41]

Никакой формы (анкеты) прошения на вступление в брак не существовало, заявления писались в произвольной форме, и что имел в виду сердитый Алферьев, нам не понятно. Возможно также, что Гартвиг, человек горячий и эмоциональный, не знал, как составить прошение на вступление в брак, и Алферьев, соблюдая букву инструкции, истребовал-таки от него этот документ задним числом.

«Богатая» невеста из числа местных болгарских девиц досталась драгоману и секретарю дипломатического агентства в Тырнове, о чём генконсул и дипагент Давыдов уведомил высокое начальство в Петербурге. Особый интерес в данном деле представляет так называемый приданный лист. Мы приводим этот любопытный документ с некоторыми сокращениями и в переводе с болгарского, сделанном переводчиком ДПСиХД:

«Нижеподписавшиеся заявляем и свидетельствуем, что девица Мария Николаева Пенчева, согласно завещанию ея покойнаго родителя Хаджи Николая Кынчу Пенчева от 1 марта 1862 года и нашей доброй воли и согласия имеет получить от родительскаго имущества по наследию в приданое при вступлении своём в замужество:

1. Сто полуимпериалов или 2000 франков.

2. Один магазин каменного здания (даются его описание и расположение), …который магазин даёт ежегодный приход 118 полуимпериалов.

3. Половина виноградного сада с домом (даются размеры виноградника).

4. И необходимое другое приданое, как то: золотые и серебряные вещи, ковры… посуда, бельё и пр. соответственно принятому обычаю, почему и подписываем сей акт.

Тырново, 27 августа 1878 года». Далее следуют подписи двух почтенных болгар и заверительные подписи консульского чиновника.

43-летнему генконсулу на Корфу Валериану Всеволодовичу Жадовскому разрешение на брак давал сам министр Н. К. Гирс, а 52-летнему посланнику в Бразилии графу И. Ф. Коскулю на вступление в брак с «французскою девицею Шаравель Францискою» потребовалось наивысочайшее соизволение Александра III.

Из брачных дел Министерства иностранных дел явствует, что известный профессор и эксперт международного права Ф. Ф. Мартенс, лютеранского вероисповедания, вступил в брак 25 сентября 1879 года с православной девицей Екатериной Николаевной Тур, дочерью действительного статского советника.

Браки между лицами разных вероисповеданий в известной степени представляли проблему, потому что официальная линия царского правительства — крестить детей от таких смешанных браков в православной вере, если хотя бы одна сторона исповедует православие, — сталкивалась с аналогичной линией другой брачующейся стороны. Впрочем, вопрос решался мирно: в большинстве своём дети следовали за религией отца. Именно таким образом определилась судьба детей Ф. И. Тютчева, дважды женатого на католичках.

В 1889 году камергер высочайшего двора и генконсул в Данциге барон Александр Егорович Врангель сообщил о выходе замуж своей дочери Ольги за прусского ротмистра фон Ланге и попросил освободить её от обязательства крестить детей в этом браке в православной вере, поскольку фон Ланге желал бы иметь наследников-лютеран. Товарищ министра иностранных дел А. Е. Влангали обратился за разрешением проблемы к председателю Святейшего синода К П. Победоносцеву (1827–1907), а Константин Петрович, в свою очередь, получил на это высочайшее соизволение Александра III.

В 1881 году женился находившийся в загранкомандировке сын статс-секретаря Министерства иностранных дел Н. К. Гирса, и на архивном документе брачного дела Михаила Николаевича Гирса осталась резолюция отца с просьбой немедленно передать метрическое свидетельство о браке лично ему.

Особой главой в личной жизни дипломата являлись бракоразводные дела. Для дипломатов они были особенно болезненными, потому что начальство неукоснительно следило за моральным обликом своих подчинённых и не упускало случая вынести своё суровое суждение то по одному, то по другому случаю. Разводы, в которых дипломат вёл себя неподобающим образом или нёс вину за развал семьи, не поощрялись, а это самым чувствительным образом сказывалось на служебной карьере разведённого.

Перед нами документы о разводе упомянутого выше графа Артура Павловича Кассини.

Лютеранская консистория Министерства внутренних дел 17 июля 1869 года уведомляет МИД о том, что «Санкт-Петербургская Православная Консистория сообщила сей Лютеранско-Евангелической Консистории 24 июня за № 4785, что брак состоящаго на службе в Императорской Российской Миссии при Баденском Дворе коллежскаго советника графа Артура Кассини, лютеранского вероисповедания, с женою Юлиею Александровною, урождённой Ниротморцовою, расторгнут по причине доказанной виновности графа Кассини в нарушении им супружеской верности, с воспрепятствием ему навсегда вступать в новое супружество с лицом Православным.

Вследствие сего Лютеранская Консистория постановила: воспретить графу Артуру Кассини вступление в новый брак… и подвергнуть его за доказанное нарушение супружеской верности церковному покаянию третьей степени».

Консистория просит МИД объявить графу сие решение под подписку с обязательством «явиться в сию Консисторию для приведения над ним в исполнение церковного покаяния».

Не правда ли, читатель, повеяло чем-то очень хорошо знакомым и не совсем ещё забытым? Например, партийным собранием с повесткой дня: «Персональное дело графа Кассини». Изменил жене и развалил ячейку общества — отвечай, подлец! На ковёр, в партком, немедленно! Оказывается, коммунисты в своё время не придумали ничего нового, а снова, в который раз, позаимствовали идею у ниспровергнутых ими царских «сатрапов» — в данном случае у незабвенного Константина Петровича Победоносцева.

Бедный униженный граф Кассини, будущий посланник в Пекине и Вашингтоне, пишет в Центр записку, в которой обязуется в первый же отпуск в России явиться в лютеранскую консисторию и покаяться в грехах. И как спелось православное и лютеранское начальство! Они по очереди лишили его права вступать во второй «законный брак» и с православной женщиной, и с лютеранкой. (В отношении католических девиц, мусульманок и иудеек Синод почему-то упомянуть забыл. Вероятно, такая возможность Победоносцеву не представлялась даже в теории.)

Граф, по всей видимости, сии «зверства» Синода близко к сердцу не принял. Позже, уже на посту посланника русской миссии в Пекине, мы увидим его сожительствующим с гувернанткой своих детей, с которой он оформит свой второй законный брак.

Надворный советник М. Н. Огарёв, консул в Ростоке, развод с супругой оформил заочно, поручив своему знакомому представлять его интересы в Духовной консистории, разбиравшей его дело. Коллежский советник Митусов мирно разошёлся со своей женой Евдокией Голенищевой-Кутузовой в православно-восточном протоиерейском суде Темесваре (Тимишоара, Румыния), и им обоим было великодушно позволено вступать в повторные браки. Потому что не нарушали обета верности и разошлись по обоюдному согласию.

Заметим, что если граф Артур Павлович, человек «широких» взглядов, отнёсся к разводу с присущим ему итальянским легкомыслием, то его коллега вице-консул в Варне О. К. Лисевич принял развод с женой слишком близко к сердцу и на долгое время лишился душевного равновесия. Поскольку дело о разводе слушалось в 1884–1885 годах в Варне, то вице-консул нашёл необходимым детально проинформировать об обстоятельствах дела директора Департамента личного состава и хозяйственных дел М. Н. Никонова: «В пояснение этого дела честь имею чистосердечно донести Вашему Превосходительству, что лишь самыя тяжкия постоянныя оскорбления со стороны моей жены, истощение средств к направлению ея отношения и поведения дома и вне дома и повторяющиеся признаки ея безумия принудили меня, наконец, искать развода, — пишет он и продолжает: — Излишне было бы сказать, что личность эта отравила мне жизнь, а ныне, всевозможными несправедливыми жалобами и крайне обидными нареканиями на меня, стремится очернить такую ничем не запятнанную доселе службу мою».

Святейший синод утвердил решение о разводе, о чём Лисевич был своевременно уведомлен, но он продолжает беспокоиться и пишет своему знакомому Владимиру Алексеевичу о том, чтобы тот держал его в курсе «выступлений» своей бывшей «непутёвой» супруги: «Неизвестность принятых ею против меня мер в высшей степени меня беспокоит, так как я могу ещё и пострадать из-за ея глупостей и клеветы. Я уже понёс первую кару в отказе Св. Синода по вопросу о назначении меня в Иерусалим…»

Разведённого волнует также судьба сына, оставшегося с матерью. Лисевич пишет Владимиру Алексеевичу, что готов взять его к себе и воспитывать его сам, «так как иначе он пропадёт при такой матери, как Marie».

Советнику миссии в Бухаресте А. К. Базили при разводе с супругой пришлось пройти через все необходимые формальности и вкусить все плоды горечи и унижения, связанные с этими формальностями. Развод строился на супружеской неверности жены Евы Николаевны, урождённой Каллимаки-Катарджи, а для этого нужны были неопровержимые доказательства. Их добывал местный румынский суд, опросив горничную и владельца гостиницы в городе Синае, где остановилась супруга Базили и где она неосмотрительно принимала своего любовника. Решающее свидетельство представил владелец гостиницы Янко Козлевич, «нечаянно» подглядевший акт совокупления Евы Николаевны со своим любовником. Решение суда утверждала Петербургская духовная консистория Святейшего синода, к делу подключались также Министерство иностранных дел Румынии, посланник Фонтон Николай Карлович и многие другие посторонние лица. Как понимает читатель, процедура, через которую пришлось пройти обманутому Александру Константиновичу, была не из самых приятных. Хорошо, что вся переписка МИД с миссией, ввиду солидного положения А. К. Базили, шла под грифом «секретно».

Из материалов архивных дел видно, что разводы часто негативно влияли и на судьбу, и на карьеру дипломатов. Разведённый чиновник уже не внушал начальству такого доверия, как прежде, и, естественно, это негативно сказывалось на настроении и поведении дипломата.

Что ж, как-то легче становится на душе оттого, что и наши предки страдали тем же самым недугом, что и советские чиновники.

Глава одиннадцатая. Поощрения и наказания

За признание — прощение, за утайку — нет помилования.

Пётр I

В системе Министерства иностранных дел, как и во всей чиновничьей России, действовали правила поощрения и наказания своих сотрудников. Особое внимание было, естественно, заострено на запретах. Например, всем дипломатам категорически запрещалось приобретать за границей недвижимость как на своё имя, так и на имя жены или детей. Ни один консул Российской империи не вправе был принимать звание консула иностранной державы, не получив на то согласие своего правительства. Аналогичное положение неукоснительно действовало и в отношении иностранных орденов и прочих наград. Царское правительство благоразумно страховалось от ненужных и дорогостоящих эксцессов, возникавших на почве злоупотреблений чиновников своим служебным положением.

В 1900 году турецкий султан наградил несколько русских дипломатов, включая посла в Константинополе И. А. Зиновьева и министра В. Н. Ламздорфа, османскими орденами. Владимир Николаевич, также получивший от султана орден «Османис» 1-й степени с бриллиантами, запросил разрешение государя на принятие ордена Зиновьевым: «Приемлю смелость всеподданнейше испрашивать Всемилостивейшаго Вашего Императорскаго Величества соизволение на принятие и ношение послом в Константинополе, действительным статским советником Зиновьевым пожалованного ему Султаном турецкаго ордена Нишани-Ифтикара. Граф Ламздорф, Ялта, 18 октября 1900 года».

На копии прошения, хранящейся в архиве, пометка:

«На подлинном Собственною Его Императорскаго Величества Рукою начертано: "Съ. Ливадия, 18 октября 1900 года"».

«Съ» означало «Согласенъ».

Такой порядок распространялся на все награждения иностранными орденами. О своих наградах чиновник должен был донести в кадровую службу, чтобы там в формулярном списке сделали соответствующую отметку.

В 1893 году председательствующий во 2-м отделении Императорской Академии наук Я. Грот известил старшего делопроизводителя Санкт-Петербургского Главного архива Н. А. Гюббенета о том, что решением академии ему будет вручена золотая медаль им. А. С. Пушкина (так называемого большого калибра). Старший делопроизводитель заслужил её за активное содействие научным изысканиям учёных, работавших в архиве. Николай Александрович тут же поставил в известность о сём радостном событии Департамент личного состава и хозяйственных дел и попросил внести соответствующие изменения в свой послужной список.

Перед каждым награждением дипломата, включая награждения иностранными орденами, проходила сверка сведений, содержащихся в их формулярных (послужных) списках. Когда в марте 1900 года 2-й департамент получил от баварского посланника список русских дипломатов, награждённых баварскими орденами, директор департамента Н. Малевский-Малевич обратился в ДЛСиХД с покорнейшей просьбой «проверить в нём сведения о русских подданных, чинах Министерства иностранных дел, и затем вернуть».

Нельзя было сказать, что награды буквально сыпались на рядовых дипломатов, но также нельзя было утверждать, что они их миновали. В положенное время, в зависимости от выслуги лет, каждый дипломат мог рассчитывать на «Анну» или «Владимира», хоть и не самой высокой степени. Но нередко руководство министерства возражало против незаслуженных наград. В 1887 году министру Н. К. Гирсу пришлось идти со специальным докладом к Александру III, чтобы уведомить государя о несостоятельности жалобы генконсула в Лиссабоне Лаксмана о том, что за 30 лет службы его так и не представили к ордену Н. К. Гирc сказал царю, что «долголетняя служба г. Лаксмана не была ознаменована ничем, дающим ему право быть представленным к награде за отличие», и царь, который тоже не любил раздавать награды, проявил солидарность со своим министром. (К другим «странностям» Лаксмана мы ещё вернёмся.)

В 1901 году Министерство иностранных дел пышно отпраздновало 50-летие дипломатической службы посла в Константинополе И. А. Зиновьева. Департамент личного состава и хозяйственных дел составил на него подробную справку, перечислив все его должности, командировки и награждения, а Ламздорф вышел с предложением к императору и получил от него высочайшее соизволение наградить юбиляра орденом Святого Владимира 1-й степени.

А вот ходатайство посланника в Риме Нелидова о том, чтобы отметить аналогичный юбилей генконсула в Неаполе Сержпутинского выдачей ему единовременного пособия в размере годового оклада, натолкнулось на непредвиденное препятствие. Выяснилось, что до 50-летнего стажа генконсулу не хватило целого года, и ДПСиХД порекомендовал Нелидову вернуться к этому вопросу в следующем, 1902 году. Во всём должен был соблюдаться порядок.

Секретарей российской делегации на Гаагской мирной конференции 1899 года скромно отметили «благодарностью», на что один из отмеченных, барон М. Ф. Шиллинг, возмутился: обычно участие в международных конференциях отмечали «именной благодарностью».

Выработав систему сдерживания и противовесов, огородившись строгими инструкциями и применяя политику кнута и пряника, министерство настоящим воспитанием молодых кадров всё-таки никогда не занималось. Лишь после реформы МИД, осуществлённой Извольским, Департамент личного состава и хозяйственных дел стал требовать от руководителей загранучреждений и департаментов характеристики на своих сотрудников. Нередко эти характеристики носили довольно нелицеприятный характер. Например, известный уже своей принципиальностью посланник в Копенгагене барон Карл Карлович Буксгевден, давая оценку деятельности и качествам первого секретаря миссии барона М. Ф. Мейендорфа (не путать с Э. П. Мейендорфом. — Б. Г.), отмечал, что этот чиновник, «обладая тактом и дарованиями утончённого светского человека, олицетворяет несколько устаревший тип салонного дипломата. Будучи по природе очень рассеянным и не умея сосредоточиваться, он, при отсутствии у него необходимой служебной рутины, малопригоден для обыкновенной канцелярской работы. Привыкшие к светской жизни в больших центрах, барон Мейендорф, равно как и его жена, очень скучают в Копенгагене… В поисках развлечений барон предаётся довольно рассеянному образу жизни, не вполне соответствующему ни его возрасту (ему теперь 51 год), ни семейному его положению. К сожалению, некоторые смешные подробности этих развлечений сделались известными датчанам, несмотря на меры, принятые для сохранения тайны, и создали ещё до моего прибытия сюда несколько насмешливое отношение к нему со стороны местного общества…».

Написанная в мягких, снисходительных тонах, характеристика, казалось, подводила жирную черту под всей карьерой Мейендорфа как человека совершенно непригодного к дипломатической работе. Нисколько! Мейендорфа мы встретили на посту советника посольства в Риме.

Итак, какие же всё-таки наказания применялись в отношении дипломатов?

Перечень наказаний для дипломатов включал в себя: а) увольнение со службы, б) отрешение от должности, в) вычет трёх месяцев из стажа работы, г) удаление (временное) от должности, д) перемещение на низшую должность, е) выговор, в том числе выговор с внесением в послужной список (то есть с занесением в личное дело), ж) вычет из жалованья, з) выговор без внесения в послужной список, и) замечание.

Первые два вида наказаний осуществлялись исключительно по суду, а остальные назначались в административном порядке. Примером применения к дипломату самого строгого наказания является дело Г. В. Чичерина, будущего наркома иностранных дел Советской России. После получения историко-филологического образования Чичерин в 1897 году поступил в Министерство иностранных дел и скоро был направлен служить секретарём в посольство в Берлине. Там он, как пишет историк-эмигрант А. Ростов, «попал в грязный скандал на сексуальной почве», в связи с чем был вынужден покинуть службу. Возвращаться в Россию Георгий Васильевич не захотел — было стыдно, и он остался за границей, где в 1905 году вступил в партию меньшевиков, а уже позже сблизился с В. И. Лениным.

Служебные проступки дипломатов не оставались без наказаний.

Наш знаменитый поэт Ф. И. Тютчев после возвращения из командировки в Турин осенью 1839 года был оставлен «до новаго назначения в ведомстве Министерства Иностранных дел», то есть выведен в резерв. «За долговременным неприбытием из отпуска, — читаем мы дальше в его формулярном списке, — предписано несчитать (так написал чиновник Департамента личного состава и хозяйственных дел) его более в должности Министерства иностранных дел, июня 30, 1841». Наш поэт замешкался где-то в отпуске, к месту службы вовремя не явился и немедленно был отправлен в отставку. Впрочем, в марте 1845 года с высочайшего разрешения Фёдор Иванович был восстановлен на дипломатической службе, а ещё через месяц ему вернули пожалованное прежде звание камергера высочайшего двора.

В марте 1904 года ДЛСиХД занялся расследованием проступка секретаря-драгомана консульства в Пирее коллежского секретаря Г. А. Протопопова. В центре внимания Министерства иностранных дел оказалась жалоба Протопопова на неправомерные действия жандармского офицера Северинского, совершённые им на борту парохода «Император Николай Второй» летом предыдущего года во время следования дипломата из Одессы к месту службы в Грецию. В результате расследования выяснилось, что прав был жандарм, а не дипломат: Протопопов якобы вёл себя неподобающим образом, сделав Северинскому замечания в присутствии его подчинённых, членов экипажа и пассажиров парохода. Товарищ министра князь Оболенский просил посланника Г. Н. Щербачёва поставить дипломату на вид.

Но когда посланник поговорил с Протопоповым, то выяснилось, что никакой жалобы на действия Северинского тот не подавал, и откуда она появилась в МИД, было не понятно. Что касается самого происшествия, то он рассказал следующее: во время своего путешествия из Одессы в Пирей жандармы несколько раз отбирали у него для просмотра паспорт, и когда в очередной раз потребовал документ лично Северинский, дипломат выразил естественное удивление — ведь он уже объяснял, что он — дипломат, следующий к месту службы в Грецию и т. п. Жандарму это не понравилось, и он в довольно грубой форме посоветовал Протопопову оставить своё недовольство при себе. Дипломат с этим не согласился и выразил на этот счёт своё мнение. Впрочем, объяснение, по его словам, проходило вполне мирно и закончилось без всяких эксцессов.

Кажется, Щербачёву удалось «отстоять» Протопопова, потому что к Пасхе драгоман как ни в чём не бывало за примерную службу получил наградные в сумме 800 рублей.

Генеральному консулу в Харбине статскому советнику В. Ф. Люба пришлось пройти через уголовное судопроизводство. Суть дела такова: в 1909 году штаб-ротмистр Заамурской пограничной стражи Чернивецкий, выполняя поручение генконсула, допустил растрату средств. Жандарма, по-видимому, простили, а скромного и честного служаку-генконсула отстранили от должности и отозвали домой. Казалось, что наказание уже было назначено, но этого показалось мало Министерству финансов. Оно затеяло против Люба судебное дело по статье «растрата казённых денег» и внесло свой иск в Правительствующий сенат. Сенат, слава богу, в иске отказал и в 1911 году определил решить дело обычным судебным порядком. Дело Люаб рассматривала прокуратура Иркутской судебной палаты, она однозначно высказалась в пользу прекращения дела и освобождения Люба от всяких преследований. Два года над статским советником висел дамоклов меч царского правосудия за поступок, в котором он был совершенно не виноват.

В 1912 году мы видим Люба уже «поощрённым» министерством должностью… консула в Урге (Улан-Батор), куда для ведения переговоров с местными князьями о признании отделившейся от Китая Монголии приехал в качестве чрезвычайного посланника И. Я. Коростовец. Иван Яковлевич характеризует Люба как милого человека и остроумного собеседника, но не без странностей. Вряд ли человек без странностей после всех несправедливостей согласился бы ехать в средневековые условия в Ургу с понижением в должности, а Люби поехал — ему нужно было содержать семью[42].

А. И. Кузнецов упоминает ещё об одном уголовном деле, заведённом в отношении дипломата Ладыженского, первого секретаря миссии в Бухаресте в 1888–1892 годах. В докладе императору министр Н. К. Гирс охарактеризовал его как «небывалый случай бесчестного обращения дипломата с вверенными ему по службе деньгами».

Вообще же уголовных проступков, связанных с нарушением дисциплины или превышением служебных полномочий, среди дипломатов было не так уж и много. В своё время нашумел процесс Долматова (кажется, сына статского советника А. А. Долматова, чиновника шифровального отдела МИД), как выразился его коллега Г. Н. Михайловский, «блестящего члена петербургского общества», который попал на скамью подсудимых за… убийство с целью грабежа. Долматов был обвинён и в воровстве, подлогах и других преступлениях, но это был единичный случай.

Конечно, ничто человеческое дипломатам царской России было не чуждо. Они, как и все подданные своего царя, любили, ненавидели, спорили, горячились, стрелялись на дуэлях. Нижеописываемый случай произошёл в 1906 году, когда 49-летний камергер высочайшего двора и действительный статский советник Андрей Николаевич Щеглов дрался на дуэли с 38-летним коллежским советником, делопроизводителем VII класса 1-го Департамента Алексеем Фёдоровичем Шебуниным. В архивном деле на этот счёт ничего не говорится о самом предмете спора, но совершенно очевидно, что это была супруга Шебунина, за которой, по всей видимости, и приволочился любвеобильный камергер и посланник.

Дело о поединке слушалось в Петербургском окружном суде и имело большой общественный резонанс. Шебунина приговорили к восьми, а Щеглова — к трём месяцам заключения в крепость. Но уже через три дня после суда, 7 декабря 1906 года, министр А. П. Извольский обратился к министру юстиции И. Г. Щегловитову (1861–1918) с просьбой исходатайствовать для осуждённых помилование. Министр иностранных дел довольно искусно и оригинально изложил суть разногласий, возникших у дипломатов, показав благородство одного и безупречное поведение другого, и преподнёс вульгарный адюльтер в виде такого непреодолимого обстоятельства, при котором у дипломатов, чтобы разрубить «гордиев узел» и защитить свою дворянскую честь, просто не было иного средства, кроме дуэли.

Щегловитов живо взялся за дело и уже через 10 дней сообщал Извольскому: «Государь Император, по всеподданнейшему докладу моему, в 17-й день января сего года Всемилостивейшее повелеть соизволил: даровать в звании камергера Высшего двора, действительного статского советника Андрею Николаеву Щеглову и коллежскому советнику Алексею Фёдорову Шебунину помилование». После такого участия самого государя-императора в судьбе дуэлянтов Правительствующему сенату оставалось лишь «проштемпелевать» соответствующее решение и выпустить узников Петропавловки на свободу.

Конечно, ни административные, ни уголовные наказания не исчерпывали всех нюансов повседневной жизни дипломатов. За их рамками скрывалось широкое поле морально-этических проступков, остававшихся без всяких последствий. Не случайно, что в 1913 году по инициативе С. Д. Сазонова в Министерстве иностранных дел по аналогии с армией был создан «суд чести», призванный разбирать проступки чиновников, «несовместные с понятиями о чести, служебном достоинстве, нравственности и благородстве». «Традиционный дворянский кодекс чести, — пишет А. Кузнецов, — уже не вполне удовлетворял интересам… ведомства как корпоративного института. В новых условиях оно нуждалось в дополнительных механизмах морального самоочищения». Дело понятное: среди дипломатов теперь были не только дворяне, но и представители купеческого, мещанского и даже крестьянского сословий.

Выборы членов «суда чести» были намечены на 13 апреля 1913 года — сразу после Пасхи. Правом участия в выборах наделили всех штатных чинов Министерства иностранных дел и нештатных сотрудников, имевших ранг не ниже коллежского советника. Кандидатами в судьи было выдвинуто 63 человека из всех подразделений министерства — в основном солидные и уважаемые чиновники рангом не ниже VI класса. В состав суда избирались 9 членов и 9 кандидатов, выборы в него проводились под контролем товарища министра или старшего советника. Отпечатанный на гектографе бюллетень содержал 18 пустых строчек, в которые следовало вписать 18 фамилий кандидатов с указанием их имён и отчеств. В пояснениях к бюллетеню говорилось, что первыми нужно вписать фамилии членов, а потом уже кандидатов в члены суда, и что бюллетени должны сдаваться без подписи в запечатанных конвертах.

В первый состав «суда чести» вошли самые авторитетные и уважаемые дипломаты: И. А. Зиновьев, А. И. Нелидов, Б. Э. Нольде и др. К сожалению, суд так и не заработал в полную силу: скоро началась война, и дипломатам стало не до этого. В архиве сохранилось одно дело, рассмотренное в июне 1913 года, которое касалось титулярного советника и секретаря консульства в Кашгаре Э. Л. Беренса, распространявшего клеветнические сведения о своём начальнике консуле Соколове. Суд, как пишет Кузнецов, запутался в анонимных обвинениях и дело кажется, так и не довёл до конца.

Очень интересным показался нам следующий документ.

В феврале 1890 года в Департамент личного состава и хозяйственных дел от новгородского губернатора поступило письмо, в котором губернатор сообщил о том что бывший консул и действительный статский советник Н. Г. Иванов тяжело заболел, брошен своими домашними и находится «в совершенном одиночестве и при ненадёжной прислуге». Губернатор просит дать знать об этом жене и детям Иванова. По всей видимости, департамент принял близко к сердцу судьбу своего пенсионера и попенял семье Иванова за упущение, потому что сразу после переписки с губернатором в архивном деле подшита записка супруги консула, в которой она лаконично сообщает, что «сын Георгий выехал к отцу в Новгород». Признаться, такое живое участие министерства в судьбе своего бывшего сотрудника было для автора довольно неожиданным.

Глава двенадцатая. Финансы поют романсы

… Душевного почтения достоин только тот, кто в чинах не по деньгам, а в знати не по чинам.

Д. И. Фонвизин

Много ли платили государевым дипломатам? Перед нами лежит прошение консула в Рущуке статского советника Николая Налётова, дипломата с 30-летним стажем, на имя министра иностранных дел графа Михаила Николаевича Муравьёва от 10 марта 1897 года, в котором он позволил «себе дерзость великую прямо обратиться к состраданию Вашего Сиятельства и почтительнейше умолять высокаго и влиятельнейшаго Вашего ходатайства о принятии моих детей на казенный счёт в учебные заведения». Он всю жизнь провёл за границей, является отцом восьмерых детей, из которых старшей дочери 15, а младшей — всего 3 года, с трудом сводит концы с концами и может позволить себе нанять лишь одну гувернантку, но дать образование детям за границей они с женой не в состоянии. При этом он от министерства уже получает пособие в размере 200 рублей в год на двух старших дочерей и с ужасом ожидает приближение старости.

На ходатайстве консула простым карандашом в столбик перечислены его дети, а рядом чья-то резолюция синим карандашом: «Максимум 300 рублей на старших дочерей». В ответном письме Департамент личного состава и хозяйственных дел сообщил Налётову: «Что касается остальных детей Ваших, то Министерство не имеет возможности принять на свой счёт их воспитание».

Винить в чёрствости руководство министерства у дипломатов особых оснований вроде не было — оно в меру своих возможностей помогало материально нуждающимся, их вдовам и детям. Архивные дела Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД России содержат большое количество обращений дипломатов к директору департамента с просьбами материального характера. Другое дело, что государство держало министерство на полуголодном пайке, и денег на все протянутые руки просто не хватало.

Среди документов мы находим ходатайство чрезвычайного посланника и полномочного министра в Берне Жадовского от 3/16 августа 1904 года. Он просит об «исходатайствовании аренды» из средств Министерства земледелия и государственных имуществ. Как пишет чиновник этого министерства, «означенное письмо было повергнуто… на Высочайшее благовоззрение, и Его Императорскому Величеству в 7-й день сего августа благоугодно было Всемилостивейшее на оном начертать "Можно удовлетворить"». Министерство земледелия и государственных имуществ определило выплачивать посланнику пособие в размере двух тысяч рублей в год сроком на три года.

Ну что ж, и на этом спасибо. Две тысячи рублей — не такие уж большие деньги, но, видно, Жадовский совсем «обездюжел» в дорогой Швейцарии.

А вот прошение товарища министра, графа Ламздорфа, на высочайшее имя от 27 января 1897 года о том, чтобы вдова бывшего консульского чиновника Иоанна Фёдоровна Кумберг получила пособие и смогла выехать в Россию. После смерти супруга у Иоанны Фёдоровны не оказалось даже денег на то, чтобы вернуться на родину. Император внял просьбе графа и назначил вдове Кумберг пособие на воспитание, то есть образование её детей. Детишки Кумберг были не единственные, которых подняло на ноги государство. Сколько мальчиков и девочек получили образование за казённый счёт только через одно Министерство иностранных дел!

Ещё один документ Департамента личного состава и хозяйственных дел — уведомление консулу П. А. Мельникову, подписанное директором департамента К. Букс-гевденом:

«Милостивый государь, Павел Алексеевич,

Господин Товарищ Министра Иностранных Дел по докладу моему ходатайства Вашего об ассигновании ежегоднаго пособия на воспитание детей Ваших признал возможным согласиться на назначение Вам, начиная с сего 1897 года, впредь до выхода дочерей Ваших Варвары и Зои из Патриотического института, ежегоднаго пособия на воспитание их по 100 рублей на каждую…»

Растроганный Мельников пишет умилительные письма со словами благодарности Его Превосходительству барону Буксгевдену и Его Сиятельству графу Ламздорфу за удовлетворение его прошения. А ДЛСиХД, назначив содержание на обучение дочерям Мельникова, проверяет в июле 1897 года, как регулярно поступают деньги в Патриотический институт и в каком размере.

Канцелярия Патриотического института на обратной стороне запроса уведомляет МИД: «За Варвару Мельникову вносится ежегодно 400 рублей, так как она музыке не обучается; за Зою Мельникову — 500 рублей, из коих 100 рублей за два урока музыки в неделю. Плата поступает за полгода вперёд к 1 февраля и к 1 августа, внесена же в настоящее время по 1 августа 1897 года».

Департамент доволен — всё идёт, как надо.

Вот ещё один типичный документ объёмистого документообращения Министерства иностранных дел того времени:

«Талон к ассигновке № 367 от 27 января 1897 года,

Департамент личного состава и хозяйственных делМинистерства иностранных дел

Смета 1897 года, § 5, ст. 8

Вдова действительного статского советника Александра Касторская имеет получить из Главнаго Казначейства тридцать рублей.

Вице-директор: К Буксгевден

Делопроизводитель: Панаев».

Графине Грабовской, супруге бывшего секретаря миссии в Дармштадте камер-юнкера Храповицкого, по болезни была выдана ссуда в размере 6480 рублей, которую она должна была погашать из своей пенсии, составлявшей 810 рублей в год, и каждый год ДПСиХД осведомлялся у генерального консула в Париже, где жили супруги Храповицкие, находилась ли в живых мадам Храповицкая, и если да, то просил прислать об этом соответствующую справку типа: «Дано сие из Российскаго Императорскаго Генеральнаго Консульства в том, что супруга губернскаго секретаря в звании камер-юнкера Михелина Храповицкая в живых находится и пребывание своё в сей столице имеет. В Париже, 4/16 августа 1872 года, генеральный консул 3. Донауров».

Случалось, Храповицкие уезжали на какое-то время из Франции и исчезали из поля зрения Донаурова, и тогда генконсул об этом докладывал в Центр и обещал-таки разузнать, где «ныне обретались искомые персоны». И так продолжалось на протяжении многих лет (1862–1877), а что было после этого, одному Богу известно, поскольку в архивном деле указаний на этот счёт нет. Думается, неусыпный «мониторинг» бедняжки графини продолжался до конца её дней. Министерство считать деньги умело.

Даже действительный статский советник Н. А. Гюббенет тоже был не в состоянии обеспечить учёбу своих двух сыновей Александра и Владимира и тоже просил ему помочь. Совершенно очевидно, что если не половина, то очень большая часть чиновников получала так называемую социальную адресную помощь министерства, поскольку жалованья просто не хватало.

Да что там рядовые чиновники: министр Гирс в 1888 году серьёзно взвешивал возможность выхода в отставку по финансовым соображениям. На посту министра иностранных дел он успел прожить состояние жены и деньги в сумме 250 тысяч рублей, вырученные от продажи земли в Херсонской губернии, пожалованной Александром II. Слишком обременительными для него оказались представительские расходы. И это при его месячном жалованье в размере 35 тысяч рублей!

Штатное расписание Министерства иностранных дел зиждилось на знаменитых петровских чиновничьих классах и время от времени, с учётом финансового положения страны и государства, корректировалось. Император Павел I, так любивший во всём порядок, ввёл в своё время строгую систему для обеспечения жалованьем сотрудников Коллегии иностранных дел. Согласно «Примерному штату», годовое жалованье дипломатов в центральном аппарате коллегии выглядело в начале XIX столетия следующим образом (в рублях):

канцлер и президент 1-го класса получал 7000, действительный статский советник и управляющий перепиской на французском языке — 3000, советник — 1500, надворный советник — 1000, 1-й драгоман — 2400, 2-й драгоман и 1-й переводчик — 1500, 2-й переводчик — 750 и 3-й переводчик — 500 рублей.

В соответствии с «Примерным штатом постам министерским», распространявшимся на сотрудников посольств и миссий, жалованье глав загранучреждений колебалось в зависимости от ранга и дифференцировалось по странам. Посол в Вене, к примеру, «ценился» в 30 000 рублей, а в Стокгольме — на 5000 рублей меньше; посланник в Лондоне получал 16 000, в Константинополе — 15 000, в Лиссабоне — 12 000, а в Берлине — всего 1500 рублей. Впрочем, советники посольств в Вене и Стокгольме получали одинаковое жалованье — по 2500 рублей. Канцелярские служащие, независимо от стран, получали по 800 рублей, драгоман в Константинополе жил на 500, а переводчик в Грузии — на 600 рублей в год.

Зарплату консульских чинов регулировал «Примерный штат постам консульским». С ними дело обстояло следующим образом: генконсул в Лиссабоне получал 1200, в Лондоне — 1800, а в турецкой Смирне — 2000 рублей в год. Консул в Лейпциге «стоил» 1000, а вице-консул в Хио — всего 600 рублей.

Дипломаты при Павле, конечно, не бедствовали, потому что в те времена это были большие и даже очень большие деньги. Обращает на себя внимание, что оклады в Центре уже тогда были меньше окладов заграничных. Так, первое лицо в российской дипломатии — канцлер или министр — получал в четыре с лишним раза меньше денег, чем посол в Вене, и такие пропорции сохранялись вплоть до 1917 года. По всей видимости, Павел I исходил из того, что у себя дома у чиновника было больше возможностей для «кормления», нежели у посла в чужой стране. Император понимал и то, что дипломат должен быть материально обеспечен за границей так, чтобы у него меньше возникало соблазнов на всякого рода подкупы и посулы. Не следует также забывать, что посол должен был соблюдать декорум и достойно представлять Россию, а для этого ему надо располагать крупными средствами для представительских расходов.

«Штат центральных установлений», регламентирующий оклады чиновников центрального аппарата Министерства иностранных дел в 1869 году, выглядел примерно следующим образом: старшие советники получали по 3200 рублей жалованья и 1800 рублей так называемых «столовых» в год; соответствующие оклады для младших советников были 2000 и 1000 рублей, директора канцелярии — 3200 и 1800 рублей, управляющего 1-й экспедицией — 1800 и 1000 рублей, делопроизводителя — 800 и 400 рублей, управляющего Азиатским департаментом — 3200 и 1800 рублей, делопроизводителя V класса — 1800 и 1000 рублей, а VIII класса — 800 и 400 рублей в год.

Штатное расписание загранучреждений МИД утверждалось на самом верху, включая прохождение Государственного совета (во времена, предшествовавшие появлению Государственной думы) и одобрение государя. Так, для учреждения должности советника посольства в Риме для барона Э. П. Мейендорфа товарищ министра А. Г. Влангали по старой дружбе вентилировал вопрос у государственного секретаря Госсовета А. А. Половцова (1832–1909).

Положение с дипломатическими окладами к XX веку изменилось мало, хотя жалованье стало теперь для многих дипломатов единственным источником доходов. В 1904 году большинство служащих Министерства иностранных дел не имели никакого состояния, то есть недвижимости. Дипломатам конечно же платили больше, чем в среднем по России, но, тем не менее, даже дипломаты уровня посланника, не имея иных, кроме жалованья, источников дохода, нередко не располагали достаточными средствами для обеспечения старости, а в случае их смерти министерство хлопотало о пенсии их вдовам и детям. Всё это и объясняет отсутствие при приёме на работу в МИД имущественного ценза.

«Табель окладов по заграничным постам», введенный в употребление в начале XX века, по-прежнему был дифференцирован по странам: жалованье посланника в Австрии составляло 39 200 рублей плюс добавка на почтовые расходы 1016 рублей в год, в то время как его старшие секретари получали 2940 рублей в год, а консул в Триесте — I960 и 350 рублей в год на почтовые и канцелярские расходы. В Лондоне посол получал соответственно 49 000 и 2540 рублей, его советник — 6233, а младший секретарь — 3733 рубля, консул на Мальте — I960 рублей в год; в Копенгагене оклад посланника составлял 18 669 и почтовые — 635 рублей, в Пекине (министр-резидент) — 14 700, а в Берлине (посланник) — 31 115 и 1905 рублей в год.

При многих посольствах и миссиях, в зависимости от наличия в стране значительной колонии подданных Российской империи, учреждались церкви, которые содержались на казённый счёт. Так, в Вене находился протоиерей с жалованьем в 2524 рубля, ему помогали дьякон, который получал 1000 рублей, причетник с окладом в 635 рублей и двое певчих, тоже получавших по 635 рублей в год. В Копенгагенской и Стокгольмской церквях было по одному священнику с окладами по 2000 рублей каждый и по два причетника, получавших по 635 рублей в год. В Риме службы справлял архимандрит (2000 рублей), дьякон (1000 рублей) и два причетника (по 635 рублей), а при консульстве в Харбине достаточно было содержать священника за 2000 рублей и причетника за 800 рублей в год.

Кроме сметы на содержание посольства правительство России выделяло средства на так называемые чрезвычайные расходы, куда входили издержки на переезды курьеров и командировки дипломатов, банковские, почтовые и телеграфные расходы, наём и ремонт служебных зданий и прочие непредвиденные траты. Отчёты о чрезвычайных расходах представлялись в Центр трижды в год: в январе, мае и сентябре — и назывались январской, майской и сентябрьской третью.

Из финансовых отчётов посла в Париже барона А. П. Моренгойма (Моренгейма) явствует, например, что чрезвычайные расходы посольства, согласно январской трети, составили 40 408 франков 55 сантимов, из которых 1901 франк 85 сантимов подлежали возврату в МИД из других ведомств. Интересно отметить, что в отчёте проходит выдача денег «Мануйлову на известное Императорскому Министерству употребление» в размере I860 франков. Получатель денег — И. Ф. Манасевич-Мануйлов (1869–1918), журналист, авантюрист и аферист, втёршийся в доверие к министру внутренних дел В. К. Плеве и устроивший себе как чиновник департамента полиции командировку в Париж для борьбы с революционерами. Всего на чрезвычайные расходы императорскому посольству в Париже было выделено около 100 тысяч франков.

Особой — секретной — статьёй проходили деньги «для выдачи на известное Его Императорскому Величеству употребление», то есть либо на выдачу вознаграждения тайным агентам и информаторам, либо на так называемые «цифирные», то есть шифровальные дела и на содержание «чёрного кабинета». Что касается последних, то для этого в Департаменте личного состава и хозяйственных дел был заведен специальный журнал, в котором аккуратно регистрировались все ежемесячные выдачи сотрудникам шифровального отдела определённой суммы денег. На каждого чиновника заводилась своя страница, на которой против записи типа: «Январь 1902 года коллежскому асессору Веретенникову 50 рублей» или «Март 1903 года коллежскому советнику А. Долматову 25 рублей» каждый из них оставлял свою подпись.

Для сравнения мы приводим курс тогдашних ходовых валют, взятый из ежегодника Министерства иностранных дел и имевший громоздкое название «Паритет общеупотребительных монет по законному весу чистого золота, в них содержащегося»:

1. Великобритания — 1£ = 9,45758222 рубля.

2. Франция, Бельгия, Швейцария — 1 франк = 0,37498022 рубля.

3. Германия — 1 марка = 0,43855629 рубля.

4. Австро-Венгрия — 1 крона = 0, 39377998 рубля.

5. Дания, Швеция, Норвегия — 1 крона = 0,5208806 рубля.

6. Северо-Американские Соединённые Штаты — 1 доллар = 1,94337999 рубля.

Вообще же финансирование министерства было явно недостаточным, о чём свидетельствует один весьма показательный случай. Директор Московского главного архива (МГА) князь П. А. Голицын обратился к руководству с предложением сдать угловую башню ограды архива под книжную лавку книгоиздателю Снегирёву, аргументируя эту выгодную сделку следующими соображениями: МГА мог бы через эту лавку реализовывать свои печатные издания, передать в лавку часть библиотечного массива и тем самым освободить помещения для более важных материалов и, главное, «усилить бы столь недостаточныя материальные средства Архива». (Как видим, идея сдавать в поднаём помещения возникла не в постперестроечные времена, а значительно раньше.) Руководство МВД отказало в этом ходатайстве, мотивируя свою позицию малыми размерами арендной платы за башню, которую к тому же было трудно оприходовать в пользу казны. Здравое по своей сути предложение князя натолкнулось на стену бюрократической косности.

Не то чтобы рубль — каждая копейка была на учёте в министерстве. Например, в середине XIX века с сотрудников брали деньги за повышение в чинах и связанное с этим оформление документов, которые приходовались и поступали в казну государства. Департамент хозяйственных и счётных дел (предшественник ДЛСиХД) давал на этот счёт строгое указание «господину Казначею Министерства Иностранных Дел»: «Удержанные в сентябрьской 1853 года трети с чиновников Министерства Иностранных Дел за повышение их чинами девятьсот шестьдесят шесть рублей девяносто две копейки серебром, и за напечатание патентов и пергамент двадцать девять рублей двадцать пять копеек серебром Департамент Хозяйственных и Счётных Дел предписывает Вашему Благородию записать каждую из этих сумм по книге о пошлинном сборе особою статьёю, в расход сдать: первую в Санкт-Петербургское Уездное Казначейство, а последнюю — в казначейство Правительствующего Сената…»

Архивы МИД сохранили интересный документ 1899 года. Посланник в Гааге К В. Струве сообщает графу В. Н. Ламздорфу о том, что «5/17 апреля сего года Королева и Королева-Мать, следуя давнему обычаю, впервые посетила домик Петра Великаго в Заандаме… По примеру прежних лет мне кажется необходимым ознаменовать это посещение Королевы Вильгельмины… вследствие чего имею честь покорнейше просить Ваше Сиятельство, не найдёте ли Вы возможным разрешить мне вставить в одну из стен домика небольшую мраморную доску, наподобие уже находящейся там, с соответствующей надписью».

Министр, кажется, «нашёл возможным», и деньги на памятную доску выделили. А вот когда встал вопрос об увеличении числа консульских представительств, то Александр III решил его по принципу тришкина кафтана: деньги на финансирование консульских чиновников он приказал найти за счёт сокращения должностей вторых секретарей в миссиях и посольствах. Послу в Вене А. Б. Лобанову-Ростовскому (1882–1895) пришлось буквально припасть к стопам Александра III, чтобы «выбить» из министра финансов И. А. Вышнеградского (1831–1895) один миллион гульденов на покупку у герцога Нассауского здания для российского посольства. Робкий и скромный Гирс боялся даже заикаться об этом перед царём.

Особо также выделялись деньги на пособия и награды дипломатам. В 1903 году наградной фонд МИД был по ходатайству министерства увеличен и составил на несколько лет вперёд 28 тысяч рублей в год. За вспомоществование малоимущим членам семей дипломатов отвечали сами дипломаты. Согласно Положению «Вычеты в казну из окладов» из жалованья всех дипломатов и технических сотрудников Министерства иностранных дел изымались деньги в пользу вдов и сирот: при месячном окладе до 142 рублей 95 копеек — по 1 копейке с рубля, свыше 142 рублей 95 копеек — по 2 копейки.

Министр финансов С. Ю. Витте, восстанавливая «давно утраченную во внутренней нашей торговле привычку рассчитываться золотом», в феврале 1896 года обратился к министру князю А. Б. Лобанову-Ростовскому с оригинальной идеей начать выдачу частичного жалованья сотрудникам МИД, наряду с ассигнациями, золотыми монетами. Витте рассчитывал, что дипломаты, как наиболее просвещённая часть русского общества, быстро воспримут его нововведение и дадут пример другим. И правда: на Певческом Мосту живо откликнулись на инициативу министра финансов и немедленно ознакомили своих сотрудников с его письмом. В архивах сохранился большой список всех чиновников Министерства иностранных дел, «читавших» предложение Витте и оставивших на нём собственноручные подписи.

На 1869 год существовало следующее обеспечение дипломатов и членов их семей пенсиями.

Иностранцы, прослужившие в системе МВД, могли рассчитывать на пенсию наряду с российскими подданными. Однако вольнонаёмным лицам (выполнявшим, например, функции курьера), сторожам, счётчикам и т. п. пенсия не полагалась вовсе.

Пенсии выплачивались по девяти разрядам, а в некоторых разрядах существовали ещё и степени. Кроме того, в зависимости от выслуги лет, пенсии были полными, двухтретейные, половинные и однотретейные.

Пенсионеры I разряда (товарищи министра) получали полную пенсию в размере 1143 рублей в месяц. Полная пенсия пенсионера II разряда (члены Совета министерства, директора департаментов, старшие советники) составляла 857 рублей, пенсионера III разряда 1-й степени (вице-директора департаментов, младшие советники, чиновники по особым поручениям V класса) — 571 рубль, 2-й степени (первые секретари) — 428 рублей, IV разряда (вторые секретари) — 343 рубля в месяц и т. д. Пенсия канцелярских служащих — писарей (IX разряд) составляла 85 рублей 80 копеек в месяц.

При переездах к должности, то есть к месту исполнения обязанностей, дипломату и курьеру полагались прогонные деньги (не путать с подъёмными, которые выдавались при первичном назначении в командировку). Например, между Кяхтой и Пекином платили 600 рублей, между Кяхтой и Ургой (Улан-Батором) — 100, а между Пекином и Ургой — 500 рублей прогонных. Первому секретарю миссии в Мехико Ф. К. Ганзену при переводе в посольство в Вашингтоне выплатили подъёмные в сумме 1800 рублей.

За ордена, как и в прочих гражданских учреждениях, в Министерстве иностранных дел выплачивались пособия в следующих размерах (в зависимости от степени ордена):

за орден Святого апостола Андрея Первозванного — от 800 до 1000 рублей, Святой Екатерины — от 350 до 460 рублей, Святого Александра Невского — от 500 до 700 рублей, Святого Георгия — от 150 до 1000 рублей, Святого Владимира — от 100 до 600 рублей, Святой Анны — от 40 до 350 рублей, а Святого Станислава — от 86 до 143 рублей в год.

К концу XIX столетия в системе МВД появилась эмеритура[43] — специальная, добавочная пенсия уволенным в отставку дипломатам или пособия их вдовам и сиротам из сумм эмеритальных касс. Каждый дипломат, желающий, чтобы он сам или члены его семьи после его смерти получали пособие, мог стать членом такой кассы, и из его жалованья в пользу кассы каждый месяц делались вычеты.

У военных эмеритальных касс не было, и потому Военное министерство, принимая обратно из загранкомандировок офицеров Генштаба, работавших в посольствах и миссиях военными агентами (атташе), делало запросы в МВД о том, состояли ли они членами эмеритуры. В положительном случае Военное министерство компенсировало таким офицерам вычеты из их жалованья, которые были сделаны ими во время службы по Министерству иностранных дел.

Жалованья рядовому дипломату на жизнь в целом, конечно, хватало, но только на жизнь скромную. А дипломат, между прочим, должен был вести так называемую представительскую жизнь, которая непременно предполагала приём у себя гостей как из числа местных жителей, так и коллег-дипломатов, а также участие во всевозможных увеселительных и благотворительных мероприятиях. Для этого нужны были дополнительные средства и источники финансирования, никакого отношения к фондам МВД России не имевшие. В дело пускались деньги родителей, если они у них были, или употреблялись доходы с собственных имений и недвижимости. К примеру, знакомый уже нам Соловьёв пользовался средствами своего майората[44] в Польше.

Часть II. Назначение получено…[45]

Достойный человек не тот, у кого нет недостатков, а тот, у кого есть достоинства.

В. О. Ключевский

Глава первая. Дорога

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра — где ты, человек?

Г. Р. Державин

В пути царские дипломаты проводили значительную часть своей кочевой жизни. Дорога в судьбе русского человека вообще играет важную, я бы сказал, ментальнообразующую роль, а в жизни дипломата — особенно. Для любого путника дорога предполагает долгие сборы, томительное ожидание заманчивой и загадочной цели, предвкушение экзотических впечатлений, встреч с интересными людьми, дорожных рассказов. Что же можно сказать о молодом дипломате, впервые вырвавшемся за пределы родных пенат, получившем напутствие своего наставника и вполне приличные «подъёмные», жаждущем открыть для себя новый мир и прославить отечество?

В описываемое здесь время самолётов и автомобилей, понятное дело, и в помине не было. Ездили в каретах, дилижансах, плыли морем и умудрялись перевозить с собой не только членов семейства, иногда весьма многочисленного, но и челядь, посуду, картины и мебель. Особенно много хлопот представляли маленькие дети. Как говаривал посланник в Берлине А. И. Рибопьер[46], передвижение с детьми — это путешествие с географическими картами: «пелёнки сушатся то у одного окна кареты, то у другого, а характерные жёлтые рисунки на них очень приятны».

— Моя милая, — говорил он супруге своего подчинённого Н. М. Смирнова Александре Осиповне Смирновой-Россет, — я с этими знамёнами изъездил всю Европу, начиная от Неаполя.

Беседа имела место в Берлине в середине XIX столетия.

Дипломат проводил тогда в путешествиях несравнимо больше времени, нежели его современный коллега, добираясь не без риска для своей жизни до страны своего назначения, меняя перекладных и почтовых, пересаживаясь с паровоза на пароход, отдаваясь на волю то морским волнам, то распутице и бездорожью, то промокая до нитки и дрожа от холода, то изнывая от жары и жажды.

Секретарь посольства А. М. Горчаков, не ужившийся с послом Ливеном, переезжал из Англии в Италию совершенно больным — собственно, болезнь и послужила формальным поводом для того, чтобы уехать из Лондона. Многие полагали, что в Риме он не выживет — римский климат в летние месяцы, когда испаряются Пон-тийские болота, был ничуть не лучше лондонского. Но Горчаков выжил — по всей видимости, ему надо было сменить психологический климат. Из Рима летом он уезжал в Пизу и Флоренцию, здесь, в Италии, принялся за изучение греческого языка (итальянским он уже владел в совершенстве) и трактатов Н. Макиавелли и… назло всем предсказаниям выздоровел!

В дороге бывали потери. При переезде в Рим у Горчакова украли вещи, в том числе пропала навсегда золотая медаль, которой его удостоили при выпуске из Царскосельского лицея. Досадно, но не смертельно.

В Европе в начале XX столетия уже ходили поезда, а в Персии всё ещё пользовались примитивным гужевым транспортом. Допотопные повозки и телеги то двигались по горным кручам, норовя то и дело сверзиться в пропасть, то тащились по опалённым нещадным солнцем пустыням, с трудом добираясь до караван-сараев.

Не легче тогда было добраться и до Пекина.

Последуем за нашими знакомцами И. Я. Коростовцом и Ю. Я. Соловьёвым, назначенными с разницей в несколько лет вторыми секретарями миссии в Пекине (третьих секретарей и атташе тогда ещё не было). Паровозным дымом на Дальнем Востоке ещё не пахло, и до Пекина можно было добраться либо через Суэцкий канал вокруг Азии, либо через Европу, Америку и Тихий океан. Третий путь — через Сибирь — ещё не считался «дипломатически освоенным».

Иван Яковлевич Коростовец выбрал первый, более короткий, вариант — через Суэц, потом Шанхай, Тянь-цзин и оттуда — на китайской джонке с китайскими бурлаками вверх по реке до Пекина. Описания своего путешествия из Петербурга в Пекин он, к сожалению, не оставил, лаконично заметив в своих, кажется, ещё не опубликованных мемуарах, что ничего интересного в пути с ним и его семейством не произошло, и всё якобы было довольно скучно и утомительно. Иван Яковлевич конечно же лукавил или скромничал. Рассказчик он был отменный, а приключений в таком длительном путешествии у него наверняка было предостаточно. Просто он ехал в командировку в плохом настроении, и к тому же страдал бессонницей — последствия нервного заболевания, возникшего на почве более чем дурного обращения с ним в детстве отца.

Юрий Яковлевич Соловьёв, назначенный спустя несколько лет заменить в Пекинской миссии Коростовца, предпочёл второй вариант, запланировав на дорогу не менее двух месяцев. Этот срок, конечно, недотягивал до рекорда, установленного английским дипломатом Лябушером[47], но очевидно, что превышал разумные рамки допустимого, установленные Министерством иностранных дел. И немудрено: дипломат нисколько не торопился добраться до цели, а наоборот, запланировал на своём пути осмотреть Берлин, Париж, Лондон, а потом уж плыть в Китай. В кондовой царской России деспотизм как-то легко уживался с либерализмом.

При выезде из Петербурга дипломат получил в министерстве так называемую курьерскую дачу — подорожные в сумме двух тысяч золотых империалов и дипломатический паспорт. Этих денег, однако, на покрытие дорожных расходов не хватило, и разницу Соловьёв должен был покрыть из собственных средств. Наличие дипломатического паспорта освобождало его от оформления каких бы то ни было виз (льгота, которую российские дипломаты получили вновь лишь в начале XXI столетия), таким образом единственной отметкой в документах дипломата стала отметка о выезде за пределы Российской империи. Дипломатический паспорт и тогда играл роль своеобразной охранной грамоты или документа-вездехода. Такое привилегированное положение дипломатической касты сохранялось вплоть до Первой мировой войны.

Посетив Париж и Лондон, Соловьёв сел в Саутхэмптоне на пароход «Нью-Йорк». Поскольку в список пассажиров он был занесён как второй секретарь русской миссии в Пекине, его немедленно определили питаться за «дипломатический стол». Это позволило ему подучиться разговорному английскому языку, так что по прибытии в Пекин он уже довольно бойко говорил по-английски.

На американском берегу Соловьёва ожидали, как он пишет, обычные американские таможенные мытарства. Уже тогда янки, сами привыкшие к любезному приёму в Европе, вели себя по отношению к гостям довольно бесцеремонно. Чтобы избежать большой пошлины за ввоз личного багажа (на дипломатический этикет таможенники США вообще не обращали никакого внимания), Соловьёв отправил вещи запломбированными до самой канадской границы, включая конское седло, купленное в Лондоне. Зачем дипломату было нужно седло? Это мы узнаем чуть позже, а сейчас скажем, что это отнюдь не было прихотью русского путешественника, обычно везущего с собой за границу чёрный хлеб, селёдку, гречку и ещё какой-нибудь русский продукт, каким не полакомишься на чужбине. Седло в Пекине, да и в других столицах мира, было в конце XIX века отнюдь не лишним предметом в багаже и домашнем обиходе дипломата.

Из-за оформления своего багажа Соловьёв едва не опоздал на пароход в Ванкувере, откуда корабли в Шанхай ходили только один раз в три недели. В Нью-Йорке он прожил три дня в гостинице «Уолдорф» (знай наших!), расположенной в одном из нескольких небоскрёбов города. В номере оказалась неизвестная тогда ни в России, ни в Европе ванна, которая при ужасной жаре в городе пришлась как нельзя кстати. При пересечении канадской границы дипломат 24 часа провёл у величественного Ниагарского водопада, произведшего на него неизгладимое впечатление.

В Канаде Соловьёва ждал сюрприз: немаленькой пограничной станции Торонто (так пишет сам дипломат) ему объявили, что поезд на Ванкувер, до которого было 108 часов пути, отходит через час, а багаж из США всё ещё не прибыл. Если он пропустит поезд, то опоздает на пароход и застрянет в Ванкувере на целых три недели. В любом случае такая перспектива казалась досадной — особенно если учесть, что у него были на исходе деньги.

Юрий Яковлевич бросился в город на таможню. Местный кучер за большое вознаграждение в сумме десяти долларов (дипломат не уточняет, каких: американских или канадских, но в любом случае это эквивалентно сейчас примерно двумстам долларам) взялся за час доставить его вместе с сундуками на таможню и обратно к поезду. Дипломат взгромоздился к кучеру на козлы, и они понеслись по улочкам небольшого города Торонто в противоположный его конец. К счастью, таможенные формальности оказались несложными, тем более что чиновники говорили по-французски и отнеслись к русскому дипломату весьма предупредительно. (Не так по отношению к английскому консулу, который вернулся с таможни весьма расстроенный из-за придирок чиновников. «Его паспорт консула Её королевского величества королевы Виктории никакого впечатления на канадских чиновников не произвёл», — пишет Соловьёв.)

Кучер примчал Юрия Яковлевича с сундуками на станцию за несколько минут до отхода поезда. Но на вокзале Соловьёва ждал другой сюрприз: оставленный на временное хранение ручной багаж оказался закрытым в какой-то деревянной клетке и недосмотренным. Сторож из камеры хранения куда-то исчез. Помог начальник станции. Повторяя: «Не волнуйтесь», он вместе с несчастным Соловьёвым пустился вдоль пути в поисках пропавшего сторожа. Тот сидел в местном кабачке и пил пиво. Ручной багаж начальник станции успел бросить в тамбур вагона уже на ходу.

Как сдавались в багажный вагон сундуки, Соловьёв не видел, в суматохе он стал обладателем пяти медных блях с номерами. Дубликаты блях были прикреплены к сундукам. Уверенный, что последние едут тем же поездом, Соловьёв, наконец, слегка расслабился и спокойно продолжил путешествие через всю Канаду. Ехал он в так называемом «пульмановском вагоне». Несмотря на громкую рекламу этого новшества, пишет дипломат, вагоны оказались весьма неудобны из-за нехватки места и пространства. Каждый квадратный вершок в них был учтён и рассчитан, места для ручного багажа не оказалось, и пришлось сдать его в багажный вагон. При себе остался один лишь несессер[48], и это было очень неудобно, потому что в пути предстояло пробыть более четырёх суток.

«На ночь поднимаются койки, расположенные вдоль прохода, от которого вы отделены лишь занавеской, — недовольно пишет Соловьёв, — и так как все вагоны проходные, возможность ограбления велика. Как мне рассказывали спутники-канадцы, они обычно не возят с собой мало-мальски значительных денежных сумм, расплачивались по возможности чеками. Помимо того, спальное место так тесно, что расположиться на нём можно лишь при значительных акробатических способностях».

Пейзаж за окном унылый: в основном это разрушенная до основания колёсная дорога и горелый лес, в котором сгоревшие деревья торчали, как гигантские обожжённые спички. Кормили путешественников довольно однообразно: бараньими котлетами или лососиной. К кофе подавали консервированное масло и сгущённое молоко. «Этими полусуррогатами мне пришлось довольствоваться и впоследствии, в течение моего трёхлетнего пребывания в Китае», — с тоской сообщает дипломат, привыкший к маслу вологодскому и финскому (чухонскому).

Ванкувер оказался небольшим рыбацким посёлком, но морской порт был хорошим и просторным. Дальше поезда по Тихоокеанской железной дороге не ходили. В комфортабельной гостинице Соловьёв услышал «приятное» известие о том, что его сундуки в Ванкувер не прибыли. Оказывается, в Торонто их не погрузили в багажный вагон. Положение «аховое»: без сундуков продолжать путь было невозможно, а ждать три недели следующего парохода — тоже. Можно было бы приказать отправить багаж в Сан-Франциско и садиться на пароход уже там, но без денег это было тоже весьма рискованно. Единственная надежда была на то, что сундуки прибудут в Ванкувер следующим поездом, за несколько часов до отхода парохода.

Примирившись с неизбежностью, Соловьёв пошёл осматривать город, где никаких достопримечательностей не имелось вовсе. Привлекло внимание выступление «Армии спасения»: вновь обращенный в христианство индеец на ломаном английском языке рассказывал о том, как это с ним случилось. Вечером следующего дня Соловьёв отправился на пароход и, к своей радости, обнаружил, что сундуки таки прибыли. (Сундуки нашему путешественнику будут портить кровь и в дальнейшем: при отъезде из Черногории они были засланы по ошибке в Будапешт, так что Соловьёву пришлось посетить вторую столицу Австро-Венгерской империи и с пользой для себя провести там время.)

…И снова пароход — теперь уже «Императрица Японии», и снова океан — теперь уже Тихий. Плыли тихо и скучно, в течение всего времени не дозволялась музыка и закрылся бар. Причины? Присутствие на борту многочисленной группы американских миссионеров, отправлявшихся с жёнами и детьми в Китай. Лицемерие американских святош уже тогда превышало все допустимые рамки. Через 11 дней прибыли в Иокогаму, где миссионеры, наконец, сошли на берег[49]. На Соловьёва произвели впечатление великолепное обслуживание китайской прислуги на пароходе и доброжелательное отношение китайцев к европейцам, которого, по его мнению, они совершенно не заслуживали.

При пересечении 180-го градуса долготы часы на пароходе переставили на 24 часа вперёд, и, таким образом, за воскресеньем сразу наступил вторник. Если плыть в обратном направлении, то можно, наоборот, приобрести два воскресенья или два понедельника на выбор. Это чрезвычайно заинтересовало Соловьёва, и он пытался получить от своих спутников объяснение по поводу того, как проходят эти два дня для людей. Из Иокогамы ему удалось съездить на несколько часов в Токио и передать там русскому посланнику Хитрово пакет из Министерства иностранных дел. Попутная почта!

Спустя двое суток после стоянки в Иокогаме пароход прибыл в Шанхай.

Пятинедельное путешествие закончилось.

Шёл 1895 год.

…После трёхлетнего пребывания в Китае Соловьёв возвращался в Петербург так называемой монгольской почтой через Монголию и Сибирь. Китайскими чиновниками Цзунлиямына, то есть китайского Министерства иностранных дел, ему была выдана солидная подорожная как «второму посланнику» миссии. В монархическом Китае в Цзунлиямыне, как и во всех других министерствах, господствовала коллегиальная система. В нём было несколько министров, поэтому, по китайскому представлению, иностранная миссия имела несколько посланников. Рядом с настоящим министром-посланником в китайских списках дипломатического корпуса значились и вторые, и третьи посланники (то есть секретари). Эти же звания были указаны и на визитных карточках дипломатов и на фонарях (по вечерам при пешем передвижении дипломатов по городу или в носилках слуги несли зажжённые фонари).

Через «китайское плоскогорье» пробираться приходилось по узким тропинкам либо верхом на лошади, либо на носилках, прикреплённых к спинам двух мулов. На крутых поворотах носилки повисали над пропастью, но мулы уверенно шли вперёд, не спотыкаясь. Сойти с носилок можно было лишь в том случае, когда передние их концы были поставлены на землю. Монгольская почта начинала действовать от города Калгана, находившегося на китайско-монгольской границе.

Калган был типичным провинциальным китайским городом. На площади Соловьёв увидел висевшую в деревянной клетке полуистлевшую голову казнённого, вокруг которой летала стая ворон. И в других городах он находил подобные следы подавленного накануне Дунганского восстания (1895).

В Калгане Соловьёв пытался купить себе тарантас, но не нашёл, и пришлось ограничиться двухколёсной телегой для багажа. Здесь к нему был прикомандирован забайкальский казак, который должен был сопровождать его до конечной тогда станции Зима Китайско-Восточной железной дороги. Передвигались очень медленно. Это была местность, населённая дунганами, у которых не хватало лошадей. Каждый день Соловьёв с казаком делали от трёх до пяти перегонов; станциями назывались монгольские кочевья, специально переведённые на постоянное жительство. На каждой станции давали небольшой табун монгольских лошадей, два конных ямщика брали к себе на седло поперечную перекладину, к которой крепились оглобли телеги. Остальные хватались за верёвки, привязанные к этой же перекладине, и небольшой конно-гужевой отряд начинал скакать по гладкой, как стол, степи. Часть ямщиков гнали сзади небольшой табун неосёдланных лошадей, которых меняли потом на уставших. Смена ямщиков и лошадей происходила на полном скаку. Уставших лошадей оставляли в степи, все они были таврёные[50] и рано или поздно попадали к своим хозяевам.

Во время ночёвок на станциях в распоряжении Соловьёва и казака были две юрты и палатка, которые полагались дипломату как «второму посланнику». Выходил начальник кочевья в красном парадном кафтане и встречал прибывшего. Он протягивал ему обе руки ладонями вверх, а дипломат клал на них плашмя свои ладони — таковы были жесты монгольского безграничного гостеприимства.

Монгольское гостеприимство уступало, возможно, лишь монгольской честности. Однажды Соловьёв уронил золотые часы и спохватился, проехав много вёрст. Они были ему доставлены на одной из следующих станций, правда, растоптанные копытом лошади. Приводили на показ барана, которого тут же резали, и казак, заплативший за него три серебряных рубля, делал шашлык на костре из кизяка[51]. За более мелкие услуги, например за помощь в преодолении рек, Соловьёв расплачивался с монголами кусочками серебряного рубля. Запах жареной баранины, пропитавший всех монголов, их жилища и даже степи, преследовал Соловьёва чуть ли не до самого Петербурга. Тишина, от которой звенело в ушах, небо в звёздах и полная безопасность окружали путешествующих в монгольской степи.

Взятый в дорогу револьвер так и остался лежать в чемодане. В течение 11 дней Соловьёв ни с кем, кроме казака, не разговаривал, потому что монгольского языка он не знал, а других людей, кроме монголов, он ни разу не встретил. Чем ближе к Урге, тем чаще приходилось преодолевать реки вброд. Пустыню Гоби пересекли на верблюдах.

В Урге находилось генеральное консульство России, генконсулом был Я. П. Шишмарёв, по происхождению то ли бурят, то ли амурский казак, начавший службу ещё при генерал-губернаторе графе Муравьёве-Амурском. Коростовец вспоминает, что Шишмарёв совершенно «омонголился» на своей долголетней и бессменной работе и, приезжая на очередную аудиенцию к посланнику в Пекин для совершения обряда кэтоу, что в переводе с китайского означало «челобитие», жил в монгольской юрте. Он уже не мог жить в европейском доме — там ему не хватало свежего воздуха. Прослужив бессменно много лет в Урге, Шишмарёв дослужился до должности генерального консула и чина тайного советника. Чиркин вспоминает, что помнит Шишмарёва древним, но довольно бодрым старичком, «бегавшим по министерским кулуарам и лестницам с быстротой, которой мог бы позавидовать любой молодой».

От Урги до Троицкосавска, стоявшего уже на русско-монгольской границе, было всего два дня перехода. После монгольской степи городок показался Соловьёву Парижем.

По Сибири поехали быстро. Байкал пересекли на пароходике, плыли и по Ангаре до самого Иркутска. В Иркутске Соловьёв, согласно протоколу, нанёс визит генерал-губернатору генералу Горемыкину, брату будущего премьер-министра Николая II. Железная дорога тогда до города ещё не дошла, до Зимы 300 вёрст ехали в тарантасе с попутчиком — так было дешевле. Всю дорогу держали наготове заряженные револьверы — в Сибири «шалили». По обочинам дороги там и сям встречались деревянные кресты — напоминания об убитых и ограбленных путниках.

Поезд от Зимы так часто останавливался на промежуточных станциях, что первые 200 вёрст ехали медленнее, чем на лошадях. Большие реки преодолевали на паромах — мостов ещё не было. В Петербург Соловьёв прибыл через две недели после того, как выехал из Иркутска.

В пути дипломатам приходилось искать содействия и приюта в своих миссиях, консульствах и посольствах. Относились к таким визитёрам по-разному. Визит незнакомого коллеги из далёкого Петербурга в каком-нибудь захолустье типа черногорской столицы Цетинье мог быть воспринят дипломатом как радостное событие, нарушавшее провинциальную скуку. Иначе смотрели на дипломатических визитёров в Париже, Берлине или Лондоне: эти города неизменно стояли почти на всех дипломатических маршрутах, проезжавшие через них гости появлялись довольно часто, а потому их визиты считались в посольствах обременительными.

«Во время войны и даже до неё много нареканий вызывал неприветливый и подчас грубый приём со стороны наших заграничных дипломатических и консульских чиновников, — вспоминал Соловьёв. — Один из моих коллег, шутя, предлагал выпустить отдельной брошюрой… книжку "Консульские зверства"…» Правда, «лишь меньшинство наших заграничных чиновников, но именно в больших центрах, принимало всякого посетителя, как собаку в кегельной игре, памятуя, быть может, изречение… нашего посла в Лондоне Бруннова, что каждая просьба соотечественника разрешается отказом».

Встречая какого-нибудь новичка, добирающегося до Рио-де-Жанейро или Нью-Йорка, «бывалый» русский дипломат в Париже всем своим видом показывал своё превосходство и говорил с ним в усвоенной манере, по-русски с французским прононсом.

Принимая проезжих коллег, впадали и в другую крайность. Так, когда Соловьёв на пути в Китай остановился в Лондоне, то второй секретарь посольства Н. Н. Булацель сразу решил загрузить его работой и засадил писать цифры для какой-то зашифрованной телеграммы. В наши дни подобное ни с точки зрения конспирации, ни с точки зрения порядочности было бы невозможно, но тогда были иные времена… Старших нужно было почитать. Появившийся на месте первый секретарь А. Н. Крупенский почему-то рассердился на Булацеля и в присутствии Соловьёва сделал ему резкий выговор. Зато Булацель сводил потом Соловьёва позавтракать в Сент-Джеймсский клуб, в котором собирались члены лондонского дипломатического корпуса, и в один из спортивных клубов.

Коростовец, переведённый из Пекина в Рио-де-Жанейро, почти весь путь проделал на английском пароходе «City of Rio de Janeiro» с заходом в Японию. Он благополучно добрался до Сан-Франциско, а потом пересел на поезд, пересёк с запада на восток США и снова сел на пароход (разумеется, английский). Время для плавания было выбрано удачно, потому что в следующем рейсе «City of Rio de Janeiro» потерпел крушение и затонул.

Боткин добирался до Америки тоже пароходом. Это был французский трансатлантический лайнер «Гасконь», отправлявшийся через Атлантику из Гавра. Проводить холостого дипломата пришёл проживавший во Франции известный художник-маринист А П. Боголюбов (1824–1896). На душе у дипломата было тревожно, жутко и тоскливо, вспоминал он позже. И Алексей Петрович не добавил в его настроение оптимистических нот, предвещая, что вернётся он из Америки совершенно другим человеком. «Почему?» — спросил Боткин. — «Такова уж Америка, — ответил художник — Она всех переделывает».

Предсказание Боголюбова, слава богу, не сбылось. Боткин на всю жизнь остался русским человеком.

Глава вторая. Посол — они в Африке посол

Чины людьми даются,

А люди могут обмануться.

А. С. Грибоедов

Главной фигурой — разумеется, после министра иностранных дел — в дипломатии является, конечно, посол. Если министра можно сравнить с главнокомандующим, то посла — с генералом, командующим на определённом участке театра военных действий. Именно посол в значительной мере определяет уровень отношений с конкретной страной, действуя в рамках внешней политики своего государства. От его политического кругозора, проницательности и дальновидности, гибкости, умения работать с людьми зависит успех дипломатических усилий на данном направлении. Он же определяет атмосферу и обстановку, в которых работают подчинённые ему в данной стране дипломатические сотрудники.

Показательным примером того, как много в дипломатии зависит от личности посла, явилась, по выражению В. Н. Ламздорфа, «пресловутая миссия Н. В. Каульбарса[52] (1842–1905) в 1886 году» в Болгарию. Полковник и барон Николай Васильевич прибыл в страну в качестве представителя русского правительства после отречения от болгарского трона князя Александра Баттенбергского (1857–1893). В Болгарии было учреждено так называемое регентство, состоявшее из антирусски и прогермански настроенных государственных деятелей типа премьер-министра Стефана Стамболова (Стамбулова) (1854–1895), но последнее время предпринявшее робкие шаги по сближению с Россией. Наши отношения с Болгарией можно было ещё спасти, но всё испортил «решительный» Каульбарс. Слепо следуя инструкциям Александра III и игнорируя все указания министра Гирса, он стал бесцеремонно вмешиваться во внутренние дела страны и повёл себя по отношению к болгарам так грубо и так бесцеремонно, что вызвал раздражение даже пророссийских кругов. Тем не менее, «чем больше он делал глупостей по собственной инициативе, тем больше его ценил и одобрял государь», — читаем мы в дневнике Ламздорфа. Через два месяца Каульбарс был вынужден бежать из Болгарии, отдав приказ покинуть страну всем военным и дипломатам. Болгария на многие годы осталась без русского влияния и постепенно сползла к антирусскому союзу с Австро-Венгрией и Германией. Такой может быть разрушительная сила неумелой дипломатии.

Поэтому правильный и точный подбор кандидатуры посла — одно из важных составляющих успешной политики Министерства иностранных дел и главы государства в отношении той или иной страны. В вопросе о том, должен быть посол профессиональным дипломатом или нет, является спорным — главное, чтобы он обладал необходимыми качествами. В некоторых случаях непрофессионал может иметь целый ряд преимуществ перед своим коллегой, работавшим до своего назначения исключительно на ниве дипломатии. Российские императоры и канцлеры в целом понимали это и в своей практике подбора кандидатур послов руководствовались в основном практическими соображениями — естественно, по своему разумению. Так что в истории царской дипломатии были и блестящие послы, и послы посредственные, и откровенно никудышные.

Послы назначались в посольства, в то время как посланники возглавляли миссии. Как мы уже знаем, посольства являлись дипломатическими представительствами более высокого ранга, чем миссии. Согласно решениям Венского конгресса 19 марта 1815 года, послы являлись представителями великих держав в великих же державах. Венский конгресс признал активное и пассивное право (то есть по их усмотрению) иметь посольства лишь за Россией, Австрией и Англией, остальные страны должны были довольствоваться миссиями. Впоследствии это право распространилось на Турцию, Германию, Италию, Испанию, США, Японию и до известной степени — на Аргентину, Мексику, Бразилию и Чили.

При Александре I за границей работало 24 посла и посланника: чрезвычайные и полномочные послы в Лондоне и Париже; чрезвычайные и полномочные посланники в Вене, Берлине, Стокгольме, Копенгагене, Дрездене, Мюнхене, Карлсруэ, Франкфурте-на-Майне, Риме, Неаполе и Турине; министры-резиденты[53] в Гамбурге и Кракове и временные поверенные в делах в Гааге, Штутгарте, Флоренции, Берне, Лиссабоне и Тегеране. В последующее время эта структура российских загранучреждений больших изменений не претерпит.

Направление в страну посла или посланника зависело не только от значения и мощи государства, но и политической конъюнктуры: в Вене с 1801 по 1808 год пребывали послы, а в 1810–1822 годах — посланники; в Париже с 1807 по 1812 год — послы, с 1814 по 1821 год — посланник, а после этого — снова посол.

Назначать посла можно, разумеется, в страну, которая дипломатически признана, то есть если установленная в ней власть легитимна, законна и признана хотя бы большинством государств мира. В 1910 году в Португалии произошла революция, в результате которой король Мануэль И был свергнут, а в стране была установлена республика. Прошёл почти год, прежде чем Николай II, дождавшись положительной международной реакции на это событие, не соизволил признать новый режим. И тогда поверенному в делах в Лиссабоне, надворному советнику Талю поступило шифрованное (№ 1340 от 16/23 сентября 1911 года) указание:

«Ввиду сообщённых Вами сведений о признании Португальской республики всеми державами, Государю Императору благоугодно было соизволить на признание[54] новаго государственнаго строя Португалии.

Вам поручается поэтому устно передать Министру Иностранных Дел о признании Императорским правительством Португальской республики и затем вручить ему ноту о признании, в согласии с образом действий других монархических держав по этому поводу Можете следовать их примеру во всех представляющихся случаях».

Поверенный в делах Таль шифровкой от 17/30 сентября так же ёмко и лаконично доложил в Санкт-Петербург, что поручение выполнено и что «Министр Иностранных Дел Г. Чага просил передать живейшую признательность и уверения, что правительство Португалии высоко ценит доверие, оказанное ему императорским правительством».

Если перевести это на обычный русский язык, то можно сказать, что реакция господина Г. Чага на запоздалое признание Россией португальского режима, мягко говоря, была довольно прохладной. И это естественно: российский самодержец оказался последним в череде монархов, который «благоугодно соизволил» признать, наконец, режим, давно признанный всей Европой. Впрочем, для такой солидной державы, как Россия, торопиться в этом вопросе нужды не было. Но временный поверенный в делах Таля после этого демарша должен был испытать учащённое сердцебиение: у него были все шансы стать первым русским посланником в Португальской республике.

Как мы увидим далее, больших интересов в Португалии у России тогда не было, и открытие миссии в Лиссабоне имело скорее престижный, нежели деловой интерес. Молодой дипломат И. Я. Коростовец, работавший в Лиссабонской миссии, не находил для себя занятий и умирал от скуки.

Прославленный генерал А. П. Ермолов (1777–1861) в апреле — августе 1817 года возглавил посольство в Персию, главной задачей которого было установление с этой страной дипломатических отношений после военных действий. Русская армия нанесла персам сокрушительное поражение, и теперь посольству Ермолова предстояло учредить в Тегеране постоянную русскую миссию и решить некоторые другие важные задачи: нейтрализовать попытки персов вернуть обратно отданные России территории, открыть торговые конторы для русских купцов и промышленников, добиться нейтралитета Персии в русско-турецком конфликте, ограничить влияние англичан в стране и собрать необходимые разведданные.

Генерал не был профессиональным дипломатом, но это был умный и просвещённый человек, и он блестяще выполнил поставленную перед ним задачу, действуя по обстоятельствам и используя все средства для воздействия на персов. Восточной хитрости он противопоставил мощь и авторитет России, природный русский ум и умение использовать уязвимые места в позиции персидских дипломатов.

Прежде чем назначить посла в какую-нибудь столицу, Министерство иностранных дел должно удостовериться, что он будет там персоной желательной, на языке дипломатии — персоной грата. Когда на освободившееся в 1884 году в Лондоне место посла министерство предложило барона Карла Фёдоровича (Петровича) Икскуля фон Гильденбрандта, посла в Риме (1876–1891), то королева Виктория отвергла его кандидатуру, и в Лондон поехал барон Егор Егорович Стааль (1824–1907), работавший до этого посланником в Вюртемберге. Егора Егоровича, опытного дипломата, человека честного, пожилого, не владевшего английским языком, обременённого многочисленной семьёй и к тому же не слишком богатого, пришлось долго уговаривать поехать в Англию. Вюртембергской же королеве великой княгине Ольге Николаевне (1822–1892) были предложены на выбор четыре кандидатуры в преемники Стаалю, и в Вюртемберг поехал барон В. А. Фредерикс, директор Департамента личного состава и хозяйственных дел[55].

После предварительного согласования посол получает от своего государя или главы государства верительные грамоты и может рассчитывать на получение в стране будущей работы агремана, то есть официального согласия на аккредитацию. В описываемые нами времена уже прошла практика так называемого отпуска посла, когда аккредитованный при каком-нибудь дворе посол или посланник не мог отъехать на свою родину без согласия местного суверена. При согласии отпустить от себя посла монарх повелевал выдать ему паспорт на выезд.

Назначению в 1891 году мексиканского посла в Россию предшествовала определённая процедура проверки его личности. Об этом свидетельствует следующее письмо министра Н. К. Гирса своему послу в Мексике Р. Р. Розену от 8 апреля 1891 года:

«Милостивый Государь Роман Романович,

Посланник наш в Вашингтоне действительно сообщил мне о назначении на этот пост полковника Дон Педро Ринкон Гальярдо. Сведения, доставленные об этом лице Тайным Советником Струве, а также нашим поверенным в делах в Брюсселе, так для него благоприятны, что Императорское Правительство приняло с удовольствием известие о назначении его в С-Петербург, о чём прошу сообщить Марискалю[56].

Н. Гирс».

Как мы видим, отзывы на мексиканского полковника, а к моменту приезда в Россию — генерала Гальярдо, были взяты у вашингтонского посланника К. В. Струве и ещё одного надёжного дипломата из миссии в Бельгии.

До момента вручения верительной грамоты прибывшему послу проходит определённое время — от нескольких недель до нескольких месяцев. Посол может приступать к своим внутренним обязанностям, знакомиться с делами посольства, со страной, но официально он послом ещё не считается.

Вручение верительной грамоты главе иностранного государства — важный дипломатический и межгосударственный акт. Он обставляется в каждой стране с особой торжественностью и согласно специально разработанному церемониалу (более подробно см. об этом в главе «Протокол»). После церемонии вручения верительной грамоты посол, как правило, произносил речь, текст которой предварительно вручался местному министру иностранных дел. Чрезвычайный и полномочный посланник России в Мексике Р. Р. Розен при вручении верительной грамоты президенту страны 28 мая 1891 года произнёс такую речь:

«Господин Президент,

Его Величество Государь Император, августейший мой Повелитель, желая установить прочныя дружественныя отношения между Российской Империей и Мексиканскими Соединёнными Штатами, за благо признал назначить Своего Чрезвычайнаго и Полномочнаго Министра при Вашем правительстве и Всемилостивейше соизволил аккредитовать меня в этом качестве верительною грамотою, которая уже находится в руках Вашего Превосходительства.

Почитаю себя счастливым, что на мою долю выпала лестная задача положить почин дипломатическим сношениям между обоими Правительствами. Все мои усилия будут направлены к тому чтобы содействовать упрочению дружественных отношений между обеими державами, соответствующих их обоюдным интересам».

О вручении верительных грамот послы обычно немедленно уведомляли своё министерство нешифрованной телеграммой — равно как о получении отзывных грамот по окончании своей миссии в стране.

Роману Романовичу, первому русскому послу в Мексике, не повезло: накануне формального акта аккредитации он, находясь на неосвещённой платформе железнодорожной станции, оступился в темноте, упал и вывихнул плечо. К счастью, рядом оказался какой-то американский врач-хирург, который сразу на месте вправил руку на место и наложил повязку. Вручение верительных грамот пришлось на некоторое время отложить.

Перед тем как отправить посла в длительную командировку, ему составлялась подробная инструкция о том, какие общие и конкретные задачи и каким способом он должен решить в период своей работы и в течение какого срока отчитаться перед Центром. Эти инструкции были особенно важны в то время, когда о телеграфе еще только мечтали, а курьерская почта доставлялась нерегулярно и довольно редко — особенно в удалённые от европейской цивилизации страны Азии и Америки. Как правило, инструкции носили секретный характер, подписывал их министр иностранных дел, а утверждал сам государь император.

Инструкцию дипломатическому агенту при командующем российской армией на Кавказе И. Ф. Паскевиче (1782–1856) А. С. Грибоедову (1795–1829), направлявшемуся в 1828 году в Персию полномочным министром-резидентом, была составлена К. В. Нессельроде и утверждена Николаем I. Кроме задачи развития отношений с Персией и защиты политических, торговых и экономических интересов России в этом регионе, дипломату вменялось в обязанность собирать сведения об истории и географии, о состоянии экономики и торговли страны, её взаимоотношениях с соседями и военном потенциале.

«Но более всего МИД встречает надобность в сведениях, почерпнутых из верных источников, об отношениях Персии к туркоманам (туркменам) и хивинцам, о степени их приязни с оными и влияния могущества её на сии кочевые племена…» — говорилось в инструкции. И далее: «..Для успешного исполнения всего, что Вам предначертано, необходимы связи в том крае… и содействие людей усердных. Самые вельможи и даже сыновья шахские нуждаются иногда в незначащем вспоможении наличными деньгами, от которых внезапно восстанавливается их вес и зависит нередко их спасение. Такая услуга с Вашей стороны, вовремя оказанная, может приобрести Вам благодарность лиц полезных и сделать их искренними, следовательно, решения по сему предмету предоставляются Вашему благоразумию».

Инструкция дипломату-поэту как мы видим, фактически носит разведывательный характер, и Нессельроде, у которого в своё время на связи находился такой агент, как Талейран, проявляет при её составлении недюжинные способности и такт: «Впрочем, многие местные обстоятельства в Персии нам в совершенной полноте не известны, а потому я ограничиваюсь выше изложенными наставлениями, по Высочайшему повелению предначертанными Вам в руководство. Но при сём долгом поставляю сообщить Вам, что Его Императорское Величество пребывает в том приятном удостоверении, что Вы при всяких случаях и во всех действиях постоянно будете иметь в виду честь, пользу и славу России».

Грибоедов хотел взять себе в помощники Н. Д. Киселёва, но Карл Васильевич наметил его секретарём в Париж как прекрасно владеющего французским языком, так что в Персию с Грибоедовым поехал некто И. С. Мальцов, человек трусливый и малодушный, уклонившийся от помощи своему начальнику при нападении персов на русскую миссию.

Перед тем как получить прощальную аудиенцию у Нессельроде, Александр Сергеевич зашёл к П. Я. Чаадаеву. Пётр Яковлевич очень удивился, увидев, что Грибоедов отрастил усы. На вопрос, не сошёл ли тот с ума, собираясь к министру в таком виде, посланник отвечал:

— Что ж тут удивительного? В Персии все носят усы.

— Ну так ты в Персии их и отпустишь, — резонно заметил Чаадаев, — а теперь сбрей: дипломаты в усах не ходят.

Чаадаев знал, что говорил. Это о нём сказал корсиканец на русской службе и посол России в Париже (1814–1834) К О. Поццо-ди-Борго: «Если бы я имел на то власть, то заставил бы Чаадаева бесперемешки разъезжать по многолюдным местностям Европы с тою целью, чтобы непрестанно показывать европейцам русского, в высшей степени сотте il faut».

Последовал ли Грибоедов совету Чаадаева, мы не знаем, но портрета, на котором он был бы изображён с усами, вроде нет.

К сожалению, посланник Грибоедов «предначертанное в руководство» осуществить не успел. Как мы знаем, он пал жертвой фанатичной религиозной толпы, натравленной англичанами, не желавшими усиления русского влияния в Персии.

О том, какие курьёзы случаются при назначении послов, свидетельствует следующий эпизод. Посол Александра I в Париже А. Б. Куракин (1752–1818) долго не мог вручить верительные грамоты Наполеону, поскольку диктатор убыл на войну в Испанию, и посол проживал в Париже как частное лицо. Кстати, направление Куракина в Париж носило чисто формальный характер — Александру I нужна была дипломатическая ширма для введения Наполеона в заблуждение относительно истинных намерений России, после Эрфурта активно готовившейся к схватке с Францией. Поэтому Куракин отправился в Париж без письменных инструкций. За спиной посла активно трудились советник посольства К. В. Нессельроде, поддерживавший агентурные отношения с Талейраном, и военный агент военного министра М. Б. Барклая де Толли (1761–1818) А. И. Чернышев (1785–1857).

При окончании своей миссии посол, как мы упомянули, должен был, при необходимости, получить от главы государства пребывания так называемые отпускные письма. Прощались с послом по-разному: кто без сожаления, не скрывая удовлетворения, а кто — со слезами на глазах.

Накануне вторжения в Россию в 1812 году к наполеоновской коалиции примкнула Австрия, и Вена объявила о разрыве дипломатических отношений с Петербургом. Канцлер К. В. Л. Меттерних не был в восторге от участия австрийцев в русском походе и вступил с Александром I в тайное соглашение о том, что Австрия в этой войне будет проявлять пассивность. В результате русский посланник в Вене Г. О. Штакельберг остался в Австрии — он просто уехал «на курорт» и оттуда продолжал информировать своё правительство с помощью австрийского дипломата Лебцельтерна, а в здании миссии продолжал работать секретарь Отт (в Петербурге в это время сидел австрийский дипломат Маршал). Это был уникальный разрыв дипломатических отношений.

Кстати, Штакельбергу «везло» на совпадения, благодаря которым он оказывался в чужой стране «на птичьих правах». Семью годами раньше, в 1805 году, он под предлогом ухода в отпуск покинул свой пост в Батавской республике (так называлась тогда Голландия) и около года не имел никаких дипломатических поручений. Наконец о нём вспомнил министр иностранных дел А. Я. Будберг и предписал ему прибыть в Берлин в качестве частного лица для оказания содействия послу М. М. Алопеусу[57]. Содействие это было довольно необычным: он должен был поддерживать контакт с директором департамента Министерства иностранных дел Пруссии Хаугвитцем, с которым посол Алопеус отказался встречаться из-за его слишком «пробонапартских взглядов». В марте 1806 года Алопеус докладывал Чарторыйскому, ставшему при Будберге товарищем министра, что длительное пребывание в Берлине Штакельберга может вызвать недоразумения, что сам Штакельберг не очень доволен своим «новым назначением» и жалуется на здоровье. Тогда Александр I поторопился подстраховать неустойчивое положение Штакельберга письмом к Фридриху Вильгельму III, в котором просил прусского монарха оказывать ему полное доверие.

Дипломатия Александра I в достаточной степени освоила «технику» тайных операций и успешно применяла её в сложной военно-политической обстановке.

«Дипломат, умирая, никогда не оставляет после себя пустое место, — пишет граф В. Н. Ламздорф в своём дневнике, — он только открывает с нетерпением ожидаемую вакансию». Это высказывание особенно актуально было для дипломатов высшей категории — послов и посланников.

При Александре I к карьере посла дворянство относилось достаточно индифферентно. Когда вице-канцлеру А. Б. Куракину в 1808 году предложили поехать послом в Париж, он отказался. Будучи тайным конфидентом[58] императрицы-вдовы Марии Фёдоровны, приставившей его следить за сыном, он писал ей: «Я сознался государю откровенно, что не могу решиться принять этот пост, потому что, ставя милости Вашего высочества выше всего, я не могу забыть, что Вы, даже шутя, всегда выражали нежелание, чтобы я поехал в Париж, что я слишком стар…» К тому же вице-канцлер был противником русско-французского сближения и не хотел ставить себя под удар недоброжелателей как в Петербурге, так и в Париже. Тогда император отправил его послом в Вену.

Во времена Александра III и Николая II ситуация изменилась, и щепетильности у кандидатов в послы резко поубавилось, а чётких правил, регламентирующих возрастной ценз этих высших чиновников, выработано не было. Поэтому за посольские посты держались до гробовой доски. Барон Менгден, прослуживший в Министерстве иностранных дел 54 года, ушёл с поста министра-резидента при Саксонском дворе в возрасте 78 лет. Впрочем, умирали послы и молодыми: посланник при дворе португальского короля Мануэля II (1889–1932) П. А. Арапов, пробыв в Португалии всего три года, скоропостижно скончался в 1885 году в возрасте 47 лет. По всей видимости, Павел Александрович не смог акклиматизироваться в жарком Лиссабоне.

Увольнение послов было всегда для них большой трагедией, пишет Соловьёв, а одному французскому дипломату это дало повод сделать остроумное замечание о том, что послы редко умирают и никогда не подают в отставку. Посла в Риме барона Икскуля фон Гильденбрандта не могли удалить из Рима до самой его смерти, причём предсмертное его состояние длилось целый год, и исполнять свои обязанности он, естественно, не мог. Александр III относился к этой проблеме с большим раздражением. Ему не нравилось, когда сенильных[59] дипломатов при увольнении из Министерства иностранных дел назначали членами Государственного совета. Император полагал, что при том состоянии умственной слабости, в которое они впали в конце своей дипломатической карьеры, членство в Государственном совете было бы оскорблением для этого учреждения. «Послужил и удалился на покой!» — говорил он.

Не любил он и таких дипломатов, которые претендовали на более высокое положение, нежели то, которое он им предоставлял. Директор Азиатского департамента Зиновьев не желал принимать пост посла в Стокгольме, претендуя на освободившуюся должность товарища министра. Александр III сказал деликатному Гирсу, что если Зиновьев откажется ехать в Швецию, то тогда пусть вообще подаёт в отставку. Зиновьев, «поджав хвост», быстро уехал в непопулярный у дипломатов Стокгольм.

Замена упомянутого выше посла в Риме барона Икскуля вызвала в МИД и при дворе большой переполох и целую цепочку перестановок. Александр III остановил свой выбор на товарище Гирса А. Г. Влангали и во время бала, устроенного в честь прибытия в Петербург австрийского эрцгерцога Фердинанда (январь 1891 года), глядя на танцы и спрашивая: «Кто этот скачущий пенсне? А кто этот хлыщеватый юноша?», «под большим секретом» сообщил ему о своём предварительном решении. Потом царь подошёл к своему брату великому князю Владимиру и передал содержание своего разговора с Влангали.

Сразу после этого на балу начался переполох, все стали рассказывать друг другу эту потрясающую новость, подбегать с поздравлениями к Влангали, совершенно ошеломлённому от свалившейся на него такой благодати, обсуждать кандидатуры на освободившееся место товарища министра: кто называл Зиновьева, а кто — советника посольства в Берлине Михаила Муравьёва, лихо отплясывавшего в это время очередной танец; а кто-то громко спрашивал, на самом ли деле барон Икскуль почил в бозе. Посол при Римской курии А. П. Извольский с выпученными глазами набросился на Ламздорфа и начал взволнованно спрашивать, что произошло. Таков оказался магический эффект «конфиденциального» разговора государя со своим «назначенцем»!

Нет нужды говорить о том, что министр Гирс узнал о назначении Влангали послом в Рим одним из последних, потому что на указанном балу не присутствовал из-за траура по умершему брату. Вместо Влангали товарищем Гирса был назначен возвращавшийся из Стокгольма посол Шишкин. Императору было важно в отсутствие Гирса иметь дело на докладах с человеком «удобным». В отношении Зиновьева он прямо заявил, что тот «здесь не удобен».

Баронесса Леония Владимировна Икскуль, узнав о назначении Влангали вместо её мужа, воскликнула:

— Да это же не перемена, это только нюанс!

Что имела в виду баронесса, сказать трудно. В это время её парализованный и «рамольный»[60] супруг лежал на смертном одре. В этом смысле приезд в Рим вполне здорового и пребывающего в своём уме Влангали вряд ли можно было назвать нюансом. Впрочем, Влангали никуда уезжать из Петербурга пока не собирался и пребывал в ожидании кончины барона Икскуля, хотя, как он признавался в частных доверительных беседах, хлопотливая должность товарища министра ему очень наскучила. Но барон Икскуль предупредил желание своей замены и успел живым вернуться из Рима домой и даже восстановить свои умственные способности. В дневнике А. А Половцова за ноябрь 1887 года имеется запись, в которой говорится о том, что «барон Икскуль, разбитый параличом, настаивает на том, чтобы ему разрешили вернуться к своему посту посла в Риме. Гирс, не имея мужества… и желая по обыкновению всё свалить на государя, предложил государю принять Икскуля, чтобы убедиться в неудовлетворительности его физического и нравственного состояния». На это Александр III сказал:

— Да ведь я не доктор.

Скоро барон Икскуль всё-таки скончался[61].

Несколько слов об Александре Георгиевиче (Егоровиче) Влангали. Он происходил из греков, отец его служил на Черноморском российском флоте и, как пишет Половцов, находился в дружеских отношениях с семейством Строгановых. Это и стало отправной точкой дальнейшей карьеры самого Александра Георгиевича (Егоровича). Небольшого роста, не блиставший особыми способностями, этот воспитанник Горного корпуса как-то случайно попал в комиссию по определению границ Сербии, потом стал генеральным консулом в Белграде, после чего 10 лет возглавлял миссию в Пекине. Вернувшись из Китая, он стал претендовать на пост посланника в Европе. Услышав об этом, князь Горчаков расхохотался и вообще уволил его из Министерства иностранных дел с пенсией в размере пяти тысяч рублей. Несколько лет Влангали бездельничал за границей, а когда министром стал Гирс, тот пригласил его в качестве своего товарища. В этом качестве, пишет Половцов, друживший с ним около 40 лет, Влангали стал любимцем петербургского общества и в особенности — дамского: «Он был приглашаем во всех углах, где горели две свечи, начиная с великих княгинь. В делах он выказывал чрезвычайную любезность, предупредительность и полную безличность».

Н. К Гирсу такая популярность сильно надоела; кроме того, Влангали в делах не любил брать на себя ответственность и старался всё свалить на министра, так что Гирс решил его «сплавить» из Петербурга, назначив послом в Рим.

— Помилуйте, Николай Карлович, — сказал Александр III Гирсу, когда тот вышел к нему с этим предложением, — какой это посол?

Тут безынициативный Гирс проявил настойчивость (личная заинтересованность!) и стал царя уговаривать. Царь сдался и дал своё согласие на назначение Влангали послом в Рим.

При назначении в 1885 году П. А. Шувалова послом в Берлин Александр III «забыл» предупредить своего брата, командующего Петербургским военным округом великого князя Владимира Александровича (1847–1909), у которого Шувалов командовал гвардейским корпусом. «Тихо» сняв с места Шувалова, государь без предупреждения назначил на его место принца Ольденбургского[62], чем сильно разобидел брата. «Государь извинялся в необдуманности подобных распоряжений, — пишет А. А. Половцов, — и всё кончилось братским примирением».

Весьма знаменательным для поведения царя было так называемое дело уже упоминавшегося нами генконсула Лаксмана. Генеральный консул в Португалии Лаксман, старый уже человек, проработавший на дипломатической службе более 50 лет, под конец своей карьеры стал сильно злоупотреблять своим положением. Он не принимал во внимание указания вышестоящего начальства, обложил данью в свою пользу курируемых в стране почётных консулов и постоянно требовал повышения жалованья, надоедая на этот счёт прошениями государю.

В январе 1890 года резолюция Александра III гласила: «Давно пора уволить его совершенно от службы и назначить туда более порядочную личность». Но прошёл год, а Лаксман продолжал писать императору о своих нуждах. «Давно пора уволить этого недостойного чиновника и нахала от службы», — снова распорядился государь. В исполнение этого повеления Гирс наконец отправил посланнику (1885–1891) Н. А. Фонтону (ум. 1902) в Лиссабон письмо с просьбой известить Лаксмана о неодобрении его поведения государем и с советом уйти в отставку

Эти добрые намерения, пишет Ламздорф, были плохо вознаграждены. Лаксман послал прошение в Министерство иностранных дел, а его супруга — длинную жалобу Александру III. Император, ознакомившись с «цидулой» мадам Лаксман, потребовал от Гирса показать ему письмо в Лиссабон, полагая, что министр дословно передал Фонтону текст его вышеупомянутых резолюций. После ознакомления с письмом Александр III неожиданно обвинил министра в том, что «совершенно напрасно Фонтон показал или передал ему (Лаксману — Б. Г.) ваше отношение. Можно было бы осторожнее и умнее действовать».

Вот и угоди царю-батюшке! Дал понять Гирсу, что нужно действовать жёстко, а теперь обвинил его в этом. «Вот каков наш прямолинейный царь: он ищет ширму! — записывает в дневник Ламздорф. — Уже не первый раз он проявляет странное влечение к этой мебели, но в отношении супругов Лаксман — это слишком! Не так бы поступил рыцарский дед его!»

Дипломаты, включая послов, страдают одним опасным недостатком: при длительном нахождении в стране пребывания они слишком сильно привязываются к ней, «врастают» в местные условия, перестают ощущать чувство принадлежности к родине и правительству, его пославшим, становятся самоуверенными, и тем самым утрачивают необходимые для посла и дипломата качества — непредвзятость, реализм и принципиальность в оценке событий. Незаметно для себя они, вместо защитника интересов своего отечества, становятся адвокатами местного правительства.

Яркий пример подобного поведения описывает в своих мемуарах А. А. Половцов. К нему на приём в Государственный совет пришёл старый его знакомый посланник в Берне (1879–1896) и вице-президент Русского исторического общества А. Ф. Гамбургер (1821–1899), добрый человек, по словам автора мемуаров, но недалёкого ума, сделавший карьеру прилежным писанием депеш под диктовку князя А. М. Горчакова. Посланник, изображая из себя «государственного человека», стал нести «невероятный вздор» и изрекать истины типа: «Нет сомнения, что улучшение наших порядков невозможно без введения представительных учреждений, но несомненно также, что введение этих учреждений в России невозможно». Спасение Российской империи наш «швейцарец» видел в…её распаде и создании из обломков… конфедеративного союза по типу Швейцарии! (Кстати, Гамбургер покинул свой пост и приехал в Петербург только для того, чтобы императрица Мария Фёдоровна приняла его жену.)

Поэтому умные правители стараются, как бы ни был умён и хорош посол, не задерживать его слишком долго на своём посту и заменить его на другого. Свежий глаз, новый ракурс в дипломатии весьма полезен и необходим. (А наш добрый Гамбургер проработал в Берне целых 17 лет.)

Объясняя французскому послу барону Амаблю Гийому Просперу Брюжьер де Баранту (1782–1866) во время первой его аудиенции 12(24) января 1836 года причины отзыва своего посла из Парижа Карла Осиповича Поццо-ди-Борго[63], проработавшего на своём посту 20 лет (1814–1834), Николай I сказал: «Он знает Францию, но вовсе не знает России. Он провёл в ней от силы четыре месяца, я пригласил его нарочно для того, чтобы он хоть немного познакомился с Россией и со мной; я убедился, что мы никогда не поймём друг друга».

К О. Поццо-ди-Борго состоял на службе в Министерстве иностранных дел России с 1805 года, определён сразу статским советником, но «переименован в полковники свиты Его Императорскаго Величества и послан в Вену с важным поручением» (1807). В этом же году «послан в Дарданеллы с полномочием заключить мир с Портою Оттоманскою и находился на адмиральском корабле во время сражения при Монтезанто». Далее, в 1813 году ездил с «особенным поручением» в Швецию и в том же году находился в качестве русского комиссара при штаб-квартире шведской армии. Тогда же получил звание генерал-майора, а в следующем году снова с важным поручением был в Лондоне. По занятии Парижа союзными войсками исполнял обязанности русского комиссара при временном французском правительстве. С 1826 года — граф, в 1829 году получил звание генерала от инфантерии, в 1835–1839 годах — посол в Лондоне. Холост. Уволен в отставку 26 декабря 1839 года.

В преемнике Поццо-ди-Борго, графе П. П. Палене, Николай I ценил прежде всего несходство с предыдущим слишком «светским» послом, склонным к тому же к интригам: «Этот будет заниматься дипломатией, как понимаю её я…» А графиня Д. X. Ливен, комментируя назначение Палена в Париж, писала: «Великая империя не нуждается в том, чтобы её представляли ловкие дипломаты, русскую политику должны проводить люди прямые и откровенные». Признаемся, высказывание этой умной дамы небесспорно, но оно выражало веяния николаевского времени.

Что бы там ни говорили, а должность посла или посланника — во все времена большая синекура. В царской дипломатии жалованье послов было в три раза выше, чем у министра иностранных дел. Естественно, на эту должность существовал всегда большой спрос, и желающих занять её, особливо в «хорошей» и престижной стране, было больше чем достаточно. «Хорошими» у русских всегда считались Франция, Италия, Германия, Австрия и Англия.

Должность посла всегда и везде считалась фактически труднодостижимой для любого карьерного дипломата, поскольку всегда была политическим выбором императора, президента или премьер-министра. Это особенно было верно для царской дипломатии. Недаром посол в Берлине граф Н. Д. Остен-Сакен говорил молодым дипломатам, чтобы они понапрасну не мечтали о должности посла — «это жезл маршала, и никто на него не может в нормальном порядке претендовать».

В царской России значительную часть представительских расходов послы и посланники должны были нести из собственного кармана, поэтому послами были люди в основном состоятельные. Представительские расходы — это необходимый компонент деятельности дипломата, по которому судят о силе, богатстве и авторитете как дипломата, так и представляемого им государства. Материальная часть представительства — это приёмы, рауты, коктейль-пати, карета, упряжь, кони, дом посла и обстановка внутри, это — уровень угощений, блеск интерьера и бриллианты в туалете супруги. Так что такие расходы были под силу далеко не всем.

При русском после в Константинополе в 1830 году князе А. П. Бутеневе (1787–1866) на больших приёмах туркам подавали чай и кофе, что экономная супруга посла находила весьма разорительным — чай и кофе были тогда чуть ли не дороже шампанского. На одном таком приёме турки выпили тысячу чашек кофе — слава богу, к утешению мадам Бутеневой, без сливок. В посольстве для рядовых дипломатов устроили общий стол, за которым в 16.00 подавали чай с булками и прогорклым маслом, из-за чего посещаемость чаепитий была очень низкой. Княгиня сама приносила молочник и скупо разливала по чашкам сливки.

Русский посол в Константинополе граф Н. П. Игнатьев (1832–1908) в 60-х годах XIX столетия, получивший от турок прозвище «всесильного московского паши», наоборот, не жалел денег на представительские расходы, справедливо полагая, что роскошь и пышность действуют на воображение турок в нужном направлении. Когда граф выезжал на белом коне в расшитом золотом мундире из посольства, то публика млела от восторга. Представитель великой державы должен был выглядеть внушительно, говорил Игнатьев.

Его предшественник Я. И. Булгаков (1743–1809) был посажен турками в Семибашенный замок — по-видимому, он не сумел напоить их вдоволь чаем. Турки и в XIX веке продолжали в качестве дипломатических аргументов прибегать к тюремной решётке. Излюбленными узниками у них были русские послы. Несмотря на это (или благодаря этому), должность посла в Константинополе продолжала считаться в Петербурге важной и престижной вплоть до 1914 года. Константинополь в царской России считался венцом дипломатической карьеры. У посла в турецкой столице было совершенно исключительное положение как по чисто восточной пышности, так и огромному политическому влиянию, походившему, по замечанию дипломата А. А. Савинского, на положение вице-короля. Следующий по значению посольский пост находился в Париже, потом в Берлине, за Берлином шли Вена, Лондон, Рим и Копенгаген.

Один русский наблюдатель писал о посланнике во Флоренции (1815–1819) (герцогство Тосканское), генерале и отчиме известной Долли Финкельмон, внучки М. И. Кутузова, Николае Фёдоровиче Хитрово[64]: «Русский посланник умён и приятен в общении, но он большей частью бывает болен, а страшный беспорядок в его личных делах налагает на него отпечаток меланхолии и грусти, которые он не может скрыть. Его образ жизни лишён здравого смысла. По вторникам и субботам у него бывает весь город, и вечера заканчиваются балом или спектаклем. По поводу каждого придворного события он устраивает праздник, из коих последний стоил ему тысячу червонцев. При таком образе жизни он задолжал Шнейдеру за свою квартиру и во всё время своего пребывания во Флоренции берёт в долг картины, гравюры, разные камни…»

В 1816 году к посланнику Хитрово, в сопровождении сына Августа и двух друзей, пожаловала мировая знаменитость — писательница мадам А. Л. Жермена де Сталь (1766–1817), пытавшаяся навязать посланнику в знакомые какую-то ирландскую леди Джерсей. Как будто тому не хватало общения с местной знатью!

Сохранилось письмо де Сталь к Николаю Фёдоровичу: «Его Превосходительству генералу Хитрово, посланнику Русского Императора во Флоренции.

Я вам писала из Болоньи, дорогой генерал, и вы мне не ответили — таковы русские, в тысячу раз легкомысленней французов. Несмотря на своё злопамятство, я рекомендую вам господина и госпожу Артур, моих знакомых ирландцев, которые год тому назад собирали в своём салоне в Париже самое приятное общество — попросите госпожу Хитрово, у которой столько любезной доброты, хорошо их принять ради меня и постарайтесь вспомнить о моих дружеских чувствах к вам, чтобы оживить ваши. До свидания. Все окружающие меня вспоминают о вас…

Коппе, 22 августа 1816 года

С дружеским приветом

[Неккер] де Сталь Х[ольштейн].

Проницательная мадам де Сталь либо ошибалась, либо лукавила: Хитрово не был легкомыслен. Он был забывчив и безалаберен, как все русские. Впрочем, не исключено, что умная француженка так наскучила генералу своим обществом, что ей для достижения своей цели пришлось прибегнуть к помощи «любезной доброты» его супруги. Но, скорее всего, Николаю Фёдоровичу было не до мадам де Сталь и её «приятных» друзей: он больше был озабочен тем, как расплатиться со Шнейдером.

О супруге посла и генерала Хитрово и дочери М. И. Кутузова Елизавете Михайловне, в первом браке Тизенхаузен (Тизенгаузен), А. С. Пушкин оставил следующее четверостишие:

Ныне Лиза en gala

У австрийского посла,

Не по-прежнему мила,

Но по-прежнему гола.

Ирония поэта в некоторой степени была простительна: старше Пушкина на 16 лет, Елизавета Михайловна была страстно влюблена в него и долго и упрямо его преследовала.

…Генерала Хитрово можно было понять — он всё-таки жил в Европе, и ему было куда и на что тратить деньги. Но вот как русский комиссар на острове Святой Елены А. А. де Бальмен не смог уложиться в назначенные ему 30 тысяч франков в год и запросил у Нессельроде добавку в сумме 20 тысяч, понять трудно. По всей видимости, Александр Антонович требовал добавку за «вредность» и скуку[65]. Если судить по известному произведению М. Алданова, де Бальмен именно из-за скуки женился на молоденькой дочке английского губернатора. Ежедневные ссоры со своим русским слугой его уже не удовлетворяли.

Во времена, когда отсутствовала оперативная связь с Центром, значение и роль посла были очень велики. Невозможно было предусмотреть инструкциями все случаи его поведения в чужой стране, поэтому, когда возникали непредвиденные ситуации или дела, требовавшие мгновенного решения, многое зависело от политического чутья, кругозора и находчивости посла.

Накануне Крымской войны у австрийцев буквально чесались руки поучаствовать в войне против России. А. М. Горчакову, назначенному в июле 1854 года, как тогда выражались, управляющим посольством России в Вене, пришлось много потрудиться, чтобы поубавить воинственный пыл «цесарцев». Решающей оказалась аудиенция у 24-летнего императора Франца Иосифа. Разговор с Габсбургом продолжался три часа. Горчакову стало ясно, что в отличие от своего правительства император ещё колебался, поднимать оружие против России или нет. Всякий раз, когда русский посол вставал, собираясь удалиться, Франц Иосиф останавливал его и просил остаться.

«Вдруг меня осенила мысль наклонить колебания императора на нашу сторону, — вспоминает Горчаков.

— Государь, — сказал я, — я в полнейшем восторге от вашего приёма и вашего внимания ко мне, и как жаль, что не далее как через два дня я должен буду вас покинуть и возвратиться в отечество.

— Как так? — внезапно встревожился мой августейший собеседник

— Да, ваше величество, — выдумал я весьма смело. — Я имею положительное приказание не медлить ни единого часа, как скоро хотя один солдат вашего величества перейдёт границу и вступит в княжества Молдавии и Валахии, немедля выехать из Вены и прервать сношения нашего двора с правительством вашего величества. Мне же известно, что ваше величество послали уже повеление генералу К, дабы тот перешёл границу.

Франц Иосиф глубоко задумался и, смущённый, долго ходил по кабинету. Наконец он подошёл ко мне, положил обе руки на плечи и сказал:

— Князь Горчаков! Прежде чем вы доедете до дому, генерал К получит повеление моё не переходить границу».

Блеф достиг цели. Император Австрии выполнил своё обещание. Войска его заняли Молдавию позже, император Николай I был в высшей степени доволен услугой, оказанной послом, и повелел наградить его лентой и звездой Александра Невского. «Но Нессельроде не исполнил высочайшее повеление, и я получил этот орден только семь месяцев спустя», — пишет Горчаков.

Жёны дипломатов в наши времена скромно остаются в тени, играя роль бесспорно важного, но лишь бесплатного приложения к представительской деятельности посла, и за рамки этой деятельности, как правило, не выходят. А вот в былые времена, пусть редко, они играли в дипломатии вполне самостоятельную роль, как например Д. X. Бенкендорф (1785–1857) — супруга сначала военного министра (при императоре Павле), а потом посла в Англии (1812–1834) Христофора Андреевича Ливена (1777–1838).

Дарья Христофоровна, сестра известного сподвижника Николая I, учредителя Третьего отделения и шефа жандармов графа А. X. Бенкендорфа (1781 или 1783–1844), была личностью неординарной. Бесплатным приложением к своему супругу, хорошему и доброму человеку, но посредственному дипломату, она отнюдь не являлась. Она не только взяла бразды правления посольством в свои крепкие ручки, но и стала играть роль разведчицы. Расстояние от дипломатии до разведки в то время было меньше шага, и дипломаты легко его преодолевали, тем более что профессиональной разведывательной службой в то время русское государство практически не располагало. Дарья Христофоровна одинаково комфортно чувствовала себя и в роли посольши, и в роли резидентши. Мы уже описывали в другом месте её увлекательную и рискованную шпионскую игру с австрийским канцлером графом К. В. Л. Меттернихом[66], здесь же ограничимся перечислением некоторых фактов из её богатой дипломатической биографии.

Азы дипломатического мастерства молодая Даша проходила в Берлине, куда Александр I назначил Христофора Андреевича Ливена послом (1809), а тонкости придворных и закулисных отношений она постигала с детства. С 1812 года, уже в качестве супруги посла при Сент-Джеймсском дворе, Дарья Христофоровна, по меткому замечанию мемуариста Ф. Ф. Вигеля, «при муже исполняла должность посла и советника и сочиняла депеши».

В соответствии с требованиями дипломатии того времени Дарья Христофоровна Ливен создала в Лондоне блестящий салон, в котором стали собираться все дипломатические «шишки» и государственные деятели Великобритании. Скоро она была в курсе всех больших и малых политических событий в Европе, и от её природной наблюдательности и острого ума не ускользал ни один важный аспект большой дипломатии. Как-то граф Ливен предложил ей попытаться написать депешу самому министру иностранных дел Нессельроде. Опыт удался на славу, и с тех пор у Дарьи Христофоровны с графом Карлом Васильевичем завязалась самостоятельная деловая переписка.

Случай уникальный в истории дипломатии!

Постепенно графиня Ливен становится одной из центральных фигур в реализации русской политики в период так называемого Священного союза, в котором главные роли играли канцлер Меттерних и Александр I. Меттерних, мастер комбинаций и интриг, в 1815 году тайно подписывает с Великобританией и Францией договор против России. Именно в это время между Дарьей Христофоровной и канцлером сложились весьма близкие отношения (вот она первая русская Мата Хари!), и на добрый десяток лет Петербург стал получателем важной, актуальной и достоверной информации о политике Австрии. Между графиней и её любовником была налажена секретная переписка, контролируемая Нессельроде и Александром I. Император дважды — в 1818 и 1822 годах — приглашал графиню Ливен присутствовать на Ахенском и Веронском конгрессах Священного союза, потому что там был и Меттерних! В 1825 году она приезжала в Петербург и обсуждала с Нессельроде и императором Александром I план переориентации политики России с Австрии на Англию.

Кстати, под началом посла X. А. Ливена служил А. М. Горчаков, вернувшийся к месту службы накануне восстания декабристов и исполнявший обязанности старшего советника. Ливен отправил своего советника в Эдинбург к проживавшему там Н. И. Тургеневу, которого Следственная комиссия по делам декабристов в Петербурге зачислила в список обвиняемых. Горчаков не знал, что эта поездка была его проверкой: Петербург пытался выяснить его отношение к декабристам.

По возвращении в Лондон в декабре 1825 года Александр Михайлович допустил непростительную ошибку, неосторожно отозвавшись о своём начальнике как о «неспособнейшей безгласной тупице». В другой раз, в разговоре с графом Медемом, он сказал о Ливене буквально следующее: «Вы не можете себе представить такое положение: быть живым привязанным к трупу». Эти слова, сказанные с глазу на глаз, быстро дошли до сведения посла, и посол воспылал к Горчакову лютой ненавистью. В конце концов Александр Михайлович был вынужден оставить лондонское посольство и принял пост первого секретаря в Риме.

С послами шутки плохи.

Граф Ливен «просидел безгласно» в Лондоне до 1834 года. В связи с окончанием его дипломатической миссии лондонские дамы удостоили вниманием его супругу: «в знак сожаления об её отъезде и на память о многих годах, проведенных в Англии» был преподнесён подарок — драгоценный браслет.

Послы всегда находятся в центре внимания и иностранцев, и своих дипломатов. Все их странности мгновенно становятся известны всем, их обсуждают, осуждают, уважают и запоминают надолго: «А помните, в 189… году посланник такой-то перепутал адрес и вместо итальянского посла нанёс визит бельгийцу?»

Нужно отметить, что длительное пребывание за границей сказывалось самым отрицательным образом на здоровье многих дипломатов, особенно если местом его службы оказывалась далёкая «нецивилизованная страна» типа Китая или Бразилии. Длительное проживание вдали от Петербурга или Парижа, а также отсутствие дел способствовали развитию ностальгии, сплина и пр., что, к примеру, для временного поверенного в середине 1890-х годов в Вашингтоне Богданова кончилось самоубийством.

Плохо закончил своё пребывание на чужбине и другой поверенный в делах X — он от скуки запил горькую. Почётный консул России в Рио-де-Жанейро Альварес, практически взявший на себя всю техническую работу миссии, аккуратно уведомил об этом Петербург. Результаты были таковы, что X перестали выплачивать жалованье. Но это не смутило его, ибо как дипломат он везде пользовался кредитом и, продолжая поклоняться зелёному змию, влез в большие долги. Тогда Альварес, на глазах у которого пропадал человек, пошёл на крайние меры. Он как-то уговорил X покутить на борту стоявшего на рейде финского парусника. Когда X достиг определённых «степеней», то есть стал мертвецки пьяным, Альварес приказал капитану поднять паруса и взять курс на Петербург, а сам сошёл на берег. X. проспался и протрезвел, когда бразильский берег исчез в дымке, но особых возражений по поводу свершившегося над ним обмана не выдвигал. Бразилия уже ему надоела до чёртиков.

Коллега нашего героя на посту посланника в Бразилии Александр Семёнович Ионин (1837–1900), прославивший своё имя научными публикациями страноведческого и этнографического характера, много способствовал — вместе с Александром III и К. П. Победоносцевым — возведению в 1888 году большого православного храма в Буэнос-Айресе (одновременно он был аккредитован в Аргентине), где к этому времени скопилась большая колония русских и вообще православных эмигрантов. В 1891 году храм взял под своё управление способный и деятельный священник Константин Гаврилович Изразцов, а сменивший в 1893 году Ионина М. Н. Гирс перенёс свою резиденцию из Рио-де-Жанейро в Буэнос-Айрес (1895).

И. Я. Коростовец, проработавший некоторое время резидентом в Бразилии, вспоминает, что единственными делами в миссии были дела русских переселенцев, разочаровавшихся условиями жизни в тропической Бразилии и умолявших отправить их обратно в Россию. Местные дельцы безжалостно обманывали русских переселенцев, лишали их документов и заставляли работать на рабских условиях. Ещё хуже было положение русских девиц, соблазнённых перспективами брака или «артистической» работы. Большинство их заканчивало жизнь в борделях или на панелях Рио-де-Жанейро. Бороться со злом было трудно или вовсе невозможно, потому что правительство России особого интереса к проблеме не демонстрировало, сознавая бесперспективность всякой борьбы: в заговоре против эмигрантов состояли все, начиная от судовладельцев, перевозивших эмигрантов из Европы в Латинскую Америку, и кончая местной бразильской полицией.

Не будем здесь разбираться в том, кто был более виноват в том, что дипломатическая деятельность в «маргинальных» странах находилась на нулевом уровне: посланники или руководство Министерства иностранных дел. Важно только отметить то, что в конце XIX века почти повсеместно, кроме Парижа, Вены, Берлина, Лондона и Константинополя, активной дипломатической работы почти не велось. Типичным примером такого положения являлась миссия в Лиссабоне (см. наш рассказ о бароне Мейендорфе в главе «Салонные дипломаты»). Последний царский посланник в Лиссабоне П. С. Боткин был озабочен разоблачением в рядах дипломатов масонов. По его мнению, Извольский тоже был масоном и весьма высокой степени. На вопрос, принадлежит ли его последователь на посту министра иностранных дел Д. С. Сазонов тоже к этому тайному ордену, Боткин отвечал:

— Если масон, то низшей категории, из несознательных.

По-видимому, мания подозрительности Боткина основывалась на старых ассоциациях о принадлежности членов высшего русского общества начала XIX века и особенно дипломатов к различным секциям общества «свободных каменщиков». После Наполеоновских войн увлечение в России масонством стало повальным. Масоном, кстати, был и наш уважаемый А. С. Грибоедов.

Посольства и послы всегда являлись объектами, притягивающими к себе внимание различных авантюристов, прожектёров, философов, анонимов и просто жуликов. Внимание автора привлёк документ — анонимный донос, поступивший из Берна. На конверте, в подражание чеховскому Ваньке Жукову, был написан адресат: «Россия, Петроград». Тем не менее письмо, составленное на немецком языке явно не носителями этого языка и подписанное загадочным именем «Дезидериум», дошло куда нужно.

В письме сообщалось, что секретный архив русской миссии в Берне хранится на руках вольнонаёмной служащей миссии и что мать одного из секретарей миссии проживает в Германии и имеет к указанному архиву доступ. Департамент сделал запрос в Берн, на который советник-посланник миссии в Швейцарии дал разъяснение. Согласно ему архив хранится в железном сейфе, ключи от которого на руках у 1-го секретаря миссии. В Германии же интернирована мать одного из внештатных сотрудников — она не успела выехать из страны. Анонимный донос, по мнению, советника-посланника, составлен «Бернским Комитетом помощи России», в котором работали одни евреи, и с ними миссия недавно порвала все отношения. Анонимы слышали звон, но не знали, где он.

Послы довольно часто конфликтовали с военными агентами. В большинстве случаев последние имели собственный взгляд на развитие событий, который шёл вразрез с точкой зрения «гражданских лиц». Так, в Токио военный агент Ванновский был буквально на ножах с послом Извольским из-за того, что посол очень спокойно смотрел на милитаризацию Японии и не видел в ней никакой угрозы для России. То же самое происходило в Берлине между умным и деятельным послом графом Павлом Андреевичем Шуваловым (1830–1908)[67] и не менее талантливым военным агентом (1879–1886) князем Николаем Сергеевичем Долгоруким (1840–1913), по кличке «Ники»[68]. Они тоже по-разному воспринимали внешнюю политику Австро-Венгрии и пытались донести свою точку зрения до государя. В Сеуле между временным поверенным А И. Павловым и военным агентом фон Раабеном произошла дуэль, имевшая, правда, не деловую, а романтическую подоплёку.

В задачу царских послов часто входила задача наблюдения и присмотра за некоторыми вышедшими из-под контроля членами царской семьи, а также за другими одиозными личностями, наносящими вред престижу России. Так, послу в Вашингтоне Ю. П. Бахметьеву (1846–1928) пришлось иметь дело с укрывшимся в США известным проходимцем иеромонахом Илиодором[69]. В частном письме от 11/24 сентября 1916 года своему товарищу в Петроград он писал: «Мы провели две довольно беспокойные недели по случаю появления Илиодора. Действуя сперва по указанию Министра, я было устроил и выкуп его "материала", и остановку публикаций, и отправку его в Россию, думал, что там он будет уже не зловреден и что его можно будет где-нибудь посадить на "покой", но новое решение всё изменило, и теперь мы можем ожидать всяческих возможных пакостей в газетах или даже на сцене!»

А монах-расстрига как будто издевался над российскими властями и пренебрегал всякими условностями, только бы насолить им как следует.

«Вы сами знаете, — продолжал жаловаться на свою горькую участь Бахметьев, — что здесь нет ни цензуры, ни административных порядков, ни даже обыкновенного приличия, и что всякий волен писать и изображать, что ему угодно». Далее посол предрекает, что пакости Илиодора превзойдут те, которые уже были вызваны в Штатах публикациями о похождениях Григория Распутина. «Эти, вероятно, будут ещё поколоритней, и нам останется только пожимать плечами и объяснять, что с шалым расстригой и его выдумками мы не можем иметь дела», — вздыхает посол. Чтобы не быть голословным, он прилагает к письму образчики колоритных выступлений Илиодора, помещённых в журнале «Метрополитен»: «И это ещё "приличный" журнал, принадлежащий элегантному Гарри П. Уитни», который дал себя уговорить послу и вернул рукопись Илиодора в русское посольство. А вот что напечатает Хёрстовская пресса, то это посол даже и представить не может!

Заканчивает Бахметьев своё письмо, тем не менее, оптимистично. Он уверен, что в конечном итоге ему удастся «прижать» зловредного монаха — ну хотя бы с помощью капитана Гаунта, «начальника английской тайной агентуры». Бедный Бахметьев: как бы сотрудник английской разведки СИС не подложил ему более грязную свинью, нежели наш русский монашек[70].

Послов нередко просили о помощи и частные лица, и общественные организации из России. В 1894 году к послу в Париже А. П. Моренгойму обратилась председательница Дамского благотворительного кружка Мария Батурина с просьбой взять под своё покровительство благотворительный «Кружок русских дам» в Ницце. После смерти в 1885 году учредительницы кружка королевы Вюртембергской Ольги Николаевны общество в Ницце осталось без присмотра. На письме чьим-то твёрдым почерком оставлено примечание: «М. Д. Батуриной, 14/26 апреля, № 460: Посол принимает "Кружок" под своё покровительство и благодарит его членов».

В адрес поверенного в делах в Мексике Ф. К. Ганзена поступило заинтересовавшее нас письмо следующего содержания (орфография подлинника, естественно, сохранена):

«Мехико, 11/23 декабря 1896 года

Милостивый Государь,

Прибыв несколько недель тому назад в этот город, мой товарищ Барон Фридрих Генрихович Фиркс и я нижеподписавшийся, с намерением купить земли для плантаций коффе и других произведений этой страны, как и начать торговлю экспортаций здешняго сыраго материала в соединённые Штаты, я с настоящим позволяю себе просить Вас, Милостивый Государь, позволения обратиться к Вам за советом и помощью в случае надобности…

Барон Феликс Александрович Штакельберг».

Предприимчивые остзейцы уже присмотрели участки земли на юге штата, вступили в контакт с его губернатором и пребывали от контактов с местными властями в восторге. Но они предусмотрительно завязывают отношения с влиятельным соотечественником-дипломатом, который может оказать содействие в эксплуатации «коффейных плантаций» и прочих «произведений» Мексики.

Русские послы в Париже, Вене, Берлине и Лондоне считались неофициальными региональными руководителями целого ряда миссий, расположенных в других странах, политика которых в определённом смысле тяготела либо к Франции, либо к Австро-Венгрии, либо к Германии, либо к Великобритании. Посланники в этих странах должны были информировать своих «старших» коллег о наиболее важных событиях в своих странах и вообще оказывать им любые другие услуги. В июне 1894 года министр-резидент при Ватикане и будущий министр А. П. Извольский направил послу в Лондоне Е. Е. Стаалю следующее уведомление:

«Милостивый Государь, Егор Егорович,

Я имел честь вручить 6/18 июня Папе Льву XIII грамоту, аккредитующую меня в качестве Министра-Резидента при Его Святейшестве.

Уведомляя о сём Ваше Высокопревосходительство, покорнейше прошу Вас, Милостивый Государь, располагать мною во всех случаях, какие могут представиться как по делам службы, так и для личных Ваших надобностей.

С глубоким почтением и таковою же преданностью имею честь быть, Милостивый государь,

покорнейший слуга

А. Извольский».

Примерно такое же «письмо вежливости» с сообщением об аккредитации при дворе сербского короля Александра поступило в адрес Е. Е. Стааля в июне 1898 года от посланника в далёком Белграде Жадовского.

Многие послы были хорошими наставниками — наставничество, в условиях отсутствия надлежащей подготовки для молодых дипломатов в Центре, всячески приветствовалось, поощрялось на Певческом Мосту и даже вменялось в обязанность. Многие дипломаты до самой революции сохраняли добрую старую традицию и чуть ли не каждый день приглашали к себе домой на завтраки своих сотрудников. Там за бокалом вина и за тарелкой русских щей шли непринуждённые беседы, а «старые аксакалы» делились с молодыми своим опытом и мастерством.

Одним из таких послов был А. П. Извольский. Покинув пост министра иностранных дел, он уехал в Париж, чтобы руководить внешней политикой России на расстоянии. Судя по результатам, это ему удавалось, хотя и не всегда. Он обожал Францию и французскую культуру и пришёлся французам ко двору.

Б. А. Татищев, служивший при нём секретарём посольства, вспоминал, что Извольский в целом был неплохим послом, справедливо относился к подчинённым, ценил в них прежде всего отношение к делу, но был слишком самоуверен, высокомерен и превыше всего ценил связи в высшем обществе. Своему советнику Е. П. Демидову Александр Петрович прощал всё: и бездарность, и лень, и глупость, потому что тот был женат на графине Воронцовой-Дашковой, вхожей в самые «небесные» слои парижского общества.

Посол в Германии (1880–1884) П. А. Сабуров (1835–1918), наоборот, оставил по себе дурную славу. Мало того, что он был человеком грубым, бестактным, недалёким и заносчивым; к тому же он плохо разбирался в местной обстановке и часто дезинформировал Певческий Мост, выдавая желательное за действительное. Не гнушался Пётр Александрович и самой грубой лжи: когда министр Гирс запланировал свою поездку к Бисмарку, тот написал Николаю Карловичу, что канцлер болен желтухой. Германский временный поверенный в Петербурге опроверг эту информацию, желтухой Бисмарк давно уже переболел. По каким соображениям лгал посол министру, можно было только догадываться. По всей видимости, желая подчеркнуть свою значимость, Сабуров решил «приватизировать» свой контакт с германским канцлером и не допускать к «его телу» других. Когда его в 1884 году попросили уйти, он предпринял и широко разрекламировал свою поездку в Индию. Таким образом он выразил протест против несправедливого увольнения. Зато плохой посол Сабуров собрал в Германии великолепную коллекцию предметов искусства, которую выгодно продал в Эрмитаж.

Что ж, идеальных дипломатов, как и идеальных людей, в мире не существует.

Глава третья. История против дипломатии

Тебе, Персия, не дерзающая расторгнуть оковы поноснейшаго рабства… где подлыя свойства народа уничтожают достоинство человека… где обязанность каждаго исполняется раболепным угождением властителю, где сама вера научает злодеяниям, и дела добрыя не получают возмездия: тебе посвящаю я ненависть мою и, отягчая проклятием, прорицаю падение твоё.

А. П. Ермолов

…Труп привязали к лошади и возили по улицам Тегерана. Время от времени мулла кричал:

— Дорогу русскому послу, направляющемуся к шаху! Окажите честь и снимите шапки! Он жаждет любви, которую вы питаете к его господину императору. Плюньте ему в лицо!

Так описывает один из персидских свидетелей сцену надругательства над телом убитого 30 января/11 февраля 1829 года русского посланника в Персии, статского советника и кавалера персидского ордена Льва и Солнца и русского ордена Святой Анны, автора поэмы «Горе от ума» Александра Сергеевича Грибоедова. История дипломатии вряд ли знает такой другой эпизод коварного и подлого отношения к официальному представителю иностранной державы.

Правду об убийстве Грибоедова и последствиях этого убийства официальная Россия долго и тщательно скрывала. Сначала это делали Николай I с графом Нессельроде, а потом их последователи на троне и на Певческом Мосту. Как это часто бывает в русской истории, правду принесли в жертву большой политике, а русской публике предоставили возможность питаться всевозможными слухами о деле Грибоедова. А потом придушили и сами слухи. В защиту чести и достоинства Грибоедова выступил русский историк А. Мальтийский, опубликовавший в 1890 году два небольших очерка в журнале «Русский вестник». «Дипломатия покончила с этими слухами, но их увековечила история» — такими словами завершил своё исследование историк.

Попытаемся воспроизвести некоторые малоизвестные или вовсе неизвестные страницы из повседневной дипломатической деятельности Александра Сергеевича Грибоедова и из повседневной жизни его современников и подчинённых. Отметим попутно, что архивный массив Грибоедова оформился окончательно лишь в начале XX века по инициативе царских дипломатов. Определённую роль в этом сыграли управляющий Александр Яковлевич Миллер (в Центре) и посланник миссии в Тегеране Станислав Альфонсович Поклевский-Козелл — один немец, а другой — поляк на русской службе. По инициативе последнего в 1910 году были собраны и направлены в Петербург сохранившиеся преимущественно в генконсульстве в Тавризе[71] документы, относящиеся к Грибоедову. Теперь они хранятся в архиве Министерства иностранных дел России. Ген-консул в Тавризе в письме посланнику Поклевскому-Козелл, комментируя документы о Грибоедове, писал: «Грустью веет от письма из Тавриза[72] некоего гуссейна[73] от 13 марта 1829 года, вероятно служащего генконсульства, сообщающего неосторожно выехавшему в Нахичевань надворному советнику Амбургеру о приезде из Тегерана в Тавриз секретаря миссии Мальцова, единственного спасшегося от ужасной катастрофы. Печально рассматривать старательно выписанный счёт расходов по приделке ручек к гробу Грибоедова, позолоты герба на балдахине и пр.».

Запомним фамилии упомянутых здесь с таким сочувствием двух коллег Александра Сергеевича — Ивана Сергеевича Мальцова и Андрея Карловича Амбургера. Мы увидим, что они, к сожалению, мало заслуживали подобного сочувствия…

Дипломатическая карьера Грибоедова показывает, что служба за границей может быть не только интересной, приятной и полезной, как, например, в Париже и Вене, или, наоборот, скучной и тяжёлой, как в Стокгольме, но и опасной для жизни дипломата. Всякие внутренние пертурбации в стране пребывания — особенно в стране, образ жизни которой сильно отличается от принципов и норм европейской цивилизации, и где не соблюдаются не только правила дипломатического этикета, но и правила общечеловеческого общежития, — такие внутренние неурядицы часто представляют угрозу для жизни, и дипломаты, к сожалению, нередко становятся их заложниками.

Персия времён Грибоедова была именно такой страной, к тому же только что вышедшей из войны с Россией. О принятом в Европе режиме работы иностранных дипломатов власти в Тегеране, по всей видимости, ещё не слыхали и применять его на практике не собирались. Восток, застрявший в своём развитии в диком Средневековье, был не только тонким, но и опасным делом…

…Сохранился формулярный (послужной) список поэта-дипломата.

Согласно данным, внесённым в него в 1825 году, надворный советник Грибоедов, от роду 35 лет, секретарь по иностранной части при главноуправляющем в Грузии, кавалер персидского ордена Льва и Солнца 2-й степени, из дворян, собственной недвижимостью не владел, зато за его матерью по различным губерниям значилась тысяча душ крестьян.

По выпуске из Императорского Московского университета кандидатом прав XII класса 26 июля 1812 года «вступил в службу в сформированный графом Салтыковым Московский гусарский полк корнетом. По расформировании онаго поступил в Иркутский гусарский полк тем же чином — того же года, декабря 7-го». В походах не был, награждён медалью, холост. 25 марта 1816 года был уволен с воинской службы в «статскую» и 9 июля 1817 года определён в ведомство Государственной Комиссии иностранных дел губернским секретарём, 31 декабря того же года произведён в переводчики, а в 1818 году — назначен секретарём миссии в Персии, о чём в архивах сохранился приказ по ведомству иностранных дел: «Его Императорское Величество ВЫСОЧАЙШЕ указать соизволил определить при Поверенном в делах в Персии секретарём служащего при Государственной Коллегии иностранных дел переводчика Грибоедова, а канцелярским служителем находящегося при Министерстве финансов канцеляриста Амбургера, пожаловав его при сем случае в актуариасы, обоих с положенным по сим местам жалованием. Граф Нессельроде, 6 июля 1818 года».

Постоянным поверенным в делах России в Персии был в это время Семён Иванович Мазарович (ум. 1852), по профессии врач, выходец из Венеции, так и не принявший русского подданства, протеже Каподистрии, и сопровождавший генерала А. П. Ермолова во время его поездки в Персию в 1817 году. Д. В. Давыдов в своих «Записках во время поездки в 1826 году из Москвы в Грузию» называет Мазаровича человеком способным и умным, а другой офицер, служивший на Кавказе, — В. А Андреев, — пишет о посланнике довольно нелицеприятно: «Авантюрист Мазарович — пришлый доктор из Сербии или Далмации, рекомендованный Каподистрией».

Крупный чиновник Коллегии иностранных дел молдаванин А. С. Стурдза вспоминал, что когда Грибоедов искал себе новое назначение, то Стурдза предложил ему на выбор два места: Филадельфию, где временным поверенным был барон Тейль, или снова Тегеран, где миссией руководил Мазарович. Грибоедов познакомился с обоими посланниками, находившимися в то время в Петербурге, и остановил свой выбор на Тегеране.

С этого момента начинается постепенный рост Грибоедова в чинах: в июле того же 1818 года он становится титулярным советником, в январе 1822 года — коллежским асессором, а потом и надворным советником. Здесь в Тегеране в 1821 году шах награждает его своим орденом. За содействие в подписании Туркманчайского трактата с Персией он был отмечен и царским правительством: получил следующий чин статского советника, денежную премию и был награждён орденом Святой Анны 2-й степени с бриллиантами. По окончании службы в Персии, 19 февраля 1822 года его перемещают в канцелярию главноуправляющего Грузией графа И. Паскевича Эриванского секретарём по иностранной части.

Отношение людей, окружавших тогда Грибоедова, было весьма неоднозначным. Так, Н. Н. Муравьёв (1794–1866), участвовавший в Бородинском сражении 1812 года, повидавший жизнь и длительное время служивший на Кавказе, в октябре 1818 года сделал в дневнике такую запись: «…видел Грибоедова. Человек весьма умный и начитанный, но он мне показался слишком занят собой». Мягкая предвзятость старого «кавказца» к «петербуржцу» вполне объяснима: в это время Муравьёв близко сошёлся с А. И. Якубовичем (1792–1845), вызвавшим А. С. Грибоедова на дуэль, и выполнял роль секунданта своего военного собрата. Якубович мстил Грибоедову за гибель своего друга, павшего на дуэли в Петербурге от пули приятеля Грибоедова. Впрочем, Муравьёв и секундант и коллега поэта Амбургер пытались предотвратить дуэль и решить спор мирным способом, но уговорить вспыльчивого до бешенства Якубовича взять свой вызов обратно не было никакой возможности.

Якубовичу ничего не стоило отправить нашего поэта в мир иной значительно раньше отпущенного ему срока, но он проявил великодушие и решил только ранить Грибоедова, так что целился ему в ногу, но в результате отстрелил ему палец на руке. Грибоедов, стрелявший вторым, был настроен куда более решительно: он целился в голову противника, но промахнулся.

Неисповедимы пути Господни! Они словно нити самым причудливым образом связывают незнакомых доселе людей. По неподтверждённым данным, в одну из миссий Грибоедова в Персию в 1820-х годах его сопровождал Николай Степанович Алексеев (1788–1854), товарищ А. С. Пушкина по кишинёвской ссылке. Другой лицейский товарищ Пушкина, Вильгельм Кюхельбекер, находился в это время с Грибоедовым в самых тесных отношениях: он служил в Тифлисе чиновником по особым поручениям при генерале А. П. Ермолове (1777–1861) и был свидетелем написания «Горя от ума». Вместе с Катениным «Кюхля» и Грибоедов входили в литературную группу так называемых младших архаистов. В отличие от Грибоедова дипломатическая карьера Кюхельбекера оборвалась внезапно там же, где началась. Никаких особых поручений он в Тифлисе не выполнял, и Ермолов в мае 1822 года был вынужден отправить бездельника в Россию, использовав в качестве предлога для высылки его участие в дуэли с чиновником Н. Н. Похвисневым. Кюхельбекер продолжал помнить Грибоедова. 10 июля 1828 года он из Динабургской крепостной тюрьмы написал Пушкину письмо, в котором интересовался, «получил ли Грибоедов мои волоса?».

Проживая и продолжая службу в Тифлисе, Грибоедов не переставал заниматься Персией. Очевидно, что на тот период он был в Коллегии иностранных дел России главным экспертом по этой стране. Именно с ним вице-канцлер и статс-секретарь граф Нессельроде ведёт переписку по важным вопросам, имевшим касательство к Персии и Турции. В письме № 2096 от 25 декабря 1823 года он пишет Его Высокородию А. С. Грибоедову:

«Милостивый государь Александр Сергеевич!

Мирным договором и торговою конвенциею, заключёнными в Туркменчае, предоставлено Российскому Министру в Персии, как равно Генеральному консулу и консулам иметь суд и расправу над российскими подданными. По сему обстоятельству имею честь при сем препроводить Вам ВЫСОЧАЙШЕ утверждённые правила, коими как ВЫ, так и Генеральный консул в Тавризе должны руководствоваться. Екземпляр сих самых правил приобщён к инструкции, начертанной для Г-на Амбургера[74], содержащийся в следующем у сего за открытою печатью пакете на его имя, который покорнейше прошу отправить по принадлежности.

По окончании войны с Портою Оттоманскою имеют быть составлены правила для Миссии и Консулов наших в областях сей Державы учреждённых. В то время может быть признано будет нужным делать перемены и в доставляемых ныне Вам правилах. А потому предоставляется Вам по сим последним сообщить Министерству Ваши мысли, как равно мнение Генеральнаго нашего Консула в Тавризе, могущие служить или к дополнению, или к перемене таких статей, кои поместным соображениям окажутся неудобными.

Пребываю с истинным почтением Вашего Высокородия покорнейший слуга граф Нессельроде»[75].

Главный дипломат Николая I питает явное уважение и доверие к Грибоедову, в предвидении завершения Русско-турецкой войны советуется с ним по важным вопросам установления будущих дипломатических отношений с Турцией и просит его высказать на этот счёт свои соображения.

Нужно отметить, что назначением в качестве посланника в Тегеран поэт сильно тяготился. К этому времени автор «Горя от ума» получил широчайшую известность в России и, по всей видимости, стал ощущать, что дипломатическая карьера не для него, критически оценивая свои чиновничье-административные способности. В ноябре 1828 года в письме из Тавриза он писал бывшей воспитательнице своей жены, П. Н. Ахвердовой: «Мне кажется, что я не вполне на своём месте, нужно бы побольше умения, побольше хладнокровия. Дела портит мой характер. Я делаюсь угрюмым; иной раз на меня нападёт охота остепениться, и тут уже я действительно глупею. Нет, я вовсе не гожусь для службы. Меня назначать не следовало. Мне кажется, что я не способен выполнять как следует служебные обязанности».

Совершенно очевидно, что поэта тяготила не дипломатическая стезя как таковая, а служба вообще. Уже в пути из Петербурга в Тегеран он почувствовал, что ему было «тошно от этой Персии, с этими Джафарханами», с которыми у него ничего общего не было и примитивные интересы которых вращались вокруг самых низменных для него вещей: власти и денег. Персы, как писал в то время один английский дипломат, дикие, мстительные, корыстолюбивые, ждали от «Грибоеда» только подачек, угождений и подарков.

Второй секретарь русской миссии К. Ф. Аделунг оставил яркое и впечатляющее описание кулинарных нравов персов, вознамерившихся угостить русских дипломатов и сопровождавших их офицеров кавказской армии: «Министр (Грибоедов. — Б. Г.) сидел во главе стола, по обе стороны от него сидели персы и мы, а в конце стола разместились офицеры гарнизона. Обед состоял по меньшей мере из тридцати блюд. Каждый раз вносили двухаршинную доску, на которой стояли блюда с пловом, дольмой и т. д.: второе блюдо, дольма, подавалось в двадцати видах; конечно, я почти ни к чему не притронулся, так как от этого грязного персидского стола пройдёт всякий аппетит. Всё плавало в бараньем жиру; тарелки с кушаньем оставлялись тотчас, чтобы дать опять место бесконечной дольме; запах остывшего сала и неприятный вид этой кислятины были мне противны. В промежутках между блюдами персы хватали стоявшие на столе фрукты и сладости, и всё это после того, как они опускали в жир свои грязные, с окрашенными в красный цвет ногтями пальцы».

Грибоедов пригласил персов на ответный европейский обед.

«Сегодня Грибоедов пригласил к обеду трёх эриванских ханов, а также несколько азиатских персов… Всё шло прилично до тех пор, пока не подали два блюда с пловом; когда одно из них дошло до одного старого перса, он счёл целесообразным взять его целиком: слуга сначала ждал, но под конец должен был сдаться, так как перс не переставал повторять "давай, давай!". Во всё время обеда блюдо оставалось у него, и он беспрестанно запускал в него пальцы».

Музыка гостей совершенно не интересовала — они ели и болтали, заканчивает описание Аделунг.

В декабре 1828 года Грибоедов писал Миклашевичу знакомому чиновнику в канцелярии Паскевича: «Друзей не имею, никого и не хочу; должны прежде всего бояться России и исполнять то, что велит государь Николай Павлович, и я уверяю вас, что в этом поступаю лучше, чем те, которые затеяли бы действовать мягко и втираться в персидскую будущую дружбу. Всем я грозен кажусь, и меня прозвали сахтир[76]. К нам перешло до восьми тысяч армянских семейств, и я теперь за оставшееся их имущество не имею ни днём, ни ночью покоя, сохраняя их достояние и даже доходы; всё кое-как делается по моему слову».

Да, больших иллюзий Александр Сергеевич в отношении персидских вельмож и сановников не питал. Его опыт, по-видимому, свидетельствовал о том, что мягкость в отношениях с местным населением воспринимается как слабость, и такой человек просто падает в глазах туземцев и не заслуживает никакого уважения. Но, с другой стороны, он с почтением относился к местным обычаям, религии и культуре и никоим образом не желал «с ненадёжным соседом поступать круто и ссориться». Он пытался сгладить ошибки и перегибы русских военных, строго соблюдать восточный этикет и, несмотря на вспыльчивый характер и внутреннее презрение к необразованным и грубым властителям Персии, никогда не позволял себе посягать на честь и доброе имя мусульман, в чём его несправедливо пытались обвинить, опираясь на угоднические показания И. С. Мальцова, персидские летописцы.

Неимоверные заботы доставляла русскому посланнику статья XIII Туркманчайского договора, согласно которой Персия должна была репатриировать на родину всех русских пленных. «Даже содействия правительства почти недостаточно для того, чтобы отнять их у их настоящих владельцев. Только случайным образом удаётся мне открыть места их несправедливого заключения, и только тогда моё вмешательство имеет успех», — докладывал он Нессельроде.

О том, как Грибоедова назначили посланником в Персию, он рассказал в Туле своему знакомому С. Н. Бегичеву (1790–1859). «Прощай, брат Степан, — писал он ему. — Вряд ли мы ещё с тобой увидимся… Старался я отделаться от этого посольства!» К. В. Нессельроде сначала предложил Александру Сергеевичу поехать в Тегеран временным поверенным, но Грибоедов сказал, что в Персии нужен только посланник, чтоб ни в чём не уступать английскому послу. Граф воспринял возражение дипломата с ироничной улыбкой и в меру своей испорченности подумал, что молодой Грибоедов по своему честолюбию желал «сделать карьер». На самом деле, поэт об этом не помышлял, он высказывал всего лишь своё мнение, но про себя надеялся, что этот аргумент послужит хорошим предлогом для того, чтобы Нессельроде его кандидатуру от Персии вообще отставил. Всем было известно, как Карл Васильевич не любил «пропускать» молодых дипломатов слишком быстро вперёд.

Но получилось всё не так. Через несколько дней к Грибоедову прибыл посыльный от вице-канцлера с приказанием явиться в Министерство иностранных дел. С той же елейной улыбкой Нессельроде объявил ему, что государь император внял его просьбе и согласился направить Грибоедова посланником в Персию. Отказываться от милости государя императора и обманывать его доверие, писал Грибоедов Бегичеву, было не в его правилах. И он согласился снова ехать в Персию, заранее предвидя встретить там недоброжелательное отношение со стороны своего старого и заклятого врага Аллаяр-хана, члена семьи шаха, но стоявшего в тайной оппозиции и к шаху, и к его наследнику Аббасу-мирзе. Именно Аллаяр-хан был инициатором предыдущей войны с Россией и отчаянным противником Туркманчайского мира.

С вазир-мухтаром[77], первым секретарём миссии, как мы уже упоминали, ехал И. С. Мальцов, а вторым секретарём — молодой и восторженный юноша Карл Фёдорович Аделунг, буквально влюблённый в своего начальника.

И вот уже к концу года, проработав в Тегеране несколько месяцев, Грибоедов почувствовал усталость и овладевшую всем его организмом апатию. Миссия продолжала работать, посланник встречался с людьми, писал и рассматривал документы и отчёты, ругался с туземными князьками, требовал от властей неукоснительного выполнения Туркманчайского трактата, направлял действия своих подчинённых, но всё это шло как бы мимо него. Чем больше он решал вопросов, тем больше накапливалось новых дел, и временами ему казалось, что вся его кипучая деятельность совершается напрасно. Кто он: чиновник, сахтир, поэт, дипломат или совмещает в себе все качества вместе?

В 1828 году Грибоедов обратился к Нессельроде с просьбой направить в миссию в Тегеране врача, и граф немедленно отозвался на эту просьбу и вошёл к Николаю I с соответствующим предложением: «Министр наш в Тегеране доносит, что за недостатком российскаго врача чиновники миссии, как равно и прислуга принуждены прибегать к пособию англичан, и что сие может повлечь за собой лишние неудобства. По каковому уважению он находит полезным определить при нашей миссии лекаря, рекомендуя на сие место астраханскаго городоваго медика Семашко». Поддерживая кандидатуру Грибоедова, Нессельроде предложил назначить Семашко приличное по тем временам жалованье в размере 600 червонных в год. На прошении министра резолюция царя от 14 декабря 1828 года: «Исполнить». Во исполнение воли императора пошли письма в Грузинскую врачебную управу и грузинскому губернатору, и вопрос с посылкой врача в Тегеран решился положительно.

В эти последние дни жизни А. С. Грибоедова в миссию из Петербурга и Тифлиса идут одно за другим письма с просьбами, указаниями, уведомлениями и ориентировками. Создаётся впечатление, что Тегеран становится важной точкой приложения российских политических и экономических интересов и что Грибоедов как посланник в Персии развернул в миссии бурную дипломатическую деятельность. Он всем нужен, все ему пишут и все у него что-то просят:

«Милостивый государь Александр Сергеевич!

Препровождая при сем копию с донесения моего к Начальнику Главнаго Штаба Его Императорска-го Величества от 3-го прошедшаго ноября № 257 об отыскиваемом живущим в Персии Мамет-ханом недвижимом имении в Эриванской провинции, на которое предъявили документы в Армянское областное управление внуки его, нужным щитаю уведомить Ваше Превосходительство, что помянутое донесение моё Генерал-адъютант граф Чернышев докладывал Государю Императору, и Его Величество ВЫСОЧАЙШЕ соизволяет, дабы сия претензия как не правильная оставлена была без уважения, прося покорнейше Вас, Милостивый Государь, довести о сём до сведения Мамет-хана.

С истинным почтением и преданностью имею быть Вашего Превосходительства покорнейший слуга граф Иван Паскевич Эриванский.

№ 268,15 генваря 1829-го, Тифлис»[78].

А в № 792 от 9 февраля 1829 года (по старому стилю) граф просит Грибоедова истребовать по прилагаемому векселю деньги с персидского подданного Г. Гусейнова в пользу Астраханского губернского правления. Паскевич ещё не знает, что за 10 дней до подписания сего письма адресат уже был мёртв…

Четыре дня спустя Паскевич просит российского посланника принять меры по возвращению из персидского плена восьмерых казаков, незаконно удерживаемых каким-то местным князьком.

У посланника много дел, всюду нужно поспеть. Докучает генеральный консул в Тавризе (персидском Азербайджане) Амбургер, настаивающий на том, чтобы внести ясность в положение с его жалованьем. Грибоедов просит МВД дать ему разъяснения на этот счёт, и Азиатский департамент в лице К. К Родофиникина направляет в Тегеран следующее разъяснение:

«Министерство Иностранных дел Департамент Азиатский Отделение 1 Стол 2-й в Персии

Российско-Императорскому Полномочному Министру, Г. Статскому Советнику и Кавалеру Грибоедову

Отношением от 16 октября за № 64 Ваше Высокородие испрашивали от Азиатскаго Департамента разрешение: с котораго числа должно считать жалование, производимое Г. Надворному Советнику Амбургеру по должности Генеральнаго консула в Тавризе?

Департамент, приемля в уважение, что как Вам, так и подчинённым чиновникам Миссии и Генеральнаго Консульства нашего в Персии назначено производить оклады со дня выдачи паспортов для отъезда к их постам, вполне соглашается, что сие правило не может распространяться на Г. Амбургера, который со времени Туркменчайскаго мира находился безвыездно в Тавризе. Исправляя там должность нашего комиссара при наследном принце Персидском, он получал по оной и прибавленный оклад, который совокупно с тогдашним его жалованием превышал производимое ему ныне.

Вследствие этого, Департамент находит справедливым, чтобы Г. Амбургер получал оклад Генеральнаго Консула со дня прекращения таковаго по должности комиссара, и просит Вас, уведомив означеннаго чиновника о сем распоряжении, привести оное в действо и отметить в сообразности ту сумму по расчёту в расходных книгах.

Изложив сие Вашему Высокородию, Азиатский Департамент присовокупляет просьбу препроводить сюда отчёты расходам из штатной суммы, за минувший год отпущенной на посты Ваш и Генеральнаго Консула в Тавризе, дабы эти отчёты без замедления могли быть отосланы в Контроль.

Директор: Родофиникин

Начальник отделения: Егор Тимковский»[79]'.

Генеральный консул в Тавризе Амбургер ещё сыграет свою неблаговидную роль после тегеранской трагедии 30 января/11 февраля 1829 года, а пока он должен был довольствоваться обычным жалованьем консульского чиновника.

Между тем граф Карл Васильевич Нессельроде снова спешит проинформировать своего посланника в Персии, которого уже почти месяц нет в живых:

«Милостивый Государь Александр Сергеевич!

Вследствие повторительнаго отношения моего к послу нашему в Лондоне об исходатайствовании от Великобританскаго Правительства дозволения чиновникам английской миссии в Персии принять ордена Всемилостивейшее пожалованные хам за услуги нам оказанные при заключении мира Туркменчайского, князь Дивен сообщил мне ныне, что не предстоит надежды достигнуть сей цели Таковый отзыв посла нашего вменил себе в долг довести до Высочайшаго сведения, и Государю Императору благоугодно было пожаловать подарки из Кабинета тем самым чиновникам помянутой Миссии, коим были предназначены прежде орденские знаки, а именно:

Подполковнику Монтейту бриллиантовую табакерку с Высочайшим вензелем, капитанам Макдональду и Кемпбелю богатые перстни с шифром, поручикам Жаксону и Ши бриллиантовые перстни без шифра.

Во исполнение Высочайшей воли, препроводив все сии вещи Г Генералу от инфантерии Графу Паскевитчу Эриванскому я долгом поставляю о сём известить Вас, Милостивый Государь.

Пребываю с совершенным почтением и преданностью Вашего Высокородия покорнейшим слугою граф Нессельроде

№ 360

С.Петербург

26 февраля 1829-го»[80].

Заслуживали ли англичане российских наград, вопрос особый, требующий отдельного изучения. В данном случае в Петербурге, конечно, преобладали дипломатические расчёты. Император и Нессельроде пытались хотя бы подарками и орденами сгладить напряжённость в отношениях с Великобританией, вставлявшей России палки в колёса везде, где было можно, в том числе на Кавказе и в Персии. Лондон при этом делал хорошую мину при плохой игре, а Петербург делал вид, что принимает эту игру за чистую монету, и платил англичанам тем же.

Через шесть дней вице-канцлер заготовил новое задание Грибоедову — теперь коммерческого характера, за которым явно чувствуются личные интересы Нессельроде (примеры «тихих» занятий главного дипломата России коммерцией можно привести и помимо Персии):

«Милостивый Государь, Александр Сергеевич!

Г. Министр финансов известил меня, что московский фабрикант Посылин в конце минувшаго года отправил через Баку из Астрахани в Персию своего прикащика с разными бумажными материями Российскаго изделия для распродажи оных ценою до 200 тыс. рублей. Прикащик тот по вероятности находится теперь в Зинзилийском порте.

Таковое довольно смелое предприятие, могущее способствовать увеличению сбыта в восточных краях произведений Российской промышленности, заслуживает особеннаго внимания и покровительства со стороны начальства. Сие побуждает меня, согласно требованию Г. Министра финансов, поручить означеннаго прикащика Вашему преимущественному покровительству и просить Вас, Милостивый Государь, о неоставлении его в случае нужды всяким содействием и защитою.

По сему же предмету неугодно ли Вам будет исходатайствовать от Персидскаго Министерства положительнаго повеления Гилянскому начальству; а вместе снабдить, буде признаете нужным, и Г-на Амбургера наставлениями Вашими.

Пребываю с совершеннейшим почтением… граф Нессельроде.

№ 438, марта 4-го дня, 1829-го»[81]

Письмом от восьмого марта директор Азиатского департамента Родофиникин спешит обрадовать миссию в Тегеране известием об удовлетворении просьбы её посланника о том, чтобы Петербург выслал в подарки «вельможам и другим лицам в Персии» ружья, пистолеты и 100 аршин тонкого сукна разной расцветки из Кабинета его величества, «в числе котораго одна половина тёмнозелёная, другая — бирюзоваго, третья — светлогороховая, а четвёртая — тёмногороховаго цвета, в каждой по 25 аршин длины». Весь груз отправляется в обитом кожей ящике «за Кабинетной печатью».

Эх, милостивый государь, Константин Константинович! Не до светло-горохового сукна теперь его высокородию и кавалеру Грибоедову! Ему на гроб прибивают позолоченный российский герб…

12 марта 2-й стол 1-го отделения Азиатского департамента уведомляет Тегеран и Тавриз о том, что «настоятель Сирийскаго Предтеченскаго монастыря архимандрит Симеон Айлиханов, прибывший в Россию без надлежащих видов, по Высочайшей воле выслан за границу через Таганрог с повелением никогда не возвращаться в наши пределы», и препровождает приметы означенного священнослужителя, дабы миссия, понеже он под своим или чужим именем появится в ней, ни под каким видом не выдавала ему паспорта на въезд в Россию.

А в это время в Тегеране происходили драматичные события, послужившие толчком к катастрофе 11 февраля. Грибоедов принял и укрыл в здании миссии евнуха и казначея шахского гарема Якуб-хана. Ходжа-Мирза-Якуб был эриванским армянином по фамилии Маркарьян, взятым пятнадцатью годами раньше в персидский плен, ослеплённым и обращенным в ислам. Теперь, когда по Туркманчайскому договору армянам разрешили вернуться на свою родину, Якуб тоже захотел воспользоваться этой возможностью. Фетх-Али-шах ни за что не хотел отпускать Якуба — евнух владел слишком многими дворцовыми тайнами. Чтобы «выцарапать» евнуха из рук Грибоедова, одряхлевший владыка прибег к разным средствам — от уговоров и угроз до фабрикации денежного начёта на своего евнуха, но ничто не помогало. Грибоедов не отпускал беженца и готовил его к отправке в российскую Армению. Обиженный владыка, надев на себя маску беспомощного старика, писал русскому посланнику: «Продолжайте, отнимите у меня всех жён моих — шах будет здесь молчать, но Наиб-султан едет в Петербург и будет лично на вас жаловаться Императору».

И тогда главный мулла Тегерана Месси (Месих) вместе с другими муллами и зажиточными жителями города, при потворстве шаха и попустительстве его визирей, начал подстрекать и возмущать народ против неверных русских, посягнувших на самое святое в мусульманском государстве. Результатом стало нападение 100-тысячной толпы на здание русской миссии 30 января/11 февраля 1829 года, жестокое убийство всех её сотрудников, разграбление имущества и сожжение всей документации. Разъярённая чернь проникла внутрь помещений и шаг за шагом приближалась к комнате, в которой нашли убежище Грибоедов и несколько оставшихся в живых казаков и сотрудников. Свидетели описывают, как мужественно и спокойно принял он свою смерть…

Вместе с посланником погибли 2-й секретарь Карл Фёдорович Аделунг, сын начальника Учебного отделения Азиатского департамента, врач Мальмберг, переводчик штабс-капитан Шахназаров (Мирза Нариман), переводчики П. Калатозов (Калатозошвили) и Соломон Меликов, чиновник «для рассылок и разных поручений» Соломон Кобулов (Кобулашвили), заведующий прислугой Рустам-бек, казначей Василий Дадашев, курьеры Исаак Саркисов, Хачатур Шахназаров и слуги Грибоедова Александр Грибов и Семён Захаров.

Грибоедов готовился накануне выехать в Тавриз, чтобы встретиться со своей 16-летней женой. Вместо себя он оставлял секретаря И. С. Мальцова. Вечером 29 января/10 февраля он написал выдержанную в резких тонах ответную ноту Фетх-Али-шаху, заключив её словами: «Нижеподписавшийся, убедившись из недобросовестного поведения персидского правительства, что русские подданные не могут пользоваться здесь не только должной приязнью, но даже и личной безопасностью, [решил] испросить у великого Государя своего всемилостивейшее повеление удалиться из Персии в российские пределы». Персы превосходно знали об отъезде посланника из Тегерана и не потому ли они так точно угадали момент нападения на миссию, не дав Грибоедову ни малейшего шанса на то, чтобы уехать в Тавриз?

Титулярный советник секретарь миссии Мальцов жил на первом дворе миссии, рядом с мехмендарем (приставом). Согласно его рассказу, толпа озверевших персов, преодолев ворота, устремилась мимо его квартиры и хлынула на второй и третий дворы, где была квартира Грибоедова и канцелярия миссии. Пока происходила драка с выбежавшими наружу сотрудниками и казаками, в ходе которой раздавались отдельные выстрелы, Мальцов подозвал к себе одного из персидских сарбазов (стражников, солдат), вальяжно разгуливавших по двору и демонстративно не вмешивавшихся в события, дал ему 200 червонцев и попросил его говорить нападавшим, что в его доме русских не было. Так Мальцов, трясясь от страха, просидел в своём убежище около трёх часов, наблюдая за всем происходившим. Потом к нему пришёл серенгенг (полковник) и приставил к его дверям стражу. Когда стемнело, и толпа сделала своё подлое дело, он переодел Мальцова в одежду сарбаза и отвёл во дворец к одному из сыновей шаха — Али-шаху по кличке Зими-султан («тень шаха»).

Первым делом секретарь попросил Али-шаха отправить его в Россию. Перс призвал к себе в советники министров отца, и те в один голос завопили о своём великом сожалении о случившемся, стали уверять о дружбе с Россией и своей непричастности к убийству Грибоедова и его сотрудников. Мальцов в своём докладе Паскевичу и Нессельроде потом писал, что он притворялся, чтобы усыпить их бдительность, и во всём соглашался с ними и поддакивал. Он боялся, что его, как единственного свидетеля событий, убьют тайком, придушат, и, спасая свою жизнь, стал лжесвидетельствовать в пользу персов, предавая, таким образом, своего убитого начальника и клевеща на честь и достоинство России.

Да, лепетал секретарь, он собственными глазами убедился в том, что шах и его министры делали всё, чтобы остановить вакханалию, разыгравшуюся в русской миссии, а визири вальяжно гладили крашенные хной бороды и возводили умилённые взоры к потолку, призывая в свидетели своей беспорочной честности самого Аллаха. Лучшего свидетеля для оправдания заговора им было не нужно, и они доложили Фетх-Али-шаху (1797–1834), что Мальцов — «здравомыслящий и благонамеренный человек». И решили его не трогать — живой он был больше им полезен. И даже приставили к нему стражу, а когда отпустили его домой, в Россию, то на всём пути следования окружили невиданными почестями, сильным конвоем и телохранителями. Шах вдогонку писал царю, что лучшего посланника, чем Мальцова, он не хотел бы иметь в Тегеране.

Перед отъездом шах осчастливил Мальцова подарками, дав ему одну захудалую, по словам того же Мальцова, лошадь и две персидские шали. У Ивана Сергеевича хватило ума отказаться от них, справедливо полагая, что после пересечения русской границы эти подарки могут вызвать законные к нему подозрения. На прощальной аудиенции у шаха «здравомыслящий и благонамеренный» Мальцов, однако, снова подтвердил, что считает все действия персидских властей во время убийства русского посланника и сотрудников русской миссии правильными, и выразил шаху сочувствие в том, что убийство Грибоедова обошлось Персии в кругленькую сумму — восемь куруров золотом (1 курур был равен 200 тысячам рублей золотом). Убийство русского посланника было грубым нарушением Туркманчайского договора, и Россия потребовала за него материальную компенсацию.

Николай I и Нессельроде тоже хотели верить персам. Ещё не были известны результаты расследования убийства Грибоедова, а Карл Васильевич уже 18 марта писал: «…Его Величеству отрадна была уверенность, что шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу, и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойнаго Грибоедова, не соображавшаго поведение своё с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской, а с другой стороны, известному фанатизму и необузданности сей самой черни, которая одна вынудила шаха и в 1826 году начать с нами войну».

По Нессельроде, виноват во всём сам Александр Сергеевич — монархи же априори «чужды гнусному умыслу». Ради этой легитимистской аргументации графу ничего не стоило исказить и причины Русско-персидской войны, начатой отнюдь не по внушению тегеранской черни, а по науськиванию английского посла и по желанию Аллаяр-хана и его антирусской клики, сумевшей убедить в необходимости военного конфликта и шаха.

В Тифлисе Мальцов, этот, по характеристике Мальтийского, «мнимый адвокат шаха и мнимо-достоверный свидетель-очевидец», предстал перед Паскевичем истинным русским патриотом. Он опроверг лживые заверения шаха и его министров в том, что они не были проинформированы о подготовке покушения на русскую миссию. В Персии секретных дел нет, писал он[82]. Муллы открыто проповедовали в мечетях против русских, а это означало, что они получили на это согласие властей и самого шаха. Фетх-Али-шах мог заблаговременно выслать к миссии сильную охрану, но не сделал этого. Он мог предупредить Грибоедова об опасности и перевести его в безопасное место, но не сделал этого, так как знал, что Грибоедов спасёт и Якуб-хана, а это не входило в его расчёты. Якуб-хан должен был погибнуть.

Паскевич принял эти объяснения как достоверные. В данном случае Мальцов не лукавил, но, сообщив правду, он испугался. Представив, что его направят временным поверенным в Тегеран, он пришёл в ужас. Персы никогда не простят ему того, что он рассказал Паскевичу. И в панике обратился к графу с просьбой написать Нессельроде ни в коем случае не возвращать его обратно в Персию. Куда угодно, в Европу, например, но только не в Персию!

Отчитываясь перед начальством, Мальцов писал, что, выступая перед шахом и шахскими министрами, он «унизал свою речь отборным бисером восточных комплиментов, но пламень благородного негодования залил в душе моей струёю благоразумной осторожности». На бумаге это было чертовски красиво и эффектно. Но как, спрашивает Мальтийский, секретарю, не владевшему ни персидским, ни татарским языками, удавалось «метать бисер восточных комплиментов» перед шахскими чиновниками и успевать при этом заливать пожар негодования струёю благоразумия, просто уму непостижимо. Дипломат был полностью зависим от переводчика, а как шахский толмач переводил слова Мальцова, известно лишь одному Аллаху. Можно лишь предположить, что перс из кожи лез вон, чтобы угодить своему шаху.

«Эта осторожность, — комментирует историк этот пассаж из отчёта Мальцова, — довела его до обвинения Грибоедова». От малодушия до предательства один шаг. Зато шах остался «вельми доволен» Мальцовым и в тот же день прислал ему со своего стола остатки ужина.

Мальцова в Тифлисе спросили, знал ли Грибоедов о надвигавшейся на него опасности. Мальцов пояснил, что от самого посланника на этот счёт не слышал ни одного слова и что соответствующим образом не были проинформированы об этом и другие сотрудники миссии, а потому миссия была не готова к обороне: казаки сидели каждый в своей комнате и без оружия. Не зная местного языка, продолжает Мальцов, он зависел в этом смысле от переводчика капитана Шахназарова, который, однако, был предупреждён мехмендарем Мурзой-Мехди за три дня до рокового события о том, что муллы на тегеранском рынке мутят народ и настраивают его против «неверных» русских. Но Грибоедов якобы решил, что персы испытывали его стойкость и терпение и оказывали на него давление, чтобы вынудить его пойти на уступки и заставить выдать обратно шаху Якуб-хана, а потому посчитал, что дальше демонстрации своего недовольства персы не пойдут. Якуб-хан, опасаясь за свою жизнь, дал Шахназарову 500 червонцев за то, чтобы тот доставил его живым и невредимым в Эривань, и поэтому переводчик не был заинтересован в том, чтобы Якуба выдали шаху.

Всё это мало соответствует действительности. Ссылка Мальцова на незнание им персидского языка несостоятельна, так как при нём постоянно был отдельный переводчик Калатозов. Утверждение о том, что Шахназаров был подкуплен Мирзой-Якубом, является персидской версией.

Ошибочным оказалось и поведение генконсула в Тавризе К А. Амбургера. Не получив после 11 февраля никаких указаний ни из Тегерана, ни из Тифлиса, ни из Петербурга, он занервничал. Присутствовавший в Тавризе английский посланник Макдональд стал нашептывать ему на ухо совет уехать из Персии. Амбургер не последовал его совету и продержался 17 дней, а потом всё-таки сдался и покинул свой пост, прибыв 20 февраля в Нахичевань. Перед отъездом он сделал перед персами демарш, направив министру иностранных дел ноту, в которой говорилось: «Его Величество шах скорейшим арестованием преступников и пересылкою оных в Тифлис… докажет своё совершенное незнание и неучастие в сем зверском злодействе». По существу это было верно, но с точки зрения дипломатии — явный перебор и неприкрытый вызов шаху. К тому же Россия никогда не настаивала на том, чтобы преступники были выданы ей, а не наказаны в Персии. Уезжая из Персии, Амбургер оставил русскую партию в тяжёлом положении и предоставил англичанам полную свободу действий интриговать и предпринимать против России любые недружественные действия. Естественно, Амбургера в Тифлисе и Петербурге по головке за это не погладили, но и с плеч её не сняли, а лишь слегка пожурили генконсула.

Глава русской партии, наследник престола Аббас-Мирза, оказался в затруднительном положении: подняли голову проанглийски настроенные сановники и вельможи, и слабый шах в очередной раз проявил колебание — теперь в сторону Лондона. На высоте положения оказался Паскевич Эриванский. Невзирая на предварительное согласие Нессельроде, он задержал в Тифлисе второстепенного персидского чиновника Мирзу-Масуда, посланного шахом в Петербург приносить извинения, справедливо считая его ранг, первый драгоман Аббаса-Мирзы, совершенно неудовлетворительным. Он направил к Аббасу-Мирзе своего адъютанта штабс-капитана князя Кудашева с тайным письмом и заверил его, что при необходимости поддержит мирзу своим войском. Одновременно он задержал в Тифлисе чрезвычайного и полномочного посланника Николая I князя генерал-майора Долгорукого (1792–1847), направлявшегося из Петербурга в Персию с целью расследовать убийство Грибоедова и восстановить действие Туркманчайского договора, считая его миссию преждевременной. Тегеран хотел отделаться малой кровью, лелея надежду «выехать» на лжесвидетельских показаниях Мальцова и малодушии генерального консула Амбургера.

Скоро русская армия одержала громкую победу над турками при Эрзеруме, и ситуация в Тегеране стала резко меняться в пользу России. Шах приступил к написанию настоящего извинительного письма, а в Петербург направил своего внука Хосроу-Мирзу, сына Аббаса-Мирзы. Хосроу-Мирза был умный и даровитый юноша, за что и пострадал позже от своего брата Мохаммед-шаха, сменившего на троне Фетх-Али-шаха. Итак, Хосроу-Мирза отправился в Петербург, а князь Долгорукий — в Тегеран. Благодаря Паскевичу справедливость и достоинство России были восстановлены, и Долгорукий смог приступить к исполнению своих обязанностей. У князя Николая Андреевича были две задачи: добиться от персидских властей наказания виновных и заставить шаха написать извинительное письмо Николаю I.

Отметим, что чрезвычайному и полномочному посланнику с этими задачами удалось справиться. На умонастроение Фетх-Али-шаха основное влияние оказало…шампанское. Врачи прописали ему этот шипучий напиток от какой-то болезни, но его нельзя было отыскать днём с огнём во всей Персии. Ящик «шипучки» случайно оказался в распоряжении князя Долгорукого. Шах не знал, как отблагодарить князя, и шёл ему во всём навстречу — даже в деле с официальным извинением.

Князь Долгорукий сделал чёткие выводы, доложенные главе Азиатского департамента Министерства иностранных дел К. К. Родофиникину: «В Азии не так, как в Европе. Здесь каждый день перемена в мыслях и весьма часто — в действиях. Чтобы не дать худого хода делам и чтобы иногда успеть предупредить какие-либо действия, нужно быть скоро и верно извещену. Успех в деле от сего происходит. Чтоб дойти до намеченной цели, надобно иметь людей, а людей без денег и подарков невозможно приобрести». Генерал попал в «точку»: без агентуры любая дипломатическая миссия в Персии была тогда обречена на неуспех. У англичан же всё было «схвачено». Долгорукому за всё время командировки так и не удалось отыскать ни одного человека, на которого бы русская миссия могла опереться, «тогда когда всё валит к англичанам».

Некоторое время спустя шахские власти приступили к поимке и наказанию виновников нападения на русскую миссию и убийства посланника. Шахские чиновники сообщали, что казни было предано около 1500 человек. Несомненно, эта цифра была сильно преувеличена, а англичане Макдональд и Уиллок вообще полагали, что казни были фикцией и что персы в очередной раз обманули Долгорукого. С ними не соглашается Мальшинский, полагая, что у князя было достаточно времени и сил, чтобы убедиться в том, что наказание виновных имело место быть. Что касается количества казнённых, то оно для русской стороны было вопросом второстепенным. Главное заключалось не в количестве пролитой крови, а в самом акте наказания и готовности персидских властей признать свою долю вины в случившемся. Муллу Месси, несмотря на яростное сопротивление улемов, с позором выгнали в Турцию, а начальнику тегеранской полиции отрубили голову.

Князь Долгорукий докладывал в Петербург, что английский посланник Макдональд «способствовал служить нашим интересам». «Дипломатическое приличие не позволяло, разумеется, поступить иначе [по отношению к] единственному представителю в Персии Западной Европы, — пишет Мальшинский, — но справедливость историческая не может отказать Макдональду в признании за ним действий предосудительных. Он покрывал лжесвидетельство Мальцова и предупреждал персов от возможных его разоблачений».

Макдональд врал, утверждая, что в момент убийства Грибоедова англичан в Тегеране не было. Были! Англичане глаз не спускали с русского посланника и следили за каждым его шагом. Множество персидских чиновников находилось на содержании у Макдональда и его сотрудников. Когда тело Грибоедова провозили через Тавриз, ни один сотрудник английской миссии не вышел проводить его в последний путь. Не нравились Макдональду и почести, оказываемые Мальцову при его следовании в Россию. Он предложил ему въехать в Тавриз ночью и тайно остановиться у него в миссии. Слава богу, у Мальцова хватило ума не последовать и этому коварному совету: всем персам было бы ясно, что авторитету России в Персии пришёл конец, раз секретарь русской миссии ищет покровительства у англичан. Это всё тот же Макдональд советовал Амбургеру побыстрее уехать из Персии.

Граф Паскевич 19 июля 1829 года писал графу Нессельроде:

«Г-н Макдональд жалуется на оскорбительные слухи, которые ходят на его счёт в Тифлисе; право, он слишком скромен в своей запоздалой жалобе, ибо ничто не мешало бы ему сетовать также и на слухи, ходившие в Тавризе, Баязеде, Тегеране и Казбине… Они ходили всюду, по всем базарам… и все они были согласны в том, что причины пагубнаго события были далеко не безвестны англичанам, и что они старались обострить враждебные нам настроения в Персии».

Да, лучше Паскевича никто в тот момент не знал положения в Персии. И в деле Грибоедова он выступил истинным патриотом России и наилучшим на тот момент дипломатом.

Появившаяся потом в Англии так называемая «Реляция происшествий, предварявших и сопровождавших убиение членов последнего российского посольства в Персии», согласно историку С. В. Шостаковичу, является фальшивкой английской дипломатии. Написанная якобы от имени перса и внешне проникнутая сочувствием к Грибоедову, она является насквозь европеизированной по стилю и утверждает, что Грибоедов якобы не был подготовлен к дипломатической миссии и плохо знал местные обычаи. Рукопись реляции была передана в журнал «Blackwood's Edinburgh Magazine» Дж. Уиллоком, братом 1-го секретаря английской миссии в Персии Генри Уиллока, по рекомендации врача Джона Макнила. Согласно мнению советского историка Л. М. Аринштейна, главным подстрекателем персов против русских в английском посольстве была именно эта троица — посол Д. Макдональд в принципе был вне упрёков. Скорее всего, братья Уиллок и Макнил представляли в Персии английскую Интеллидженс сервис.

Убитые вместе с Грибоедовым сотрудники русской миссии по распоряжению шаха были отнесены армянами за город и похоронены в глубокой канаве. Там они пролежали несколько лет, пока посланник Симонович в 1836 году не добился у нового повелителя Персии Мохаммед-шаха разрешения на перенос останков в могилу при армянской церкви внутри Тегерана в так называемом шах-абдул-азимском квартале.

И. С. Мальцов сделал «сногсшибательный карьер» — он закончил службу в Министерстве иностранных дел в чине тайного советника и камергера двора. Вице-канцлеру и графу Нессельроде явно пришёлся по нраву этот Молчалин от дипломатии, о чём можно догадаться, знакомясь с формулярным списком нашего героя.

Посудите сами: в 22 года Иван Сергеевич стал 1-м секретарём миссии и правой рукой Грибоедова; спустя три месяца после гибели посланника в Тегеране его награждают орденом Святого Владимира 4-й степени, дают чин коллежского асессора и отправляют в Тавриз исполнять должность генерального консула. В послужном (формулярном) списке Мальцова, подписанном главою Министерства иностранных дел, появляется запись: «Высочайшим указом во внимание к примерному усердию и благоразумию, оказанным во время возмущения в Тегеране, пожалован кавалером ордена Святого Владимира 4-й степени». Трусость и лжесвидетельство называют «усердием и благоразумием» и награждают орденом!

В ноябре 1830 года на грудь 24-летнего генконсула и коллежского асессора спешат повесить орден Святой Анны, о чём в его формулярном списке появляется новая издевательская к памяти А. С. Грибоедова запись: «Во внимание к благоразумию, оказанному после убийства статскаго советника Грибоедова и во время исправления должности генеральнаго консула Всемилостивейшее пожалован по засвидетельствованию генерал-фельдмаршала графа Паскевича Эриванскаго кавалером ордена Святой Анны 2-й степени».

Потом чины, звания, ордена и награды сыпятся на Мальцова, как из рога изобилия: шведский орден Васы, австрийский орден Леопольда, турецкий орден, сицилийский, прусский… Надворный советник, камергер, статский советник, действительный статский советник, тайный советник, непременный член совета Министерства иностранных дел (по-нашему, член коллегии министерства), сопровождающий государя императора в 1851 году в его историческую поездку в Ольмюц (Австрийская империя), знаки «за беспорочную службу 25» и «30 лет» и т. п. В формулярном списке появляется трогательная запись о том, что Карл Васильевич питает «совершенную признательность» к Мальцову «за труды понесённые им» по временному управлению Департаментом внутренних сношений МИД.

И что обращает на себя внимание: ни у одного чиновника Министерства иностранных дел нет таких прогрессирующих от года к году записей в послужном списке о приобретении в различных губерниях Российской империи крепостных душ и пахотных земелек, как у Ивана Сергеевича Мальцова. Одних только крестьян наш тайный советник за каких-то 10–15 лет приобрёл не меньше 30 тысяч! И не мёртвых, как у Чичикова, а самых что ни на есть настоящих, платящих подати и приносивших доход.

Хваткий оказался человечек! Да и немудрено: Мальцов принадлежал к семье миллионера.

Предпринимательская жилка любимчика Нессельроде свела его с товарищем А. С. Пушкина С. А. Соболевским: Мальцов оказался его компаньоном, автором проекта и совладельцем открытой в 1836 году Самсониевской бумагопрядильной фабрики на Выборгской стороне Петербурга. В эти годы Мальцов стал близким другом Соболевского, и когда Сергей Александрович уехал на несколько лет за границу, состоял с ним в переписке. Именно от Мальцова Соболевский узнал о смерти Пушкина. Кстати, Грибоедов выбрал себе в секретари Мальцова по рекомендации Соболевского, который сам отказался ехать в Персию и предложил вместо себя своего товарища.

А дипломатическая карьера Андрея Карловича Амбургера, примерно 1795 или 1796 года рождения, «сына иностранного гостя, вступившаго в вечное подданство России», начатая в одно время с А. С. Грибоедовым и развивавшаяся до тегеранского эпизода параллельно, судя по всему, в 1829 году прервалась, потому что никаких новых записей в его послужном списке после этого не появилось.

«Грибоедов в Персии был совершенно на своём месте… он заменил нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию… не найдётся, может быть, в России человека, столь способного к занятию его места» — такую высокую оценку деятельности Грибоедова дал после его смерти честный Н. Н. Муравьёв (Карский). Это — ответ на те сомнения, которые возникали у самого Александра Сергеевича во время выполнения им своей дипломатической миссии. А работавший в Персии после смерти вазир-мухтара Грибоедова русский дипломат К. К. Боде написал: «Но что в моих глазах ставит Грибоедова даже выше его литературных заслуг, как велики они ни были, это та настойчивость и неустрашимость, с которою он умел поддерживать достоинство русского имени на Востоке».

Золотые слова, которые должны помнить русские дипломаты всех времён и эпох.

Со стороны и на расстоянии времени всегда видится лучше.

Глава четвёртая. Тегеран—1903

Нас по сцене Всевышний на ниточках водит…

Омар Хайям

Наш знакомый С. В. Чиркин и его товарищ С. П. Олферьев в 1903 году прибыли в Тегеран, где должны были работать в императорской миссии в качестве студентов, то есть стажёров. В начале XX столетия императорская миссия России в Тегеране, старейшая в Персии, всё ещё располагалась в старой части города в самой сердцевине базара и занимала целый квартал с обветшавшими постройками за стеной с неприглядными серыми воротами. Канцелярия, квартиры посланника и дипломатов располагались в старом П-образном здании в глубине большого двора. К дому примыкал большой сад, в котором находился флигель с квартирой второго секретаря. Казачий конвой размещался в отдельном помещении за главным зданием.

Стажёры получили на двоих квартиру из трёх комнат (две спальные и гостиная) и каждый по слуге-персу. Чиркину за два тумана или четыре рубля в месяц достался рябой симпатичный парень Ибрагим, у которого был один большой недостаток — от него пахло чесноком, но зато с ним можно было сколько угодно практиковаться в устном персидском языке. Как было принято, новички, устроившись на квартире, должны были предстать перед своим начальником.

Дипломаты знают, что в каждом посольстве и консульстве работают личности, выделяющиеся из общей среды чем-либо экстравагантным, необычным. Нередко такой личностью становился посол или посланник.

Посланником в Тегеране в это время был Пётр Михайлович Власов[83], донской казак, выпускник Учебного отделения восточных языков, в прошлом генконсул в Мешхеде, специальный эмиссар в Абиссинии, министр-резидент в Черногории. Карьера его, по словам Чиркина, свидетельствовала если не об исключительных дарованиях, то, во всяком случае, об энергии, большой трудоспособности и умении выполнять задания Певческого Моста. Это был невысокий брюнет 55 лет от роду, с седеющими редкими и приглаженными на прямой пробор волосами, с маленькой бородкой и нервным желчным лицом.

В своём доме П. М. Власов придерживался английского режима, согласно которому дипломаты-холостяки должны были у него завтракать и обедать. Этот режим, так не вязавшийся с его казачьим происхождением, был введён его покойной женой-англичанкой ещё во время его службы в Мешхеде и так понравился ему, что сесть за его обеденный стол в иной одежде, кроме смокинга или фрака, было просто невозможно.

Чиркина и его товарища-стажёра, после того как они привели себя в порядок после дороги, пригласили на обед к посланнику. Поскольку их багаж со смокингами ещё не прибыл, возникло затруднение: где их взять? Отказаться от обеда, по мнению второго драгомана миссии Н. П. Никольского, было бы ещё более неприемлемым вариантом. С трудом договорились с Власовым, что в виде исключения он разрешит студентам появиться за столом в вицмундирах — согласно министерской традиции.

Обеду предшествовал приём стажёров в кабинете посланника.

Первым делом Власов поинтересовался о почерках вновь прибывших дипломатов. Выяснилось, что его депеши отправлялись в Центр всё ещё в рукописном виде, хотя пишущие машинки вошли в это время в министерстве во всеобщее употребление. (Забегая вперёд скажем, что почерк Чиркина на его беду был признан более-менее «пассабельным», в то время как мелкая и небрежная вязь его товарища Олферьева оказалась полностью непригодной: не мог же государь император читать депеши из Тегерана с лупой! Но лучше всех почерк оказался у самого посланника. Кстати, прибывшего в Тегеран ещё одного стажёра миссии, В. А. Петрова, от переписывания депеш посланника освободили, а сразу приставили к настоящей работе. Причины были тривиальные: во-первых, он окончил Императорское училище правоведения и в смысле «дипломатии» приравнивался к александровским лицеистам, а во-вторых, он был сыном генконсула в Тавризе, сослуживца и приятеля Власова.)

…После получасовой ознакомительной беседы в кабинет вошёл метрдотель Власова, некто Понэ — полный и представительный мужчина в смокинге неопределённой национальности, — и провозгласил, что «кушать подано».

Стажёры прошли в столовую, где на отдельном столике обнаружили графинчик с водкой и лёгкую закуску. На первый раз они благоразумно сочли целесообразным от водки уклониться и сели прямо за стол. Посланник тоже не пил, он молча посидел за непритязательным обедом из четырёх блюд, а потом предложил гостям пройти в бильярдную, где выпил кофе и распрощался. Выяснилось, что посланник к месту и не к месту употреблял местоимение «этот», что делало его рассказ тяжёлым испытанием для смешливых студентов. Осмелевший со временем Олферьев при каждом таком словечке подмигивал Чиркину, а тот с трудом сдерживал смех.

В состав миссии входили первый и второй секретари, первый и второй драгоманы, пожилой архимандрит Стефан, которого недолюбливал Власов, считая его ханжой и формалистом, молодой послушник-келейник и врач. Обязанности псаломщика исполнял митрополичий певчий Заболоцкий, обладавший прекрасным басом и тут же включивший новых стажёров в любительский хор. Небольшим казачьим конвоем командовал урядник. Караульную службу казаки не несли, это было поручено отряду персидских сарбазов во главе с «явером» (майором).

Врач миссии Вальтер делал большую карьеру среди богатых персов. В стране фактически не было настоящей медицины, поэтому врачи миссий в свободное от службы время разбирались персидской знатью нарасхват. Они не жалели денег на лечение у европейцев и особенно были щедры на гонорары, когда лечение заканчивалось выздоровлением. Понятное дело, клиенты Вальтера всё-таки чаще выздоравливали, чем умирали.

Мимоходом отметим, что Персия явила русской дипломатии один беспрецедентный в её истории случай — отказ доктора А. Я. Миллера от своей лукративной[84] профессии и его переход на дипломатическое поприще. Он лечил сотрудников вице-консульства в Сеистане, а потом стал вице-консулом в Бендер-Бушире (ныне Бушир).

С миссией была связана одна экзотическая личность — старый телеграфист Г. С. Гейзлер, еврейского происхождения, но вовсе не похожий на еврея. В его обязанности входил приём два раза в день телеграмм для миссии и других адресатов, получаемых по англоиндийскому телеграфу через Персию и Россию. Все, и персы, и русские, и прочие европейцы, называли его «сартипом», то есть генералом. Пробовали обращаться к нему по имени-отчеству, но быстро прекращали — оно как-то не шло к нему. Вне дома Гейзлер всегда появлялся в своём старом мундире, полагавшемся ему по почтовому ведомству, и со стеком в руке. Он приехал в Тегеран более 30 лет тому назад молодым телеграфистом и ни разу не попросился в отпуск. Сидение на одной и той же должности конечно же сказывалось на его продвижении по службе, но его повышали по просьбе то одного, то другого посланника. П. М. Власов, со своей стороны, тоже предпринял такую попытку и через МИД ходатайствовал перед Главным управлением почт и телеграфов о назначении «сартипу» — в качестве исключения — очередного звания и повышения жалованья. Почтовое начальство на сей раз сердито отклонило ходатайство, дав понять, что вся служебная карьера надворного советника Гейзлера была и так одним сплошным исключением.

Из прочих русских, прямой связи с миссией не имевших, но вхожих в неё, был полковник Генштаба и командир Шахской бригады Чернозубов. Вместе с двумя или тремя помощниками он сделал для шаха единственную настоящую боевую армейскую единицу. В этой бригаде шахские генералы служили командирами рот. Это был ловкий светский офицер, «закатывавший» широкие приёмы для тегеранской аристократии и дипкорпуса и отлично понимавший, что его карьере не помешает, а наоборот, вполне будет способствовать дружба с посланником. Он регулярно приходил к Власову, испрашивал у него инструкции и исправно выполнял их. Чернозубов был у Власова persona gratissima.

В Тегеране и вообще в Персии была достаточно многочисленная русская колония банковских, железнодорожных и прочих чиновников, а также большая купеческая и торговая прослойка. Россия играла тогда в Персии доминирующую роль и значительно переигрывала англичан. Почти во всех более-менее крупных городах были открыты консульства, даже если в них особой необходимости не испытывалось. Они открывались из соображений высшей политики и престижа. Между русскими и англичанами в Персии шло постоянное негласное соперничество, в том числе и в области дипломатической. Если англичане повышали ранг своего консульства до генерального, то этот шаг немедленно предпринимали и русские; если русские присваивали консулу ранг генерального консула, англичане тут же спешили сделать то же самое со своим консулом. Можно сказать, консульская карьера в Персии для дипломатов обеих держав делалась намного быстрее, чем в других странах. Хитрые персы старательно доили при этом обеих коров — и английскую, и русскую — в тех размерах и до такой степени, в какой им это позволяли Англия и Россия.

Кроме драгоманов, императорскую миссию обслуживали так называемые мирзы, учёные и начитанные персы, умеющие составлять официальные письма. Дело в том, что в персидском письменном языке стиль и техника составления обычного (частного) письма сильно отличались от стиля и техники написания официального письма, причём не все персы владели этой техникой, а только достаточно подготовленные и начитанные специалисты — мирзы[85]. Драгоманы Министерства иностранных дел, не в силах постичь это сложное искусство, могли лишь контролировать написанное стилистом-персом, но не более того. Как понимает читатель, миссия, находясь в постоянной переписке с персидским МВД, была вынуждена следовать местным обычаям и содержать для этого специалиста. Жили эти специалисты рядом с миссией, прямо под стеной, её окружавшей. Должность мирзы была практически наследственной и переходила от отца к сыну, и ею очень дорожили, потому что мирза всегда находился под защитой русского флага.

Раз в год — в праздник курбан-байрам — шах Музаф-фер-Эдцин проводил для всего дипкорпуса большой приём. Между десятью и одиннадцатью часами все дипломаты, группируясь вокруг своих посланников и резидентов, собирались в шахском дворце. Дипломаты выстраивались строго по старшинству, которое исчислялось сроком пребывания посланника в Персии. Первыми стояли турецкие дипломаты, потому что посол Турции был дуайеном дипкорпуса, русский посланник стоял третьим. Власов бегло говорил по-персидски, но всегда в таких случаях держал при себе драгомана.

После непродолжительного ожидания шах в сопровождении сановников и министра иностранных дел входил в зал. Это был высокий грузный мужчина лет пятидесяти, с нездоровым обрюзгшим лицом и большими пышными усами. Он по очереди подходил ко всем посланникам, справлялся о здоровье глав государств, ими представляемых и, после того как заканчивал обход, делал общий поклон, удалялся во внутренние комнаты, после чего сразу начинался разъезд дипломатов. Восточные владыки отдавали лишь дань европейской моде, устраивая приёмы для дипломатов. Они не рассматривали приёмы как средство общения и получения информации. Главное для них было показать своё настоящее (или мнимое) величие и поразить воображение неверных его блеском.

…Прошла Пасха, которую русская миссия отпраздновала по православному обычаю, включая церковную службу и обряд разговения у посланника всех сотрудников миссии. Приближалось жаркое лето, а значит, надо было готовиться к выезду на летнюю дачу. Осенне-зимний сезон завершался приёмом у Чернозубова, куда собирались сливки местного и европейского общества. Полковник удивлял всех гостей угощением и концертом оркестра персидской казачьей бригады, обученной русскими музыкантами.

Дача располагалась в десяти верстах от Тегерана в персидской деревне Зергендэ, перешедшей полностью под юрисдикцию миссии. Это был прелестный уголок, настоящий оазис с большим фруктовым садом, прохладной водой в арыках, теннисным кортом, конюшней и бронзовой статуей Грибоедова перед большим домом Власова, располагавшимся в центре сада. Вокруг него были разбросаны небольшие одноэтажные коттеджи для остальных дипломатов. В ближайшей округе располагались летние дачи остальных миссий, так что летний сезон был сплошным праздником, наполненным приёмами, завтраками и обедами, конными прогулками и сражениями на спортивных площадках.

Скоро, однако, стажировка Чиркина и Олферьева в миссии закончилась, и летом 1904 года их командировали секретарями консульств: Чиркина — на берега Персидского залива в Бендер-Бушир, а Олферьева — в Решт, поблизости от Каспия. Добирались они до места назначения в колымагах по каменистой дороге и под палящим солнцем, останавливаясь то в грязных караван-сараях, то в тесных так называемых «телеграфных комнатах» европейцев, обеспечивавших телеграфную связь в Персии. Между Ширазом и Буширом, ввиду нестерпимой жары и влажности, переходы делались ночью. На этом участке пути путешественников могли поджидать настоящие разбойники, которые осмеливались обстреливать даже дипломатические караваны. Мы не станем заострять внимание читателя на превратностях этого путешествия — самое бедное воображение нарисует ему вполне реальную и достоверную картину.

Бушир был обычным грязным и неприглядным городом, окрашенным в серые тона, потому что все постройки его были глинобитные, включая и генеральное консульство России, арендовавшее огромное подворье — частную резиденцию бывшего губернатора провинции. В пик летнего сезона от жары и духоты нельзя было найти спасения даже ночью. Не помогал и ветрогон — самодельный вентилятор в виде большой обтянутой материей доски, приводимой в движение через блоки слугой, который сидел на веранде и дёргал за конец шнура. Растительность на дворе и вокруг генконсульства была бедной — несколько финиковых пальм и мелкий кустарник не могли защитить от палящих лучей солнца. По саду гуляли ручные газели и одна каким-то образом «затесавшаяся» в их стадо пугливая горная козочка. Она часто забредала в дом, разгуливала по комнатам, а однажды вскочила на накрытый стол и перебила всю посуду. В яме с грязной водой каким-то образом умудрялась жить черепаха, а когда её перевели в бассейн с более-менее чистой водой, она подохла.

Генконсулом в Бендер-Бушире в то время был Николай Помпеевич Пассек, естественно, представлявший собой незаурядную личность. Сын богатого харьковского помещика, получивший образование в Англии в одном из самых престижных колледжей, выпускник юридического факультета Московского университета, он короткое время служил в Петербурге по ведомству Министерства иностранных дел. Потом из МИД почему-то уволился и стал работать представителем электрокомпании «Сименс и Гальске» на Кавказе. Жестоко разочаровавшись и в этом занятии, он уже в возрасте 50 лет восстановился в Министерстве иностранных дел и провёл несколько лет консулом в Мельбурне. Жизнь в Австралии оказалась ему не по карману, консульское содержание не могло удовлетворить его чрезмерные запросы, а потому он принял предложение своего старого товарища Н. Г. Гартвига, директора Азиатского департамента, занять вакансию генконсула в Бендер-Бушире, благо охотников на это место более не нашлось. Николай Помпеевич оказался единственным генконсулом, который за 15 лет существования генконсульства безвыездно жил в Бендер-Бушире. Его предшественники под разными предлогами бежали из этого места, оставляя вместо себя секретарей.

Генконсульство в Бендер-Бушире было открыто исключительно по политическим соображениям, потому что никаких экономических или торговых интересов в этом тогда забытом Богом угле у России не существовало. Нужно было во что бы то ни стало заявить о своём влиянии на Персию и в этом районе, традиционно контролируемом англичанами, и по мере возможности препятствовать их экспансии. Н. П. Пассек по своему характеру и наклонностям в полной мере отвечал этой установке и, не испытывая никаких сентиментальных чувств по отношению к стране своей учёбы, загорелся идеей насолить «коварному Альбиону».

С. В. Чиркин характеризует своего «принципала» добрым, горячим и крайне несдержанным человеком, резкость которого и нетерпимость к чужому мнению доходили до настоящего самодурства. Он очень своеобразно воспринимал и консульскую работу, и свою роль как начальника, не давая никому проявить никакой инициативы и вникая лично в каждую мелочь. Он был прекрасным оратором и чувствовал себя как рыба в воде на приёмах или публичных сборищах. Он слыл хлебосольным, но его гостеприимство было сродни крыловскому в точном соответствии с басней «Демьянова уха». Он прогнал индийского повара из Гоа, чьё искусство, по его мнению, заключалось лишь в добавке к любому блюду карри, нанял перса и научил его вполне сносно готовить русские блюда — борщ, щи, пироги, блины и т. п. После этого он приступил к приобщению немногочисленного консульского корпуса — француза и англичанина — к русской кухне. Самым трудным для иностранцев блюдом оказалась кулебяка, которую они никак не могли соединить с борщом. Досада Пассека была такой искренней, что он в сердцах при всех выругал скромного и неуклюжего французского вице-консула — правда, на русском языке. Бедный гость точное содержание ругательства не понял, но смысл его, естественно, уяснил. Нужно было ещё представить внешний вид русского Демьяна: в раздражении потрясая львиной гривой волос, он был на самом деле страшен! В слугу, который долго не появлялся на его вызов, Пассек запустил медный колокольчик, который угодил бедняге прямо в голову. Убить не убил, но шишку на лбу набил большую. Свою вину генконсул загладил тем, что тут же выдал слуге пять туманов на лечение.

Нетерпеливый Николай Помпеевич немедленно приступил к выполнению предначертаний Петербурга «нагадить англичанке». Начал он с малого — с протокольных вопросов. Во время командировки в Шираз он на званом обеде у губернатора провинции Ала-уд-Доулэ был посажен слева от хозяина, в то время как его английский коллега полковник Кэмпбел удостоился чести сидеть по правую руку от хозяина. Это дало Пассеку повод поднять вопрос о своём приоритете, поскольку он был рангом выше англичанина и титуловался генеральным консулом, в то время как Кэмпбел назывался всего лишь «управляющим генеральным консулом», то есть исполнявшим обязанности ген-консула. То, что англичане дали полковнику дополнительный титул «британского резидента в Персидском заливе», Пассек в расчёт не принимал, поскольку такое звание не было предусмотрено международным консульским правом.

Персы в такие тонкости вдаваться не стали и спустили спор на тормозах. Но Пассек не успокоился и запросил по существу спора Певческий Мост. Знаток международного права профессор Ф. Ф. Мартене успокоил Николая Помпеевича, сообщив ему, что старшим по рангу является генеральный консул.

Затем Пассек, обнаружив у Ала-уд-Доулэ отсутствие явно выраженных симпатий к Англии, по всем правилам искусства стал «культивировать» его и других членов персидской администрации, то есть всячески привлекать их на свою сторону, приглашать к себе, угощать, проводить «воспитательные» беседы и склонять их к антианглийским настроениям. И скоро ему представился удобный случай дать англичанам новый бой и опять на протокольном поприще.

Были получены сведения о том, что район Персидского залива собирается посетить вице-король Индии лорд Керзон и встретиться с губернатором провинции Ала-уд-Доулэ, в связи с чем Ала-уд-Доулэ отправился в Бендер-Бушир и по приезде немедленно попросил Николая Помпеевича прибыть к нему. Пассек прервал обед, побросал все дела и немедленно поехал к губернатору. Вернулся он поздно вечером в возбуждённом состоянии и сразу посвятил в результаты визита своего помощника Чиркина.

Выяснилось, что англичане потребовали, чтобы Ала-уд-Доулэ нанёс визит Керзону на борту английского крейсера, которым тот прибудет на буширский рейд, после чего вице-король и губернатор должны будут вместе сойти на берег, где их будет ждать торжественный приём как со стороны города, так и английской колонии. Ала-уд-Доулэ сомневался в целесообразности участия в такой протокольной церемонии:

— Он — повелитель Индии, а я повелитель Фарса. Мы равны.

Естественно, Пассек поддержал перса в том заключении, что наносить англичанину визит первым, да ещё появляться на британском крейсере было бы недостойно и равнозначно ущемлению его губернаторского достоинства. Конечно, он отлично знал, что положение вице-короля Индии было намного выше положения губернатора персидской провинции, но это его нимало не смутило. «Не чуждый интриг, (он) не преминул ухватиться за проводимую почтенным персом радею равенства Индии и Фарса и разыграл этот, как он сам говорил, фарс, как по нотам», — записал в своём дневнике Чиркин.

Англичане предпринимали все меры, чтобы склонить Ала-уд-Доулэ к принятию их программы встречи, полковник Кэмпбел посещал его по два-три раза в день, прибывший из Тегерана посланник Гардинг принимал тоже посильное участие в уговорах, но перс упрямо стоял на своём. Англичане просто никак не могли взять в толк, что произошло с милым, разумным и приятным губернатором. А Николай Помпеевич продолжал «культивировать» Ала-уд-Доулэ, напомнив ему, как из-за интриг англичан из-под контроля персов вышли сначала Маскат, потом остров Бахрейн, а потом освободился от турецкого контроля и Кувейт. Такие соображения нашли понимание и при шахском дворе, так что позиции Ала-уд-Доулэ укрепились, как никогда.

Тогда англичане, чувствуя, что визит Керзона находится на грани срыва, проявили гибкость и предложили персу новый вариант: лорд Керзон сойдёт с борта крейсера, сядет на катер и отправится к берегу, в то время как Ала-уд-Доулэ должен тоже отвалить от берега и выйти в море навстречу вице-королю на местном таможенном катере. Напрасно! Пассек отверг и этот вариант, за ним последовал и сам Ала-уд-Доулэ, и оба стали ждать очередного хода англичан.

Ждать пришлось не долго: однажды в генконсульство вбежал запыхавшийся мирза и, еле переводя дух, выпалил:

— Повелитель Индии снялся с якоря и ушёл.

Пассек и Ала-уд-Доулэ думали, что лорд Керзон просто отправился на морскую прогулку в ожидании конца переговоров, но ошиблись. Повелитель Индии тоже решил не терять лица и уплыл в Индию.

Так задолго до большевиков русский генконсул в Бен-дер-Бушире дал отпор лорду Керзону Но такую «прыть» англичане повелителю Фарса не простили: они потребовали от шаха сместить Ала-уд-Доулэ и назначить на его место своего откровенного сторонника. Убрали и полковника Кэмпбела — вероятно за то, что он плохо «культивировал» местного губернатора, и на его место был назначен деятельный и не менее беспокойный, чем Пассек, майор П. 3. Нокс.

А Пассеку предстояло выполнить ещё одну важную и почётную миссию по «культивации» персидского режима — вручить орден Святого Станислава 1-й степени шейху Мохаммера (ныне Хуррамшехр) в знак его внимания к русским торговым интересам и с целью укрепить его положение как независимого от англичан и турок персидского чиновника. Поскольку родным языком шейха был арабский, то Пассек взял с собой сотрудника Русского общества пароходства и торговли итальянца Петрони, владевшего этим языком. Для «представительства» он приказал Петрони облачиться в старый генерал-консульский вицмундир и фуражку. Петрони выглядел в мундире настоящим ряженым, но Пассеку это понравилось. Впрочем, как пишет Чиркин, этот невинный маскарад вполне соответствовал опереточной обстановке, в которой проходил визит, и опереточному костюму, в котором русскую делегацию встретил шейх.

Мохаммер был фактически небольшой деревней. Шейх предложил встретиться на одной из его двух канонерок, которые при ближайшем рассмотрении оказались двумя допотопными грязными пароходиками с двумя пушчонками на юте. Н. П. Пассек, желая придать своей поездке как можно больше блеска, отказался от услуг пароходной компании «Бритиш Индиа» и попросил предоставить в его распоряжение одну из канонерок шейха. Старушка «Персеполис» делала не более пяти узлов в час, но это нисколько не смущало генерального консула. При посадке и высадке с «канонерки» гремели пушечные салюты, причём число выстрелов явно превышало статус русского дипломата, но это только придавало Пассеку ещё больше уверенности в важности своей миссии. Капитан пытался было отговорить его от салютов («Стреляй не стреляй — публика всё равно ничего не поймёт» или «Снаряды очень дорогие»), но достоинство русского генконсула не могло считаться с такими мелочами.

Шейх оказался огромным, прямо-таки могучим и красивым детиной в расцвете сил. В широком бурнусе и чалме он выглядел настоящим красавцем. В назначенный час шейх и его приближённые собрались на «канонерке», чтобы участвовать в церемонии получения русского ордена. Дипломаты были в «муравьёвской» форме, Петрони «вырядился» в старую форму, которая была для него тесновата, а фуражка, наоборот, того гляди могла свалиться с головы. Но всех своим костюмом сразил наповал шейх. Он надел парадный гусарский голубой мундир при красных с золотым лампасом чикчирах, чёрные лакированные ботинки и чалму! При этом мундир оказался ему настолько тесен, что в некоторых местах он буквально расползся по швам, и там и сям зияли прорехи.

«Шейх был красен, сконфужен и, видимо, желал одного — скорейшего окончания церемонии, — писал Чиркин. — Но не таков был Николай Помпеевич, чтобы скоро выпустить его из своих рук, да ещё после столь сложной подготовки и путешествия». Он «закатил» длиннющую речь, в которой оттенялась и значимость награды, и лояльность награждённого к высокому русскому покровителю, и высказывались рекомендации следовать «этой мудрой политике» и впредь — единственному гаранту благоденствия управляемой им провинции. Шейх уже изнемог и истекал потом, когда дошла очередь до ответного «спича», губернатор лаконично поблагодарил за награду, воздал хвалу России и обещал быть «паинькой» и в будущем. Церемония закончилась малосъедобным обедом, после чего шейх отправился в свою резиденцию.

Николай Помпеевич остался вполне довольным поездкой и возобновил свои попытки «культивировать» окружающих. В этот раз он выбрал в качестве объекта бельгийца Ваффлара, начальника таможен Персидского залива. Скоро Ваффлар полностью подпал под влияние Пассека и усердно выполнял его указания о том, как с помощью таможенных пошлин следовало сдерживать влияние англичан в этом районе. Но дело кончилось смещением конфидента Пассека и назначением на его место проанглийского чиновника. Юг Персии считался английской вотчиной, и ничего с этим нельзя было поделать — тем более что некоторое время спустя (1907) Россия и Англия официально договорились о разграничении в Персии своих сфер влияния.

Скоро Пассек «выдохся», он суетился и ворчал, но его уже тянуло в новые, более интересные и культурные места, где он мог бы найти применение своим наклонностям. Стало также ясно, что необходимость в русском генконсульстве в этом районе была сильно преувеличена.

Глава пятая. Милые люди в Вашингтоне

Было бы сердце, а печали найдутся.

В. О. Ключевский

После шестидневного путешествия через Атлантический океан П. С. Боткин прибыл в Америку и, уставший, добрался, наконец, до Вашингтона. Проснулся он утром в незнакомой комнате и незнакомой постели. С трудом вспомнил, что находится в Соединённых Штатах Америки и что приютил его у себя в доме и обласкал милейший Кирилл (Карл) Васильевич Струве (1835–1907), русский посланник в Японии и США (1882–1892), вдовец и умнейшая голова. Супруга посла Мария Николаевна, урождённая Анненкова, умерла в 1890 году, оставив на Кирриша Васильевича четырёх дочерей, воспитывавшихся в Петербурге.

Разбудили Боткина звуки музыки, раздававшиеся из зала по соседству. Кто-то вполне профессионально играл на пианино. Вошёл негр-камердинер и принёс чай. На вопрос Боткина, кто играет, слуга ответил:

— Мистер Андреефф[86].

Приведя себя в порядок, Боткин пошёл представиться сотрудникам миссии и первым делом познакомился с музыкантом Андреевым. Это был неказистый человек лет сорока с невзрачной же внешностью, мешковатый, с круглой плешивой головой и длинными, как у морского котика, усами. Ничто в его внешнем виде не гармонировало, а наоборот, всё находилось в контрастном противоречии. Особенно аляповато выглядели, конечно, усы. Но как он играл! Никто бы ни за что не подумал, что такая серенькая личность могла извлекать из инструмента такие чарущие звуки. «Мистер» Андреев воистину был талантливым музыкантом-исполнителем.

Выяснилось также, что Андреев вовсе не был дипломатом. Несколько месяцев тому назад он, бухгалтер и сотрудник Департамента личного состава и хозяйственных дел, приехал ревизовать миссию, да так и застрял в Вашингтоне. В миссии в это время не оказалось ни одного дипломата — в отпуск уехал второй секретарь барон Шиллинг, да так и не вернулся, и Струве решил попридержать бухгалтера, чтобы использовать его хотя бы как технического сотрудника. Но бухгалтер проявил недюжинные способности дипломата и постепенно стал в миссии просто незаменимым. Он делал и черновую, и хозяйственно-административную работу, и выполнял сложные дипломатические поручения. Ну а то, что он оказался ещё великолепным пианистом, только прибавило ему веса и уважения.

— Ваш приезд для меня тяжёлый удар, — сказал Андреев, познакомившись с Боткиным. — Мне придётся возвращаться в министерство, снова засесть за бухгалтерию — скучную, одуряющую механическую работу.

— Что ж, мне следовало, вероятно, потонуть в океане? — пошутил Боткин.

Андреев кисло улыбнулся и ничего не ответил.

Боткин скоро узнал, что Андреев на самом деле вкусил от запретной дипломатической жизни яда и заболел дипломатией. Он всю свою жизнь мечтал стать дипломатом, но стеснённые семейные обстоятельства не позволяли получить ему соответствующее образование. Он был вынужден содержать старушку-мать и то ли сестру, то ли брата. Стать бухгалтером тоже было не просто, но всё-таки вполне возможно. Задержавшись в США, Андреев надеялся на то, что, возможно, станет дипломатом явочным порядком. Приезд Боткина разрушил все его планы: теперь у посланника Струве не было никаких формальных оснований задерживать загостившегося бухгалтера в миссии. Тот сильно загрустил.

Боткин вскоре убедился, что Андреев был гвоздём программы всех вечеров и в миссии, и за её пределами. Его слава гремела по всему Вашингтону и его окрестностям. Играл он прекрасно, до изнеможения. В частности, он часто выступал на вечерах у одной знакомой американки X., долго прожившей в Европе и имевшей красавицу дочь Памелу. Американка была вхожа в русскую миссию и сама часто устраивала у себя дома вечера для русских дипломатов.

Когда П. И. Чайковский находился в США, то К. В. Струве организовал в его честь вечер в миссии. Андреев играл произведения Петра Ильича и был, как никогда, в ударе. После выступления растроганный композитор подошёл к нему и крепко обнял. Это был апофеоз музыкальной карьеры мидовского бухгалтера и вообще его звёздный час. Присутствовавший на вечере антрепренёр Чайковского предложил Андрееву гастроли по стране с его участием, но тот отказался. Позже он пояснил Боткину, что как только антрепренёр узнал бы, что он никакой не дипломат, то сразу же бы от него отказался или платил бы ему за выступления гроши.

— Они здесь ценят не талант, а деньги и происхождение, — сказал он.

Боткин усомнился в этих предположениях Андреева, но спорить не стал. Ему тогда казалось, что в демократической, открытой для всех стране такое было невозможно. Случай, и даже не один, убедиться в своей неправоте скоро представился дипломату. Но мы будем рассказывать только об Андрееве.

Последнее время наш бухгалтер стал вести себя как-то странно. Он сбрил свои длинные усы и сделал из них нечто вроде зубной щётки. Теперь его лицо напоминало не котика, а моржа. Он весь как-то и внутренне, и внешне подобрался, подтянулся и стал где-то пропадать. Однажды Боткин получил из цветочного магазина счёт за букет, который он не заказывал. При выяснении обстоятельств оказалось, что счёт предназначался «мистеру Андреефф». Потом Боткин, как-то проходя мимо дома миссис X., услышал знакомые звуки пианино. Он хотел было зайти к ней, но передумал: ему вдруг стало очевидно, что там был Андреев, который, по всей вероятности, влюбился в дочь этой американки Памелу и теперь ухаживал за ней. Он прошёл мимо, чтобы не мешать бухгалтеру ухаживать за Памелой.

Некоторое время спустя предположения Боткина подтвердились. Он встретился с хозяйкой дома, и та обо всём ему поведала: Андреев на самом деле влюбился в красавицу Памелу и теперь чуть ли не каждый вечер просиживал у них дома. На слова Боткина типа «совет им да любовь» американка отреагировала нервно и агрессивно. Она в категоричной форме заявила, что ни за что не даст развиваться этим отношениям, у которых, с её точки зрения, не было никакого будущего. Она всё-таки разузнала, что Андреев вообще никакой не дипломат, так что о браке её дочери с этим человеком не могло быть и речи.

Боткин был неприятно поражён. Конечно, мешковатый и толстенький Андреев не очень-то выгодно смотрелся рядом с красивой и длинноногой американкой, но всё-таки он никак не ожидал, что культурная, образованная, прожившая много лет в Европе женщина, исповедовавшая «широкий» взгляд на жизнь, так отнесётся к ухаживаниям Андреева — Андреева, которого она до сих пор буквально боготворила и превозносила до небес за его музыкальный талант.

Прошло некоторое время, и Боткин узнал, что миссис X. отослала Памелу к своей сестре в Нью-Йорйс подальше от Андреева. Бухгалтер был сам не свой и во всём признался Петру Сергеевичу. Тот посоветовал ему поехать в Нью-Йорк и попытать там своё счастье, пользуясь отсутствием матери предмета обожания. Добрейший Кирилл Васильевич не возражал против непродолжительного отсутствия бухгалтера в миссии, и Андреев поспешил в Нью-Йорк.

Вслед за ним «проветриться» отправился и Боткин. Посланник благоволил к молодому дипломату и тоже отпустил его с работы — правда, с непременным условием оставить свой адрес и при первой необходимости немедленно вернуться к своим служебным обязанностям. В Нью-Йорке Боткин встретился с Андреевым и узнал, что никакой взаимности он от молодой американки не встретил. Памела довольно в циничной форме тоже объяснила Боткину своё отношение к мистеру Андрееву: он ей не пара, потому что низкого происхождения. Безродные эмигранты Нового Света стали мнить себя чуть ли не баронами или герцогами!

Бедный Андреев просиживал теперь дни и ночи в гостинице, страшно тосковал и страдал, но возвращаться в Вашингтон не решался. Он неоднократно пытался объясниться с Памелой, но каждый раз наталкивался на холодный приём.

Трудно было сказать, как бы развивались события дальше, если бы из Петербурга не пришло, наконец, спасительное указание о том, чтобы Андреев покинул Вашингтон и вернулся домой. Это известие бухгалтер встретил с равнодушной покорностью и, в конце концов, решил, что так будет лучше для всех. Он уехал, и на какое-то время Боткин потерял его из вида. Место Андреева скоро занял секретарь германского посольства — баварский граф, тоже игравший на пианино, но совершенно бездарно. Это был высокий, тощий, холёный, породистый, а главное — богатый немец, который сразу стал ухаживать за молодой американкой и, несмотря на отсутствие музыкального таланта, нашёл у неё взаимность. Мамаша Памелы тоже была в восторге от немца. Как-никак он был граф! Какой американец не хотел бы породниться с европейским аристократом! То, что он был стар, плешив и беззуб, роли не играло.

…Во время первого же отпуска Боткин поинтересовался у своих коллег судьбой Андреева. Оказалось, что у бедного бухгалтера после возвращения из Вашингтона умерла мать, и после её смерти практически ничто не связывало его больше с Петербургом. Он стал проситься на любую консульскую работу за границей. Боткин, используя свои знакомства, походатайствовал за Андреева, и некоторое время спустя тот был назначен консулом в Вальпараисо (Чили). Был ли счастлив бывший бухгалтер на новом поприще, не известно.

Некоторое время спустя Боткин узнал, что милейший Андреев скончался там от диабета. А может быть, диабет был только побочной болезнью?

Эта история могла бы умереть вместе с нашим скромным бухгалтером, но благодаря П. С. Боткину она стала теперь нашим достоянием. Мы теперь знаем, что некоторые царские дипломаты тоже вышли из гоголевской шинели.

А подлинное имя нашего героя не так уж и важно.

Некоторое время спустя после отъезда Андреева на родину наша американка X. устроила у себя вечер для дипломатов, на котором главным гвоздём программы был знаменитый тогда фокусник Гофман. После его блестящего выступления был дан торжественный ужин. За столом фокусник Гофман как почётный гость сел справа от хозяйки, а английский посол как старший среди присутствовавших послов — слева.

Русский посланник К. В. Струве тоже присутствовал на этом вечере. Возвращаясь с ним обратно домой, Боткин заметил, что посланник чем-то был сильно расстроен, — нет, разгневан и шептал про себя какие-то ругательные слова. На вопрос Боткина, что случилось, Кирилл Васильевич дал волю своим чувствам.

— Нет, извольте видеть: какой-то фигляр сидит справа от хозяйки, а посол великой нации — слева. Скандал!

Боткин пытался убедить посланника, что наступили другие времена, что, в конце концов, мадам X. не обязана была соблюдать дипломатический протокол, но Струве был неумолим:

— Дома ли, в гостях или на улице, я посланник государя императора и должен смотреть за тем, чтобы моё место оставалось за мной, а не становилось достоянием любого шута горохового.

После этого Струве больше не посещал дом миссис X.

Дипломатический этикет не мог примириться с мещанским тщеславием и высокомерием.

Побеждает, однако, всегда мещанство.

Вакансия 1-го секретаря миссии была, наконец, заполнена: вместо отсутствовавшего барона Шиллинга прибыл некто Богданов (в записках Боткина он фигурирует под буквой «Б»). К. В. Струве, который должен был бы радоваться прибытию нового сотрудника, был возмущён до глубины души, потому что согласовать кандидатуру нового 1-го секретаря с ним Певческий Мост почему-то не удосужился. Впрочем, посланник распорядился встретить и разместить нового работника, как тому заблагорассудится. Богданову заблагорассудилось поселиться у Боткина, который, собственно, встречал его и который сам предложил некоторое время пожить в своей пустой холостяцкой квартире.

С первых дней своего пребывания в Вашингтоне Богданов обратил на себя внимание своей странной внешностью. Это был настоящий живой труп, облачённый исключительно во всё чёрно-белое и поражающий всех своим мертвецким взглядом. Он был немногословен, ко всему равнодушен и постоянно находился наедине со своими мыслями. Что это были за мысли, можно было только догадываться. По всей видимости, он приобрёл их во время своей работы в Бразилии. Ясно было только, что он чем-то мучился и терзался, но ни с кем своими переживаниями делиться не хотел.

В первую же ночь Боткин проснулся от неприятного ощущения. Он встал и увидел какое-то привидение, чьи белые одежды развевал ветер, врывавшийся в комнату через открытое окно. Он не сразу узнал своего жильца, набросившего на себя белую простыню и медленно прогуливающегося по квартире. С тех пор Боткин потерял сон и со страхом ожидал чего-то непременно трагического. Мелькали дни, проходили недели, а Богданов всё жил у Боткина и, судя по всему, и не думал подыскивать себе собственное жилище. Из деликатности и Боткин не решался ему напомнить о том, что пора бы и честь знать.

Изредка жилец заводил с хозяином беседы, которые вращались в основном вокруг одного предмета — небытия. На всём живом дипломат видел один лишь отпечаток смерти.

— Жизни нет, — говорил он, — жизнь — всего лишь один из фазисов смерти. Люди вокруг нас — не живые, они — мертвецы.

…Застрелился он в постели, оставив после себя записку: «Слишком тяжело носить в своём теле мёртвую душу — посему уничтожаю себя».

Это был настоящий диагноз поразившей его болезни.

Посланник сердился — миссия не переживёт такого позора! Стоило ли, для того чтобы всадить в себя пулю, пересекать всю Европу и Атлантический океан? Неужели нельзя было сделать это в Петербурге? Местная полиция пошла навстречу пожеланиям русского посланника и выдала справку о том, что русский дипломат стал жертвой неосторожного обращения с оружием.

В дипломатии нет места для самоубийц. В ней всё должно быть пристойно, чинно и благородно.

Глава шестая. Милые люди в Пекине

Зачем ума искать и ездить так далёко!

А. С. Грибоедов

…После долгого путешествия И. Я. Коростовец и Ю. Я. Соловьёв прибыли, наконец, в Шанхай. Посмотрим же на Китай, на русскую миссию и жизнь в Пекине их глазами.

Коростовец, как мы уже упомянули, свои докитайские дорожные приключения не описывает, он сосредоточивается на описании своего путешествия по реке в лодке, которую тянули китайцы-бурлаки. Первые впечатления оказались негативными. Во время короткой остановки в небольшом городке Туньчжоу Коростовец сошёл на берег, чтобы познакомиться с китайцами поближе, и сильно пожалел об этом: китайцы встретили европейца враждебно, они окружили его плотным кольцом и стали угрожающе кричать и жестикулировать, а когда он испуганно повернул обратно, в спину ему полетели комья сухой грязи. Разочарование в китайском гостеприимстве было полное. Вся прелесть китайской экзотики сразу и надолго улетучилась.

Молодой дипломат на въезде в Пекин был встречен временным поверенным Клеймёновым (посланник Кумани отсутствовал). С ним были несколько албазинцев[87]и нанятые местные рикши. Один из албазинцев был приставлен к Коростовцу в качестве слуги. «Мы облобызались и после взаимных расспросов сели в носилки и быстро двинулись вперёд, — рассказывает Коростовец. — Впереди скакали мафу (конюхи) и разгоняли народ, сзади ехали телеги с багажом».

Русская миссия представляла собой длинное одноэтажное здание. Помещение русской миссии, основанной графом Игнатьевым на месте русского монашеского подворья Югуан в 1860 году, обнесённое высокой стеной с китайскими воротами, украшала деревянная колоннада, крытая красным лаком и напоминавшая вход в храм. Внутри этого четырёхугольника в огромном парке были разбросаны небольшие одноэтажные домики, в одном из которых и поселили Коростовца с семьёй. Всё кругом в соответствии с китайской традицией было огорожено заборчиками, стенками, ширмочками, между которыми стояли декоративные колонны. Парк вмещал много старых деревьев, кустов и длинных тенистых аллей. Коростовец пишет, что в нём было очень красиво, и всё напоминало старую русскую помещичью усадьбу.

«От консула Падерина и полковника Путяты (военный агент. — Б. Г.) я узнал кое-что о наших посольских делах в Пекине, — продолжает Коростовец, — то есть кто работает, кто лодырничает, кто пользуется наибольшим влиянием, кто с кем в неладах. Дел политических они коснулись вскользь, заметив, что это их не касается. Оба были милые люди».

Военный агент Путята основным своим занятием считал сбор древностей, путешествия по стране и изучение китайских обычаев. Настоящим делом стал заниматься лишь сменивший его подполковник К. И. Вогак, внёсший солидный вклад в последующие события, связанные с вторжением русского империализма в Китай. По происхождению швед, Вогак одновременно был военным агентом и в Японии, а потому постоянной его резиденцией был Шанхай. В Пекине он появлялся лишь изредка. Вогак был чрезвычайно популярен среди иностранцев, вёл открытый и широкий образ жизни и в политических вопросах проводил свою особенную линию, часто не совпадавшую с точкой зрения посланника.

Временный поверенный в делах Клеймёнов тоже принадлежал к тем «милым людям», которые к своим обязанностям относились с удивительной простотой. Не успел Коростовец освоиться с обстановкой, как Клеймёнов собрался в Шанхай встречать цесаревича Николая Александровича, находившегося на пути в Японию. Он вручил молодому дипломату ключи от кассы, чековую книжку для выдачи жалованья сотрудникам миссии и сказал на прощание обычные в таких случаях слова: давай, мол, управляй хозяйством. На вопросительное выражение Коростовца Клеймёнов ответил, что по всем внутренним дела^ следует обращаться за советом к драгоману Попову, а по международным делам — к дуайену дипкорпуса германскому послу фон Брандту. На вопрос, как поступать, если немец даст плохой совет, Клеймёнов заверил, что такого быть не может, потому что немец «прекрасно знает, что нам нужно и важно».

Цин-чай (по-китайски — посланник) Комани так и не вернулся к месту своей службы, и скоро на горизонте появился новый цин-чай — наш знакомец граф Артур Павлович Кассини. Его в командировку сопровождали маленькая племянница Маргарита, гувернантка госпожа Шелли и две болонки по кличке Буффо и Буфардо. В «обозе» следовал 2-й секретарь Павлов, доверенное лицо графа по всем вопросам, включая дипломатические.

Встречать его выехали чуть ли не всей миссией. Взору Коростовца предстал слегка обрюзгший салонный лев с моноклем в глазу, который одновременно внушал трепет и уважение и подчинённым, и китайцам. Путешествие на чуане (лодке) повергло европейца Кассини и членов его семьи в шок, начались крики, рыдания и вопли: несколько суток надлежало провести на набитых соломой и тараканами матрацах без всяких удобств и туалетных принадлежностей! Но потом как-то все смирились и нашли всё это даже пикантным, включая полуголых грязных бурлаков-китайцев. Настроение совсем улучшилось, когда накрыли импровизированный стол. Блюда «приезжали» на лодке и подавались через борт непосредственно в руки их сиятельства.

Сотрудники миссии скоро стали свидетелями того, как граф публично изложил своё основное кредо: «Гастрономия — основа дипломатии». До Пекина каким-то образом уже успели дойти слухи, что, будучи резидентом в Гамбурге, граф угостил Н. К. Гирса хорошим обедом, после которого министр заявил, что для такого гастронома, как граф Кассини, Гамбург был слишком узким полем деятельности, и назначил его посланником в Пекин. Это было как нельзя кстати, потому что в Гамбурге граф наделал долгов, и приличное жалованье посланника могло помочь их ликвидировать, тем более что в китайской столице тратить деньги практически было не на что.

Достигнув стен Пекина, граф Кассини пришёл в восторг от паланкинов. Да и вообще, новое место ему пришлось по душе. Он неожиданно почувствовал себя восточным царьком, окружённым людьми и фееричной атмосферой из сказки «Тысяча и одна ночь». Уважение китайцев к европейцам было огромным (боксёрское восстание только назревало), а точнее раболепным, и у многих европейцев в Китае от этого начинала кружиться голова. Не стал исключением и Кассини. Этот утончённый до кончиков пальцев европеец быстро освоил роль «восточного сатрапа» и стал её исполнять с большим вдохновением и талантом. В общем-то ленивый и недалёкий человек, он тем не менее быстро обвёл вокруг пальца китайских чиновников и легко договорился с ними о строительстве Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). В этом не совсем богоугодном деле графу усердно помогали драгоман Попов и секретарь Павлов.

Приезд нового цин-чая ознаменовался опалой Клеймёнова. Граф Кассини при приёме дел обнаружил недостачу в кассе. Клеймёнов, по мнению Коростовца, честный, но легкомысленный человек, позволил себе увлечься картишками и дорогим шампанским и теперь должен был вносить в кассу миссии ежемесячные взносы из своего жалованья. Место Клеймёнова занял Павлов, и бывший временный поверенный превратился при «маленьком самодержце» Кассини в дворецкого и церемониймейстера.

Граф Кассини был первым иностранным послом в Китае, который вручил свои верительные грамоты непосредственно самому богдыхану. До этого они на довольно будничной церемонии передавались второстепенным китайским чиновникам. Главы дипломатических миссий давно пытались убедить китайцев, что это не соответствует международному праву, но долго упорствовала и сопротивлялась вдова-императрица, регентша малолетнего богдыхана; ей помогали многочисленные евнухи и другие члены двора. Наконец была выработана и согласована процедура. Для церемонии представления послов был выбран так называемый Вассальный зал, в котором китайский император имел обыкновение принимать губернаторов и прочих чиновников Поднебесной. Это было унизительно для послов и посланников, но на этом пункте китайцы стояли насмерть.

Графа Кассини сопровождали Путята, Попов, Клеймёнов и Коростовец. Войдя в зал, русские дипломаты сделали поклон в сторону трона, на котором восседал хилый мальчик — князь Цин. Какой-то китаец попытался указать полковнику Путяте место, где он должен был стоять, но военный агент грубо оттолкнул его и стал там, где счёл нужным. Церемония продолжилась. Кассини произнёс краткую речь, которую перевёл Попов, и вручил грамоты князю Цину. Тот положил их на столик рядом с троном, сказал несколько слов в ответ и снова, как истукан, замер на троне, окружённом китайскими князьями и сановниками. Уходя из зала, дипломаты сделали уже три поклона. За процедурой из-за решётки тайно наблюдала императрица.

После этого был устроен банкет со множеством китайских блюд, подаваемых в маленьких тарелочках. Ели маленькими ложечками, потому что палочками никто пользоваться не умел, да и не хотел. Красное вино наливали из чайников. Присутствовавшие на трапезе китайские сановники в знак изъявления гостеприимства старательно и громко икали и рыгали.

Передвижение дипломатов по городу происходило либо в паланкинах, либо верхом на коне. (Вот зачем дипломаты везли сёдла в Пекин!) Карет в обиходе не было даже у иностранных послов. Выезд посла в гости к своему коллеге обставлялся весьма внушительно: впереди мчались мафу и, подобно опричникам Ивана Грозного, нагайками разгоняли народ. Скакавшие рядом с ними казаки конвоя тоже иногда прибегали к ремённой плётке. Ночью впереди паланкина шёл китаец-фонарщик с большим бумажным фонарём, на котором были вырезаны иероглифы даженя, то есть посла. За фонарщиком следовал паланкин с самим даженем. Как высшему сановнику, Кассини полагались зелёные носилки. За ним несли носилки и следовали телеги с сопровождавшими его лицами. Аналогичные фонари имелись и для сопровождения остальных дипломатов, в том числе и у сан-цин-чая, то есть третьего посланника, как китайцы величали 2-го секретаря миссии Коростовца (вторым, естественно, был Павлов).

С заходом солнца ворота китайских городов закрывались, и всякое движение в город или из города прекращалось. Если кортеж с русскими дипломатами запаздывал и была опасность не попасть в какой-нибудь город засветло, то вперёд высылался мафу, который должен был предупредить власти города о прибытии русского посланника и попросить задержать закрытие ворот.

Коростовец описывает свой период работы в миссии как сплошное ничегонеделание. Настоящие дипломатические дела, связанные с проникновением России в Маньчжурию, ещё предстояли, и дипломаты много времени уделяли досугу: играли в теннис, хоккей, футбол и крикет, увлекались скачками, катались на коньках, коллекционировали древности, ходили на обеды, рауты и любительские концерты и устраивали пикники. Полковник Путята часто выезжал на охоту, а граф Кассини занимался отстрелом ворон и сорок. За ним следовал казак и собирал убитых птиц в мешок.

В период дождей дипломаты уезжали из Пекина на запад, в горы, где китайцы сдавали так называемые кумирни, превращенные дипломатами в «дачи». Кругом бегали стаи одичавших собак, всё вокруг кишело скорпионами, змеями и крысами, и приходилось всегда быть настороже. Но жили дружно: сплетничали, танцевали или просто убивали время. Коростовец, у которого были маленькие дети, пытался заказать у китайцев коровье молоко, но из этого ничего не получилось. Китайцы грубо высмеяли его — они молока не употребляли, оно предназначалось исключительно телятам, а сан-цин-чаю было просто стыдно и неприлично питаться телячьим пойлом!

Коростовец самокритично замечает в своих мемуарах, что был человеком критически настроенным и на язык несдержанным. Это качество сослужило ему дурную службу. К лету 1894 года у него возник конфликт с даженем. До Кассини дошли слухи о том, что третий посланник много болтает лишнего, в частности, распускает сплетни о том, что миссией на самом деле руководит госпожа Шелли, гувернантка племянницы Маргариты. Коростовца также обвинили в том, что он отравил одну из болонок графа, бегавшую по ночам по парку и мешавшую всем спать (сан-цин-чай в своих мемуарах, кстати, умалчивает, имели ли эти обвинения основание или нет). Как бы то ни было, Кассини вызвал 2-го секретаря на «ковёр» и распёк его по всем правилам китайского, итальянского и русского бюрократического искусства. В числе обвинений граф упомянул также не санкционированную никем публикацию Коростовцом своих статей в местных газетах. В конце беседы посланник предложил подчинённому покинуть Пекин.

Местом ссылки было выбрано консульство в городе Чифу

Сослуживцы немедленно отвернулись от Коростовца (sic!), проявляя солидарность с «маленьким самодержцем». Иван Яковлевич послал телеграмму матери в Петербург, чтобы она похлопотала о новом для него месте. Устроиться ссыльному дипломату в Чифу на первых порах помог сэр Роберт Харт, начальник морской таможни, бесплатно предоставив в его распоряжение пустующий шикарный коттедж таможенного комиссара[88]. Поступив в формальное распоряжение вице-консула А. Н. Островерхова, Коростовец слегка успокоился, но развернуть свои способности на консульском поприще не успел. Начиналась Японо-китайская война, затронувшая также и Корею. Китайцы потерпели полное поражение, а корейский император укрылся в доме К. Вебера, русского посланника в Сеуле.

Эти события волей-неволей нарушили покой «маленького самодержца», и граф Кассини зашевелился. Как-то инстинктивно он почувствовал опасность и запросился из Китая в отпуск. Граф был настолько уверен в том, что никаких препятствий на этом пути не будет, что заранее прибыл в Чифу, чтобы быть поближе к пароходу, который должен был отвезти его в Европу. Вместо себя в Пекине Артур Павлович попросил поработать упомянутого выше К. Вебера. Новый временный хозяин Пекинской миссии встретился с Коростовцом в Чифу и приказал ему вернуться на прежнее место в Пекин.

Коростовец вместе с морским офицером Александром Боткиным (братом дипломата Петра Боткина и сыном известного лейб-медика Сергея Петровича Боткина) сел в джонку и поплыл в Пекин. Плыли не торопясь, потому что Боткину захотелось подробнее ознакомиться со страной. Когда они появились в миссии, выяснилось, что Вебера снова откомандировали в Сеул, а на «хозяйстве» по-прежнему сидел цин-чай Кассини — отпуск ему отменили. Пришлось «поворачивать оглобли обратно» и плыть снова в ссылку в Чифу

Со стороны это можно было принять за сцены из какой-нибудь комедии Гольдони, но самому Коростовцу тогда так не казалось. К счастью для ссыльного, скоро пришла телеграмма о новом назначении: Коростовец получил предписание, не заезжая в Петербург, немедленно отправляться в качестве временного поверенного в Бразилию. Граф Кассини, узнав об этом, решил подпортить Коростовцу настроение и приказал не выдавать ему проездных денег. Но Коростовец не расстроился и поехал на свои. Он готов был ехать куда угодно, лишь бы поскорее уехать из Китая. Аборигены встретили его комьями грязи, а начальник выпроводил его из страны проклятиями и мелкой местью.

Примерно год спустя на его место прибыл Ю. Я. Соловьёв.

В Шанхае Соловьёв решил отдохнуть после дороги, осмотреться и привести себя в надлежащий вид. Здесь его встретил внештатный или почётный консул Юлий Августович Рединг, мрачная личность из русских немцев, прозванная русскими моряками Сентябрём Октябревичем. Рединг, вопреки прозвищу, довольно тепло встретил молодого дипломата и сразу записал его в местный англо-американский клуб. Это было необходимым условием для всякого респектабельного европейца в Шанхае, и, кроме того, здесь можно было хорошо питаться.

В клубе, куда не допускались ни японцы, ни китайцы, дипломат встретил нескольких русских купцов, представлявших три московские фирмы, торговавшие чаем: «Молотков, Токмаков и К°», «Панов, Чирков и К°» и «Молчанов, Печатнов и К°». Один из представителей этих компаний появлялся в клубе в сопровождении англичанина-собутыльника, в обязанности которого входило выслушивать мнение купца об англичанах. Купец, нимало не стесняясь в выражениях, всячески поносил «паскудную английскую нацию», а заодно и их королеву, парламент с обеими палатами и, естественно, купцов, а англичанин всё это молча сносил и даже кисло улыбался.

В Пекин, где располагалась русская миссия, ехать не пришлось, поскольку граф Кассини выехал в город Чифу, ставшим местом летнего отдыха для всего пекинского дипкорпуса. Там объединённая эскадра из русских, французских и германских кораблей демонстрировала свою мощь Китаю и Японии после заключения Симоносекского договора[89]. В Чифу Соловьёв прибыл на скверном пароходике и в плохую погоду и остановился в скверной гостинице «Бич-отель», в котором единственным ценным предметом был стол, за которым китайский представитель Ли Хун-чжан поставил свою подпись под Симоносекским договором. Во время переговоров с японцами на Ли Хун-чжана было совершено покушение. Пуля, застрявшая под правым глазом, не была извлечена до самой его смерти.

Согласно этикету дипломат, представлявшийся своему начальству, должен был одеться в вицмундир (в 1906 году этот порядок был отменён, и вместо вицмундира можно было надевать визитку или пиджак). Поверх вицмундира дипломат накинул жёлтое пальто, а чтобы фалды вицмундира не выглядывали из-под пальто, он их заткнул в карманы брюк. Так поступали многие его коллеги.

«Маленький самодержец» граф Кассини «правил» в Пекине уже четвёртый год. При нём, как мы уже упоминали, была выдана концессия на строительство КВЖД, и он был не прочь намекнуть собеседникам, что сыграл в этом деле далеко не последнюю роль. Китайско-Восточная железная дорога делала захолустный Пекин довольно привлекательным местом для дипломатов. Кассини с годовым окладом в 45 тысяч рублей уже выплатил свои долги и изменил своё семейное положение: он женился на гувернантке своей тринадцатилетней племянницы. Каким образом ему удалось преодолеть запрет Святейшего синода, осталось загадкой — по всей видимости, помог император Николай. Во всяком случае, это было предметом живейшего обсуждения всей русской колонии. Коростовцу, разгадавшему планы госпожи Шелли, поучаствовать в этих обсуждениях уже не удалось — он в это время боролся с превратностями бразильского климата.

В отличие от язвительных и саркастических ноток, которыми окрашен рассказ Коростовца о графе Кассини, описание Соловьёва выдержано в более спокойных тонах. Наш «маленький самодержец» выглядел уже далеко не молодым мужчиной. Граф, по мнению Соловьёва, был дипломат горчаковской школы и говорил и писал исключительно на французском языке, хотя владел ещё немецким и английским. Языка представляемой им страны он старался тщательно избегать. За всё время пребывания в Пекине Соловьёв видел лишь один документ, написанный посланником по-русски. «По всем своим свойствам Кассини был своеобразным типом итальянского кондотьера, — пишет автор мемуаров. — С Россией он ничего общего не имел, но подобно целому ряду таких же, как и он, иностранцев на русской службе оказал русскому правительству немало услуг». Впрочем, граф был остроумным собеседником и хлебосольным хозяином и по сложившейся тогда традиции регулярно приглашал к себе домой своих подчинённых на обеды или завтраки[90].

Второму секретарю отвели пятикомнатный домик с небольшим садиком и бассейном — по всей вероятности, тот самый, в котором жил изгнанник Коростовец. Садик Соловьёв устроил на китайский лад, отремонтировал бассейн и напустил туда золотых рыбок. Со временем он обзавёлся тремя верховыми лошадьми, содержание которых обходилось ему в 30 рублей в месяц. Конюху он платил 10, старшему слуге и повару — по 14, а двум младшим слугам — по 5 рублей. Жизнь в Пекине была очень дешёвой.

В состав миссии, кроме двух дипломатов, входили известный уже нам П. С. Попов, 1-й драгоман, известный синолог (китаевед) и будущий профессор Петербургского университета по кафедре китайского языка, исполнявший должность 2-го драгомана Н. Ф. Колесов, врач миссии В. В. Корсаков, студенты (по-нынешнему, стажёры) миссии Е. Ф. Штейн, В. Ф. Гроссе и П. С. Рождественский. В состав технического персонала входил начальник почтовой конторы монгол Гамбоев. Согласно Петербургскому договору вся официальная переписка и несрочные телеграммы миссии шли через Монголию, до 1911 года входившую в состав Китайской империи. Телеграммы отправлялись из Троицкославска, первого русского населённого пункта на русско-монгольской границе, имевшего телеграф.

Накануне приезда Соловьёва в Пекин в русской миссии произошло романтическое событие — сбежала воспитательница детей 2-го секретаря Коростовца, предшественника Соловьёва. К ней из русской духовной миссии зачастил молодой монах, в миру Сипягин. Монах не выдержал оков данного им обета и предпочёл рай на земле с милой в шалаше. Позднее Сипягин по протекции министра Ламздорфа стал русским консулом в Яссах. (Иван Яковлевич Коростовец в своих мемуарах обходит этот эпизод предусмотрительным молчанием — так же, как и собственные более поздние эскапады в Китае, когда он, посланник России и отец почтенного семейства, сбежал из Пекина с 16-летней дочерью директора французской таможни.) Пекин, вероятно, настраивал всех на романтический лад.

При ближайшем знакомстве с членами миссии Соловьёв обнаружил, что они были разделены на две враждующие группы, а это создавало тягостную атмосферу в «монастырских» стенах представительства. Попов и Гамбоев, поддерживаемые большинством других членов миссии, находились в ярко выраженной оппозиции к Кассини. Они не поддерживали контактов с иностранцами, «варились в собственном, русском, соку» и вели образ жизни, типичный для русского восточносибирского чиновничества.

Военным агентом (то есть военным атташе), вспоминает и Соловьёв, был блестящий подполковник, а потом полковник Генерального штаба К. И. Вогак, прибывший в Пекин ещё при Коростовце. Соловьёв, в отличие от своего предшественника, решил ни к каким враждующим группировкам не примыкать, интригами не заниматься и поддерживать со всеми ровные и добрые отношения. Это, конечно, была правильная и оптимальная линия поведения в подобных условиях, но и она не спасла нашего героя от неприятных осложнений. Не по своей воле Соловьёв был вовлечён в извечный «местнический» спор о том, кто был важнее в миссии: дипломат или драгоман. Граф Кассини с первых дней пребывания Соловьёва объявил ему, что дипломаты на всех дипломатических приёмах проходят первыми. Получилось так, что 53-летний первый драгоман Попов был рангом ниже 23-летнего 2-го секретаря. Соловьёв чувствовал себя неудобно и всячески пытался сохранить с Поповым добрые личные отношения.

Такого согласия, однако, трудно было ожидать от иностранных коллег. На одном приёме в бельгийской миссии Соловьёву было дано место ниже 1-го французского драгомана Висьера, и в знак протеста Соловьёв покинул приём. Никаких неприятных последствий для него этот инцидент не имел, но зато во французской миссии по поводу первенства дипломатов перед драгоманами разгорелись нешуточные страсти. Второй секретарь граф Дашэ-де-Мужен, бывший офицер, предъявил посланнику Жерару требование на место выше Висьера. Жерар был не согласен с этим, и в ходе жаркой дискуссии между посланником и его вторым секретарём произошла рукопашная схватка. Дашэ вызвал начальника на дуэль, но тот вызов не принял, сославшись на своё высокое положение. Тогда Дашэ послал телеграмму в Париж с просьбой предоставить ему отпуск, так как дальнейшее пребывание в составе миссии, по его мнению, стало невозможным, поскольку он «был вынужден прибегнуть к физической расправе над своим посланником».

Жерар отказал Дашэ в шифре, и телеграмма была отправлена открытым текстом, и её содержание, естественно, стало достоянием гласности. Скандал во французской миссии тут же подхватили недолюбливавшие французов английские журналисты и с нескрываемым злорадством сообщили о нём и в прозе, и в стихах в местной прессе. Теперь вызов на дуэль в знак благодарности к шефу был вынужден взять на себя невольный виновник скандала 1-й драгоман миссии Висьер. Соловьёв, получив специальное разрешение временного поверенного Павлова, вместе с итальянским коллегой стал секундантом графа Дашэ. Они вступили в контакт с секундантами Висьера и вместе сумели предотвратить кровопролитие и разрешили конфликт примирением обеих сторон. Посланник Жерар по существу конфликта официально запросил Париж и получил оттуда окончательный вердикт: 1-му драгоману положено место сразу после 1-го секретаря миссии. Граф Дашэ был вынужден этому подчиниться.

В любимчиках у Кассини ходил «кореец» и дуэлянт А. И. Павлов, только что произведённый графом в первые секретари (потом он станет поверенным в делах). Павлов монополизировал право составлять в Петербург все политические отчёты миссии, и второму секретарю Соловьёву оставались переписка с десятью консулами, работавшими в Китае, работа с шифрами и заведование канцелярией. В этой работе Соловьёву помогали студенты (практиканты) миссии. Кроме того, он ведал небольшой командой забайкальских казаков, выполнявших роль охранников. Они не были вооружены и никаких проблем ни миссии, ни китайцам не доставляли. Каждое утро к Соловьёву приходил урядник и докладывал, что «на Шипке всё спокойно».

Всех членов миссии китайское правительство в благодарность России за возвращение Ляодунского полуострова наградило орденами Двойного Дракона, включая только что прибывшего в страну Соловьёва и никак не участвовавшего в процедуре изъятия полуострова из-под японской юрисдикции.

Ближайшим другом Кассини в дипкорпусе и завсегдатаем миссии стал французский посланник Жерар. Это был «медовый месяц» Антанты — франко-русского «сердечного согласия», Жерар был холост, и практически не проходило дня, чтобы он не появлялся у Кассини. Отношения между русской и французской миссией были чрезвычайно тесными, и дипломаты шутили, что в национальные праздники следовало проводить совместные богослужения русского архимандрита Амфилохия и французского католического епископа Фавье. Если французы в Пекине считались для русских «братьями», то голландцы и бельгийцы — «племянниками».

Английская миссия образовывала в Пекине некий антипод. Английская колония группировалась вокруг своего Пекинского клуба. Англичане везде умели устраиваться, как у себя дома. Английская миссия ревниво относилась к успехам российской дипломатии в Китае и находилась с русской миссией в самых неприязненных отношениях. Контакты между ними сглаживались усилиями жены английского посланника сэра Николаса О'Коннора, но с приездом нового посланника Клода Макдональда напряжённость в отношениях снова усилилась. Англичане с присущей им ехидностью постоянно тонко третировали русских. Граф Кассини был, к примеру, чрезвычайно рассержен тем, что Макдональд не поздравил его с коронацией Николая II, а выразил лишь соболезнование в связи с Ходынской трагедией.

Не любил Кассини и американцев за их грубость и фамильярность. «Я никогда не забуду возмущения Кассини, когда драгоман американской миссии, будучи слегка навеселе, ласково похлопал графа по плечу», — вспоминает Соловьёв. Что ж, графу спустя некоторое время пришлось испытать американские нравы на все сто процентов, потому что скоро был назначен послом в Вашингтон. Там-то американцы по-настоящему отвели душу и вволю нахлопались по хлипкому плечу итальянца!

Принимая у себя англичан или американцев, Кассини всегда просил кого-нибудь из дипломатов переводить их беседу. Он всячески противился вводу в дипломатический обиход английского языка и пытался всюду и всегда отстаивать французский язык. Однажды, когда американский посланник, дуайен дипкорпуса в Пекине, произнёс на собрании речь на английском языке, Кассини, отлично понимавший английский язык, потребовал от своего драгомана Попова перевести её на любимый французский. Этому примеру потом последовал и посланник Франции Жерар. Кстати, Попов не справился с заданием своего начальника, потому что английским языком, в отличие от китайского и французского, владел плохо, но от этого удовольствие обоих послов только увеличилось.

Английский клуб организовывал ежегодные скачки, в которых принимали участие и русские дипломаты. Соловьёв на первых порах в конных состязаниях участия не принимал. Но как-то ему предложили выступить вместо внезапно вывихнувшего ногу жокея фон Таннера. В результате он выиграл приз, учреждённый внешнеполитическим ведомством Китая, который многие годы подряд доставался англичанам. Английский посланник, член жюри, попытался было оспорить победу русского дипломата, обвинив его в том, что он на финише якобы задел своего соседа, но потом был вынужден признать свою неправоту. Этот успех повысил репутацию Соловьёва в глазах англичан, и через три месяца он впервые в истории существования русской миссии в Пекине был выбран старшиной Английского клуба. Об этом событии доктор миссии Корсаков, внештатный корреспондент газеты «Новое время», послал статью в Петербург.

При Соловьёве в русской миссии возникло дело о перебежчике. Некто Ельманов, преподаватель русского языка в Кантонской высшей школе, появился в миссии и заявил, что его преследуют и хотят отравить англичане. Для самозащиты он приобрёл револьвер и обзавёлся… пузырьком с ядом. Выяснилось, что Ельманов страдает манией преследования — такое с русскими людьми, прожившими длительное время за границей, случалось. Возникла проблема: что делать с больным человеком? Психиатрических лечебниц в Китае не было и в помине. Соловьёв поручил его наблюдениям казаков, но однажды Ельманов исчез и объявился почему-то в английской миссии. Там он пожаловался, что русская миссия его, как важного политического преступника, преследует и держит взаперти. Англичане тогда ещё не были так идеологически заряжены против русских и признать в Ельманове политического беженца отказались. Его вернули русским, и беднягу в сопровождении двух казаков повезли во Владивосток Дальнейшая его судьба не известна.

Русская миссия в Пекине по совместительству представляла интересы Дании. В национальный день Дании над миссией поднимался её флаг — красное полотнище с распластанным на нём белым крестом. Флаг приходилось изготовлять самим, и в один прекрасный день над русской миссией взвилось вверх красное революционное полотнище, на котором белый крест был пришит лишь с одной стороны. Это дало повод для шуток внутри дипкорпуса о том, что русские дипломаты явились рассадником революционной заразы в Китае. В другой раз русским дипломатам пришлось оформлять брак проживавшего в Пекине датчанина со швейцарской гражданкой. Поскольку единственной формой брака в России был лишь церковный, то венчать новобрачных пришлось православному русскому священнику. Как пишет Соловьёв, брак лютеранина с кальвинисткой оказался на редкость счастливым.

Цин-чаю Кассини часто приходилось разъезжать по стране, и согласно заведённому порядку вся его канцелярия, включая шифровальное хозяйство, следовала за ним. Поэтому на Соловьёва, как 2-го секретаря, легли обязанности шифровки и расшифровки телеграмм. Как-то ему пришлось расшифровывать телеграмму в присутствии иностранного дипломата. Как видим, практика дипломатической работы сильно отличалась от инструкций, предписывавших строгое обращение с кодами и шифрами и охрану государственных тайн.

В Чифу работал уже упомянутый нами вице-консул А. Н. Островерхов, известный тем, что в 1911 году он на свой страх и риск сделал свой дом прибежищем китайских революционеров, вынашивавших заговор против Циньской династии. Естественно, начальству это нравилось мало. Поэтому, когда на Пасху — день, в который в России обычно раздавались награды и делались повышения, — он получил из Петербурга шифрованную телеграмму, то подумал, что его ждёт отставка. При расшифровке он, к своей неописуемой радости, узнал, что произведён в действительные статские советники. Петербург был доволен свержением старой династии и установлением в Китае республиканского правления. В другом государстве можно было терпеть и республиканцев.

В Чифу граф Кассини останавливался не у Островерхова, а по очереди в роскошных особняках русских коммерсантов полубурятов А. Д. Старцева или Батуева, занимавшихся транспортировкой чайных грузов. Эти купцы на протяжении многих лет усердно разыгрывали в Чифу роль Монтекки и Капулетти, находясь в смертельной вражде. Останавливаясь у Старцева, Кассини не имел права встречаться с Батуевыми, и наоборот.

Крупным событием в жизни миссии стала отправка китайского сановника Ли Хун-чжана на коронацию императора Николая П. Это была большая дипломатическая победа графа Кассини. На переговорах с ним министра финансов С. Ю. Витте будет достигнута секретная договорённость о строительстве КВЖД. С Ли Хун-чжаном в Россию отправлялась большая свита. Предусмотрительный китайский сановник, согласно традиции, вёз с собой гроб на случай внезапной смерти и транспортировки тела обратно в Китай. Провожая Ли Хун-чжана в Россию, Кассини произнёс яркую прочувствованную речь, которую переводил 1-й драгоман Попов. Китайское произношение Попова было ужасным, и китаец, ничего не поняв, взял у него текст с иероглифами и прочёл сам.

Отпусками дипломаты русской миссии почти не пользовались, а если и брали отпуск, то проводили его в Японии. При посещении Японии они непременно заезжали в Корею, только что получившую статус самостоятельного государства. Суверенитет Кореи существовал, конечно, только на бумаге: в стране продолжали господствовать китайские, английские и японские чиновники, а сам император Кореи спасался бегством в русской миссии, боясь покушения на свою жизнь со стороны членов прояпонской партии. Это было время, когда император окружил себя исключительно русскими советниками, и влияние России на Корею в то время было чрезвычайно велико.

С приобретением Россией в аренду Порт-Артура и города Даляньвань (Дальний) на Ляодунском полуострове забот у миссии заметно прибавилось. Наша военщина, возглавляемая «безобразовской кликой»[91], вообразила себя настоящими колониальными завоевателями и обращалась с китайцами вопреки и духу, и букве заключённых с китайским правительством договоров. Соловьёв описывает один «забавный» случай, когда командующий русской эскадрой в Порт-Артуре адмирал Дубасов решил «отличиться» и взять штурмом соседний китайский городок, из которого якобы по русским были произведены выстрелы. Разбирать инцидент на Ляодунский полуостров был послан Соловьёв. Он узнал, что в городке располагались так называемые знаменные полки китайской армии, по своему вооружению мало чем отличавшиеся от русских стрельцов XVII века и набиравшиеся из мирного населения, занимавшегося торговлей и ремёслами. Естественно, никакой военной угрозы это горе-войско ни для кого не представляло. Всё объяснялось просто: у Дубасова в комплекте наград не было ордена Святого Георгия 4-й степени, который присваивался морским командирам за взятие сухопутных крепостей, поэтому он решил штурмовать упомянутый город. Конечно, Соловьёв выяснил обстановке и предотвратил выросший на ровном месте конфликт России с Китаем.

Между тем накануне боксёрского восстания ненависть китайцев к проживавшим среди них иностранцам возросла. Во время одной пешей прогулки по улицам Пекина на Соловьёва и его спутников напала толпа и забросала их камнями. В провинции участились случаи убийства миссионеров. Поведение иностранцев, особенно англичан, немцев и американцев в Китае, в некоторых случаях было настолько вызывающим и бесцеремонным, что взрывы негодования со стороны китайцев были просто оправданы. Русская терпимость и уважение местных обычаев в целом сдерживали китайские эмоции, что вызывало раздражение английских дипломатов. Как-то посланник Великобритании Клод Макдональд пошутил, что для китайцев все европейцы кажутся на одно лицо и что они не отличат Австрию от Голландии.

— Да, но Россию от Англии китайцы прекрасно отличают, — заметил кто-то из его подчинённых.

С расширением сферы действий русских дельцов, военных и дипломатов в Маньчжурии и вообще в Китае в дополнение к военному агенту Вогаку из Петербурга был направлен ещё один военный агент — негласный. Это был полковник Десино с резиденцией в Чифу. Десино очень тяготился своим гражданским прикрытием и званием и любил, чтобы его называли полковником. Помощником при нём состоял поручик, которого военная разведка русского Генштаба не дала себе труда вообще как-то замаскировать и отправила открыто как офицера. Нечего говорить, пишет Соловьёв, что между Вогаком и Десино начались трения, и дипломатам приходилось то и дело вмешиваться в конфликт между ними. Дело дошло до дуэли между помощниками обоих полковников.

Вслед за Десино в Пекин прибыл «настоящий полковник» гвардейского гусарского полка Воронов с двумя бравыми гусарскими офицерами. Они были прикомандированы в качестве инструкторов в один из китайских армейских корпусов, чтобы преобразовать его на европейский лад. Из этой затеи, пишет Соловьёв, ничего не вышло, но Воронов сильно не огорчался и нашёл утеху в выгодном браке с дочерью богатого тяньцзиньского купца А. Д. Старцева[92].

Кроме военных, среди людей, «покушавшихся на Китай с негодными средствами», был и известный бурят Жамсаран, он же П. А. Бадмаев, авантюрист, выдававший себя за специалиста по тибетской медицине, пользовавшийся в дворцовых кругах большой популярностью и ставший автором многочисленных проектов по проникновению в Китай и Монголию. Он прибыл в Китай с большой помпой и таинственными полномочиями, окружённый стражей, состоявшей из одних монголов, облачённых в красные кафтаны. Бадмаев вещал об известных ему кладах и сокровищах китайских императоров, зарытых якобы под стенами Пекина, но больше внимания уделял реальным проектам типа установления постоянного сообщения между Кяхтой и Пекином с помощью русских почтовых троек. Он исчез из Пекина так же внезапно, как и появился.

Самым сановным и важным «знатоком» Китая был, конечно, князь Э. Э. Ухтомский, редактор «Санкт-Петербургских новостей» и член правления Русско-Китайского банка, сопровождавший в своё время Николая И в поездке в Японию. Он появился в Китае летом 1897 года с ответным визитом к Ли Хун-чжану

Командировка Ухтомского была организована министром финансов С. Ю. Витте, помимо Министерства иностранных дел, так что русская миссия никаких инструкций о цели его визита от министра Муравьёва не получила. Для встречи князя, прибывшего на пароходе Добровольного флота в Тяньцзинь, были командированы Соловьёв и полковник Вогак. Китайцы оказывали князю всяческие почести и демонстрировали знаки высшего внимания. Несмотря на страшную жару, пыль и духоту и вопреки уговорам Вогака и Соловьева, Ухтомский пожелал путешествовать в Пекин в полной парадной форме. Его примеру последовал и член свиты кавалергардский поручик князь Александр Волконский, который получил специальное разрешение появиться в китайской столице в своей кирасе[93]. Блестящая кираса поручика произвела на китайцев совершенно противоположный эффект: китайская толпа при виде сверкавших на солнце лат и обливавшегося потом поручика откровенно улюлюкала и смеялась.

Ухтомского в сопровождении всей русской миссии принял сам богдыхан, и князь, в нарушение китайского протокола, поднялся по ступенькам трона и собственноручно вручил правителю знаки екатерининского ордена для вдовствующей императрицы. Подарки богдыхану и его придворным раздавались на следующий день. Из-за вопиющей неосведомлённости членов миссии Ухтомского об обстановке в Китае произошли многочисленные накладки. Так, для начальника китайской таможни, англичанина сэра Роберта Харта, в качестве подарка было заготовлено… пять кусков красного сукна! На обеде, устроенном богдыханом в честь Ухтомского, князь произнёс, как он полагал, настоящую восточную речь, закончившуюся фразой: «С трепетом поднимаю бокал за здоровье присутствующих сановников». Драгоман Грот, переводивший эту речь, конечно, не стал озвучивать эту «галиматью», потому что с китайской точки зрения она была унизительна для её автора.

Дипкорпус миссию Ухтомского фактически проигнорировал. Сам князь, полагая себя выше всякого иностранного посла в Пекине, не нанёс им ни одного визита. Англичанин Макдональд, получив из Лондона уведомление о том, что Ухтомский послом не является, не обращал на него никакого внимания. Позже в русской миссии узнали, что Ухтомский при отъезде из Петербурга был наделён званием необыкновенного в дипломатическом обиходе «чрезвычайного посланца», что дало повод некоторым злым языкам переделать его в «чрезвычайного зас. нца». Не удалась и сама миссия Ухтомского: китайцы на расширение КВЖД не согласились. Министр иностранных дел Муравьёв торжествовал: Витте, вторгшийся в его «епархию», был посрамлён.

После трёх лет пребывания в стране Ю. Я. Соловьёв запросился домой. Он полагал, что если задержится ещё на некоторое время в Китае, то его в Министерстве иностранных дел сочтут за знатока этой страны, а это грозило ему продлением китайской командировки на неопределённое время, что в его планы не входило. Соловьёву хотелось познакомиться и с другими странами.

Глава седьмая. Русские дипломаты в Афинах

В Греции всё есть.

А. П. Чехов

Афины, тогда самые настоящие задворки Европы, были далеко не главным центром основных противоречий в Европе и средоточием маститых политиков, дипломатов и корифеев, решавших судьбы Европы и мира. Но вместе с тем греческая столица представляла собой точное и зеркальное воспроизведение проблем, входивших в обойму так называемой большой политики.

В Афины русскому дипломату можно было попасть лишь через Италию (на пароме из Бриндизи в Патрас, а далее поездом вдоль Коринфского залива) или Турцию (пароходом Константинополь — Пирей). В конце XIX века бывали дни, когда в греческую столицу почта из Европы не приходила вовсе. Русский дипломат Ю. Я. Соловьёв, назначенный секретарём в русское посольство в Афинах в 1898 году, чуть не заплакал, когда увидел, куда он приехал (а до этого он работал в Китае). Можно было продолжать плакать, и тогда пребывание в Греции превратилось бы в ад, а можно было находить в афинском сидении и положительные стороны, например, вспомнить, что Греция дала миру цивилизацию. Русский дипломат был всё-таки воспитан на почитании греческих классических ценностей, и это сильно скрасило его пребывание в Афинах. Он не только принялся за изучение греческого языка, но активно посещал проводившиеся при нём в Греции археологические раскопки.

Греция переживала в это время тяжёлый период и жестоко платила за так называемую Критскую авантюру 1897 года. На острове Крит, входившем в состав Оттоманской империи, в 1896 году вспыхнуло антитурецкое восстание, и Греция на помощь восставшим послала корабли с добровольцами и вооружением. Амбициозное греческое правительство Критом не ограничилось и отправило своих солдат в Македонию, тогда турецкую провинцию, и началась греко-турецкая война. Многие дипломаты не без оснований считали тогда Грецию ещё одним очагом возникновения общеевропейского пожара. Но на стороне Турции выступили Англия и некоторые другие европейские страны, и через две недели турецкий главнокомандующий Эдхем-паша стоял под Афинами.

По подписанному 4 декабря 1897 года мирному договору Греция должна была выплатить Турции контрибуцию в сумме четырёх миллионов турецких фунтов. Страна оказалась банкротом, и над ней 9 марта 1898 года со стороны Англии, Франции, России, Германии, Австро-Венгрии и Италии была установлена финансовая опека. Фактически страна потеряла суверенитет и превратилась в международный кондоминиум.

Всё в Греции, включая политическую и дипломатическую жизнь, «вертелось» вокруг греческого двора — особенно для русских дипломатов. Король Греции, Георг I (1845–1913), по происхождению датский принц, брат русской императрицы Марии Фёдоровны и английской королевы, посаженный на трон в 1863 году ловкий и циничный правитель, уверенно лавировал между политическими течениями и международными силами и более 40 лет успешно правил двумя с половиной миллионами греков. Уже при возведении на трон он заручился пожизненной пенсией сразу трёх держав-покровительниц — России, Англии и Франции, и каждая из этих стран обязалась выплачивать ему до самой смерти, даже в случае его вынужденного отречения, по 100 тысяч франков в год! Нужно отдать ему справедливость: не будучи греком, но обладая тактом, он легко маневрировал между своими темпераментными подданными и направлял их мегаломанию в нужное русло. Он относился к своему королевству с легкомысленной снисходительностью (или со снисходительным легкомыслием) и каждый год уезжал на отдых во Францию, предаваясь там приятному времяпрепровождению.

На своё положение конституционного монарха он смотрел вполне философски. «Мои обязанности весьма легки, — сказал он как-то в шутку одному из дипломатов. — Обыкновенно первый министр, являясь ко мне с докладом, сообщает, что большинство палаты за него. В таком случае я иду гулять. Случается и так, что министр приходит и говорит мне, что большинство против него. Тогда я ему отвечаю: "Идите гулять"»[94].

Королевой Греции являлась великая княгиня Ольга Константиновна (1851–1926) — не менее яркая и колоритная личность, чем супруг. Она была дочерью генерал-адмирала и великого князя Константина Николаевича (1827–1892) и продолжала считать себя русской великой княгиней и после замужества. Она была доброй весьма религиозной русской женщиной, а потому бесцеремонно, по-матерински, вмешивалась в жизнь довольно многочисленной русской колонии и русской дипломатической миссии.

Особым её вниманием пользовалась русская средиземноморская эскадра, постоянно зимовавшая в Пирее. Она чуть ли не ежедневно появлялась на кораблях и часто устраивала там многочисленные приёмы и обеды. Как дочь бывшего генерал-адмирала, она считала себя вправе давать «ценные указания» адмиралу А. А. Бирюлёву, как командовать флотом, и до чрезвычайности баловала русских матросов. Она, например, приглашала их во дворец на чаепитие, что вызывало неудовольствие короля-супруга и адмирала Бирюлёва, считавшего, что все эти заигрывания серьёзно подрывают дисциплину в эскадре. Нечего и говорить, что исключительное внимание греческой королевы к своим соотечественникам оскорбляло национальное чувство греков и мало способствовало поднятию русского престижа в Греции.

Не менее сложными у неё были отношения и с русскими посланниками. Ольга Константиновна считала русские миссии филиалом своего двора и ещё более бесцеремонным образом, нежели в дела флота, вторгалась в прерогативы русских дипломатов, диктуя им свою волю. Недаром посол в Афинах барон Р. Р. Розен называл русскую миссию в Афинах «придворной конторой» королевы Греции. Греческий и петербургский дворы были связаны многочисленными браками: кроме королевы Ольги, в Афинах появились великая княгиня Елена Владимировна, вышедшая замуж за королевича Николая, а греческая принцесса Мария вышла замуж за великого князя Георгия Михайловича. Оба двора вели между собой оживлённую переписку — чаще всего через головы своих дипломатов, так что фактически между Афинами и Петербургом велась двойная дипломатия, причём официальная дипломатия, естественно, во всём должна была уступать придворной.

Желая сделать добро своим подданным, королева выступила с инициативой перевести на современный греческий язык евангелические тексты Нового Завета. Она не осознавала, что вторглась в весьма чувствительную сферу: Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, написанные на древнегреческом, считались национальными святынями, и греки полагали себя хранителями подлинных евангелических текстов. Хотя, конечно, большинство их совершенно не понимало, что там было написано. Тем не менее в стране вспыхнули волнения, инициативу королевы посчитали панславистским выпадом, зачинщиком выступлений против перевода Евангелия стал местный университет, был поднят на ноги афинский гарнизон, на улицах началась стрельба, появились многочисленные жертвы. Положение спас король Георг I: он отправил в отставку всё правительство вместе с митрополитом Прокопием, известным русофилом. Через три дня после этого волнения в Афинах прекратились.

Видимое равновесие русско-франко-английского патроната над Грецией было нарушено браком королевича Константина (1868–1923) с принцессой Софией, сестрой Вильгельма II. Теперь в греческие дела вмешалась и Германия, что создало позже дополнительные проблемы в урегулировании последствий Балканских войн 1912–1913 годов. В выборе имени наследника греческого престола сказались панэллинистские мечты о Константинополе, созвучные с теми, которые испытывали определённые круги в России. В этом смысле маленькая Греция становилась соперницей России и помехой на пути претворения её амбициозных планов. Королева Ольга оставалась чисто русским человеком и не одобряла этих «бесплодных мечтаний греков». Однажды, когда она на пути в Россию на своей яхте «Амфитрита» проплывала в виду Константинополя, один из её придворных спросил:

— Когда же, наконец, греческий флаг[95] будет развеваться над бывшим Византийским собором?

— Пота, — ответила она сердито, то есть «никогда». И хотя Греция проиграла войну Турции за Крит, в качестве губернатора на остров вскоре выехал королевич Георгий, сын наследного принца Константина — тот самый беспутный повеса, что сопровождал цесаревича Николая в его поездке в Японию и спас будущего императора России от рокового удара самурайской сабли. Только что Англия помогла выиграть туркам войну с греками, а теперь она помогла грекам управлять Критом. Конечно, греков в этом вопросе сильно поддержал и Николай II, благоволивший к принцу Георгу.

Англо-русскому согласию в Афинах во многом способствовал тот факт, что посол Великобритании сэр Эдвин Эджертон был женат на вдове секретаря русской миссии Каткова, сына известного публициста М. Н. Каткова (1818–1887). Как пишет Ю. Я. Соловьёв, Эджертон очень любил своих пасынков, и русские дипломаты могли наблюдать на афинских улицах умилительную сцену: внуки гневного обличителя английской политики Каткова мирно гуляли с любвеобильным отчимом. Брак английского посла со вдовой русского дипломата создавал для английской дипломатии благоприятные возможности: с одной стороны, Эджертон пользовался расположением принца Георга, ярого англомана, в то время как леди Эджертон располагала полным доверием королевы Ольги.

Русская жена была и у турецкого посланника Рифаат-бея. Мария Николаевна Рифаат, умная и деятельная женщина, во всём помогавшая мужу, была дочерью русского генерала фон Ризенкампфа, разжалованного в солдаты за столкновение со своим корпусным командиром Свистуновым. Помилованный потом Ризенкампф жил у дочери в Афинах, но на глаза никому не показывался. После всех потрясений он впал в детство.

Русские жёны были и у итальянского посланника герцога Аварна, и у болгарского дипломатического агента Цокова.

Хуже обстояло дело с русским послом М. К. Ону, о котором Александр III сделал ироничное замечание на полях его донесения: «А ну его!» и женой которого была приёмная дочь швейцарца Г. В. Жомини, сподвижника князя А. М. Горчакова. Личность этого русского посланника в Афинах в своём роде замечательна. Он начал свою карьеру мальчиком для поручений при канцелярии русского главнокомандующего во время подавления Венгерской революции 1849 года. На него обратили внимание, отдали в гимназию, а потом в Лазаревский восточный институт, откуда он вышел знатоком турецкого, греческого и арабского языков. Начав дипломатическую службу студентом посольства в Константинополе, он к подписанию Сан-Стефанского мира числился в русской делегации первым драгоманом. Потом его сделали советником русского посольства в Константинополе, а уже оттуда М. К. Ону выехал в Афины в качестве русского посланника. В 1890 году он был прикомандирован к цесаревичу Николаю Александровичу для сопровождения его в Японию. Это была весьма неприятная для старого дипломата миссия, в ходе которой ему пришлось столкнуться с непочтительным, а иногда и хамским отношением к себе как со стороны русского наследника Николая, так и греческого принца Георга. Великовозрастные «мальчики» стали позволять себе неприличные выходки по отношению к старику и совсем перестали слушать его советов. В Александрии принцы отправились по злачным местам, в Красном море принц Георг бросил в дипломата грязную тряпку. К счастью для Ону великий князь Георгий Александрович разбил себе ногу и посланник вернулся вместе с ним в Европу.

В Афинах Ону был дуайеном, то есть посланником, дольше всех проработавшим в греческой столице. Как отмечает Соловьёв, наблюдавший с Ону несколько лет в Афинах, посол не обладал нужной самоуверенностью в обращении с европейскими коллегами, но зато полностью компенсировал этот недостаток в контактах с турками. В своей дипломатической работе Ону применял типичные восточные приёмы, причём с изворотливостью и тонкостью, которой мог бы позавидовать даже самый настоящий левантинец. Если он терялся на больших приёмах, то зато блистал в разговоре с одним-двумя собеседниками, делая иногда замечания, поражающие своей глубиной и точностью мысли. Не менее талантлив он был в своих отчётах: в одной телеграмме он мог изложить суть и предусмотреть исход важного международного события.

Когда Греция начала военные действия против Турции из-за Крита, то в Европе всполошились: а вдруг война перекинется на другие части материка! М. К. Ону протелеграфировал в Петербург: «Двух недель войны будет достаточно, чтобы успокоить воинственных греков». Так оно и случилось. Когда все уверяли, что англичане в два счёта справятся с бурами, Ону сказал своему голландскому коллеге: «Через три года англичане будут утомлены».

Когда в 1901 году Ону умер, посланником назначили барона Романа Романовича Розена. Барон не был доволен своим переводом из Токио, где должен был уступить своё место А. П. Извольскому, в «придворную контору» королевы Ольги, и греческий двор ответил ему неприязнью. Всё кончилось для барона весьма печально[96]. В отличие от мягкого и покладистого Ону, он попытался настаивать на самостоятельности своей миссии, чем вызвал большое недовольство королевы Ольги и её супруга короля Георга. Дело кончилось скандалом. «Погорел» Розен на коринке — мелком изюме, являвшемся основной статьёй греческого экспорта в Россию.

Коринка облагалась высокой пошлиной, и королева Ольга усиленно хлопотала об отмене таковой, пытаясь найти ходы к тогдашнему министру финансов С. Ю. Витте. В результате пошлину не отменили, а лишь снизили, но в знак особого расположения к грекам Петербург распорядился все деньги, получаемые от пошлины на коринку, возвращать обратно королеве Ольге на её благотворительные дела. На эти деньги, в частности, был построен госпиталь в Пирее для русских моряков. На открытие госпиталя барон Розен получил приглашение от гофмаршальской части. Он стоял с женой у входа и встречал королеву Ольгу, которая прибыла к госпиталю по воде, на русской военной шлюпке в сопровождении своей лучшей подруги леди Эджертон, русского адмирала и нескольких русских дам и офицеров. Барон нашёл, что его достоинство дипломатического представителя России было грубо нарушено, и написал графу Ламздорфу прошение о переводе его из Афин. Он перепоручил миссию временному поверенному и уехал из греческой столицы. Николай II и Ламздорф этот шаг не одобрили, император попросил графа успокоить барона, но Розен проявил упрямство и в Афины возвращаться не пожелал. В это время посла в Японии А. П. Извольского перевели в Копенгаген, и Розен вернулся на своё прежнее место в Токио.

На страницах этой книги мы ещё встретим имя этого дипломата. Будет, вероятно, уместным проинформировать читателя прямо здесь о последней встрече с ним — уже за пределами Афин и афинского периода. В 1916 году Р. Р. Розен в составе делегации Государственной думы (Протопопов и др.) приехал в Англию, чтобы дать понять англичанам, что Россия не изменит своему союзническому долгу и будет продолжать военные действия с Германией. По прибытии в Лондон выяснилось, что у делегации не было руководителя, что по чисто протокольным соображениям вызывало некоторые неудобства. Посол Бенкендорф своей властью назначил главой делегации Романа Романовича как самого старшего и по званию, и по рангу, и по дипломатическому опыту. Когда Розен вернулся из посольства в гостиницу и объявил о решении Бенкендорфа, среди делегатов начался невероятный ажиотаж, все кричали, что это несправедливо, что нужно было выбрать русского, а не какого-то «инородца» Розена. Дипломат молча покинул это сборище «демократов» и «борцов» за народное счастье и больше себя членом делегации не считал. Он был человеком чести и принципа.

…На место Розена посланником в Афинах был назначен советник посольства в Константинополе Юрий (Георгий) Николаевич Щербачёв — также интересный и умный человек, получивший доступ к дипломатической карьере благодаря Александру III, которому дипломат приглянулся за истинно русский внешний облик. Вся жизнь посланника до Афин делилась на две части: первую половину её он провёл на своём украинском хуторе, а вторую — в посольстве в Константинополе. Согласно тогдашним дипломатическим обычаям, должность посла не была уж такой привлекательной, потому что жалованье его было недостаточным, а представительские расходы нужно было вести за собственный счёт.

Ю. Н. Щербачёв к состоятельным людям не относился, давно уже заложил и перезаложил своё украинское имение и вёл скромный образ жизни. По мнению Соловьёва, он вёл жизнь Диогена, ходил в чёрном потёртом сюртуке с суковатой палкой в руке. Он обитал в верхних комнатах миссии, где единственной мебелью в спальне были узенькая железная кровать, крошечный умывальник, над ним — осколок зеркала, а в столовой — колченогий стол и набор разнокалиберных стульев. Со стороны его можно было принять за русского провинциального барина средней руки. Но зато он был трудолюбив и усидчив, а также, в отличие от Розена, внимателен к местному двору и умел на свои скромные средства «закатывать» пышные приёмы. К тому же он слыл большим хлебосолом и приглашал к себе обедать всех младших дипломатов миссии — таков был патриархальный обычай, заведённый в Константинопольской миссии.

Ю. Н. Щербачёв любил рассказывать своим подчинённым о своей юности. Так, он вспоминал, что самолично переписывал Сан-Стефанский договор, а затем сопровождал графа Игнатьева с текстом договора в Петербург. В коридорах Министерства иностранных дел атташе Щербачёв встретил Гамбургера, «присяжного остряка» из окружения князя А. М. Горчакова и единственного дипломата-еврея в дипломатическом ведомстве.

— Вы переписывали Сан-Стефанский договор, — пошутил Гамбургер, — а крепко ли вы его сшили?

Патриархальность царила и на рабочем месте Щербачёва. В своём кабинете он устроил фактически вторую канцелярию миссии, где работали его дочь и… её гувернантка. Здесь же размещался его частный архив, включавший, между прочим, коллекцию визитных карточек, когда-либо вручённых ему, и многие десятки дипломатических паспортов, по которым он когда-либо ездил. Перед отправкой диппочты — аврального «момента истины» для дипломатов всех времён и народов — в кабинете начиналась настоящая «дипломатическая страда». Сам посланник в ночном костюме, то есть пижаме или халате, с самого утра сидел за столом и правил донесения своих подчинённых. Правка всегда была излюбленным делом русских начальников, а у Щербачёва — в особенности. Соловьёв пишет, как однажды ему во время приёма в турецкой миссии принесли от Щербачёва записку, в которой значилось: «Если Вы ещё не переписали той депеши, которую я Вам отдал утром, то замените на четвёртой странице слова "а также" словами "равным образом"».

Пишущие машинки тогда ещё не появились в дипломатическом обиходе, так что все донесения приходилось писать от руки. Младший дипломатический персонал переписывал тексты, составленные старшими дипломатами. Нужно было вырабатывать хороший почерк, потому что донесения читались самим императором, считавшим дипломатические отношения своей непременной обязанностью и своим «участком» работы. У Николая II, читавшего почти все дипломатические письма, была неплохая память. Как-то на приёме, вспоминает Соловьёв, император спросил его:

— У вас в миссии есть какой-то необыкновенный почерк с крючками?

Николай II на понравившихся отчётах делал и лестные, и критические замечания в адрес автора, причём царская хвала до того, как правило, не доходила, а вот «втыки» курирующие работу миссий чиновники Министерства иностранных дел непременно доводили до их сведения. Как-то 1-й секретарь Афинской миссии Смирнов забыл подписать всю почтовую экспедицию, на что граф Ламздорф не преминул среагировать замечанием: «На ваших донесениях государю императору благоугодно было начертать: "Не подписано"».

В Пирей на турецкой яхте «Иззеддин» приплыл по пути из гостей у султана домой князь Черногории Николай, с которым Соловьёв, исполняя обязанности временного поверенного в делах, познакомится официально впервые. Князь Николай был щедр и наградил русского дипломата своим орденом. Вряд ли черногорец предполагал тогда, что судьба снова сведёт его с этим человеком.

Зимой 1904/05 года в русскую миссию из МИД пришла эзоповская телеграмма с просьбой оказать неким секретным агентам содействие в выполнении их важного задания. Скоро в Афинах появились сами агенты: капитан 1-го ранга Брусилов, представлявший Морское министерство, возглавляемое бездарным и скандально известным интриганом великим князем Александром Александровичем, и некто Флинт, от Главного управления по делам торгового мореплавания и портов, возглавляемого великим князем Александром Михайловичем. В задачу этих лиц входила покупка на греческий флаг нескольких военных кораблей в Чили с последующим их включением в состав ВМС России (дело было накануне Цусимского сражения).

Как обнаружилось, эмиссары ни в коммерции, ни в мореплавании не разбирались вовсе. До Афин они провели безуспешные переговоры в Константинополе. Истратив там понапрасну массу денег на подкупы и подходы к нужным лицам, эти секретные агенты в сопровождении помощника военного агента в Османской империи прибыли теперь в столицу Греции.

Секретная миссия была похожа на фарс. Соловьёв пишет, что Брусилов выдавал себя за француза Бланкара, но по-французски не говорил ни слова. Именно поэтому, вероятно, ему в помощь был дан личный секретарь Александра Александровича француз Коттю, который для пущей конспирации прибыл в Грецию под фамилией Котюрье. Флинт, гражданин США, бывший гувернёром в какой-то русской семье, по всей видимости, считался у Александра Михайловича большим военно-морским специалистом и докой по части коммерции.

В центре этой опереточной «труппы» стал местный банкир Георгиадис. Греки любят будущее время, а потому много обещают и мало что делают в исполнение своих обещаний. Получив аванс в размере 400 тысяч драхм, Георгиадис пообещал для содействия проектам Брусилова и Флинта (каждому в отдельности) при необходимости привести в действие не только земные, но и потусторонние силы, в том числе свергнуть греческое правительство, если оно откажется взять на себя труд помочь православному русскому воинству.

Начались конспиративные встречи, интенсивная переписка агентов с Петербургом, от которой у дипломатов миссии волосы на голове встали дыбом. Ответственный за шифры Соловьёв узнал, что Брусилов и Флинт дали грекам в обмен на их услуги необыкновенные обещания: находившийся под международной оккупацией остров Крит и соседнюю Македонию! В Афинах дело с покупкой чилийских кораблей тоже не выгорело, и довольным в результате оказался лишь один Георгиадис.

…Проработав в Греции почти шесть лет, Соловьёв был переведён 1-м секретарём в Цетинье, столицу Черногории. Он оставлял в Афинах свою жену и родившихся там двух дочерей, пока не устроится на новом месте. В проводах дипломата 9 января 1905 года приняли участие гофмаршал греческого двора, греческие друзья и коллеги-дипломаты. Накануне он был принят королём и королевой, а также всеми членами королевской фамилии. Королева Ольга Константиновна смотрела на Соловьёва как на революционера, потому что он на прощальной аудиенции высказал мысль о необходимости дарования России конституции. Тем не менее его наградили греческим орденом и подарили фотографии со своими подписями. Королевская аудиенция хорошо запомнилась дипломату, потому что в её ожидании ему пришлось провести много времени в нетопленом зале и побегать, чтобы согреться.

Глава восьмая. В стране, где протекают крыши

Императору — столицы, барабанщику — снега.

М. И. Цветаева

Если в Афинах дипломату пришлось немного помёрзнуть, то в Черногории, как мы увидим, ему пришлось помокнуть.

Черногория в конце XIX века, без сомнения, была самым захолустным местом в Европе. Если Афины считались задворками Европы, то столица Черногории Цетинье в 1900-е годы считалась настоящей дырой. Соловьёв ехал к месту назначения с плохо скрываемой тревогой, находясь под впечатлением фразы, сказанной в Афинах итальянским посланником Болатти. Узнав, что русский дипломат принял назначение в Черногорию, итальянец воскликнул:

— Да вы с ума сошли!

Соловьёву не повезло (или очень повезло) с самого начала: пароход, курсирующий между Корфу и Каттаро[97], на который он заказал билет, потерпел крушение у берегов Албании. Следующий пароход должен был пойти в Каттаро через восемь дней, а в кармане дипломата лежала телеграмма из Петербурга, требующая его немедленного прибытия в Цетинье. Поэтому он решил плыть до итальянского порта Бриндизи, а оттуда добраться до Бари. Стояла необыкновенно холодная зима, и в Бари было морозно, на море бушевал шторм, а потому отплытие парохода задержали на неопределённое время. В гостиничном номере дипломат тоже не нашёл тепла, потому что отопление предусмотрено не было. Принесли средневековое средство обогрева — жаровню, но от неё теплее в номере не стало, зато Соловьёв тут же угорел, и жаровню пришлось убрать. Прошло три дня, прежде чем он смог продолжить путешествие, а пока решил заняться осмотром местных достопримечательностей. Русского консула в городе тогда ещё не было. Он появится позже[98].

В Каттаро прибыли поздно вечером. Переход по морю был тяжёлым из-за сильного шторма. Как только пароход пришвартовался, в каюту дипломата постучали. Пришёл кавас — лицо, соединяющее функции телохранителя, курьера и соглядатая, — высланный для встречи Соловьёва российским посланником в Цетинье. Кавас, в живописном черногорском костюме, назвал себя почти библейским именем Ново и сообщил дипломату неутешительную весть, что ввиду снежных заносов выехать в Цетинье пока не представляется возможным. На расчистку дороги высланы солдаты черногорской армии, но сколько времени им понадобится на это, с учётом их численности и высоты заносов, никто не знал.

Вынужденное сидение в Каттаро длилось два дня. Дорогу, наконец, расчистили, пришёл кавас Ново и сказал, что можно ехать. Балканские «удобства» не шли ни в какое сравнение с комфортной «монгольской» почтой: Соловьёву, вместо саней, заложили старую рассохшуюся то ли коляску, то ли телегу, то ли арбу и в ней повезли дипломата к горному перевалу. На самой его вершине проходила австро-черногорская граница, о чём свидетельствовали два покосившихся столба с государственными гербами. Нерасчищенная дорога, по которой, судя по всему, редко ступала нога человека, пролегала через австрийскую территорию. Испытания продолжились. Предусмотрительный Иово захватил с собой три лопаты, и Соловьёв вместе с кавасом и кучером провёл два часа в борьбе со снегом. Они прорыли в нём траншею и кое-как проехали дальше. С трудом добрались до первой черногорской деревни Негош, принадлежавшей черногорской княжеской семье. В нетопленой избе-гостинице промёрзшие путники кое-как пообедали, а отогреваться залезли… в камин с тлеющими углями.

Вечером добрались до Цетинье, где Соловьёв переночевал в лучшей и единственной локанде, то есть гостинице, в которой протекали крыша и потолки, а в 22.00 он вошёл в уютный кабинет посланника А. Н. Щеглова. От него-то и узнал о причинах срочного вызова в Цетинье: русская миссия лишилась сразу двух дипломатов — самого посланника Щеглова и предшественника Соловьёва 1-го секретаря фон Мекка. Их обоих отправили в отставку, и Соловьёву поручалось руководство миссией. Причиной увольнения дипломатов послужила возникшая буквально на ровном месте ссора, что красноречиво свидетельствовало об убогости окружавшей их обстановки и страшной скуке. Черногорская «глушь» и идиотизм провинциального образа жизни вызвали беспричинную раздражительность и нетерпимость друг к другу, что привело к неразрешимому конфликту двух культурных людей.

История произошла следующая.

Щеглов проживал с фон Мекком в одном казённом доме, специально построенном для нужд миссии. Дети одного из слуг, игравшие на чердаке дома, бросили в расширительный бак водопровода тряпку, отчего водопровод засорился и перестал действовать. Фон Мекк был лишён возможности принимать ванну и потребовал для починки труб взломать пол в кабинете Щеглова. Посланник с этим не согласился, и Мекк отправил в Петербург клерную — незашифрованную — телеграмму с жалобой на посланника и просьбой об отставке из-за несносного характера начальника. Падкие на всякого рода интриги черногорцы перехватили телеграмму и показали её Щеглову, который, во имя сохранения своего престижа, дал в Петербург свою тоже клерную телеграмму с просьбой уволить фон Мекка из Министерства иностранных дел. Центр сделал посланнику внушение о неуместности выносить сор из избы, тогда Щеглов встал в позу и тоже запросился в отставку. Обе отставки были приняты, и в итоге в миссии не осталось ни одного дипломата.

Через десять дней Щеглов с фон Мекком уехали, оставив на Соловьёва и миссию, и сам дом с водопроводом. В наследство временному поверенному достались также слуга Щеглова с сорванцами-детьми, два каваса и драгоман Ровинский, глубокий старик, проживший почти всю жизнь в эмиграции народоволец, отличный славист, но совершенно непригодный для дипломатии, хотя его труды в это время регулярно печатались в Академии наук России.

Попутно заметим, что лучше бы фон Мекк навсегда остался в Черногории, потому что именно ему Россия обязана тем, что российская императорская супружеская чета скоро «ударилась» в «беспробудную» мистику. После отставки «свихнувшийся» в Черногории фон Мекк поехал в Европу читать лекции о спиритизме, встретил там французского мясника Филиппа Низье-Антельм-Вашо (1830–1905) и представил его княгиням-черногоркам, а те в 1902 году ввели его под видом «кудесника» в царский дом. Филиппу от имени Военного министерства России присвоили степень доктора медицинских наук, а царь Николай одарил его чином действительного статского советника. После «кудесника» Филиппа в царском доме появился и Г. Распутин. Вот так маленькая черногорская склока между двумя дипломатами крайне неудачно отразилась на судьбах всего русского народа!

В маленькой, но гордой Черногории всё было фарсом: и местный княжеский двор, и власти, и дипкорпус, и черногорская столица, и сама жизнь в ней. Взять хотя бы здание русской миссии. Оно было построено по эскизам итальянца — хорошего художника, но отвратительного архитектора. Он превосходно расписал стены и украсил интерьер дома, более похожего на театр, нежели на дипломатическое представительство, но сконструировал такую крышу, что она совершенно не держала воды, так что дорогие паркетные полы то и дело заливало водой. Даже в зале для приёма гостей постоянно стояли вёдра. Впрочем, протечки крыш и потолков были характерной особенностью всех домов черногорской столицы.

Соловьёв перебрался из гостиницы в нижний этаж миссии (в верхних этажах жить из-за протечек было просто невозможно) и в тот же день познакомился с французским коллегой, поверенным в делах, Прево. Прево попал в Цетинье прямо из Парижа, так что контраст для него был ещё более резким. Кроме протечек в номере локанды, в результате которых его кровать была залита потоком грязной воды, у него развалилась железная печь, и он едва не угорел до смерти. К тому же у него украли серебряные вещи, что мало согласовывалось с черногорской честностью, так разрекламированной туристским справочником «Бедекер». Знакомство с французским коллегой длилось недолго, потому что временный поверенный в делах Франции не выдержал и скоро сбежал в Рагузу. Рагуза была европейской дырой чуть получше.

По-видимому, в Цетинье иностранные миссии возглавлялись исключительно вторыми лицами. Болгарской миссией руководил временный поверенный Ризов. Вопрос с цетинской скукой он решил кардинально раз и навсегда, женившись на дочери управляющего гостиницей Вулетича, личного агента князя Николая Черногорского. Князь и был истинным владельцем дырявой локанды. Соловьёв и появившийся после бегства Прево французский посланник граф Серсэ выступили на свадьбе Ризова в качестве дружек. Согласно местному обычаю они явились в дом Вулетича и вручили ему вено — выкуп за невесту. Дипломаты положили в стакан несколько золотых монет, а потом отдали дань ожидавшему их угощению.

Ризов, большой русофил и революционер, в Болгарии был приговорён к смерти за участие в антиправительственном заговоре и едва избежал петли. Став дипломатом и временным поверенным в Константинополе, он отблагодарил прокурора, требовавшего его смертной казни, выхлопотав ему турецкий орден. Когда в Цетинье пришло известие о смерти великого князя Сергея Александровича (от бомбы Каляева), Ризов в присутствии всего дипкорпуса и чинов местного дипломатического ведомства восхищённо воскликнул:

— Какой ловкий удар!

Русскому поверенному пришлось реагировать на этот неуместный выпад фразой:

— Вы так любите Россию и так с ней сроднились, что я вполне понимаю, что у вас о каждом событии в России может быть своё особое мнение.

Впрочем, инцидент не имел никаких последствий, Соловьёв сохранил с Ризовым дружеские отношения, и болгарин, как пишет русский дипломат, «будучи весьма хорошо осведомлён, доставлял мне постоянно весьма интересные сведения».

Перед своим отъездом из Черногории Щеглов представил Соловьёва князю Николаю, правившему к этому времени страной уже четвёртый десяток лет. На фигуре князя стоит остановиться особо. Соловьёв пишет, что в нём пропал великий актёр. На не знавших его людей князь Николай (по-сербски Микола) производил сильное впечатление. Притворяясь простым и добродушным человеком, он на самом деле был хитёр, как тысяча лис, а как политик прошёл через огонь, воду и многие километры медных — кажется, в основном канализационных — труб. Его корыстолюбие уступало лишь его вероломству, он с успехом прикладывался к соскам сразу двух коров — России и Франции — и прекрасно владел языками обеих держав. Он учился во Франции, но преднамеренно насыщал свою речь простонародными сербскими выражениями, подделываясь под тон простого черногорца. Стараясь и выглядеть таковым, он носил черногорский национальный костюм и не снимал Капицы (шапочки) даже в помещении.

Этот черногорский Нерон с ухватками Ивана Грозного со своими подданными обходился, мягко говоря, бесцеремонно. Без всякого суда он посадил в тюрьму своего гофмаршала, а потом, после нескольких лет заточения, назначил его первым министром. Министры были для него такие же слуги, как кавасы или перядники (телохранители). Они подавали ему платок, подсаживали в седло, подносили еду и напитки, сметали пыль с сапог.

Любимым занятием черногорского князя была политика. Он искусно ссорил дипломатов между собой, а потом поочерёдно и не менее искусно выпытывал у них нужные сведения. Самым неприятным для него испытанием был дружный дипломатический корпус. Политика князя Миколы вертелась вокруг трёх объектов: России, Австро-Венгрии и Италии. В действительности же России в Черногории с её 250-тысячным населением делать было абсолютно нечего, кроме удовлетворения панславистских завихрений в умах членов некоторых кружков Петербурга и Москвы. Союзные же Вена и Рим имели в Цетинье вполне реальные интересы, соперничая между собой за влияние на Адриатическом море. В Петербурге тешили себя надеждами, что в лице князя Миколы Россия имеет верного вассала, и платили ему за это ежегодными субсидиями в размере двух миллионов рублей. Деньги должны были идти на содержание черногорской армии (князь Микола убедил Александра III, а потом и Николая II в том, что «в случае чего» выставит 50 тысяч солдат), но на самом деле попадали в личный карман князя. Никто не контролировал его и не спрашивал, куда и на что идут русские деньги, а между тем он неустанно хлопотал об увеличении субсидии, действуя через своих дочерей-смолянок, прирождённых интриганок, удачно выданных за братьев — великих князей Николая и Петра Николаевичей[99]. Начнутся Балканские войны, за ними — Первая мировая война, и тогда князь Черногории с большим мастерством сыграет в них свою неприглядную роль, несопоставимую с размерами и политическим весом своего княжества, в котором дырявыми были крыши всех или почти всех домов…

…При первом свидании с новым руководите