Book: Генералиссимус князь Суворов



Генералиссимус князь Суворов

А. Ф. Петрушевский

Генералиссимус князь Суворов 

1. Суворов до боевой службы. 1730-1758

При великом князе Семене Ивановиче Гордом выехали из Швеции в Московскую землю "мужи честны" Павлин с сыном Андреем и тут поселились. Один из их потомков назывался Юда Сувор, от него пошел род Суворовых.

Иван Григорьевич Суворов служил при Петре Великом в Преображенском полку генеральным писарем, был дважды женат и умер в 1715 г. Три сына Ивана Григорьевича оставили по себе потомство: Василий Иванович имел сына Александра и дочерей Анну и Марию. Василий Иванович Суворов родился в 1705 г.; крестным отцом его был Петр Великий. В 1722 г. Василий Суворов поступил денщиком к Государю, при Екатерине I выпущен в Преображенский полк сержантом, два года спустя пожалован в прапорщики, а в 1730 г. в подпоручики. В начале 40-х годов он был берг-коллегии прокурором в чине полковника и в 50-х годах получил генеральский чин. Василий Иванович Суворов был человек с образованием, исполнительный служака, недурной администратор, особенно по хозяйственной части, но из ряда не выступал и военными качествами не отличался.

Александр Васильевич Суворов родился 13 ноября 1730 г. Где именно - неизвестно; некоторые свидетельствуют, что в Москве, другие, что в Финляндии.

Василий Иванович владел тремя сотнями душ мужского пола, т.е. был обеспеченным, но не богатым. Он предназначал сына к гражданской деятельности, быть может дипломатической. Хотя военная карьера была почетной, но решение отца оправдывалось тем, что сын казался не созданным для нее: был ростом мал, хил, дурно сложен и некрасив. К тому же для кандидатства на военное поприще было упущено время. С Петра Великого каждый дворянин обязан был вступать в военную службу, начиная с низших чинов. Дворяне, особенно знатные и богатые, записывали своих сыновей в гвардию при рождении или в младенческих годах капралами и сержантами, а у кого не было связей - недорослями, и оставляли их у себя на воспитании до возраста. Подобные унтер-офицеры-младенцы производились в офицеры, повышались в чинах, в весьма юном возрасте переходили с повышением в армейские полки и легко, особенно при сильных покровителях, достигали высших степеней в военной или гражданской службе. В 70-х годах в одном Преображенском полку считалось больше 1000 подобных сержантов, а недорослям не было почти и счета. Василий Иванович сам служил или числился в Преображенском полку; ему не стоило труда записать сына капралом или сержантом. Почему он этого не сделал - Бог знает; только едва ли вследствие сознания беззаконности подобных кривых путей: обычай укоренился, и отказаться от него было бы невыгодной щепетильностью. Как бы то ни было, сын его не был записан в военную службу, а между тем в нем мало-помалу обнаружилась сильнейшая склонность к этой специальности, и занятия его приняли соответствующее направление.

Скупость Василия Ивановича тормозила первоначальное образование его сына и привела бы к плачевным последствиям, если бы не служили ей противовесом способности и любознательность ребенка. Принявшись за чтение, он стал останавливаться на книгах военно-исторического содержания, потом искать их и ими зачитываться. Хорошо составленной военной библиотеки у отца его не было; книги вероятно были по большей части случайные. Между ними нашлись некоторые, оказавшиеся ребенку по силам; они горячили его воображение, исполняя роль масла, подливаемого в огонь. Занятия приняли усиленный ход и специальный характер; мальчик, от природы чрезвычайно подвижный, веселый и живой, стал засиживаться за книгами, убегал компании сверстников, пренебрегал детскими играми, старался не выходить к гостям или тайком уходил от них в свою светелку. Бросив книги, маленький Суворов скакал верхом, возвращался усталый, промоченный дождем, пронизанный ветром.

 Василий Иванович делал сыну выговоры - мальчик стал замыкаться в своем мире. Препятствия только вырабатывали в нем волю, и без того замечательную, и дело двигалось своим путем. Александру исполнилось 11 лет; к его отцу заехал старый знакомый, генерал Ганнибал. Василий Иванович, беседуя с гостем, коснулся и своего сына, рассказав о его занятиях и причудах. Ганнибал расспросил отца, поговорил с сыном, пересмотрел его книги, и посоветовал не препятствовать сыну, а поощрять его в занятиях и сказал, что блаженной памяти Петр Великий непременно поцеловал бы мальчика в лоб за его настойчивые труды. В 1742 г. Василий Иванович записал его в гвардию, в Семеновский полк рядовым. В полк он поступил в 1745 г.

Самоучка-Суворов познакомился мало помалу с Плутархом, Корнелием Непотом, с деяниями Александра, Цезаря, Аннибала и других полководцев древности, с походами Карла ХII, Монтекукули, Конде, Тюренна, принца Евгения, маршала Саксонского и многих иных. Изучение истории и географии у него шло кроме того по Гюбнеру и Ролленю, а начала философии по Вольфу и Лейбницу. Артиллерию и фортификацию он изучал под руководством своего отца, который был хорошо знаком с инженерной наукой и даже, по утверждению некоторых, перевел на русский язык Вобана. К числу изучаемых предметов относились и языки: французский и немецкий, а может быть и итальянский.

Важную роль в образовании Суворова занимала религиозная сторона; он отличался набожностью и благочестием, любил сидеть над библией и изучил в весь церковный круг.

Увлеченный примерами военных знаменитостей, он ими только и жил. В нем выросла и окрепла ненасытная страсть военного славолюбия, которая прошла через все его существование и сделалась самым большим горем и самой большой утехой его жизни.

Находясь в полку и продолжая работать над своим образованием, он посещал кадетский корпус и продолжал усиленно заниматься дома, на небольшой наемной квартире, ибо в казармах не жил. Все его время уходило на службу, на посещение кадетского корпуса и домашние занятия; он решительно не бывал нигде, кроме этих мест. Получая от отца небольшую сумму на свое содержание, Суворов ухитрялся экономить и все скопленное употреблял на покупку книг; он доставал книги на прочтение отовсюду, где только мог.

Он понимал, что без науки самому храброму офицеру трудно сделаться искусным офицером. Занимаясь теорией военного дела многие годы, он относился к изучаемым предметам самостоятельно и свободно. Все, добытое путем науки, в Суворове перерабатывалось совершенно и принимало свое собственное обличье, которое иногда как будто отрицало самый образец. Позже, в переписке и беседе, он часто вспоминал чтимые им имена Александра, Цезаря, Аннибала и любил на них ссылаться. Военный его гений, несмотря на всю оригинальность, выработался под влиянием классических впечатлений.

Поступив в полк на 15 году от роду, он сделался действительным солдатом. Служба не была для него навязанным судьбой тяжким трудом; не представлялась рядом скучных, формальных обязанностей. Он ей учился с увлечением, знакомился во всех подробностях, для него даже необязательных; нес на себе обязанности солдата в служебных положениях важных и неважных, легких и трудных. Для него это было нужно, как нужны были научные занятия. Изучить солдата во внешнем его быте до мельчайших подробностей обычаев и привычек и во внутренней его жизни до тайных изгибов его верований, чувств, понятий - есть в сущности мысль простая для того, кто задался такою целью, как Суворов. Трудность заключалась в исполнении: требовались необычайные воля, постоянство и выдержка. Суворов обладал этим и потому цели достиг.

Его втянула в себя солдатская среда. В русской солдатской среде много привлекательного. Здравый смысл с безобидным юмором; мужество и храбрость спокойные, без поз и эффектов, но с искренним добродушием; уменье довольствоваться малым, выносить невзгоды и беды просто, как обыденные неудобства. Суворов, погрузившись в солдатскую среду для её изучения, не мог не испытать её влияния. Впоследствии мы находим подтверждение этой мысли в его словах: он не раз пытался извинить себя тем, что судьба определила ему сложиться в солдатской среде.

В бытность солдатом он изучил воинские уставы и постановления, был на строевых ученьях и ходил в караул, чистил ружье, называя его своей женой, разделял с нижними чинами служебные труды. Он продолжал начатую дома закалку, укрепил здоровье и, будучи с виду тщедушным и хилым, лучше иных здоровяков переносил всякого рода лишения. Подробностей о его службе в нижнем звании до нас не дошло, кроме случая, который он сам потом рассказывал.

В Петергофе он стоял на часах у Монплезира. Императрица Елизавета проходила мимо, Суворов отдал ей честь. Государыня обратила на него внимание и спросила, как зовут. Узнав, что он сын Василия Ивановича, который был ей известен, она хотела дать ему серебряный рубль. Он отказался взять, объяснив, что караульный устав запрещает брать часовому деньги. "Молодец", сказала Государыня: "знаешь службу"; потрепала его по щеке и пожаловала поцеловать свою руку. "Я положу рубль здесь, на земле, как сменишься, возьми". Крестовик этот Суворов хранил всю жизнь.

В 1747 г. он был произведен в капралы, через 2 1/2 года в подпрапорщики, в 1751 г. в сержанты. Из двух сохранившихся подорожных видно, что сержант Суворов был послан в Дрезден и Вену с депешами в 1752 г., где находился с марта по октябрь. Причиной выбора было, конечно, знакомство его с иностранными языками. Ротный командир его говорил Василию Ивановичу, что он сам напрашивается на трудные служебные обязанности, никогда ни для каких надобностей служебных не нанимает за себя солдат, а исполняет сам; любит учить фронту, причем весьма требователен; большую часть времени проводит в казармах; солдаты очень его любят, но все считают чудаком.

15 апреля 1754 г. Суворов был произведен в офицеры. Он расстался с Семеновским полком и поступил в Ингерманландский пехотный, поручиком. Поздно дослужился до офицерского чина; ему тогда шел уже 25 год, а в этом возрасте многие тогда бывали полковниками и даже генералами. Так, Румянцев произведен в генерал-майоры на 22 году, Н. И. Салтыков дослужился до этого чина в 25 лет, Н. Б. Репнин в 28. Но производство в чины можно было наверстать, что он и сделал, а долгая, тяжелая солдатская школа ничем не заменялась.

В Ингерманландском полку прослужил он около двух лет, часто бывал у отца и по его доверенности хлопотал в присутственных местах по отцовским имениям. В январе 1756 г. его повысили в обер-провиантмейстеры и послали в Новгород; в октябре того же года сделали генерал-аудитор-лейтенантом, с состоянием при военной коллегии; в декабре переименовали в премиер-майоры. Следовательно, он только временами нес строевую службу и ротой не командовал.

2. Первая боевая практика. 1758-1762

Пруссия стала независимым государством в ХVII столетии, и только в начале ХVIII века - королевством. При вступлении на престол Фридриха Великого, государство его состояло из небольшой территории с 4 миллионами жителей, и хотя было не богато, но отличалось благоустройством и хорошо организованною военной силой. Это наследие не осталось в руках Фридриха II мертвым капиталом; он вмешался в спор давних, непримиримых соперников и врагов - Австрии и Франции. Австрия была унижена, Богемия завоевана, Пруссия усилилась Силезией. Честолюбивые замыслы Фридриха и его способность привести их в исполнение стали очевидны; поэтому старые счеты были отложены в сторону, прежние враги соединились, и против Пруссии составилась могущественная коалиция. Австрия, Франция, Польша, Саксония, Швеция, большая часть германских князей, а потом и Россия, - таков был искусственный союз, грозивший самому существованию Пруссии. Война не вызывалась существенными интересами союзников, и только Австрии могла принести большие выгоды.

Упорная война продолжалась 7 лет; она то приводила Пруссию на край гибели, то возносила военную славу её короля. Саксонский курфюрст бежал в Польское королевство, Дрезден занят, австрийцы разбиты, - а русские все чего-то выжидали. Армия их готовилась не торопясь, главнокомандующий не был назначен, при дворе не спешили. 

Премиер-майору Суворову открылась возможность вступить на боевое поприще. В Лифляндии и Курляндии формировались для вступивших в Пруссию пехотных полков третьи батальоны. Суворов занимался этим в 1758 г. и был послан препроводить 17 батальонов в Пруссию. В Мемеле были учреждены для армии продовольственные магазины, склады с военными запасами и госпитали. Суворов, сдав третьи батальоны, был назначен комендантом в Мемель в том же году. В Мемеле он искал выхода в армию и наконец добился: в 1759 г., в чине подполковника, он поступил под начальство князя Волконского, а затем определен к генерал-аншефу графу Фермору дивизионным дежурным, т.е. к должности дежурного штаб-офицера или начальника штаба. 

Военные действия русских шли неважно. Кампания 1757 г. велась под началом графа Апраксина. Медленно, черепашьим шагом пришла русская армия, одержала победу при Грос-Егерсдорфе, простояла неделю без дела и ушла назад в Лифляндию. Кампания ознаменовалась грабежами и завершилась бедственным обратным походом в ужасную осеннюю распутицу; тут армия потерпела больше, чем понесла бы вреда от поражения. Главной пружиной отступления был наследник престола, благоволивший к прусскому королю, с которым его Государыня вела войну. Сражение выиграно исключительно храбростью русской армии, Апраксин был ни при чем: и он, и его противник, прусский фельдмаршал Левальд, соперничали количеством и качеством наделанных ошибок, но пальма отрицательного первенства принадлежала все-таки Апраксину.

Апраксина сменили, назначили Фермора. В 1758 г. он занял покинутое королевство Прусское и медленными переходами двинулся в Бранденбургскую мархию. Фридрих искусными маневрами оттеснил его и при Цорндорфе атаковал с ожесточением, приведенный в негодование грабежами "русской орды", как он называл нашу армию. Битва разыгралась яростная; с каждой стороны потеряно более трети людей, а результат получился ничтожный. Каждая армия сохранила свою часть поля сражения, и обе на второй день отступили, боязливо наблюдая друг за другом. В следующем году Фермор просил увольнения и был заменен Салтыковым, но остался в армии, поступил под команду к Салтыкову и потом, по болезни последнего, опять командовал армией. В этом году прибыл Суворов; первое дело на его глазах было занятие Кроссена в Силезии, в июле месяце. Затем армия двинулась к Франкфурту на Одере и к ней присоединился Лаудон с 15,000 австрийских войск. Фридрих не терял времени; собрав разные части войск откуда только было возможно, полетел с 48,000 человек, рассчитывая опрокинуть 80,000 армию союзников в Одер. При Кунерсдорфе произошло в августе жестокое сражение, первое, в котором участвовал Суворов. В первый раз изменил тут Фридрих своему благоразумию и убедил себя в победе, не видев неприятеля. Приняв курьера от Фердинанда Брауншвейгского с донесением о разбитии французов при Миндене, Фридрих сказал ему: "Оставайтесь здесь, чтобы отвезти герцогу такое же известие". Но самообольщение только усиливает горечь разочарования; атака Лаудона с фланга решила битву, Фридрих был разбит, под ним убиты две лошади, прострелен мундир; на него налетели гусары, и прусская кавалерия едва спасла своего короля. Пруссаки бежали в величайшем беспорядке. Бойня была страшная; потеря убитыми и ранеными превосходила с обеих сторон 35,000 человек; большинство прусских генералов было ранено. Но результата не достигнуто союзниками никакого. Судьба Пруссии находилась в руках Салтыкова, а он говорил австрийцам: "Мы много сделали, теперь ваша очередь". Вернее, что Салтыковым руководили соображения не военные, а придворные. А имперский главнокомандующий Даун не мог решиться на энергичные действия. Фридрих через несколько недель снова принял грозное положение. Салтыков вконец рассорился с Дауном, и, ссылаясь на невозможность продовольствовать армию в опустошенных местах, отступил на зимние квартиры и поехал в Петербург приносить на союзников бесплодные жалобы и давать бесполезные советы. 

Еще год войны миновал без толка; даром пролиты реки крови, похоронены тысячи храбрых, искалечены другие тысячи. Легко понять, какое впечатление вся эта бесцельная бойня производила на молодого Суворова. Он заправлял штабом корпусного командира Фермора. Когда после Кунерсдорфской победы Салтыков остался на месте и даже не послал казаков для преследования бегущего неприятеля, Суворов сказал Фермору: "На месте главнокомандующего я бы пошел на Берлин". Именно этого и боялся прусский король. Он писал королеве, чтобы она выехала из Берлина с семейством и приказала бы вывозить архив, так как город может попасть в руки неприятеля. Но он имел перед собой не Суворова, а Салтыкова. 



Салтыков вернулся с чином фельдмаршала и со строгим повелением вести наступательную войну. В 1760 г. русская и австрийская армии должны были соединенными силами сокрушить небольшую армию прусского короля. Но несогласие Дауна и Салтыкова препятствовало единодушным действиям. После разных передвижений, русские удалились и разместились по зимним квартирам в Польше, ознаменовав эту кампанию лишь смелым партизанским набегом на Берлин. Легкий отряд Чернышева, авангардом которого командовал Тотлебен, напал на город внезапно; туда ж шел Ласси с австрийцами, но опоздал. Гарнизон Берлина состоял всего из трех батальонов; поспешно бросились к нему на помощь небольшие прусские отряды. Пруссаков разогнали, и пока сам Фридрих спешил к своей столице, она была занята русскими, которые наложили на нее контрибуцию, разграбили окрестности, в особенности загородные дворцы, и поспешно ушли. Предприятие было задумано смело и выполнено удачно, но сопровождалось грабежами, усилившими дурную репутацию русских войск. 

В набеге на Берлин участвовал и Суворов, но командовал ли он частью войск или состоял при штабе - неизвестно. При нападении на Берлин казаки захватили красивого мальчика. Суворов взял его к себе, заботился о нем в походе и, по прибытии на квартиры, послал матери мальчика письмо: "Любезнейшая маменька, ваш маленький сынок у меня в безопасности. Если вы захотите оставить его у меня, то он ни в чем не будет терпеть недостатка, и я буду заботиться о нем, как о собственном сыне. Если же желаете взять его к себе, то можете получить его здесь, или напишите мне, куда его выслать". Мать пожелала получить сына обратно.

В этом году его отец был отправлен за границу для снабжения армии продовольствием в походе, и был назначен сенатором, а в декабре губернатором занятого прусского королевства. В этой должности он состоял до весны 1762 г., правил провинцией умно, заботясь об увеличении доходов, сам жил скромно, давая иногда балы для дочерей. Наезжал к нему в Кенигсберг и сын, который служил при Ферморе и в конце 1761 г. получил назначение, уже вполне боевого характера. 

Салтыкова заменили Бутурлиным, при нем дела пошли еще хуже; русские, при значительных силах, сделали в 1761 г. не больше, чем в предшествующие года. Лаудон должен был соединиться с русскими и захватить Силезию. Половина похода прошла в стараниях соединить силы союзников, и вслед за тем они опять разделились. Прежде Салтыков препирался и ссорился с Дауном, теперь то же происходило у Бутурлина с Лаудоном. Русские двинулись в Померанию, а Лаудон, усиленный корпусом Чернышева, не отважился предпринять ничего серьезного против Фридриха. Король тем временем отрядил генерала Платена с 10 - 12,000-ным корпусом тревожить русских и уничтожать в Польше их магазины. Против него выставили летучий конный отряд генерала Берга, и поручили генералу Румянцеву захватить в Померании Кольберг. 

Суворову мало приходилось принимать участия в делах против неприятеля. В Силезии он был в мелких стычках, но в летопись кампании они не вошли, и сам он про них не упоминает. При всем том он успел выдвинуться: его знали и ценили многие, в том числе и Берг. Получив в командование легкий корпус, Берг просил Суворова к себе. В сентябре 1761 г. последовал от Бутурлина приказ: "Так как генерал - майор Берг выхваляет особливую способность подполковника Казанского пехотного полка Суворова, то явиться ему в команду означенного генерала". Таким образом Суворов расстался с Фермором. Они сделались близкими людьми, и даже в старости Суворов хранил благодарную память о Ферморе. Почти 30 лет спустя, в одном из писем к князю Потемкину, он писал про давнего своего начальника с чувством неостывшей признательности: "У меня было два отца - Суворов и Фермор".

 Корпус Берга тронулся на Бреславль, прикрывая отступление русской армии. Генерал Кноблох при деревне Рейхенбах, недалеко от Бреславля, двинулся против русских с довольно сильным отрядом с барабанным боем и распущенными знаменами. Суворов не пошел на него встречной атакой, а ограничился артиллерийским огнем. Батарея действовала хорошо; с первых же выстрелов загорелся большой сенной магазин и один за другим стали взлетать на воздух прусские зарядные ящики. Канонада продолжалась до тех пор, пока генерал Кноблох не ретировался. Это маленькое дело было дебютом Суворова.

Русский легкий корпус расположился вблизи Лигница, в 1/2 милях от прусской армии, предводимой королем, рано утром атаковал прусские аванпосты и оттеснил их. Король двинул несколько тысяч на помощь; русские стали отступать, отдавая каждый свой шаг с боя и отошли таким образом до первой своей позиции, в 4 милях. Пруссаки усиливали натиск, но без результата. Дело продолжалось почти целый день; одним крылом Бергова корпуса, силою в 2000 человек, командовал Суворов.

 Под Швейдницом он беспрерывно тревожил прусский лагерь. Однажды с 60 казаками атаковал гусарский пикет в 100 человек, занимавший вершину холма, но был отбит. Немного спустя он повел вторую атаку, но также неуспешно. Неудача раззадорила его; он налетел на пикет в третий раз, сбил гусар, занял холм и удержал его за собою, а получив подкрепление, готовился к атаке, но наступила ночь и пруссаки отошли в свой лагерь. В другой раз он так атаковал прусские ретраншаменты , что видел шатры королевской квартиры. Из прусской армии часто были дезертиры. Один из них рассказал, какие запасы хранятся в Швейдницком магазине и сосчитал, что хлеба и фуража хватит пруссакам на три месяца. Обычно беглецов отсылали в главную квартиру, но Суворов советовал Бергу удержать этого сержанта, иначе показание его может поколебать главнокомандующего и изменить его наступательные планы. Берг не обратил внимания на этот совет, а Бутурлин, получив от сержанта сведение, что прусская армия, прикрывавшая Швейдниц, обеспечена продовольствием надолго, оставил свою позицию, отошел назад и расположился позади Лигница.

 Платен направился к Кольбергу левым берегом Варты. Суворов с сотнею казаков переправился вплавь через Нетцу, сделал ночной переход более 40 верст, подошел к Ландсбергу на Варте, разбил городские ворота, положил до 50 прусских гусар и сжег половину моста на Варте. Платен должен был наводить понтоны и собирать местные лодки, и потерял немало времени. Когда он двинулся дальше, на Регенсвальд, Суворов, начальствуя 3 гусарскими и 7 казачьими полками, тревожил и задерживал его с фланга, а при выходе из Фридбергского леса ударил на боковые отряды и захватил много пленных.

 В этих мелких делах Суворов обнаружил такую отвагу, быстроту и умелость, что о нем было доведено до сведения главнокомандующего. Бутурлин представил его к награде, донося Императрице, что Суворов "себя перед прочими гораздо отличил", а отцу его, Василию Ивановичу, написал любезное письмо, свидетельствуя, что его храбрый сын "у всех командиров особливую приобрел любовь и похвалу".

 Вскоре Суворов с подполковником Текелли и полковником Медемом атаковал прусский отряд, несмотря на сильный артиллерийский огонь отрезал левый фланг, втоптал его в болото, многих перебил и остальных забрал в плен. При этом он сам завяз с конем и, только благодаря подоспевшему драгуну, выбрался благополучно. К концу дела прибыл Берг и с пленными направился назад, к Старгарду, Суворов остался в арьергарде. Затем на окрестных холмах показались пруссаки. Эскадроном гусар и 60 казаками Суворов дерзко атаковал с обоих флангов наступавший впереди полк; пруссаки подались несколько назад, потеряв 2 пушки и 2 десятка пленных, но скоро опомнились и окружили Суворова с его горстью людей со всех сторон. Ему оставалось одно - пробиваться; Суворов решил это мигом и так же быстро исполнил. Он пробился, сохранив даже пленных, только бросил пушки, и, получив подкрепление, возобновил атаку, и прусский отряд был оттеснен, понеся большую потерю.

 После многих стычек и мелких дел, где русским приходилось сдерживать многочисленного неприятеля, Суворов поехал к Фермору с просьбой о подкреплении; Фермор обещал. Возвращаясь вечером с проводником и двумя казаками, Суворов был застигнут в густом лесу сильной грозой. Проводник бежал, Суворов заблудился, проплутал всю ночь и рано утром, при выезде из леса, чуть не наткнулся на неприятельские аванпосты авангарда генерала Платена. Суворов не растерялся и извлек из своего положения выгоду: высмотрел расположение пруссаков, счел их силы и, никем не замеченный, поехал отыскивать свой отряд, который оказался в полумиле. Переменив платье, он изготовил отряд к атаке, ожидая подкрепления от Фермора.

 Ближе к полудню, авангард Платена начал наступление по безлесной равнине, превратившейся от ливня в болото. Русские передовые гусарские эскадроны были опрокинуты; Суворов подкрепил их 6 эскадронами конных гренадер. Курбьер открыл картечный огонь и построил оба свои батальона в каре, но они не выдержали яростных атак конно-гренадер и положили оружие. Тем временем приближалась прусская кавалерия. Суворов собрал гусар, прихватил часть казаков, опрокинул прусскую кавалерию и взял в плен большую часть фуражиров находившегося вблизи отряда Платена. Платен переменил позицию, отойдя за городок Гольнау и оставив в нем небольшой отряд пехоты. Русская артиллерия принялась разбивать городские ворота, но безуспешно; Берг дал Суворову 3 батальона и приказал завладеть городом. Утром Суворов приблизился к городу под сильным огнем, выломал ворота, ворвался в улицы и выгнал неприятеля, причем получил две раны.

 Вскоре ему дали во временное командование Тверской драгунский полк, до выздоровления полкового командира. Прусские наблюдательные отряды далеко распространились из-под Кольберга; Берг двинулся туда двумя колоннами, левую вел сам, а правую, из трех гусарских, двух казачьих и Тверского драгунского полков, поручил Суворову. В деревне Нейгартен засели два батальона пехоты и слабый драгунский полк пруссаков. Построив отряд в две линии, Суворов атаковал, сбил драгун, ударил на один из батальонов, многих положил на месте и человек сто взял в плен. Но другой батальон из домов производил такой жаркий огонь, что русские должны были отступить.

 В конце ноября Платен подошел к Кольбергу с большим продовольственным транспортом. Провести в крепость его не удалось, и он ретировался, потеряв много людей замерзшими. Корпус Берга следовал параллельно с ним фланговым движением и постоянно его тревожил. Дело впрочем ограничилось стычками и перестрелками, но зимняя кампания была тяжела. Тверской полк делал ее, по распоряжению Суворова, без обозов, ради большей подвижности, но от этого нисколько не пострадал и даже больных имел очень мало. Под Старгардом Суворов атаковал с Тверским полком Платенов арьергард, но безуспешно: дело было на замерзшем болоте, и прусская пехота двигалась беспрепятственно, а лошади русской конницы проваливались. Счастье и то, что Суворов отделался без больших потерь.

 16 декабря Кольберг сдался, благодаря настойчивости Румянцева, который хотя и получил от Бутурлина приказание снять блокаду, но продолжал ее. Кампания 1761 г. была окончена. Командир Тверского полка выздоровел, вернулся и принял от Суворова полк обратно. Суворову было поручено командование Архангелогородскими драгунами, и в общем представлении об отличившихся, Румянцев поместил его как кавалерийского штаб-офицера, который хотя и числится в пехоте, но обладает кавалерийскими сведениями и способностями. Перемена рода службы Суворова почему-то не состоялась. Генерал Берг тоже отозвался о нем с большой похвалой, как об отличном кавалерийском офицере, "который быстр при рекогносцировке, отважен в бою и хладнокровен в опасности". В армии Суворов уже приобрел репутацию: его, штаб-офицера, знали больше, чем многих генералов, до того ряды союзников были бедны талантами.

 В декабре 1761 г. Императрица Елизавета скончалась. Фридрих был спасен. Последняя кампания была напряжением отчаяния, ибо прусские силы спустились до каких-нибудь 50,000 человек кое-как обученного, неопытного войска. Катастрофа была недалеко. И в это время на престол всходит Петр III, экзальтированный поклонник прусского короля. Петр III заключил с ним перемирие, потом союз, но был сменен на престоле Екатериной. Государыня объявила себя нейтральной и предложила всем мириться. Утомление было общее и крайнее, мир состоялся.

 Из четырех русских главнокомандующих, одного Фермора можно, с грехом пополам, назвать военным человеком и найти в его делах признаки дарования. Остальные были просто царедворцы; сделались они главнокомандующими так, как делались гофмейстерами, гофмаршалами. Преданность ставилась выше способности, угодливость выше годности. Почти все делалось по указаниям связей и покровителей. Оттого Семилетняя война мало отметила у нас людей, которые завоевали бы блестящее место в истории.

 У союзников было не многим лучше, особенно у французов, где высшие военные чины были доступны одному сословию и притом не по справедливой оценке, а по покровительству. В Священной Римской империи на высших ступенях военной иерархии тоже царила бездарность; исключением служили весьма немногие, особенно Лаудон, который заслужил себе уважение Фридриха и Суворова. Но и они не имели свободы действий, над ними тяготел гофкригсрат, и даже удачные дела, совершенные без предварительного разрешения, могли навлечь на виновных строгий приговор военного суда, что едва и не случилось с Лаудоном.

Бездарность, неспособность могли бы быть до известной степени нейтрализованы единодушием; тогда были бы ошибки, но не рознь, не отсутствие всякой руководящей идеи. А именно этим союзники и страдали. Бессвязные, бесцельные, как бы случайные операции, бездействие при огромных средствах, недоверие, зависть и мелочное соперничество вместо чувства боевого товарищества - вот чем дополнялась неприглядная картина союзного предводительства. И все это завершалось верным залогом неудачи - боязливостью, даже страхом перед прусским королем. Это жалкое чувство могло бы сделаться роковым для союзных армий, если бы распространилось и перешло в массы, но к счастью, массы остались не заражены такою нравственной гангреной.

 Как ни плохо было высшее начальство, оно было еще более жалким по сравнению с прусской армией. Во главе сил стоял король, одаренный военным гением, смелый, решительный, настойчивый, владевший редким даром - верно оценить противника и на этом строить планы. Он делал иногда грубые ошибки, зная, что противник не сможет, а чаще не посмеет его накрыть, и не ошибался. Но редко упускал ошибки союзников, особенно - бесплодную потерю времени. Наконец, будучи государем, он не боялся ответственности, как союзные генералы. Он был единой душой, единой волей армии.

 Под стать королю были и сподвижники Фридриха. Не все они вполне отвечали своему назначению; многие из них мешали своему предводителю, делая грубые ошибки. Но все-таки находилось много даровитых и способных, служивших королю настоящими помощниками; таких генералов в немногочисленной прусской армии было больше, чем в союзных войсках, вместе взятых.

 Военное искусство находилось в Европе в упадке, кроме Пруссии. Войска были неповоротливы, плохо обучены и, вследствие неспособности к маневрированию, от всякого продолжительного движения приходили в беспорядок. Вооружение было большей частью плохое, стрельба слабая. Любой из союзных армий требовались сутки на построение боевого порядка: расположившись к бою, боялись тронуться с места, чтобы не перепутаться. Незначительно лучше была военная часть у австрийцев; во Франции же расстройство государственного управления перешло в армию, дисциплина упала так низко, что военной службы практически не существовало.

 В России военная служба была для податного сословия пугалом. Нижний чин имел право выйти в отставку по выслуге 8 лет, если его заменит один из ближайших родственников, но охотников почти не было, и закон пришел в полное забвение. От военной службы отделывались всеми способами; рекрутские недоимки были беспрестанные и тянулись целые годы. Закон предписывал кроткое обращение с новобранцами, но не исполнялся, потому что шел в разлад с общим уголовным законодательством, с давно установившимися жесткими обычаями и со взглядами русского общества на отношения людей старших и младших, господ и слуг. Требования службы были большие, обращение начальников с нижними чинами жестокое, разлука с семьей предстояла рекруту долгая, почти вечная. Побеги между солдатами были часты, особенно между рекрутами. Варварское клеймение рекрут, заимствованное Петром Великим из Германии, было заменено бритьем лба, повторявшимся до прибытия рекрута к полку. Указы о сроках для безнаказанной явки беглых рекрут и большие денежные премии за пойманного не вели к успеху. Следствием этого был постоянный некомплект войск.



 Обучение было плохое по программе и слабое по исполнению. Пехотный полк мог насилу в час построиться, да и то в замешательстве. Построение конницы производилось также очень мешкотно; атака тяжелой кавалерии делалась рысью; регулярная кавалерия полагала свою силу в огнестрельном действии. Артиллерия не опережала своими качествами другие роды оружия. Маневрирование войск большими массами почти не существовало. Построение дивизий или корпусов походило на совершенный хаос, поход был очень медленный и беспорядочный. Обозов при войсках находилось несоразмерно много: при 90,000-ной армии, шедшей к границам Пруссии, считалось больше 50,000 повозок. Разведывательная и сторожевая служба пребывали во младенчестве, офицеры в ней ничего не смыслили. Лагери разбивались где попало, без учета гигиенических и тактических условий. Некомплект полков увеличивался вследствие дурной организации обозной части и злоупотреблений низших начальников: ротные командиры брали себе прислугой по 10-12 человек, около трети полка состояло при обозе. Дисциплина была строгая, но внешняя и воспитательного значения не имела. Грабежи всюду сопровождали русскую армию, грабили все без исключения; тут действовала не столько жажда наживы, сколько какой-то инстинкт разрушения, особенно у казаков. Слабость сознательной дисциплины выказывалась не только у солдат, но и у офицеров, и выражалась ненормальными отношениями начальства между собой и к нижним чинам. Несмотря на обязательность военной службы для дворян, понятие о субординации оставалось им чуждым. Они были больше господами, чем офицерами, и на нижних чинов смотрели, как смотрел барин на мужика.

 Недостатки русской армии выкупались её достоинством - стойкостью. Так было тогда, в Семилетнюю войну, так случалось неоднократно и после, и чем ниже были качества командующих, тем ярче бросалась в глаза эта особенность русского солдата.

 Армия Фридриха Великого отличалась от союзных армий весьма существенно. Она была лучше вооружена; строевое обучение было доведено до тонкости, может излишней, но этот излишек наглядно увеличивал разницу между войсками хорошо обученными и плохо обученными. Пехота стреляла гораздо лучше всякой другой; кавалерия производила атаки быстро, холодным оружием; материальная часть артиллерии значительно изменилась и улучшилась. Тонкий строй был принят как обыкновенный порядок для боя и маневров в присутствии неприятеля, введены большие каре против кавалерии и сомкнутые дивизионные колонны. Прусская армия маневрировала в степени, близкой к совершенству; быстро переходила из походного порядка в боевой; походные движения исполняла как учебные; часто бивуакировала, чтобы не таскать за собой шатров; часто продовольствовалась у обывателей; имела с собой лишь самый необходимый обоз. Все это делало Фридрихову армию поворотливой и подвижной до того, что он позволял себе безнаказанно сосредоточение войск в виду неприятеля, фланговые марши на пушечном от него выстреле, движение через страну, угрожаемую тремя армиями, добровольное пожертвование своими операционными линиями, т.е. все то, о чем его противники и думать не смели. В прусской армии была чрезвычайно строгая дисциплина, без чего невозможно было достигнуть педантической точности обучения. В солдате буквально исчезал человек; от него требовалась только механическая исправность действия. Военные законы изобиловали самыми варварскими наказаниями; ничто не проходило даром, всякая вина была виновата; взыскания назначались и производились с такою же точностью, с какою дрессировалась армия. Вообще дисциплина прусской армии была доведена до степени, о которой в нынешнее время трудно даже составить понятие. Все эти элементы, и худые и хорошие, имели свой резон при духе, оживлявшем Фридрихову систему, оттого она и достигла в руках своего создателя таких блестящих результатов.

Суворов оставил армию и возвратился в Россию в 1762 г., отец его тоже, только в разное время и по разным причинам. Василий Иванович был отозван по воцарении Петра III, так как слишком усердно соблюдал во время своего управления Пруссией русские государственные интересы и мало заботился о приобретении между пруссаками популярности. По всей вероятности, до Фридриха доходили невыгодные о нем вести, а этого было достаточно, чтобы сделаться неугодным Петру III. Суворов-сын уехал позже; он был послан в Петербург с депешами, представился Императрице и собственноручным её приказом 26 августа произведен в полковники с назначением командиром Астраханского полка.

3. Командование полком. 1762-1768.

Производство Суворова состоялось перед самым отъездом Екатерины II в Москву на коронацию Полк остался в Петербурге вместе с командиром, продолжая содержать городские караулы. По возвращении Государыни, Астраханский полк был сменен на петербургской стоянке Суздальским пехотным, и Суворов назначен командиром этого полка.

Получив Суздальский полк, Суворов принялся учить его по новому строевому уставу, напечатанному в следующем году. В том же году, осенью, императрица производила Суздальскому полку смотр, осталась им чрезвычайно довольна, пожаловала офицеров полка к руке, а нижним чинам повелела выдать по рублю.

 По всей вероятности, с этого времени начинается в Суздальском полку Суворовское обучение. Еще год оставался полк в Петербурге, потом был в Новой Ладоге, до вторичного прибытия в окрестности столицы. В Петербурге нельзя было обучать полк по полной программе, но столичная служба не препятствовала ему приложить к делу главные начала, так как полковые командиры имели тогда в своих руках большую инициативу и пользовались ею. В Ладоге (с осени 1764 до лета 1765 г.), Суворов расширил объем обучения. В эти полтора года он мог сделать его если не вполне тем, чем он задался, то придать ему особый, отличный от других характер. В июне он прибыл с полком в Петербург для участия в красносельских маневрах, совершив поход форсированными маршами.

 Опыт Семилетней войны вызвал у нас составление и издание ряда новых военных уставов и постановлений. Способность войск к маневрированию, в русской армии весьма слабая, обратила на себя внимание; но этому все-таки не придали той важности, которой оно заслуживало. Маневры производились обыкновенно двухсторонние, но слишком малыми частями, и главные задачи состояли в устройстве засад и в обходе флангов. Исключения бывали, но редкие; одним из самых значительных следует считать сборы войск в 1755 г. особенно под Красным Селом.

 С вступления на престол Екатерина обратила внимание на захиревших детей Петра Великого - войско и флот, и внимание это выразилось между прочим в смотрах, которые производила она лично. Во время коронации в Москве, в 1762 г., она смотрела войска, собранные там лагерем; в 1763 г. познакомилась в Кронштадте с флотом; в следующем году производила смотр полкам в Эстляндии и Лифляндии; в 1763 г. ходила с флотом за Красную Горку, присутствовала на маневрах и находилась при бомбардировании нарочно выстроенного городка. В этом же году Императрица повелела вывести армию в разные лагери "такими корпусами, в коих бы можно было не солдатство токмо ружейной экзерциции обучать, но пользу установленных Её Императорским Величеством учреждений видеть". Главному лагерю приказано быть невдалеке от Красного Села - в состав его назначены три дивизии: фельдмаршала графа А. Б. Бутурлина (из гвардейских полков), князя А. M. Голицына и П. И. Панина. Полевой артиллерии было 44 орудия: ею начальствовал генерал-фельдцейхмейстер граф Г. Г. Орлов Всего собрано 17 пехотных и 7 кавалерийских полков, грузинский гусарский полк, 500 казаков и 30 калмыков. Общее число войск до 30,000 человек.

 Войска вступили в лагерь 15 июня; 16 и 17 приказано было проводить ружейную экзерцицию, которой предавали тогда большое значение. Оттого два первых дня были посвящены тому, что можно было исключить из занятий, а тем, что было особенно нужно для предстоящих маневров, не занимались. Императрица прибыла в Красное Село 18 числа и на следующий день больше двух часов верхом объезжала расположенные в лагере войска.

 Войска разделили на две армии - Государыни и Панина; в первую вошли дивизии Бутурлина и Голицына. Для прикрытия левого фланга и отчасти фронта Государыниной армии, был сформирован легкий корпус под началом бригадира Измайлова, в состав которого вошли один батальон и две гренадерские роты Суздальского полка, с несколькими кавалерийскими частями. С этим легким корпусом сама Государыня производила рекогносцировку неприятельского расположения. Сначала кавалерия потеснила неприятельские ведеты и пикеты, затем Суворов с пехотой и артиллерией провел наступление, занимая высоты одну за другой и очищая путь Екатерине для осмотра неприятельских позиций, причем конница прикрывала его фланги. Маневр был произведем очень хорошо и в большом порядке. Добыв нужные сведения, Государыня приказала легкому корпусу отходить к главным силам и возвратилась к ставке в 10 часов вечера; тогда же прибыл легкий корпус и расставил сторожевые посты.

 Маневры производились до 27 числа включительно; Панин конечно был уступчив, тем более, что командовал почти вдвое слабейшими силами. Посредников не было. Государыня ездила большей частью верхом и возвращалась в ставку иногда поздней ночью. Характерная черта маневров заключалась в правиле, которого держались обе стороны: не побеждать часть русского непобедимого войска, а только одерживать над противником легкую поверхность.

 Июня 28, в день вступления Екатерины на престол, генералитет устроил бал с ужином, пригласив Государыню с её двором; приглашение было принято благосклонно. Празднество дано в большом полотняном доме, 30 сажен в длину и 8 в ширину, и удалось вполне; за ужином сидело 365 человек. Войска распущены по квартирам 1 июля, Суздальский полк отправился в Ладогу опять ускоренным маршем и совершил оба пути, не оставив ни одного больного.

 Кроме Суворова-сына, на красносельских маневрах участвовал и Суворов-отец, генерал-аншеф Василий Иванович, командуя гвардейским Измайловским полком, коего был подполковником.

На квартирах Суздальский полк оставался три года. Это период деятельности Суворова - полкового командира. Материальная обстановка полка, строевое его обучение, нравственное воспитание солдата обращали на себя его заботы и подвигались вперед. Он выстроил полковую церковь, затем здание школы. Закон требовал учреждения для солдатских сирот, начиная с 7-летнего возраста, школы, "обучая грамоте - читать и писать и часть арифметики; определяя к обучению надежных унтер-офицеров под смотрением одного офицера". Суворов открыл две школы, для дворянских и для солдатских детей, и сам преподавал. Он учил начальным правилам арифметики и написал учебник; быть может он же учил и закону Божию, ибо составил молитвенники и коротенький катехизис. Курсы в обеих школах были разные; школьники дворяне знакомились с началами драматического искусства и при посещении Новой Ладоги губернатором разыграли в его присутствии пьесу.

Суворов выстроил конюшни и развел сад на бесплодной песчаной почве.

Если обстановка Суздальского полка отличалась благоустройством, то причиной были личные качества командира и его серьезный взгляд на службу и свои обязанности. При этом не могло образоваться в хозяйстве полка никаких сбережений, которые принадлежали бы не полку, а командиру. А в полках сбережения не только бывали, но и не могли не быть при мало-мальски порядочном хозяйстве; были они и в Суздальском полку, так как Суворов отличался бережливостью, и нужное у него отделялось от прихоти весьма резкою чертой. Другие или удерживали полковую экономию в свою пользу, или употребляли ее на удовлетворение существовавшей в то время, особенно в кавалерии, страсти к щегольству. У Суворова полковая экономия шла на производительные издержки. Ресурсы его увеличивались еще тем, что он ненавидел праздность, и постоянный труд солдата считал непременным условием достижения интересов службы. В начале 70-х эта тема занимает в его приказаниях и распоряжениях по подведомственным войскам некоторое подобие сaeterum censeo; он старается даже, чтобы караульные солдаты, сидя в караульном доме, употребляли время не на игру в шашки, а более производительно.

Поэтому, несмотря на то, что во время его командования полком, солдату приходилось много работать не над тем, так над другим, - Суворов, без всякого сомнения, не затруднялся приложить солдатские руки и к постройке церкви, школы или конюшни, и к разведению сада, может быть даже с некоторым отягощением своих подчиненных. Такой взгляд на солдатский труд много лет спустя дал в руки его недоброжелателей оружие и породил мелкие, но многочисленные неприятности для Суворова. Именно совокупность всех означенных ресурсов дала Суворову возможность сделать в Ладоге много на пользу полка.

Семилетняя война поразила умы современников. Силы воевавших были слишком неравны, боевые качества прусской армии преобладали над союзническими несомненно; военные таланты Фридриха ярко блестели в общей тьме бездарности союзного предводительства. Началось повсеместное обожание, почти боготворение. Как в мифах языческих религий, основной идеал, будучи изображен во внешних формах, исчезает из сознания верующих масс, и остается одна форма в виде идола, так с окончанием Семилетней войны дух Фридриховой военной системы, неясно и до того сознаваемый, совершенно заслоняется удобопонятными для всякого формами, и им воздается поклонение. На потсдамских полях производится священнодействие, и иностранные жрецы с умилением взирают на 3-4-верстную линию прусских батальонов, автоматически продвигающихся вперед с правильностью натянутой струны. Производится изучение прусских уставов до тонкости, исследуются до мелочей правила построения, маршировки, ружейной экзерциции; копируется обмундирование и снаряжение. Все, даже случайное и для самих пруссаков не имеющее цены, обращает на себя внимание и подвергается изучению. Вот что сделалось задачей европейского воинского искусства на долгие годы; зато упало оно так быстро и так низко, что только военные громы французской революции заставили всех очнуться и провести новый переворот. Но и этот переворот в большей части Европы состоял из компромиссов между французской новизной и прусской стариной, и многочисленные мелочи, чисто внешние и механические, упорно сохранялись чуть не целое столетие.

 Прусские и союзные войска были для Суворова источником наблюдения и выводов. Больше всего должен был его поразить контраст между теми и другими в подвижности и указать на недостаток русских войск в этом, как на капитальную болезнь, требующую исцеления. Формам строя и уставным правилам он не придавал большого значения. Наперекор всей Европе, ударившейся в слепую подражательность, Суворов не увлекся внешними особенностями прусской военной системы, перед идеальной стройностью не благоговел, математическую точность маневрирования прусских войск и сложность маневрных задач считал для русской армии ненужными. Обучение русских войск он забраковал и по смыслу, и по способам; но в той же мере признал негодным для пересадки на русскую почву и знаменитый прусский образец. Ничтожность огня русской пехоты он оценил вполне, отдал преимущество этой отрасли военного образования в прусской армии, но моделью ее не принял и ружейному огню пехоты первостепенного значения не придал.

 Все выводы, сделанные из опыта Семилетней войны, Суворов свел в систему обучения войск; философский взгляд на военное дело и глубокое понимание национальных особенностей русского солдата проходят в ней рука об руку.

Предполагаемое на войне невозможным по теории, на практике оказывается сплошь и рядом исполнимым. Для этого надо вселить в неприятеля веру в нашу непобедимость, а свои войска воспитать так, чтобы они имели твердую уверенность в своей силе и не допускали мысли, что могут быть побиты. Эти истины были краеугольным камнем его боевой теории.

Из всех его приказаний и наставлений по войскам в 1770 - 72 гг., во время польской конфедератской войны, видно, что основным условием военного успеха он считал смелость. Он предписывает отрядам смелость в любом случае; если нельзя дело сделать, то хоть доказать неприятелю готовность к энергичному действию, убедить его в своей смелости. После одного незначительного, но стоившего потерь дела, он дает объяснение своему начальнику, генерал-поручику Веймарну, в январе 1770 г.: "Они рекогносцировали, а что так дерзновенны, я один тому виной; как в Ладоге, так и под Смоленском, зимою и летом, я их приучал к смелой, нападательной тактике". В приказе одному из полков, отданном в январе 1771 г., Суворов пишет: "Непохвальным нахожу, что на бунтовщиков по близости тотчас не ударено; хотя бы таковой поиск был иногда и пустой, но служит всегда для страха". Он ревниво оберегает подчиненных от понятий противоположного характера, запрещая даже употребление на официальном языке некоторых слов. Вот его приказ одному из отрядных начальников, ротмистру Вагнеру, 25 февраля 1771 г.: "Сикурс есть слово ненадежной слабости, а резерв - склонности к мужественному нападению; опасность есть слово робкое и никогда, как сикурс, неупотребляемое и от меня заказанное, А на то служит осторожность, а кто в воинском искусстве тверд, то предосторожность, но не торопливость... Свыше же резерва называется усилие, т.е. что и без него (резерва) начальник войска по его размеру искусства и храбрости сильным быть себя почитает".

 Суворов не пренебрегает обучением, или, по тогдашнему, "экзерцицией". В рапорте от того же времени он объясняет своему начальнику необходимость обучения войск примером Юлия Цезаря, который "в Африке со сборным слоновым войском не дрался с Юбою и со Сципионом вправду, давая им еще волю бродить, доколе он основательно не выэкзерцировал свое войско". В приказе по войскам 25 июня 1771 г., Суворов, подтверждая начальникам - "обучать в праздное время на постах их команды в тонкость", и давая разные по этому предмету указания, в заключение говорит: "Хотя храбрость, бодрость и мужество всюду и при всех случаях потребны, только тщетны они, ежели не будут истекать от искусства, которое возрастает от испытаний, при внушениях и затверждениях каждому должности его".

 Эти два правила, развитие боевых качеств и обучение военному делу, сливались у Суворова в одно, и второе вполне служило первому.

 Верный путь приучить человека смело смотреть в глаза опасности состоит в том, чтобы не выжидать ее, а идти ей навстречу. Этого принципа Суворов и держался, проводя его с помощью исключительно наступательных экзерциций и давая атаке холодным оружием преобладающее значение. Атака в штыки есть действие, требующее большого напряжения воли. Трудность штыковых атак привела к попытке - дать огнестрельному оружию значение оружия решительного, заменив огнем удар. Попытка не удалась; войны в XVI столетии длились десятки лет, решительных сражений почти не было. Стали назначать для рукопашного боя отборные войска; если большие части войск пускались в атаку и доводили ее до конца, то подвиг их приводился в пример другим. Из западно-европейских армий, французская была наиболее способна к атакам холодным оружием; немцы обращали больше внимания на огонь, стараясь сделать его правильным и частым. Одним из главных военных принципов Фридриха Великого было усовершенствование огня. Успехи Фридриха вселили во всех дух подражания, в том числе и во французов; штыком стали пренебрегать. Но общий поток не унес с собою безвестного полкового командира русской армии; вопреки всей Европе, он придал штыку первостепенное значение. В его приказе 25 мая 1770 г. читаем: "Доселе во всех командах моей бригады атаковали только на палашах и штыках, кроме что стреляют егеря". Впоследствии он продолжал настаивать на верности своего взгляда и не ошибся. Его боевая карьера не успела дойти до апогея, как разразились войны французской революции; французы перешли к боевым привычкам, сродным их национальному характеру, достигли успехов удивительных и произвели в европейской тактике такую же перемену, какая перед тем была сделана у них самих гримером Фридриха.

 Суворов разрабатывал благодарную почву и прибегал к приему, сродному русской нации. При недостаточности обучения вообще и при слабости огнестрельного действия в особенности, русская армия всегда чувствовала склонность к штыку; но эта склонность оставалась инстинктивной и не развитой. Суворов взялся за дело рукою мастера. Предстояло дорогой, но сырой материал - пассивную стойкость, развить до степени активной устойчивости и упорства. Обучение Суздальского полка Суворов проводил в этом направлении: почти вся учебная программа прямо или косвенно сводилась к наступлению и удару. 

Прежде всего Суворов обратил внимание на религиозность и нравственное чувство солдата. В 1771 г. писал он Веймарну: "Немецкий, французский мужик знает церковь, знает веру, молитвы; у русского едва знает ли то его деревенский поп; сих мужиков в солдатском платье учили у меня молитвам. Познавали они, что во всех делах Бог с ними и устремлялись к честности". Суворов считал необходимым внушать им и благородные побуждения: "Без честолюбия, послушания и благонравия нет исправного солдата". 

Воспитывая и обучая полк для развития в нем смелости и отваги, Суворов выбросил из военно-учебной программы все, что принадлежит обороне и отступлению. Хорошая оборона должна быть наступательной, следовательно специальных приемов обучения не требует. Отступает хорошо тот, кто отступает с наибольшим упорством; упорством же отличается не тот, кто обучен отступательным движениям, а кто привык смотреть на бегство, как на позор. Эти взгляды на отступление и оборону Суворов и внушал своему полку. В приказе ротмистру Вагнеру, в 1771 г., он говорит: "Сикурс, опасность и прочие вообразительные в мнениях слова служат бабам, кои боятся с печи слезть, чтобы ноги не переломить, а ленивым, роскошным и тупо-зрячим - для подлой обороны, которая по конце - худая ли, добрая ли - расскащиками також храброю называется". В другом приказе на все посты своего района, в мае того же года, он внушает, что "одно звание обороны уже доказывает слабость, следственно и наводит робость". В одном документе попадается как будто компромисс, но и тут Суворов прибегает к забавному софизму, с помощью которого старается как бы выгородить свой принцип в глазах других. В приказе 5 октября 1771 г. на все посты он, рекомендуя для обучения войска наступные плутонги (плутонг = взвод), прибавляет: "притом хотя и отступные, только с толкованием, что то не для отступления, но только для приучения ног к исправным движениям". Чтобы убедиться, что Суворов отрицал оборону как воспитательный прием, но умел ценить хорошее отступление, надо прочесть его похвалу польским конфедератам за дело под дер. Наводицей. В апреле 1770 г. он доносит Веймарну, что поляков "на месте положено сот до трех или больше, число же всех их было поменьше 1000, только все хорошие люди, ибо когда они на площади, в лесу, место и батарею потеряли, и наша кавалерия их беспрестанно в тыл била, то они, ретируясь через два буерака и потом один болотный ручей, те три раза снова делали фронт довольно порядочно и ожидали атаку". 

Напирая на обучение наступательным действиям и атаке холодным оружием, Суворов не пренебрегал прочими отделами военного обучения и не противопоставлял одни другим.

 На обучение стрельбе Суворов обращал очень большое внимание и возмущался, если она была плоха. В одном из донесений он говорит: "Ныне настали малеванные мужики в солдатском платье, да по несчастью для роста еще фланговыми; сии мужики на кулачный бой - пуля виноватого найдет: такой недостаток исправного выэкзерцирования!" Дисциплинирование огня было постоянной заботой Суворова: он не допускает у гренадер и мушкетер стрельбу без дозволения, "ибо больше потребно времени зарядить, нежели выстрелить... В погоне же всякий, кому случится, достреливать может, но и тут напрасно весьма пули не терять". "Пехоту скорому заряжанию приучать и поспешной пальбе, но затверживать, что сие чинится для проворности исправного приклада. В деле скоро стрелять не надлежит, а верно целить". В Суворовской программе "скорый заряд и исправный приклад" занимают одно из первых мест, а стрельба в мишень была предметом исключительного внимания. Иногда она производилась по окончании всего ученья, даже после атаки в штыки. 

В 60-х годах прошлого столетия ружейная экзерциция считалась за высшую часть строевого образования; на нее тратили много времени и с нее обыкновенно начинали. Еще закралось у нас в практику пустое по смыслу и вредное в боевом отношении ружейное франтовство, вследствие которого наружной красоте ружья и эффектному исполнению ружейных приемов приносились в жертву качества боевого оружия. Изданной в 1764 г. инструкцией полковым командирам указывалось, чтобы скобки и винты ружья были в своем месте и пустой красоты и грому не делали. Но это не действовало, и 20 лет спустя Потемкин заявлял в приказе, что полирование и лощение предпочтено в ружье его исправности. У Суворова ничего подобного не было. "По данному в полк моему учреждению экзерцирование мое было не на-караул, на-плечо, но прежде поворочать, потом различное марширование, а потом уже приемы, скорый заряд и конец - удар штыками". В приказе Казанскому пехотному полку в декабре 1770 г. он пишет: "Оному полку весьма экзерцироваться сколько в поворотах, приемах, скором заряде и примерной стрельбе с исправным прикладыванием, столько паче маршированию тихо, скоро и поспешно, наступательным эволюциям с захождением, разнообразным движениям и обращениям фронтов, взирая на разные местоположения, и атакам на штыках, а по окончании всего экзерцировать стрелянию в мишень, хотя бы то было в холодное время". 

Здесь изложено, между прочим, условие обучения войск с применением к местности. Такое же самое требование высказано Суворовым в приказе на все посты, отданном в том же году: он предписывает обучать в тонкость основаниям разных экзерциций, маневрам, эволюциям и атакам, "толкуя и приучая к ним по различию их, состоящем в различии положения мест - ровных, низких, высоких, перерезанных, лесистых и болотных". Боевой элемент обучения виден во всякой строке его приказов и наставлений.

Походам он придавал первостепенное значение: "памятовать, что победа зависит от ног, а руки только орудие победы". Он производил их в Ладоге беспрестанно. Ударят тревогу, и полк выступит в поход; Суворов водит его по нескольку дней, бивуакирует, переходит ручьи и реки вброд, вплавь, проводит по пути боевые ученья. Время года, а тем паче погода, в соображение не принимались.

Будучи в Семилетнюю войну свидетелем крайней медленности движений русской армии, чему в особенности способствовал непомерный обоз, Суворов делал учебные походы с незначительным числом повозок, и сам был всегда верхом. Форсированный марш практиковался часто, потому что основной принцип обучения был: одерживать победы солдатскими ногами. В 70-х годах, в Польше, он назначал постоянно для суточных поисков партий расстояние от 50 до 85 верст. 

Суворов проводил обучение полка и по ночам. Он не мог упустить выгоды - владеть оружием, которым противник не владеет, и доказал верность своего расчета в скором времени.

Он не гнушался спускаться к самой черной работе; учил каждого как чиститься, обшиваться, мыться и тому подобное, "и был человек здоров и бодр", - говорит он в письме к Веймарну: "знают офицеры, что я сам то делать не стыдился... Суворов был и майор, и адъютант, до ефрейтора; сам везде видел, каждого выучить мог".

 Как развить храбрость солдата в мирное время? Добивайся, чтобы солдат был уверен в самом себе, тогда он будет храбр. С этою целью он давал солдату военное образование несложное, но чтобы было усвоено солдатом в совершенстве и привилось ему органически. В письме к Веймарну он пишет: "Каждый шел через мои руки, и сказано ему было, что более ему знать ничего не осталось, только бы выученное не забыл. Так был он на себя и надежен, - основание храбрости".

Дисциплина в русской армии была внешняя и поддерживалась лишь страхом наказания; наказания были суровые, и назначение их, до высокого размера, предоставлялось власти ближайших начальников. Полковник имел право без суда прогнать солдата сквозь строй до трех раз. Правда, закон ставил рекрута под особое свое покровительство и предоставлял начальнику взыскивать на солдате, приставленном к рекруту; сам же рекрут "не должен быть не только бит, но ниже стращен". Но это была сделка законодателей с совестью; такой уступке противоречило все - и общее направление законодательства, и традиции, и воззрения общества, и предоставление начальнику широкого усмотрения. Да и как было не бить рекрута, когда та же инструкция предписывала: "быть не лениву, смелу, проворну, поворотливу; чтобы крестьянская подлая привычка, уклонка, ужимка, чесание при разговоре совсем были из него истреблены". Всякий торопился из рекрута сделать солдата по указанному образцу, чтобы самому не быть в ответе, а прямейший к тому путь заключался в батожье, в шпицрутенах, к которым издавна все привыкли, ничего ненормативного в них не видели и ответственности за них не подвергались, если не заходили чересчур далеко.

 Суворов поддерживал у себя в полку строгую дисциплину. "В случае оплошности взыскивать и без наказания не оставлять, понеже ничто так людей ко злу не приводит, как слабая команда. Почему командующему за прегрешения неослабно наказывать, ибо когда послабит, то тем временем в непослушание придут и в своем звании оплошнее учинятся".

В Ладоге он учил солдат перепрыгивать широкие рвы, люди обучались и плаванию. Нередко, окончив учение, он подводил полк к Волхову, приказывал всем раздеться, раздевался сам и проводил переправу вброд и вплавь. Он делал ночные маневры; вызывал полк по тревоге во всякое время года, днем и ночью; производил форсированные учебные марши также во всякое время; переправлялся через реки без мостов; однажды показал своему полку примерный штурм на монастыре, мимо которого привелось идти.

На боевом поле полковому командиру часто приходится командовать отрядом из войск разных родов оружия, и ему необходимо обладать практической подготовкой. У полковника, знакомого со всеми родами оружия, взгляд на обучение полка шире и правильнее. Таким был Суворов, представлявший исключение из общего уровня.

В приказе 25 июня 1770 г. Суворов говорит: "Кавалерии стрелять не годится, лучше палаш и копье; разве случилось бы достреливать в погоне; но и при сем лучше холодное оружие, ибо можно расстреляться, и для нового заряжания время кратко и драгоценно". "В погоне кавалерии надлежит только смело врубаться неиспорченным фронтом, кроме фланкеров, кои могут стрелять из пистолетов, но цельно"; "состоящих на постах казаков обучать разным атакам". Он предписывает обучать кавалеристов рубке палашами: "низко пехоту, выше конницу, но прежде подлинной рубки приучать к отвесу палаша". Тут нужна не столько сила, сколько искусство: "из всех тех, коих карабинеры рубили, большая часть ускакали раненые, а малосильные драгуны рубили наповал". Он требует, чтобы лошади не боялись блеска палаша, при карьере приподниматься на стременах и нагибаться вперед на конскую шею.

От артиллерии Суворов требует меткости, скорого заряжания и особенно выбора позиции, на что предоставляет ей полную свободу. В приказе 25 июня: "Пушки в деле действуют сами по себе, и хотя артиллеристов скорому заряжанию и пальбе примерами весьма приучать, но паче того знанию батарейного места, которое состоит в привычном свидении равнины, разве малого полевого возвышения расстоянию. Натверживать в память артиллеристам непрестанно, чтоб в истинном действии стреляли редко, но весьма цельно; знали бы качества их орудия и заряда; напрасно не стреляли б".

 Суворов требует упражнений с применением к разного рода местности и совокупного маневрирования. Во главе всего поставлено "жестокое и поспешное нападение"; "удары простые, но поспешные и храбрые".

 Прошло пять лет командования Суворова Суздальским полком, пять военных лет мирного времени. Осенью 1768 года сказан полку военный поход.

4. Польская конфедератская война. Ланцкорона. 1768-1771.

Внутренняя история Польши состоит в непрерывной цепи захватов дворянства полномочий королевской власти. Оставляя в удел народу тяжкое иго, шляхта добилась для себя полной вольности, результатом чего явилось право вето, дающее право одному члену сейма парализовать любое решение. Законодательная власть была как бы уничтожена, и в течение ста лет 47 сеймов разошлись без всякого толка. Наступила эпоха падения, нравы испортились. Распространилось религиозное неверие и легкомыслие; пронырства, подкупы, женские милости сделались рычагами государственных дел. До полного хаоса недоставало одного - иноземного влияния. За этим дело не стало: соседние государи держали на жалованье своих приверженцев, имели свои партии, травили их одну на другую. Польша быстро двигалась по наклонной плоскости вниз.

 Дворянство добилось такого объема прав, который перешагнул пределы свободы и сделался своеволием. Этот близорукий, преступный эгоизм подточил внутреннюю и внешнюю силу государства, низведя его до полного ничтожества. Польша могла уцелеть лишь на каком-нибудь отделенном от всего мира острове, без посторонних влияний и происков, но в семье государств ей грозила неизбежная гибель. Некоторые из поляков схватились под конец за ум, но было поздно: в политике несвоевременность есть грех непоправимый. Падение Польши стало неминуемым; она дошла до него своей собственной виной, которой соседи только воспользовались. Задержка катастрофы заключалось не в Польше, а в её соседях, ревниво следивших друг за другом; Польша была уже добычей, трудность заключалась лишь в дележе.

 В эту эпоху разложение Польши было полное: король с призраком власти; могущественные магнаты, ставившие свою волю выше короля и закона; фанатичное духовенство с огромным влиянием и с самым узким взглядом на государство и на религию в государстве. Народа не существовало, он был исключительно рабочей силой, не имел никаких прав, находился под вечным гнетом; сословие горожан, ничтожное и презренное, равнялось нулю. Внутренняя рознь дошла до апогея; король был против магнатов, магнаты против короля и шляхты, шляхта против короля и магнатов; духовенство дробилось отчасти по этим партиям и упорно стояло против всего некатолического. Везде царил мелочной дух, себялюбие отождествлялось с патриотизмом. Только великий государь мог бы лавировать между такими подводными камнями, но Станислав Понятовский, достигший польского престола при поддержке России, отличался отсутствием характера, т.е. не имел качества, которое было необходимо в трудную эпоху его царствования. Он постоянно колебался, никогда не решал раз навсегда и мало-помалу потерял доверие всех. Он не в силах был предотвратить взрыва, ибо не управлял событиями, а события им правили. В настоящем же случае двигателем событий явился религиозный фанатизм - слепая, антигосударственная сила, справиться с которою было невмочь и человеку покрупнее.

 Одно время церковная реформация приобрела в Польше огромное число влиятельных приверженцев. Диссиденты (разномыслящие в вере) добились почти полного равноправия с католиками, но потом течением событий и собственными ошибками из равноправных спустились до степени терпимых. Дело не остановилось и на этом; пошли обиды, притеснения, угнетения. При Станиславе Понятовском диссиденты потребовали удовлетворения своих жалоб и были поддержаны Россией и Пруссией. В Варшаве собрался сейм. Люди благоразумные и умеренные были не прочь уступить, но фанатики не соглашались, разражались огненными речами и тормозили ход прений. Русский посланник, князь Репнин, приказал ночью арестовать четырех из них, самых ярых и влиятельных, и отправил в Россию. Противники диссидентов примолкли или разбежались, и закон, восстановлявший прежние права не-католиков, прошел.

 Поступок Репнина был крайне радикален и гармонировал с его поведением вообще. Высокомерие его с поляками и всякого рода насильства, которые он дозволял себе в Польше, представляются ныне изумительными и маловероятными. Они выражали полное пренебрежение и даже презрение к нации, при дворе которой Репнин был аккредитован; они были немыслимы нигде, кроме Польши, и служат фактическим доказательством её бессилия.

 Негодование быстро распространилось и произвело взрыв. Некто Пулавский, служивший поверенным в делах у разных вельмож и тем снискавший себе состояние и связи, проектировал план всеобщей конфедерации. Втайне приобретая приверженцев и средства, он отправился в местечко Бар, близ турецкой границы, и тут первые конфедераты, в числе восьми человек, подписали акт конфедерации 29 февраля 1768 г. Весть об этом разнеслась быстро; число конфедератов возросло до 8000; маршалами конфедерации избраны Пулавский и граф Красинский; изданы универсалы для созвания дворянства и всеобщего вооружения против русских и диссидентов. Движение распространялось, образовывались конфедерации и в других местах; во главе их становились лица знатнейших фамилий. По получении из Петербурга приказания, русские войска атаковали конфедератов, взяли много важных пунктов, прогнали неприятеля в леса. Но у конфедерации было много тайных единомышленников в среде мирного населения; она обнаружила живучесть и росла как гидра. Понадобилось усилить малочисленные русские войска в Польше: назначено собрать под Смоленском корпус из 4 пехотных и 2 кавалерийских полков, под началом генерал-поручика Нуммерса. В состав отряда входил и Суздальский полк.

 22 сентября 1768 г. Суворов получил чин бригадира, но сдал полк только в феврале 1770 г. Получив приказ о немедленном выступлении, он двинулся с полком в ноябре, в самое дурное осеннее время. Дороги в этой полосе России ужасные, болот множество, переправы частые, ноябрьский день короток, ненастные ночи непроглядны. Казалось, все неблагоприятные обстоятельства соединились против Суворова, но для него они были истинной находкой. Практикуя свой полк в походных движениях, он не мог уходить далеко от полковых квартир и только однажды сделал 150 верст в Красное Село. Теперь представился случай совершить большой поход. 850 верст было им пройдено в 30 дней. В Ладоге он не оставил ни одного больного, в переходах захворало шестеро, пропал один.

 В Смоленске Суворов получил бригаду, в состав которой вошел и Суздальский полк. Зима 1768-69 гг. прошла в усиленных занятиях, особенно движениям и действиям в ночи. Весной Нуммерс двинулся к Орше; Суворов с 4 батальонами и 2 эскадронами шел в авангарде. Из Орши через несколько недель двинулись к Минску. Тут он пробыл недолго: его потребовали в Варшаву с Суздальским полком и двумя драгунскими эскадронами. Путь пролегал через край, который находился в сильном волнении; дороги были плохие и вели через многие опасные места, где неприятель мог с выгодой для себя завязать бой. Суворов разделил силы на две колонны и собрал обывательские подводы. Пехота ехала на повозках в полном вооружении, с примкнутыми штыками. Половина драгун тоже была посажена на подводы, другая ехала верхом, ведя лошадей своих товарищей. Через 12 дней обе колонны были в Праге под Варшавой, хотя им пришлось пройти 560- 600 верст.

 Командование русскими войсками в Польше было поручено генерал-поручику фон Веймарну. Умный и ловкий, особенно по дипломатической части, в военном деле не без некоторой опытности, но немного педант и мелочно самолюбив. Главная его заслуга заключалась в том, что он в военных действиях ввел единство, которого дотоле не было. При нем русские войска хотя были очень разбросаны и слабы, но могли друг друга поддерживать; подвижные колонны ходили по всем направлениям, отдельные посты поддерживали сообщения во все стороны; когда нужно, сосредоточивались довольно значительные силы. Конфедераты превосходили русских числом, но им не доставало именно единства, не говоря уже про дисциплину, так что в результате русские были сильнее.

 Как только Суворов прибыл в Прагу, Веймарн тотчас же, ночью, потребовал его к себе. В Варшаве ходили тревожные слухи, что маршал Котлубовский находится вблизи с 8000 конфедератов, готовится напасть на Варшаву и приближается к ней сухим путем и по Висле. Тайных конфедератов в Варшаве было много; в случае нападения Котлубовского можно было ожидать беспорядки. Веймарн приказал Суворову собрать сведения о партии Котлубовского. Суворов выступил с ротой гренадер, эскадроном драгун, 50 казаками и одним орудием вверх по Висле, левым берегом, в семи верстах перешел ее вброд и двинулся далее.

 Открыв следы банды, он пошел ей навстречу, атаковал и рассеял. Захватив несколько пленных, он узнал, что партия Котлубовского не превышает нескольких сотен; с их же слов составил список ближайших конфедератских банд, мест их нахождения, имен предводителей. Вернувшись, он представил Веймарну сведения, и тревога в Варшаве улеглась. Позже в другом поиске он прошел больше 100 верст.

 Пулавские, сыновья маршала конфедерации, ходили с большими силами по Литве, волновали шляхту и набирали приверженцев. В подкрепление русским войскам в Литве, был послан Суворов, в последних числах августа, с 2 батальонами, эскадроном, 50 казаками и 2 полевыми орудиями. Усиленными переходами двинулся он к Бресту, где удостоверился, что конфедераты приближаются, и по их по флангам идут два сильных русских отряда, Ренна и Древица, в 1500 и 2000 человек. Позже Суворов издевался над ними: "вблизи мятежников обращались разные наши красноречивые начальники с достаточными отрядами".

Чтобы удержать Брест как опорный пункт, он оставил там часть сил, и с отрядом до 400 человек при 2 пушках, выступил в ночь. На рассвете он встретил патруль Ренна в 50 человек под началом капитана Кастелли и присоединил к себе, а около полудня, в 70 верстах от Бреста, настиг около 2000 человек конфедератов, под началом нескольких маршалов.

 Они были в лесу, близ деревни Орехова, на тесной поляне; партия состояла из кавалерии с двумя орудиями. Подойдя к болоту, через которое был мост, обстреливаемый конфедератскими пушками, гренадеры бросились на мост, а егеря, развернувшись вправо и влево, открыли ружейный огонь. Во главе 50 драгун Суворов атаковал неприятельскую батарею. Поляки, боясь потерять орудия, сняли их с позиции, увезли за линии и затем атаковали русскую пехоту с фронта. Вследствие чрезмерного неравенства сил, Суворов держался оборонительно; пехота встретила поляков огнем и отбросила. Отбитые эскадроны были заменены однако новыми, атака возобновилась, но опять без успеха. Четыре раза атаковали конфедераты и всякий раз свежими эскадронами, но все четыре раза безуспешно. Они понесли большой урон, потому что кроме хорошо направленного ружейного огня, каждая их атака была встречаема картечью, и отбитые эскадроны преследовал граф Кастелли, рубя бегущих. Он наскочил на молодого Казимира Пулавского, но на выручку Казимиру подоспел старший брат, Франц; с поднятой саблей бросился он на Кастелли, брата спас, а сам поплатился жизнью, получив в упор пистолетный выстрел. Это был один из лучших вождей конфедерации, человек с замечательными душевными качествами; его не только оплакивали поляки, но сожалели и русские.

 С тыла были рассыпаны казаки, которые наблюдали за выходами из леса. Несмотря на это, произошло какое-то замешательство, и дежурный при Суворове майор крикнул: "мы отрезаны". Суворов немедленно арестовал майора и положил покончить с конфедератами решительным ударом, так как приближалась ночь. Он велел зажечь гранатами деревню Орехову в тылу польской позиции. Пожар на пути отступления должен был подействовать на плохо дисциплинированную банду вроде крика "мы обойдены", тем более, что поляки были смущены неудачей атак. Русская пехота стремительно бросилась в штыки, и поляки ретировались в беспорядке через горевшую деревню. Русская конница, меньше 200 коней, бросилась за отступавшими и преследовала их версты три; чтобы еще более устрашить конфедератов и заставить их бежать без оглядки, Суворов приказал пехоте вести в лесу частый огонь. Конфедераты понесли полное поражение; они были так потрясены, что только раз во время отступления решились дать отпор и стали выстраиваться в линии, но скоро повернули назад и продолжали ретираду, хотя перед ними было всего десять русских кавалеристов с самим Суворовым. В этот деле поляки потеряли до 200 человек, в том числе только 40 пленных, так как вследствие малочисленности своего отряда, Суворов не велел никому давать пардону. С нашей стороны потеря была невелика.

 Суворов получил назначение командовать люблинским районом, и из-под Орехова отправился прямо в Люблин.

 Район, порученный Суворову, состоял из холмистой и даже отчасти гористой местности. Реки и ручьи текут там по болотистой или по песчаной почве; они широки и глубоки, имеют горный характер, окружены лесами. Лесов вообще много во всей стране, болот тоже; дороги в высшей степени дурные либо песчаные, либо болотистые. Обработанной земли сравнительно мало; деревни небольшие, состоящие из изб, крытых соломой; города значительной частью построены из дерева и похожи скорее на селения; монастыри и многие дворянские замки укреплены и годны к обороне. Все это, вместе с близким соседством австрийской границы, делало люблинский район чрезвычайно выгодным для конфедератов театром войны, а для русских особенно затруднительным.

 Он учредил в Люблине главный пункт, "капиталь", как он выражался. Люблин лежит между Вислою и Бугом, почти на одинаковом расстоянии от Варшавы, Бреста и Кракова. Оборонительного значения он не имел, стены его были разрушены в прежние войны и лишь старый укрепленный замок мог держаться. Но вследствие соединения в этом месте путей почти со всех сторон края, Люблин был важным военным пунктом. Тут Суворов собрал артиллерию, устроил амуничные склады, продовольственные магазины, учредил главный пост-резерв. Отсюда как паук растянул он паутину по всей стране, т.е. протянул кордон; замки и укрепленные местечки занял постами и вошел в связь с важнейшими пунктами вроде Кракова и Сандомира. Его корпус был немногочислен; и впоследствии он не доходил до 4000, а в начале был и того меньше. В Люблине осталось 3 эскадрона, 5 рот, сотня казаков и 6 орудий.

 Война заключалась в набегах партий, в небольших стычках, в усилии конфедератов завербовать новых приверженцев, а противников их - помешать этому. Конфедераты были вооружены довольно порядочно, состояли исключительно из кавалерии, продовольствие находили себе без особенного труда всюду. Они ходили по всем направлениям; дремучие леса и труднопроходимые топи были им знакомы как свои пять пальцев; их тайные приверженцы на каждом шагу извещали их о движении русских. Разбитая конфедератская партия исчезала, казалось, без следа, но через несколько дней собиралась снова и появлялась за 100, за 200 верст. Суворов зорко следил за ними из своего гнезда, крепко держа важнейшие пункты и главные переправы. Едва появлялась где партия, он летел туда, настигал ее и разбивал; в другом месте показывалась другая - он устремлялся туда, рассеивал, истреблял. Он был олицетворением непрерывной деятельности, содержал в страхе беспокойных, в послушании нерешительных и сохранял край в своей власти. Таким образом прошел год; для решительных ударов русские войска были слишком малочисленны, а усилить их не было возможности потому, что все, чем могло располагать правительство, было выставлено против Турции.

 Герцог Шуазель, французский министр военных и иностранных дел, ревниво следил за растущим могуществом России, старался поставить ее в затруднительное положение и с этою целью вошел в переговоры со Швецией и Турцией. В Стокгольме он потерпел неудачу, но в Константинополе успел. Возбуждаемая советами бежавших конфедератов и подстрекаемая Францией, Порта потребовала у Петербурга немедленного очищения Польши, а потом, не дождавшись ответа и схватившись за случайное сожжение пограничного своего местечка Балты русскими войсками, преследовавшими конфедератов, объявила России войну. Поляки возликовали, но вместо того, чтобы действовать с удвоенною энергией, они возложили надежды на Турцию, стали выжидать и вели войну вяло. Наступило затишье, выгодное для малочисленных русских сил. Суворов без дела однако не оставался и даже жаловался Веймарну, что на него выпускают конфедератов из соседних областей, прибавляя, что он "может быть и сбегал бы за 100 верст, да дома недосужно". Для характеристики этого периода войны приведем поиск, которым Суворов был особенно доволен и рекомендовал своему начальнику Веймарну прочесть донесение "вместо сказочки из 1001 ночи".

 Капитан Набоков, поручик Шипулин и подпоручик Железный отправились с 18 пехотинцами и 12 казаками на поиск. В 10 верстах от м. Козениц проезжий еврей сообщил им, что в Козеницы вступила партия конфедератов; русские ускорили шаг и в 10 часу вечера подошли к Козенице. Поручик Шипулин с 10 пехотинцами и 4 казаками направился на стоящую в стороне корчму. Конфедератский караул выстрелил по атакующим и скрылся в местечко; вслед за ними приспел туда Шипулин, добежал до площади и под огнем многолюдного неприятеля ударил в штыки. Конфедераты очистили площадь, но дважды заходили ему в левый фланг, через боковые улицы, однако оба раза были отбиты ружейным огнем. Тем временем Набоков с Железным и остальными людьми прибыли к Козенцу с другой стороны, были встречены огнем, прогнали неприятеля и пошли на соединение с Шипулиным, по направлению выстрелов. Отрядец Набокова подоспел вовремя; Шипулин, узнав, что конфедераты во дворе эконома, бросился туда с 4 гренадерами, но наткнулся на большую толпу и принужден был отстреливаться. Набоков выручил его из критического положения; соединенными силами они выгнали неприятеля из экономского двора, захватили несколько конфедератских лошадей и двое саней с съестными и питейными припасами, а также забрали у эконома, в наказание, 19 его собственных лошадей и деньгами больше 2500 злотых. Очистив затем местечко от конфедератов, Набоков благоразумно удержался от преследования, так как по показанию эконома и одного проезжего, партия состояла из 150 кавалеристов. Команда расположилась на ночь под охраною сторожевых постов и утром тронулась восвояси, но под дер. Сечеховой наткнулась на конную партию в 60 человек. Партия обратилась в бегство, за нею погнались Шипулин с казаками, а Набоков и Железный с пехотой, но конфедераты успели скрыться в густом лесу. В это время показался на дороге большой обоз; Шипулин с казаками бросился на него, остановил и освидетельствовал; обоз оказался конфедератским. Оцепив добычу своим маленьким отрядом, Шипулин забрал в плен небольшой конфедератский конвой, повернул транспорт и привел его благополучно к посту, откуда вышел на поиск.

Весною 1770 г. Суворов, произведенный 1 января в генерал-майоры, с отрядом в 400 человек при 2 орудиях перешел Вислу у Завихвоста на Климантов, где по донесению должны были находиться конфедераты Мощинского и Коробовского. После ночного похода, русские подошли к дер. Наводице и Суворов повел карабинер на конфедератов, расположенных в шахматном порядке, поэскадронно. Карабинеры замялись, остановились, стали стрелять; Суворов приказал атаковать пехоте, выделив из нее резерв в 50 человек. Роты сделали залп и ударили в штыки. Поляки, несмотря на сильный огонь своих 6 орудий, были сбиты; ободрившаяся конница атаковала их с тыла и, хотя конфедераты останавливались несколько раз для отпора, устоять не могли. Бой продолжался на расстоянии 10 верст, в лесу; поляки потеряли человек 200. Суворов донес, что "пленных брать и лошадей ловить было некем", так как пехота отстала, почему живьем взято всего 10 человек, а лошадей до сотни, кроме 30 деревенских, также весь обоз и артиллерия.

 В средине лета Суворов вторично побил Мощинского под Опатовым, а осенью сам чуть не погиб. Во время поиска, при переправе через Вислу, он упал в воду и стал тонуть. Было осеннее половодье при сильном течении; Суворова долго не могли вытащить из воды, а когда один гренадер схватил его за волосы и помог выбраться, то карабкаясь в понтон, Суворов так сильно ударился грудью, что упал без чувств. Ему тотчас же пустили кровь; он пришел в себя, но не мог оправиться нескольких месяцев.

 В этом же году один из его отрядных начальников потерпел от неприятеля поражение. Крайним пунктом левого фланга Суворовского района было местечко Сокаль, на Буге, где постовым командиром был поручик Веденянин, назначенный из армии, действовавшей против турок, для поддержания коммуникации и препровождения курьеров. Суворов прислал ему одну пушку, из числа отнятых от поляков; Веденянин вообразил себя полководцем и без приказания и без всякой надобности, выступил в июле с отрядом в поле. Отойдя около 50 верст, он узнал, что по одной из ближайших дорог следовала партия Новицкого. Веденянин схватил несколько драгун, бросился с палашами наголо на поляков, но подскакав к ним, оробел, опустил палаш и выстрелив из пистолетов, поскакал назад вместе со своими драгунами. Конфедераты пустились за ним и, наскакав на его команду, не готовую к бою, окружили ее, так что драгуны не успели сесть на лошадей. Спешившись за плетнем, поляки открыли огонь, били на выбор и зажгли два сарая, между которыми команда Веденянина была расположена. После долгой беспорядочной стрельбы, Веденянин сдался; убитых, раненых и пленных было до 40 человек, т.е. больше половины партии; остальным удалось уйти. Суздальского полка поручик Лаптев сдаться не согласился и убит с товарищами; пушка досталась полякам.

 Донося об этом несчастном случае, Суворов обнаруживает такое сильное негодование, как будто дело имело Бог знает какую важность. Он сильно порицает Веденянина за то, что тот "безрассудно и беспорядочно вступил в дело; ему не велено было соваться, кроме разве малых и ближних набегов; по своему расслабленному безумию он с 80 почти человеками не сумел разбить 300 бунтовщиков; всем внятно внушено, что на них можно нападать с силами в 4 и 5 раз меньшими, но с разумом, искусством и под ответом; будучи окружен, он стал беспорядочно отстреливаться, а на смелый и храбрый прорыв не пошел".

 Так прошел 1770 год. Суворов был недоволен своим положением. Еще в январе он писал знакомому в Варшаву: "здоровьем поослаб, хлопот пропасть почти непреодолеваемых, трудности в будущем умножаются, во все стороны наблюдение дистанции почти безмерное, неуспеваемый перелет с одного места на другое, неожидаемое в необходимой нужде подкрепление, слабость сил, горы, Висла, Варшава... Коликая бы мне была милость, если бы дали отдохнуть хоть один месяц, т.е. выпустили бы в поле. С Божьей помощью на свою бы руку я охулки не положил". В апреле объясняя Веймарну, что не мог гнаться за шайкой Гвоздевича по неимению казаков, он с горечью говорит, что ему приходится только содержать коммуникацию с главной армией (действующей против турок) и препровождать курьеров, "когда младшие приставлены к делам решительным и без дальнего искусства, но с хвастовством, своим сильным войском возмутителей побеждали. И ныне управился бы с бандами, если бы не получил от подполковника Древица отказ в 100 казаках, вопреки распоряжению высшего начальства". Этого Древица он особенно не любит и указывает Веймарну, что Древиц иностранец, непривязанный к России; что его интерес в продолжении, а не в прекращении войны; что напрасно он хвастает своими победами, ибо их одерживали русские войска. "Какая такая важная диспозиция с бунтовщиками; только поспешность, устремление и обретение их. Знатное и сильное свое войско он содержит совокупно, которое должно не поражать, а их топтать и раздавлять, ежели им пользоваться благоразумно, с желанием окончания здешних беспокойств. Когда он нерадиво, роскошно и великолепно в Кракове отправляет празднества, тогда я с горстью людей по гайдамацкому принужден драться по лесам с какими-то разбойниками и рождать для Варшавы площадные прибаски. Её Императорское Величество наша всемилостивейшая Монархиня довольно имеет верноподданных, которые угрожаемый им его абшит заменить могут и которые прежде его высшими талантами прославились. При сем я только ставлю в образец мое усердие и службу, знакомую его сиятельству послу и иным высшим моим генералам".

 Это письмо, заканчивающееся ясным намеком насчет самого Веймарна, есть только отчасти продукт честолюбия, которое не давало Суворову покоя. Древиц действительно пользовался покровительством Веймарна, который возлагал много надежд на его опытность и находил в нем выдающееся дарование. Между тем, Древиц отличался такой жестокостью по отношению к конфедератам, грабительством и неразборчивой жаждой наживы, что был главным виновником дурной славы, которой некоторые современные и позднейшие писатели очернили огулом русские войска. Один из главных руководителей польской революции 1794 года, арестованный и содержавшийся в Петербурге, дал между прочим показание, что, будучи ребенком, он был свидетелем, как Древиц отрезывал кисти рук у некоторых конфедератов, попавших в плен. Произведенный впоследствии в генералы и награжденный деревнями, Древиц, сделавшись Древичем, зажил спокойно в отставке с туго набитым в конфедератскую войну карманом.

 Особенно сильно было желание Суворова перебраться в главную армию после славных дел 1770 года. Ларга, Кагул, Чесма были бальзамом для его русского сердца, но возбуждали горькую досаду, что его, Суворова, там нет. Он стал добиваться перевода в Турцию и, как кажется, чуть не добился; по крайней мере в письме своем к Веймарну в сентябре Суворов благодарит за ходатайство о переводе в главную армию, а в октябре прямо говорит, что время его отъезда приближается. Дело почему-то не состоялось, и Суворов остался на второстепенном театре войны при массе забот, хлопот и трудов.

Заразная болезнь, вроде чумы, появилась в тылах главной армии. Надо было не пустить ее в Польшу; пришлось изменить путь курьеров, протянуть карантинный кордон, перекапывать дороги, ставить маяки.

Циенские монахи подали на Суворова жалобу, будто одна из его команд, при забирании в конфедератской деревне хлеба и скота (по присланному от Веймарна расписанию), чинила обиды и беззакония. Суворов пришел в негодование и с горячностью объяснял, что имеет чистую квитанцию, что времени прошло много без всяких жалоб и теперешняя является слишком запоздалою; что претензия монахов внушена их злобой к русским и диссидентам. Потом последовал от Веймарна запрос, - не принимаются ли в шпионы иезуиты. Суворов отвечал, что ни иезуитов, ни других монахов в не принимает, да и иных не весьма жалует, не так как другие начальники, которые разъезжая в карете из замка в замок, выспрашивают евреев, "едва в своих шабашах счет знающих".

Мирным обывателям приходилось расплачиваться либо с русскими, либо с конфедератами, а то и на обе стороны. Разорение было ужасное, жалобы многочисленные и постоянные. С начала войны был издан высочайший манифест и подтверждался затем распоряжениями о сохранении войсками добрых отношений к населению, но претензии не уменьшались. В августе 1769 Веймарн пишет в приказе: "нет почти дня, чтобы не были представлены от здешних обывателей наигорчайшие жалобы". Но зло было слишком сильно и пример таких начальников, как Древиц, соблазнителен; приказы и подтверждения оставались мертвой буквой.

 Суворов боролся с этим злом неутомимо. Он постоянно доносит Веймарну, что за грабежи, незаконные поборы и обиды наказывает виновных жестоко. Действительно, потачки он за это не дает, но в бесполезную жестокость не впадает и смертную казнь заменяет почти всегда батожьем и шпицрутенами. Во время поисков за конфедератами, он предписывает никому из людей нигде не останавливаться; строго наблюдает, чтобы постановления насчет добычи исполнялись буквально и дополняет их собственными правилами: "лошадей, в добычу от возмутителей получаемых, годных определять в службу, ружейные же и амуничные вещи в пользу службы употреблять. Когда возмутителей разобьют и у нас в добычу деньги или вещи взяты будут, то нет нужды рассматривать, откуда они получены, но следует разделять оные по всей команде, разве бы отнятые деньги принадлежали казне, в таком случае поступать по толкованию 112 артикула".

Суворов проводит в подчиненные ему войска указания высшей власти насчет человеколюбия и справедливости. В приказе 11 февраля 1770 он говорит: "остроумно разглашать, где мятежники гнездятся, что желающие жить спокойно дома, без малейшего страха являлись бы, и им того ж часа либертации даны быть имеют, и однако не забывать при сих случаях брать с них надлежащие реверсы. Сим можно основать, а потом и умножить в них дезерцию (побеги), которая всякому неприятелю по междоусобной недоверенности страшнее, нежели самая победа". Установив правилом, чтобы обыватели не давали конфедератам пристанища, ничем им не помогали и объявляли бы об их присутствии под опасением штрафов и наказаний, Суворов сам отказывается от крутых мер, когда дозволяют обстоятельства. Провинившиеся в недонесении о конфедератах опатовские мещане "выпущены на пароль и взяты с них рецессы; им же для безопасности и для доказательства мятежникам, что им их впредь больше таить не можно, даны охранные листы".

 Наступил 1771 год, самый богатый по деятельности Суворова в конфедератскую войну. Французский министр Шуазель, не ограничившись поднятием Турции против России, ещё в 1769 послал в Польшу офицера де Толеса, с немалой суммой денег для помощи конфедератам и руководительства их военными операциями. Несогласия и раздоры польских дворян скоро убедили Толеса в бесплодности миссии, и он возвратился во Францию, привезя назад деньги, а министру написал: "в этой стране я не нашел ни одного коня, годного для королевской конюшни, а кляч покупать не хотел, почему и возвращаюсь с деньгами". Тогда Шуазель послал полковника Дюмурье, человека способного, проницательного, энергичного, но впадавшего в фантазерство. Дюмурье прибыл в Эпериеш, в Венгрии, где собрал верховный совет конфедератов. Вместо зрелых государственных людей он нашел тут общество кутил, занимавшихся попойками, бешеною игрой и волокитством. Разочарование его увеличилось, когда он познакомился с положением дел. Даже на бумаге численность войск не превышала 16 или 17,000, на деле едва доходила до 10. Не было ни пехоты, ни артиллерии, ни крепостей. Предводителей насчитывалось до восьми, но каждый был независим от других, между ними был раздор. В войсках не существовало и тени дисциплины. Дюмурье прибегнул к графине Мнишек, женщине умной, образованной, ловкой и хитрой, которая пользовалась большим влиянием. Только при её искусном содействии ему удалось кое-как добиться соглашения и провести свои планы.

 Прежде всего требовалось единоначалие; Дюмурье предложил принца Карла Саксонского, который обещал выставить 3,000 саксонских войск. На это все согласились, кроме Пулавского. Затем он выписал от Шуазеля офицеров всех родов оружия и устроил опорные пункты для будущих военных действий; была создана пехота из австрийских и прусских дезертиров, а также польских крестьян; на последнее паны согласились с большим трудом, опасаясь давать крестьянам оружие. Ружья были закуплены в Венгрии и Силезии, и большой их транспорт, до 22,000, ожидался из Баварии. С помощью этих мер Дюмурье надеялся собрать до 60,000 конфедератов к кампании 1771 года.

 Веймарн должен был и удерживать Варшаву, и сохранять магазины в Подолии. Поэтому предполагалось двумя отрядами угрожать Варшаве, третьим Подолии с русскими магазинами; четвертым, литовским, идти на Смоленск и угрожать Москве; пятым, самым сильным, под начальством Дюмурье, взять Краков, идти на Сандомир и оттуда или к Варшаве, или к Подолии. Тогда все изменится: Румянцев, угрожаемый с тыла, вынужден будет очистить Молдавию и отступить. Литовский гетман Огинский, вступив в русские пределы, где почти не было войск, перенесет туда театр войны, конфедерация сделается в Польше повсеместной и возгорится всеобщая война.

 План был совершенно химеричен, ибо в расчет принималось то, что хотелось, а не то, что может быть; делались цифровые выкладки, но забывались люди. Они сумели сохранить план в тайне. Всю зиму не выходили из гор, где укрывались, и за выходами откуда наблюдали русские; потом стали обманывать и утомлять русских ложными тревогами. Ночью 18 апреля 1771 атакованные на всех пунктах превосходными силами, русские войска краковского округа были отброшены за Вислу с значительными потерями и вся равнина перешла во власть конфедератов. Дюмурье немедленно укрепил многие выгодно расположенные пункты. Но успех затуманил полякам головы. Дисциплина исчезла, никто не исполнял служебных обязанностей; пошли пиры, танцы, картежная игра; на аванпосты посылались крестьяне; между предводителями возобновились прежние раздоры; грабили города и били крестьян; евреев подвергали насилиям. Дюмурье наказывал, расстреливал, но ничего не мог сделать; он сам не был в безопасности и только присутствие 220 французов обеспечивало его от насилия. В это время обрушился на конфедератов Суворов.

 Он быстро двинулся из Люблина, на пути разбил несколько партий, подошел к Ланцкороне, в 28 верстах от Кракова, захватил это местечко и также скоро хотел завладеть и замком, но штурм не удался. Неудача эта не имела важного значения, но Суворов был огорчен. Донес он Веймарну так. Атака началась 9 февраля в час пополудни; пехота подошла, оттащила неприятельские рогатки, выгнала из местечка конницу, взлезла на гору, где замок, и овладела двумя пушками. Шедший в голове колонны прапорщик Подладчиков пробил ворота и бросился на последнюю неприятельскую пушку, стоявшую внутри замка, но был тяжко ранен; в то же время ранены командовавший колонною капитан Дитмарн и подпоручик Арцыбашев. Колонна отступила; надвинулась вторая, но командир ее поручик Сахаров и другой офицер поручик Суворов, тяжело ранены. Взбежала часть резерва, и командир её поручик Мордвинов также ранен. Сам Суворов оцарапан, под ним лошадь ранена; офицеров почти в строю не оставалось. Суворов привел людей в порядок и тихо отступил. "В местечке мятежники во время атаки били в барабан два раза сдачу и кричали пардон; но беспрестанная ненужная пальба то опровергала". Пехоты в замке было не больше 300 человек, конницы мало; потери у нас 30 человек, кроме поименованных офицеров. Через несколько дней он написал Веймарну: "Ланцкоронское происшествие зависело от Суздальцев, кои ныне совсем не те, как при мне были. Сих героев можно ныне уподобить стаду овец. Как можно, надлежит мне приблизиться к сандомирской стороне и выучить их по прежнему, ежели предуспею... Не упрекайте меня, милостивый государь: я думал с Суздальцами победить весь свет".

Может быть, Суворовские традиции в самом деле успели уже ослабеть в Суздальском полку, хотя со времени сдачи полка полковнику Штакельбергу прошел всего год, но причина неудачи заключалась не в Суздальцах. Привыкнув одерживать победы, Суворов рассчитывал на то же и здесь, но встретил упорство и энергию, к которым не приготовился, а потому и понес неудачу. Он возобновил бы попытку, но не имел на это времени, потому что к Кракову подступали партии Пулавского, Саввы и других. Получив об этом известие, Суворов двинулся туда и по дороге узнал, что поляки направились к Кракову и Савицам, намереваясь занять затем Люблин и двинуться в Литву, а в Рахове оставили свои обозы под прикрытием части Пулавцев. Февраля 16 или 17 конфедераты атаковали Красник, а Суворов - Рахов.

Дело происходило ночью; передовая колонна Суворова подошла тихо, сорвала польский пикет и быстро заняла важнейшие части местечка. Поляки засели в избах и сараях; русская пехота отыскивала их и забирала в плен, а с обороняющимися вступала в бой. Суворов случайно остался один. Заметив в ближней корчме конфедератских драгун, он подъехал и стал уговаривать их к сдаче. Офицер вышел из корчмы, за ним - драгуны с лошадьми в поводу. В это время прискакало несколько казаков и один из них выстрелил в драгун из пистолета. Поляки ответили выстрелами, не целясь однако в Суворова, вернулись и заперлись в корчме. Суворов приказал окружить корчму и грозил драгунам зажечь ее. Они сдались в числе около 50 человек, всего же в этом деле взято до 100 пленных и обоз.

 Затем он поспешил к Краснику, где отбивался "капитан Панкратьев с сотнею людей и со своей храбростью". Большая часть пехоты выехала из Рахова на конях. Обоз и пленные сильно обременяли Суворова, он "в Красник шел на прорыв; было уже не до атаки, а только бы пленных с рук сжить в Люблин". Суздальцы с капитаном Панкратьевым удержались до его прихода, отбив многие атаки, с приближением же Суворова, поляки ретировались. Русские лишились в обоих делах больше 50 человек убитыми и ранеными. Суздальцы восстановили в глазах Суворова репутацию не только в Краснике, но и в Рахове. "Пехота поступала с великою субординациею, и я с нею помирился", писал он Веймарну. Достойно внимания, что здесь, как и в других местах, раньше и позже, казаками начальствовали пехотные офицеры низших чинов того же Суздальского полка, и Суворов был ими доволен.

 Савва с другими конфедератами пошел в Литву для сбора контрибуции. Суворов не мог за ним гнаться далеко и донес Веймарну. Тот отрядил майора Салемана. В Хршенске, где Савва укрепился, произошел ночью на 15 апреля бой; конфедераты были побиты и разогнаны, тяжелораненый Савва успел скрыться на обывательской подводе в ближний лес, где был накрыт 17 числа. Рана Саввы оказалась очень тяжелой, и везти его в Варшаву, как было приказано, было невозможно. Веймарн прислал для него военного врача. Доктор оставался при Савве до половины мая; затем, по утверждению некоторых, Савва был убит русскими солдатами за то, что он, природный казак, сражался с поляками против русских.

 В Люблине Суворов застал предписание Веймарна: идти к Кракову, где сосредоточивались главные силы конфедератов. Ему приходилось действовать вместе с Древицем. Еще ранее, предполагая эту возможность, он писал Веймарну: "Все сии движения выйдут пустыми, если он (Древиц) в точной моей команде состоять не будет. Два хозяина в одном дому быть не могут... Сие я доношу, как честный человек, в противном случае я от ответственности свободен". Но Веймарн не хотел поступиться Древицем и старался создать ему особое положение, если не руководителя, то советника Суворова, "для пользы службы", как он объяснял. Суворова этот странный аргумент не убедил и он настоял на своем.

 По приказу Веймарна Суворов выступил из Люблина с 4 гренадерскими ротами, батальоном мушкетер, 5 эскадронами карабинер, 80 казаками и 8 полевыми орудиями, что составило в итоге 1600 человек. На пути к Кракову он разбил одну конфедератскую партию. По прибытии в Краков, прошел дальше и, отбросив другую партию, двинулся через Скавину к монастырю Тынцу. Суворов застал конфедератов совершенно врасплох. Сам Дюмурье спокойно ужинал в Заторе и тут узнал, что русские уже в Кракове; он поскакал в Скавину - Суворов был уже в Скавине. На пути Дюмурье в деревнях конфедераты спокойно спали, лошади их были расседланы, никто не подозревал близости неприятеля.

 Монастырь Тынец, близ деревни того же имени, одной стороной прилегает к Висле, а с трех сторон обнесен стеною и рвом. На запад и на юг тянулось болото с узкими гатями, которые обстреливались редутом; на горе с востока был другой редут с палисадом и тремя рядами волчьих ям, с двумя пушками. Суворов приказал атаковать восточный редут; он был взят, но затем отнят поляками или, лучше сказать, австрийцами, так как почти вся пехота в Тынце состояла из австрийских дезертиров. Суворов приказал взять редут вторично, что и было исполнено, но неприятель отбил его снова. Можно было потерять много людей и много времени, а Дюмурье уже успел стянуть кое-какие войска. Как ни противоречило правилам Суворова - бросать дело неоконченным, но он сообразил, что это будет меньшим злом, и потянулся к Ланцкороне под огнем стоявших на высотах конфедератов. Под Тынцом и в сшибках мы потеряли 90 человек убитыми и ранеными; неприятель же - 75 пленными и около 100 убитыми, из тынецкого редута взято 2 пушки.

 К Суворову присоединился отряд Древица в 2,000 человек, и к Ланцкороне он подходил, имея около 3500. Приблизительно такие же силы собрал и Дюмурье, но почти все из конницы. Он требовал к себе Пулавского, имевшего до 1500 человек, но тот отвечал, что не намерен получать приказания от иностранца. Дюмурье выстроился на гребне высот, скат которых, покрытый кустарником, спускался к стороне приближавшихся русских. Левый фланг позиции упирался к Ланцкорону; в городе и замке находилось 1200 человек с 30 орудиями; центр и правый фланг были прикрыты двумя рощами, занятыми двумя сотнями французских егерей; правую рощу защищали кроме того два орудия. Доступ с фронта к центру и левому флангу был очень затруднителен, особенно для кавалерии, и находился под выстрелами артиллерии с крепости и замка; правый фланг, с обрывистыми скатами, был совсем неприступен.

 Дело было 10 мая. На небольших высотах показался кавалерийский авангард; приехал и Суворов для обозрения позиции. Он велел Чугуевским казакам авангарда и эскадрону карабинер атаковать центр неприятеля, не ожидая подхода остальных сил. Казаки понеслись врассыпную, не тревожимые огнем стрелков, которым Дюмурье приказал молчать, уверенный в победе и опасавшийся одного - как бы Суворов не отложил свою безрассудную атаку. Поляки должны были атаковать русских, когда они вступят на гребень высот в неизбежном расстройстве. Ради той же цели должна была молчать и артиллерия замка и города.

 Казаки, ворвавшись на высоты, сомкнулись в лаву и понеслись на центр и правый фланг, где находились войска Сапеги и литовцы Оржевского; карабинеры скакали за ними. Конфедераты бежали. Примчался Дюмурье, чтобы остановить их; Сапега ударами сабли обращал беглецов на неприятеля, но ничто не помогло: Сапега был заколот своими, Оржевский и несколько храбрецов, его сопровождавших, пали под казачьими пиками. Дюмурье бросился к гусарам Ноца, чтобы с их помощью поправить дело, но и они вместо встречной атаки дали залп из карабинов и показали тыл. Тем временем подошла русская пехота с остальной кавалерией, выбила из центральной рощи французских егерей, взобралась на высоты и тотчас же устроилась. Миончинский, предупреждая её атаку, понесся ей навстречу и храбро врубился в её ряды, но и это не принесло пользы: Миончинский был сбит с коня, ранен и взят в плен, кавалерия его отбита и прогнана. Один Валевский, занимавший левый фланг, да Дюмурье с небольшим отрядом французов отступили в порядке. Русская конница преследовала бегущих несколько верст и нанесла им большой урон.

 Ланцкоронское сражение продолжалось всего полчаса. Конфедераты потеряли около 500 убитыми и 2 орудия; пленных взято мало, в числе их 2 маршалка. Потеря русских была ничтожна и произведена выстрелами из замка во время преследования. Атака, решившая бой, ведена так быстро, что атакующие почти не имели урона. На другой день Суворов хотел было штурмовать Ланцкорону, но имея всего 8 орудий, удержался: неудачные попытки против Тынца и той же Ланцкороны были еще свежи в его памяти. Дюмурье отступил в Бялу, пограничное местечко, и оттуда через несколько недель уехал во Францию, совсем отказавшись от поляков. Суворов донес Веймарну 13 мая: "Мурье, управясь делом и не дождавшись еще карьерной атаки, откланялся по французскому и сделал антрешат в Белу, на границу".

 В автобиографии Суворов говорит про ланцкоронское поражение, что оно "произошло от хитрых маневров французскою запутанностью, которою мы пользовались; они хороши для красоты в реляциях". Надо думать, Суворов разумел плохой расчет Дюмурье - не стрелять в кавалерийскую атаку, так что лучшие его войска, обе группы французских стрелков, оказались для боя потерянными вместе с артиллерией левого фланга. Далее Суворов говорит: "неприятелю времени давать не должно, пользоваться сколько можно его наименьшею ошибкой и брать его всегда смело с слабейшей стороны; но надлежит, чтобы войска предводителя своего разумели".

Суворов, не ладивший с Древицем и не скрывавший своего о нем мнения от Веймарна, доносит о нем так: "полковник Древиц на сражении под Ланцкороной все дело сделал; он атаковал с искусством, мужеством и храбростью и весьма заслуживает императорской отличной милости и награждения".

 Оставался самый опасный из конфедератов по дарованиям и популярности - Пулавский, который собирался идти в Литву. Суворов выступил против него к Раве; Пулавский направился к Замосцью, в надежде, что его туда впустят. Суворов, разгоняя встречные партии, повернул к Замосцью, совершив весь путь форсированными переходами. Пулавского в крепость не впустили; он занял частью войск предместье и расположился вблизи на позиции. Здесь атаковал его Суворов рано утром 22 мая. В главе атакующих двигался через дамбу небольшой отряд егерей; он быстро прошел это дефиле и вторгся в зажженный конфедератами форштат. За егерями шли три эскадрона карабинер, которые, по очищении пехотою горевшего форштата, произвели смелую атаку и сбили неприятеля. Поляки бежали по болоту, разрушив за собою мост. Пока русские чинили мост, нагнать бежавших могли только казаки. Поляки потеряли до 150 убитыми и 60 пленными; потеря русских была ничтожна. Замосцье, важный укрепленный пункт, было освобождено.

 Суворов преследовал Пулавского по дороге к Люблину. Пробраться в Литву стало невозможно, и Пулавский решил вернуться к венгерской границе. Для этого надо было обмануть бдительного Суворова. Оставив в виду Суворова свой арьергард и приказав ему продолжать отступление по прежнему направлению, Пулавский с большей частью своей партии обошел Суворова с фланга и вышел через Дунаец к Ланцкороне, где соединился с другими партиями. Суворов с похвалой отзывался о действиях Пулавского, в особенности об его мастерском отступлении к Ланцкороне, и в знак уважения послал ему на память небольшую фарфоровую табакерку.

 Так окончилась экспедиция Суворова. По неутомимости, смелости и решительности ударов и по энергии исполнения она представляет собою целую военную поэму. В 17 суток Суворов прошел около 700 верст; форсированные переходы постоянно перемежались битвами; не проходило двух суток без боя. Когда же восхищались замечательной быстротой его движений, он отвечал: "это еще ничего, Римляне двигались шибче, прочтите Цезаря".

5. Польская конфедератская война. Сталовичи, Краков. 1771-1772.

Несмотря на жестокий удар, нанесенный конфедератам Суворовым под Ланцкороной, они не теряли надежды поправить положение. Они ждали перелома от литовского великого гетмана графа Огинского. Огинский стал якорем спасения для всех, ибо поляки, за редким исключением, принадлежали конфедерации: меньшинство - словом и делом, большинство - сочувствием.

 Возвышению Огинского способствовал один из конфедератских предводителей, молодой, предприимчивый Косаковский. С партией из нескольких сот человек он выступил из Ченстохова и пробрался в Литву кружным путем, по северным польским областям, где было мало русских войск. По дороге он распространял акты вождей конфедерации об упразднении престола, возбуждал дворянство к вооруженному действию, уговаривал всех на согласие и единодушие для спасения отечества. Сначала по его пути, а потом повсеместно, распространилось глухое брожение, назревала гроза. Поляки подняли голову, русские стали опасаться всеобщего восстания. Ждали сигнала или искры именно от Огинского.

 Огинский пользовался большим уважением и влиянием, ибо имел собственное войско и начальствовал над литовским коронным. Отличительною его чертою было непомерное честолюбие, он даже помышлял о польской короне. Но этому не соответствовал его характер, нерешительный, даже робкий. Не держась открыто стороны конфедератов, он оказывал им помощь и покровительство втайне и выжидал благоприятных обстоятельств. Даже когда Дюмурье дал делу конфедерации счастливый оборот, Огинский не решился на смелый шаг.

 Он стал под Телешаном с войском в 3-4,000 человек, ожидал 2,000 из Курляндии и рассчитывал на мелкие отряды в Литве и даже на общее восстание, но ни на что не решался. Подстрекания французов и требование Сальдерном, русским посланником в Варшаве, ответа, - против кого он готовит войска, - побудили его снять маску. Он переменил со своим корпусом позицию и начал укрепляться на новой. Сальдерн дал приказание русским войскам следить за Огинским и в случае надобности открыть против него действия. Полковник Албычев, командир части Петербургского легиона, потребовал от него или роспуска войск, или передвижения на прежнюю позицию. Огинский изъявил готовность повиноваться, если получит удостоверение в своей безопасности. Это была проволочка для внезапного удара.

 В ночь на 30 августа 1771 Огинский напал на отряд Албычева, разбил его и большую часть взял в плен. Албычев был убит. Затем Огинский издал манифест о присоединении к конфедерации. Конфедераты ликовали, беды забыты, надежды воскресли, мечтам нет предела...

 Мелкие отряды потянулись из Литвы и Польши; он выступил к Несвижу и звал к себе Косаковского. Русские отряды действовать не решались, а только наблюдали. Вытеснение русских войск из Литвы было возможным. Огинский выступил из Несвижа, гоня перед собой русский отряд полковника Диринга.

 Еще 23 июля Веймар прислал Суворову предписание: ввиду двусмысленности поведения Огинского быть готовым к выступлению из Люблина по получении ордера. 31 июля он сообщает Суворову, какие отряды наблюдают за Огинским, выражая надежду, что этих мер будет достаточно, что шляхта уже разъезжается по домам и к Косаковскому пристает с меньшей охотой. А чтобы не обнажить Польшу и не измучить войск напрасными передвижениями, наряженный от бригады Суворова отряд должен оставаться в Люблине до особого распоряжения. Наконец 1 сентября, после открытия Огинским военных действий, Веймарн сообщает Суворову принятый им с Сальдерном план. Главные действия поручаются полковнику Древицу; под его команду назначается сильный сборный отряд из разных мест, в том числе от Суворова; отряд собирается к м. Минску, в 30 с лишком верстах от Праги. По прибытии в Минск, Древиц должен через шпионов разведать о намерениях Огинского. Огинский может пойти на Варшаву или направиться в краковское воеводство или же остаться в Литве, и надо быть ко всему готовым. Суворову предписывается немедленно снять все посты, всех людей собрать в Люблин и держать вкупе, наблюдая за Огинским. Если он пойдет к Варшаве, то туда же поспешить и Суворову, действуя Огинскому во фланг или в тыл, в связи с Древицем, который встретит его с фронта. Если Огинский направится к стороне Люблина, то Суворов должен пресечь ему путь и поставить его, вместе с Древицем, между двух огней. Вернее всего, что Огинский останется в Литве; в таком случае "приказано Древицу следовать с поспешением за ним и разбить его до вящего себя усиливания", а Суворову оставаться в Люблине с отрядом в сборе, до получения ордера. Частям войск Суворова, назначенным к Древицу, послано приказание прямо, а так как вследствие упразднения постов прекратится сообщение с 1-й армией, действовавшей против турок, то курьеров препровождать до Варшавы с прикрытием.

Суворов доносит 1 сентября, что получил официальный рапорт о катастрофе, случившейся с Албычевым; что Огинский в числе 6 - 7000 следует к Бресту: "уповательно, что и в Бялу будет, чего ради я соберу по возможности войска в Коцк и выступлю". В тот же день Суворов выступил из Люблина в Коцк и на другой день донес из Коцка, что послал нарочного в Брест и патруль до Бялы, что завтра или послезавтра он надеется собрать достаточно войск без обнажения мест. Вероятно в это же время он получил ордер Веймарна от 29 августа (подтверждающий предписание 23 июля), потому что в рапорте своем от 3 сентября, из Коцка же, он упоминает про это и говорит, что когда "особенные обстоятельства, по причине слухов об Огинском, минуются, в точности исполнение чинено быть имеет". В тот же день он пишет, что прежде полученные известия об Огинском подтверждаются, что он, генерал-майор Суворов, за долг службы почитает туда отправиться и сегодня с передовыми войсками выступит. Затем, из Бялы он доносит 5 сентября, что туда прибыл и из находящихся там войск взял 107 человек пехоты, 71 кавалерии, 10 казаков и принял намерение выступить к Бресту, а понадобится, то и к Пинску. Наконец, 6 сентября он рапортует из Бреста, что ордер от 1 сентября получил, "и во исполнение оного, как стремления Огинского к Варшаве и к стороне Люблина не слышно, я буду стараться, не пропуская его, гетмана, в те места, с помощью Божиею упреждая все намерения и покушения его, уничтожить". К этому он прибавляет, что снесется с Древицем и другими отрядными начальниками, чтобы ему обо всем сообщали и исполняли его приказания. Суворов не прибег к тем крайним мерам, о которых писал ему Веймарн, именно - не прервал коммуникации с 1-й армией и не опорожнил ни одного поста, продолжая держать конфедератов своего района в узде.

Выступив из Бреста к Несвижу, Суворов, в 35 верстах от этого города, получил известие, что Огинский находится в м. Мире, а полковник Диринг в 20 верстах от него. Решив соединиться с Дирингом для удара на неприятеля, Суворов выступил к Несвижу в ночь на 12 число, но отойдя несколько верст, услышал, что гетман перешел в м. Сталовичи. Суворов тотчас послал к Дирингу и в Слуцк, к подполковнику Хвабулову, чтобы подкрепили его в предстоящей атаке, "сам же, дав вид, будто тянется к Несвижу, поворотился назад и маршировал прямо к м. Сталовичам", находившемуся в 14 -15 верстах. Поступил он так для того, чтобы "при таком авантажном ночном и неведомом гетману случае не упустить и не потерять времени, и не подать ему способа далее уйти, ведая со стороны встречающийся ему деташамент Древица, обнадеживая себя тем и другим подкреплением".

Успех в военном деле очень много зависит от выигрыша времени: потеря одного часа может дать вместо победы поражение. Поход Суворова к Сталовичам и бой при этом местечке служат блестящим тому подтверждением. Имея всего 822 человека, он предпочел ударить с одним своим истомленным отрядом на несоразмерно сильнейшего неприятеля, пользуясь выгодой внезапности.

В совершенной тишине приближались русские к Сталовичам. Небо было покрыто тучами, ночь стояла черная; маяком для войск служил огонь, мерцавший на монастырской башне близ Сталович. В темноте русские разъезды наткнулись на польский уланский пикет из четырех человек; захваченные врасплох, уланы сообщили некоторые сведения о расположении конфедератов и послужили проводниками. Не доходя верст трех до Сталович, Суворов построил свой отряд в боевой порядок, поставил в первую линию большую часть пехоты с двумя орудиями в центре, во второй - три эскадрона, в резерве роту Суздальцев с небольшою частью кавалерии и казаков; фланги прикрывали казаки же. Войска двигались, как потом оказалось, в тыл неприятельского расположения, защищенный болотистою низменностью, через которую вела узкая плотина, длиною до 200 шагов. Вступив на плотину, русские были тотчас же замечены неприятелем, и из местечка открыли по ним сильный орудийный и ружейный огонь, однако же недействительный, так как едва начала мерцать утренняя заря. Головная часть пехоты, перейдя плотину, направилась к местечку, с артиллерийским и ружейным огнем, куда и ворвалась. Подоспевшая кавалерия атаковала по направлению к площади, захватила стоявшие тут пушки и, не ограничиваясь этим, била и гнала перед собою конфедератов. Так же успешно и храбро работала вторая колонна пехоты, ворвавшаяся в Сталовичи с другой стороны.

Конфедераты частью бежали в поле, частью засели в строениях и вели беспорядочный огонь. Гвардия Огинского, состоявшая из 300 так называемых янычар, упорно оборонялась в нескольких домах на площади, но была или переколота, или выбита и разогнана. Сам Огинский едва спасся, вскочив на коня и ускакав в поле. Он увидел тут своих беглецов, безоружных, блуждавших по разным направлениям. Он отдавал им приказания, просил, но слова его не производили никакого действия.

Петербургские легионеры отряда Албычева, взятые перед тем Огинским в плен, находились в нескольких домах, которые были заперты снаружи. Слыша выстрелы, боевые крики, русские голоса, они повыскакали из окон. Беготня, крики, выстрелы производили впечатление совершенного хаоса, среди которого своих трудно было отличить от чужих. Прибыв в Сталовичи на заре, Суворов заметил солдата, пробирающегося в какой-то дом; он принял его за грабителя и окликнул. Солдат отвечал по-польски и выстрелил в него из ружья, но промахнулся; это был один из гвардейцев Огинского.

В местечке стояла только часть войск Огинского, остальные были невдалеке, в лагере на небольших высотах. Не давая времени конфедератам прийти в себя, Суворов тотчас же по взятии Сталович повел атаку на стоявших в поле. Было уже совсем светло. Беглецы сталовичские присоединились к лагерным, но сил их не увеличили, а принесли с собой ужас и смятение. Однако конфедератов было гораздо больше, тем паче, что большая часть русских карабинер увязались за теми конфедератами, которые бежали не к лагерю, а в сторону. Таким образом, из кавалерии оказалось всего 70 карабинер, польской же конницы примкнуло к лагерю не меньше 500. Но это не остановило Суворова; он понимал, что тяжелым впечатлением ночи неприятель уже заранее обречен на поражение. Атака поведена одновременно кавалерией против кавалерии и пехотой против пехоты, которая занимала левый фланг неприятельского расположения, причем 200 человек, неизвестно почему, стояли в стороне. Суворов решил прежде обстрелять конфедератов, тем более, что и у них были пушки. После непродолжительного артиллерийского и ружейного огня, произведенного во время движения вперед, русские бросились в атаку. Слабый карабинерный эскадрон мигом опрокинул сильную числом неприятельскую кавалерию, пехота потерпела ту же участь, а отдельно стоявшая её часть, на которую особенно энергично велось нападение, почти вся сдалась в плен. Дело кончилось в 11 часов дня. Огинский был разбит и с десятком гусар спасся бегством в Кенигсберг, в Пруссию.

Большая часть русской конницы, ударившаяся в преследование, ушла довольно далеко вперед, когда внезапно появился конфедератский генерал Беляк с двумя комплектными уланскими полками силою в 1,000 человек, пришедший на помощь Огинскому. Он смял кавалерию, но подоспели казаки, восстановили бой, и Беляк принужден был отступить.

Последствия сталовичской победы были громадные. Корпус Огинского перестал существовать, хотя в нем людей оставалось много; серьезная опасность, грозившая русским и их делу, была разрушена совершенно. Малодушное бегство Огинского за границу еще усилило блеск и значение события. Самая крупная надежда конфедератов исчезла, оставив по себе кровавый след.

Конфедераты потеряли все свои орудия, обоз, много знамен, гетманскую булаву и пр. Освобождены 435 пленных батальона Албычева с их двумя пушками. Потеря русских убитыми ограничивалась 8 человеками, у Огинского же Суворов определяет в своих сообщениях разным лицам число убитых от 300 до 500, пленных от 280 до 300, в том числе 16 офицеров.

Войска Суворова в сталовичском деле вели себя так, как только могут поступать войска хорошо обученные, выдержанные, обладающие высоким нравственным чувством. Суворов был ими доволен; он доносил Веймарну, что не знает, кто друг друга перещеголял в атаке: легионные (взятые в Бяле), или его собственные войска. Он гордился этой победой, вспоминая о ней и впоследствии, а на первых порах был в полном восторге. К генералу Кречетникову он писал 14 сентября: "простительно, если вы, по первому слуху сему, сомневаться будете, ибо я сам сомневаюсь; только правда". Всем нижним чинам он выдал по рублю из своих собственных средств.

Достойна упоминания одна из причин решимости Суворова предпринять такую дальнюю и смелую экспедицию. Он объясняет это в своей автобиографии так: "я имел храбрых офицеров, привыкших часто сражаться вблизи".

Донося 13 числа об одержанной победе, Суворов прибавил: "теперь пора мне туда, откуда пришел". И после короткого отдыха он направился в Несвиж. Пленных, безоружных, раненых и особенно обоза было так много, что отряд обратился в прикрытие и растянулся на 3 версты с лишком. Если бы побежденные не пали духом, то и тут могли бы поквитаться с победителями. Но Суворов понимал, что им это и в голову не могло прийти. В Несвиже он оставил пленных и обоз, и, угостив пленных офицеров обедом, двинулся к Пинску. В Пинске находился главный штаб и свита Огинского, которыми Суворов и овладел, а потом через Брест и Бялу возвратился в Люблин к 29 числу. Несмотря на то, что после Сталович он не оставался в Литве, а только пробыл в двух-трех пунктах самое короткое время, он успел словами и поступками милосердия и миролюбия несколько успокоить край, склонить многих к сложению оружия, к возвращению в дома, к покорности. Встретив на дороге к Пинску конфедератского офицера, везшего полковую казну, он не тронул денег и дал еще офицеру пропуск для него и казны до места назначения.

Сталовичский поход и битва выдвинули Суворова из ряда и сделали его известностью, чуть не знаменитостью. Даже Фридрих Великий, который был вообще о русских генералах невысокого мнения, обратил на него внимание и в сочинениях своих дал полякам совет остерегаться Суворова.

Не так смотрел на это Веймарн, и на Суворова обрушилась куча мелких неприятностей и булавочных уколов. Прежде всего Веймарна вывело из терпения то обстоятельство, что после донесения Суворова из Бреста 6 числа, он не получил от него ни одной строки весь сентябрь, а потому 28 числа послал ему сердитую и довольно колкую бумагу. Начиная ее прибытием Суворова в Брест "без повеления", он упоминает про сталовичскую победу, одержанную "счастием оружия её Императорского Величества и храбростью славных наших войск". Скорбя о неполучении никаких от Суворова донесений, так что весть о Сталовичах пришла стороной, "в чем остается нам прискорбие, а вам нарекание", он говорит, что затем в Литве уже нет больших конфедератских партий, а потому предписывает Суворову возвратиться "по получении сего, ни мало не медля и не взирая ни на какие обстоятельства". Следовательно Веймарн послал Суворову предписание о немедленном возвращении в Люблин, когда он был уже в Люблине или подходил к нему.

Веймарн не был уже начальником Суворова, ибо сдал свой пост генерал-поручику Бибикову и собирался уезжать в Петербург. Бибиков прибыл с высочайшим указом в Варшаву 13 сентября, и 14 числа Веймарн предписал Суворову обращаться по делам службы к Бибикову. Однако, не довольствуясь укорительным предписанием от 28 сентября, он перед отъездом послал Суворову 7 октября другое, еще более оскорбительное и притом противоречащее первому, не посовестившись собрать предварительно некоторые справки на самом месте, в Сталовичах, у ксендза. Он предоставляет собственному Суворова рассуждению - согласно ли с узаконенными порядками и субординациею все то, что он, Суворов, сделал, как выступление из Люблина в Сталовичи, "так и произвольное без ордера из Литвы в Люблин возвращение?" Он, Веймарн, передает это дело рассмотрению своего преемника, почему теперь и не упоминает о всех его, Суворова, неприличных поступках и ограничивается указанием лишь на одно обстоятельство: "вы уверяете, что неприятелей от 400 до 500 на месте побито; неоднократно в рапортах и письмах ваших вы с сетованием изъясняли неудовольствие, что наши деташементные командиры число убитых безмерно увеличивают; но ныне вы и сами наипредельнейшим образом в тот же самый казус по-видимому поставились, ибо пробощем м. Сталовичи уверяется, что всего всех им похоронено было 53 человека, в том числе 8 с нашей стороны". Дальше он ставит Суворову в укор, что в донесении последнего не упомянуто, в чем состояла добыча, разделена ли она правильно, не было ли гетманских и казенных денег, сколько из добычных лошадей и куда распределено, что заплачено тем, кто их отбил, и сколько от форсированных маршей убыло людей и лошадей.

Вся эта длинная тирада обличает не Суворова, а Веймарна, который, под влиянием раздражения и досады, хотел сорвать на Суворове сердце во что бы то ни стало. Он даже не сообразил такой простой вещи, что если донесение не получено, то еще не значит, что оно не отправлено, особенно в крае взволнованном, где почти все население тайно или явно сочувствовало конфедерации, и сообщения по дорогам были постоянно не обеспечены.

Суворов отвечал следующее. Выступил он из Люблина ради усердия к службе и ревности к отечеству, дабы не дать осуществиться намерению Огинского и защитить посты своего района, а в Бресте принял намерение - разбить гетмана. Донесение о победе послано 13 сентября и того же числа отправлен дубликат через подполковника Колыванова из Несвижа; перед сражением доносил не только 6 числа из Бреста, но и после того из Березы; кроме того представлены реляция и журнал военных действий. Движение из Люблина произведено без опорожнения постов. По разбитии гетмана, Суворов счел обязанностью возвратиться в Люблин, но дал знать об этом полковникам Чернышеву, Дирингу, Древицу и подполковнику Хвабулову, предписав трем последним принять меры к истреблению остатков войск Огинского. "Что ж принадлежит до побитых неприятелей от 400 до 500, то совершенная правда; поставляю не увеличивая, хотя их и больше того побито. А с чего пробощ м. Сталович, и по какому требованию, и кого, и на каком основании похороненных им весьма малого числа утверждал, я совсем не понимаю. Всему ль моему изъяснению или пробощу поверить должно, истинно доношу, что несправедливо я тем обнесен". В реляции написано о добыче подробно и все, принадлежащее по закону короне, оставлено в Несвиже; были ли в казне гетмана деньги, и если были, то кем они захвачены - неизвестно; партикулярная добыча отдана войскам и хотя пропорционально не поделена, однако каждому взять часть дозволено, и в том никто претензии не заявил. "Старание и успех состояли только в том, чтобы единственно неприятеля разбить и истребить, а не о партикулярной добыче помышляемо". Добычные лошади размещены но полкам без всякой за них платы, а неспособные к службе оставлены в руках нижних чинов. О числе выбывших на походе из строя, по заведенному Веймарном порядку, полки должны доносить сами.

Было бы странно предполагать, что в таком деле, как сталовичское, число убитых конфедератов могло ограничиться цифрою 45, как указывает Суворову Веймарн. Суворов погрешил только в подробностях раздела добычи, что вполне извиняется и объясняется быстротой обратного выступления его отряда; лично же на Суворова подозрения допустить невозможно, потому что он на свою долю из добычи никогда ничего не брал, ни в эту войну, ни во все последующие. Легко быть может, что по отношению к добыче вкрались злоупотребления; они даже были наверно, так как например гетманская булава, подлежавшая передаче Польскому королю, была продана в другой отряд, и ее пришлось отыскивать. Некоторые историки упоминают еще про гетманскую казну в 50,000 червонных; об утраченной казне пишет и сам Огинский, но Суворов о ней ничего не знал. Не была ли это та самая касса, которая несколько времени спустя найдена у одного капеллана вместе с бумагами Огинского, и от него отобрана?

Веймарн обнес Суворова и перед военной коллегией. В донесении своем, начиная с представленного Суворовым наградного списка, он говорит, что "со своей стороны иного сказать не может, как то, что по-видимому каждый свой долг исполнил". Далее он пишет, что Суворов ничего не доносил "о предыдущих обращениях и мероположениях к согласному действию с прочими" и обращает внимание коллегии на то, что Суворов, после такого удачного дела, не преследовал разбежавшихся и не обратился на Косаковского, а предоставил это другим. Суворов даже помешал довершить победу полковнику Дирингу, ибо отошед от Сталович, остановился и произвел победный салют; Диринг же, заключая из пальбы, что Суворова теснит Огинский, не пошел к Сталовичам для преследования последнего, обратился к Несвижу для поддержания Суворова и таким образом потерял время к прямой выгоде конфедератов. В заключение Веймарн выставляет последующие действия Диринга в выгодном свете и прилагает, на немецком языке, экстракт из его рапорта.

Этим дело и кончилось; никакого суда над Суворовым учреждено не было. Веймарн был человек ума недюжинного и конечно понял бы, что таким поступком он компрометирует себя, а не Суворова. Суворов, получивший за свою службу в Польше до Сталович орден св. Анны 1 степени и Георгия 3 класса, был награжден за сталовичскую победу в декабре 1771 г. орденом Александра Невского, которого не имел еще тогдашний его начальник, Бибиков.

Пребывание в Польше становилось ему всё более в тягость. Прошлогодняя попытка перебраться в армию Румянцева не удалась; он повторил ее в 1771, еще до сталовичских неприятностей, подав 26 июля прошение на высочайшее имя о переводе его в главную армию, в котором говорит, что "желает по усердию своему продолжать службу с практикой". Об этом он просил и Веймарна, говоря: "довольно претерпел, смордовался, а для могущих быть взысканиев, подозрениев и ответствиев остаюсь непорочен". Но в августе Суворов, не объясняя причины, просит задержать его челобитную до октября. В конце концов перевод опять не состоялся.

Этот год был особенно деятелен для Суворова. Распоряжения его касаются внутреннего обихода в войсках, содержат в себе правила службы и общие, и собственно Суворовские. Он приказывает делать поиски с партиями неслабыми и не далее одного перехода с возвратом назад; суточный марш рассчитывает от 50 до 85 верст; о поисках предупреждать ближайшие посты; "не бродить по куриному, а ходить по оленьему"; избегать употребления шпионов по сомнительности их сведений; казакам не атаковать, а только преследовать. Первое условие для поражения конфедератов состоит в поспешности; атаковать их следует скорым и сильным ударом, лучше всего колоннами с интервалами в них; сделав удар, ни минуты не стоять на месте, а идти назад преимущественно другой дорогой. Если неприятель по верным вестям окажется сильнее, чем предполагалось, то просто повернуть назад и идти домой. Если конфедераты имеют артиллерию, то прежде ее отнять, тогда они падают духом. Не раздувать потерь неприятеля.

На грабительство и поборы жалобы продолжались. Тогда смотрели на добычу, как на справедливое вознаграждение войска за одержанный им успех и как на естественное следствие победы; такой взгляд никем не оспаривался и был узаконен. Так же смотрел на добычу и Суворов, но сознавал, что путь этот, не будучи регулирован, ведет к грабежу и насилиям. Суворов старался удерживать добычу в законных пределах, и переступивших этот предел наказывал со строгостью. Он беспрестанно подтверждает о невзимании никаких незаконных поборов; с негодованием укоряет постовых и отрядных командиров в том, что они от добровольно явившихся, отставших от конфедерации людей, отбирают лошадей и их собственное платье; напоминает распоряжения высшего начальства и постановления военной коллегии о том, какая добыча принадлежит казне, какая войску. Он обвиняет казаков в том, что когда легко раненый конфедерат валится с лошади и притворяется убитым, то казак обдирает его и оставляет на месте, а не берет в полон, ибо должен был бы представить неободранного, через что конфедерат "становится горшим возмутителем". Или же спихнув конфедерата пикой с лошади, казак не обращает на него никакого внимания, а бросается за его конем, тогда как добытый конь должен принадлежать казне. Больше всего грозит Суворов за то, когда "при пленении кого получше, другие задние наехавши, стараются его себе отбить, за каковую шалость без изъятия немедленный шпицрутен". Для добычи предписывается пехоте на ходу не останавливаться, кавалеристам с коней не слезать.

Суворов приказывает содержать пленных человеколюбиво, кормить их хорошо, "хотя бы то было и сверх надлежащей порции"; поступать так же и с неприятельскими дезертирами. Он предписывает постовым командирам чаще напоминать подчиненным, чтобы они хорошо обращались с отстающими от конфедерации, "ибо благоприятие раскаявшихся возмутителей пользует более нашим интересам, нежели разлитие их крови". Да и нераскаянных он защищает от жестокостей: "как бунтовщиков подлыми ни почитайте, но никакого злодея уничтожать не должно, а оружие низложивши, оказывать всякое благоволение". Он часто рекомендует поддерживать добрые отношения между войсками и жителями и не забывать, что русские войска находятся в Польше только для успокоения земли. Даже с неприятельскими шпионами Суворов, вопреки военным обычаям, мягок и приказывает то же самое своим подчиненным: "у бунтовщиков шпионы только на том основании, что просто доносят, где мы обращаемся; их столько много, что когда их изловят, я их выспрося, отпускаю домой".

Суворов восстает против системы войны. Постам приходится только отбивать набеги конфедератов. Литву содержать одному легиону. В Польше 4 бригады с генерал-майорами; они лучше управят, чем голодные псы, с их отрядами. Они только и делают, что идучи с отрядами, заходят в помещичьи усадьбы, пьют там кофе и играют в таблеи. "Показалось 100 человек, шпион доносит 300; отделилась в сторону партия в 50 человек для поборов - новые 300, итого 600. Рапортует - должен прежнюю цель оставить и истребить новопоявившихся; их или не застанет, или разобьет, возьмет 8 в полон, 10 повалит, напишет 200-300; осталось десятков 5, а по лживому счету 300. Ему лживая слава; он же зная правду про себя, кончит кофеем".

Преследуя ненавистное ему питье кофе по панским дворам, он предлагает не выдавать нижним чинам провиантские деньги за дни угощения в усадьбах, "чтобы не богатели и после не мотали; нужное солдату полезно, а излившее вводит в роскошь - мать своевольства". Он указывает Веймарну, что офицеры и даже солдаты начинают употреблять польские шапки и платье; "уж им и государева шляпа лоб жмет, уж под мышками и кафтан тесен". Он ставит на вид дурные порядки кавалерийских частей, говоря, что кавалерист назывался хозяином, а теперь не знает, какой шерсти его лошадь. "Все равно, посади лопаря на такую лошадь, как такого кавалериста на его оленя или холмогорскую корову. А что смотрят офицеры? Есть кошелек, кофей у пана готов", ему ни до чего и дела нет. Издевается Суворов и над посадкой кавалеристов, называя ее "арлекинской позитурой". Короче говоря, нет почти предмета, которого бы он не касался в своих письмах и представлениях к Веймарну. Но он передает ему и свои наблюдения над конфедератами, способом их действий в бою, порядком походных движений и другими характерными особенностями. Например, конфедераты Миочинского на ретираде останавливаются и эскадронами дают огонь; Пулавцы бегут просто, без хитростей.

Бибиков оказался человеком помягче и яснее понимающим достоинства Суворова. Изменяя в декабре 1771 распределение войск, Бибиков в предписании говорит: "оставляю впрочем вашему превосходительству на волю, как располагать и разделять войска, как за благо вы по известному мне вашему искусству и знанию земли и наконец усердию к службе рассудить изволите". Далее он пишет: "для занятия войсками нашими Замосцья прошу подать мне свои мысли, каким образом оное достигнуть бы было можно". Между Бибиковым и Суворовым установились добрые отношения, которые продолжались и по отбытии Суворова на другой театр войны.

Наступил 1772 год. На военном совете у русского посланника было решено покорить все укрепления, находившиеся во власти конфедератов. Русские войска под началом Бибикова предлагалось разделить на три корпуса, из коих один должен был действовать в поле, а два попеременно проводить осадные работы. Для сбережения войск решено не прибегать к штурмам. Королевско-польские войска, под начальством Браницкого, назначались в помощь русским.

Еще в сентябре 1771 прибыл из Франции через Вену на смену Дюмурье генерал-майор барон де Виомениль с несколькими офицерами и с порядочным числом одетых лакеями унтер-офицеров. Центр конфедератов перенесен в Белиц, на самой границе, а Бяла, лежащая против Белица, избрана главным опорным пунктом. Отсюда рассчитывал Виомениль препятствовать покорению конфедератских крепостей до весны, и тогда, с новыми силами, начать наступление с захвата краковского замка.

В Кракове начальствовал полковник Штакельберг, командир Суздальского полка. Он был храбрый офицер, но больной и любящий покой человек. Суворов был очень недоволен, что его детище досталось лицу, которое не имело с ним ничего общего. Неоднократно он делал на счет Штакельберга иронические замечания и недавно так аттестовал его: "чего найти достойнее, правосуднее, умнее Штакельберга, только у него на морозе, на дожде, на ветре, на жаре болит грудь". Штакельберг был не молод, но чувствителен к женской красоте, или по крайней мере благосклонный к прекрасному полу. Стараясь поддерживать с населением Кракова добрые отношения, Штакельберг слишком сблизился с обывателями, особенно с монахами. В краковском замке хранился полковой обоз, 4 пушки; там же содержались пленные конфедераты вопреки приказанию Суворова, требовавшего отправки их в Люблин. Суворову доносили о беспечности Штакельберга, но он не обращал на это внимания, в чем и сознался Бибикову после катастрофы. Штакельберг "был обременен ксендзами и бабами" и никого не хотел слушать. Рассказывают, что он велел снять часового с одного важного поста из угождения знатной красавице, которая, действуя в пользу заговорщиков, жаловалась, что ночной оклик этого часового не дает ей спать. А когда беспечность гарнизона доведена была до предела, Виомениль исполнил свой план.

В нескольких верстах от Кракова, в Тынце, командовал подполковник французской службы Шуази. В ночь с 21 на 22 января 1772 года он посадил большую часть тынецкого гарнизона на суда и переправился через Вислу к Кракову. С величайшей осторожностью подошел он к стенам замка, отделил часть своего отряда для прохода в замок другим путем, а сам направился к трубе для спуска нечистот, заблаговременно ему указанной. С частью своих людей он полез туда впереди всех; двигались стоя на коленях, по одному. Доползя до начала трубы в замке, Шуази с ужасом заметил, что внутреннее отверстие заделано камнем, тогда как ему обещано было, что ко времени атаки камни будут вынуты. Сломать преграду было нечем; Шуази со своими людьми пополз назад и кое-как выбрался из этого грязного прохода.

Он пошел с отрядом около города, высматривая своих и приглядываясь, нет ли каких признаков присутствия их в замке. Все было тихо, перед ним высились темные безмолвные стены - ничего больше. Бродить таким образом вокруг Кракова нельзя было долго; русские, заметив неприятеля, могли отрезать ему путь отступления в Тынец и взять эту крепостцу, так как в ней оставалось гарнизона всего сотни две. Шуази с тяжелым чувством направился к Тынцу, покидая на произвол судьбы оставшихся под стенами замка капитанов Виомениля и Сальяна с частью отряда. Отойдя версты две-три, он вдруг услышал сильный ружейный огонь в Кракове, остановился и послал польского офицера на разведки. Офицер скоро вернулся и сообщил, что замок занят Виоменилем и Сальяном. Шуази повернул назад, к Кракову.

В 3 часа ночи Виомениль и Сальян приблизились к замковым воротам. Выпал большой снег, и люди отряда имели поверх платья белую ксендзовскую одежду, дабы не возбуждать внимания часовых. Невдалеке от ворот находилось внизу замковой стены отверстие для стока нечистот, заделанное железной решеткой; решетка оказалась по условию выломанной, часового при отверстии не было. Французы пробрались внутрь замка, кинулись на караул при воротах, закололи часового, захватили на платформе ружья и без выстрела перевязали всех людей, потом направились к главному караулу и после беспорядочной стрельбы захватили солдат.

Замок был в их власти. Прибыл Шуази с отрядом; были завалены изнутри ворота и оставлена свободной лишь низкая калитка. Для отвлечения внимания военного начальства от замка, в эту ночь был назначен в городе костюмированный бал, на котором находился и. Весть о взятии замка пришла к нему на балу, и он решился отнять замок тотчас же. Была произведена бессвязная атака, но отбита; за нею через полчаса другая, но также без успеха; потеряно 42 убитых и раненых. В 3 часа пополудни пришло подкрепление со стороны Тынца, усиленного из Белиц. Отряд этот отбросил русских, и пехота пробралась в замок, кавалерия же была отогнана с потерей 15 человек. Ночью на 24 января опять подошла подмога и тоже прорвалась в замок, потеряв впрочем много людей.

По приказанию военной коллегии было произведено следствие. Послабления в караульной службе были с самого прибытия Штакельберга в Краков и перешли помалу в полную распущенность. Караул содержался с незаряженными ружьями; караульную службу никто никогда не поверял; дальние разъезды не посылались и сведения о неприятеле не проверялись; ближние конные патрули исполняли службу когда и как вздумается их ближайшим начальникам, без поверки свыше; не было инструкции ни плацмайору, ни караульному офицеру; к отверстиям под стеной часовые не ставились и эти отверстия не осматривались. В ночь на 23 января караулы спали, конные патрули не показались вне замка ни разу, стоявший у парома часовой казак самовольно отошел от своего поста на версту, за сменой, и таким образом не заметил прибывших от Тынца людей.

"Скважин" под стеною было несколько, и через них неприятель и пробрался в замок. Французам и конфедератам помогали городские жители, которые подпилили и выломали решетки в стенных отдушинах. В итоге, неприятелю было нетрудно пробраться в замок, и никаких хождений по подземным трубам, заделанным сверху камнями, не требовалось, также как снятия часовых и т. п. Даже разделение французов под стенами замка на два отряда, из коих один пошел с Виоменилем обратно в Тынец, но вернулся на выстрелы, - подлежит сомнению, ибо в следственном деле о таком скором прибытии к французам сикурса не говорится ни слова.

В этом печальном происшествии был виноват отчасти и Суворов, не дав веры доносам на Штакельберга и не обратив внимания на секретное сообщение одного поляка, поставщика русских войск, который предупреждал его, что будет на краковский замок покушение и в доказательство справедливости своих слов показывал письмо от брата - конфедерата. Суворов в это время собирался в Литву; подрядчик уверял, что в Литве задумана только демонстрация для отвлечения внимания русских от Кракова, но Суворов не поверил.

По получении вести, он с небольшим отрядом двинулся из Пинчова к Кракову, куда прибыл 24 января, соединившись с Браницким с 5 польскими коронными кавалерийскими полками. Они произвели рекогносцировку и разделили между собой дело. Браницкий принял на себя наблюдение и оборону от конфедератских шаек той стороны Вислы, а Суворов осаду замка.

Краковский замок расположен на высоте над городом; у подошвы холма протекает Висла. В замке находился кафедральный собор, полуразрушенный королевский дворец и несколько десятков домов. Замок обнесен крепкою стеною в 30 футов вышины и 7 футов толщины и окружен рвом; внешних укреплений он не имел. Выгодное его положение не давало надежды на успех штурма без предварительного сильного обстрела и пробития бреши, а у Суворова не было ни одного осадного орудия. Но по его приказанию, с чрезвычайными усилиями втащили несколько полевых пушек в верхние этажи наиболее высоких домов и оттуда открыли по замку огонь, а королевско-польский военный инженер повел две минные галереи. Город был разделен на 4 части и в каждую назначен особый комендант; на них возложено наблюдение за обывателями и ответственность за их верность. Еврейский квартал города поставлен на военную ногу; обыватели-евреи получили вооружение и содержали городские караулы.

Французы захватили краковский замок с порядочными, но неполными запасами; одних предметов было много, других мало, а в итоге они были снабжены худо. Попало в их руки много пороху, свинцу, хлеба в зерне; не доставало мяса, ядер; совсем не было огнивных кремней, врачебных пособий. Это скоро сказалось, так как гарнизон состоял без малого из 1000 человек.

Что касается до сил Суворова под Краковом, то они не могли быть велики. В начале года состояло под его командой 3246 человек, распределенных в пяти главных пунктах. Под Краковом едва ли можно было собрать больше половины, в том числе пехоты около 800 человек.

Через несколько дней по прибытии Суворова, Шуази выслал парламентера. Он просил взять из замка сотню пленных мастеровых, дозволить выйти в город 80 духовным лицам и снабдить его лекарствами. Во всем было отказано, так как в замке уже чувствовался недостаток продовольствия, а лечение раненых офицеров Суворов брал на себя, если они дадут слово не действовать по выздоровлении против России и Польского короля. Несмотря на категоричность отказа, духовенство пыталось дважды выйти из замка; первый раз его встретили безвредными выстрелами, во второй раз несколько человек было ранено.

Осажденные, видя критическое свое положение, несколько раз делали жестокие вылазки, которые приносили им больше вреда, так как прибавлялось раненых. При одной из таких вылазок командир Суздальской роты, расположенной вблизи замка, капитан Лихарев, оробел и бросил свой пост, а рота, оставшись без командира, в беспорядке побежала, горячо преследуемая. Это были около полудня; Суворов отдыхал. Разбуженный перестрелкой и криками, он вскочил и поскакал на выстрелы. Встретив бегущих, он остановил их и скомандовал атаку в штыки. Вылазка ретировалась, но Суздальская рота потеряла до 30 человек. Суворов арестовал Лихарева и продержал его под арестом около 4 месяцев. Этим взыскание и ограничилось. В приказе он говорит, что за такой проступок следовало бы отдать капитана под суд, "но так как у него иного дурного умысла не было, он находится давно под арестом, молод и в делах редко бывал, то выпустить". Суворов вообще был снисходителен в взысканиях за трусость с необстрелянных.

За неимением осадной артиллерии, пробитие бреши подвигалось плохо. Видя, что может быть придется штурмовать замок без бреши, Суворов решил утомить конфедератов ложными тревогами. С этой целью с 1 февраля он произвел несколько ложных ночных тревог и наконец 18 числа решился штурмовать.

При сильном артиллерийском и ружейном огне, три колонны двинулись в 2 часа ночи на штурм. Добравшись до главных ворот и прорубив их топорами (петарды не производили должного действия), штурмующие завязали через прорубленное отверстие перестрелку с осажденными, так как у начальника колонны не хватило решимости провести удар.

В другой колонне, добравшейся до калитки, не оказалось налицо начальника. Люди третьей колонны, приставив к стене лестницы, полезли с неустрашимостью в амбразуры, где стояли пушки, но встретили в своих противниках такую же храбрость. Четыре часа продолжались бесплодные усилия; в 6 часов утра русские отступили, потеряв до 150 человек.

В письме к Бибикову о неудачном штурме, Суворов говорит, что этот исход зависел от неискусства нашего в инженерном осадном деле, а свою попытку штурмовать без надлежащей предварительной подготовки объясняет тем, что если предпринимать одни осады, то конца не будет; пока отберем одну крепостцу, укрепятся в другой, а в год трех крепостей не отобрать. Объяснение это было отговоркой; Суворов убедился, что первоначальный план лучше и с этой поры ограничился блокадой замка, где уже ели конину и ворон. По временам он отправлял партии в окрестности, полные конфедератами, которые задались целью заставить русских снять блокаду. Этим обстоятельством отчасти извиняется попытка к штурму; сам Суворов находился некоторым образом в осаде и иногда лично должен был выступать против наиболее дерзких банд. Раз он отправился против Косаковского. В разгаре завязавшегося дела на него наскочил конфедератский офицер, выстрелил из двух пистолетов, но мимо, и бросился с саблей. Суворов отпарировал удар, но противник продолжал настойчиво нападать, пока не подоспело карабинер и положил конфедерата выстрелом в голову.

В начале апреля прибыли орудия большого калибра и была возведена скрытно от неприятеля брешь-батарея. Она обрушила часть стены у ворот, пробила брешь и произвела в замке несколько пожаров; польский инженер окончил тем временем минные галереи. В замке сильно голодали, число больных постоянно возрастало, дезертирство развилось до громадных размеров и в довершение всего составился между солдатами заговор - сдать замок русским. Шуази расстрелял виновных, но этим избежал только острой опасности, а положение дела оставалось по прежнему в высшей степени критическим. Шуази донес об этом Виоменилю и письмо послал с надежным унтер-офицером. Посланный на переправе через Вислу был захвачен русскими. Письмо расшифровали и прочли, Суворов убедился в безнадежном положении гарнизона.

Завладеть замком значило нанести смертельный удар конфедерации, а потому Суворов, сознавая, что храброму гарнизону трудно было сделать первый шаг к сдаче геройски защищаемой крепости, взял почин на себя. Он послал капитана Веймарна в замок с объявлением, что все готово к штурму и если гарнизон не сдастся теперь, то будет весь истреблен. Апреля 8, ночью явился из замка один из офицеров, Галибер, и с завязанными глазами был приведен к Суворову. Суворов принял его ласково, посадил около себя и продиктовал главные статьи капитуляции. Предложенные условия были выгодны, потому что Суворов желал скорой сдачи, но это дало Шуази надежду на еще большую снисходительность русских. На следующий день утром, Галибер явился снова, был угощен завтраком, но когда перешла речь на капитуляцию, стал заявлять возражения. Суворов решил положить конец пустым надеждам и объявил Галиберу новые условия, строже прежних, прибавив, что в следующий раз получит условия еще более суровые. Сроком для получения ответа Суворов назначил следующий день.

Галибер прибыл в русский отряд раньше срока с полным согласием. Сдача происходит через три для; люди гарнизона сохраняют свое частное достояние; все же остальное имущество, имеющееся в замке, сдают. Французы сдаются не военнопленными, а просто пленными, так как войны между Россией и Францией нет, и размен невозможен. Французы Виомениля будут перевезены в Львов, французы Дюмурье - в Бялу, в Литву, конфедераты - в Смоленск. Лица невоенные отправляются куда хотят; больные получают надлежащую помощь.

Накануне дня сдачи русские провели ночь под ружьем. Рано утром 15 апреля гарнизон стал выступать из замка по 100 человек. Шуази подал свою шпагу Суворову; за ним и все остальные французские офицеры, в числе восьми. Суворов шпаг не принял, обнял Шуази и поцеловал его. Затем офицеры были угощены завтраком, а Браницкий пригласил их к обеду. Всего взято до 700 пленных. Начальнику эскорта полковнику Шевелеву Суворов дал предписание "содержать их весьма ласково".

Императрица Екатерина наградила Суворова за взятие Кракова 1000 червонных, а на подчиненных его, участников в этом деле, пожаловала 10,000 рублей.

Не выходя из Кракова, Суворов захватил небольшой укрепленный городок Затор, принял капитуляции от нескольких конфедератских начальников, оставлявших конфедерации, предпринял осаду Тынца и Ланцкороны. В это время вступили в краковское воеводство австрийские войска.

Еще в начале 1769 австрийцы окружили кордоном часть польской территории, а пруссаки стояли по польским границам под предлогом охранения прусских земель от конфедератов и от занесения из Польши заразной болезни. В конце 1770 Австрия заняла герцогство Ципское, Пруссия подвинула вперед свои кордоны. У обеих держав насчет Польши были свои намерения, которые маскировались. Австрия по традиции делала одной рукой совсем не то, что другой: оказывала покровительство конфедератам, дозволяла им собираться на своей территории и укрываться от преследования русских войск. Подав повод к разделу Польши, о чем уже и шли переговоры между тремя державами, она делала вид, будто приступает к разделу неохотно. А между тем переговоры затягивались потому, что Австрия предъявляла непомерные требования. Не дождавшись ответа, она двинула в Польшу два сильные корпуса, вслед затем продвинулись дальше и прусские войска. В начале мая 1772 до 40000 австрийцев были уже в движении к Кракову, 20000 пруссаков заняли северную часть Польши и столько же русских приближались со стороны Литвы.

В одном из писем в 90-х годах Суворов говорит, что ему от Бибикова дано было приказание - не уступать австрийцам ни шага земли, но соблюдать с ними союз ненарушимо. Задача была трудная и хотя всюду были Суворовым выставлены команды, австрийцы протискивались сквозь них "с отличною вежливостью". Они завладели Ланцкороной и хотели оттеснить русских от Тынца. Суворову приходилось лавировать, вести переговоры, отстаивать русские интересы, не допуская неприязненных действий. Он в высшей степени тяготился своей новой ролью и с забавным негодованием просил Бибикова вывести его из невыносимого положения, дав ему "такое философское место, чтобы никому не было завидно". "Что у тебя, батюшка, стал за политик? Пожалуй, пришли другого; чорт ли с ними сговорит".

Наконец был подписан между Австрией, Пруссией и Россией договор о разделе части Польши. В нее вступили два русские корпуса; один из них, Эльмпта, остался в Литве. Суворов был переведен в этот корпус и в октябре выступил с ним в Финляндию, так как предполагались враждебные замыслы Швеции по отношению к России.

Путь был длинный, войска шли обыкновенными переходами, не торопясь; Суворов скучал. Он спрашивает у Бибикова новостей: "подлинно ли я должен покинуть вас, или есть еще надежда для меня? Придется ли драться среди льдов? Иду туда как солдат, но если останется время, готов вернуться назад скорее, чем шел наавось вперед". "Люблю Вислу, потому что вы там, а еще был бы приверженнее к Неве, когда бы вы на ней находились. Если случится что важное там, куда, идем, ваше превосходительство несомненно к нам присоединитесь, и не лучше ли бы было, когда бы тогда я с вами был?"

6. Первая турецкая война. Туртукай, Гирсово, Козлуджи. 1773-1774.

Турция, втравленная в войну с Россией политикой Франции, не сразу осознала свою ошибку, так как кампания 1769 года ведена была Русскими робко. Армиями командовали князь Голицын и Румянцев, причем главная роль принадлежала первому, но он оказался посредственным полководцем и уступил место Румянцеву. В следующем году дела пошли иначе: были завоеваны Молдавия и Валахия, в Букаресте и Яссах реяло русское знамя. Татарские полчища в 80,000 человек разбиты Румянцевым с 30000 русских при Ларге; затем 180000-ная турецкая армия потерпела полное поражение при Кагуле, хотя боевые силы Румянцева не превышали 17,000; турецкий флот почти истреблен в Чесменском заливе. В 1771, в третью кампанию, армия под началом князя Долгорукого завоевала Крым, другая - прикрывала его. Так прошли три года войны.


Генералиссимус князь Суворов

Блестящая кампания 1770 года, доставившая славу русскому оружию, имела и невыгодную сторону, возбудив в Европе опасения. Не только неприязненные России державы, но даже и дружественные, стали ревниво следить за военными действиями, - первый шаг, обещавший мало хорошего в будущем. Второй шаг состоял в отыскании средств к прекращению успехов России и к парализованию уже достигнутых. Франция прилагала усилия, чтобы возбудить против России врагов, поддерживала польскую конфедерацию, враждебно настраивала шведского короля. Прусский король от активного воздействия на Россию пока отказывался и даже платил, по договору, военную субсидию, но постоянно рассчитывать на него в таких обстоятельствах было невозможно. Австрия стала вооружаться, собирала на границе войска, заключила союз с Портой. Обстоятельства обострялись, но разрешились первым разделом Польши.

Больше всего этому способствовал Фридрих Великий, но и Россия не сидела сложа руки. Имея две войны и впереди ожидая не меньше, Россия была в трудном положении. Ее не могло выручить дипломатическое искусство; Здесь Фридрих и австрийский министр Кауниц были бойцами первой силы. Выручала Россию твердость её Государыни; эта твердость позволила России окончить Турецкую войну без активного вмешательства европейских держав.

Русская императрица желала мира с Турцией и искала его. Открылись переговоры в Фокшанах, но не привели ни к чему вследствие упорного несогласия Турции на требуемую Россией независимость крымских татар. Но так как мир нужен был Турции не меньше, чем России, великий визирь вошел в прямые переговоры с Румянцевым. Открылся конгресс в Букаресте, дело пошло на лад, но когда добрались до пункта о независимости татар, время оказалось потраченным бесполезно. В переговорах прошли 1772 и часть 1773; затем пришлось снова браться за оружие.

Суворов, прибыв из Польши в Петербург, оставался там до февраля 1773, когда ему поручили осмотреть шведскую границу и разведать взгляды пограничных жителей Шведской Финляндии на происшедшую в Стокгольме государственную перемену. Суворов поехал через Выборг, Кексгольм и Нейшлот к границе, проживал на ней некоторое время скрытно, разузнавал, наблюдал и с запасом добытых сведений возвратился в Петербург. Тут отношения Швеции к России изменились, опасность близкой войны миновала, и его снова потянуло в Турцию.

Туда его влекло с 1770 года, под впечатлением блестящих побед, одержанных Румянцевым. В августе 1770 Суворов писал бригадиру Кречетникову: "сколь вы счастливы, что вы у графа Петра Александровича... Я же в моих наитруднейших и едва одолеваемых обстоятельствах такового освобождения из оных не предвижу... Даруй Боже скоро увидеться, особливо там, куда вы поехали". Желание Суворова оставалось неисполненным, вероятно потому, что он в Польше был нужен, да и похлопотать за него в Петербурге было некому. Отец его, долгое время состоявший членом военной коллегии, оставил службу как раз в начале конфедератской войны и вышел в отставку. Зато теперь, по исполнении поручения в Финляндии, Суворов имел возможность позаботиться о себе. После славной боевой службы в Польше дело оказалось нетрудным. 4 апреля военная коллегия решила: генерал-майора Суворова, по желанию его назначить в первую армию, выдав на дорогу 2000 рублей. Через 4 дня Суворов получил паспорт на проезд и отправился на Дунай.

Приехав в Яссы в первых числах мая, он представился Румянцеву, был назначен в дивизию генерал-поручика графа Салтыкова, получил от него в командование отряд, расположенный под Негоештским монастырем и 5 мая был на месте. Здесь он встретил старых знакомцев - Астраханский пехотный полк; отряд его состоял кроме того из части Астраханского карабинерного полка, 4 полковых и 5 турецких орудий и 500 донских казаков, всего 2300 человек.

Турецкое государство, некогда грозное, уже значительно преобразилось. Грубая, но крепкая сила, связывавшая разнородные части империи, ослабла, и государство стало являть признаки не близкого, но несомненного распада. Отсутствие законности, безнравие, продажность в самых грубых формах, деспотизм, доведенный до идеала, - вот из каких элементов состояла внутренняя жизнь Турции. Упадок произошел главным образом от личных свойств турецких государей. Длинный ряд первых правителей Турции состоял из лиц способных, энергичных, вполне соответствовавших своему положению; последующие турецкие властители отличались свойствами противоположными. Они заперлись в гаремах и предоставили правление визирям; начался застой, потом наступил упадок и мало-помалу перешел в омертвение. Деспотизм как главнейший государственный принцип остался, но утратил характер движущей силы и превратился в эгоистическое самовластие и тиранию.

Это больше всего отразилось на военной силе, особенно на ее духе. Лучшее турецкое войско, янычары, первоначально комплектовавшиеся воспитанными в исламе детьми христиан, сделались в мирное время ремесленниками, торгашами, промышленниками; война стала для них неудобством. Войны, прежде беспрестанные, происходили все реже; дисциплина упала; простая и суровая жизнь полудикого воина измелилась; остались храбрость, фурия, но пропали стойкость и упорство. Победы над турками участились; Турция стала терять одно за другим свои завоевания. Но пренебрегать турками все-таки было нельзя, что они блистательно доказали Австрии, принудив ее к унизительному Белградскому миру. Лишь во второй половине ХVIII века в Европе окончательно пропал страх перед турками, и этим она была обязана исключительно России, т.е. двум турецким войнам Екатерины II.

Турки сохраняли еще многие качества хороших солдат, и если бы во главе их явился человек, напоминающий султанов старого времени, обладающий крупным военным дарованием, то для успешной борьбы с турками потребовались бы и другие средства, и другие усилия. Но подобного человека не оказалось, и качественные недостатки турки возмещали количественно. Их армии состояли из огромных, недисциплинированных и не имевших правильного устройства масс. Пехота сражалась беспорядочными толпами, отличаясь однако же довольно меткой стрельбой; это же свойство принадлежало отчасти турецкой артиллерии. Кавалерия действовала врассыпную; в одиночном бою турецкие кавалеристы были значительно лучше европейских. В наступлении турки отличались стремительностью и порывом, но не настойчивостью; для оборонительной войны в открытом поле не годились и предпочитали укрепленные лагери. Так как недостаток настойчивости при атаках есть недостаток капитальный, особенно при действии против русских войск, то, благодаря своей многочисленности, турки прибегали к ряду последовательных атак свежими частями войск. Это затрудняло победу над ними, ибо, убегая после неудавшегося удара, турки не несли значительной потери. Через несколько дней после поражения их толпы являлись перед неприятелем, который считал их истребленными. Настойчивое и продолжительное преследование было единственным условием полного поражения этих недисциплинированных банд, которые разбегались и сбегались с одинаковою легкостью. Но трудность продовольствования войск являлась серьёзным к тому препятствием, и препятствие это делалось иногда необоримым вследствие полного разорения, которому подвергали турки путь своего бегства. Таким образом война затягивалась надолго, истощая противника. Успех над турками мог быть решительным и потери их тяжелыми при удачных штурмах занятых ими укреплений. Но штурм крепостей нельзя возвести в систему войны, и прибегать к этому с надеждой на успех может не всякий.


Генералиссимус князь Суворов

Военные действия на Дунае должны были возобновиться с половины февраля, когда букарестские конференции закрылись, но ни русские, ни турки не были готовы. Екатерина требовала немедленно открыть кампанию, перенести наши действия за Дунай, разбить визиря и занять край до Балкан. Румянцев не видел возможности открыть действия раньше конца апреля, а решительные операции за Дунаем считал неисполнимыми по малочисленности армии. В ней было под ружьем 50000 человек; она должна была охранять течение Дуная на 750 верст и защищать княжества. Отряд генерал-майора Потемкина стоял на нижнем Дунае против Силистрии; левее его генерал-майор барон Вейсман фон Вейсенштейн в Измаиле; правее генерал-поручик граф Салтыков; главные силы в Яссах. Румянцев сообщил свой взгляд в Петербург и ждал дальнейших повелений.

Петербургский план кампании был слишком смел и не отвечал средствам, которыми располагал Румянцев. А Румянцев со своей стороны предлагал менее, чем мог, и быть может слишком оберегал свою недавно приобретенную славу. Из Петербурга пришло подтверждение прежнего повеления. Боясь ответственности, Румянцев запросил главных подчиненных генералов: задунайская экспедиция признана преждевременной до наступления полной весны.

Тем временем армия визиря у Шумлы росла, началась расчистка дорог оттуда к Дунаю. Предприимчивость турок увеличивалась, хотя наступательные их попытки оканчивались неудачно. Чтобы получить возможность перевести за Дунай главные силы, Румянцев приказал сделать на правую сторону Дуная поиски. Главный из них предназначался против Туртукая и выпал на долю Суворова.

Верстах в 10 от Дуная, на левом берегу впадающей в него р. Аржиша, находился монастырь Негоешти. Пост этот занимал оконечность левого фланга дивизии графа Салтыкова и был связью с отрядом Потемкина. Тут Дунай не шире 300 сажен, но турки зорко наблюдали за рекой и за всем происходившим на противоположном берегу.

Нужные для переправы суда приготовлялись еще до прибытия Суворова на р. Аржише; всего изготовлено 17 лодок для 600 человек, не считая гребцов. Но провести эту флотилию в Дунай было мудрено, ибо устье Аржиша обстреливалось батареей и турецким судном, вооруженным пушками. Чтобы не разоблачить своих намерений, Суворов предложил перевезти суда к берегу Дуная на подводах, приказал собрать для этого сколько можно обывательских подвод, выбрать в гребцы людей из Астраханского полка, приготовлять сходни, шесты, багры и т. п. Приготовления проводились осторожно; в то же время собирались сведения о силе Туртукая, о городе и его окрестностях. По донесениям, силы турок были значительны. Суворов просил у Салтыкова подкрепления; обещано прислать несколько эскадронов кавалерии. Что ему было делать с конницей, когда требовалась исключительно пехота, в которой был недостаток? Однако, приходилось ограничиться тем, что есть, и Суворов решил провести поиск 8 мая, но потом отсрочил, так как обещанная подмога не приходила, и обывательские фуры с волами не прибывали. Между тем дело было спешное; поиск велено было провести во что бы то ни стало, главнокомандующий ждал. Наконец, полковник Мещерский прибыл 8 числа с эскадронами Астраханских карабинер и подошли подводы.

В ту же ночь назначено было сосредоточение войск для переправы и нападения. В ожидании рассвета войска стянулись к урочищу Ольтенице у Дуная. Суворов остался при аванпостах, завернулся в плащ и лег спать недалеко от берега. Еще не рассветало, как он услышал громкие крики: "алла, алла": вскочив на ноги, он увидел несколько турецких всадников, которые с поднятыми саблями неслись к нему. Он едва успел вскочить на лошадь и ускакать. Были посланы карабинеры в помощь атакованным казакам, отправлена и часть пехоты, а остальной части приказано быть готовой подкрепить товарищей. Пехота не понадобилась: два эскадрона карабинер атаковали турок с фронта и с фланга в то время, как они, сбив и прогнав казаков, неслись толпою на высоты. турки были опрокинуты и в беспорядке понеслись обратно к берегу; карабинерам помогали казаки. турки бросались на суда и спешно отваливали от берега. Их было всего 900, из них убито 85, потонуло еще больше; в плен взято несколько человек, в том числе начальник отряда. По показанию пленных, в Туртукае находилось свыше 4000 человек.

Суворов писал Салтыкову: "На здешней стороне мы уже их и побили; тяжело, пехоты у них пополам". В записке, приложенной к рапорту, он говорит: "увы, пехоты мало; карабинер чрезвычайно, да что им делать на той стороне?" В другой записке он пишет: "все мне кажется пехоты мало, и вряд за 500... Оставить надобно у переправы и в гребцах". Салтыков советовал ему обратиться к Потемкину и заодно просить у него судов для переправы конницы. Суворов отвечает, что на Потемкина плоха надежда и что из-за судов пришлось бы откладывать дело. Потом, как бы размышляя про себя, он пишет: "все хорошо, как Бог благоволит", а потом все таки прибавляет: "а пехоты кажется мало".

Из этих записок можно бы заключить, что автор нерешителен и любит ныть,так как поиск был решен и до него оставалось несколько часов. Но просьбы Суворова имели не такой смысл. Он только что приехал, войск своих не знал, ни они его. Войска не были поставлены на Суворовскую ногу; может статься, что Суворов находил в них изъяны; по крайней мере, аванпостная служба велась плохо, если турки чуть не захватили самого начальника. Поиск на Туртукай был здесь его первым боевым делом, и от этого зависела его репутация. Как же ему было не позаботиться о числе своих войск, когда он только что узнал от пленных о 4000-ной силе туртукайского корпуса, а сам мог взять в экспедицию не больше 500 человек пехоты? Да и трудность исполнения возросла: турки, побывав на нашей стороне Дуная, видели сбор отряда, и русские не могли рассчитывать на неожиданность. Прежде он полагал переправу на рассвете, теперь назначил ее ночью в тот самый день, как турки были отбиты и не ожидали такой скорый реванш. Для верности он просил Потемкина сделать на тот берег диверсию кавалерией, в тыл туртукайским туркам.

Диспозиция была: первой переправится пехота, два каре и резерв, при резерве две пушки. Потом конница, если можно - люди на лодках, лошади в поводу вплавь. На нашей стороне Дуная батарея из 4 орудий. Ночная атака сначала на один турецкий лагерь, потом на другой и наконец на третий; ударить горою, одно каре выше, другое в полгоры, резерв по обычаю; стрелки на две половины, каждая на два отделения; они алармируют и тревожат. Резерв без нужды не подкрепляет. Турецкие набеги отбивать наступательно. Туртукай сжечь и разрушить, чтобы в нем не было неприятелю пристанища. Весьма щадить жен, детей и обывателей, мечети и духовных, чтобы неприятель щадил христианские храмы. Заключительные слова диспозиции: "Да поможет Бог!"

Вечером 9 мая Суворов с полковником Мещерским объехал берег Дуная, указал места для войск, поставил батарею. Лодки были спущены до устья Аржиша и скрыты в камышах, при них пехотный резерв; остальная пехота на берегу Дуная. Впереди двигались воловьи подводы, дабы за пылью укрыть силы отряда. Когда смерклось, подошли лодки.

Переправа происходила в темноту. Неприятель ее заметил и открыл огонь, который по темноте не был действителен. Суда подошли в порядке к турецкому берегу, крутому, прорезанному рытвинами и поросшему кустарником и лесом. Ступив на берег, пехота быстро построилась в две колонны с резервом и двинулась вверх по реке. Колонна полковника Батурина, при которой находился Суворов, атаковала ближайший турецкий лагерь, но так как главная турецкая батарея наносила атакующим большой вред, то колонна на штыках ворвалась на батарею, овладела ею и потом уже обратилась на лагерь. Колонна подполковника Мауринова бросилась на правый фланг лагеря и овладела тамошней батареей. Затем одна рота первой колонны продвинулась по берегу дальше, атаковала и взяла другой, меньший лагерь и овладела береговою батареей, прикрывавшей неприятельскую флотилию.

Были взяты три батареи и два лагеря. Оставался третий лагерь, самый большой, по другую сторону Туртукая, и при нем последняя батарея, а также город, где в домах засели турки, бежавшие из лагерей. Суворов двинул на лагерь резерв майора Ребока, а на город Батурина. Лагерь с батареей были взяты мгновенно, и город очищен в короткое время. турки разбежались в разные стороны. С того берега подоспели 150 карабинер и 60 казаков и содействовали рассеянию неприятеля.

Атака велась горячо; офицеры были впереди и первыми всходили на батарею. Возбуждение людей было так велико, что они никому не давали пардону, и потому пленных не было. Несмотря на трудности ночного боя, дело шло как по писаному, и лишь незначительное число людей и лошадей утонуло при переправе через Дунай кавалерии. Суворов дважды подвергался большой опасности: при атаке батареи разорвало турецкую пушку и осколками сильно ранило ему правую ногу; потом на него наскочил янычар с поднятой саблей, и Суворов парировал удары, пока не подоспели свои.

В начале 4 часа ночи все было кончено. Отряд занял позицию на высотах за городом и послал в город две сборные роты, чтобы вывести оттуда христиан для переселения на наш берег и затем порохом и огнем разрушить и сжечь город до основания. Роты вернулись, навьюченные добычей для дележа с оставшимися товарищами. Христиан выведено около 700 человек.

Трофеями были 6 знамен, 16 пушек, из коих 2 негодные брошены в Дунай, 30 судов, 21 небольшая лодка. Неприятелей легло много, но показанная Суворовым цифра 1500 выше действительной. С нашей стороны выбыло из строя убитыми и ранеными больше 200. Возвратясь на свой берег, Суворов построил отряд в каре и отслужил благодарственный молебен. Разбогатевшие солдаты давали священнодействовавшему духовенству золотые и серебряные деньги.

Еще до восхода, Суворов написал карандашом на клочке бумаги донесение Салтыкову: "Ваше сиятельство, мы победили; слава Богу, слава вам".

На другой день Суворов пишет графу Салтыкову письмо: радуется, что "все так здорово миновалось", прикидывается простачком и даже употребляет искалеченную латынь: "подлинно мы были вчера vепi, vаde, vince, а мне так первоучинка, Вашему сиятельству и впредь послужу, я человек бесхитростный. Лишь только, батюшка, давайте поскорее второй класс" (св. Георгия). Два дня спустя, он возвращается к тому же предмету, настраивает себя на наивный тон и прибегает к другим доводам. "Не оставьте, ваше сиятельство, моих любезных товарищей, да и меня Бога ради не забудьте, Кажется, что я вправду заслужил георгиевский второй класс; сколько я к себе ни холоден, да и самому мне то кажется. Грудь и поломанный бок очень у меня болят, голова будто как пораспухла; простите мне, что я съезжу в Бухарест на день-другой попариться в бане... Коли мне нечего здесь делать, дозвольте мне к себе на время приехать". На следующий день опять письмо, по поводу производства Салтыкова в генерал-аншефы и комплимент на счет его отца, впрочем совершенно справедливый: "уповаю, что ваши милости ко мне и вперед отменить не изволите. Будьте войсками так любимы, как ваш родитель".

Наступило бездействие; удачным туртукайским поиском Салтыков не воспользовался, несмотря на настояния Румянцева, и сообщения турок по Дунаю проводились свободно. Из переписки Суворова с Потемкиным видно, что Суворов внимательно следил за турками и собирал о них по той стороне реки сведения, посылая туда партии, но это ни к чему не вело. Война велась крайне вяло всюду; блестящим исключением служили только действия генерала Вейсмана.

Чтобы отвлечь от Вейсмана внимание турок верхнего Дуная, Румянцев приказал Салтыкову провести демонстрацию и приступить к экспедициям за Дунай. Это совпадало с мыслями Суворова, который считал нужным утвердиться на той стороне реки и делать набеги внутрь страны. С этой целью он просил у Салтыкова подкрепление пехотой, но ничего не добился. На досуге он принялся исправлять негоештское укрепление, чинить и укомплектовывать артиллерию, готовить флотилию и обучать войска. А туртукайский турецкий лагерь тем временем рос, войска прибывали. Больно было это Суворову; он снова представлял Салтыкову о необходимости утвердиться на том берегу, развивал подробности исполнения и просил подмоги. Салтыков остался при своих взглядах и, готовясь начать предписанную Румянцевым демонстрации, приказал Суворову обращаться за подкреплением к Потемкину.

29 мая Суворов снова писал, прося взять его в наступление. В это время к нему привязалась местная лихорадка; пароксизмы проходили через день. Так как предвиделось бездействие, скука и томление, 4 июня он просился у Салтыкова в Букарест для лечения. А на другой день прибыл к нему от Румянцева курьер с приказом провести вторичный поиск на Туртукай, причем обещано было подкрепление пехоты. Это произвело надлежащее действие: Суворов почувствовал себя лучше и донес Салтыкову, что остается на своем посту, но только болезнь снова одолела. И подмога была уже прислана в составе слабого батальона, роты и двух орудий, и диспозиция готова, диктованная Суворовым во время лихорадки, а от дела пришлось отказаться.

Суворов пересилил себя, остался, только все приготовления возложил на Мещерского. Поиск назначен ночью с 7 на 8 июня; диспозиция объявлена; войска двинулись с наступлением сумерек к берегу Дуная; флотилия вышла из Аржиша, князь Мещерский и прочие начальники выехали вперед к берегу, но увидев, что турки настороже и силы у них большие, признали переправу невозможной.

Это было последней каплей, и Суворов уехал в Букарест. Оттуда он написал Салтыкову в тот же день, 8 числа, письмо: говорит, что еле ходит, что в присланном батальоне нет и полубатальона и надо прислать еще, что накануне "маневр был прекраснейший, войска подвинуты были по их лагерям, флотилия 30 лодок для левой атаки, 4 шайки для правой с острова уже были в рукаве... Мерзко говорить об остальном; ваше сиятельство сами догадаетесь, по пусть это будет между нами; я пришлец, не желаю делать себе здесь врагов"... Назавтра он пишет яснее: "Благоволите рассудить, могу ли я уже снова над такою подлою трусливостью команду принимать и не лучше ли мне где на крыле промаячить, нежели подвергать себя фельдфебельством моим до стыда - видеть под собою нарушающих присягу и опровергающих весь долг службы? Г. Б. причиною всему; все оробели. Может ли быть такой полковник в армии российской? Не лучше ли воеводой, хоть сенатором? Какой это позор! Все оробели, лица не те. Есть еще способ: соизвольте на время прислать к нашим молодцам потверже генерал-майора. Всякий здесь меня моложе; он может ко мне заехать, я ему дам диспозицию; прикажите ему только смело атаковать. Г. Б. зачем-нибудь между тем отзовите, да пришлите еще пару на сие время смелых, мужественных штаб-офицеров пехотных... Боже мой, когда подумаю, какая это подлость, жилы рвутся".

Суворов выносил муку и от лихорадки, и от поведения подчиненных, и от опасения, что минует надобность в экспедиции. Он пишет Салтыкову 10 июня третье письмо: просит прислать еще один батальон; говорит, что князь Мещерский честный человек, но еще не имеет привычки командовать; что Бат тоже, но трус, и это может иметь дурное влияние на войска. 14 числа Суворов возвратился в Негоешти, писал Салтыкову, что ему немного лучше и он хочет сделать попытку. Тут прибыл Апшеронский батальон, и Суворов приказал вооружить карабинер пехотными ружьями из Букареста, обучать пехотному строю, стрельбе, атаке холодным оружием; также усиленно обучались рекруты. В отсутствие Суворова Мещерский ни на что не решался, кроме посылки небольших казачьих партий и постройки батареи в устье Аржиша, хотя Румянцев приказал провести поиск или по крайней мере демонстрацию. Главные силы Румянцева переправились через Дунай; на Вейсмане по прежнему сосредоточивался весь блеск военных действий.

Суворов назначил в ночь с 16 на 17 новый поиск на туртукайский лагерь. Атаковать приказано взводной колонной, взводам намыкать одному на другой и "задним напихивать на передние весьма". Арнауты (албанцы) Потемкина действуют в лесах и набегами и ни с кем не мешаются. Конница идет в хвосте пехотной колонны и действует сама собою. Из пехоты выбираются 48 стрелков под начальством одного офицера и действуют по-егерски. Идти на прорыв, не останавливаясь; голова хвоста не ожидает; командиры частей колонны ни о чем не докладывают, а действуют сами с поспешностью и благоразумием. При двух орудиях достаточное число зарядов, но без ящиков; прочие пушки закрывают переправу; когда начнется действие, им стрелять сильными холостыми зарядами. Строиться на горе фронтом, в центре два батальонные каре, по флангам оба батальона развернутым фронтом в 6 шеренг; кавалерия назади. Переправа тремя линиями, в третьей линии конница. Судам возвращаться весьма поспешно и брать опять карабинер с казаками. Атаковать двумя линиями, без замедления, быстро и мужественно; на горе остается одно каре с частью кавалерии. Ежели турки будут просить аман, то давать. Погоню за турками делать коннице, но осторожно и недалеко.

Пехоты было 1720, регулярной конницы 855, казаков 680, арнаут 100, но на ту сторону переправлено 2500 человек, в том числе часть спешенных карабинер. Турок свыше 4000 в двух лагерях, усиленных укреплениями и батареями.

Незадолго до наступления ночи отплыла первая линия судов, артиллерия открыла огонь и заставила турок очистить противоположный берег. Не обращая внимания на неприятельские выстрелы, первая линия высадилась, построилась в шестирядную колонну, взобралась на нагорный берег и заставила турок бежать из малого лагеря за овраг. Отсюда, пользуясь темнотою, они рассчитывали сделать на русских нечаянное нападение, но майор Ребок, согласно диспозиции, двинулся вперед, перешел два глубокие оврага под сильным огнем и отбил яростную атаку. За оврагами находился ретрашамент, где турки сосредоточили силы; ими командовал начальник туртукайского отряда. Ребок поднялся на бруствер и ударил в штыки. Была жестокая свалка; турки упорно держались 4 часа, действуя холодным оружием; почти все русские офицеры были ранены. Наконец турки, несмотря на громадный перевес, были опрокинуты, благодаря энергии и настойчивости Ребока. Два русские каре, выстроившиеся на горе под началом полковника Батурина, не поддержали Ребока, как следовало по диспозиции, и тем едва не испортили дело.

Суворов прибыл со вторым отделением судов, что не совсем понятно, ибо ему следовало самому руководить делом с самого начала. Правда, главная роль предоставлялась храброму Ребоку, и он оправдал доверие Суворова. Кроме того, важно была своевременно переправить второе отделение судов, и Суворов сам хотел присмотреть за этим; суда все-таки запоздали. Суворов тотчас подкрепил Ребока, добивавшего турок, перестроил войска сообразно с обстоятельствами и послал арнаутов и казаков влево очистить лес от неприятеля, тревожить его с тыла криками и увеличивать беспорядок, а сам, в ожидании третьей линии судов с конницей и артиллерией, осмотрел местность. Неприятель попытался мешать высадке третьей линии, но прибывшие Ингерманландские карабинеры и казаки при свете наступившего дня помогли кончить дело. турки бросили второй, большой лагерь у берега Дуная, немного выше города, бежали к Рущуку и были преследуемы верст пять.

Так кончился бой, начатый Ребоком и довершенный кавалерией; даже не вся пехота была введена в дело. Русским досталось 14 медных пушек и 35 разных судов, большое количество харчевых запасов, отданных войску. Турок легло 600 - 800 человек, в том числе - паша из Физулла-Сары, которого свалил ординарец Суворова, сержант Горшков. Потеря русских не меньше 150-200 убитыми и ранеными. Больше других потерпел Астраханский пехотный полк.

Войска вели себя прекрасно, несмотря на то, что и в пехоте, и в казаках было много новобранцев. Суворов впрочем успел подучить их на свой лад и очень хвалил Салтыкову их поведение в бою. Проштрафилась немного часть карабинер, отправившись самовольно в турецкий лагерь за добычей, но была проучена самими же турками. Суворов, будучи крайне истощен лихорадкой, мог двигаться только с помощью двух человек, поддерживавших его под руки, и говорил так тихо, что при нем находился офицер для повторения приказаний, но под конец дела он сел на лошадь.

К вечеру Суворов возвратился на свой берег, послав Салтыкову известие о победе и отправив майора Ребока с донесением к Румянцеву.

Румянцев был очень доволен поиском на Туртукай. Главные силы переправились через Дунай, Осман-паша был разбит; важнейшее из передовых укреплении Силистрии взято благодаря искусству Вейсмана; но Силистрия была слишком сильной, и овладеть ей надежды почти не было. Силистрийский гарнизон ожидал крупной подмоги. Салтыков на среднем и верхнем Дунае ничего не делал, несмотря на настойчивые требования Румянцева, во всем находил неодолимые затруднения и турок от Силистрии не оттянул. Только второй поиск Суворова на Туртукай и победа над турками генерал-поручика Каменского в тот же день при Журже прикрыли несколько неспособность и сонливость Салтыковского командования.

После Туртукая Суворов получил приказание идти к Журже с флотилией и отрядом на усиление Салтыкова. Он оставил в Негоешти рекрут Копорского полка, на Ингерманландцев возложил охранение Негоешти и Обилешти и отправился на лодках вверх по Дунаю. С ним были Астраханский пехотный полк, батальон Апшеронского полка и шесть орудий; Астраханские карабинеры и казаки следовали берегом. В боеприпасах ощущался крайний недостаток, а предстояло проходить мимо турецкого лагеря в 12 верстах ниже Рущука. Суворов писал Салтыкову: "Не знаю, как мне пройти варварский лагерь; в баталию вступать, особливо морскую, апетиту нет; ежели потребно, ваше сиятельство мне помогите". Вскоре он послал другое письмо; беспокоясь за свой район и за Букарест, оставшиеся почти без защиты, он писал: "прикажите, ваше сиятельство, чтобы я со всею моею кучкою поворотил к Негоештам; она не велика; человек с сотню лучших Астраханского пехотного полка молодцов убыло, кроме больных, да и пообессилели. Также надобно немножко выэкзерцировать, порасстроились... Верьте, в нас вашему сиятельству прок не велик, а во мне и подавно, мне надо выздороветь; придет чахотка - не буду годиться".

Волей-неволей Салтыкову пришлось исполнить просьбу Суворова: Ингерманландский полк понадобился на другие потребности и был снят в тот самый день, 21 июня, как Суворов вернулся к устью Аржиша. Суворов получил приказание препятствовать сообщению турок по Дунаю и грозить им новой экспедицией, чтобы хоть несколько отвлечь их силы от Силистрии. Он принялся строить укрепления и батареи, исправлять флотилию, обучать подчиненные войска. Опасность возросла вследствие расширившегося до Ликорешти Суворовского района; турки могли прорваться в Валахию или потеснить русских за Негоешти и сжечь на Аржише флотилию.

В это время Румянцев, угрожаемый турками с тыла, стягивал войска обратно к дунайской переправе и отрядил против угрожавшего корпуса генерал-майора Вейсмана. 22 июня произошло сражение при Кучук-Кайнарджи; несмотря на огромный перевес, турки были разбиты. Но победа стала русским тяжелее поражения: герой Вейсман был убит. Отражая атаки турок, он стоял в шеренге переднего фаса каре; пуля пробила ему руку, грудь и попала в сердце. Падая, он успел только сказать: - Не говорите людям!

Но солдаты узнали, и ярость их дошла до крайности: туркам не давали пощады и даже перекололи пленных. Вейсман обладал крупными военными талантами и пользовался безграничным доверием войск; имя его было самым популярным в рядах Румянцевской армии. По складу своего военного дарования, по неустрашимости, энергии, верности военного взгляда, он был схож с Суворовым, и в этом лежал залог его славной будущности, если бы Бог продлил его жизнь.

Вскоре Румянцев перешел обратно за Дунай, вследствие изнурения кавалерии и затруднений в снабжении фуражом. Стали ждать случая для решительных действий и принимали меры против наступления неприятеля.

Укрепления у Суворова росли, батареи воздвигались, флотилия увеличивалась, приходила в порядок и крейсировала частями по Дунаю; партии казаков беспрестанно переправлялись на турецкую сторону для поисков; войска работали и деятельно обучались. Особое внимание Суворов обращал на рекрут и старался не выпустить их из рук; в этом сказывался военный педагог по призванию. Он пишет Салтыкову: "рекруты Мелина хороши, не замайте ваше сиятельство: у меня побудут, лучше научатся и жить будет не хуже". В другом письме читаем: "ладно, что копорская рекрутская команда будет в полку, только бы ее там поберегли от палок и чудес. Астраханского пехотного не велика, ее с прочими в полку тяжело опознать. Берегусь я, чтобы таких из рекрут в командированиях не отделять, а с прочими наравне. Апшеронская рекрутская команда у майора Теглева из 150 до 50 охворовала; он может быть в Букаресте за девушками ходил, - изрядный подданный своей Императрицы".

Он был недоволен не одним Теглевым. Он просит Салтыкова заменить несколько штаб-офицеров другими, ибо "один неискусный, баламутит; другой недавно из колыбели"; Батурина просит убрать. Батурин был им назначен комендантом в Негоешти, отпрашивался по болезни в Букарест и, не дождавшись разрешения, уехал; Суворов требует это дело исследовать и "учинить сатисфакцию". Батурин оказался однако прав, ибо в отсутствие Суворова получил разрешение от старшего, полковника Мещерского.

Суворов пишет Салтыкову откровенно обо всем дурном, но только письмами; в официальных бумагах ничего подобного не говорит. Салтыков требовал от него формального заявления о негодности Батурина, но Суворов не согласился. Батурин был временным начальником поста, куда Суворов прибыл из Петербурга, и командиром полка. Суворов находился с ним в добрых отношениях, Батурину удалось даже оказать ему кое-какие услуги. Оттого Суворов пишет: "Батурина формально представлять - от меня не станется: сердце не такое. Всякий полковник имеет у себя многих приятелей; так и он в числе тех меня, что до партикулярности, по которой я им обязан; что же до субординации, я могу сказать, что он ее довольно наблюдал, кроме сего разу". Главной виной Батурина Суворов считает 17 число, когда он "своею храбростью надмен, распоровши диспозицию при начале, довольно было нас всех опасности подверг, по малой мере людей у нас побольше желаемого перепортили".

Для уяснения этой двойственности в поступках Суворова, надо иметь в виду его правило: "не делать человека несчастным". Суворов отступал от этого принципа в редких случаях, когда правило оказывалось совсем неприложимым, напр. при захвате в Польше краковского замка неприятелем в 1772. Справедливо ли спасать от несчастья человека, который и впредь может стать причиной несчастия десятков, сотен, а иногда и тысяч других людей, - это другой вопрос, притом вопрос ума, тогда как желание не губить есть побуждение сердца.

В результате и Ребок, и Батурин были награждены орденом св. Георгия 4 класса. Батурин получил крест за первое туртукайское дело, а Ребок за второе. Получил и Суворов желанный 2 класс Георгия.

7 июля последовало новое расписание, Суворова назначили к Потемкину. Он принял перевод ка неудовольствие главнокомандующего: "Гром ударил, мне сего не воображалось. Прошу иного, ваше сиятельство, можете ли помочь? Лишь бы только с честью отсюда выйти. Всего основания не знаю; больно!... Будет ли по малой мере мне желаемое награждение? Не оставьте того, милостивый государь. Бегать за лаврами неровно, иногда и голову сломишь по Вейсманову, да еще хорошо, коли с честью и пользой. Наконец и то выдти может, что не так, то такой как я, а что хорошо, то не я".

Затем он получил от Румянцева назначение в главные силы. Собираясь 11 числа уезжать, он написал Салтыкову прощальное письмо, а Румянцеву донес, что будет немедленно.

Уезжая, Суворов оставлял свой пост в превосходном состоянии. Флотилия доведена была до 101 судна разной величины, способных поднять 5500 человек пехоты и 1500 конницы. Каменский отдал ему в этом отношении справедливость, и писал Салтыкову, что нашел флотилию и укрепления в таком состоянии, что и не воображал, и что Суворов очень много потрудился.

Главнокомандующий оценил службу Суворова и понял, что он один может заменить Вейсмана. Русские занимали по ту сторону Дуная единственный пост, Гирсово, который очень стеснял турок и потому уже дважды подвергался нападению. Здесь предполагалось вторично перенести решительные действия на тот берег; по близости, при устье Яломицы, расположились главные силы русских. На этот пост Румянцев и назначил Суворова. Он доносит 8 августа Императрице, что "важный гирсовский пост поручил Суворову, ко всякому делу свою готовность и способность подтверждающему".

Повидавшись с главнокомандующим и получив наставление, Суворов отправился в Гирсово. Он должен был высылать оттуда разъезды и при случае предпринять поиск внутрь неприятельского расположения, оттягивая на себя турецкие силы и ослабляя их на верхнем и нижнем Дунае. Гирсовский отряд обязан был сохранять тесные сношения с генералом Унгерном, который готовился к поиску, в случае надобности помочь ему или соединиться с ним для общих наступательных действий. В распоряжение Суворова была отдана бригада генерал-майора Милорадовича, стоявшая при устье Яломицы.

В Гирсово Суворов осмотрел пост и нашел, что он недостаточно укреплён. Первым делом он назначил места для дополнительных укреплений и приказал их насыпать, а также исправлять крепостные верки; затем составил план обороны, сводившийся к тому, чтобы обоим отрядам, Унгерна и Суворова, атаковать турок при Карасу. Румянцев, более опытный и менее решительный, не одобрил предположений Суворова, а между тем, если б они были приняты, турецкий корпус под Карасу был бы разбит, ибо в нём было не более 10,000 человек, как впоследствии оказалось.

Ожидая неприятельского наступления от Карасу, Суворов в конце августа притянул к Гирсову бригаду Милорадовича и не ошибся. Укрепления были еще не закончены, а в ночь на 3 сентября в 20 верстах от Гирсова показалась турецкая конница. Утром турки усилились и потеснили передовые посты; к полудню неприятель был на пушечный выстрел от Гирсова. Суворов не хотел атаковать, а думал подманить ближе, но в крепости не вытерпели и открыли огонь слишком рано. турки попятились. Суворов выслал казаков, приказав им завязать перестрелку. Более часа продолжалась перестрелка; турки понемногу подвигались вперед. Суворов приказал казакам отступать не торопясь, а потом, как бы в панике, удариться в бегство.

Как только казаки очистили поле, турки стали развертывать свои силы и строиться. Зрелище было необычное: сражавшиеся до сей поры нестройными толпами и кучами, они выстроились в три линии на европейский лад и двинулись вперед. Это был результат уроков французских офицеров, но он не послужил туркам впрок. Суворов смотрел на маневры неприятеля и смеялся.

Турецкая пехота подошла довольно близко к укреплениям, но русская артиллерия молчала; даже на передовом редуте, который мог бы давно открыть пальбу, не было видно людей. Турки прибавили шагу, повернули направо, примкнули правым флангом к речке Боруй и стали параллельно Дунаю. Они поставили батарею и открыли огонь по ближайшему из трех русских укреплений. Шанец, имевший маскированные амбразуры, не отвечал. Турки рассыпали часть своей пехоты и стали подходить. Окружив шанец со всех сторон, они приблизились на половину картечного выстрела и бросились в атаку. Нападение было такое быстрое, что Суворов, находившийся снаружи для наблюдений, едва успел спастись внутрь. Атакующих встретил жестокий картечный огонь, но они все-таки успели добраться до палисада.

Бригада Милорадовича из Севского и 2 Московского полков, весьма слабого состава, командуемая по болезни командира полковником князем Мочебеловым, стояла за речкою Боруй. Как только турки, атаковавшие шанец, не выдержав огня, побежали назад к своей батарее, Мочебелов перешёл Боруй и двумя каре атаковал фланг и центр неприятеля. На левый турецкий фланг напал из освободившегося от атаки шанца 1 Московский полк. Турки, особенно на правом фланге, держались упорно. Сбить их с высоты удалось после многих усилий и больших потерь. Затем, пользуясь пересеченною местностью, неприятель старался удержаться в оврагах, откуда русские войска его выбивали. Лишь потеряв последнюю надежду на успех, правый фланг турок пустился наутек, бросив батарею. Центр и левый фланг, отрезанные от правого фланга, также вынуждены были уступить, и бегство турок сделалось общим.

Суворов послал гусар для преследования бегущих и двинулся за ними с частью пехоты. Но пехота не могла догнать неприятеля, бежавшего без оглядки и бросавшего на пути всё, даже одежду. Пехота возвратилась в Гирсово, а гусары с казаками гнали неприятеля еще верст 30, и во время бегства турки потеряли особенно много убитыми и ранеными. Гусары прекратили преследование за крайним изнурением лошадей, казаки же продолжали почти всю ночь тревожить неприятеля.

Пленные показали турок 10,000. Убитых сосчитано свыше 1,100, но в действительности больше, так как в бурьяне и в оврагах валялось много тел, которые не были видны. Орудий взято 7 и почти весь обоз с провиантом и другим имуществом. С нашей стороны сил было меньше; хотя частей было не мало, но неполного состава: в одном пехотном полку в строю было не больше 200 штыков. Общее число войск едва ли больше 3,000 человек, из них убито и ранено меньше 200. Излагая вкратце гирсовское дело в своей автобиографии, Суворов обращает внимание на следующее: у Мочебелова из 100 раненых солдат ни один не умер, до того был попечителен о своих людях этот достойный начальник.

Румянцев приказал отслужить в армии благодарственный молебен и 5 числа написал Суворову: "за победу, в которой признаю искусство и храбрость предводителя и мужественный подвиг вверенных вам полков, воздайте похвалу и благодарение именем моим всем чинам, трудившимся в сем деле".

Суворов надолго остался без дела и продолжал сидеть в Гирсове с наступлением зимы. Румянцев приказал ему заняться постройкою помещений для войск, но в ноябре получил донос, будто Суворов только для себя построил землянку, а войска остаются без крова. Румянцев велел Потемкину проверить и принять меры к исполнению приказания. Неизвестно, что нашел Потемкин; видимо, донос был ложным. В августе и сентябре Суворов приводил оборону гирсовского поста в надежное состояние, но затем и начальник, и войска оставались без дела. Такое бездействие противоречило бы правилам Суворова, считавшего постоянный солдатский труд необходимостью, а присущая ему забота о здоровье войск не допускает мысли об оставлении солдат без крова.

Бесплодная кампания 1773 года кончилась. Переход через Дунай не привел к серьезным результатам; надежды Императрицы не исполнились. Суворову нечего было делать в армии с наступлением зимы. В ноябре или начале декабря он уехал в короткий отпуск в Москву. Его задержало тут совершенно особое обстоятельство: он женился. Обратно он поехал во второй половине февраля, оставив жену в Москве. К началу кампании 1774 он все-таки не опоздал.

Румянцев на этот год предлагал перенести действия за Дунай и проникнуть до Балкан.

Императрица одобрила план и указала на необходимость решительного наступления, дабы как можно скорее окончить войну. Рано открыть кампанию не смогли: стояла стужа, рекруты не прибыли, не дошло обмундирование и снаряжение.

Между тем султан умер, на престол вступил его брат Абдул-Гамид, который хотя и вел гаремную жизнь, но сделал воинственное воззвание к подданным, и турки, по полученным сведениям, готовились перейти Дунай.

Румянцев рассчитывал открыть кампанию в начале мая. Главные силы должны были собраться к Браилову; для правого крыла генерал-поручика Репнина сборным пунктом указана Слободзея; левому крылу Каменского - Измаил; резерву под начальством Суворова - устье р. Яломицы. Салтыков оборонял Банат, верхний Дунай и Журжу.

Суворов должен был охранять Гирсово, наблюдать за Силистрией и вступить в сношение с Каменским для совокупных действий. Румянцев предоставил им самим планирование их операций, и решение вопроса - вместе им действовать или порознь. Они положили, не делая попыток ни на Варну, ни на Силистрию, постараться разбить неприятеля в поле, для чего провести общее наступление к Базарджику, а потом к Козлуджи. Румянцев одобрил план, изменив лишь некоторые подробности. Каменский должен был идти от Карасу к Базарджику, а Суворов - параллельно, прикрывая его со стороны Силистрии. Румянцев снова предоставил им действовать по усмотрению, но чтобы спорные вопросы решал Каменский, как старший. Дивизия Репнина получила приказание в случае требования Суворова идти к нему на помощь за Дунай.

Всякое дело имеет свою лицевую и оборотную сторону, и судить о нем по одной первой нельзя. В сражении при Козлуджи оборотная сторона расходится с лицевою: официальное изложение дела противоречит истине, кроме разве технических подробностей, да и то не безусловно.

Каменский выступил к Базарджику. Суворов должен был выступить туда 28 мая, но поджидая некоторые полки, тронулся лишь 30. Пошел он по другой дороге, будто бы более удобной, которая однако же оказалась очень дурной, не уведомив Каменского об изменении маршрута. Каменский донес Румянцеву, что Суворов неизвестно где, поступает как независимый генерал и его распоряжений не слушает. Главнокомандующий послал отыскать Суворова и заметил Каменскому, что он, Каменский, сам имеет все способы заставить Суворова повиноваться.

Каменский 2 июня занял Базарджик и 9 числа перешел в д. Юшенли, чтобы оттуда наступать к Шумле; вскоре прибыл туда и Суворов, выступивший с ночлега в час ночи. Он тотчас же отправился с кавалерией и арнаутами на рекогносцировку, как утверждает очевидец, против воли Каменского. Ничего не зная про наступление русских, визирь вздумал сделать поиск к Гирсову, что возложил на рейс-эфенди Абдул-Разака и янычарского агу, с 40000-м корпусом. Они выступили из Шумлы и прибыли в Козлуджи в тот день, как Каменский двинулся из Базарджика. Таким образом, 9 июня русские и турки находились рядом, сами того не подозревая. Их разделял густой лес, через который пролегала узкая дорога. Казаки и часть кавалерии Суворова углубились по ней в лес для разведок, наткнулись на турецкие разъезды, взяли в плен генерал-квартирмейстера с несколькими офицерами и ретировались. Их подкрепили, и они снова вступили в лес; следом двинулся Суворов с частью пехоты, но турецкий авангард опрокинул русскую кавалерию и внезапно, атаковал пехоту. Сам Суворов едва не попал в руки неприятеля и только благодаря быстроте своего коня, успел ускакать от гнавшегося за ним врага. Русские пострадали при этом порядочно. Албанцы, захватив довольно значительное их число, отрезали им головы и продолжали вести атаки с яростью и громкими криками. Русские отступали, положение их становилось опасным, так как турки видели уже в своих руках победу, а при таких обстоятельствах они действуют с большой смелостью и энергией.

Тут прибыли к лесу два пехотных полка бригадира князя Мочебелова, построились в каре и открыли сильный огонь. Албанцы продолжали атаковать, но не долго; затем остановились и перешли в отступление.

Заметив это, когда пороховой дым рассеялся, Суворов двинулся вперед. Лесная дорога оказалась загроможденной брошенными турецкими обозами, волами, трупами людей. Стояла страшная жара, а войска Суворова с ночлега ничего не ели и лошади не были напоены. Турки останавливались и переходили в наступление, так что следовавшая в русском авангарде кавалерия генерала Левиса, присланная Каменским, временами должна была прибегать к защите пехоты, а пехота лишь на лужайках имела возможность несколько развертываться. Войска были в изнеможении; многие солдаты умерли на пути от крайнего истощения сил. Так Суворов продвигался около 9 верст до выхода из леса. В это время разразился ливень, что несколько освежило наши истомленные войска, а туркам послужило в ущерб, потому что их длинная и широкая одежда намокла, стала для движений тяжела и неудобна, и находившиеся в карманах патроны подмокли.

На 9-верстной поляне перед Козлуджи стояла на высотах турецкая армия, и были устроены батареи, которые открыли огонь. Суворов построил войска кареями в двух боевых линиях с кавалерией по флангам. Легкие войска следовали за неприятельским авангардом, взошли на высоты и завязали перестрелку, но были сбиты, и турки повели стремительную атаку против двигавшихся вперед главных сил Суворова. Атака была отбита, но повторена несколько раз; туркам удавалось прорывать каре, которые поэтому расстроились, но все атаки отбили. Для их поддержки значительная часть кавалерии переведена на левый фланг и каре подкреплены пехотой с правого фланга и из второй линии. В таком порядке Суворов продолжал наступление, хотя полевая артиллерия не успела подойти, задержанная трудной лесной дорогой. На поляне находилось до 8000 наших войск; большая часть войск Каменского прибыли к полю сражения после боя.

Поляна представляла собой неровную местность, покрытую кустарником; перед фронтом турецкого лагеря тянулась лощина. Подойдя к этой лощине, Суворов выставил подоспевшие 10 полевых орудий, обстрелял лагерь и повел атаку, с кавалериею впереди.

В турецком лагере господствовал полный хаос, результат быстрого перехода от одушевления к отчаянию. Рейс-эфенди пытался привести войска в порядок, но никто и не думал слушаться. Одни обрубали постромки у артиллерийских лошадей, чтобы добыть коней для бегства, другие с этою же целью стреляли во всадников, один выстрелил даже в самого рейс-эфенди. В разгар суматохи раздались выстрелы русской артиллерии, ядра стали ложиться в лагере. Смятение мусульман дошло до предела; брошены палатки, орудия, обоз, и все устремилось в бегство в разные стороны.

При закате солнца Суворов беспрепятственно занял турецкий лагерь. Добыча досталась войскам очень большая, вместе с трофеями, состоявшими из 29 орудий и 107 знамен. Потеря турок людьми исчисляется различно; самый умеренный счет показывает 500 убитых и 100 пленных, но судя по упорству и продолжительности боя, истинная цифра должна быть выше. Урон русских определяется слишком в 200 человек убитых и раненых, но это следует признать также ниже действительности.

Несмотря на крайнее утомление войск, Суворов с кавалерией и частью пехоты преследовал турок до ночи. В этот трудный день он был все время на коне, часто в огне и даже в ручном бою.

В таком виде представляется дело при Козлуджи, насколько возможно добиться истины из сопоставления разных авторов с официальным донесением. Сам Суворов в своей автобиографии говорит: "ни за реляцию, ниже за донесение свое я по слабости своего здоровья не отвечаю". Резон конечно натянутый, но верно, что слава победы принадлежит Суворову. Каменский только содействовал успеху и был втянут Суворовым к второстепенному участию в деле. Суворов видимо уклонялся от зависимого положения, тем более, что недавно, в марте, был произведен в генерал-поручики, и состоял в одном чине с Каменским. Едва ли нужно доказывать, что выходки Суворова по отношению к Каменскому заслуживают осуждения. Его поведение противоречило принципам, на которых он сам строил воспитание войск и служило дурным примером для других. Дисциплина в высших рядах русской армии оставляла желать лучшего. Тому доказательством было и неоднократное неисполнение графом Салтыковым распоряжений главнокомандующего, и поведение Суворова относительно Каменского. Но такого приговора не может быть теперь, через сотню с лишком лет. Столкнулись две неподатливые натуры. Крутой, горячий до неистовства, неуступчивый Каменский обладал недюжинным умом и военным дарованием. Он не мог в глубине души не признавать превосходства Суворова, и чувствовал к нему затаенную зависть. Суворов был одарен качествами, не только не смягчающими жесткие проявления натур в роде Каменского, но скорее их раздражающими. Столкновение должно было произойти и произошло. Но от него никто не пострадал, кроме военно-служебного принципа, а дело выиграло. Не вдаваясь в предположения, можно сказать, что Каменский не смог бы так провести дело при Козлуджи.

После победы при Козлуджи, наступление к Шумле было настоятельным шагом, особенно в виду паники, которой отдавались турки после каждого значительного поражения. К тому же, из Шумлы были высланы к Козлуджи почти все наличные силы, и визирь остался там всего с 1,000 человек. Но Каменский собрал военный совет из 6 генералов; был и Суворов. Совет постановил дать на 6 дней отдых войскам в ожидании подвоза провианта, а потом отступить на позицию между Шумлой и Силистрией, чтобы отрезать последнюю от внутренней части страны и содействовать переправившемуся через Дунай главнокомандующему.

Граф Румянцев был взбешен таким решением, что и высказал Каменскому. "Не дни да часы, а и моменты в таком положении дороги", писал он 13 июня: "недостаток пропитания не может служить извинением, ибо от вас же зависело отвратить оный".

По отношению к Суворову, постановление военного совета при Козлуджи является диссонансом. 18 лет спустя он писал: "Каменский помешал мне перенесть театр войны через Шумлу за Балканы".

Тогда же Суворов пишет записку: "Семь батальонов, 3 - 4,000 конницы были при Козлуджи, прочие вспячены Каменским 18 верст, - отвес списочного старшинства. Каменский помешал графу А. Суворову Рымникскому перенесть театр через Шумлу за Балканы".

Тут преувеличение: Каменский не "вспятил" войска при Козлуджи, Суворов сам ушел от него вперед; но и слова Суворова, и записка свидетельствуют, что у него было желание наступать после Козлуджи. Правда, желание это было нереально, ибо своих войск Суворов имел слишком мало и они были совершенно изнурены.

Каменский высказал Суворову тотчас после сражения свое негодование и призвал его к порядку. Суворов увидел ясно, что самостоятельность действий для него закрыта, Каменский на буксире за ним не пойдет, а если бы и удалось убедить его на дальнейшие действия к Шумле и потом за Балканы, то успеха ждать нельзя, потому что руководить будет не он, Суворов, а Каменский.

Представляя реляцию о козлуджинской победе и рекомендуя наиболее отличившихся, Каменский в особенности хвалил Суворова. Но Каменский и Суворов остались на всю жизнь если не врагами, то в отношениях неприязненных. Находиться в подчинении у Каменского Суворов больше не мог и вскоре уехал в Букарест.

Главнокомандующий принял его сурово и потребовал объяснения - как он решился оставить свой пост почти в виду неприятеля. Что отвечал Суворов - неизвестно. Нелады его с Каменским побудили Румянцева дать ему назначение к графу Салтыкову, "во избежание излишнего в переездах труда". Однако в тот же день, 30 июня, Румянцев сообщил Салтыкову, что Суворову дозволено, по его прошению, ехать для лечения в Россию. Суворов впрочем не уехал и оставался в Молдавии до вызова его для действий против Пугачева.

Сражение при Козлуджи вконец сломило нравственные силы турок и отняло у визиря надежду на успешный исход войны. Лучшие турецкие крепости были блокированы, сообщения между ними и внутреннею страною прерваны; Шумле грозил штурм; небольшой русский отряд проник за Балканы. Начались мирные переговоры. Румянцев повел их с большим искусством, и 10 июля 1774 заключен в Кучук-Кайнарджи мир. Русские добились независимости Крыма, уступки Кинбурна, Азова, Керчи и Еникале, свободного плавания по Черному морю. Турки обязались заплатить 4 1/2 миллиона рублей. Тяжелы были мирные условия для Турции, но могли быть еще тяжелее, если бы сама Россия не нуждалась в мире.

Так кончилась эта война, названная современниками Румянцевскою. Она тянулась долго, но тому были многие причины: политические осложнения, оттягивавшие наши силы от Турции; затруднения в продовольствии войск за Дунаем; временами излишняя осторожность главнокомандующего и некоторых его генералов, исполнявших наполовину или вовсе не исполнявших его распоряжений. Войска были в огромном некомплекте, комплектовались медленно и не вполне; нуждались в необходимейших предметах снаряжения, которые почти постоянно запаздывали; движения войск затруднялись многочисленными обозами, составлявшими для армии истинную обузу. Русские таскали за собой рогатки, которыми в прежнее время отгораживались от бешеных атак турок, заранее обрекая себя на пассивный образ действий. Румянцев отменил рогатки, и хотя сами войска их терпеть не могли, но сила привычки брала свое, и рогатки совсем исчезли из русской армии лишь в следующую Турецкую войну. Русские так же, как и западные европейцы, действовали против турок в огромных каре; Румянцев уменьшил их величину и тем сделал армию поворотливее и подвижнее.

Суворов в некоторых отношениях пошел еще дальше Румянцева. Будучи тут новичком, он старался ставить подчиненные ему войска на Суворовскую ногу, применяя к ним основные положения своего "суздальского учреждения". Он употребляет в бою колонны с дистанциями, чтобы за головной частью всегда находился резерв; резерв у него везде играет важную роль. Мы видим употребление стрелков, в виде особых небольших отделений, которым указываются места при колоннах линейной пехоты. Каре он принял сразу, как лучший способ построения против турок, но размеры Румянцевских каре уменьшил, строя их даже из рот. Многие тактические приемы Суворова сделались потом правилом для всей Европы, хотя заимствовали не у него, а у французов, выработавших собственную тактику во время войн революции. Его тактика в Турции, как и в Польше, была тактикой обстоятельств, и буквоеды военного дела говорили, что Суворов тактики не знает, а ему служит одно счастье. А он посмеивался, поджидая событий.

7. В Заволжье, на Кубани и в Крыму. 1774-1779.

Когда война с польскими конфедератами едва окончилась, а с Турцией еще продолжалась, на восточной окраине Европейской России вырос грозный мятеж.

На Яике давно было неспокойно. С одной стороны историческая привычка казаков жить в буйной, своенравной вольности, с другой - притеснения и произвол назначаемых правительством атамана и старшин, питали внутреннее недовольство и тревогу. В начале 1772 вспыхнул открытый мятеж. Мятеж усмирили, но корень его остался; ожесточение и жажда мести под внешним гнетом только крепли и приобретали упругость. Новый взрыв обещал сделаться страшным.

В это время появился на Яике донской служилый казак Емельян Пугачев, назвавшись мнимоумершим Императором Петром III. К нему стали приставать злоумышленники, следом повалили темные люди низших сословий, которым жилось далеко не льготно. Пугачев обещал разные блага и вольность. Первую вооруженную попытку Пугачев сделал на Яицкий городок, но неудачно; неудачи повторялись и впоследствии, но дело ширилось и росло. Пугачев брал один за другим жалкие укрепленные пункты азиатского рубежа, часто с помощью измены; казнил начальников и дворян; присоединял к своим шайкам казаков и нижних чинов. Киргизы, калмыки, татары, башкиры помогали ему прямо либо косвенно. Крепостных Пугачев заманивал обещанием воли, казаков - удовлетворением их жалоб и неудовольствий, раскольников - уничтожением нововведений, кочевников и всех вообще - грабежом чужого добра. Ужас и смятение забирались все дальше; восточные губернии чуть не до самой Москвы представляли собой почву над вулканом. Дворяне и люди имущие тщетно ждали помощи: войска были стянуты к дальним европейским границам, здесь находились лишь разбросанные, редкие команды, начальники отличались робостью, в рядах войск была измена.

Екатерина вверила командование операциями против мятежников генералу Бибикову, которого способности и распорядительность, при твердом, самостоятельном, но уживчивом и прямодушном характере, были испытаны перед тем в Польше. В конце 1773 Бибиков прибыл в Казань и взялся за дело; успех стал покидать Пугачева. После нескольких побед Голицына, Мансурова, Михельсона, Пугачев очутился в положении почти безнадежном, но неожиданная кончина Бибикова в апреле 1774 снова поправила его дела. Он даже усилился против прежнего, расширил район действий и влияния, добрался до Казани и хотя не взял крепости, но разграбил и сжег город.

Разбитый здесь полковником Михельсоном, который по недостатку и крайнему изнурению кавалерии не мог преследовать мятежников, Пугачев переправился на правую сторону Волги и взбунтовал все приволжье. Господские крестьяне и иноверцы возмутились; полилась кровь воевод, дворян, священников. Дух мятежа, как зараза, переносился от одной деревни к другой; целые области подымались от появления нескольких агентов Пугачева. Прошло немало времени, пока правительство убедилось в необходимости снабдить широкими полномочиями новое лицо для энергичных мер против мятежа, и в июле это поручили графу П. И. Панину. Заключение мира с турками позволило усилить действовавшие против Пугачева войска и послать на театр мятежа Суворова.

Назначение Суворова было предложено еще в марте; выбор пал на него не только вследствие его репутации, но и по указанию Бибикова. Но Румянцев не счел возможным откомандировать Суворова тогда же, ибо последний находился на посту, и внезапный его отъезд дал бы туркам повод полагать, что наша внутренняя смута весьма опасна.

В день получения Государыней известия о переходе Пугачева на правый берег Волги, послано Румянцеву приказание - как можно скорее отправить Суворова в Москву. Суворов, находившийся в Молдавии, тотчас же поскакал на почтовых, повидался в Москве с женой и отцом, по оставленному Паниным приказанию сел на перекладную и в одном кафтане, без багажа, помчался в село Ухолово, между Шацком и Переяславлем Рязанским.

Панин в начале августа получил письмо от брата, графа Никиты Ивановича, тогдашнего канцлера, что по словам прибывшего из армии князя Н. В. Репнина, Суворов для употребления против Пугачева несравненно больше всех годен.

Он приехал в Ухолово 24 августа. Панин снабдил его широкими полномочиями и отдал приказ военным и гражданским властям исполнять все его приказания и распоряжения. Получив инструкции, Суворов в тот же день отправился в путь, по направлению на Арзамас и Пензу к Саратову, с конвоем в 50 человек.

Екатерина удостоила Суворова рескриптом: "вы приехали к гр. Панину так налегке, что кроме вашего усердия к службе, иного экипажа при себе не имели, и тот же час отправились-таки на поражение врага", и пожаловала ему 2000 червонцев на экипаж.

Край на пути Суворова, носил свежие следы пребывания пугачевцев, особенно за Пензой. Везде шатались их шайки, встречались также партии, с целью обороны или погони за бунтовщиками сформированные помещиками; всюду валялись трупы, дымились пожарища. Суворов продвигался, не подвергаясь нападениям пугачевцев, которые благоразумно сторонились; сам он их не трогал, не вдаваясь в рискованные дела с ничтожным отрядом и не отвлекаясь от главной цели - погони за самим Пугачевым. Суворов даже иногда принимал имя Пугачева, когда обстоятельства того требовали, но не терял случая миротворить где можно, действуя обещанием царского милосердия. Прибегал он и к крайним мерам вразумления непокорных, преимущественно коноводов и подстрекателей, наказывая их кнутом и плетьми, но никого не казнил смертью.

Добравшись до Саратова, Суворов узнал, что неутомимый и храбрый Михельсон, который как тень следовал за Пугачевым и неоднократно его разбивал, снова нанес ему тяжелое поражение. Усилив свой отряд, Суворов пошёл к Царицыну, но множество лошадей было забрано Пугачевым, в них был недостаток, и Суворов продолжал путь водою. Разбитый Михельсоном, Пугачев ускользнул; переправившись за Волгу с небольшим числом оставшихся ему верными, он скрылся в обширной степи. Михельсон сокрушил на этот раз силу Пугачева окончательно.

Пугачев успел уйти вперед на четверо суток, однако Суворова это не остановило. Он собрал 2 эскадрона кавалерии, 2 сотни казаков, пользуясь добытыми лошадьми Михельсона посадил на-конь 300 пехотинцев, 2 легкие пушки, и через сутки переправился через Волгу. Для разведок он двинулся сначала вверх по реке, подошел к большому селу, которое держалось Пугачева, забрал 50 волов и повернул в степь. Эта степь, протянувшаяся на несколько сотен верст, безлюдная, безлесная, бесприютная, представляла собою пустыню, где грозила гибель и без неприятельского оружия. Хлеба у Суворова было очень мало; он приказал убить и завялить часть забранных волов и это мясо есть вместо хлеба, как то делал в последнюю кампанию Семилетней войны. Отряд углубился в степь. Днем держали путь по солнцу, ночью но звездам; дорог не было, шли по следам; двигались быстро, не обращая внимания на погоду, ибо укрыться все равно было негде. Суворов нагнал и присоединил к себе несколько отрядов, вышедших раньше него из Царицына; 12 сентября пришел он к р. Малому Узеню, разделил отряд на четыре части и пошел к Большому Узеню по разным направлениям. Скоро наткнулись на пугачевский след. Узнали, что Пугачев был тут утром, что люди его, видя за собой погоню, потеряли веру в успех дела, взбунтовались, связали Пугачева и повезли в Яицк, дабы выдачей предводителя спасти собственную голову. Пугачев был арестован именно в это время, в каких-нибудь 50 верстах от Суворова.

Честь захватить Пугачева ускользнула от Суворова. Спустя много лет он писал: "Чего же ради они его прежде не связали? По что не отдали мне? Потому что я был им неприятель, и весь разумный свет скажет, что в Уральске Уральцы имели больше приятелей, как и на форпостах оного". У мятежников действительно были в Яицке приятели, но это обвинение не могло относиться к яицкому коменданту полковнику Симонову, который во все время мятежа честно и энергично исполнял свой долг.

Собрав свои партии, Суворов направился к Яицку, доводя скорость марша до предела. Надежда еще не оставляла его, но путь был длинный и не без новых препятствий. Так, во время ночного марша передовые наткнулись на киргизов или калмыков, с которыми произошел небольшой бой, с убитыми и ранеными. После того Суворов отобрал из отряда доброконных людей и с ними отправился вперед. Но и это не помогло; когда он прибыл 16 числа в Яицк, Пугачев был уже выдан Симонову.

Как ни быстро совершил поход Суворов (600 верст в 9 суток), но он не стал бы отдыхать в Яицке, если бы мог выступить тотчас обратно, однако потребовалось больше двух дней на приготовления. Сколотили большую клетку на колесах, снарядили конвой из 3 рот пехоты и 200 казаков, при двух пушках; собрали небольшой гурт порционного скота, так как Симонов не мог уделить провианта больше, как на двое суток. Когда все было готово, Суворов тронулся в путь и все время лично наблюдал за сохранностью Пугачева. Шли степью опять не без происшествий. Кочевники тревожили отряд нападениями и одного человека убили, другого ранили. На дневке в деревне на р. Иргизе произошел пожар поблизости пугачевского помещения, наделавший много переполоха. Езда в клетке очень не нравилась Пугачеву, и чтобы заставить его быть спокойнее, принуждены были и его, и его 12-летнего сына посадить каждого в особую крестьянскую телегу и привязать к ней веревками, а для лучшего присмотра за ними ночью зажигали факелы. 1 октября прибыли в Симбирск, и Суворов сдал Пугачева Панину.

3 октября Панин доносил Государыне, что "неутомимость и труды Суворова выше сил человеческих. По степи с худейшею пищею рядовых солдат, в погоду ненастнейшую, без дров и без зимнего платья, с командами майорскими, а не генеральскими, гонялся до последней крайности". Затем Панин уволил Суворова по его просьбе в Москву для свидания с женой. Екатерина писала Панину: "Отпуск его к Москве, на короткое время, к магниту, его притягающему, я почитаю малою отрадою после толиких трудов".

Строго говоря, Суворов почти ничего не сделал, только ускорил развязку на несколько дней. Сама Екатерина как-то сказала, что Пугачев своею поимкою обязан Суворову столько же, сколько её комнатной собачке, Томасу. Но к подобному анализу толпа не прибегает; имя Суворова было связано с поимкой злодея и поднялось еще на одну ступень. Он уже начал возбуждать зависть; приведенные шутливые слова Екатерины служат тому удостоверением, ибо они вызваны толками завистников.

Пугачев был казнен в Москве в начале 1775, но пугачевщина не кончилась. Восточный край Европейской России был расшатан безначалием и разорен до такой степени, что ему грозил голод и мор. У башкир была смута, шайки грабителей бродили в разных местах. Надо было залечить раны, привести общественный и административный механизм в нормальное состояние. Труд предстоял долгий, но начинать надо было немедленно. Государыня не хотела крайних мер; строгость требовалась лишь рядом с милосердием. Начало было возложено на Суворова: ему подчинили войска в Оренбурге, Пензе, Казани, почти до самой Москвы, всего до 80000. В короткое время он усмирил башкирские смуты и уничтожил обломки пугачевских шаек. К силе он прибегал как к последнему средству и старался действовать прежде всего убеждением. Так он поступал не только по инструкции, но и по внутреннему убеждению и через 12 лет с понятным самодовольством писал: "Политическими распоряжениями и военными маневрами буйства башкиров и иных без кровопролития сокращены, но паче императорским милосердием".

Так прошла зима, кроме короткой побывки в Москве. Весною 1775 он объехал пункты расположения своих войск в Самаре, в Оренбурге, в Уфе, выбрал места для лагерей.

Летом происходило в Москве торжественное празднование мира после счастливого окончания войн Польской и Турецкой и усмирения внутренних смут. Екатерина с обычной щедростью расточала милости и награды. Суворову пожаловала золотую шпагу, украшенную бриллиантами. В это время Суворов начал переписку с всесильным Потемкиным, который стал быстро подниматься на недосягаемую высоту. Он рассыпается в комплиментах, выражает надежду на протекцию "благотворителя" и т. п. Из переписки видно, что Суворов продолжал жить в Симбирске, откуда 18 августа 1775 просит увольнения в Москву по случаю кончины отца, о чем обращался еще раньше по команде к Панину, но ответа не получил. Добыв через Потемкина дозволение, он поехал в Москву, представился Государыне и был назначен командовать Петербургской дивизией. Но после смерти отца необходимо было заняться домашними делами, требовалось его присутствие в Москве и в деревнях. Он просил дозволения временно тут остаться и, по всей вероятности, пользовался им в течение года, до назначения в Крым; в Петербург для командования дивизией вовсе не ездил.

Между тем на юге появились признаки беспокойства, прямое последствие Кучук-Кайнарджиского мира. Присоединение Крыма к России, при вызванном Петром Великим естественном росте русского государства, было для проницательного политического ума событием неизбежным; вопрос заключался только во времени. Без этого присоединения и вообще без обладания черноморским прибрежьем, Россия осталась бы государством, географически не законченным. Мысль о необходимости Крыма для России впервые высказана все тем же Петром; в ней ничего реального в то время не было, и приближенным Петра она казалась мечтой. Однако это должно было осуществиться; полустолетие после Петра служило подготовкой, а Кучук-Кайнарджиский мир - первым шагом к осуществлению. Этот шаг заключался в признании Турцией независимости татар и в отдаче России ключей от Крыма в виде Керчи, Еникале и Кинбурна, через что она приобрела возможность сильного на крымские дела влияния и почти неустранимого в них вмешательства. При счастии можно было присоединить Крым без войны. Так и поступило русское правительство, поручив дело Румянцеву, тогдашнему малороссийскому генерал-губернатору и главнокомандующему войсками на юге России. Правительство не обманулось: Румянцев проявил настойчивость и искусство такие же, какими прославил себя на войне.

С 1771 крымским ханом был Сагиб-гирей, приверженец европейских обычаев. Русский резидент в Крыму охарактеризовал его: "самое настоящее дерево". Своей неумелостью, бестактностью и отсутствием сколько-нибудь зрелой мысли, он поселил в татарах глубокую к себе нелюбовь, которая в начале 1775 разразилась катастрофой: мурзы низложили его и избрали Девлет-гирея. Пошли смуты партий. Румянцев вызвал на Кубань из Абхазии брата Сагиба, Шагин-гирея, калгу, т.е. первого сановника ханства. Это и был претендент русской партии. Надо было навязать его ногайским ордам, кочевавшим в прикубанском крае, и этим путем провести в крымские ханы. Пришлось прибегнуть к разным средствам, между которыми главным были конечно деньги; не обошлось и без угроз: дело давалось с трудом и не сразу.

В Крыму готовились к войне. Порта исподтишка подстрекала. Турецкие войска в числе 10000, оставшиеся на полуострове после войны, не уходили. Трапезонтский паша снаряжал десант; к Дунаю, в Акерман, Хотин и Бендеры подходили подкрепления. Татары в Крыму волновались, перерезали даже казаков, везших почту, но Девлет-гирей все не решался, отговариваясь неготовностью. Время проходило не без пользы для России: мурзы стали терять доверие к Девлету и многие перешли на сторону Шагин-гирея. В сентябре 1776 одни ждали нового хана с Кубани, другие вооружались против России.

Чтобы турки не предупредили нас в Крыму, пришлось двинуть туда войска. В экспедицию назначены два корпуса: князя Прозоровского в 20000 человек и графа де Бальмена в 5000.

1 ноября 1776 войска заняли Перекоп, прошли дальше, вошли в сношение с крымским правительством и местной аристократией, всячески обходя Девлет-гирея и показывая ему полное пренебрежение. Число приверженцев Шагин-гирея умножалось; на Кубани его избрали в ханы и делались приготовления к приезду в Крым.

В конце ноября 1776 Суворов получил приказание Потемкина выехать в Крым, о чем и донес Потемкину 26 числа, а 19 декабря уже писал ему из Крыма. Он поступил под начало князя Прозоровского, получив в командование пехоту, а 17 января 1777 принял от заболевшего Прозоровского временное командование всем отрядом.

Приверженцы Девлет-гирея не осмеливались начать настоящую войну, а ограничивались нападениями на русские разъезды и слабые части. Прозоровский предписал Суворову отражать силу силою; между тем воля Императрицы состояла в том, чтобы от формальной войны уклоняться всеми способами. Суворов одними маневрами рассеял собравшиеся около Карасу-Базара Девлетовы скопища. В половине марта въехал в Крым Шагин-гирей, был принят русскими войсками с подобающею церемонией и тотчас же избран мурзами в ханы; Девлет-гирей бежал.

Первый акт драмы был сыгран, притом так, что Порта не имела возможности уличить русских в явном содействии Шагин-гирею. Но Румянцев из предосторожности предписал князю Прозоровскому принять меры на случай высадки турок, и то же велел сделать на Кубани и на европейской границе с Турцией. Прозоровскому надлежало не только отражать турок, но и наблюдать за жителями полуострова, он разделил войска и на каждый корпус возложил особую задачу. Суворов с двумя пехотными полками и несколькими эскадронами кавалерии стоял лагерем на р. Салгир у Акмечети. Он наблюдал горы в стороне Бахчисарая и верхней части Салгира, занял важнейшие горные проходы и учредил пост в Алуште.

Все это было лишь приготовлением к действию, а само действие было маловероятным. Суворов скучал, хворал лихорадкой и вдвойне тяготился своим положением, так как при безделье принужден был жить врозь с женой. Варвара Ивановна вместе с маленькою дочерью (родившеюся 1 августа 1775 года) проживала в Полтаве, куда Суворов завез ее по пути в Крым. Он пытался переменить службу, написал письмо Потемкину, просил дать ему корпус, "каковыми я до сих пор начальствовал без порицания; единственно к высокой особе вашей прибежище приемлю", но ответа не последовало. Тогда отпросился у Прозоровского в отпуск в Полтаву, и уехал туда в июне. Из Полтавы он писал Потемкину, рекомендовал своего племянника, благодарил за оказанные тому милости; про себя говорил, что "томится без исправления должности в исходящей лихорадке". Когда прошел срок отпуска, Суворов в Крым не поехал, а донес Прозоровскому, что по болезни не может возвратиться и для перемены воздуха переедет из Полтавы в Опошню. Так он прожил там до зимы.

Состояние дел в Крыму обострилось. Шагин-гирей оказался почти таким же, как Сагиб-гирей. Пользуясь присутствием русских войск, он поступал круто и неблагоразумно, отличался надменностью со своими приближенными и делал все, чтобы раздражать подданных и взволновать край. Не подозревая, он играл в пользу затаенных планов русского правительства, облегчая переход крымских татар в русское подданство. В начале октября вспыхнул бунт, и так как Прозоровский упустил время, мятеж стал разрастаться. Произошло кровопролитное сражение между взбунтовавшимися татарами и русскими войсками; мы потеряли до 450 человек убитыми и ранеными, татары до 2000. Но эта победа не прекратила ни мятежа, ни военных действий.

Румянцев в переписке с Прозоровским заметил, что князь нигде не упоминает Суворова и потребовал объяснения. Прозоровский донес, что Суворов по болезни не возвратился и где находится ныне, неизвестно. Румянцев изъявил Прозоровскому неудовольствие, запретил отпуски из заграничных войск, а Суворову предписал немедленно явиться на службу.

21 ноября Суворов послал Румянцеву рапорт и письмо. В рапорте говорилось: "ордер вашего сиятельства от 14 ноября, мною получен"; ничего больше. Письмо объясняло, что болезнь препятствует ему исполнить приказание немедленно, но через некоторое время, когда будет в состоянии, отправится к месту, только не на почтовых. Суворову видимо не хотелось ехать в Крым под начало Прозоровского; 20 ноября он снова писал Потемкину, ввернув фразу: "благополучие мое зависит от одной власти высокой особы вашей светлости; не оставьте покровительствовать". Потемкин исполнил на этот раз его просьбу, и Румянцев получил приказание о назначении Суворова для командования кубанским корпусом. Поблагодарив Потемкина за покровительство и пообещав ему "полную точность в исполнении повелений, невозвратную преданность и правость души", Суворов вследствие болезни прибыл на Кубань лишь в половине января.

Приехав в копыльское укрепление, главный пост на Кубани, Суворов прежде всего озаботился независимостью своего положения, потому что кубанский район считался в ведении командующего войсками в Крыму. Суворов пишет Румянцеву 18 января, что ему необходимо "независимое от стороннего распоряжения, ибо излишняя переписка подвергает иногда нужные предприятия медленности". Затем он отправился осматривать линию постов от моря до Кубани и до Копыла, изучая вместе с тем страну. Результатом объезда было топографическое описание края и любопытные этнографические сведения, с цифрами и данными, в которых не забыты даже Некрасовцы, хотя их было не более 800 человек, способных к войне. Он обратил внимание на здоровье войск и состояние госпиталей. Смертность была большая. Для её уменьшения Суворов прибег к широкому расположению скученных дотоле войск и к эвакуации госпиталей. Чтобы избавить конницу от постоянных изнурительных разъездов по Кубани, он приказал выжечь приречные камыши, чтобы горцы не могли скрытно подкрадываться; летучие кавалерийские отряды расположил по укреплениям и учредил между укреплениями наблюдательные посты.

С конца января Суворов приступил к постройке новых укреплений, несмотря на стужу и набеги хищников, решив сократить протяжение кордона и соединить его с моздокской линией. Везде он был сам, всюду указывал и наблюдал. В апреле он проехал в Азов и дорогой назначил места для редутов на линиях сообщения, приказав тотчас же начать работу. Система укрепленных пунктов должна быть окончена в мае; не дожидаясь срока, он потребовал артиллерию для вооружения шанцев и несколько полков на подмогу. Подкрепление было нужно в виду цели, которую приходилось ему преследовать: преградить набеги хищников из-за Кубани, водворить спокойствие и оседлость между ногайскими татарами и быть в состоянии отражать турецкие десанты. Под началом Суворова было 12000 человек, в основном кавалерии; просил он еще 2-3 полка пехоты и один конницы, что в итоге было все-таки мало; но у него цифра никогда не играла главной роли. Он с замечательным искусством проектировал распределение войск по линии, не впав в обыкновенную при подобных условиях ошибку - излишнее раздробление сил. В крепости он назначил по две роты пехоты, в фельдшанцы по одной и меньше, до двух капральств; остальное - в резерв, крупными частями в важнейших местах. Войска упражнялись в строевых ученьях и маневрах, применительно к условиям и характеру местной войны. В донесении Румянцеву он прямо говорит, что количественный недостаток будет пополнен качественным достоинством: "не оставлю неизнурительного выэкзерцирования при наступлении лучшей погоды, дабы способностию сею увеличить число их". Он внушал своим подчиненным необходимость постоянной бдительности на линии.

Суворов старался влиять и на население: ласкал начальников и властных людей в ногайских ордах, шутил с ними, дарил их вещами и деньгами, обещал многое в будущем, служил за них ходатаем пред Румянцевым. Меньше 100 дней пробыл Суворов в этом краю, а между тем край был уже изучен, неприятель исследован, построено больше 30 укреплений, изменен порядок службы на кордоне. Набеги из-за Кубани прекратились; татары, охраняемые от волнений закубанских эмиссаров и от набегов хищников, успокоились, принялись за мирные занятия и стали убеждаться, что русские действительно имеют добрую для них цель. Умный, проницательный Румянцев оценил плодотворную деятельность Суворова на Кубани и отзывался о нем с удовольствием и похвалою.

Он не был так же доволен Прозоровским. Несмотря на одержанную в октябре 1777 победу, восстание распространялось. Многие русские продовольственные магазины были захвачены, сообщения Прозоровского с отрядами, крепостями и границей отрезаны. Положение русских сделалось критическим, некоторые посты с их отрядами были брошены на произвол судьбы. Правда в декабре восточная часть Крыма была уже очищена от мятежников, но явился новый претендент на ханство, Селим-гирей. Турция послала в Черное море, для поддержки татар, 8 военных кораблей. Генерал-майор Райзер, делая одни грубые ошибки, в заключение куда-то пропал со всем своим отрядом. В конце концов мятеж был усмирен, и Селим-гирей бежал.

В апреле Прозоровский получил двухгодовой отпуск по болезни, и на его место Румянцев назначил Суворова.

Когда Прозоровский еще не уехал, Суворов сдал свой пост, приехал в Бахчисарай и там остановился, не сообщая Прозоровскому. Через несколько дней Прозоровский узнал об этом; имея отпуск в кармане, он известил Суворова, что приедет к нему для сдачи корпуса. Суворов сообщил через нарочного на словах, что по болезни принять не в состоянии. Тогда Прозоровский через того же посланного просит известить о часе, в который он может приехать на следующий день, но ответа и назавтра не получил. Из своего лагеря он послал в Бахчисарай адъютанта; адъютант вернулся и доложил, что Суворова нет дома, он ужинает у резидента, а на другой день собирается ехать к хану. Прозоровский понял, что Суворов не желает свидания с ним, и послал генерала Леонтьева, а сам отправился в путь. Но о выходке Суворова не преминул донести главнокомандующему.

Суворов нарушил военные приличия и даже простую вежливость, обязательную в отношениях образованных людей. Причины тому те же, что и раньше, только с новыми оттенками. Прозоровский, хотя не лишенный некоторого военного дарования, мог быть соперником Суворову только "по отвесу списочного старшинства", но в глазах Суворова этот "отвес" имел значение важного греха. Прозоровский был строгий блюститель всякого воинского порядка, даже наружного, благоговел пред Фридрихом Великим и любил кстати и не кстати толковать о тактике. В этих его качествах было уже немало такого, что претило Суворову. Кроме того, при своей мелочности и придирчивости, Прозоровский не отличался самостоятельностью. Когда 12 лет спустя его назначили главнокомандующим в Москву, то Потемкин написал Екатерине, что она выдвинула из арсенала старую пушку, которая несомненно будет стрелять в назначенную ей цель, ибо своей не имеет, но зато может запятнать Государыню кровью в потомстве.

Суворов прежде всего взялся за больных и за госпитали. Больных в госпиталях оказалось около 1200 человек. Он приказал эвакуировать таврические госпитали, а от находившихся вне полуострова отказался вовсе, представя об этом Румянцеву. Возложив попечение о больных на полковых командиров, как на прямых ответчиков, Суворов принялся за военную часть. Он разделил полуостров на округа для удобства наблюдения за турками; указал, какие укрепления усилить и какие возвести вновь; протянул по морскому берегу линию постов; завел сигналы между сухопутными войсками и флотилией; приказал обучить людей распознаванию своих судов и турецких. Чтобы устранить возможность недоразумений, он издал 16 мая подробную инструкцию, которая вменяла в обязанность войскам соблюдать согласие с обывателями; последним указан порядок принесения жалоб. Начальникам рекомендована неусыпная бдительность, взаимная связь и подкрепление, употребление оружия лишь в крайности, а с покоряющимися полное человеколюбие. 16 мая Суворов отдал приказ по войскам крымского и кубанского корпусов о порядке службы вообще.

Порта тем временем решила послать в Черное море три эскадры, двинула к границе войска и стала строить через Дунай мост у Исакчи. Румянцев уполномочил посланника в Константинополе подать ультиматум. Он смог так поступить потому, что все путанное дело охраны татарской независимости велось с нашей стороны гладко, а со стороны Турции было много промахов.

Румянцев предписал Суворову не допускать высадки турок в Крыму. Задача была трудная, потому что мы находились с Турцией в мире и действовать следовало мирными средствами, а к оружию прибегать лишь в крайности. Румянцев сомневался в способности Суворова и писал Потемкину: "Как господин Суворов не говорлив и не податлив, то не поссорились бы они, а после бы и не подрались". Однако Суворов вступил в переговоры. Турки говорили, что русские не имеют права занять Крым, независимость которого признана недавним миром, и флот их не должен плавать по Черному морю, принадлежащему Турции. Суворов объяснял, что русские войска находятся в Крыму по приглашению татарского правительства, а флотилия плавает для охраны Крыма. Вместе с тем он выражал свое удивление на счет нахождения турецкого флота у берегов независимого полуострова, которому никто не угрожает и правительство которого к турецкой помощи не прибегает. В заключение Суворов объявил, что насильственное вступление турок на берег будет принято за разрыв, и русские прибегнут к оружию для защиты независимости Крымского ханства.

7 Июня в ахтиарской (севастопольской) бухте стояло несколько турецких судов, с которых часть людей высадились ночью на берег и убили казака. Эти суда находились тут давно, и миссия их заключалась в попытке поднять татар против хана и русских. Суворов, стоявший лагерем вблизи Бахчисарая, пригласил хана и вместе с ним объехал верхом часть берега в виду турок. Он выбрал и наметил тут места для укреплений, и в ночь на 15 июня 6 батальонов русской пехоты с конницей и артиллерией расположились по обе стороны ахтиарской бухты и приступили к возведению насыпей. Утром работу прекратили. От турок последовал запрос; Суворов в дружественном ответе указал на убитого казака. Следующей ночью работа по возведению укреплений продолжалась, в третью также. Укрепления могли запереть турецким кораблям отступление. 17 июля, несмотря на противный ветер, турки вышли из бухты на буксире гребных судов и бросили якорь в море, в получасе от берега.

В начале сентября турки появились в огромных силах: около 170 судов оцепили часть Крымского полуострова, крейсировали у берегов и скоплялись вблизи наших укреплений. Суворов усилил цепь пикетов по берегу и ввел в Крым через Перекоп резервный корпус; отряды стали маневрировать по берегу соответственно с демонстративными движениями турецких судов. Турки просили дозволения сойти на берег для прогулки; им было отказано дружески, но твердо, под предлогом карантинных правил, так как корабли прибыли из мест, зараженных чумой. Турки просили позволения налиться пресной водой и запастись дровами, но и эта просьба отклонена в вежливой форме под предлогом чумы и засухи, вследствие которой мы сами в воде нуждаемся. После этого турецкий флот отплыл к Константинополю.

Румянцев по поводу довольно многочисленных случаев обращения мусульман в христианство писал Потемкину: "Татары и турки в немалом количестве прибегают к источнику вечной жизни, и я желаю, чтобы равноапостольный Суворов их жажду утолил, а Гассан-бея к пресной воде не пускал".

На долю Суворова досталось еще одно трудное дело: выселение христиан из Крыма. Надо было на случай неудачи переселить находившихся там христиан, преимущественно греков и армян. В их руках находились промышленность, садоводство и земледелие горной полосы, что составляло знатную долю доходных статей хана. А хан был человек ненадежный; обеспеченный в средствах, он мог изменить России. Следовало поставить его в зависимое положение. С другой стороны, было выгодно заселение приазовского края колонией трудолюбивых, промышленных людей. Крымские христиане были обременены до последней степени ханскими поборами, и предоставление им на новом месте налоговых льгот должно было их склонить в пользу задуманной русским правительством меры. Суворов связался с греческим митрополитом. Тот признал переселение возможным; требовалось переселенцам пособие в переезде и перевозке имущества и разные льготы на новом месте. Суворов представил Румянцеву подробные соображения. Нужны были 6,000 воловьих подвод, покупка у переселяемых неудобоперевозимой части имущества, постройка домов на новых местах, защита христиан от ханского гнева, продовольствие в пути на счет казны и др.

В июле началось переселение. Хан пришел в бешенство: подрывался авторитет его власти, её полное бессилие, отбирался важный источник дохода. Тщетно удостоверяли его, что русское правительство назначит ему равносильное вознаграждение. Факт действительно был очень резок. Хан прервал сношения с Суворовым и резидентом и выехал из Бахчисарая в лагерь. Со своими советниками он решил ходатайствовать в Петербург об отмене переселения, а Суворова просить об отсрочке исполнения на 25 дней. Суворов отказал, так как многие христиане уже изготовились к отъезду. Татары пытались сделать возмущение, отговаривали христиан от переселения, прибегали к побоям. Суворов принял меры, держал войска наготове, не допускал татар до скопищ. У выходящих христиан он приказал снимать хлеб под квитанции; заготовил путевое довольствие; под переселенцев употребил вначале казенные обозы и офицерские повозки, в ожидании 6000 подвод от азовского губернатора. Видя, что ничего не помогает, хан отказался от управления делами, сеял между татарами раздражение против русских, распускал слухи, будто наши войска готовятся к избиению магометан и вошел с Суворовым в переписку, полную колкостей, доходивших до оскорблений. Суворов не стерпел и дал Шагин-гирею отпор, но в форме приличной и не враждебной. Волей-неволей хан должен был подчиниться. Мы видели, как тяжела была Суворову обуза - вести дипломатические переговоры. В Крыму это усугублялось тем, что с нецивилизованным правительством и народом надо было держаться европейских приёмов. До какой степени это удручало Суворова, видно из его переписки с Потемкиным. Он был подчинен Румянцеву, а не Потемкину, и писать к Потемкину ему не подобало. Но желание поддерживать связь с таким могущественным лицом, как Потемкин, перемогло, тем паче, что он опасался не угодить Румянцеву и хотел заранее себя выгородить. В июне и июле он пишет самому Потемкину об операции переселения, советует ею поторопиться и непременно кого следует вознаградить. Затем бомбардирует письмами Потемкинского секретаря П. П. Турчанинова, с которым находился в добрых отношениях. Суворов говорит, что боится Румянцева за операцию с христианами; опасается, как бы тот не обнес его в Петербурге, хотя дело идет своим чередом, несмотря на споры, затруднения с подводами, недостаток денег, что все его сотрудники переболели горячкой и он сам, Суворов, ныне ею захворал. Настаивая, чтобы христиан непременно вознаградить как следует, он говорит, что и влиятельных татар надо дарить; "Казы-гирей ласкается; детина добрый, весельчак, никогда денег ни полушки; просил в долг 500 рублей, я обчелся, прислал 600, был очень рад... Деньги, деньги, деньги; сочтетесь после, убыток будет не велик; ой, голубчик, тяжко, денег нет; рад бы все мои деревни заложить, - некому".

Затруднения не уменьшались. В августе Суворов пишет Потемкину, что одно время христиане отказались переселяться, ибо таможенные откупщики перещупывают все имущество, даже до икон; но откупщикам заплачено 5000 руб., дабы не щупали; что всяческие угрозы множатся на подобие лая пса. В сентябре Турчанинову вариации на ту же тему: что находится в когтях ханского мщения; что в начале операции, по подговору татар, с полдюжины христиан протестовали против переселения, и теперь, при конце дела, повторилось то же самое со стороны полудюжины других семей. Румянцев недоволен, разжигаемый ханом, через последнего передает строгое запрещение насильственного вывода христиан, когда ни один казак с плетью ни за кем не гонялся. "Строгость сия постигла меня уже по выводе христиан; ну, а если б прежде, - сгиб бы Суворов за неуспех... От фельдмаршала глотаю я что дальше, то больше купоросные пилюли". Ко всем этим неприятностям присоединились и семейные: "я болен и жена 8-й месяц в постели; снова напала на нее жестокая горячешная лихорадка. Из двух зол принужден я избрать легчайшее; на сих первых днях едет она к Полтаве. Дочь же почти еще в горшей опасности. Если Бог даст благополучно, надо бы мне к жениным родинам (в ноябре) на краткий час приехать к ней"."Дела мне здесь скоро не будет; вывихрите меня в иной климат, дайте работу; или будет скучно, или будет тошно... К половине января дайте работу... свеженькую".

Во второй половине сентября переселение окончилось. Выселено свыше 31000 душ; Греки большей частью поселены между реками Бердой и Калмиусом, по р. Соленой и азовскому прибрежью. Армяне близ Ростова и вообще на Дону. Румянцев доносил Императрице, что "вывод христиан может почесться завоеванием знатной провинции". Спустя больше полугода, когда дело было уже почти сдано в архив, Суворов все еще чувствовал на себе гнет нравственной обязанности по отношению к переселенцам и писал к Потемкину: "крымские переселенцы претерпевают в нынешнем их положении многие недостатки; воззрите на них милостивым оком, так много пожертвовавших престолу; усладите их горькое воспоминание". Волнения в Крыму улеглись, но наступило тревожное время на Кубани. Еще в апреле, через несколько дней по отъезде Суворова в Крым, горцы сделали вторжение. Суворов приписал этот случай послаблению службы на линии и счел нужным назначить туда нового начальника, генерал-майора Райзера. Бог знает, почему он выбрал человека, который уже успел заявить в Крыму свою неспособность; может быть из недоверия к оценке князя Прозоровского. Райзер прибыл на место и в скором времени напортил. Вопреки запрещению наступательных действий с нашей стороны за Кубань, Райзер снарядил экспедицию, сжег одно селение и избил всех его жителей. Через месяц один из его подчиненных сделал новый поиск за Кубань. Вслед затем Райзер оскорбил одного из ногайских султанов, которому в виде удовлетворения Суворов принужден был подарить 3000 рублей.

Беспричинные поиски за Кубань озлобили горцев. Партия их, человек в 300, никем не замеченная, перешла обмелевшую Кубань вброд и нанесла жестокое поражение гарнизону одного из укреплений, несмотря на геройское поведение войск. Суворов приказал Райзеру исследовать происшествие и виновных предать суду, так как причина несчастия заключалась в неисполнении инструкций. Это было в конце сентября, а через месяц большая партия горцев прокралась к другому укреплению, захватила часть гарнизона, высланную за водою и, никем не преследуемая, увела с собою пленников. Суворов велел и это дело исследовать, отдав виновных под суд, а Райзеру объявил выговор.

Прошел 1778 год. После нового года Суворов поехал в отпуск и нашел свое семейство в Полтаве в самом жалком положении. Разрешение Варвары Ивановны от бремени совершилось неблагополучно, она была сильно больна. Устроив кое-как домашние дела и получив надежду на поправление здоровья жены, он, едва пробыв в Полтаве десяток дней, отправился на службу, так как отпуск ему был дан короткий, на совесть, без срока, притом связанный с экстренным поручением. Поехал он в Астрахань, оттуда через Кизляр и Моздок по астраханской и моздокской линиям на кубанскую, затем на бердянскую и через Арбат возвратился в Крым в конце февраля 1779. Донося Румянцеву 23 февраля о результате объезда, он успокаивает его насчет тишины в тех странах, но требует смены Райзера и в заключение просит позволения побывать около Святой в Полтаве, на короткое время, а если при этом потребуется сделать служебный объезд, то не такой бы длинный, как нынешний.

Затем Суворов послал Райзеру довольно суровый упрек и наставление; ставил ему в вину, что он прибегал к военным мерам, когда достаточны были мирные; что поступал круто, когда нужна была ласка; спрашивал - почему не заведена с заречными меновая торговля; если потому, что они не доверяют русским, то можно базары устроить на их стороне, насыпав там шанец и наведя мост. "Благомудрое великодушие иногда более полезно, нежели стремглавный военный меч... Одна такая коммуникация повлечет за собою другую, третью..." Однако Райзер оказался неисправимым. В апреле горцы снова захватили казачий разъезд. Виновных приказано отдать под суд, Райзеру выговор и смена, остальным подтверждение прежних инструкций.

Холодные отношения между Шагин-гиреем с одной стороны и Суворовым и резидентом с другой продолжались. Румянцев старался поправить дело, считая Шагина самым удобным для России ханом, но Суворов смотрел на него, как на жалкое создание, которое ничем не проймешь, кроме денег. К деньгам и пришлось прибегнуть, чтобы вознаградить за выселение христиан, за таможенные убытки, за послушание и наконец за полное подчинение ханской политики русским интересам. Екатерина приказала подарить хану сервиз, разные другие вещи и деньгами 50,000 рублей, а братьям хана, беям, мурзам и вообще влиятельным лицам другие 50,000. Результат получился желаемый и злоба утихла.

Между тем в турецком министерстве усилилась партия мира, и 10 марта 1779 Порта подписала конвенцию с утверждением Кучук-Кайнарджиского трактата и признала Шагин-гирея Крымским ханом. Военные приготовления в Крыму и на Кубани прекратились, Суворов получил приказание оставить в Крыму 6,000 человек под видом гарнизонов в Еникале и Керчи, а остальные войска с Крыма и Кубани выводить. Хан просил, ввиду возможности мятежа, оставить на первое время батальон, две роты и эскадрон. Последовал отказ. Хан просил не срывать укреплений, оставив их для его войск. Суворов согласился сохранить и передать немногие, так как остальные скорее будут хану опасны в его положении, среди вероломного народа. Хан надеялся, что ему будут переданы чугунные пушки, но и в этом разочаровался. Хан просил оставить в Крыму мастеровых, сведущих по различным частям людей и оркестр музыки; просьба эта была удовлетворена отчасти.

Войска двинулись и вышли из Крыма в отличном состоянии; они не оставили там ни одного больного и не взяли ни одной обывательской подводы. Сам Суворов остался в Крыму. Он принялся разбирать претензии ханских таможенных откупщиков на беспошлинный ввоз товаров для русского крымского корпуса, навел справки в таможнях за три года, на этих данных основал свой расчет и нашел, что претензии откупщиков в основании справедливы, но вдвое преувеличены. Окончить дела и выехать в Полтаву ему удалось лишь в конце июля. Перед выездом он просил Румянцева прекратить военный суд над двумя командирами по случаям на Кубани и представил отчет о маневрах во время двухнедельной лагерной стоянки войск.

Сношения с Потемкиным продолжались. Потемкин был нужен Суворову всегда, а тем более теперь, когда грозило прозябание в тени. В марте Суворов изысканно благодарит Потемкина за пожалованную Императрицей табакерку с портретом, осыпанным бриллиантами: "Милости ваши превосходят всячески мои силы, позвольте посвятить остатки моей жизни к прославлению столь беспредельных благодеяний". В мае посылает трех татарских девочек, одну с братом равного возраста, и изъявляет удовольствие, что мог выполнить желание. В мае же, по случаю мирного исхода дел, считая за лучший для себя жребий состоять под начальством Потемкина, просит его об этом, а в июле, из Полтавы, благодарит за исполнение просьбы.

8. В Астрахани, на Кубани и в Кременчуге. 1780-1787.

Получив в командование Малороссийскую дивизию, Суворов продолжал жить в Полтаве вместе с семейством. Будучи доволен своим положением, он, хотя и поддерживал с Потемкиным переписку, но в основном рекомендовал в ней разных лиц за службу в Крыму.

Зимой Суворова вызвали в Петербург. Государыня приняла его благосклонно и оказала особенный знак внимания, пожаловав 24 декабря бриллиантовую звезду ордена св. Александра Невского со своей собственной одежды. Ему объяснили, какое поручение на него возлагается, дан секретный собственноручный ордер Потемкина и инструкция. Суворов отправился через Москву и Полтаву в Астрахань, довольный приемом и поручением.

Тогдашняя ост-индская война между англичанами и французами мешала морской торговле с Индией. Многие торговцы стали искать пути через Персию и Каспийское море. Это обратило внимание Императрицы: знатная часть индийской торговли направилась бы к нашим границам. Но требовалось устранить препятствия. Лишь небольшая часть каспийского прибрежья принадлежала России; юг находился во владении Персии, терзаемой смутами и междоусобиями. Приходилось прибегнуть к мыслям Петра, распространить наши пределы за счет Персии, завладеть на юге надежным пунктом для склада товаров и проч. Исполнение этого плана расчищало путь к направлению ост-индской торговли по внутреннему водному пути к Петербургу.

"Усердная служба, искусство военное и успехи, всегда приобретаемые" побудили назначить Суворова для выяснения обстоятельств и исполнения вступительной части проекта. Целью была безопасность коммерции; поводом и средством - усмирение оружием прибрежных персидских ханов, вследствие часто повторяемых ими дерзостей. Приказано между прочим осмотреть флотилию и осведомиться о дорогах.

Суворов принялся за дело и в конце февраля просил Потемкина о переводе в военную службу одного из знатоков азиатских языков и местных обстоятельств. Однако проект отвлечения ост-индской торговли на новый путь не прививался, а потом и совсем был брошен, так как английские дела в Индии приняли лучший оборот. Суворову приходилось заниматься переливанием из пустого в порожнее, т.е. находиться в положении, тягостнее безделья.

Так прошло два года. За неимением серьезного дела, нашлись в пустой, бессодержательной жизни захолустья мелкие интересы; появились на Суворова пасквили и доносы, конечно вздорные, похожие скорее на простую сплетню.

Неизвестно, были ли ответы и в чем они состояли. Вероятно, Турчанинов постарался убедить Суворова, что он обращает внимание на пустяки, только едва ли убедил: до такой степени Суворов был чувствителен к вздорным сплетням.

К концу 1781 года он выражает неудовольствие, что от Потемкина все зло и исходит; называет свое пребывание в Астрахани ссылкой; говорит, что оставить службу рад бы, да грех, потому что на дело еще годен. Опасается, что его оклевещут и обнесут в Петербурге, ибо "великие приключения происходят от малых причин... Право не знаю за собой греха, достойного наказания; разве только, что мне поздно мыслить как придворным". Не довольствуясь замечаниями, он сам вдается в сплетню, рассказывает, что такой-то хочет заключить его на север, где Люцифер обладает; другой ревнует его к одной даме, которой он, Суворов, сделал комплимент в церкви; третий, герой астраханских красавиц, бросился в воду вниз головой и т. п.

Положение Суворова действительно было странное и тягостное. Губернатор не был ему подчинен, каспийская флотилия также; надежды на экспедицию уходили. Впоследствии, в Финляндии, он правда вспоминал, что 10 лет не проводил время так весело, как в Астрахани. Еще в половине 1781 года просил у Потемкина дозволения приехать в Петербург. Дозволили, но на самое короткое время, так как нужен в Астрахани. Суворов успокоился, что стало быть дело впереди, не поехал в Петербург и донес, что иной надобности в Петербурге не имел, как разъяснить свое положение.

В конце 178 он уже прямо просит перемещения. Считаясь по спискам в Казанской дивизии, он старается отделаться от этого назначения, приводя в резон, что в состав этой дивизии входят всего два полка. Если же это неизбежно, пишет Суворов, то нельзя ли подчинить ему и Оренбургский корпус; в таком случае он будет жить в Симбирске, подручно обеим местам. Больше всего он желал бы возвратиться в Полтаву. Сверстники его назначаются на генерал-губернаторские должности; большая бы милость была ему оказана подобным назначением, если однако это не отвлечет его от военной службы. На крайний случай, Суворов просит отлучиться в пензенские свои деревни или переместиться в Кизляр, откуда сможет приезжать в Астрахань. Всю эту вереницу просьб он иллюстрирует описанием своего настоящего положения: "гордостью утесняем, живу в поношении" и т. п.

31 декабря последовал ордер Потемкина с указом военной коллегии: предписывается немедленно отправиться к Казанской дивизии. Пребывание Суворова в Казани продолжалось несколько месяцев. В августе 1782 прислан указ об отправлении его полков к Моздоку и ордер - самому ехать немедленно к уроч. Кизикирменю у Днепра, и принять крымские войска от графа де Бальмена.

В Крыму не прекращалось брожение, которое Порта втайне продолжала распалять через своих эмиссаров, в надежде довести татар до открытого восстания. Турки играли на руку России, ни мало того не подозревая. Метод приведения Крыма в необходимость отдаться России, проводимый пред тем Румянцевым по указаниям свыше, продолжал действовать и теперь под непосредственным руководством Потемкина. Чем крупнее возникали беспорядки, тем быстрее приближалась конечная цель.

Многие из татарских старшин отказали хану Шагин-гирею в повиновении и избрали ханом старшего его брата, Батыр-гирея. Другой его брат, Арслан-гирей, прибыл с Кубани и пристал к новому хану; Шагин бежал из Крыма под покровительство русских. Порта стала вооружаться и принимать угрожающее положение, но это не отдалило развязки. Русские войска вступили в Крым, в Тамань и в прикубанский край. Смут была подавлена, и Шагин-гирей снова водворился в Бахчисарае. Батыр и Арслан-гирей были арестованы; зачинщик и глава восстания, Махмет-гирей, по приказанию хана побит каменьями и несколько других лиц казнено. Русские войска остались в Крыму под предлогом отражения турецких посягательств, и уже его не покидали.

Суворов по прибытии получил другое назначение. Сформировалось 6 корпусов от Молдавии до Кавказа; ими командовали Репнин, Салтыков, Текелли, сам Потемкин (крымским), Суворов (кубанским) и двоюродный брат Потемкина, Павел Потемкин. Под командой Суворова было 12 батальонов, 20 эскадронов и 6 казачьих полков. Корпус предназначался "для ограждения собственных границ и установления между ногайскими ордами нового подданства и для произведения сильного удара на них, если б противиться стали, и на закубанские орды при малейшем их колебании, дабы тех и других привесть на долгое время не в состоянии присоседиться к туркам". Суворов стал стягивать войска на ейско-таманскую линию, особенно в главную квартиру, в Ейск. Когда Ейск был обеспечен, Суворов, исполняя программу, принятую при совещании с кн. Потемкиным, послал в ногайские орды приглашение на праздник по случаю своего прибытия. Собралось в степи под Ейском до 3000 человек; Суворов, которого ногайцы знали и помнили с 1778 года, принял их как старых знакомых, дружелюбно и радушно, вел беседу, шутил и угостил на славу. На другой день гости отправились восвояси, довольные приемом и угощением. Доволен был и Суворов, положив таким образом начало.

Шагин-гирей отрекся от своих прав, мог жить где хотел, имел при себе гарем и двор и получал денежное содержание. Екатерина издала в апреле манифест о принятии под свою державу Крымского полуострова, Тамани и всей кубанской стороны. Надлежало привести татар к присяге на подданство и сделать это подданство фактическим. С этой целью и в виду опасности от турок, Потемкин постоянно снабжает Суворова инструкциями. В мае он рекомендует выведать наклонности татарских орд, и если будет намерение сопротивляться, то жестоко наказать. Он приказывает склонить их на избрание новых мест для кочевок в уральской степи, в тамбовском, саратовском или ином наместничестве, и возлагает надежду на способности Суворова и "на скорые и благоразумные его извороты в тесных обстоятельствах". В июне и июле Потемкин сообщает о признаках турецких влияний на Кубани; говорит, что приказал выступить с Дона 17 казачьим полкам, что пора наказать злоумышленников из ногайских орд, что ожидает обнародования на Кубани и в Тамани высочайшего манифеста; относительно переселения ногайцев подтверждает, чтобы не было и тени принуждения. Суворов уже сделал первый шаг на данном им празднике. Там были многие приверженцы России, и им удалось убедить многих на подданство России и на принесение присяги, но общее согласие еще не было обеспечено.

Присяга назначена была на 28 июня, день восшествия Екатерины на престол. Предлагалось дать ногайцам богатое празднество; приглашения были сделаны на первом празднике, частью разосланы позже. К назначенному дню степь под Ейском покрылась кибитками 6,000 кочевников. Русские войска держались наготове, но не выказывали и тени угрозы. После богослужения в православной церкви были созваны ногайские старшины. Им прочтен манифест об отречении Шагин-гирея, и в присутствии Суворова они принесли на коране присягу. Затем старшины разъехались по ордам и приняли присягу от своих подвластных, без всяких затруднений, спокойно и торжественно. Многим мурзам объявлены чины штаб и обер-офицеров русской службы. Затем начался пир. Ногайцы расселись группами; вареное и жареное мясо, воловье и баранье, составляли главные блюда; пили водку, так как вино запрещено кораном. Старшины обедали с Суворовым; большой кубок ходил вокруг, здравицы следовали одна за другой; при грохоте орудий, при криках "ура" и "алла", русские смешались с ногайцами; не было и признаков неприязни. По окончании пира открылись скачки, казаки соперничали с ногайцами. Вечером второе угощение, продолжавшееся далеко за ночь. Съедено 100 быков, 800 баранов, выпито 500 ведер водки. Ели и пили до бесчувствия; многие ногайцы поплатились за излишество жизнью. Следующий день, 29 июня, именины наследника престола, ознаменовался новым пиром; 30 числа утром опять угощение. Гости, довольные гостеприимством, откочевали восвояси, сопровождаемые русскими офицерами. Там, в присутствии последних, состоялась присяга народа.

В конце июля последовал рескрипт Екатерины на имя Суворова: Государыня жаловала ему недавно учрежденный орден св. Владимира первой степени.

Формальное подчинение ногайцев нельзя было принимать за действительное. В этом не обманывали себя ни Потемкин, ни Суворов. Своеволие, беспорядки и внутренние раздоры ногайских орд проявлялись часто и недавно (в 1781 и 1782), народ этот был восприимчив к подстрекательству извне, земли донского войска много страдали от ногайцев. Потемкин продолжал относительно их прежнюю политику, до первой крупной с их стороны вины; приказывал обращаться с ними ласково; оказывать особенное уважение их религии и подвергать наказанию "как церковных мятежников", тех русских, кто в этом отношении провинится. Он велел Суворову внушить ордам, что они избавлены от рекрутчины и что поборы с них будут уменьшены. Видя, что благодаря стараниям Суворова мысль о переселении в уральскую степь делает между ногайцами успехи, Потемкин просил укреплять в них это намерение, но не проводить его в исполнение до особых указаний. Ослушников, уходящих за Кубань, он предписал не трогать и не препятствовать переселению туда не желающих остаться в русском подданстве.

Признаки непокорности ногайцев обнаружились вскоре. Турки сеяли смуту исподтишка, и Шагин-гирей, каявшийся в своем отречении, подстрекал народ к восстанию. Для сохранения спокойствия в крае, Суворов стал переселять ногайцев в уральскую степь. В это время Потемкин прислал предписание повременить переселением, но операция уже началась. Переселение совершалось под присмотром войск, малыми частями; сам Суворов наблюдал за ним и ехал позади всех орд. Дабы пресечь возможность покушения переселяемых на донские земли, протянута была цепь казачьих постов от Ейска до половины Дона.

Как и следовало ожидать, большинство ногайцев были недовольны переселением. Незнакомая уральская степь их страшила, а ближнюю, лакомую манычскую степь им не давали. 31 июля, отойдя от Ейска с сотню верст, ногайцы внезапно напали на русскую команду и на верных России соплеменников. Произошел бой с большим числом убитых и раненых; ранен был и Муса-бей, стоявший за переселение. Суворов обратился с увещанием, но оно не подействовало; тогда, следуя инструкциям Потемкина, он дал им волю идти куда хотят. Десять тысяч джамбулуков повернули назад и бросились на встречный пост; пост подкрепили; произошло жестокое сражение, одолели русские. Ногайцы пришли от неудачи в исступление. Не в состоянии спасти свое имущество, они его истребляли, резали жен, бросали в р. Малую Ею младенцев. Погибло до 3000, в плен попало всего 60 стариков, женщин и детей. Русских убито и ранено до 100. Добыча победителей простиралась до 20000 голов лошадей и рогатого скота. Разбитые бежали без оглядки, и многие из них умерли потом в степи от голода, как доносил Суворов Потемкину.

Спустя несколько дней, Варвара Ивановна Суворова, проживавшая в Ейском укреплении, обратилась к атаману Донского войска Иловайскому с просьбою выбрать для нее из пленных детей мальчика и девочку побольше. Нашлись и другие охотницы в такого рода добычу; одна из них поставила условием, чтобы "не так противны рожей были". Иловайский отвечал отказом, потому что дети не старше трех лет по приказанию Суворова, отданы на воспитание в татарскую станицу; к тому же некоторые из них умерли, другие больны, сильно претерпев в степи от жара и голода.

Поражение джамбулуков распалило злобу кочевников, и между мурзами составился заговор, душой которого был Тав-султан. Мятеж запылал почти общий; несколько русских мелких отрядов были или изрублены, или принуждены ретироваться. Тав-султан напал на Ейскую крепость, в течение трех дней пытался овладеть ею, не имея ни пушек, ни ружей и действуя одними стрелами. Только из опасения прибытия Суворова, ногайцы бросили Ейск и ушли за Кубань. Лишь трое старых мурз остались верны России.

Потемкин был недоволен Суворовым за начатое переселение, тем более, что ещё не было высочайшего повеления. Он высказал Суворову неудовольствие и велел наблюдать за Шагин-гиреем, который находился в Тамани, куда бежал из Крыма. Затем Потемкин приказал Суворову отправиться в Тамань и велеть Шагин-гирею немедленно ехать в русские пределы, а если не послушается, употребить силу. Суворов должен был вручить Шагину письмо Потемкина; в письме этом, сухом и довольно грозном, Потемкин говорит, что не даст дозволения послать курьера к Императрице, пока Шагин не переселится внутрь России. Сношения его с возмутителями известны, он ничего хорошего этим не добьется и т. п.

Суворову, упоминая про набеги мятежных ногайцев, Потемкин предписывает раз навсегда пресечь это сильным поражением и истреблением мятежников; желающих же переселяться за Кубань не насиловать ни коим образом. Он говорит резко, что его предписания не соблюдены и "тамошние народы, видя поступки с ними, не соответствующие торжественным обнадеживаниям, потеряли всю к нашей стороне доверенность".

Шагин-гирей не отказался повиноваться. Пришлось его арестовать. Суворов, находясь на марше в закубанскую экспедицию, не мог сам этого исполнить, а приказал таманскому начальнику, генерал-майору Елагину. Курьер, посланный с приказом, проезжал ночью через Копыл, где должен был получить конвой, но остался там до утра, потому что комендант спали приказал себя не будить. Утром курьер получил конвой, но слабый, всего из 30 казаков; на него напала шайка Абазинцев в сотню человек и принудила вернуться. Отправился казачий полк, но было поздно: Шагин-гирея предупредили, он со свитой поскакал к Кубани. Тут он нашел готовые лодки, не прибранные потому, что Елагин ничего не знал. Затем прибыл к Елагину курьер; прочитав ордер, Елагин бросился с казаками вдогонку за беглецом, но тот уже успел переправиться на другой берег и поскакал к закубанским горцам.

Суворову снова досталось. Потемкин писал ему: "Я смотрю на сие с прискорбием, как и на другие странные в вашем краю происшествия, и рекомендую наблюдать, дабы повеления, к единственному вашему сведению и исполнению преподанные, не были известны многим". За Шагином приказано следить внимательно. О копыльском коменданте Потемкин месяцем раньше писал, что нимало не удивляется небрежению службы в копыльском отряде, ибо от тамошнего начальника ничего больше и ожидать нельзя. "Вы сами его к себе просили", прибавляет укорительно Потемкин.

Исполняя приказание Потемкина о закубанской экспедиции, Суворов сформировал отряд из 16 рот пехоты, 16 эскадронов драгун, 16 донских полков и 16 орудий артиллерии. Большей части казачьих полков налицо не было. Иловайский получил приказание идти с ними прямо к одному из конечных пунктов. Ногайцы были противником не страшным, но надо было их настигнуть прежде, чем они успеют уйти в горы. Успех экспедиции зависел от её тайны, и Суворов прибегнул к ночному скрытному походу и распусканию ложных слухов. Фальшивая молва в настоящем случае имела важное значение, так как кочевники ко всякой молве доверчивы.

Корпус выступил из Копыла 19 сентября. Пущен слух, будто Суворов уехал в Полтаву, что большая часть войск кубанского корпуса обращена в Россию для близкой войны с немцами, а меньшая часть назначена против Персии; что приказано Императрицею закубанских горцев не трогать и ногайцев оставить в покое. Отряд шел по правому берегу Кубани, двигался только ночью, соблюдая строгую тишину и не употребляя сигналов, ибо по ту сторону реки тянулись пикеты горцев. Днем войска отдыхали в скрытых местах. Поход был утомителен, несмотря на продолжительность отдыхов: войска шли в темноте, большей частью без дорог, по указанию казачьих разъездов. Усталость людей увеличивалась от беспрестанных остановок (неизбежный спутник ночного похода) и переправ через многочисленные балки. 130 верст едва прошли в десять суток. Суворов все-таки не мог пройти совершенно незамеченным. Комендант крепости Суджука, принадлежавшей Турции, проведал про движение отряда и послал о нем разузнать. Суворов отвечал, что идет небольшая команда на помощь гарнизонам моздокской линии. В другой раз войска проходили открытым безлесным местом, где река не широка; Хатюкайцы открыли с того берега пальбу. На пальбу не отвечали, но Суворов потребовал к себе хатюкайского бея, сказал ему то же самое, что суджукскому турку, и сделал жестокий выговор, после чего бей стал плетью разгонять своих стрелков.

Поздно вечером 29 сентября отряд вместе с казаками Иловайского подошел ко впадению Лабы в Кубань. На последнем привале Суворов осмотрел в зрительную трубу местность за Кубанью. Он увидел ногайцев, косивших сено, и заметил вдали дым их становищ; в горы они ещё не ушли. В тот же день Суворов отдал приказ.

Будут 4 переправы: брод обыкновенный, брод в 7 четвертей глубины, брод по быстрине и переправа вплавь. По быстрой воде приказано переходить нагим с вещами на головах; если лошадь быстрины не выдержит, то драгунам также нагим. Войскам отдыха нет до решительного поражения неприятелей; если он не близко, то искать его везде. Пули беречь, работать холодным оружием. Драгунам и казакам с коней не слезать для добычи; на добычу идет четвертая часть войска, другая четверть прикрывает, остальная половина наготове. Гибель грозит войску, которое все бросается на грабеж. Добыча делится пополам: одна половина на Государя, другая войскам; из этой половины казакам две трети.

Чтобы захватить ногайцев врасплох, необходимо было провести переправу ночью, поэтому 30 сентября войска тронулись лишь в 8 вечера. Пройдя 12 верст, подошли к переправе, казаки уже нащупывали броды. Броды были глубоки; пехоте пришлось раздеваться донага; ружья и сумы с патронами держали над головами. Для уменьшения быстрины, конница переправлялась выше, везя на лошадях одежду пехотинцев и артиллерийские заряды. Река тут шириною больше 1 1/2 версты, но делится островом на два рукава, так что люди могли на полпути перевести дух. Противоположный крутой берег представлял собой затруднение для кавалерии и артиллерии; последнюю, также и обоз, пришлось втаскивать на канатах. Однако переправа прошла успешно, и ногайцы остались в полном неведении.

Авангард из казаков, драгун и батальона гренадер наткнулся на ногайский разъезд и взял его живьем; пленные послужили проводниками. Пройдя 12 верст от Кубани, близ урочища Керменчик, накрыли ногайцев. Они сначала оторопели, потом стали защищаться с отчаянием, но это продолжалось недолго. Сеча была жестокая по обоим берегам Лабы, особенно когда все пустилось в бег. К 10 часам утра пять ногайских аулов дымились. Русские были страшно утомлены, сделав ночной поход в 25 верст и трудную переправу. Суворов дал отдых. Часа через два преследование возобновилось и продолжалось около 15 верст; с правого берега Лабы перешли на левый, где произошло новое 4-часовое побоище, окончившееся на опушке густых лесов, куда скрылись ногайцы с Тав-султаном. Переночевав, русские отдыхали целый день. Ночью возобновилось преследование, но ногайцы успели уйти далеко. Осталась одна орда, но также вдалеке: она разбежалась бы прежде, чем могли ее настичь. Суворов повернул за Кубань.

Дело было кровавое, с обоих сторон ярость и злоба доходили до предела. Казаки мстили хищникам, от которых давно страдали их земли; никому не давали пощады, побивали без разбора стариков, детей, женщин. Ногайцы, хуже вооруженные, хуже предводимые, недисциплинированные, не имевшие понятия о строе, не могли противостоять русским и гибли в огромном числе. Тягостное чувство бессилия доводило их до исступления. Они убивали своих детей и жен, при последнем издыхании силились нанести какой-нибудь вред русским. Больше 4000 ногайских трупов валялось на 10-верстном расстоянии, взято в плен до 700 ясырей и немало женщин и детей. Потеря русских немногим превышала 50 человек, а добыча досталась большая: рогатого скота приблизительно 6000 голов, овец 15000; на обратном пути она еще увеличилась.

Впечатление от разгрома было большое. Ногайские мурзы прислали Суворову в знак покорности белые знамена, каялись и обещали вернуться на прежние кочевья, за исключением Тав-султана и некоторых других, которые не надеялись на прощение. На крымских татар побоище при Керменчике навело оцепенение и ужас; опасаясь такой же участи, они стали тысячами переселяться в Турцию.

Войска пошли на зимние квартиры; Суворов с частью отряда направился степью на Ейск. Пришли в конце октября. Суворов посетил аулы окрестных покорных ногайцев и свиделся там со многими старыми знакомыми. В числе их джамбулуцкий мирза, столетний Муса-бей, бывший враг русских, но с недавнего времени их приверженец. Задабривая влиятельных лиц вообще, Суворов выказывал Муса-бею особенное расположение, благодаря его личным качествам. Он был человек доброго сердца, постоянно помогал бедным, отличался верностью своим приятелям и постоянством, ненавидел роскошь, наблюдал в своем быту замечательную чистоту и европейскую опрятность, был лихой наездник и веселый собеседник, любил хорошо покушать и порядочно выпить; вдобавок ко всему оказывал Суворову расположение, похожее на отеческую любовь. Все это их сближало. По возвращении из экспедиции, узнав, что старик собирается обзавестись новой женой, Суворов купил у казаков молодую красивую черкешенку и подарил ее ему.

Зиму 1783-1784 годов Суворов провел в крепости св. Димитрия, где проживало и его семейство. Тут часто посещали его ногайские старшины. Он продолжал служебную переписку с Потемкиным, который после закубанской экспедиции неудовольствия не выражал.

Шагин-гирей скрывался за Кубанью. Надо было выманить его оттуда. Еще весной Екатерина писала Потемкину, что сговорчивость Шагин-гирея заставляет ее согласиться на его желание - завоевать в Персии владение не меньше Крымского полуострова и посадить его на шахский престол. До того ему назначается 200000 рублей годового содержания. В октябре она писала экс-хану то же самое, добавляя, что для временного жительства ему назначен Воронеж. Это письмо Суворов должен был доставить Шагин-гирею вместе с Потемкинским и убедить его в необходимости повиновения. Суворов не ездил на Кубань; вероятно, он дал поручение кому-то из подчиненных. Шагин-гирей поддался убеждениям не сразу и выехал из-за Кубани лишь весной 1784. Он прожил в России недолго; его заедали грусть и тоска по прежней власти. С разрешения Екатерины он уехал в Турцию, где был принят по наружности прилично, но в Константинополь не пущен, а отвезен на остров Родос, где его вероломным образом задушили.

В феврале 1784 Суворов получил от Потемкина извещение, что Порта торжественным актом признала подданство Крыма и кубанского края русской Императрице. Вследствие упрочения мира войска получали новое распределение, и вся граница от Азовского до Каспийского моря отходила под общее начало генерала Павла Потемкина. Суворову приказано ехать в Москву для нового назначения.

Суворов получил в начальствование Владимирскую дивизию и в половине года ездил по своим делам в Петербург. О поездке он сообщил Потемкину и в заключение добавил: "Приятность праздности не долго меня утешить может; высокая милость вашей светлости исторгнет меня из оной поданием случая по высочайшей службе, где я могу окончить с честью мой живот". Но Турчанинов пишет Потемкину, что Суворов приехал в Петербург нежданный и пожелал представиться Государыне по случаю получения ордена св. Владимира. Его пригласили к столу. Когда Екатерина вошла, он по своему обычаю двукратно поклонился ей в землю, был принят милостиво и удостоен разговором; по выходе из-за стола повалился снова в ноги и откланялся. На другой день ездил в Гатчину, к наследнику, и сделал тоже самое. Турчанинов допытывался у него настоящей цели его приезда; Суворов отвечал, что приезжал поблагодарить "матушку" да повидать свою дочь; он говорил только о своих семейных неприятностях (он уже расстался с женой), местом службы был весьма доволен.

Суворов трудился по домашним делам, по хозяйству в вотчинах и вел переписку с управляющими и поверенными. Но все это у него за дело не считалось. В декабре 1784 он пишет Потемкину длинное письмо: говорит про свою праздность, замечает, что для него есть более подходящие должности. Указывая на дивизии, одной из которых желал бы командовать, он прибавляет, что готов хоть в Камчатку, лишь бы быть самостоятельным; что в роскоши жить не может; ехать за границу - та же праздность. "Одно мое желание, чтобы кончить высочайшую службу с оружием в руках. Долговременное мое бытие в нижних чинах приобрело мне грубость в поступках при чистейшем сердце и удалило от познания светских наружностей; препроводя мою жизнь в поле, поздно мне к ним привыкать."

Только в 1785 Потемкин перевёл его в Петербург командиром Петербургской дивизии. В октябре 1786 Суворов был произведен по старшинству в генерал-аншефы и отправлен к Екатеринославской армии для командования кременчугскими войсками. Предстояло путешествие Екатерины в южные области России, и Кременчугская дивизия играла в этом довольно видную роль.

Приобретение новороссийского края и Крыма значительно раздвинуло границы Европейской России, но стоило государству много крови и издержек. Еще более новороссийский край требовал материальных жертв впереди, потому что представлял собою почти сплошную пустыню. Заселение и устройство края, организация в нем военной и морской силы, зарождение и развитие торговли, создание системы управления были возложены Екатериною на Потемкина. Задача на нем лежала труднейшая, которая только при беспредельном доверии Императрицы могла успешно подвигаться к решению. Потемкин взялся за дело горячо; появились поселения, зачатки городов, крепостей, флота. Прошли немногие годы; дело находилось в полном ходу, хотя ни до чего законченного еще не дошло. У Потемкина было много врагов, которые будучи не в состоянии вредить ему прямо, старались колебать доверие к нему Императрицы. Говорили об упадке армии, о фиктивности южного флота, о невыгодности последних земельных приобретений, о совершенно непроизводительных затратах на их заселение и устройство. Это сначала раздражало Екатерину, потом стало беспокоить; она пожелала лично осмотреть новоприобретенный край. Такое желание было вполне естественно и без внушений Потемкинских врагов; оно даже не противоречило его видам и могло скорее утвердить, чем ослабить доверие к нему Екатерины. Он только потребовал несколько времени, чтобы достойно принять Государыню, конечно при усиленных денежных ассигнованиях.

Григорий Александрович Потемкин, игравший в жизни Суворова видную роль, был сын небогатого смоленского дворянина, родился в 1736 году, предназначал себя первоначально в духовное звание, но потом поступил в военную службу. Обратив на себя внимание и милости Екатерины, он быстро пошел вверх и скоро добрался до высших степеней, сделавшись князем, наместником всего южного края, президентом военной коллегии, фельдмаршалом, временщиком и всемогущим властелином. При большом росте и крепком, геркулесовом сложении, он отличался мужественной, хотя несколько топорною красотой, гордой осанкой, повелительным видом, под которым скрывалась некоторая застенчивость - недостаток, досадный для такого человека, и чем менее заметный для других, тем для него самого более ощутительный. В сношениях со знатью и с людьми чиновными он был надменен, недоступен, пренебрежителен, невежлив, часто просто груб - следствие быстрого возвышения, в котором важную роль играли его способности, но еще важнейшую - личное расположение Государыни. Впрочем, он зачастую, особенно наедине или в небольшом кругу, делался ласковым, обходительным, любезным. Для людей среднего и низшего слоев общества он был более доступным, и всякий, обращавшийся к нему без страха и боязни, но скромно, встречал большей частью хороший прием. Слишком большие крайности и резкости он дозволял себе только с русскими; с иностранцами же был другим человеком. Тут проступал оттенок искусственности, из-под которых выглядывала эксцентричная, неровная, азиатско-европейская натура.

Потемкин был одарен богатым воображением, изумительной памятью, обширным умом и большими организаторскими способностями. Солидного образования он не имел, но был очень любознателен и, не имея расположения к чтению, набирался обыкновенно познаний из личных бесед с людьми образованными или бывалыми и из расспросов специалистов. В этом методе самообразования Потемкин был неутомим, и обладал массой самых разносторонних сведений, но без системы и глубины. Он был действительно сведущ по богословию, и предпочитал богословские споры и беседы всяким другим, и архиерейский сан представлялся ему таким же заманчивым, как звание фельдмаршала. Он был человеком верующим, но вместе с тем и суеверным.

Потемкин был замечательно ленив. Состояние лени находило на него внезапно; он надевал халат, ложился на диван, становился молчалив, необщителен, угрюм; дела оставались без движения, государственный интерес страдал непоправимо, сотни тысяч рублей гибли бесследно и бесцельно. А потом вдруг, без всякого повода, наступала пора усиленной деятельности. Работа кипела, курьеры летали во все концы, подручные исполнители не знали покоя ни днем, ни ночью; сам Потемкин скакал с места на место в простой телеге, довольствуясь крестьянской или солдатской пищей. Затем опять бездействие, или перемена деятельности, или погружение в удовольствия, наслаждения и роскошь. От военного дела переход к политике и обратно; от лагеря ко двору; от неустанной работы к нескончаемой цепи обедов, балов, к безумно расточительным праздникам и затеям. Только что курьеры развозили приказания, касающиеся постройки городов, заселения степей, вооружения флота, сбережения здоровья солдат; вслед за тем они скакали за дамскими нарядами, за гастрономическими тонкостями, за певицами и танцовщицами. В нем все изумляло и поражало, особенно сплетение пороков с добродетелями. Добрых качеств в нем было много, но дурных чуть ли не больше: властолюбие без меры, деспотизм, доходивший до отрицания всякого права, кроме своего собственного, отталкивающий эгоизм.

По отзыву выдающихся людей той эпохи, в том числе и Суворова, для лучшего успеха дела, "Потемкину следовало только проектировать, а исполнять другим".

В военном отношении Потемкин, как предводитель, был посредственностью, даже ниже; но организаторскими талантами быть может превосходил Румянцева. Нисколько не уступал он Румянцеву в науке военного хозяйства и отличался редкой, хотя не всегда практичной заботой о солдате. Укажем для примера на снаряжение и обучение войск.

"Туалет солдатский должен быть таков, что встал, и готов. Если бы можно было счесть, сколько выдано в полках за щегольство палок и сколько храбрых душ пошло от сего на тот свет! И простительно ли, что страж целости отечества удручен прихотями, происходящими от вертопрахов?"

Указывая на необходимость исправности оружия, а не красоты, Потемкин писал: "Занимая себя дрянью, до сего времени не знают хорошо самых важных вещей". Он приказал однажды караулу остричь косы и букли и вымыть головы. Долгополые мундиры с короткими штанами он заменил удобным платьем, ввел летние полотняные кителя вместо красных камзолов. Ему нетрудно было добиться у Императрицы утверждения, тем паче, что предложения его били в глаза разумностью. Прежнее обмундирование осталось только у офицеров и в гвардии.

Разумны были взгляды Потемкина на обучение войск. Простота, отсутствие увлечения всякими дешевыми, но дорого стоящими солдату эффектами; терпение, необходимость развивать в солдате честолюбие, - все это как будто взято из Суворовской программы. Кроме того, Потемкин ввел единство обучения в подчиненных ему войсках.

Перед путешествием Императрицы в южные области, работа закипела с удвоенной живостью во всём в крае. Войска обмундировывались наново и располагались по пути следования Екатерины; города, села, деревни приукрашивались; делалось все, чтобы представить Государыне новое её приобретение в привлекательном виде.


В начале января 1787 Екатерина выехала из Петербурга; ее сопровождала большая свита, в 14 каретах и более чем в 120 санях; на каждой почтовой станций ожидало 560 лошадей. Ночью огромные костры зажигались близ дороги на каждой сотне шагов; в городах и деревнях толпились жители, встречали Государыню власти, раздавался колокольный звон, пальба из пушек. Останавливаясь в разных городах на короткое время, Екатерина прожила в Киеве без малого 3 месяца, но этот срок Потемкин постарался сделать для нее незаметным: блистательные праздники шли непрерывно. Весной Государыня выехала дальше, но уже водою, на большой, роскошно убранной галере. Ее сопровождали с лишком 80 судов; на каждой галере был свой хор музыки; каждое лицо из свиты имело в своем распоряжении две комнаты, снабженные всевозможным комфортом. Государыня побывала в Кременчуге, новопостроенном Херсоне с адмиралтейством и кораблями; оттуда через Перекоп проехала в Бахчисарай, в Севастополь с флотом из 15 кораблей, в Симферополь, в Кафу и затем через Полтаву и Москву возвратилась в Петербург.

Путешествие Екатерины было как бы триумфальным шествием. В пограничный город Канев выехал к ней на поклон Польский король; дальше она встретилась с австрийским императором, который сопровождал ее в Крым. Толпа знатных иностранцев собралась в Киеве, представиться русской Императрице. Екатерина видела войска и местами проводила смотры; всюду толпился народ в праздничных платьях. Потемкин превзошел себя. Одаренный богатым воображением и близко знавший Екатерину с её сильными и слабыми сторонами, он весь путь Государыни превратил в полуволшебную панораму. Появились не существовавшие дотоле дома, дачи и деревни; триумфальные арки и цветочные гирлянды украшали и маскировали все что можно из неприглядного, скучного, бедного; согнаны огромные стада для оживления пейзажа; в лодках сновал по реке народ, певший песни; как бы по щучьему велению возникли дворцы, раскинулись сады; по ночам горели временами роскошнейшие иллюминации и на темном небесном своде вырисовывались прихотливые узоры громадных фейерверков, кончавшихся снопами из 100000 ракет. Ничего не было упущено, чтобы пленить взор и воображение, чтобы показать дело с праздничной его стороны, и Потемкин достиг цели. Екатерина была в полном удовольствии, тем более, что сделанное на нее впечатление не могли отчасти не разделить и многочисленные иностранные гости.

Во время путешествия Екатерины, Суворов не раз имел случай находиться в свите Государыни или быть действующим лицом. Выехав из Петербурга в Кременчуг, он нашел тут себе много дела по обмундированию и снаряжению войск и по их обучению. Было предположено показать Государыне Кременчугскую дивизию в полном блеске. Екатерина на своем веку видала много войск, и понятия её о военном деле были не дамскими. Кроме того, в ее свите находились военные люди. Требовался действительный эффект, а не кажущееся достоинство войск. Иначе Потемкин выбрал бы другого, а не Суворова.

Суворов обучал дивизию не для кременчугского смотра, а для показания на кременчугском смотре войск, обученных для войны.

Потемкин поехал на встречу Екатерине в Киев; Суворов с ним, где оставался до выезда Государыни из Киева. В Кременчуге был построен для нее Потемкиным дворец и разведен сад; императорская флотилия прибыла туда 30 апреля. Когда Екатерина отдохнула, Потемкин предложил ей осмотреть войска. Привычные люди были поражены щегольским снаряжением солдат, их видом и особенно небывалой точностью и живостью движений и действий. Без преувеличения, зрители были озадачены, не исключая самой Императрицы. Один из иностранцев говорит прямо, что на своем веку не видал лучших войск. Эффект получился тем более полный, что он был не целью, а свойством произведенного ученья.

Похвалы, комплименты и знаки удовольствия и удивления посыпались прежде всего на Потемкина, но и Суворов не остался внакладе. Надо сказать, что он обращал на себя внимание и личными особенностями, между которыми видное место занимали странности и причуды. На него начинали смотреть с любопытством, как на какую-то загадку, и поведением своим он поддерживал этот взгляд. В Киеве он встретился с французским полковником Ламетом, будущим деятелем революции. Видя незнакомое лицо, Суворов подошел к нему и спросил отрывисто: - Откуда вы родом? - Француз, - отвечал Ламет, удивленный тоном вопроса, - Ваше звание? - Военный, - отвечал Ламет. - Чин? - Полковник. - Имя? - Александр Ламет. - Хорошо!, - сказал Суворов, кивнул головой и повернулся, чтобы идти. Ламета покоробило от такой бесцеремонности; он заступил Суворову дорогу и, глядя на него в упор, стал задавать в свою очередь таким же тоном вопросы. - Вы откуда родом? - Русский, - отвечал нисколько не сконфуженный Суворов. - Ваше звание? - Военный. - Чин? - Генерал. - Имя? - Суворов. - Хорошо! - заключил Ламет. Оба расхохотались и расстались приятельски.

В Кременчуге после смотра Суворов сделал выходку еще более причудливую, притом в присутствии большого избранного общества. Государыня, всегда щедрая, под влиянием обстановки и новых впечатлений, отличалась особенно благосклонностью к заслужившим её внимание; милости её лились широко. Раздавая награды в Кременчуге, окруженная огромной свитой, она обратилась к Суворову с вопросом, чем может выразить ему свою благодарность. Живой, подвижной как ртуть, Суворов отвечал кланяясь, что задолжал за квартиру несколько рублей и просил бы заплатить.

Суворов сопровождал Екатерину в дальнейшей поездке, был представлен австрийскому императору Иосифу и беседовал с ним часто о предметах военных и политических. Из Херсона Императрица поехала в Крым. Суворов вернулся к своему посту и при д. Бланкитной сформировал лагерь. Он встретил Екатерину на обратном пути и проехал в свите до Полтавы. Тут Потемкин устроил маневры, воспроизводившие победу Петра над шведами; по некоторым известиям Суворов принимал в них тоже участие. В Полтаве Потемкин и Суворов откланялись Императрице, отъезжавшей в Москву; Государыня рассталась с Потемкиным в наилучших отношениях, пожаловала ему титул Таврического, а Суворову подарила табакерку с своим вензелем. Суворов писал по этому случаю: "Я за гулянье получил табакерку в 7000 рублей"

9. В поместьях и вотчинах, семейные дела. 1775-1796.

Суворов никогда не был помещиком и сельским хозяином в настоящем смысле. Временем его хозяйственной деятельности в имениях была середина 70-х, когда после смерти отца он принимал наследство, и в середине 80-х, когда по условиям службы он мог заняться своими делами.

Имения Суворова были раскинуты по московской губернии и владимирскому, костромскому, пензенскому и новгородскому наместничествам; он имел дом в Москве у Никитских ворот, а потом и в Петербурге. Сначала он держал управляющих по отдельным имениям, но в 1779 поставил над ними что-то в роде главного, отношения которого к остальным представляются впрочем несколько темными. Это был довольно крупный московский делец, статский советник Терентий Иванович Черкасов. В одном документе он назван стряпчим, в другом опекуном; верющим письмом Суворова от 7 сентября 1779 ему поручено содержать в присмотре московский дом и деревни, распоряжать дворовыми людьми и крестьянами, подавать от имени Суворова челобитные, покупать смежные земли, занимать в банке деньги. Жалованье он получал значительное, 500 р. в год, ибо Суворов взял его как великого знатока приказных дел.

Черкасов старался удержаться во мнении своего доверителя, забрасывая его своей мудростью и опытностью, но не сумел выдержать роль. Сначала он маскировал тщательно правду и отводил глаза с помощью разных уверток и фортелей, потом стал обманывать довольно открыто и бесцеремонно. Убедясь в его недобросовестности, Суворов несколько ограничил круг его действий. Тогда Черкасов прибегал к какому-нибудь искусному маневру, отуманивая своего доверителя, и мнение о нем Суворова опять как будто менялось. В колебаниях прошло немало времени, и только по истечении пяти лет Суворов решился расстаться с ним совсем. Но он побаивается последствий такого шага и предупреждает Кузнецова: "лишась знатных от меня доходов, он должен идти на мщение; буде от него неистовые разглашения будут, то об его облуплении меня ты и сам всюду разглашай; только не начинай сам, а лишь ему этим разглашением плати, доколе не уймется". Суворов поясняет: "а Терентий Иванович пусть останется только для церемоний и комплиментов".

В 90-х доверенным лицом стал его родственник Хвостов, хотя формально управителем не был и вознаграждения не получал. До тех пор, после Черкасова у Суворова такого доверенного лица не было и имения новгородские управлялись отдельно от остальных, а эти остальные подразделялись иногда на две и на три группы. Посредником между Суворовым и его управляющими иногда служил его зять, отставной генерал-поручик князь П. Р. Горчаков, живший в Москве.

Управляющие Суворова, особенно в районах, близких к его местопребыванию, были преимущественно из офицеров, ему подчиненных; переписку с ними вел один из его адъютантов, племянник. Такие порядки, хотя и незаконные, были тогда в обычае. Механизм управления обходился дешево и обеспечивалась военная исполнительность.

Почти все помещики того времени признавали значение крестьянского мира, советовались с ним о делах, разделяли в известной степени административную и судебную власть. Также велось и у Суворова. С миром он чинился конечно меньше, чем с управителями; часто выражал неудовольствие, стращал, грозил. Поводов к неудовольствию было много, так как всякая новизна сильно смущала консервативный сельский люд, который почтительно, но настойчиво защищал старые порядки, и сломить его пассивное упорство было нелегко. Были и другие причины, сердившие часто Суворова; между ними не последняя - нелюбовь мира к бумаге, к писанию, а между тем помещик требовал периодически донесений: "не иначе вам править, как сообщаясь со мной ежемесячно". Грамотеев и писарей было мало, и если кто и был, то ему предстояла другая карьера. Бережливый Суворов старался создать из таких редких людей своих собственных дельцов по межевым, судебным и другим делам, и в этом успевал. Так, крестьянин Мирон Антонов даже после смерти Суворова продолжал вести некоторые довольно важные дела по новгородским имениям. Суворов ценил его, оказывал большое доверие и награждал его по временам деньгами; награды эти впрочем особенной щедростью не отличались.

Старался он приспособить к такой деятельности и своих управителей из офицеров, особенно Матвеича, жившего в центре приказных дел, в Москве, - так как очень побаивался и недолюбливал лиц вроде Черкасова, с их системою "облупления" своего доверителя. Суворов уверяет своего адъютанта, что ничего тут хитрого нет, стоит только вникнуть. "Юристам я не верю, с ними не знаюсь, они ябедники", так поясняет Суворов. "Апеляция только ябеда", говорит он по другому случаю, а в писании к миру в одну из своих волостей объясняет: "слышу, у вас спорные дела со времен моего родителя; если вы скоро не примиритесь, хотя бы с небольшой уступкой, то я первого Мирона Антонова накажу телесно". Он приказывает иногда идти на мировую во что бы то ни стало, ведет счет тяжебным и спорным делам; оконченные запечатывает, откладывает в сторону, вычеркивает из реестра. В письме его к Матвеичу читаем: "очень мне на сердце новгородское апеляционное дело по сенату; крестьяне мои сами признаются виноватыми, мы же лезем в ябеду: стыдно и бессовестно".

Когда приходилось ведаться с приказами и судами, неизбежны были посулы, подарки. Представляемые Суворову отчеты полны подобного рода издержками; он смотрит на них, как на расход неизбежный и даже сам указывает на эти средства, как на приемы самые верные к ускоренному решению дел. Он пишет Матвеичу: "можешь подарить денег губернаторскому фавориту, коли хочешь, чтобы он его наклонил". В другом месте советует тому подарить, другого угостить, третьему поднести. Подобно своим современникам, он смотрел на все это, как на дело естественное, как на вознаграждение постороннего лица за труд в пользу его, Суворова. Нравственное чувство Суворова сказывалось в ином. Он возмущался например всяким предложением обсчитать противника или казну с помощью какого-нибудь приказного ухищрения, отбыть от установленных пошлин или уменьшить их цифру через написание документа в меньшей противу действительного сумме.

Суворов покупал немало; у него была наклонность к приобретению. Он пишет Матвеичу прямо, что по примеру отца хочет прикупать деревни: "я не расточать, а собирать желаю". Ограниченность потребностей позволила ему начать сбережения довольно рано. В 1767, будучи полковым командиром, он купил землю "200 четвертей в поле". Правда, еще раньше он имел уже собственное небольшое состояние - 189 душ, доставшихся по смерти матери. В феврале 1774, после женитьбы, перед возвращением из отпуска в армию Румянцева, он дает доверенность Василию Ивановичу - на оставляемые деньги покупать имения, давать взаймы. В следующем году Василий Иванович умер, все состояние перешло к сыну. Александр Васильевич начал прикупать имения, и в продолжение 9 или 10 лет успел приобрести до 1500 душ не только на сбережения, но и взаймы. В особенности богата займами вторая половина 1770-х. Покупки он делал вблизи своих имений, в основном у небогатых родственников, плохо хозяйничавших. Он наблюдал, и своим управляющим приказывал наблюдать, не замотается ли кто из соседей и не вздумает ли продавать имение; в таком случае Суворов покупал, занимая деньги или закладывая какое-нибудь имение.

Помещики держали свои имения на барщине или на оброке; первая по доходам была в полтора раза выгоднее, зато при оброке владельцу не надо было проживать в деревне; он избавлял помещика от хлопот и был менее обременителен для крестьян. Суворовские имения были оброчные, так велось и при Василии Ивановиче. Однако, кроме денежного оброка, он обложил крестьян работами, поборами, приносами и прочими натуральными повинностями. Подобные поборы были тяжелы для крестьян, потому что в браковке и приеме предметов натурой открывалось широкое поле произволу и злоупотреблениям старост, бурмистров и других властей. В сущности, обложение крестьян поставкой продуктов было выгодно именно приемщикам, а не помещику, особенно если он находился вдалеке. Суворов понял это, и поборы натурой уничтожил, повысив оброк. В кончанском имении например оброк был в 3 рубля, вместо 2-х, что должно быть признано для крестьян по меньшей мере не обременительным, а вернее прямо выгодным. Лет через 10 он повысил оброк на рубль причем в трех вотчинах из шести добавочный рубль назначил на строение церквей и содержание причта. Из оброчных денег кончанского имения он определил на домашние расходы по усадьбе, на дворовых и пр. 500 рублей, и таким образом из 4000-ного кончанского оброка сам получал всего 2500 р. Излагая все это в инструкции "старосте со крестьяны", он между прочим говорит: "если же на домашние расходы против полагаемых 500 рублей чего паче чаяния доставать не станет, то можно употребить из церковной тысячи рублей, только то дурно и стыдно". К концу жизни Суворова оброки были в одной вотчине (в Кончанском) 4 рубля, в четырех 5 рублей, в одной 6 рублей.

Такое возрастание было явлением всеобщим, и Суворов не опережал, а скорее отставал от него. В первую половину царствования Екатерины, средний оброк был до 2-3 рублей с души; в 80-х - не менее 4 р., а во многих имениях гораздо больше; в 90-х - в среднем 5 p., местами взималось 10, 15 и даже 20 рублей.

Суворов неоднократно возлагал разные сверхоброчные расходы, с зачетом в счет оброка следующего года, а иногда прямо требует (и получает) часть будущего оброка. С кончанского имения он взял, например в 1785 году, весь оброк на следующий год. Если бы оброк был не по силам или доходил до предела возможности, то требования помещика оставались бы неисполненными или дурно отразились на благосостоянии крестьян. Но этого не было.

По обычаю, крестьяне, отсылая оброки, преподносили своему господину в виде гостинца грибы, рыбу, дичину. Делали это и Суворовские крепостные, и Суворов гостинцы принимал, но в зачет оброчной суммы.

Из числа сохранившихся документов заслуживают внимания две записки; обе они относятся, по всей вероятности, к 1780-м годам. В одной он пишет, что лень крестьян порождается излишком земли и легкими оброками. Многие земли пашутся без навоза, земля вырождается, являются неурожаи. Приказывает пахать под посев по числу скота, а неунавоженную землю пускать под луга, а впредь размножать рогатый скот; нерадивые будут наказаны. Скотину не продавать и не резать; когда её будет много, и вся пахотная земля укроется навозом, можно и в пустоши лишний навоз вывозить. У крестьянина Михаила Иванова одна корова; следовало бы оштрафовать старосту и весь мир за то, что это допустили. На первый раз прощается; Иванову купить корову на господский счет, но отнюдь не в потворство другим, и никому впредь на это не надеяться. Крестьяне богатые должны помогать в податях и работах неимущим; из последних особенно почитать тех, у кого много малолетних детей; того ради Иванову купить на господский счет еще шапку в рубль. Лень исходит также из безначалия; оттого старосте быть не на год, а на три года. Ежели он будет исправен и крестьяне разбогатеют, то в работах будет ему помощь от мира, а все земские угощения - на счет вотчины.

По другой инструкции, тягло накладывается с 16 лет, несут его до 60-ти. Земля по тяглам делится выборными от мира присяжными, известными честностью. На тягло назначается по 2 1/2 десятины в поле, всего 7 1/2, да луговой 2 1/2. Если останется пустующая земля, то пасти на ней скот, не отдавая под пашню в наем, паче ее выпашут и новым тяглам достанется земля истощенная. Лес делится на 20 частей; каждая часть назначается всем крестьянам на год; заказной лес хранится для построек; если его много, то к нему определяется ответственный полесовщик. Подушный оклад уплачивается по тяглам, - чтобы было легче тяглецам, имеющим много ребят, и престарелым. Если подушные деньги соберутся излишние, то хранятся на мирские расходы. Число бобылей надо уменьшать; если кто из крестьян возьмет бобыля в свою семью, усыновит или женит на дочери или иной родне, то на него дается земля по положению, со льготою от вноса оброка на год. В больших селениях назначается бурмистр; он получает землю на три тягла, оброка не платит. В малом селении - староста; земли ему на два тягла, оброка не платит. Полесовщику земли на одно тягло, оброка тоже не платит. Учреждаются магазины, куда собирается осенью по четверику ржи и овса с тягла, пока не накопится на случай недорода. Ведают магазином выборные целовальники под смотрением бурмистра; они же собирают, складывают хлеб и дают взаём. Ссуда делается действительно нуждающимся и возвращается по уборке хлеба с прибавкой гарнца к каждому четверику. Не нуждающимся не давать, внушая им, что вредят другим. Если нуждающихся мало, можно давать и остальным, для освежения запаса и приращения его процентами.

При недостатке земли переселять людей, сначала воров, лентяев и пьяниц, затем по жребию. Переселение делается за счет помещика; переселенцы продают все свое, даже озимые поля, кои ими обработаны. Объявляется о переселении в ноябре, чтобы было им довольно времени до судоходства или подножного корма. На новом месте выдаются от барина избы, семена на озимое и проч.; два года переселенцы не платят подушного и не вносят оброка; "таким образом в горе своего семейства получают облегчение". Первых переселять трудно, а к ним - легко, потому что у первых будет опыт, и вторые станут меньше горевать. Тому кто поведет, дается наставление; комиссионер заготовляет на дорогу сухари, крупу, соль.

Как человек бережливый и ненавидящий праздность, Суворов не следовал крепостной моде - держать без всякой надобности целые толпы дворовых, тем паче, что в имениях он жил редко. Дворовых у помещиков того времени 5-10 на 100 оброчных, а у вельмож и того больше.

У Суворова, например в Кончанском, в 80-х их было 22 человека на 1000 душ, не считая их жен и детей; на богаделенном призрении находилось двое военных, 6 инвалидов и 4 вдовы. В имениях Суворова среди дворовых встречаем поваров, кучеров, лакеев, фельдшеров, которые в то же время были музыкантами, певцами, актерами, или по крайней мере владелец пытался их сделать такими. Суворов любил музыку и пение, имел также склонность и к драматическому искусству, но тратить на это деньги не желал. При московском доме в начале находилось немало дворни, в том числе певчие и музыканты, которых держали в Москве для обучения, причем образцом им служили знаменитые Голицынские певчие. Но в 1784 их перевезли в Ундол, имение, где Суворов тогда проживал. На музыку он обращал внимание и при посещении других имений. В Петербург отсылались музыкальные инструменты для исправления, и на это однажды израсходовано разом 200 рублей - расход, для бережливого Суворова огромный. Куплены гусли и для обучения на этом инструменте взят мастер; "для поправления певчих на италианский манер" выписан певчий из Преображенского полка на жалованье. Приобретались ноты; раз были куплены симфонии Плейеля, квинтеты, квартеты, серенады Вангали, трио Крамера, 12 новых контрдансов, 6 полонезов, 3 менуэта, несколько церковных концертов. Церковную музыку Суворов любил особенно.

Обучались также драматическому искусству. "Сии науки у них за плечами виснуть не будут", пишет Суворов из-под Кременчуга Качалову, когда казалось бы ему вовсе не до "сих наук". По его словам, "театральное нужно для упражнения и невинного веселья". "Васька комиком хорош, а трагиком лучше будет Никита; только должно ему поучиться выражению, что легко по запятым, точкам, двоеточиям, вопросительным и восклицательным знакам... В рифмах выйдет легко. Держаться надобно каданса в стихах, подобно инструментальному такту, без чего ясности и сладости в речи не будет, ни восхищения". Парикмахера Алексашку он приказал обучать французской грамматике, а четырех мальчиков вообще "словесному".

В соседях у Суворова был богатый помещик Диомид Иванович, у которого существовали "разные похвальные заведения художеств и ремесел". Суворов приказывает отсылать туда в науку дворовых, "чтобы от праздности в распутство не впадали", и спрашивает, нельзя ли и их жен приурочить туда же.

По обыкновению, он старался вытеснить праздность производительным трудом. Он советует привлекать дворовых к огородничеству, на работы в саду, приказывает назначить место для огородов, пашню, чтобы сами добывали хлеб; сенокос тому, кто пожелает иметь корову; выдавать на первый раз господские семена, дарить прилежным бороны, сохи, косы, употреблять на их работы господских лошадей. Однако желание его не очень прививалось. В 90-х годах он снова пишет: "дворовых людей на легкий промысел отпустить, лишь бы не забурлачили; остающимся невозбранно пахать и садить: земли излишество, мне не служат, служи себе и меньше праздного на пороки". Он дозволяет уменьшать денежное жалованье тем, "кто мот и лжец", указывает на некоторых поименно. Его удручает дворецкий Николай Ярославцев. Перед отправлением в Кременчуг Суворов "застал Николашку больше лжецом и льстецом, нежели заботливым дворецким; он столько был не человеколюбив, что от него и невинные младенцы пострадали; музыка в упадке, аптечных трав не собирает; варя пива прокисла; приказный Ерофеев при нем забыл грамоте". Суворов сильно не любит его, называет "франтом", но все-таки держит. Ярославцев был, что называется выжига, малый на все руки; он сумел сделаться для Суворова и его управляющих необходимым, а потому и держался на своем месте несмотря ни на что. Он был очень проворен и умел делать разом многие дела.

Заставляя дворовых женщин питаться своим рукоделием, он поясняет: "сие не от чего иного, чтобы порочной праздности вовсе были чужды, ибо труды наклоняют к благонравию".

Не меньше трудолюбия руководила им и бережливость. Наставляя управляющего насчет дворни, он пускается в подробности о сбережении нового платья, дозволяет его надевать только по праздникам, "а если кто чуть замарает, то никогда не давать". Живя временами в Петербурге, он приказывает присылать туда лошадей, так как наем дорог. Он приказывает Матвеичу, чтобы тот "нашел в Московской дивизии штаб-лекаря, приласкал его и попросил по приложенному рецепту лекарств, ибо генералитету из главной казенной аптеки выдают медикаменты даром". В видах же экономии он приказывает Матвеичу "писать часто, но кратко и мелко, без дальних комплиментов, чтобы на почту меньше денег выходило. За принос писем не давать, а лучше самим на почте брать".

Тогдашний способ комплектования армии отрывал крестьян от дома и семьи почти на всю жизнь и во всяком случае делал их, по отбытии службы, негодными к прежним занятиям. В деревнях убыль человека из семьи была для нее истинным бедствием и оставляла неизгладимый след. Суворов постановил - своих людей в рекруты не отдавать, а покупать со стороны, ибо "тогда семьи не безлюдствуют, дома не разоряются и рекрутства не боятся". В рекрутах недостатка не было: торговля крепостными людьми считалась делом обычным, их даже возили по ярмаркам и выставляли на базарных площадях. Многие для наживы отправляли людей в Сибирь на поселение, в зачет ближайшего рекрутского набора, и торговали зачетными квитанциями. Парни, годные в рекруты, стоили от 150 до 300 рублей. Суворов приказал покупать для рекрутства чужих людей, разверстывая цену рекрута по имуществу каждого, всем миром, при священнике, и в подмогу миру определил из своих оброчных денег по 75 рублей за каждого рекрута.

Одна деревня поблагодарила за это распоряжение, но в остальных поднялся вопль. Стали указывать, что при покойном родителе этого не водилось и крестьянам было легче; что уже другой год неурожай, продавать нечего, от скудости крестьяне пришли в упадок, и тому подобное. Одна вотчина объясняла, что в ней есть бобыль, который податей не платит, не работает и годами шатается неведомо где; того ради староста с выборными просит милости, чтобы того бобыля за все крестьянство отдать в рекруты. Суворов рассердился и приказал рекрута купить и впредь покупать, иначе грозил старосте и прочим розгами. Бобыля "в сей же мясоед женить и завести ему миром хозяйство; буде же замешкаетесь, я велю его женить на вашей первостатейной девице, а доколе он исправится, ему пособлять миром".

Причиной освободиться от поставки своих рекрут был малый прирост населения. Это побуждало Суворова поощрять браки и способствовать увеличению семей. "Крестьянин богатеет не деньгами, а детьми; от детей ему и деньги", говорил и писал он постоянно. По крепостным обычаям, он не долго раздумывал насчет браков крестьян и особенно дворовых; если они не спешили, нередко отдавался приказ: "женить таких-то на таких-то в такой-то срок". В письмах к управляющим и миру беспрестанно встречаем приказания: "дворовые парни как дубы выросли, купить девок"; "вдовцам таким-то надлежало бы первее всего жениться"; "вдову Иванову, как она в замужество не желает, никому не дозволяю сватать; помочь ей миром в выстройке избы, срубленной умершим мужем". При недостатке своих невест и дороговизне чужих, делался иногда вывод девиц из одних вотчин в другие. Для ундольских парней Суворов приказывает купить 4 девицы в новгородских деревнях и назначает от себя подмоги до 200 рублей. "Лица не разбирать, лишь бы здоровы были. Девиц отправлять в Ундол на крестьянских подводах, без нарядов, одних за другими, как возят кур, но очень сохранно". За невест для дворни Суворов платил и дороже, так как от них и требования иные, чем от простых крестьянок. Один из его адъютантов доносит, что девиц, которые бы умели "шить порядочно, мыть белье и трухмалить, меньше как за 80 рублей приобрести нельзя, а 50 рублей стоит ничего не знающая".

Оброчным крестьянам тоже была от помещика подмога в 10 рублей, если невесту приходилось брать на стороне. Прочее вносили всем миром, но не поровну, а по имуществу.

Практиковались премии за многодетность. Кухмистеру Сидору с супругою приказано выдавать на детей провиант: до 5-летнего возраста половинный, а после того полный, как взрослым; на каждого новорожденного кроме того по рублю единовременно, "для поощрения детородства". Полякову, за многоплодие, подарена хорошая господская шляпа, хозяйке его хороший кокошник. Делалось это довольно часто.

Суворов смотрел, чтобы уход за детьми был внимательный и человеколюбивый. Такого рода указаний встречается в его письмах и приказах множество. Он очень любил "ребяток".

Суворов приказывает миру крепко смотреть за нерадивыми отцами и не дозволять младенцев, особенно в оспе, носить по избам, "отчего чинится напрасная смерть". В другом приказе он пишет: "ундольские крестьяне не чадолюбивы и недавно в малых детях терпели жалостный убыток; это от собственного небрежения, а не от посещения Божия, ибо Бог злу не виновен... Сие есть человекоубийство, важнее самоубийства; порочный, корыстолюбивый постой проезжих тому главною причиной, ибо в таком случае пекутся о постояльцах, а детей не блюдут". Он не допускал в своей подмосковной деревне прием питомцев воспитательного дома: "Чужие дети из сиропитательного дома приносят одно нерадение за собственными детьми: мзда ослепляет; оттого чужих детей на воспитание не брать". В наказе новгородским деревням говорится: "особливо берегите дворовых ребяточек, одевайте их тепло и удобно, давайте им здоровую и довольную пищу и надзирайте их воспитание в благочестии, благонравии и науках, чтоб не были со временем такие, как прежние злонравные холопы". Находясь на службе в Херсоне, он приказывает прислать трех дворовых женщин, называя поименно, и указывает, к кому именно и как пристроить временно их детей. Он ставит правилом, чтобы ребят, не имеющих 13 лет, никогда вместо матерей в работу не посылать.

Его человеколюбие не ограничивалось детьми, а распространялось вообще на бедствующих и неимущих, если не пороки привели их к несчастью. Вновь прибавившимся покупкою от соседей неимущим крестьянам он приказывает пособлять миром, решая это дело сообща, при священнике, но не иначе, как заимообразно, дабы тут не было никакого дара. Разрешая рубить и валить лес для пожогов и пашни, он велит "удовольствовать прежде скудных, а за сим уже достаточных, совместным рассмотрением, при священнике". В случае обиды беднякам от достаточных, он грозит строгим взысканием "за неприличность сию". Он запрещает торговать солью перекупщикам, а покупать ее велит миром, собирая с семей деньги по потребности, и делить купленную соль в день привоза. Суворов старается следить за злоупотреблениями богатых и влиятельных людей, оберегая от них бедняков и захудалых.

Человеколюбие Суворова постоянно выказывается в разных случаях. Так как он приказал, чтобы дворовые женщины кормились собственным трудом, то некоторые из них впали в нищету. Он пишет Качалову в 1786: "слышу, что две старухи терпят нужду; выдавать им от меня прежнее жалованье с порционами". Он приказывает миру пособлять старым и увечным вдовам, не дозволяя им нищенствовать, и иногда дает от себя пособие, например в виде месячной дачи муки, с тем однако же, чтобы беспомощность положения пенсионера была предварительно удостоверена священником.

Не забывает Суворов даже прежнюю службу своих лошадей: две "за верную службу в отставке на пенсии"; остальные две дешево продать крестьянам или подарить, "но Боже избавь, не с тем, чтобы заездить". Если же эти две лошади очень стары, то оставить на пенсии, только "изредка проминать и проезжать без малейшего изнурения, а летом пасти сохранно в табунах".

На его пенсии жила и более крупная пенсионерка, вдова капитана Мейер, в продолжение лет 10, а может быть и больше. "Мейерша" жила в Кончанском, в помещичьем доме, имела 3 дочерей; пенсии ей шло 100 рублей в год, кроме того дана корова и поставлялась разная провизия и живность, так что всего расходовалось 180-200 рублей. Но и это не всё. Дом в Кончанске был ветх, ей поставили новую избу. Понадобилось съездить в Петербург - выдали деньги на поездку. В середине 90-х она совсем перебралась в Петербург, пенсион ей продолжался и там.

Другой пенсионер был его троюродный брат, "малоумный" Никита, имением которого Суворов владел на условии выплачивать ему ежегодный пенсион в 224 рубля. Потом Суворов увеличил его до 360, затем до 500 рублей. Не был забыт и камердинер Суворова, Прохор. В 90-х велено дать его отцу, дворовому человеку, годовую пенсию в сто рублей, а Прохору обещаны вольная и сумма в 5000 рублей, что было исполнено по смерти Суворова его сыном. Крестьян он не баловал и иногда поступал с ними довольно круто, прибегая и к телесным наказаниям. В донесении к нему мира одной из вотчин читаем: "Денис Никитин пойман в поле с чужими снопами, за что на сходе сечен". Суворов пишет сбоку: "очень хорошо, впредь больше сечь". "Иван Сидоров пойман с рожью в гумне и за это сечен". - "И впредь не щадить". "В чужой деревне пойман наш мужик Алексей Медведев с сеном и за это сечен". - "Ништо, и впредь хорошенько сечь". "Он же убоясь солдатства, топором себе руку отрубил". - "Вы его греха причиной, за то вас самих буду сечь; знать он слышал, что от меня не велено вам в натуре рекрут своих отдавать".

 "Крестьяне деревни Федорихи (двое), хотя исполняют таинства и обряды, но держатся суевериев, раскольнических правил, проклятых св. отцами. Если правда, высечь их в мирском кругу розгами, как глупых ребятишек. Если же будут являться бродяги, кои станут совращать в раскол, то их ловить и метлами и вениками выгонять миром вон за свою межу". В другом приказе он пишет: "в оспе ребят от простуды не укрывали, двери и окошки оставляли полые, и не надлежащим их питали; небрежных отцов должно сечь нещадно в мирском кругу, а мужья - те с их женами управятся сами".

Прямое приказание как бы заменяется советом; безусловные приказания прибегнуть к телесному наказанию встречаются редко. Грозя пензенским деревням за невысылку оброка, через что приходится затягивать отдачу долгов и платить проценты, он говорит: "взыщу с вас мой убыток, да еще на ваш счет пошлю к вам нарочного; он пожалуй и телесно накажет, хотя того у меня и не водится".

В суздальскую вотчину написано: "Крестьян, которые самовольно повенчались и были грубы против священника, отдать на покаяние в церковь и приказать говеть им в Филипов пост". У крестьянина Калашникова умерла от оспы малолетняя дочка, и отец при этом сказал: "Я рад, что Бог ее прибрал, а то она нам связала руки". Суворов приказывает: "Калашникова, при собрании мира, отправить к священнику и оставить на три дня в церкви, чтобы священник наложил на него эпитемью... Старосту за несмотрение поставить в церковь на сутки, чтобы он молился на коленях и впредь крепко смотрел за нерадивыми о детях отцами". Двое крестьян были изобличены во лжи; Суворов приказывает справить с одного 5, с другого 10 к. и отдать на церковь.

В трех имениях Суворова были барские дома, впрочем только по названию, а не в смысле комфорта, тем более роскоши. По величине, устройству и внутреннему снабжению лучше других был дом в Ундоле, но и это случилось отчасти против воли Суворова. Он назначил на постройку дома 200 руб., а когда Черкасов стал возражать, что такой малый домик "фамильной вашей особе неприличен", Суворов согласился на 400 руб. Вышел дом однако в 800 руб.

В Кончанске дом был старый, выстроенный Василием Ивановичем, в 10 небольших комнат. Были при господских домах кое-какие сады, но не важные; Суворов велел садить сады, исправлять огороды, заводить цветники. В Кончанском разведен в 1786 сад на десятине земли, и ныне существующий. Там же "замышлялись" оранжереи, но в подмосковном Рожествене они были действительно и поддерживались исправно.

Постоянной заботой Суворова были церкви. Значительная часть оброков шла на исправление старых и сооружение новых. Параллельно с заботами о церковных зданиях, утвари и вообще благолепии, отдавались распоряжения о помещениях для причта и его содержании; Суворов лишнего не давал, но в необходимом церковный причт обеспечивал.

Хозяйство при господских усадьбах было несложное, но где он жил продолжительное время, оно принимало другой вид и размеры, а в Рожествене было сравнительно очень полное, как в подмосковной средней руки быть надлежало. Из распоряжений его об усадебном хозяйстве видно, что дело это он понимает, ибо дает подробное и обстоятельное наставление о разведении дворовой птицы, указывает как разводить скотину, как ее кормить, как и когда сажать фруктовые деревья, какой землей их засыпать, как сажать рыбу в пруды, сколько возить на огородные гряды навозу, и пр.

Какой же однако был конечный результат Суворовского хозяйства в имениях?

Если учесть, что Суворов бывал в имениях лишь короткое время, то следует признать его помещиком хорошим. Остальное зависело от управляющих и доверенных лиц; они в большинстве случаев были или порядочными хозяевами, или аккуратными исполнителями воли помещика.

По временам крестьяне вопили миром вследствие некоторых распоряжений, например о рекрутах; жаловались на разорение, оскудение, на неизбежное впереди хождение по миру и молили своего "государя" придержаться порядков его родителя. Но все это было не более, как непривычка к новому и попытка выторговать в свою пользу как можно больше.

У крепостного люда, который совершенно также жаловался на свою долю при Василии Ивановиче, хотя и указывал при Александре Васильевиче на золотое время его отца, - оставались другие пути. Кормя на мирской счет лошадей помещика, подавали счет, в пять и в десять раз превышавший действительность, хотя поверка этого счета была делом вовсе не мудреным. В подмосковной рубили господский лес, лупили бересту, возили дрова в Москву, якобы "из непотребного леса", и потом, для скрытия истины, остатки поджигали и тем портили лес нетронутый. В один год таких дров было насчитано 380 сажен. Недоимщики слезно жаловались на разорение, на безысходную нищету и денег не платили. Недоимщики являлись на сходы с готовыми деньгами за пазухой и уносили их опять домой; господский лес воровали и портили люди зажиточные; несостоятельными при взносе оброчных денег объявлялись крестьяне, имевшие по четыре коровы и по нескольку лошадей. Если припомнить случай, когда Суворов пришел в ужас, что у крестьянина Иванова всего одна корова, и принять в соображение, что оброки иногда вносились за полгода и за год вперед без заметного отягощения плательщиков, то истинное состояние Суворовских крестьян представится очень удовлетворительным. Для примера укажем одно обстоятельство. Когда Суворов купил имение во владимирском наместничестве, то стали возвращаться восвояси крестьяне, бежавшие при прежнем владельце. Приходили они даже из дальних мест, из-под Астрахани и из земли Донского войска, ибо про нового помещика шла хорошая слава.

Живя в деревне, он посещал соседей не часто, а больше принимал у себя; любил и пообедать в компании, и позабавиться, особенно потанцевать или, как он выражался "попрыгать". Рассеянной, что называется открытой, жизни он однако не любил и не вел; больших и частых приемов не делал. Излишества, роскоши на его приемах и угощениях конечно не было; стол у него был простой, не ограничиваясь однако похлебкой и кашей; выписывались из Москвы анчоусы, цветная капуста, формы для приготовления конфект, разные напитки. Вино он пил разное, но выписывал в небольшом количестве и содержал незначительные запасы. Больше всего любил английское пиво. Для гостей выписывал "кагор или иное сладкое вино; также сладкое, но крепкое для дам". Вино было вероятно плохое: и сам Суворов не любил расходоваться на этот предмет, и комиссионер его, Матвеич, старался преимущественно о дешевизне. Суворов был требователен лишь к пиву и особенно к чаю, убеждал Матвеича не экономничать на этом и советоваться со знатоками.

Обедал рано, спать ложился и вставал тоже рано. Занятия его видны из переписки с Матвеичем. Требовались камер-обскура, ящик рокамбольной игры, канарейный орган, ломберный стол, марки, карты, шашки, домино, музыкальные инструменты, ноты, гадальные карты, "для резвости" прибавляет Суворов, как бы в свое извинение. Забавлялся он также охотой за птицей, но не особенно. В карты играл редко, когда обойтись было нельзя, и держал карты для гостей. Табаку не курил, но нюхал, и по этой части был разборчив, так что Матвеичу приходилось смотреть в оба, чтобы угодить начальнику.

Вставал Суворов со светом и сам подымал крестьян на работу. Ходил он много и очень скоро, особенно по утрам. Церковь посещал усердно. Путь в церковь шел через речку; в весеннее половодье он приказал спустить на воду большой винокуренный чан, утвердить канат с одного берега на другой, и в этом чане переезжал как на пароме. При хорошей летней погоде он иногда обедал с гостями на берегу реки недалеко от дома, на какой-нибудь лужайке. Если гости жаловали не в пору или приходились ему не по вкусу, то отправившись с ними на послеобеденную прогулку, он незаметно скрывался и ложился спать в рожь, оставляя всю компанию в недоумении.

Зимой Суворов любил кататься на коньках. На масляной устраивал ледяную гору и забавлялся на ней вместе с гостями. Тут было ему обширное поле для шуток и проказ. На зиму он устраивал у себя подобие зимнего сада, его словами, "птичью горницу". В одной из самых больших комнат с осени сажались в кадки сосенки, елки, березки . Ловились синицы, снегири, щеглы и пускались туда на зиму, а весной, на Святой неделе, выпускались на свободу.

Деревенская деятельность не могла удовлетворить Суворова. Делались смотры проходившим мимо Ундола войскам, велась служебная переписка, но это была не та служба, которой он искал. Оттого он жаждет новостей. Главным источником служит Москва и Матвеич, на которого он возлагает сообщение слухов, "любопытства достойных". И ему шлют известия: как приехала графиня такая-то в Москву, кому пожалованы ленты ордена, кому даны табакерки, какой вице-губернатор отрешен от должности с половинным содержанием.

В московском его доме было 14 сундуков книг; в кончанском доме меньше, но довольно много, особенно религиозных, преимущественно русские, но были и французские; много современных планов и карт. В 1785 Суворов выписывал Московские ведомости с Экономическим Магазейном; Петербургские немецкие ведомости и Энциклопедик де-Бульона. Эту энциклопедию Суворов любил особенно. Он купил в этом году несколько книг, между ними: "О лучшем наблюдении человеческой жизни", которую он выписал для себя и управляющих имениями. Он приказывал Матвеичу прислать книгу Фонтенеля "О множестве миров", которую он перечитывал неоднократно. Книга эта, переведенная Кантемиром, считалась вредной и в 1756 последовал доклад синода Императрице об её изъятии.

Суворов женился в начале 1774. По-видимому, дело было подготовлено его отцом. Александр Васильевич взял за своей женой небольшое приданое, в 5-6,000 рублей. Но зато она принадлежала по рождению к московской знати. Варвара Ивановна была дочь генерал-аншефа князя Ивана Андреевича Прозоровского. Она была по меньшей мере на 20 лет моложе жениха. Помолвка состоялась 18 декабря 1773, обручение 22 числа, свадьба 16 января 1774.

Первые годы супруги жили в согласии, по крайней мере без крупных. Разлучались они часто, по службе Суворова, но при первой возможности соединялись. Мы встречаем Варвару Ивановну в Таганроге, в Астрахани, в Полтаве, в Крыму - везде, где Суворов мог создать ей некоторую оседлость и удобства.

Было б дивом, если бы они ужились до конца. В них не было ничего общего: он был стар, она молода; он неказист и худ; она полная, румяная русская красавица; он ума глубокого и обширного, просвещенного наукой и громадной начитанностью; она недалека, неразвита, ученья старорусского; он - чудак, развившийся на грубой солдатской основе, обязанный всем самому себе; она из знатного семейства, воспитанная на внешних приличиях, на чувстве фамильного достоинства; он - богат, но бережлив, ненавистник роскоши, мало знакомый даже с комфортом; она таровата, охотница пожить открыто, со склонностью к мотовству. Не обладали они и самым главным для счастливой семейной жизни - характерами, которые бы делали одного не противоречием другого, а его дополнением. Суворов был нрава нетерпеливого, горячего до вспышек бешенства, неуступчив, деспотичен и нетерпим; он много и постоянно работал над обузданием своей чрезмерной пылкости, но мог только умерить себя, а не переделать, и в домашней жизни неуживчивые качества его характера становились вдвойне чувствительными и тяжелыми. Варвара Ивановна тоже не обладала мягкостью и уступчивостью, т.е. качествами, с помощью которых могла сделать ручным такого мужа, как Суворов. Всё это должно было привести рано или поздно к плачевному исходу, а когда к сказанному присоединилось еще легкомысленное поведение Варвары Ивановны, разрыв сделался неминуем.

В сентябре 1779 Суворов подал в славянскую консисторию прошение о разводе, а жена уехала в Москву. Консистория отказала за недостаточностью доводов. Суворов апеллировал в синод, который приказал архиепископу славянскому и херсонскому пересмотреть дело. Под влиянием родительских советов, а может и по собственному побуждению, Варвара Ивановна возвратилась к мужу и упросила его помириться.

Вскоре однако неудовольствия возникли снова. Суворов опять прибегнул к посредничеству церкви. В это время он находился в Астрахани. По заранее сделанному соглашению, он явился в церковь одного из пригородных сел, одетый в простой солдатский мундир; жена его в простом платье; находилось тут и несколько близких им лиц. В церкви произошло нечто вроде публичного покаяния; муж и жена обливались слезами, священник прочитал им разрешительную молитву и отслужил литургию.

Мир восстановился, но только внешний. Супруги жили вместе до начала 1784, и тогда расстались окончательно. Суворов подал в мае прошение о разводе прямо в синод. Синод отвечал, что не может дать делу ход, потому что "подано доношение, а не челобитная", как требуется законом; для развода не имеется "крепких доводов"; Варвара Ивановна живет в Москве, и просить надо московское епархиальное начальство.

На этом кончилась попытка Суворова развестись, но шла переписка с Матвеичем и другими доверенными лицами в Москве с целью совершенно разлучиться с Варварой Ивановной. Он послал письмо московскому архиепископу Платону, заявляя, что поднимать снова разводное дело не намерен, а пишет для отстранения клеветы. Охотник до ведения всякого рода дел, Черкасов, подбивает Суворова требовать развода, но безуспешно. Суворов пишет Матвеичу, что "об отрицании брака, думаю, нечего помышлять"; "ныне развод не в моде". Не без колебаний он назначает жене 1200 р. в год и намеревается возвратить приданое или его стоимость, переписывается по этому предмету с тестем, очень сухими письмами, прибегая к посредничеству разных лиц, в том числе и преосвященного Платона. Получив из Петербурга известие, будто тесть имеет намерение "о повороте жены к мужу", Суворов тревожится этим слухом. Матвеичу дано даже поручение переговорить с преосвященным, и сообщены доводы против возможности опять сойтись с женой, так как владыка несомненно будет на этом настаивать. "Скажи, что третичного брака уже быть не может и что я тебе велел объявить ему это на духу. Он сказал бы: "того впредь не будет"; ты: "ожегшись на молоке, станешь на воду дуть"; он: "могут жить в одном доме розно"; ты: "злой её нрав всем известен, а он не придворный человек".

Возвратить приданое было трудно, так как тесть по-видимому этого не желал. Суворов приказывает Матвеичу настаивать: "я не столько подл, чтобы во что-нибудь зачесть, а с собою в гроб не возьму". Тестю он пишет о том же и убеждает взять приданое, так как оно тлеет, не принося никому пользы. Кажется эта статья наконец сладилась по желанию Суворова. Впоследствии женину пенсию он увеличил до 3000 рублей.

Нельзя сказать, чтобы это деликатное дело Суворов вел с тактом и приличием, которых оно требовало. Вместо того, чтобы замкнуться в себе и не допускать не только посторонних рук, но и глаз до своего семейного несчастия, он сделал свидетелями и участниками его массу лиц. После первой попытки получить развод в 1779 году, он пишет Потемкину письмо, излагает в общих чертах сущность дела, убеждает его, что другого исхода кроме развода оно иметь не может; просит Потемкина удостоить его высоким своим вниманием и предстательством у престола "к изъявлению моей невинности и к освобождению меня в вечность от уз бывшего союза". Прося вторично развода в 1784 году, Суворов входит в переписку с множеством лиц, преимущественно из своих подчиненных, пускаясь в подробности и не заботясь об ограничении круга участников и сферы огласки. Приехав в том году на короткое время в Петербург, он только и говорит о своих семейных неприятностях, нисколько не сдерживая себя и доходит чуть не до бешенства. Впрочем, справедливость требует пояснить, что Суворов имел очень строгий взгляд на брак. Логическим последствием такого взгляда являлось понятие о неразрывности освященного Богом союза, и если брак разрывался, то для невиновной стороны было делом чести и долга очистить себя от обвинения в таком беззаконии. Поэтому он считал своею обязанностью снять с себя вину в расторжении, если не брака, то совместной с женою жизни, требуемой браком; по той же причине он не скрывал и от других обстоятельств этого дела.

Суворов на первых порах чуть не поссорился со своими ближайшими родственниками, подозревая их в поддержке прежних отношений к Варваре Ивановне. Они нашли нужным перед ним оправдываться. Зять, князь П. Р. Горчаков, пишет ему, что не видался с князем Прозоровским, который с ним вовсе и не знается; что Варвару Ивановну они (Горчаков с женою) тоже не видят и никакой переписки с нею не ведут: "итак ваши подозрения на сестер ваших и на меня неправильны". Сестра Суворова, Анна Васильевна, приписывает на письме мужа: "батюшка братец, вы были в Петровском, а у нас не побывали; подозрения ваши истинно напрасны на нас". Однако эта острая неприязнь со временем улеглась, и в 1799 году его сестра Марья Васильевна Олешева принимала у себя в вологодском имении Варвару Ивановну, которая гостила у нее несколько дней. Марья Васильевна не поступила бы наперекор брату, потому что все близкие Суворова очень его чтили, чему способствовало, по всей вероятности, и высокое его положение.

Детей у Суворова было двое. Старшая дочь, Наталья, родилась 1 августа 1775. Отец очень ее любил и даже некоторым образом потом прославил своими к ней письмами. О первых годах её жизни и воспитании в родительском доме почти не известно; в октябре 1777 Суворов пишет из Полтавы одному из своих знакомых, что дочка вся в него и в холод бегает босиком по грязи.

После того Варвара Ивановна была трижды беременна, но два раза разрешение от бремени было преждевременное; третий раз, 4 августа 1784, родился сын Аркадий.

После развода Суворов отправил дочь в Петербург, должно быть к Лафон, начальнице Смольного монастыря, так как ни одной из его сестер в то время в Петербурге не было, а других близких лиц он там не имел. В том же году, в августе, он съездил в Петербург повидаться с Наташей, а со следующего года сохранились его к ней письма. В июне 1785 она уже находилась у Лафон. В списках воспитанниц её нет; вероятно воспитывалась она там на исключительном положении. Новорожденный сын Аркадий оставался при матери и лишь через несколько лет перешел к отцу.

После того, как Суворов остался одиноким, он приобретает громкую известность своими странностями и причудами. Нельзя конечно считать разлуку с женой за событие, от которого идет счет его чудачеств и выходок, но внимательное изучение не позволяет отвергать влияния на него этого обстоятельства.

10. Вторая Турецкая война. Кинбурн, Очаков. 1787-1788.

В Кучук-Кайнарджиском мире трудно было видеть действительное замирение; скорее он был отдыхом, чтобы собраться с силами, особенно для Турции. Турецкие государственные люди даже не скрывали своих намерений в будущем и, при обмене ратификаций, великий визирь прямо говорил это русскому послу, князю Репнину. Недоразумения возникли сразу и с годами росли, так что пришлось в 1779 заключить новую, объяснительную конвенцию. Трактат нарушали обе стороны. Турки нарушали его постоянно, и самые факты нарушения, довольно мелкие, так дурно маскировались, что Турция ловилась с поличным. Она была слишком озлоблена, оттого и не выдерживала роли. Россия воздерживалась от прямых нарушений трактата, зато нарушала его существеннее турецких выходок, но без явной улики; уликою являлись лишь результаты. Эти результаты сложились в один крупный факт: Крым вошел в состав Русской империи.

Чем ближе становилась связь Крыма с Россией, тем жгучее ощущалась в Турции боль и настоятельнее делалась потребность возвратиться к прежнему положению, которое коренилось на историческом прошлом и на значении Турецкого султана в качестве калифа. Тут был вопрос не о клочке территории, а о нравственном авторитете преемников Магомета. Потеря Крыма наносила большой ущерб этому авторитету, а впереди грозила еще большим злом, так как составляла вступительную главу так называемого "греческого проекта" князя Потемкина. Этот проект, заключавшийся в изгнании турок из Европы и в восстановлении Греческой империи, имел весьма мало жизненного начала и весьма много мечтательного, что впрочем ясно видно лишь теперь. Но в то время он не представлялся фантазией, особенно Турции. Дело слишком близко до нее касалось и задумано было опасным соседом, в пору наибольшего его государственного роста и развития военной силы, в эпоху, богатую способными людьми, начиная с Государыни.

Еще большие опасения вызвала в Порте поездка Императрицы в новые области. Вся обстановка путешествия, свидание Екатерины с Римским императором, смотры войск и флота - все это носило если не вызывающий, то подозрительный и оскорбительный для Порты характер. Неудовольствие громко высказывалось в Константинополе; народ роптал против пассивного, недеятельного правительства; появились угрожающие признаки национального и религиозного возбуждения. Порта не колебалась в принятии решения, но отсрочивала исполнение, выжидая времени.

Решимость эту поддерживали и укрепляли Англия и Пруссия. Вооруженный нейтралитет, объявленный Россией в 1780, к которому скоро пристала почти вся Европа, нанес сильный удар Англии, воевавшей с американскими колониями, с Францией и Испанией; после этого удара она долго не могла оправиться и потому возбуждала против России Турцию. Пруссия, потеряв своего великого короля, умершего в 1786, интриговала против России за сближение с Австрией, её всегдашней соперницей. Подстрекательства Англии и Пруссии имели успех тем паче, что запутывались отношения России с Швецией, и являлась некоторая надежда на диверсию со стороны Польши. Порту удерживало опасение союза России с Австрией, но ей внушали, что союз этот надо предупредить объявлением войны России; в России голод,в Австрии внутренние смуты; пропустить время значит иметь дело с двумя врагами вместо одного и дать им приготовиться и вооружиться.

Россия не была готова, по крайней мере к близкой войне, ибо хотя на юге возводились города и крепости, строились корабли, преобразовывалась армия, но это делалось, чтобы обустроить новые территории. Турция была более готова, так как не покидала мысли о возобновлении войны, но все-таки эта цель представлялась ей более-менее отдаленной, да и проводить систематически военные приготовления она не могла, не возбудив в России подозрения и не побудив ее к тому же. Однако под конец Порта не выдержала и повернула дело круто, неожиданно для самой себя. Она предъявила русскому посланнику Булгакову несколько неимоверных требований и дала для ответа месяц. Не дождавшись истечения срока, она выступила с ультиматумом, несообразным до нелепости: возвращение Турции Крыма и признание недействительными трактатов, начиная с Кайнарджиского. Булгаков отказал и был тотчас же посажен в Семибашенный замок.

Ослепление Порты было так велико, что все представления иностранных посланников она оставляла без внимания; не согласилась даже сделать несколько предупредительных любезностей в пользу Австрии, чтобы удержать ее от немедленного союза с Россией, и тем выиграть время. Если Порта при этом на что-нибудь рассчитывала, то рассчитала очень плохо: в конце 1787 австрийские войска двинулись к турецким границам.

13 августа Турция объявила войну России; 7 сентября Екатерина издала манифест о принятии дерзкого вызова.

Формировались две армии, Украинская и Екатеринославская. Первой назначалась наблюдательная роль: охранять безопасность границ и покой в Польше, прикрываясь от неё и прикрывая ее от турецких покушений, а также держать связь между наступательными армиями, австрийской и нашей Екатеринославской. Последняя должна была овладеть Очаковом, перейти Днестр, очистить весь район до Прута и, в соединении с австрийцами, подойти к Дунаю. Украинская армия была отдана под начало Румянцева, Екатеринославская Потемкину, который уже был фельдмаршалом. К ней же причислялись корпуса войск в Крыму и на Кубани. Большая часть черноморского флота находилась в севастопольской гавани, меньшая - близ Очакова и в Херсоне. Важнейшим районом был херсонско-кинбурнский, прикрывавший Крым. Этот район был поручен Суворову с 20 батальонами и 38 эскадронами. Еще один корпус был на Кавказе, под началом генерал-аншефа Текелли.

Пошли спешные распоряжения по укомплектованию войск, по вооружению кораблей, по заготовке и подвозу всякого рода довольствия, по формированию парков. Препятствия были многочисленные, особенно по продовольствию. В южной полосе России назначен подушный сбор хлеба, а для обеспечения его ограничено и местами даже запрещено винокурение.

Турки готовились к войне усиленно и спешно. Каждый день промедления служил более на пользу России, чем Турции; надо было воспользоваться хотя бы количественным перевесом турецкого флота.


Генералиссимус князь Суворов

С начала августа Суворов находился в Херсоне. Отношения его к Потемкину были наилучшие и сношения с ним беспрестанные. Потемкин просил его особенно заботиться о здоровье людей. Местные условия сильно плодили больных, что очень тревожило Суворова. Потемкин дает ему широкие полномочия на издержки для болеющих и говорит: "Мой друг сердечный, ты своею особою больше 10000 (человек); я так тебя почитаю и ей-ей говорю чистосердечно". Суворов находился в своей сфере: дела было по горло, одна работа сменялась другою, он разъезжал из Херсона в гавань Глубокую, из Глубокой в Кинбурн, "сондировал" броды, давал инструкции, наблюдал за турецким флотом, строил укрепления.

Турки ежегодно высылали эскадру в очаковские воды; на этот раз выслали сильнее обычного. Русский флот в лимане, частью не вооруженный, уступал турецкому и числом и составом, большинство судов были мелкие и гребные. Два судна, фрегат и бот, стояли ближе к Очакову; с них турки и решили начать.

Между Очаковым и Кинбурном в мирное время происходили сношения. Так как разрыв еще не произошел, то 18 августа был послан в Очаков из Кинбурна за каким-то делом офицер, не раз туда ездивший и знакомый очаковскому паше. Оставшись с ним наедине, паша спросил, что нового. Когда офицер отвечал, что нового ничего нет, паша объяснил ему, что объявлена война и что посланник в Константинополе арестован. Затем он дал офицеру для охраны чауша, который вывел его за крепостную черту.

На другой день сильная эскадра из легких турецких судов атаковала фрегат и бот; оба судна, отходя к гавани Глубокой, отбились от турок и потопили две турецкие канонирские лодки, но и сами понесли значительные аварии. Это нападение, произведенное до получения русскими объявления войны, и было началом военных действий.

Суворов для защиты Глубокой и Херсона с его верфями, заложил 6 земляных батарей и вооружил их. Турки двинулись от Очакова к Кинбурну и открыли по нем бомбардировку, которая продолжалась несколько дней почти без перерыва. Вред однако нанесен был ничтожный. Турки два раза высаживались, но оба раза были отбиты, причем один из их кораблей сильно пострадал, а другой взлетел на воздух с 500 человек экипажа. Из русской эскадры в Глубокой, выделили несколько судов для противодействия туркам, но они не пошли к Кинбурну. Хватило решимости только у одной галеры, командуемой мичманом Ломбардом, уроженцем острова Мальты. Пользуясь попутным ветром, Ломбард атаковал группу судов, стоявших отдельно. Турки приняли русскую галеру за брандер, а потому действовали против нее издали, затем оставили позицию и ушли к Очакову. Ломбард был в огне 1 1/2 часа, не понес потери в людях и гордо стал под Кинбурном на якорь. Спустя 5 дней, 15 сентября, Ломбард снова вздумал попугать турок и атаковал их канонирские лодки, которые тотчас дали тыл и отошли под защиту своих линейных кораблей. Поклонник смелости и решительности, Суворов доносил Потемкину о Ломбарде, как о герое. Но смелость молодого мальтийца переходила в дерзость, он бросался на неприятеля, очертя голову; даже Суворов признал его предприятия слишком рискованными и запретил ему предпринимать что-либо без особенного приказания.

Так, к прямой пользе русских, проходило время в робких и неудачных попытках со стороны турок. Открыв военные действия внезапно, они не смогли воспользоваться этим, потеряли 1 1/2 месяца без пользы и лишь после того решились на энергичные предприятия.

Крепость Кинбурн лежала на длинной песчаной косе, вдающейся против Очакова в море, верстах в восьми от её оконечности, занимая всю её ширину, так что высадка возможна была только с востока и запада. Крепость была небольшая, валы и рвы имели слабый профиль; перед рвом тянулся гласис, который с северной стороны почти доходил до Очаковского лимана, а с южной до Черного моря.

Положение Кинбурна было важно: он затруднял вход в Днепр и не допускал прямого сообщения Очакова с Крымом. Это не могло ускользнуть от внимания французских офицеров, руководивших турками, и надо было ожидать с их стороны серьезных действий против этого пункта. Понимал это и Суворов, сосредоточивший на косе довольно значительные силы, да и Государыня разумела важность удержания Кинбурна. Сентября 23 она пишет Потемкину: "Молю Бога, чтобы вам удалось спасти Кинбурн"; 24 сентября: "Хорошо бы для Крыма и Херсона, если бы можно было спасти Кинбурн"; 9 октября, до получения известия о кинбурнской победе: "Пиши, что с Кинбурном происходит; в двух письмах о нем ни слова; дай Боже, чтобы вы предуспели в защищении". Екатерина указывала Потемкину на необходимость наступательных операций для спасения Кинбурна и Крыма. Допуская возможность взятия Кинбурна турками, она в одном письме говорит: "Не знаю, почему мне кажется, что А. В. Суворов в обмен возьмет у них Очаков".

Потемкин в это время был болен и вообще часто хворал в конце 80-х, но упадок его духа происходил не от физической болезни. Он просто потерялся в виду новой задачи. Обширный государственный ум тут не имел приложения, требовались чисто военные качества: самообладание, решимость, энергичное исполнение. Избалованный почти неограниченной властью, привыкший к исполнению не только своих приказаний, но и малейших желаний, он сделался главным распорядителем на арене, где события складываются наперекор приказаниям. Он рассчитывал кончить дело легко и скоро, а военные действия затягивались, препятствия росли, и у баловня фортуны опускались руки. Угнетенное состояние у Потемкина началось в середине сентября.

На Черном море был перед тем сильный 5-дневный шторм; севастопольский флот, отплывший под началом Войновича к Варне, разметало бурей, все суда потерпели аварии, один корабль утонул со всем экипажем, другой был занесен в Константинопольский пролив и взят турками. Уцелевшие суда были атакованы турками, но выдержали натиск и добрались до Севастополя. Эта неудачная экспедиция подорвала нравственные силы Потемкина; он впал в совершенное уныние, клял свое положение, жаждал наступательных действий, но ничего не предпринимал.

Потемкин предлагал Екатерине оставить временно Крым для сосредоточения сил; просил дозволения сдать команду Румянцеву, сложить с себя все звания, приехать в Петербург. Екатерина уговаривала его с замечательным терпением. "Не унывай и береги свои силы, Бог тебе поможет, а Царь тебе друг и подкрепитель; и ведомо, как ты пишешь и по твоим словам проклятое оборонительное состояние; и я его не люблю; старайся его скорее оборотить в наступательное, тогда тебе, да и всем легче будет... Оставь унылую мысль, ободри свой дух, подкрепи ум и душу... это настоящая слабость, чтобы, как пишешь ко мне, снисложить свои достоинства и скрыться... Не запрещаю тебе приехать, если видишь, что приезд твой не расстроит тобою начатое... Приказание Румянцеву для принятия команды, когда ты ему сдашь, посылаю к тебе; вручишь ему оное как возможно позже... Ничто не пропало; сколько буря была вредна нам, авось либо столько же была вредна и неприятелю; неужели ветер дул лишь на нас?" Она не считает возможным вывод войск из Крыма: "что же будет и куда девать флот севастопольский?

Это же уныние и упадок духа в каждой строке переписки Потемкина с Румянцевым. Он беспрестанно жалуется, что болен и просит у Румянцева совета о Крыме: "Что бы ни говорил весь свет, в том мне мало нужды, но важно мне ваше мнение. Ведь моя карьера кончена... Я почти с ума сошел... наступать еще не с чем. Ей Богу я не знаю, что делать, болезнь угнетает, ума нет." Упоминая , что Государыня обещала прислать разрешение о сдаче Румянцеву начальства, Потемкин пишет ему официальное письмо: "Прошу, если примете от меня объявление высочайшей воли, дать ваше повеление, куда доставить нужные бумаги и суммы".

Возобновилось бомбардировка крепости Кинбурн. Суворов перебрался туда, поручив командование войсками в Херсоне генерал-поручику Бибикову. 30 сентября бомбардировка усилилась; объезжая косу, Суворов заметил движения турецкого флота и приказал артиллерии оставлять турецкий огонь без ответа. 1 октября, после усиленной бомбардировки накануне, с зарей снова начался обстрел крепости, еще сильнее прежнего. Русские не отвечали ни одним выстрелом. Около 9 часов неприятель подошел к косе с двух сторон: на запад от Кинбурна, на самой оконечности косы, стали высаживаться с кораблей турки; восточнее Кинбурна, верстах в 12, пытались высадиться Запорожцы, бежавшие в Турцию. Запорожская высадка была демонстрацией. Казаки было приняли Запорожцев за возвращающихся русских беженцев, но скоро разобрались, и запорожцы были прогнаны. Турки беспрепятственно высаживались на конец косы, под руководством французских офицеров. Для прикрытия судов они вбивали в морское дно, невдалеке от мыса, ряд толстых свай. Суворов был у обедни по случаю праздничного дня, вместе с многими офицерами. Он приказал не стрелять из пушек и из ружей и не препятствовать высадке турок. "Пусть все вылезут", пояснял Суворов и только распорядился приблизить резервы, стоявших к востоку от Кинбурна.

Турки высаживались с лопатами и мешками и рыли неглубокие ложементы, выкладывая мешки с песком в невысокие брустверы. Ложементы вели поперек косы, от Черного моря к лиману, до которого не доходили, оставляя проход для войск, загороженный рогатками. Ложементы вырывались параллельно, по мере движения турок вперед; всего 14 -15. При десанте турки имели всего одну пушку, взятую когда-то у русских.

Суворов распределил войска: в первую линию под командой генерал-майора Река 2 батальона и 5 рот; во вторую линию - 3 батальона, в том числе один находился еще в 14 верстах за Кинбурном. Кавалерии место влево от пехоты, по берегу Черного моря, во главе её казаки. Пехоте строиться развернутым фронтом, а не в каре, так как у турок кавалерии не было; строй в каждой линии глубокий, т.е. часть за частью, параллельно одна другой, с резервом позади. Первая линия располагается по полу-батальонно и поротно, вторая - по-батальонно. В крепости оставлено две роты, в вагенбурге за крепостью - тоже.

После полудня турки сделали омовение, совершили молитву и пошли к крепости. Им не мешали. Подошли на версту, а передовые под закрытым берегом шагов на 200 к гласису. Тогда, в 3 часу дня, Суворов дал сигнал к бою - залп из всех орудий, обращенных к западу. Первая линия быстро двинулась из крепости. Два полка казаков и два эскадрона регулярной кавалерии обогнули крепость со стороны Черного моря и атаковали турецкий авангард. Он был почти весь уничтожен вместе с начальником. Пехота взяла вправо, сильным ударом опрокинула турок и погнала их к ложементам, несмотря на огонь турецкого флота, имевшего больше 600 орудий. Рек в короткое время взял 10 ложементов, но дальше пройти не смог: коса сужалась, стало тесно, упорство турок возрастало. Орловский полк, бывший в первой линии, сильно поредел; Суворов двинул в бой вторую линию в помощь первой и приказал атаковать двум эскадронам. Турки однако не только выдержали, но опрокинули атакующих и выгнали их из всех ложементов.

Суворов находился в передних рядах, пеший, так как лошадь его была ранена. Увидев двух турок, державших в поводу по добычной лошади и приняв их за своих, так как турки кавалерии не имели, Суворов крикнул им, чтоб подали лошадь. Турки бросились на него вместе с несколькими другими; но к счастью мушкетер Новиков услышал своего начальника, бросился на турок. Одного заколол, другого застрелил и обратился было на третьего, но те убежали. Отступавшие гренадеры заметили Суворова и с криком: "Братцы, генерал остался впереди", - ринулись на турок. Бой возобновился, турки стали быстро терять один ложемент за другим.

Русские израсходовали почти все патроны и не могли продолжать наступление под перекрестным огнем неприятеля: спереди производился сильный ружейный огонь, большей частью двойными пулями; справа приблизившийся флот осыпал русских градом бомб, ядер и картечей. Пальба турецкого флота не оставалась без ответа: крепостная артиллерия потопила две канонерки; полевая - две шебеки. Лейтенант Ломбард, несмотря на недавнее запрещение, атаковал на своей галере левый фланг неприятельского флота, и 17 легких судов заставил отойти от берега. Но это не парализовало турецкий огонь, и русские были вынуждены снова ретироваться, потеряв несколько полковых орудий.

Солнце стояло низко; генерал Рек еще при первой атаке был ранен и вынесен из боя; убыло из строя много и низших начальников, ряды поредели. Суворов получил картечную рану в бок, ниже сердца, и на некоторое время потерял сознание. Перед его глазами русские роты и батальоны проносились мимо в быстром отступлении; турки с радостными криками отвозили с поля доставшиеся им русские пушки и яростно преследовали отступающих; дервиши сновали по турецким рядам, возбуждая энергию мусульман и показывая пример. Но сердце его не дрогнуло, он не считал дело проигранным и смотрел на двукратную неудачу как на фазисы боя. Четыре месяца спустя, описывая одному из своих приятелей кинбурнское дело, он говорит про этот момент: "Бог дал мне крепость, я не сомневался".

Он приказал прислать из Кинбурна и в вагенбурга все, что можно. Пришло 3 роты, подоспел слабый батальон из резерва в 14 верстах за крепостью, пришла на рысях легкоконная бригада, за которою было послано утром, верст за 30. Свежие войска повели третью атаку с бурным порывом. Турки были выгнаны из всех ложементов; легкоконная бригада била их с фронта, пехота теснила справа, казаки действовали слева. Неприятель очутился в тисках и нигде не видел спасения: суда отошли в море по приказанию паши, который хотел так вдохнуть в свои войска больше решимости и храбрости. По словам Суворова, турки как тигры бросались на теснивших их русскую пехоту и кавалерию, но безуспешно. Скоро они были сбиты на пространство в полверсты; русская артиллерия громила их картечью, нанося страшный урон. Турки бросались в море: одни укрывались за бревенчатой эстакадой, другие искали спасения вплавь и гибли в воде сотнями. Дело было для них проиграно безвозвратно.

Спустилась ночь, Суворов велел войскам отойти к Кинбурну. В это время турецкие Запорожцы, надеясь найти крепость без гарнизона, хотели взять ее, но были отбиты. Бой был окончен, когда прибыли еще 5 эскадронов с дальнего поста, по утреннему приказанию.

В конце дела Суворов был снова ранен ружейной пулей в левую руку навылет. Он подъехал к берегу, есаул Кутейников омыл ему рану морской водой и перевязал своим галстуком. Суворов страдал от ран и большой потери крови и хотя держался на ногах, но часто впадал в обморок, что продолжалось больше месяца.

Остатки турецкого десанта провели ночь в воде, за эстакадой. Так как многие были ранены, ночь ухудшила их состояние, и не более половины их потом поправилось. Рано утром прибыли к косе турецкие суда за живыми и мертвыми. Посыпались русские ядра и гранаты и много шлюпок потопили; пошло ко дну и одно транспортное судно, слишком нагрузившееся беглецами. Суда отошли, успев забрать живых и часть мертвых; первых было не больше 700; турецких трупов осталось на косе свыше 1500. Описывая генералу Текелли кинбурнское дело, Суворов сознавался, что следовало бы в ту же ночь забрать в плен или истребить уцелевших турок, но он не мог этого сделать вследствие истощения сил и беспрерывных обмороков. "Божиею милостью довольным быть надлежало".

Суворов в донесении Потемкину пишет, что если бы "флот, как баталия была, в ту же ночь показался, дешевая бы была разделка". Но эскадра оставалась бездеятельным зрителем, исключая одной галеры лейтенанта Ломбарда. Вслед за кинбурнской победой, адмирал Мордвинов попытался сжечь турецкий флот. Попытка не удалась, и одна плавучая батарея попала в руки туркам; находившийся на ней как охотник храбрец Ломбард хотел ее взорвать, но был удержан другими, и турки взяли его со всеми прочими в плен.

2 октября происходило победное торжество. Войска Суворова выстроились на косе лицом к Очакову, отслушали молебен, произвели победные залпы; большая часть раненых была в строю. Очаковские турки высыпали на берег, смотрели и слушали. Долго после того морские волны выкидывали на окрестные берега турецкие трупы; в один день 28 октября их было выброшено на кинбурнскую косу до 70.

Кинбурнское сражение отличалось особенным, необычным упорством турок. "Какие молодцы, с такими я еще не дрался", писал Суворов Потемкину. В Очакове были отборные войска, и в десант были назначены лучшие. Из высаженных на кинбурнскую косу 5300 человек перевезено обратно не больше 700, в плен попало мало. Русских войск находилось в бою не более 3000 человек, скорее на несколько сот меньше. Из них показано убитых 138, раненых 302, всего 440, считая с офицерами. Вообще убитых, умерших от ран и искалеченных оказалось потом свыше 250 человек.

Потемкин пишет Суворову: "Прошу тебя для Бога, не щади оказавших себя недостойными" - возможно, в ответ на письмо Суворова: "Не оставьте, батюшка, будущих рекомендованных, а грешников простите". Главный "грех" произошел при первой атаке, когда Суворов чуть не остался один перед турками. Кроме того, в одном из писем Суворова к управляющему канцелярией Потемкина, Попову, читаем, что Рек надавал многим похвальные аттестаты несправедливо, что некоторых из этих лиц "следовало бы расстрелять", и что "потворство научит впредь шире заячьи каприоли делать". Но это были частные случаи. Главное обстоятельство, затруднившее победу, по позднейшему заявлению Суворова, было в недостатке обучения войск. Суворов был занят приготовлением района к войне по всем частям, и у него не достало времени собственно на войска, что и породило "беду под Кинбурном", как он свидетельствует в одном частном письме спустя шесть лет.

Кинбурнская победа произвела большое впечатление. В Константинополе распространилось всеобщее смущение, которое было тем сильнее, что турки ожидали совсем иного от внезапного открытия военных действий при неготовности русских. В Петербурге все были в восторге, начиная с Государыни. "Победа совершенная", говорила она: "но жаль, что старика ранили". Она рассказывала приближенным подробности сражения, во дворце был большой выход, Безбородко читал реляцию, Екатерине приносили поздравления, отслужен молебен с коленопреклонением и с пушечной пальбой. Потемкин оживился и повеселел: "Не нахожу слов изъяснить, сколь я чувствую и почитаю вашу важную службу. Я так молю Бога о твоем здоровье, что желаю за тебя сам лучше терпеть, нежели бы ты занемог".

Награды были щедрые: георгиевские кресты, золотые и серебряные медали, повышение чинами, денежные выдачи солдатам по 5, 2 и по 1 рублю. Государыня сама укладывала в коробочку орденские ленточки. Реку, сподвижнику Суворова еще при Козлуджи, "старому герою", пожалован 3 класс Георгия и 4000 рублей.

Государыня писала Потемкину: "Я рассудила написать Суворову письмо, которое здесь прилагаю. Если находишь, что это не лишнее, то отошли. Ему думаю деньги, тысяч с десяток, либо вещи; придумай и напиши. Не послать ли ленту Андреевскую? Но старше его князь Долгорукий, Каменский, Миллер и другие. Не могу решиться и прошу твоего дружеского совета, понеже ты еси во истину советодатель мой добросовестный". Рескрипт Государыни был собственноручный, в самых милостивых выражениях; Екатерина, умевшая своей любезностью покорять сердца, написала: "чувствительны нам раны ваши". Потемкин, поддержанный победою Суворова, и действительно ему благодарный, отослал ему рескрипт и советовал Государыне не стесняться старшинством других над Суворовым. "Я поставляю себе достоинством отдавать вам справедливость", писал он прочим Суворову. Екатерина прислала орден Андрея Первозванного при вторичном рескрипте.

Суворов был совершенно очарован милостивыми словами рескрипта. "Такого писания от высочайшего престола я никогда ни у кого не видывал", пишет он в восторге Потемкину. Благодаря Государыню за рескрипт, он говорит: "Великий мой начальник, имея признательность к малым заслугам, самых невежд направляет к большим и обладает успехами". К Потемкину он обращается с такими словами: "Когда я себя вспоминаю десятилетним, в нижних чинах со всеми к тому присвоениями, мог ли себе вообразить, исключая суетных желаниев, толь высоко быть вознесенным? Светлейший князь, мой отец, вы то могли один совершить; великая душа вашей светлости освещает мне путь к вящей императорской службе;... целую ваше письмо и руки, жертвую вам жизнью и по конец оной. Ключ таинства моей души всегда будет в ваших руках".

Настала зима. Суворов на случай неприятельского нападения приказал скалывать лед у берегов косы, и снабдил войска инструкцией почти на весь круг службы. О возражениях низшего высшему, когда того требует польза службы, Суворов говорит, что это должно быть делаемо пристойно, наедине, а не в многолюдстве, иначе будет буйством; что излишние рассуждения свойственны только школьникам и способностей не доказывают, способность видна лишь из действий. Больше всего говорится о тактическом образовании войск. Артиллерию приучать к скорой пальбе, но для проворного заряжания, а против неприятеля стрелять редко и метко. Пехоте строиться кареями, развернутым фронтом редко, а глубокими колоннами только для деплоирования; каре бьет неприятеля прежде из пушек, потом, по мере его приближения, начинают действовать стрелки в капральствах. Обучать солдат скорой пальбе, батальному огню, но опять-таки только для быстрого заряжания; в настоящем же действии этот огонь опаснее своим, чем противнику, потому что много пуль идет на ветер, и неприятель не пугается, а ободряется. "Оттого пехоте стрелять реже, но весьма цельно, каждому своего противника, не взирая, что когда они толпой". Хотя на сражение назначено каждому по 100 патронов, однако кто много их расстреляет, тот достоин шпицрутенов, но еще больше вина того, кто стреляет сзади вверх. "При всяком случае наивреднее неприятелю наш штык, которым наши солдаты исправнее всех в свете работают". Кавалерийское оружие - сабля; лошадей приучать к блеску оружия и крику; каждый должен уметь сильно рубить на карьере.

На зиму Суворов остался в Кинбурне. Здоровье его поправлялось медленно, через 4 месяца бок еще болел и не мог в правой руке держать поводья. Это однако не мешало ему сделать в 6 дней 500 верст верхом и быть в отличном расположении духа. Он переписывался с дочерью, с приятелями, изредка с управляющими, особенно с Качаловым, которому в одном из писем говорит: "Кланяйтесь от меня моим приятелям, попляшите за меня в хороводе: эк хозяин!".

Первым шагом Потемкина должно было стать взятие Очакова, но Екатеринославская армия еще и не подступала к крепости. Формирование шло весьма медленно. Екатерина, уже намекавшая Потемкину о желании видеть в русских руках Очаков, продолжала писать, полушутливо и полусерьезно, чтобы не задеть и не оскорбить болезненно-самолюбивого любимца. "Если бы Очаков был в наших руках, то и Кинбурн был бы приведен в безопасность. Я невозможного не требую, но лишь пишу, что думаю; прошу прочесть терпеливо, от моего письма ничего не портится, ни ломается, лишь перо тупится и то не беда". В половине октября снова письмо; "Важность кинбурнской победы в настоящее время понятна, но думаю, что с той стороны не можно почитать за обеспеченную, дондеже Очаков не будет в наших руках". Потемкин, несмотря на это, считал невозможным взятие Очакова.

В январе 1788 Австрия вступила в войну. Порта не теряла надежды на успех, понимая, какие затруднения предстояли союзникам. Традиционная медленность и нерешительность австрийцев были туркам хорошо известны, а потому они их не очень опасались, и один из пашей выразился, что новые враги будут только лаять, а вреда причинят не много.

С нашей стороны готовился балтийский флот для отправления в Средиземное море и Архипелаг, но не был отправлен вследствие открывшейся войны со Швецией; увеличивался черноморский флот, снаряжались частные суда крейсерами, укомплектовывались войска. Потемкин обращал большое внимание на обучение армии и на увеличение числа легкой кавалерии, особенно казацких полков. Он набирал в казаки и мещан, и ямщиков, и бродяг, и всякого рода людей, стараясь создать пограничные казачьи поселения. Заботливость Потемкина о войсках была изумительная, она касалась всех сторон солдатского быта; на этом он как бы желал наверстать недостаток боевых способностей. Оно поддерживал переписку с Суворовым, сообщал политические новости, посылал образцы изменяемого вооружения и снаряжения, поздравлял с праздниками. Однажды он послал ему свою шинель, прося носить ее вместо шлафрока. Видно, что между ними существовали очень хорошие отношения. Он подчиняет Суворову гребные суда, командование коими поручил принцу Нассау-Зигену. В эту зиму прибыл к Суворову его племянник, князь Алексей Горчаков, сержант Преображенского полка, старший сын его сестры Анны Васильевны (впоследствии военный министр). Потемкин просил Императрицу назначить Горчакова флигель-адъютантом к дяде. Суворов старался поддержать благосклонность всесильного временщика и начальника; переписывался с ним в самых почтительных выражениях, а иногда, дабы не беспокоить его, обращался к правителю его канцелярии Попову. В письмах к Попову у него проскакивают некоторые намеки насчет разных лиц, что называется сорвавшиеся с языка, а потому он просит Попова сжигать эти письма. К Попову же он направляет своего племянника при довольно характеристическом письме. "Посылаю моего мальчика; сделайте милость, представьте его светлейшему князю; повелите ему, чтобы он его светлости поклонился пониже и ежели может быт удостоен, поцеловал бы его руку. Доколе Жан Жаком мы опрокинуты не были, целовали мы у стариков только полу."

К марту 1788 были сформированы обе армии. В Екатеринославской состояло 82000 человек, кроме казаков, в Украинской - 37000. До комплекта было далеко: в Екатеринославской насчитывалось почти 10000 больных, да в разных отлучках состояло 31000. Она была снабжена лучше Украинской, благодаря положению и силе своего командующего. Румянцев доводил до сведения Императрицы, что его армия боса, нага и почти безоружна.

Австрийская армия по численности равна обеим русским, но растянута от Днестра до Адриатического моря благодаря кордонной системе, изобретенной австрийским фельдмаршалом Ласси. Желая прикрыть всю восточную границу, австрийцы раздробили силы, всюду были слабы и потому не обещали успехов, оправдывая мнение турок.

Князь Потемкин тоже облегчил жизнь Порте: вместо того, чтобы выделить отдельный корпус для наблюдения за Очаковым, решил осаждать крепость всеми силами и таким образом отодвигал наступательные действия. В половине мая он стянул войска к Ольвиополю на Буге. Левый фланг австрийцев под началом принца Кобургского пытался завладеть крепостью Хотином; Румянцев перешел за Днестр, чтобы прикрыть осаду Хотина и Очакова. Турки усилили гарнизоны Очакова и других пограничных крепостей и, выслав к Очакову флот, решили атаковать сначала главные силы австрийцев, а затем русских.

20 мая турецкий флот стал на якорь в 29 верстах от Очакова и послал мелкие суда в лиман для разведки. Ими была окружена и атакована русская дубель-шлюпка, посланная с поручением из Глубокой в Кинбурн. Командир шлюпки капитан-лейтенант Сакен, приказав экипажу спасаться вплавь, взорвал ее вместе с собой. Есть известие, впрочем недостоверное, что взлетел на воздух и турецкий корабль, сцепившийся со шлюпкою на абордаж, и что этот геройский поступок навел на турок панику. Как бы то ни было, турецкий флот оставался в бездействии до 7 июня.

Русский флот уступал турецкому и состоял преимущественно из легких судов. Гребной флотилией командовал храбрый, предприимчивый принц Нассау-Зиген, а парусным флотом Поль-Джонс, известный борец за независимость Америки; последний находился у первого в подчинении, но согласия между ними не было. Турецким флотом командовал капитан-паша Гассан, отважный моряк, превышавший тогдашний турецкий уровень.

Парусная и гребная русские эскадры вышли из Глубокой и стали в 5 верстах от турецкого флота, расположенного левым флангом к очаковскому берегу. Неравенство сил было видимое, и 7 июня турки повели атаку. Завязалось жаркое дело, которое кончилось поздно ночью полной неудачей турок. У них два судна были взорваны, третье загорелось, 18 были повреждены. Наши потери были ничтожны, и все дело ведено исключительно гребной флотилией. Турецкая флотилия легких судов стала вдоль очаковского берега.

Дело 7 июня было первым, но конечно не последним; в том порукою служили и сила турецкого флота, и личные качества Гассан-паши. Суворов, оценив важность положения кинбурнской косы для морских действий на лимане, положил тотчас же вооружить ее батареями. Принялись немедленно за работу; возведены были две батареи на 24 пушки, устроена ядро-калительная печь, и все это по возможности замаскировано. Батареи отстояли от Кинбурна на 3 или 4 версты и требовали особых оборонительных средств. Суворов расставил в этом промежутке 2 батальона, четырьмя отдельными частями. Половина людей стояла постоянно в ружье, другая отдыхала. Положение этих батальонов было тяжелое, потому что они стояли на месте прошлогодней битвы. Трупы, зарытые в песок, издавали отвратительный запах. Явились признаки заразы, несколько человек умерло. Суворов предписал частые купанья в море и как можно больше движения, испытав пользу этих мер на себе. Находясь весьма часто на косе, он был доведен однажды трупным запахом почти до обморока и только выкупавшись в море, избавился от дурноты.

Гассан-паша через 10 дней атаковал русских вторично. Однако в ночь перед боем прибыло из Кременчуга на усиление русской флотилии 22 новые вооруженные лодки. 17 июня турки атаковали, бой продолжался без перевеса в чью-либо сторону, пока один турецкий корабль не взлетел на воздух. Это произвело между турками панику, и суда бросились под прикрытие крепости, кроме флагманского корабля. Русские гребные суда окружили его и взяли; успел спастись лишь Гассан-паша. Началось беспорядочное бегство; принц Нассау преследовал; турецкие суда одно за другим взлетали на воздух. Гассан-паша решил покинуть Очаков и соединиться с эскадрой, стоявшей в открытом море. Была ночь; турецкие корабли медленно двигались к выходу в море, но едва поравнялись с кинбурнскими батареями, как те открыли по ним до того сильный огонь, что Гассан стал опасаться, не попал ли в темноте под пушки кинбурнской крепости. Он велел прибавить парусов и кое-как вывел авангард в открытое море, но не так дешево отделался остальной флот. В час ночи взошла луна, турецкие корабли находились так близко, что каждый почти снаряд попадал в цель. Вдобавок, суда натыкались на мели и превращались в неподвижную цель. Поднялась суматоха; одни суда горели, другие тонули, люди бросались в воду, а русские ядра продолжали бить на выбор. С батарей было разбито 7 судов.

Потери неприятеля были огромные. Истреблено кораблей и других судов 15, один корабль взят; убито, ранено и потонуло до 6000 человек, около 1800 попало в плен. Потеря русских не доходила до 100 человек. Исходом дела тем более можно было гордиться, что это, по выражению Суворова, было победой "жучек над слонами".

Восторги Потемкина не знали границ; ему казалось, что Очаков, свидетель такого погрома, должен немедленно сдаться. "Мой друг сердечный, любезный друг. Лодки бьют корабли и пушки заграждают течение рек: Христос посреде нас. Боже, дай мне тебя найтить в Очакове; попытайся с ними переговорить; обещай моим именем целость имения, жен и детей. Прости друг сердечный, я без ума от радости".

Очаков не намерен был сдаваться. Потемкин как будто ждал чуда, не делая ничего. Еще весной Суворов предлагал ему штурмовать Очаков и брался исполнить это. Потемкин отвечает Суворову, что собираясь на серьезное дело, не годится открывать неприятелю без нужды ни сил своих, ни способов; не следует без надобности даже флотилии показываться. "Я на всякую пользу руки тебе развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная может быть вредна. Я все употреблю, надеясь на Бога, чтобы он достался нам дешево; потом мой Александр Васильевич с отборным отрядом пустится передо мной к Измаилу... Подожди до тех пор, как я приду к городу".

Через несколько дней Гассан-паша снова вступил в лиман для спасения оставшихся под Очаковым судов, но Суворов прогнал его огнем батарей.

Миновал июнь месяц, и Потемкин подошел наконец к Очакову. Расстояние около 200 верст потребовало 5-недельного похода, и хотя вследствие разлива рек и других препятствий армия не могла двигаться быстро, подобная медленность объясняется единственно капризным характером Потемкина. Один из иностранцев, находившихся при главной квартире, принц де Линь, иронически замечает, что главнокомандующего задерживала местами вкусная рыба. Потемкин вел себя не как полководец, а как большой барин, сибарит: 19 и 20 апреля было отправлено к нему из Петербурга два обоза с напитками, съестными припасами, серебряным сервизом; один пошел по московскому, а другой по белорусскому тракту, дабы обеспечить своевременное прибытие к месту хоть одного из них.

Очаков был не то, что в прежние времена, при Минихе, но все-таки не был неприступной твердыней, требовавшей таких огромных приготовлений и траты времени. Как ни много было собрано осадных средств, Потемкину нужно было всё больше. Оборонительная сила крепости тем временем понемногу росла. Потемкин это видел, и в нем зарождались новые сомнения. Только так можно объяснить снова проснувшееся в нем желание - очистить временно Крым и притянуть к себе находившиеся там войска. Но Екатерина решительно воспротивилась, как и в прошлом году, объясняя своему баловню самые элементарные соображения. "Ради Бога не пущайся на сии мысли, кои мне понять трудно", говорит она в письме 27 мая; "Когда кто сидит на коне, тогда сойдет ли с оного, чтобы держаться за хвост", поясняет она с оттенком досады. Потемкин покорился и к этой теме не возвращался.

По прибытии к Очакову, он сделал рекогносцировку и приказал истребить остатки турецкой флотилии, стоявшей под крепостью, что и было исполнено 1 июля. В тот же день армия обложила крепость, расположившись от нее верстах в пяти, дугою, правый фланг примыкал к Черному морю, а левый к Очаковскому лиману. Правым крылом командовал Меллер, центром Репнин, левым Суворов, призванный из Кинбурна с Фанагорийским полком.

Очаков имел вид неправильного четырехугольника из низких бастионов с сухим рвом и гласисом, а с моря из простой каменной стены. С сухого пути тянулись кроме того позже построенные 10 передовых люнетов, а с моря усиливал оборону форт Гассан-паша.

Крепость была не в состоянии долго противостоять энергичной атаке, но Потемкин на это не решался. 25 дней он ограничивался рекогносцировками, планом осады и приготовлениями к ней. Его тревожили нарочно распущенные турками слухи о минах, заложенных французскими инженерами, и он поджидал из Парижа подробных планов крепости со всеми минными галереями, не жалея на это издержек. Кроме того он уверил себя, что после разбития турецкого флота и ввиду серьезных осадных приготовлений, турки непременно капитулируют, без напрасного кровопролития.

Главная квартира была полна военными иностранцами, внимательно наблюдавшими за ходом дела. Некоторые из них, кому дозволяло их положение, задавали ему по этому предмету вопросы, предлагали советы, делали косвенные замечания. Потемкин тяготился этой толпой соглядатаев, критиков и советников и, как бесхарактерный баловень, поставленный судьбой не на свое место, больше всего боялся показать, будто он действует не самостоятельно, а с чужого голоса. Он жаловался Императрице, стал хандрить, сделался угрюм, скучен, капризен, называл Очаков "проклятою крепостью".

Однажды, под влиянием ли туманного намека принца де Линя насчет недостатка личной храбрости, или просто вследствие порыва своей неустойчивой натуры, он отправился к одной из строившихся батарей, на рекогносцировку. Его сопровождала огромная свита, которую турки заметили и открыли сильный огонь. Ядра и бомбы ложились вблизи, некоторые попали в свиту и многих ранили, одного генерала убило. Потемкин спокойный и веселый возвратился домой с этого ненужного эксперимента.

Людям противоположного закала такой способ ведения войны не мог придтись по вкусу, особенно Суворову, несколько месяцев назад предлагавшему овладеть крепостью штурмом. Настаивать на том же ныне было напрасной тратой слов; подобные попытки только увеличивали упрямство Потемкина. И хотя Суворов очень дорожил благосклонностью к себе всемогущего временщика и хорошо знал его слабые стороны, но не мог удержать себя от критики и сарказмов. "Не такими способами бивали мы поляков и турок", говорил он в близком кругу; "одним гляденьем крепости не возьмешь. Послушались бы меня, давно Очаков был бы в наших руках".

Чувство самосохранения, в смысле поддержания добрых отношений с главнокомандующим, не позволяло ему решиться на что-либо противоречащее плану Потемкина. Но чувство это не могло сдержать Суворова от подобных действий неожиданно для него, по вдохновению, по требованию минуты. В этом заключалась личная опасность для Суворова, так как Потемкина нельзя было приравнять ни к Веймарну, ни даже к Румянцеву. И Суворов не избег этой опасности.

Турки ободрялись, проникали по виноградникам и садам, окаймлявшим Очаков, делая незначительные, но частые вылазки. Набравшись смелости, они рискнули на более крупное предприятие и 27 июля сделали большую вылазку на крайний левый фланг осадного расположения. До 2000 человек турецкой пехоты, выйдя из крепости, стали тихо пробираться вдоль берега лимана; пехоте открывал путь небольшой кавалерийский отряд, человек в 50. Они пробрались незаметно лощинами, внезапно ударили на пикет из бугских казаков, сбили его и двинулись дальше. Суворов схватил два батальона гренадер и пустил один из них в атаку. Произошла жестокая схватка; турки, пользуясь пересеченной местностью, держались упорно. Из крепости шли подкрепления, их возросло до 3000. Полковник Золотухин с другим гренадерским батальоном ударил в штыки и сломил неприятеля. Турки бежали, гренадеры их преследовали. Подоспело еще несколько русских батальонов, прибыло и турок; бой сильно разгорелся под одним из неприятельских ретраншаментов.

Накануне бежал из русского лагеря молодой крещеный турок, знавший Суворова в лицо. Он приметил Суворова и указал на него турецкому стрелку; тот приложился, пуля пронизала Суворову шею и остановилась у затылка. Суворов ощупал рану, признал ее опасною и передал начальство генерал-поручику Бибикову. Так как поддержки не было, Суворов приказал Бибикову отводить войска из-под огня турецких укреплений. Но вместо того, чтобы отводить батальоны исподволь и отступать в порядке, был дан отбой. Люди пустились в беспорядочное бегство, потеряв при этом лишнюю сотню убитыми и ранеными.

И официальные, и неофициальные источники представляют дело разно, с умолчаниями; оно принадлежит к категории именно тех, где истина всеми способами маскируется. В результате с нашей стороны убито и ранено 365 человек, потеря турок должна быть значительнее. Рана Суворова оказалась впоследствии не опасной, но первое время симптомы были тревожные. Вернувшись из боя на раненой несколькими пулями лошади, которая вслед затем пала, он послал за хирургом и за священником.

Принц де Линь, заметив, как в разгаре боя турецкие значки потянулись к своему правому флангу и левофланговые укрепления остались почти без защиты, предложил немедленно их штурмовать. Потемкин отказал. Он четыре раза посылал Суворову приказание прекратить бой и отступить, а в последний раз послал дежурного генерала с грозным вопросом: как Суворов осмелился без повеления завязать такое важное дело? У Суворова в это время извлекли пулю из шеи и перевязывали рану. Выслушав посланного, он отвечал:

Я на камушке сижу,

На Очаков я гляжу.

Был ли передан Потемкину этот дерзкий ответ? Вероятно, да. Должность дежурного генерала исполнял генерал-майор Рахманов, человек умный, образованный, но вздорного характера, впоследствии оставивший из-за этого службу. Рахманов служил под началом Суворова на Кубани, не ладил с ним и написал на него пасквиль. Суворов аттестовал его Потемкину так: "Рахманов в поле - с полком, с поля - с батальоном; против его одного года я во всю мою службу столько людей не потратил".

После происшедшего, Суворову нельзя было оставаться под Очаковым, да и состояние здоровья не позволяло. На третий день он уехал в Кинбурн, как сам объясняет, чтобы наблюдать за неприятельским флотом и не пропускать его в лиман при взятии Очакова. Он приехал туда совсем больной, обморок следовал за обмороком, лихорадило, дыхание было затруднено, появилась желтуха. Болезнь грозила дурным исходом, но к счастию больной хорошо заснул; это подкрепило его силы и помогло его неиспорченной натуре. Собрали консилиум, осмотрели снова рану и сделали вторичную перевязку, так как первая была второпях наложена нехорошо. Рана оказалась воспаленная, нечистая: из нее вынули несколько кусочков сукна и подкладки. Началось улучшение, и через месяц Суворов поправился.

Выздоровление шло быстро, но кроме физических страданий Суворов выносил мучительное душевное беспокойство. Он старался умилостивить Потемкина, называет великим человеком, благодетелем; говорит, что "безвинно страждет", что "если противна особа, то противны и дела"; желает уехать лечиться "для поправления здоровья от длинной кампании", но не замедлит явиться на службу. Собираясь ехать к водам, он говорит, что расположение Потемкина подействовало бы успешнее и просит "защитить его простонравие от ухищрений ближнего... Всякий имеет свою систему, так и по службе я имею мою... мне не переродиться и поздно... Коли вы не можете победить свою немилость, удалите меня от себя; есть мне служба в других местах по моей практике, по моей степени; но милости ваши, где бы я ни был, везде помнить буду"... Он поясняет, что не думал отнимать от Потемкина славы: сами-де вы говорили, что слава подчиненных есть и ваша слава. Но цель остается недостигнутой.

Суворов переписывается и с Поповым, но также осторожно, как бы опасаясь сказать лишнее.

О неудачном деле 27 июля было донесено Императрице. Одному из своих статс-секретарей она сказала: "Сшалил Суворов; бросясь без спроса, потерял с 400 человек и сам ранен; он конечно был пьян".

Вина Суворова неоспорима, и оправдывать его нельзя, но виноват и Потемкин, не поддержав атаку, которая могла повести к успеху, так дорого потом доставшемуся. Даже если отбросить предположение, что в Потемкине действовало оскорбленное самолюбие и эгоизм, а в Суворове допустить одну жажду личной славы в ущерб начальнику, то вывод не изменится. Сущность дела в том, что один обнаружил военное дарование, сделав неожиданный, не рассчитанный раньше шаг; поведение другого удостоверяет в его военной несостоятельности. Екатерина была слишком строга к Суворову: он действовал, руководясь теми же соображениями о необходимости и возможности скорейшего овладения Очаковым, каких держалась и Государыня, которая старалась неоднократно, но безуспешно пересадить их в сознание Потемкина. В отзыве Екатерины о Суворове говорило личное пристрастие к её созданию, любимцу и даровитому государственному человеку. Жесткое её слово не может однако служить ей укором: оно вырвалось у нее в разговоре с секретарем наедине и завершено приказанием никому сказанного не передавать. Слова эти нисколько не отразились на отношениях Государыни к её знаменитому подданному, что она вскоре и доказала.

Одна беда не приходит. Суворов стал уже поправляться, как 18 августа, утром, раздался в Кинбурне ужасный удар и потом грохот от множества других ударов меньшей силы. Это был взрыв лаборатории, где снаряжались бомбы для Очаковской армии, с разрешения коменданта, без ведома Суворова. Снаряженные бомбы и гранаты выкинуло в разные стороны и они разрывались. Все это Суворов узнал после, а в момент взрыва он не мог сообразить, что такое случилось. Вскочив со стула, он несмотря на слабость побежал к двери; в этот момент в комнату влетела бомба, разорвалась, своротила часть стены и разбила кровать; оторванной щепой ранило Суворова в лицо, грудь, руку и ногу. Он выбежал на лестницу, и так как она тоже была разбита, спустился по перилам во двор.

Густая туча порохового дыма нависла над Кинбурном и на некоторое время превратила почти в ночь стоявший тогда ясный день. В крепости поднялось смятение. Много людей пострадало, в том числе несколько лиц, живших с Суворовым под одной кровлей. Коменданта привели к Суворову облитого кровью; в церкви, перед алтарем, священник был смертельно ранен. Убитых насчитано до 80, вместе с работавшими над бомбами. Причина взрыва осталась неизвестной. По редкой случайности, бочки с порохом, находившиеся в том же помещении, остались целы, иначе пострадала бы вся крепость.

Взрыв был так велик, что Очаковский паша послал Гассан-паше предложение воспользоваться случаем и сделать высадку на кинбурнскую косу, но тот отказался.

Суворова вынесли в поле и сделали ему перевязку. Послано было донесение. От Попова получено письмо с соболезнованием. Суворов поручил написать благодарственный ответ; написано было, что обошлось без большого для него вреда, кроме малых на лице знаков и удара в грудь. Суворов прочел и приписал: "ох, братец, а колено, а локоть? Простите, сам не пишу, хвор".

Осада шла черепашьим шагом; Потемкин все ждал обстоятельств, хотя на них и так нельзя было пожаловаться. Турки, сберегая снаряды, стреляли редко; делали частые вылазки. Они очень страдали от канонады, частые пожары опустошили город, сгорел большой провиантский магазин. Но Потемкину все что-то мешало: то Гассан-паша с флотом, который "прилип к нему как банный лист", то буря, то третье, то четвертое. Гассан тем временем подкрепил очаковский гарнизон 1500 человек и в начале ноября ушел с флотом.

Стояла глубокая осень. Прежде в лагере и главной квартире кипела жизнь: многочисленное общество, приезжие дамы, пиры и балы, привозилась гонцами редкостная провизия к столу Потемкина. Дело не двигалось, но жилось весело. Теперь и это миновало: ненастная погода разогнала одних, долгое ожидание развязки - других. Потемкин с каждым днем становился угрюмее и мрачнее. Мокрая холодная осень сменилась лютой зимой, которая осталась в памяти народной как очаковская. Кругом тянулась голая ледяная степь, по которой разгуливали снежные бураны; снега выпали чрезвычайно глубокие, морозы за 20°. Солдаты коченели в землянках, терпя страшную нужду в самом необходимом, лошади тоже.

В крепостных верках были огромные повреждения, как бы приглашавшие к штурму, но Потемкин продолжал осаду, которую Румянцев язвительно называл осадой Трои. Смертность развилась чрезвычайная, от одной стужи убывало по 30-40 человек в день; во время посещения Потемкиным лагеря, солдаты взяли смелость лично просить его о штурме, но и это не подействовало. Наконец между всеми чинами армии пошел глухой ропот.

Лишь дойдя до безысходного положения, когда отступление, невозможное нравственно, сделалось почти невозможным и физически, вследствие совершенного израсходования главных жизненных потребностей, Потемкин решился на штурм, назначив его на 6 декабря. После такой цепи тяжких испытаний штурм был кровавый, беспощадный. Он продолжался всего час с четвертью, при морозе в 23°. Очаков стал громадной свежей могилой. Население Очакова, считая с гарнизоном, было 25000 человек, в том числе 15000 под ружьем. Убито и умерло от ран 9500 и более 4000 взято в плен. Грабеж продолжался трое суток, согласно данному заранее войскам обещанию. С русской стороны число убитых и раненых определяется различно; по наиболее умеренному счету оно доходило до 2800 человек. Но это лишь незначительная доля той, которую причинила продолжительная осада со всеми лишениями. Здоровыми осталась едва четверть людей, а кавалерия потеряла почти всех лошадей.

Императрица в это время была нездорова; она выздоровела от радости. Награды были щедрые. Потемкин получил давно желанный им Георгий 1 класса с бриллиантовой звездой, шпагу, усыпанную бриллиантами и 100000 рублей. В представлении к наградам был и Суворов. Потемкин дал такую аттестацию: "Командовал в Кинбурне и под Очаковым, во время поражения флота участвовал не мало действием со своей стороны". Его же отметка: "перо в шляпу". Суворов получил бриллиантовое перо с буквой К.

Взятием Очакова кончились действия русской главной армии в 1788. Немного было сделано при средствах, которые имел Потемкин, но все же больше, чем австрийцами. Командующий их левым флангом принц Кобург боялся наступательных действий, приводя в резон, что после долгого мира в австрийской армии не осталось людей, которые умели бить турок. Как и Потемкин под Очаковым, он хотел принудить Хотин к добровольной сдаче и провозился с этою крепостью до средины сентября и удовольствовался капитуляцией, достойной смеха. Этим и ограничились его военные действия. В других местах дела шли еще хуже. Собрав без малого 300000 человек, из коих половина была в главной армию императора Иосифа, австрийцы довольствовались занятием ничтожной крепостцы Шабац, начали осаду Белграда, но потом сняли ее. Турки перешли в наступление на корпус Вартенслебена и разбили его на голову. Император Иосиф двинулся на выручку; на ночном переходе войска перепутались, бросились вразброд, открыли пальбу по несуществующему неприятелю; свита императора разбежалась, оставив его одного. Эта жалкая армия была тоже разбита.

Украинская армия выполнила свою задачу. Румянцев не допустил турецких подкреплений ни к Очакову, ни к Хотину и тем способствовал их покорению. Самый даровитый из военачальников тогдашней войны представлял собой мертвый капитал, который не умели или не хотели использовать.

Суворов жил и лечился в Кинбурне, потом переехал в Херсон и затем в Кременчуг. При этих переездах он не мог и не желал миновать Потемкина, озабочиваясь своим будущим, но это ни к чему не повело. В одном из писем своих Суворов говорит, что ему тогда готовилась "Уриева смерть". Хотя Потемкин не отличался злопамятностью, но на этот раз было слишком глубоко задето его властительное самолюбие.

11. Вторая Турецкая война. Фокшаны, Рымник. 1789.

Не много было сделано в кампанию 1788, но следующий год открывался при еще менее благоприятных политических усложнениях. Война со Швецией, навязанная сумасбродством шведского короля, задержала в Балтийском море флот, назначенный против турок и оттянула часть сухопутных сил. Англия и Пруссия пытались втянуть в войну еще и Польшу. Россия делала уступки Польскому правительству, чтобы отсрочить разрыв. "Пакости поляков вытерпеть должно до времени", писала Екатерина Потемкину в октябре 1789. Дипломатическая переписка Пруссии имела вызывающий характер. Несмотря на всё это, Императрица оставалась тверда, и, вопреки советам Потемкина, не поступалась ничем существенным, сохраняла самообладание и держалась прежней политики.

Окончив кампанию 1788, Потемкин поехал в Петербург и был принят с триумфом, в котором благосклонность Государыни играла гораздо большую роль, чем его заслуги. Действовало тут и соображение: всходила новая звезда, Платон Зубов, и следовало успокоить старого любимца. После непрерывной цепи празднеств, всеобщего славословия и поклонения, в начале мая 1789 Потемкин отправился к армии.

Екатеринославская армия была укомплектована до 80,000 человек, Украинская - до 35,000. Первая должна была занять линию по Днестру, вторая - прикрывать операции первой и держать связь с австрийцами, которые хотели переправиться через Дунай и занять Белград. Турки рассчитывали выставить против австрийцев сильный корпус, а с двумя армиями наступать на Бессарабию и Молдавию.

Украинская армия графа Румянцева начала военные действия, когда Потемкин еще был в Петербурге. Турки наступали на австрийцев со стороны Фокшан и на русских со стороны Пуцен. Австрийские передовые войска отступили. Русская дивизия генерала Дерфельдена получила приказ Румянцева идти к Бырладу и разбить неприятеля, несмотря на его превосходство в силах. Дерфельден дважды разбил турок на голову: в первом деле, при Максимене, они потеряли больше 500 человек; во втором, при Галаце, свыше 3000. В конце апреля Дерфельден отошел к Бырладу, чтобы помочь австрийцам или идти против турок.

При распределении генералитета Суворов не был внесен в списки; единственной тому причиной могло быть неудовольствие Потемкина. Суворов узнал про это вовремя, поскакал в Петербург и представился Государыне для принесения благодарности за прошлогодние награды. Поклонившись по обыкновению ей в землю, Суворов с жалобным видом сказал: "Матушка, я прописной". - Как это? - спросила Екатерина. "Меня нигде не поместили с прочими генералами и ни одного капральства не дали в команду". Государыня на этот раз не поддержала своего баловня, не захотела сделать несправедливость, как бы ни был в её глазах виноват Суворов за очаковскую попытку. Ей не было расчета лишиться на театре войны Суворова, но, не желая поступать прямо наперекор Потемкину, Государыня назначила Суворова в армию Румянцева. 25 апреля Суворов получил повеление ехать в Молдавию и в тот же день поскакал из Петербурга.

Представившись Румянцеву, Суворов вступил в командование дивизией, расположенной между реками Серет и Прут. Осмотрев местность, он выбрал у Карапчешти, впереди Бырлада, выгодную позицию, куда и перевел свои войска.

Вслед за тем переменилось у него начальство. Под влиянием Потемкина, Екатерина перестала относиться с прежней благосклонностью к Кагульскому победителю и виновнику Кучук-Кайнарджиского мира. Этому отчасти способствовал сам Румянцев, сильно наскучив Государыне жалобами на разные недостатки в его Украинской армии. Кроме того он состарился, часто хворал и утратил большую часть прежней энергии, хотя все-таки его военное дарование значительно превышало Потемкинское, доказательством чему служило начало кампании. Екатерина решила подчинить обе армии Потемкину, "дабы согласно дело шло". Это было натяжкой, потому что Румянцев исполнял свою задачу в минувшую кампанию безукоризненно и раздоров с Потемкиным не имел. Ему предложили командовать новой армией, формировавшейся против Пруссии. Он всё понял, сдал Украинскую армию Каменскому до прибытия князя Репнина, подал в отпуск и поселился в небольшом имении Стынки около Ясс. Пришло дозволение ехать в отпуск, а Румянцев оставался. Потемкину не нравилось пребывание старого победоносного фельдмаршала, имевшего много тайных сторонников в армии, близ театра войны. Под его влиянием, по повелению Государыни начали выживать Румянцева из-под Ясс, но он оставался тут около двух лет и только тогда выехал в свое малороссийское имение.

Князь Репнин сменил графа Румянцева. В Молдавской армии был во всем недостаток. Потемкин принялся за её укомплектование и снабжение. Бывшая Екатеринославская армия к середине июля потянулась к Бендерам; движение по обыкновению совершалось не торопясь. Турки, пользуясь этим, решили нанести удар, и корпус под началом Осман-паши выступил к Фокшанам, дабы разбить сначала австрийцев, а потом русских. Принц Кобург обратился с просьбой о помощи к ближайшему русскому начальнику, Суворову.

Под началом Суворова состояло пять пехотных, восемь кавалерийских полков и 30 орудий полевой артиллерии. С принцем они не были знакомы лично, но между ними сразу установились добрые отношения, которые послужили залогом последующих успехов. На просьбу Суворов отвечал, что выступает, и с большей частью своей дивизии двинулся 16 июля в 6 часов вечера, по направлению к Аджушу на реке Серет. Он выбрал кратчайшую, но трудную дорогу; шел вечер, ночь и следующий день, давая войскам лишь необходимые роздыхи, и прибыл к Аджушу в 10 часов вечера, пройдя в 28 часов 50 верст самой дурной дороги. Тут ждал его Кобург, который поверил такому быстрому прибытию русских лишь тогда, когда увидел их своими глазами. Следующий день ушел на наводку трех мостов на реке Тротуше, и русские войска основательно отдохнули. Первым делом было составить план дальнейших действий, и потому Кобург послал 18 числа утром к Суворову, просить о личном свидании. Суворов дал уклончивый ответ, который поставил Кобурга в недоумение. Он писал к Суворову во второй раз; посланного не приняли, сказав, что генерал Богу молится; был отправлен третий - отвечено, что генерал спит. Кобург не мог понять причины странного поведения Суворова. В 11 часов вечера Кобург получил от Суворова небольшую записку, написанную по-французски: "войска выступают в 2 часа ночи тремя колоннами; среднюю составляют русские. Неприятеля атаковать всеми силами, не занимаясь мелкими поисками в стороны, чтобы на заре прибыть к реке Путне, которую перейти, продолжая атаку. Говорят, что турок перед нами тысяч пятьдесят, а другие пятьдесят - дальше; жаль, что они не все вместе, лучше бы было покончить с ними разом". Получив записку, Кобург не без колебаний решил принять ее к исполнению. Спорить было некогда, а Суворов имел такую репутацию, что уступить ему было можно, несмотря на то, что Кобург был старше в чине и поэтому имел больше прав на общее руководство.

Позже Суворов объяснял: "Мы бы все время провели в прениях дипломатических, тактических, энигматических; меня бы загоняли, а неприятель решил бы наш спор, разбив тактиков". Сожаление в конце записки, что турки не все вместе, было средством, которое Суворов употреблял не раз, дабы передать другим свою уверенность в успехе.

Часа в 3 после полуночи союзники выступили тремя колоннами, перешли Тротуш и продолжали путь к Фокшанам двумя колоннами; правую составляли австрийские войска, левую русские. Левой колонне дан авангард из австрийской конницы полковника Карачая, чтобы скрыть от турок присутствие русских. С этою же целью, для отдыха русские располагались скрытно, в лощинах. Переночевав в Карломанешти, утром 20 июля двинулись дальше и в Маринешти построились в боевой порядок. Суворов выехал для рекогносцировки далеко вперед и чуть не попал в руки турок, но к счастью его не узнали. В боевом порядке по правую руку стали австрийцы, построившись кареями в две линии, в третьей конница; русские - таким же образом, но за третьей линией стояли еще казаки и арнауты, а перед первой линией австрийские гусары Карачая.

Показался отряд турецкой конницы, Суворов выслал сотню казаков. В 4 часа дня тронулись главные силы союзников. Завязалась передовая схватка, довольно упорная; в результате турки были прогнаны за р. Путну с большою потерей. Ночью, под проливным дождем, стали наводить мост; турки препятствовали, вздувшаяся вода замедляла работу, но мост все таки поспел раньше полуночи. Вслед за небольшим австрийским авангардом перешел на ту сторону и Суворов, а на рассвете 21 июля переправился австрийский корпус.

Союзники в прежнем боевом порядке двинулись к Фокшанам, до которых оставалось 12 верст. Карачай со своим отрядом держал связь между австрийской и русской частями боевого порядка. Начались турецкие конные атаки, сначала слабые с фронта, потом сильные на фланги. Особенно настойчиво атаковали на корпус Суворова. Наторелые в турецких войнах русские батальоны встречали турок хладнокровно, близким огнем; хотя некоторые смельчаки и врывались внутрь, но погибали на штыках, не производя серьезного расстройства. Два часа кружила турецкая конница, но наконец всей массой отхлынула.

Союзники продолжали наступление. На пути их находился довольно большой и густой бор, по которому нельзя было двигаться не расстроившись. Решено было его обойти. Из леса повалили беспорядочными толпами турки, и засели в фокшанских земляных окопах для последнего отпора. Обогнув лес в примерном порядке, как на ученье, русские пошли по местности, покрытой цепким кустарником. Путь этот утомил войска; у людей и лошадей ноги были перецарапаны и изранены, а приходилось ещё вытаскивать на руках артиллерию. Но благодаря тем же свойствам местности, атаки турок были редки и слабы; они участились лишь когда войска вышли на открытое место. Суворов вызвал из-за 3 линии конницу, которая отбивала турок, пока наступающие не приблизились версты на две к турецкому ретраншаменту. Затем турецкая кавалерия ушла с поля, заняв позицию на флангах, и турки открыли сильный артиллерийский огонь. Союзные корпуса двигались вперед с удвоенной быстротой. С одной версты союзная артиллерия открыла сильный огонь. Кавалерия бросилась в атаку, опрокинула турецкие конные толпы и сбила с позиции часть пехоты, прогнав ее за фокшанскую черту. Тогда первая линия союзников, предводимая генералом Дерфельденом, с расстояния 1000 шагов бросилась в атаку, и подойдя близко, дала залп. Окопы были слабы и слабо вооружены артиллерией; пехота на штыках ворвалась внутрь, выбила турок, обратила их в бегство и заняла весь ретраншамент.

Недалеко был монастырь св. Самуила, нечто в роде редюита. Там засело несколько сот янычар, решивших обороняться до конца. Суворов обложил монастырь с одной стороны, принц Кобургский с другой, и союзная артиллерия открыла огонь. Янычары держались упорно; прошло немало времени, пока удалось разбить ворота и калитку. Вход был расширен лежавшим тут же во множестве турецким шанцевым инструментом. Дерфельден повел войска на штурм, за ним тронулись австрийцы. В это время в монастыре был взорван пороховой погреб. От взрыва пострадали не только турки, но и штурмовавшие: у русских , кроме солдат, было ранено больше 10 офицеров; принца Кобургского чуть не задавило обломком стены. Но это уже не могло остановить штурмовавших, и все оставшиеся в живых защитники монастыря были переколоты.

Недалеко находился другой монастырь, св. Иоанна; туда скрылось несколько десятков турок. Принц Кобургский отрядил батальон, и через час монастырь был взят.

Разбитые на голову войска Османа-паши бежали на Рымник и Бузео, бросая на дороге все, что замедляло их бегство. Легкие войска союзников преследовали их, не давая опомниться, и тем удвоили их потери.

Взято без малого тысяча повозок с запасами и много скота. Сверх того победителям достался богатый фокшанский лагерь и значительные продовольственные магазины. Военных трофеев насчитано 12 пушек и 16 знамен. Турки потеряли убитыми 1500, число раненых неизвестно, в плен взято не больше 100. Свою потерю убитыми и ранеными Суворов исчисляет в 84 человека, а у австрийцев до 200; но надо полагать, что эти цифры ниже истины, если взять в расчет штурм монастыря, взрыв погреба, несколько упорных моментов боя и численность отрядов - русского в 7000, австрийского в 18000 человек.

Бой продолжался 10 часов. Оба начальника съехались, сошли с лошадей и крепко обнялись; их примеру последовала свита; поздравления и добрые пожелания слышались всюду при встрече русских с австрийцами. Суворов особенно отличил храброго Карачая и в присутствии Кобурга обнял и расцеловал его. С этого памятного дня начались близкие, дружеские отношения между Суворовым и Кобургом, благодаря тому, что благородный принц признал превосходство над собой своего товарища по оружию. Он приказал разослать на земле ковер и подать обед. Суворов, Кобург, их свита, многие русские и австрийские военачальники сошлись за импровизированным столом радушного хозяина. Добрые отношения между русскими и австрийцами выдержали даже довольно существенное испытание - дележ трофеев и добычи, все обошлось полюбовно. Все продовольственные магазины получили австрийцы, так как русским надо было идти далеко назад, на прежнее место.

Императрица Екатерина была очень довольна таким согласием, потому что её европейские недоброжелатели возлагали большую надежду на внутренние раздоры между союзниками. "Фокшаны зажмут рот тем, кои рассеявали, что мы с австрийцами в несогласии".

Суворов был за продолжение наступления. По возвращении в Бырлад он писал Репнину: "Отвечаю за успех, если меры будут наступательные. Оборонительные же - визирь придет. На что колоть тупым концом вместо острого?". Но ожидалась армия Потемкина, получено известие, что визирь готовится переправиться через Прут и идти на Яссы. Это, при ничтожных силах, удержало Суворова от наступления и решено было возвратиться Кобургу к Аджушу, Суворову к Бырладу. Суворов тронулся 22 числа по кратчайшей дороге, но по недостатку понтонов у Фурчень, вернулся и перешел на прежний свой путь. Тут тоже было препятствие от раздувшейся реки; он оставил тяжести, пошел налегке и прибыл к Бырладу 25 и 26 июля, а обозы подошли позже.

Суворов послал Репнину донесение: "Речка Путна от дождей широка; турок 5-6 тысяч спорили, мы ее перешли, при Фокшанах разбили неприятеля; на возвратном пути в монастыре засели 50 турок с байрактаром, я ими учтивствовал принцу Кобургскому, который послал команду с пушками, и они сдались". В том же роде он извещал и Потемкина, который написал Репнину: "О фокшанском деле я получил, так сказать, глухую исповедь и не знаю, что писать ко двору. Синаксари Александра Васильевича очень коротки; извольте истребовать от него подробного донесения, как дело происходило и куда неприятель обратился". Вследствие неточных известий или по чему другому, Репнин послал Кобургу поздравительное письмо, приписывая ему честь победы. Потемкин делает ему замечание: "В письме к Кобургу вы некоторым образом весь успех ему отдаете. Разве так было? А иначе не нужно их так подымать, и без того они довольно горды".

Фокшанская победа вызвала радость при союзных дворах, особенно в Вене, так как это была первая победа австрийцев с начала войны. Императрица Екатерина заплакала от удовольствия, поехала из Царского Села прямо в Казанский собор, где слушала благодарственный молебен с коленопреклонением, в присутствии великих князей, вызванных из Гатчины. Суворов был награжден бриллиантовым крестом и звездой к ордену Андрея Первозванного, а от австрийского императора получил богатую табакерку с бриллиантовым шифром при очень любезном рескрипте. Кобургу пожалован большой крест ордена Марии Терезии.

И прежде турки знали Суворова, но теперь он стал им особенно известен; ему даже дали кличку. Перед тем он как-то наступил на иголку, которая вошла ему в ступню ноги и там сломилась; сломанный конец трудно было вытащить и потому Суворов хромал. Его назвали Топал-паша, хромой генерал.

Июль прошел, а Потемкин ничего еще не сделал; армия его продолжала медленно двигаться от Ольвиополя к Днестру. Он опасался за Крым, за Кубань, колебался, раздумывал - осаждать ли Бендеры или идти в Молдавию, куда по слухам тянулись огромные турецкие силы. Когда наступательные намерения великого визиря показались Потемкину несомненными, он приказал Репнину предпринять также наступательную операцию. Репнин выслал отряд для подкрепления Суворова и сохранения с ним связи и направился противу наступавшего корпуса Гассана (бывшего капитан-паши). При Сальчах произошло 18 августа авангардное дело и затем ночное отступление турок. Репнин пошел дальше, подошел к Измаилу, самой сильной крепости на Дунае, и стал в пушечном выстреле. Русская артиллерия открыла сильный огонь; загорелось предместье, за ним город; в крепостной стене образовалась брешь. Войска с нетерпением ждали штурма, находясь на ногах с раннего утра до вечера, но Репнин не отважился, убоясь "знатной потери и памятуя приказание Потемкина - сберегать людей". Ударили отбой; после 2300 выпущенных снарядов пальба замолкла; с музыкой и барабанным боем войска отступили, но по удостоверению очевидца, и с весьма тяжелым чувством. Репнин пошел обратно и, перейдя р. Ларгу, остановился.

Великий визирь ввел Потемкина в заблуждение: наступление Гассана было диверсией для отвлечения русских сил от Молдавии, чтобы провести там сильный удар. Суворов если не предвидел, то подозревал замысел турок. Он приготовился идти на соединение с Кобургом, продвинулся для этого из Бырлада к Пуцени, чтобы находиться почти на одинаковом расстоянии от Галаца и Фокшан, оставил у Бырлада и Фальчи часть войск и приказал проводить беспрестанные разведки.

Верность предположений Суворова вскоре оправдалась. Великий визирь собрал огромную армию, перешел Дунай у Браилова и двинулся к Рымнику. Кобург узнал про это от лазутчиков и тотчас сообщил Суворову. Суворов получил извещение 6 сентября ночью, но не убежденный в его истинности и обязанный наблюдать не только Фокшаны, но и Галац, решил выждать. Через сутки пришел новый гонец Кобурга с извещением, что визирь остановился в 4 часах пути от австрийцев и назавтра надо ждать атаки. Суворов выступил ни немедля, в полночь на 8 сентября, о чем донес Потемкину. Потемкин тотчас же написал Государыне, что "Кобург почти караул кричит" и наши едва ли к нему поспеют вовремя.

Пройдя 25 верст, войска в полдень 8 числа перешли р. Бырлад и сделали короткий привал. Тронулись дальше по дороге, становившейся все хуже; верст через 15 предстояла переправа через Серет, где австрийцы должны были навести понтонный мост. Моста не оказалось, по недоразумению он был наведен в 15 верстах выше. Пошли туда по самой дурной дороге; вечером полил сильный дождь и разразилась буря; дорога превратилась в болото. Кое-как добрались среди ночи; авангард перешел, за ним тронулись карабинеры с Суворовым но в это время мост повредило вздувшейся водой. Подошла пехота; измученные, промокшие люди стояли в грязи под проливным дождем. Суворов выбрал холм, покрытый лесом, где было не так грязно, и приказал перейти туда. Здесь отдыхали до утра, при продолжавшемся ненастье.

Дежурному майору Курису было приказано исправить мост. Согнали 1000 местных жителей, 1500 солдат, австрийских понтонных лошадей, и к утру мост был готов. Небо прояснилось, войска ободрились и повеселели. На рассвете тронулись в путь, сделали 20 верст по размытой дороге, вечером перешли Путну у Маринешти и стали на отдых.

Рано утром 10 сентября русская легкая кавалерия подошла к австрийскому лагерю. Затем с пехотой прибыл Суворов. До полудня весь русский отряд был на месте и примкнул к левому флангу австрийцев, которые стояли на р. Мильке невдалеке от Фокшан, и уже два дня выдерживали авангардные стычки с турками.


Генералиссимус князь Суворов

Вскоре приехал принц Кобургский. Суворов настаивал на атаке: если турки не атакуют, значит, ждут подкреплений. Кобург заметил, что турок почти вчетверо больше. Суворов возразил, что при таком неравенстве сил только быстрая, смелая атака и обещает успех; что при свойственном туркам способе действий, множество их умножит и беспорядок; да наконец, прибавил он с усмешкою: "все же их не столько, чтобы заслонить нам солнце". Трудно было принцу Кобургскому поверить в то, что противоречило всему складу его понятий; он продолжал приводить разные затруднения в роде изнурения русских войск, сильно укрепленной неприятельской позиции и т. п. Суворов спорил, и под конец раздраженно сказал, что если Кобург не хочет, то он атакует турок сам. Слова эти вероятно были приняты принцем за браваду, но так как затрагивалась его военная честь, он счел нужным согласиться.

Суворов с несколькими офицерами и небольшой партией казаков отправился на рекогносцировку, к реке Рымне, и чтобы лучше обозреть местность, взлез на дерево. Отсюда он осмотрел пространство между речками Рымной и Рымником, где на крепкой позиции стояла огромная турецкая армия. Внимательно смотрел он вокруг, запоминая подробности; диспозиция мало-помалу складывалась у него, и он поехал назад с готовым планом. Встретив два австрийские эскадрона, посланные Кобургом ему в конвой, Суворов приехал к принцу, сообщил ему виденное и обещал прислать доверенного для окончательного соглашения. Возложив это на полковника Золотухина, он отправился к себе, чтобы приготовить войска к бою и отдохнуть, так как с выступления из Пуцени не смыкал глаз.

На закате войска тронулись двумя колоннами. В правой русские с двумя дивизионами австрийской кавалерии, в левой австрийские. Перешли Мильку вброд в совершенной тишине: как и при Фокшанах, сигналов не давали, командовали вполголоса. Ночь была безлунная, но звездная; выдвинулись скрытно, хотя и не без путаницы: часть русских войск по ошибке проводника столкнулась с австрийцами. Прошли верст 12-14; Рымну, шириной в 200 шагов, но мелкую, перешли вброд, артиллерию перетащили сильные лошади австрийского понтонного парка. Времени на переправу ушло много, но в тишине и порядке, и на рассвете войска построились в боевой порядок. Австрийцы имели 6 пехотных каре в первой линии, 4 во второй, затем кавалерия; русские войска тоже имели первые две линии из пехоты, а конницу сзади; часть её находилась на флангах. Первой линией русских командовал генерал-майор Позняков, второй бригадир Вестфален, кавалерией бригадир Бурнашов.

Суворов должен был идти параллельно Рымне вправо, Кобург же прямо, подавшись довольно много в правую сторону; для поддержания связи назначена часть австрийских войск под началом Карачая. Численность корпусов была примерно та же, что при Фокшанах.

Когда солнце встало, войска уже двигались, доселе никем не замеченные, до такой степени дурно исполнялась аванпостная служба в турецкой армии. турки поверили своему шпиону, что русские по-прежнему в Пуцени. Русский офицер, взятый с несколькими казаками в плен в начале боя, уверял визиря, что Суворов с корпусом здесь, но визирь сказал, что Суворов умер от ран в Кинбурне, и это должно быть его однофамилец.

Наконец турки увидели наступающего неприятеля и выслали против него конные толпы. Суворов продолжал двигаться к с. Тыргокукули, густым высоким бурьяном и кукурузными полями, где верстах в 4-5 от места переправы находился 12000-ный турецкий лагерь, тянувшийся от р. Рымны до леса Каята и защищенный батареей. Большие турецкие орудия открыли огонь. Русские прибавили шагу, но наткнулись на глубокий овраг поперек пути. Первая линия замялась, но Суворов приказал правому крылу спускаться, потом подняться и атаковать; 2 батальона Фанагорийских гренадер исполнили это, бросились на батарею и выгнали турок. Стали переходить и остальные каре линии, а шедшая на правом фланге кавалерия, обогнув овраг, атаковала турок. Подоспело до 3-4,000 спагов, подвезя на своих лошадях 2-3,000 янычар. Русская кавалерия была охвачена и опрокинута, и янычары с ятаганами и кинжалами бешено ударили на гренадер. Каре дало твердый отпор, а другое, с Суворовым, взяло атакующих во фланг и сильно поражало артиллерийским и ружейным огнем. С полчаса турки атаковали, но безуспешно. Поражаемые огнем и атакованные в свою очередь гренадерами в штыки, а кавалерией с фланга, они бежали, по прежнему по два всадника на лошади, преследуемые русской кавалерией. Казаки и арнауты еще раньше ворвались в турецкий лагерь, откуда добрая половина войск в самом начале боя бежала по букарестской дороге. Они встретили атакой опрокинутую турецкую кавалерию, которая поэтому промчалась мимо своего лагеря и рассеялась в разные стороны. Суворов велел дать бегущим "золотой мост", объясняя потом в донесении, что впереди ему предстояло дело поважнее.

Кобург, тронувшись с места позже Суворова, наступал левее на большой турецкий лагерь перед Крынгумейлорским лесом. Союзные корпуса образовали прямой угол, с большим промежутком в вершине угла, который охранялся отрядом генерал-майора Карачая. Турки несколько раз сильно атаковали австрийцев с обоих флангов, особенно слева, но были отбиты и прогнаны австрийской кавалерией. Затем визирь решил ударить в большой промежуток между русскими и австрийцами, разрезать союзников и истребить их. Сюда двинулась от д. Боксы турецкая конница, 15-20,000 и, разделившись на две части, ударила на австрийцев и на русских. Удар был ужасный, правое крыло австрийцев с трудом устояло. Карачай семь раз бросался в атаку и семь раз был отбит; Суворов подкрепил его двумя батальонами. С огромными усилиями турки были отброшены. Не больше успеха имело их нападение на левый фланг 2 линии Суворова, которая не успела еще вся перейти через овраг. Суворов поставил среднее каре так, чтобы встретить турок перекрестным огнем, и выдвинул из 3 линии часть кавалерии. Турки кидались в атаку не раз, даже иногда прорывались в каре, но благодаря стойкости войск, их выдержанному ружейному огню и атакам русско-австрийской кавалерии, были отбиты. Они решились на последнее усилие: соединившись с толпами, отброшенными от левого австрийского фланга, налетели со слепой яростью на русские каре. Их встретил губительный огонь и атака Карачая в правый фланг. Турки отхлынули и, по пятам преследуемые, понеслись к дер. Боксе.

Суворов направил свой отряд влево, через лес Каята и с обеих его сторон, повернув фронт почти под прямым углом от Тыргокукули к Крынгумейлорскому лесу. Маневр исполнен благополучно, турки бежали из Каяты, русские каре выстроились в линию по новому направлению. Не доходя версты 3-4 до Крынгумейлорского турецкого лагеря, Суворов около полудня остановил войска и, пользуясь близостью колодцев, дал им отдых. Прекратили бой и австрийцы, да и турки, как бы по безмолвному соглашению с неприятелем, выжидали.

Самое трудное было исполнено: движение вдоль главного турецкого лагеря, взятие флангового отдельного лагеря при Тыргокукули и перемена фронта. Кобург, отбив атаки турецкой конницы, тоже продвинулся вперед. Интервал между корпусами уменьшился, но все-таки был значителен, притом оба корпуса находились еще не на одной высоте относительно друг друга.

Полчаса с небольшим отдыхали войска. Суворов в это время осмотрел местность. По западной опушке Крынгумейлорского леса, куда атаковали австрийцы, были расположены главные турецкие силы и тянулся длинный неоконченный ретраншамент, на котором еще производились работы. Позиция была крепкая. Оба её фланга прикрывались глубокими, топкими оврагами, по которым протекали речки, и хоть между левым флангом и оврагом тянулась узкая полоса, удобная для движения, но впереди была деревня Бокса, укрепленная батареями, которые обстреливали подступ.

Суворов решил овладеть Боксой и потом атаковать крынгумейлорскую позицию. В час дня войска поднялись и тронулись, русские на левый турецкий фланг, австрийцы на центр и правый. Тысяч сорок турок бросились в атаку на корпус Кобурга со всех сторон, преимущественно на левое крыло. Удары следовали почти без перерыва, но австрийская пехота держалась мужественно, а кавалерия врубалась в неприятельские толпы, окруженная и теснимая прокладывала себе обратный путь и снова атаковала с замечательной отвагой. Принц Кобургский, окруженный громадными полчищами, не без тревоги замечал, что неприятеля не убывало, а прибывало и что отбитые толпы постоянно сменялись свежими. Наступала критическая минута; принц посылал офицера за офицером к Суворову, прося его скорее присоединиться.

Суворов двигался на Боксу под выстрелами тамошних батарей и налетах турецкой конницы. Русская артиллерия действовала так удачно, что турки два раза свозили свои орудия с позиции, наконец убрали их совсем и очистили Боксу. Суворов "держал марш параллельный, вдоль черты принца Кобурга", занял Боксу и продолжал движение к Крынгумейлорскому лесу. Спаги (турецкая кавалерия) непрерывно атаковали; одна атака была такая, что казаки и арнауты были ей смяты, но регулярные войска выдержали, и отбитые турки понеслись назад, под ударами русских карабинер и австрийских гусар. На полном марше Суворов велел каре первой линии раздвинуться, кавалерии занять эти интервалы, казакам и арнаутам поместиться по флангам, остальным казакам в резерве, а австрийским эскадронам на оконечности левого фланга. В таком порядке войска его приближались к турецкому ретраншаменту при непрерывном действии своей и турецкой артиллерии, сближаясь с австрийским корпусом и наконец составив с ним одну общую, несколько вогнутую линию.

Турки занимали ретраншамент и опушку редкого Крынгумейлорского леса пехотой и артиллерией, а конница прикрывала фланги. Суворов послал к Кобургу - передать предположение об одновременной атаке. Корпуса шли под частым огнем турецких батарей; союзная артиллерия по мере приближения отвечала им все с большим успехом и наконец заставила замолчать. В неприятельских рядах более робкие стали уходить, смелые готовились к отпору.

Когда атакующие подошли к неприятелю сажен на 300-400, конница из интервалов линии пошла карьером в атаку, за ней с удвоенной скоростью - пехота. Кавалерия перескочила рвы и бруствера и врубилась в янычар. "Не можно довольно описать сего приятного зрелища", говорил Суворов в донесении про эту атаку.

Янычары защищались с яростью отчаяния. Казаки и арнауты с правого русского крыла и австрийские уланы с арнаутами с левого австрийского, атаковали турецкую кавалерию и ворвались в лес. С грозными раскатами "ура" ударила пехота. Суворов был тут же и кричал солдатам: "ребята, смотрите неприятелю не в глаза, а на грудь: туда придется всадить ваши штыки". Началась страшная резня, а затем беспорядочное бегство турок. В 4 часа дня победа была обеспечена.

Турки бежали к Мартинешти на р. Рымнике, где находился их третий самый большой лагерь, верстах в 6 от Крынгумейлорского леса. Союзники преследовали их настойчиво и беспощадно: неприятелей было слишком много, чтобы забирать их в плен. Небольшая часть союзных войск осталась на месте, охраняя взятую артиллерию, очищая и занимая лес, остальные гнали, рубили и кололи турок. Кобург обогнул лес слева, Суворов с Карачаем справа, направляя в лес выстрелы. Преследовала кавалерия, пехота не поспевала. Отбито несколько тысяч повозок, пушки, зарядные ящики; в ящиках турки зажигали фитили и взрывами поражали союзников.

Во время сражения великий визирь был на крынгумейлорской позиции. Он страдал изнурительной лихорадкой, а потому ездил в коляске; но когда бой разгорелся и сделался вероятным дурной его исход, он пересел на коня. Он делал все, чтобы собрать войска и восстановить бой: убеждал их священными для мусульман именами, поднимал коран, даже приказал артиллерии стрелять по беглецам из лагеря при Мартинешти. Орудия сделали 10 выстрелов, но ничто не действовало, и визирь поспешно уехал по браиловской дороге.

Равнина между Крынгумейлором и р. Рымником была покрыта турецкими телами; при преследовании их полегло гораздо больше, чем в сражении. Переправа через Рымник у Мартинешти прикрывалась земляными окопами, но их никто не думал защищать: паника овладела всеми. На мосту столпились обозы, загородя единственный путь бегущим; турки бросились вплавь, но вода была высока и они тонули во множестве, особенно когда подоспели союзники и стали громить их выстрелами. Только наступившая ночь дала несчастным беглецам перевести дух.

Так же нуждались в отдыхе и русские с австрийцами, после суток усиленного похода и упорного боя. Они стали биваком перед Мартинешти, в полуверсте одни от других. Принц Кобургский в сопровождении огромной свиты приехал к Суворову; они молча обнялись. Взаимные приветствия, поздравления, объятия были тем искреннее, чем труднее досталась победа. Суворов опять отличил Карачая, назвав его героем и заявив, что он больше всех х содействовал победе. Этим благородным признанием заслуг союзника и подчиненного, Суворов заполонил его сердце. Карачай не отходил от него остаток дня ни на шаг, и всю жизнь питал к нему сыновнюю преданность и глубокое уважение. Что касается до принца Кобургского, то его признательность к Суворову и добрые, искренние к нему отношения, зародившиеся при Фокшанах, были окончательно скреплены; следуя влечению сердца, он называл Суворова своим учителем. Надо сознаться, это было правдой, хотя уроки Суворова не пошли медлительному и малоспособному Кобургу впрок. Суворов дважды увлек австрийцев к победе своим влиянием и авторитетом; это же влияние, вместе с чувством благородного соревнования, заставило их развернуть в обеих делах, особенно в последнем, необычную для них в те времена энергию. Суворов выбил их из глубокой колеи и указал настоящий путь к победе. Заимствовав даже боевой порядок от Суворова и убедившись в его рациональности, войска принца Кобургского были особенно поражены смелостью и верностью его наступательного принципа. Это замечено было простыми солдатами, и в австрийском корпусе дали Суворову меткое прозвище: "Генерал вперед". Словцо дошло до сведения Суворова и доставило ему искреннее удовольствие; он и впоследствии вспоминал эту оценку, самодовольно усмехаясь.

Было взято три турецких лагеря, но оставался еще четвертый, за Рымником, верстах в 4 от ночлега; об этом лагере союзники не знали, потому что подошли к Мартинешти в темноте. Его открыли на другое утро партии казаков и арнаутов, перебили там несколько сот турок и завладели богатой добычей. Это был лагерь великого визиря; в добычу досталась и его ставка, убранная изнутри золотой и серебряной парчой. Захватив лагерь, легкая кавалерия продолжала преследование, а один австрийский батальон очистил Крынгумейлорский лес от бродивших и спрятавшихся там турок. Визирь бежал по дороге на Браилов, через мост на р. Бузео. Переехав мост, он велел его взорвать, так что последующим беглецам пришлось переправляться через Бузео вплавь, и опять многие потонули. Оставшиеся на левом берегу реки турецкие толпы рассеялись в разные стороны, спасаясь от преследования легкой кавалерии; обозы, которым удалось добраться до этих мест, были разграблены местными поселянами.

Турки понесли сильнейшее поражение, которое произвело на них тем более деморализующее влияние, что они были уверены в победе; еще в прошлом году тот же самый великий визирь разбил австрийцев дважды наголову. Он даже заготовил цепи для заковывания пленных; одну из таких цепей доставили потом к принцу Кобургскому, и он писал об этом Суворову. Задавленный впечатлениями 11 сентября, визирь просил увольнения и умер от давней своей болезни, чахотки.

Победа при Рымнике есть одно из самых выдающихся проявлений Суворовского военного дарования, внешне блестящее и капитальное по своей сущности. На долю своего корпуса Суворов взял самую трудную задачу и исполнил ее с неподражаемым мастерством. Трудно верить, следя за ходом дела, что оно происходило при страшном численном перевесе турецких сил. Сведения о численности турецкой армии колеблются от 90 до 115 тысяч человек.

Суворов ознаменовал победу торжеством. Войска построились на поле сражения в одно большое каре для благодарственного молебна. По его приказу все запаслись зелеными ветвями. После молебна Суворов держал слово о победе, чести, славе и лаврах, и каждый бывший в строю увенчал себя победной ветвью. Гордясь рымникской победой, Суворов собственноручно написал о ней реляцию, на 12 страницах.

Если бы за поражением турок при Рымнике последовало наступление за Дунай, к Балканам, то война могла окончиться в том же году, так как главные силы Порты разбежались по переходе через Дунай. Суворов просил подкрепления, чтобы двинуться за Дунай, но безуспешно. Подобные взгляды далеко превышали уровень военных способностей Потемкина, который ещё и внес долю горечи в добрые отношения союзников. Вечером 11 сентября, на поле сражения, принц Кобургский получил от него письмо с резкими обвинениями его, Кобурга, в медлительности и очень этим оскорбился.

Урон турок 11 сентября составил 15,000 человек; в плен взято не больше нескольких сот. Победителям достались 100 знамен, 80 орудий, стада скота, тысячи повозок с имуществом; добыча была очень велика. Потеря союзников определяется в 600 человек с небольшим, в том числе русских меньше 200.

Получив донесение о победе, Потемкин писал Суворову: "объемлю тебя лобызанием искренним и крупными словами свидетельствую мою благодарность. Ты, мой друг любезный, неутомимою своею ревностью возбуждаешь во мне желание иметь тебя повсеместно... Если мне слава, слава, то вам честь..." Государыня была восхищена и того более. Был отслужен в придворной церкви молебен при огромном стечении имеющих приезд ко двору; произведен 101 выстрел; архиереи говорили поздравительные речи; курьер Потемкина, подполковник Зубов, получил следующий чин. Екатерина цитировала письмо Суворова, полученное его дочерью, где говорилось, что в самый день рымникской победы, много лет назад он разбил Огинского. Еще сильнее был восторг австрийцев. В одном письме читаем: "Туживший об участи Кобурга цесарский посол (при Петербургском дворе), пробудясь аки от сна, предался вдруг веселию и, упоенный паче прочих радостью, имел при сем случае на счет разбитого визиря церемонияльный во дворец въезд". Безбородко пишет одному из графов Воронцовых, что "австрийцы от сна восстали, но уже и загордились успехами; не спорят однако же, что Суворов решил принца Кобургского атаковать турок, а то было уже стали на оборонительную ногу". Признание это выразилось и в рескрипте императора Иосифа Суворову: "Совершенно признаю, что я победою обязан наипаче вашему скорому соединению с принцем Кобургским". Факты эти многозначительны: подобные признания очень туго сходят с языка и пера, ибо затрагивают национальное самолюбие.

На этот раз Государыня, всегда щедрая, выказала свое благоволение особенно; главные награды однако все-таки были продиктованы ей Потемкиным. 22 сентября он пишет: "Ей, матушка, он заслуживает вашу милость, и дело важное; я думаю, что бы ему, но не придумаю. Петр Великий графами за ничто жаловал; коли-б его с придатком Рымникский?"

Он советует Государыне наградить еще Георгием 1 класса. Екатерина пожаловала Суворова графом Русской империи с прозванием Рымникского, назначила ему орден Георгия 1 класса, бриллиантовый эполет и богатую шпагу, пояснив: "хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерии Егорья большого креста посылаю по твоей просьбе, он того достоин; осыпав его алмазами, думаю, что казист будет". Но и этого Государыне казалось мало; в тот же день, 18 октября, она пишет Потемкину третье письмо, говоря: "к вещам для Суворова я прибавила еще перстень, буде вещи тебе покажутся недовольно богаты". Сообщая Суворову о монарших награждениях, Потемкин пишет: "Вы конечно во всякое время равно приобрели славу и победы, но не всякий начальник с равным мне удовольствием сообщил бы вам воздаяние; скажи, граф Александр Васильевич, что я добрый человек: таким я буду всегда". Суворов, знавший себе цену, тем не менее был изумлен такой оценкой его заслуг и отвечал Государыне: "неограниченными, неожидаемыми и незаслуженными мною милосердиями монаршими Вашими, великая Императрица, я теперь паки нововербованный рекрут"; обещает служить ей до смерти и в заключение говорит: "великодушный мой начальник, великий муж князь Григорий Александрович, да процветет славнейший век царствования Вашего в позднейшие времена". Не менее восторженно было его письмо к правителю канцелярии Потемкина, Попову. Указывая, на какую высоту он поднялся, он говорит: "Долгий век князю Григорию Александровичу; увенчай его Господь Бог лаврами, славою; великой Екатерины верноподданные да питаются от тука его милостей. Он честный человек, он добрый человек, он великий человек. Счастье мое за него умереть".

Украшенная бриллиантами шпага была пожалована Екатериной и принцу Кобургскому. Австрийский император пожаловал Суворову титул графа Священной Римской империи, а Кобургу звание фельдмаршала.

С гордостью написал Суворов письмо дочери, назвав её "Графиня двух империй". Но наибольшее впечатление произвел на него Георгий I класса. "Скажи Софье Ивановне (начальнице) и сестрицам (институткам), у меня горячка в мозгу, да кто и выдержит! Слышала ли сестрица, душа моя? Еще от моей mаgnаnime mere рескрипт на полулисте, будто Александру Македонскому, знаки св. Андрея тысяч в пятьдесят (за Фокшаны), да выше всего голубушка, первый класс св. Георгия: вот каков твой папенька за доброе сердце. Чуть право от радости не умер".

Подкомандующие и офицеры получили повышения и ордена, солдаты денежные награды, а отличившимся пожалованы кроме того серебряные медали с надписью: Рымник. Суворов два раза представлял списки отличившихся, не без опасения надоесть Потемкину, но приводил в оправдание, что "где меньше войска, там больше храбрых". Старшие генералы, в том числе Дерфельден, в списки не вошли: они в деле не участвовали, оставшись по болезни дома. Дерфельден был серьезно болен.

На третий день Суворов расстался с Кобургом и малыми переходами двинулся к месту прежнего расположения. Остановившись у Текуча, он простоял несколько дней, написал реляцию, и прибыл в Бырлад в конце сентября. Тут он долго оставался без дела и даже отдал часть войск в помощь Потемкину к Бендерам.

Успокоенный рымникской победой, Потемкин направил силы на взятие Бендер. Взят был замок Гаджибей, вслед за ним Паланка, за ней капитулировал Акерман. Армия Потемкина окружила Бендеры. Крепость была сильная, с многочисленным гарнизоном, но командующий паша по малодушию или подкупленный Потемкиным сдал ее и сам предпочел остаться у русских, а гарнизон и население отправились к Дунаю. Суворов поздравил Потемкина, говоря, что в том столетии ни одна турецкая важная крепость не сдавалась русским так приятно. Государыня наградила Потемкина великолепным золотым лавровым венком. "Не даром я тебя люблю и жаловала", писала она ему по этому случаю: "ты совершенно оправдываешь мой выбор и мое о тебе мнение: ты отнюдь не хвастун, и выполнил все предположения, и Цесарцев выучил турков победить". Так мало нужно было сделать Потемкину, чтобы заслужить подобную признательность.

Взятием Бендер закончилась кампания. Австрийцы сделали в этом году больше, но все-таки мало по своим средствам: был взят Букарест Кобургом, сдался Белград и еще два пункта. Да и то следует принять во внимание, что важнейшее из сделанного австрийцами и Потемкиным, совершено благодаря впечатлению, произведенному на турок рымникским погромом. Особенно ясно это обнаружилось в Букаресте. Турки бросили его, как появился авангард Кобурга, и бежали с 4 пашами во главе. Так описывал он Суворову свое вступление в Букарест, относя панику турок к нравственному гнету от поражения.

Зима наступила рано, войска разошлись по зимним квартирам. Подходил к концу 1789 год. Огромные армии с главнокомандующими, осаждали крепости и забирали крепостцы, а два небольшие корпуса побили главную армию турок в генеральном сражении. Суворов уже оправдывал сказанное про него впоследствии одним писателем: "если победа не давалась добровольно в руки ему, своему любимцу, то он ее насиловал".

12. Вторая Турецкая война. Измаил. 1790.

Война тянулась давно, сделано было мало, и близкий конец не предвиделся. Австрия тяготилась участием в ней, особенно по кончине императора Иосифа в феврале 1790 и мятежах в Брабанте; Англия напрягала усилия оттянуть ее от союза с Россией. Отношения с Польшей могли разрешиться внезапным взрывом; война со Швецией еще не была окончена. Грозил разрыв с Пруссией, которая мобилизовала свою армию.

Силы русских против Турции уменьшились, и для наступления выделили всего две дивизии с небольшим отрядом между ними, всего 25000 человек. Оберегаясь от Пруссии, Австрия тоже забрала часть сил с турецкого театра войны.

Порта хотела наступать в Крыму и на Кубани, а на Дунае держать оборону, заняв крепости сильными гарнизонами. Боевые её средства для кампании 1790 были слабы. Выгадывая время, турки продолжали начавшиеся в прошлом году переговоры о мире и предложили заключить перемирие. Но Потемкин не согласился на приостановку военных действий, которые так и велись параллельно с мирными переговорами.

Суворов в виде подготовки к будущим наступлениям, вошёл в сношения с пашой в Браилове. Между ними установились отношения, какие бывают между воюющими во время перемирия: делали друг другу мелкие подарки, пересылались свежею рыбой и другой живностью, и переговаривались о деле. Суворов старался убедить пашу в бесполезности сопротивления Браилова, когда русские начнут наступление. Подействовало ли тут его грозное для турок имя, или паша имел свои соображения, но он согласился ограничиться легким сопротивлением, для вида, а затем сдать крепость. Суворов составил смелый план наступления за Дунай русских совместно с австрийцами. Принц Кобургский должен был взять Оршову и Журжу, Суворов - Браилов, и затем одновременно переправиться за Дунай. Кобург одобрил этот план, переписывался о нем с Суворовым, разъясняя подробности, но проект оставался проектом, потому что Потемкин не только не давал санкции, но просто не отвечал ни слова на все сообщения принца. Он не любил Кобурга; кроме того, он вероятно не рассчитывал на долговечность австрийского союза, что потом и оправдалось.

Кобург решил открыть действия один. Для исполнения своей части плана до перехода через Дунай, он не нуждался в содействии русских, а после того мог или рассчитывать на вынужденное согласие Потемкина поддержать его, или просто остановиться на сделанном. Он двинулся к Оршове, а когда Оршова сдалась, то осадил Журжу. Осада шла сначала хорошо, но вследствие ли самонадеянности австрийцев, или дурной наблюдательной их службы, осажденные сделали, в отсутствие Кобурга, весьма удачную вылазку, испортившую все дело. Они прогнали австрийцев, забрали у них артиллерию, нанесли урон в 1000 человек; по странному распоряжению, которое вероятно было следствием дурно понятых Суворовских уроков, прикрывавшие брешь-батарею батальоны получили приказание действовать штыками и не имели при себе патронов. Австрийцы были в 6 раз сильнее гарнизона Журжи, но потеряли всю свою осадную артиллерию и отступили.

Потемкин со злорадством описывал это дело Государыне, называя Кобурга тупым, достойным сумасшедшего дома; издевался над приказанием действовать одними штыками, говоря, что войскам разрешили только браниться из траншей или дразниться языком.

Дело под Журжей было частной неудачей, которую в конце месяца генерал Клерфе отчасти загладил победой под Калафатом. Но этими тремя делами и кончились активные действия австрийцев.

Готовясь к открытию кампании, Потемкин доносил Государыне, что рассчитывает начать военные действия рано и повести их стремительно, дабы повсюду и одновременно навести на неприятеля ужас. Если это было не похвальбой, то платоническим проектом, которые складываются в воображении у нерешительных людей и исчезают, когда надо приступать к делу. Проживая в Яссах и Бендерах, окруженный невиданной роскошью, Потемкин походил не на военачальника, а на владетельного государя среди блистательного двора. Тут были знатные и богатые иностранцы, рассыпавшиеся перед ним в комплиментах, а про себя издевавшиеся над его сатрапскими замашками, азиатскою роскошью и капризным непостоянством. Тут были люди знатных или влиятельных фамилий, налетевшие из столичных салонов за дешевыми лаврами; вокруг жужжал рой красавиц, вращался легион прихлебателей и проходимцев. Праздник следовал за праздником; одна затея пресыщенного человека менялась другою, еще больше чудною.

Суворов не посещал главной квартиры, возможно был там раз или два то в конце прошлого года. Он не затруднялся лишний раз и поклониться, и покадить своему всесильному начальнику, но не мог быть членом Потемкинского придворного штата, прихлебателем, участником "в хороводе трутней". Он, добровольно тешивший других разными выходками и коленцами, этим самым зло издевался над своей публикой; быть же невольным посмешищем вовсе не желал.

Под Яссами жил Румянцев в полном уединении, всеми забытый; Потемкин посетил его только однажды. Некоторые другие, весьма немногие, бывали у него изредка, как бы украдкой, а остальные будто и не знали про соседство старого победоносного фельдмаршала. Один Суворов оказывал ему должное уважение и притом открыто; бывая в Яссах, он являлся к Румянцеву. Посылая курьеров к Потемкину с донесениями о своих действиях, он посылал дубликаты Румянцеву, как будто тот по-прежнему командовал армией. На этом пробном камне сказалось различие между Суворовым и другими.

Сидя несколько месяцев в Бырладе, Суворов скучал бездействием, но бездействием боевым, а не недостатком дела вообще. Больше всего он занимался обучением войск, объезжая и осматривая их во всякое время года. Дома он отдавал досуги умственным занятиям, между которыми не последнее место занимало знакомство с кораном и изучение турецкого языка. Спустя 9 лет, в Италии, Суворов умел писать по-турецки и написал письмо турецкому адмиралу союзной турецко-русской эскадры. Большая часть свободного времени в Бырладе шла на чтение. При нем находился немецкий студент, которого он взял в чтецы. К нему Суворов очень привык, звал его Филиппом Ивановичем, хотя тот носил другое имя; предлагал ему определиться в военную службу и обещал вывести в штаб-офицеры. Кандидат по-видимому был не прочь, но отец его, гернгутер, не согласился, следуя принципам своего вероисповедания; разрешил же сыну поступить в чтецы к русскому генералу вероятно потому, что Суворов предупредил будущего сожителя о своем образе жизни, об отсутствии театров, карт, шумных сборищ. Суворов часто беседовал со своим молодым компаньоном о разнообразных предметах, из которых любимейшим была история, причем Суворов интересовался не столько фактической её стороной, сколько философской. Суворов был ненасытим, заставлял читать много и почти не давал ему отдыха, препираясь за каждую остановку. Читалось все на разных языках: газеты, журналы, военные мемуары, история, статистика, путешествия, не только книги, но и рукописи. Иногда к чтению приглашались офицеры Суворовского штаба и другие лица. Тут чтение принимало вид состязания или экзамена. Суворов предлагал присутствующим вопросы из истории вообще и военной истории в особенности; ответы были большей частью неудовлетворительные или заключались в молчании. Суворов стыдил невежд, указывал им на Филиппа Ивановича; говорил, что они должны знать больше его, а знают меньше. Нетрудно понять, что для такого времяпрепровождения, Суворову трудно было найти не только подходящих собеседников, но и просто желающих. И действительно, участие в чтениях принималось за тяжкую служебную обязанность, от которой все открещивались, особенно ввиду злых сарказмов хозяина-начальника. Один из генерал-адъютантов Суворова, которому Филипп Иванович с помощью какой-то удачной шутки доставил позволение - уходить с чтений когда угодно, долго с благодарностью вспоминал про эту услугу.

Причиною тому был низкий уровень образования и умственного развития тогдашнего русского общества, но ее усугублял сам Суворов дурным выбором своих приближенных, за редкими исключениями. Это были его сослуживцы, которым удалось ему угодить на поле сражения или в домашних делах, родственники, рекомендованные, или наконец пройдохи, сумевшие его обойти, выказавшись с выгодной стороны и замаскировав недостатки. Нахождение при Суворове таких лиц поражало даже поверхностного наблюдателя. Только в пороховом дыму эта особенность исчезала, потому что все они были люди храбрые и служили в его руках простыми орудиями. Но после боя картина менялась и тем резче, чем ближе знали Суворова его приближенные. Этот недостаток стал особенно заметен впоследствии, в Польскую войну, но уже и во вторую Турецкую невысокие качества Суворовских приближенных и дурное их на него влияние были фактом несомненным и засвидетельствованы лицом, заслуживающим полной веры. Подполковник Сакен (впоследствии фельдмаршал) в частном письме 31 июля 1789 года говорит: "я постоянно слыхал о его странностях, но был лучшего понятия о его справедливости и его качествах домашних и общественных. Он окружен свитою молодых людей; они им управляют и он видит их глазами. Слова нельзя ему сказать иначе, как через их рты; нельзя приблизиться к нему, не рискуя получить неприятности, на которые никто не пойдет по доброй воле. Им одним принадлежит успех, награда и слава. Я не могу добиться здесь команды над батальоном, потому что один из его любимцев, его старый адъютант, не принадлежащий даже к армии, имеет их, да не один, а два. Надо быть философом, даже больше, чтобы не лопнуть от всех несправедливостей, которые приходится здесь выносить".

Письмо писано под горьким впечатлением, сгоряча, а потому страдает преувеличениями. Например батальон, которого добивался так Сакен, он получил несколькими днями позже вместе с партиею казаков, для занятия отдельного поста в Фальчи, следовательно сетования его были слишком поспешны. Есть и другие преувеличения, но в основном Сакен прав. Суворов совмещал в себе такие крайности и противоречия, что только сводя их в одно целое, получим правильное понятие об этой оригинальной личности.

Кроме служебных и научных занятий, Суворов вел деятельную переписку. Он переписывался с Потемкиным не только как подчиненный, но и как вообще пользующийся его доверием человек; темою для переписки служили между прочим и современные политические обстоятельства. Писал он также дочери, управляющим имениями, принцу Кобургскому, который и со своей стороны не скупился на корреспонденцию. Он заверяет Суворова, что несмотря на свою высокую степень (фельдмаршал), продолжает состоять в его распоряжении, и это послужит только к скреплению дружбы, которая родилась на Марсовом поле и окончится в полях Елисейских. Одобрение целого света для него не так приятно, как похвала его уважаемого друга, которому он обязан наибольшей долей своей боевой репутации. Он выражает надежду, что их разлука не протянется долгое время и что он, Кобург, в состоянии еще будет пользоваться советами и примером Суворова, дабы наводить страх и ужас на неверных. "Моя полнейшая вам преданность, мой дивный учитель, не уменьшится никогда, ни от пространства, ни от времени". Несколько позже, уезжая с войны в Венгрию, принц больше всего жалел, что расстается с Суворовым. "Я умею ценить вашу великую душу, нас связали великие события, и я беспрестанно находил поводы удивляться вам, как герою, и питать к вам привязанность, как к одному из достойнейших людей в свете. Судите же, мой несравненный учитель, как тяжело мне с вами расставаться".

Образ жизни и вся обстановка Суворова на зимних квартирах, скромные и простые до отрицания всякого комфорта, во время кампании нисходили до лагерного и бивачного солдатского обихода. Один из посланных Потемкина попал к Суворову на обед после Рымника: в палатке была разослана на земле скатерть, и вся компания лежала перед своими тарелками. Сервировка отвечала меблировке: у Суворова не было столового багажа, а тарелки, ножи и тому подобное его люди доставали где попало. Одевался он обыкновенно в куртку грубого солдатского сукна, что было тогда разрешено Потемкиным офицерам, для уменьшения их издержек на туалет, и заслужило одобрение Императрицы. Сам Потемкин завел себе мундир из солдатского сукна; в угождение ему то же сделали и генералы, но только для показа. В жаркое время, на походе и в бою, он бывал обыкновенно в рубашке, к которой иногда пришпиливал некоторые ордена; большую тяжелую саблю возил за ним казак, даже в бою, а Суворов держал в руках одну нагайку. Он не имел экипажа и верховых лошадей, а брал обыкновенно казачью. Странности его и причуды росли вместе с его известностью, и репутация чудака утвердилась за ним во всей армии. К числу его странностей относили его ненависть к немогузнайству. Однажды в Молдавии, за обедом, произошла у него горячая схватка с военным инженером де Воланом, человеком весьма способным и образованным. Де Волан категорически не хотел отвечать на вопросы о вещах, ему неизвестных. Спор дошел до того, что де Волан выскочил из за стола, выпрыгнул в окно и побежал к себе. Суворов пустился вслед за ним, догнал, примирился с ним и вдвоем возвратился к столу.

Тем временем новый великий визирь начал наступление, и хотя двигался очень медленно, но его намерение - отбить у австрийцев Букарест, беспокоило принца Кобургского. По просьбе принца, Потемкин приказал Суворову сблизиться с австрийцами, но не сразу, а по мере движения турок; прошло полтора месяца, пока Суворов дошел до Афумаца в 10 верстах от Букареста. С большой свитой он поехал в Букарест представиться принцу, но тот его предупредил. Они встретились на полдороге, обнялись и в экипаже принца вернулись в Афумац для предварительных переговоров. Офицеры и солдаты встречались старыми друзьями, обнимались, пили за здоровье, за общий успех. Суворов привел 10,000 человек, у принца было 40,000, да притянув некоторые отряды, можно было усилиться до 60,000. Дух войск был превосходный. У турок же обнаружились зачатки внутреннего раздора, и сам визирь выказывал признаки малодушия. Во время подготовки нападения на австрийцев к нему привели крестьянина, который разглашал, что с Кобургом соединился Суворов. Визирь не поверил, но крестьянин стал ручаться головой, что это правда, что Суворова он видел вблизи собственными глазами. Визирь выронил из рук перо и сказал: "Что же мне теперь делать?"

Таким образом все складывалось в пользу союзников, как вдруг произошел поворот обстоятельств, совершенно изменивший положение дел. Пруссия готова была объявить австрии войну, для отвлечения её от союза с Россией, но министр Герцберг решился прежде испробовать последнее мирное средство. В Рейхенбахе собралась конференция из представителей заинтересованных держав, кроме России, которая отказалась от участия в переговорах, желая улаживать свои дела с Турцией без посредников.

Австрия с Пруссией подписали договор, по которому Австрия отказывалась от участия в войне с Турцией, обязывалась немедленно заключить перемирие и начать переговоры о мире. Тотчас же был отправлен курьер к принцу Кобургскому с приказами, которые положили конец всем наступательным замыслам. Теперь предстояло обеспечить безопасность корпуса Суворова, выдвинувшегося далеко вперед; по приказанию Потемкина он стал отходить и остановился в Максимени, наблюдая за дунайскими низовьями.

С искренним чувством простились Суворов и принц Кобургский; особенно горевал последний. Недавно еще писал он Суворову во время его похода: "Приходите только в решительный момент с двумя кареями и 500 казаками, я вам дам остальное, и мои войска будут непобедимы".

С выходом Австрии из союза положение России изменилось не существенно, потому что удалось заключить мир со шведским королем Густавом. В то же время адмирал Ушаков одержал над турецким флотом решительную победу близ Гаджибея, и Потемкин счел наконец возможным начать действия против визиря. Суворов, страдавший в это время лихорадкой, очень обрадовался. "Ах, батюшка Григорий Александрович, вы оживляете меня", писал он 3 сентября Потемкину. Некоторые историки утверждают, что Суворов подал Потемкину совет касательно последующих военных операций: "Гребной флот должен овладеть дунайскими устьями, взять Тульчу и Исакчу, вместе с сухопутными войсками покорить Измаил и Браилов и навести трепет на Систово". Потемкин так и поступил; впрочем, ничего другого не оставалось, ибо русские могли действовать только от моря до Серета, против Добруджи, согласно статье перемирия Австрии с Турцией.

Два отряда назначались для действия на нижнем Дунае. С помощью гребной флотилии они должны были завладеть всеми турецкими укреплениями, уничтожить речные неприятельские суда и очистить низовья Дуная с прибрежьями. Большая часть этой задачи была исполнена без особенных усилий; к концу ноября небольшие крепости Килия, Тульча и Исакча находились в руках русских, турецкие гребные флотилии были истреблены. Оставалась грозная твердыня - Измаил.

Измаил был важнейшею турецкой крепостью на Дунае. Расположенный на левом берегу Килийского рукава, на плоской косе, спускающейся к реке крутым обрывом, Измаил был сильно укреплен в последнее время французскими инженерами и служил туркам главным опорным пунктом. Он имел вид прямоугольного треугольника; главный вал, длиною до 6 верст, представлял ломаную линию с 7 бастионами и множеством исходящих и входящих углов. Один из бастионов был каменный, другой также обшит камнем и с двумя каменными башнями на плечевых углах; остальные верки земляные. Крепостной вал имел высоту 3-4 сажени, ров до 6 сажен ширины и до 4 глубины. Не было ни внешних укреплений, ни прикрытого пути, кроме двух фосбрей в разных местах. Со стороны реки фронт состоял всего из одной неоконченной насыпи, так как отсюда турки не ожидали нападения, рассчитывая на свою флотилию, и только в виду опасности стали воздвигать тут батареи. На валганге сухопутных фронтов стояло больше 200 орудий разного калибра. В крепость вели четверо ворот.

После взятия Килии 18 октября, генерал Гудович обложил Измаил с сухого пути; затем прибыл туда отряд генерал-лейтенанта Потемкина. Войска расположились полукругом в 4 верстах от крепостных верков. Гудовича сменил генерал-поручик Самойлов; общего командования не было, время проходило в совещаниях, колебаниях, спорах. Подошла флотилия генерал-майора де-Рибаса; на большой дунайский остров Чатал против крепости, были высажены войска и началось возведение батарей. Рибас был деятельнее своих сухопутных товарищей; он нанес туркам много вреда, но не мог добиться ничего существенного без содействия сухопутных войск. Между тем ему надо было торопиться: наступала зима, а флотилию поджидал Суворов для действия против Галаца. Рибас писал ему, что не потеряет ни минуты и тронется в путь тотчас, как только освободится, и "жаждет поступить под начальство героя для новых подвигов".

Наступило сырое и холодное время; при большой скудости в продовольствии и топливе в войсках стали развиваться болезни, а колебание и бездействие начальников произвели деморализующее влияние. Из переписки участников осады видно, что шла слабая бомбардировка с наивной надеждой - не сдастся ли крепость; что Рибас даже посылал измаильскому паше подобное предложение, но тот отвечал, что не видит, чего бы ему бояться. Войска держали настороже из опасения вылазок и не раздевались на ночь; из продовольствия нельзя было ничего достать, кроме говядины, да и ту с большим трудом; у Потемкина, командовавшего одним из осадных корпусов, стол накрывался на 8 приборов, а сыты могли быть только двое.

Собрался военный совет; он признал успех штурма сомнительным и дорогостоящим, и советовал применить блокаду, так как у гарнизона имеется пропитания всего на 1 1/2 месяца, о чем решили доложить главнокомандующему. Из некоторых документов можно заключить, что постановление совета или существовало только в проекте, или было изменено на совершенное освобождение Измаила с возвращением войск на зимние квартиры. По крайней мере Рибас, хотя и не разделявший взглядов сухопутных генералов, собирался плыть к Суворову под Галац. В письме его от 27 ноября читаем, что продовольствия у него только до 10 декабря, и надо бы выждать еще три дня для получения запаса, но он предпочитает идти к Суворову и сегодня вечером поднимает якоря.

Дело однако устроилось иначе. Окончить кампанию взятием нескольких неважных крепостей, в виду тогдашних политических обстоятельств, было большой ошибкой. Потемкин это понимал и потому решился прибегнуть к последнему средству - послать под Измаил Суворова. Решение снять осаду крепости тогда еще до него не дошло, но он предчувствовал возможность такого исхода, и 25 ноября послал Суворову предписание. Он писал, что турецкая флотилия под Измаилом почти вся истреблена. "Остается предпринять на овладение города, для чего ваше сиятельство извольте поспешить туда для принятия всех частей в вашу команду". В тот же день он послал другое письмо: "Моя надежда на Бога и на вашу храбрость, поспеши мой милостивый друг... Много там равночинных генералов, а из того выходит всегда некоторый род сейма нерешительного. Огляди все и распоряди и, помоляся Богу, предпринимайте". Через день или два Потемкин получил донесение из-под Измаила о принятом там решении на счет снятия осады, и 29 ноября вновь пишет Суворову, но уже не так решительно: тяжесть задачи и ответственности начинает его устрашать. Он говорит, что Гудович, Потемкин и Рибас решили отступить прежде: "Предоставляю вашему сиятельству поступать тут по лучшему вашему усмотрению, продолжением ли предприятия на Измаил, или оставлением оного".

Предписание Потемкина о назначении Суворова было получено под Измаилом 27 числа. Рибас остался, сообщив об этом Суворову тотчас же и прибавив: "С таким героем как вы, все затруднения исчезнут", но часть сухопутных войск под началом Потемкина уже выступила и осадная артиллерия отправлена. Весть о назначении Суворова разнеслась моментально и подействовала электрически. Все до последнего солдата поняли, в чем будет состоять развязка минувшего тяжелого бездействия, и одно из высших лиц в частном письме выразилось без оговорок: "Как только прибудет Суворов, крепость возьмут штурмом".

Суворов отвечал Потемкину 30 ноября: "Получа повеление вашей светлости, отправился я к стороне Измаила. Боже, даруй вам свою помощь".

Назначив под Измаил Фанагорийский гренадерский полк, 2 сотни казаков, 1000 арнаутов и 150 охотников Апшеронского полка, он приказал изготовить и отправить туда 30 лестниц и 1000 фашин. Сам выехал с конвоем из 40 казаков и с дороги послал генерал-поручику Потемкину приказ вернуться к Измаилу. Время было дорого, Суворов оставил свой конвой и поехал с удвоенной скоростью. Рано утром 2 декабря, после больше чем 100-верстного пути, два всадника подъехали к русским аванпостам: то был Суворов и казак, везший в небольшом узелке багаж генерала. Раздалась приветственная пальба с батарей, все оживились и просияли: в лице маленького, сухопарого, неказистого старичка явилась победа.

Осмотревшись и собрав сведения, Суворов увидел, что ему предстоял подвиг, быть может более трудный, чем он полагал прежде. Крепость была первоклассная и защищала ее целая армия, усиленная в последнее время гарнизонами покоренных русскими крепостей, которым грозил гнев Султана, обрекавший их на смерть в случае сдачи Измаила. Всего считалось, с городскими жителями под ружьем, 42,000 человек на казенном довольствии, но в сущности, по турецкому обычаю, было не свыше 35,000, в том числе 8,000 кавалерии. В военных припасах было изобилие; продовольствия имелось месяца на 1 1/2. Главным начальником был поседелый в боях Айдос-Мехмет-паша, твердый и бесстрашный воин, одинаково далекий от самонадеянности и слабодушия. Силы русских были меньше; наиболее близко к истине 28 - 31,000, в том числе меньше половины казаков. Осадной артиллерии не было; полевая имела боевых припасов не больше одного комплекта; в продовольствии и других потребностях чувствовался крайний недостаток, который пополнить было невозможно по зимним условиям и недостатку времени; больных было много. В общем итоге положение дел было очень неутешительным, тем не менее штурм был необходим в военном и политическом отношении, и потому оставалось только обеспечить его успех всем, чем можно.

Немногие дни, которыми Суворов располагал до приступа, были наполнены кипучей деятельностью. Шли переговоры с турками, велась переписка с Потемкиным, собирались сведения через шпионов, возводились батареи, обучались войска. Рибас доносил Суворову каждый день о постройке и вооружению батарей на Чатале, о результатах канонады, о работах турок, о их замыслах. Через несколько дней у него все было готово к атаке, и каждый солдат знал свое место и дело. На сухом пути на топливо резали тростник и камыш, заготовили 40 штурмовых лестниц и 2000 больших фашин. От Галаца вызваны маркитанты с провизией. Суворов объезжал полки, говорил с солдатами так, как только он один умел говорить, вспоминал прежние победы, не скрывал серьезности положения и больших трудностей предстоящего штурма. "Валы Измаила высоки, рвы глубоки, а все-таки нам надо его взять: такова воля матушки-Государыни". Солдаты отвечали, что с ним возьмут, и в словах их звучала спокойная уверенность. Суворов выбрал место в стороне, приказал насыпать вал и вырыть ров. Сюда высылались солдаты из полков и практиковались в переходе через ров, эскаладирования вала и т.п. Ученья делались ночью, чтобы не возбуждать внимания турок; в программу входил и удар штыком, но не в пустое пространство, а в фашины, представлявшие турок.

Рекогносцировки производились несколько раз; в них принимали участие генералы и штаб-офицеры, дабы все штурмующие колонны были ознакомлены с верками, против которых им придется действовать. Суворов сопровождал их, а руководил рекогносцировкой особый офицер. Когда выяснили основные подробности неприятельской обороны, заложили на флангах по две батареи с 40 полевыми орудиями. Батареи имели цель замаскировать намерение штурмовать крепость и усыпить бдительность турок надеждой на осаду. Турки пытались разрушить эти батареи своим огнем, но без успеха.

Суворов не возлагал на переговоры них большой надежды. Двукратное отступление русских от Измаила в прошлом и нынешнем году давали туркам надежду на такой же исход и третьей попытки. 1 декабря Рибас получил от Потемкина письмо на имя измаильского сераскира, которое следовало передать по прибытии Суворова. Потемкин предлагал сдать крепость, обещая отпустить войска и жителей за Дунай с их имением, грозил иначе участью Очакова и в заключение сообщал, что для исполнения назначен генерал граф Суворов. Суворов послал и свое, дав сроку на ответ 24 часа; он приложил записку: "Сераскиру, старшинам и всему обществу. Я с войсками сюда прибыл. Двадцать четыре часа на размышление - воля; первый мой выстрел - уже неволя; штурм - смерть. Что оставляю вам на рассмотрение".

Один из пашей разговорился с посланным офицером, знавшим турецкий язык, и сказал ему: "Скорее Дунай остановится в своем течении и небо упадет на землю, чем сдастся Измаил". Сераскир же отвечал на другой день, к вечеру. Он прислал довольно длинное письмо, сущность которого состояла в отказе, если не будет разрешено послать двух человек к визирю за повелением, если не дадут сроку 10 дней вместо 24 часов и не заключат на это время перемирие. Турки хотели затянуть дело, но они имели дело не с Потемкиным и не с Кобургом. Сераскир прислал парламентера и 9 числа, как будто за ответом: ему не хотелось считать дело безвозвратно оконченным. Суворов отвечал словесно, что если в тот же день не будет выставлено белое знамя, то последует штурм, и никто не получит пощады. Белое знамя не показалось, участь Измаила была решена.

В тот же день Суворов собрал военный совет. Советоваться ему было не о чем, но поступая так, он действовал на основании закона и пользовался этим, чтобы передать другим принятое решение, сделать свой взгляд их взглядом, свое убеждение их убеждением. Это трудно для ординарных начальников, не возвышающихся ничем, кроме своего положения, но легко для таких, как Суворов. Немного говорил Суворов, и однако увлек всех, увлек тех самых людей, которые несколько дней назад считали штурм невозможным. Младший из присутствовавших, бригадир Платов, произнес слово штурм, и штурм был решен всеми 13 лицами без исключения.

Совет постановил: "Приближась к Измаилу, по диспозиции приступить к штурму неотлагательно, дабы не дать время неприятелю еще более укрепиться, и посему уже нет надобности относиться к его светлости главнокомандующему. Сераскиру в его требовании отказать. Обращение осады в блокаду исполнять не должно. Отступление предосудительно победоносным её Императорского Величества войскам. По силе четвертой на десять главы воинского устава".

Штурм был назначен на 11 число. Турки считали осадный русский корпус в 85000 человек, ожидали штурма каждую ночь, половина людей не спала и сидела в землянках, сераскир объезжал крепость 2-3 раза, ночью осмотр делали татарские султаны и янычарские агаси, ходили дозоры. Обыватели защищаться не склонны, женщины убеждают пашей к сдаче, но те хотят обороняться, да и вообще военные надеются на свои силы. Таковы были донесения перебежчиков. Суворов не только ими не секретничал, а приказал оповестить всех, от высших начальников до рядовых.

Хотя каждую ночь пускали ракеты перед рассветом, чтобы приучить к ним турок, но на этот раз войска предупреждены о настоящем значении трех ракет. Запрещено строго, по завладении валом, врываться внутрь города, пока не будут отворены ворота и впущены резервы. Начальникам взаимно согласовать движения частей, но начав атаку, не останавливаться. Искать под бастионами пороховые погреба и ставить к ним караулы; оставлять сзади, в приличных местах, также караулы при движении внутрь города; ничего во время атаки не зажигать; христиан, безоружных, женщин и детей не трогать. Штурмовым колоннам иметь впереди стрелков и рабочих с топорами, кирками и лопатами, сзади резерв по назначению; колонным командирам употреблять резервы по своему усмотрению и в случае надобности подкреплять ими других. Диспозиция была обстоятельная и заключала много практических указаний и наставлений.


Генералиссимус князь Суворов

10 декабря с восходом солнца открылась сильнейшая канонада с флотилии, с острова и с 4 фланговых батарей. Действовало несколько сот орудий, не прекращая огня до ночи. Турки отвечали горячо, но с полудня стали стрелять реже, а ночью вовсе замолчали. Город сильно пострадал, но немалую потерю понесли и русские; между прочим взорвана бригантина с 200 человек экипажа. К ночи бежали в Измаил несколько казаков: турки были предупреждены о штурме. Они рассчитывали сделать к утру три вылазки: на фланговые батареи и на главную квартиру Суворова, которая охранялась незначительным отрядом, но не успели.

Спустилась ночь; через непроглядную тьму только вспыхивал огонь выстрелов, да и те мало-помалу замолкли и наступила тишина, прерываемая по временам только глухими звуками, доносившимися из крепости. Мало кто спал в эту ночь; не спал и Суворов. Он ходил по бивакам, заговаривал с офицерами и солдатами, напоминал им прошлые славные дни, внушал уверенность в успехе. Вернувшись к своему биваку, он прилег к огню, но не спал. Тут же находилась его многочисленная свита: чины полевого штаба, ординарцы, адъютанты, были и посторонние - знатные иностранцы, гвардейские офицеры, даже придворные - все те, которым позже, в кавказской армии, дано меткое прозвище фазанов. Они впрочем группировались больше на флотилии. Некоторые из них принесли существенную пользу при штурме, имена других сделались потом знаменитыми на различных поприщах.

В 3 часа, по ракете, войска выступили к назначенным по диспозиции пунктам; в 5 1/2 в густом тумане двинулись на штурм. Атаку с запада и севера проводили три колонны генерал-майоров Львова, Ласси и Мекноба, под общим началом генерал-поручика Потемкина. На левой половине боевого порядка действовали три колонны бригадиров Орлова, Платова и генерал-майора Голенищева-Кутузова, под общим началом генерал-поручика Самойлова. Из них четвертая и пятая состояли из спешенных казаков с укороченными пиками, а пятая исключительно из казаков-новобранцев; обе колонны подчинялись генерал-майору Безбородко. Стрелки, шедшие в голове колонн, должны были остановиться у крепостного рва и огнем поражать защитников. Для десанта и атаки с реки под началом генерал-майора Рибаса назначались три колонны: генерал-майора Арсеньева, бригадира Чепеги и гвардии майора Маркова. Кавалерийский резерв сухопутной стороны располагался перед тремя воротами и состоял под командованием бригадира Вестфалена. Суворов находился на северной стороне невдалеке от третьей колонны.

Колонны двинулись, соблюдая тишину. Турки сидели смирно, не выдавая себя ни одним выстрелом. Но когда колонны подошли шагов на 300 или 400, открылся адский огонь. Атакующие ускоренным шагом продолжали движение. Прежде других подошла ко рву вторая колонна, перешла ров, по лестницам взошла на вал и пошла влево, очищая вал от защитников. Первая колонна действовала против каменного редута Табия. Овладеть им открытой силой было невозможно; колонна направилась правее, к палисаду, протянутому от редута к берегу Дуная. Генерал Львов перелез через палисад, за ним Фанагорийские гренадеры и Апшеронские егеря, и атакой во фланг и с тыла овладели ближайшими дунайскими батареями, под картечным огнем из Табии. Из редута на них ударили в сабли; колонна штыками отбила вылазку; не обращая внимания на картечный огонь и ручные гранаты, обошла редут под самыми его стенами, оставила его позади себя и продолжала движение вперед. Львов был ранен, за ним полковник князь Лобанов-Ростовский. Повел колонну полковник Золотухин, на штыках дорвался до ворот, овладел ими, затем другими, впустил через ворота резерв и соединился со второй колонной. В это время на противоположном фланге шестая колонна тоже овладела бастионом, но держалась с большими усилиями под напором турок, получавших свежие подкрепления, причем убит бригадир Рибопьер. Дважды Кутузов оттеснял неприятеля и дважды был сам оттеснен к самому валу. Произошло замедление, которое в настоящих обстоятельствах не обещало ничего хорошего. Кутузов двинул резерв, оставив часть его для обороны занятого рва; свежие силы атаковали скопившихся турок и опрокинули их окончательно. Колонна стала твердою ногою на бастион и, разделившись на две части, двинулась по куртинам для очищения соседних.

Еще труднее была выполнена задача 4 и 5 колоннами, составленными из казаков. Когда часть четвертой колонны взошла на вал, а другая оставалась еще за рвом, соседние Бендерские ворота вдруг отворились и турки, бросившись в ров, ударили во фланг атакующим. Колонна таким образом была разрезана на двое, и положение находившихся на валу становилось очень опасным. Тут, вне крепости, произошла ожесточенная хватка; сражавшиеся смешались в темноте, крики ура и алла беспрестанно сменялись, указывая, какая сторона одерживала верх; казаки несли страшный урон и гибли под саблями турок почти безоружные, с перерубленными пиками. В это время пятая колонна встретила глубокий крепостной ров, наполненный водой по пояс человеку. Перейдя ров под сильным перекрестным огнем, казаки стали взбираться на вал, но услышали вправо от себя громкие крики турок и шум жестокой свалки. Они остановились, стали колебаться и тотчас же были сбиты с вала в ров. Суворов, находившийся недалеко от 4 колонны, тотчас послал подмогу из частных резервов обоих флангов и из общего кавалерийского. Усилия прибывших войск быстро изменили картину боя. Турки, оставшиеся вне крепости, погибли почти все под штыками и саблями. Обе колонны опять пошли на штурм, после тяжелых усилий утвердились на валу при содействии присланного Кутузовым батальона, сомкнулись с 3 и 6 колоннами, и часть казаков проникла до берега реки по лощине, облегчив таким образом задачу колонны Арсеньева. Генерал Безбородко был ранен, место его заступил бригадир Платов.

Труднее всех было третьей колонне, штурмовавшей с севера самый сильный бастион крепости. Высота вала и глубина рва были так велики, что приходилось 5 1/2-саженные лестницы связывать по две. Войска поднялись с чрезвычайными усилиями и наверху вала встретили сильный отпор. Только когда подоспел резерв, удалось сломить турок, утвердиться на бастионе и завладеть соседними верками, причем Мекноб был тяжело ранен.

Несмотря на сильный туман, суда флотилии благополучно подошли к берегу, производя неумолчный огонь. Войска высадились, двинулись вперед и одновременно ударили на турок с беззаветною храбростью. Начальники, в том числе несколько иностранных офицеров, давали солдатам блестящий пример своим бесстрашием. Многие из них были ранены, но порыв войск не ослабел. Удачной атаке содействовала первая штурмовая сухопутная колонна, завладевшая несколькими дунайскими батареями, тем облегчив высадку войск. Турки были сбиты, и Рибас сомкнулся с колоннами Львова и Кутузова.

В 8 утра вся ограда крепости находилась в руках русских. Потеря была большая, расстройство значительное. Турки готовились к отчаянной обороне на улицах и в домах. Рассвело; численное неравенство противников сделалось заметным, к тому же русские были в растянутой линии. Приказано было укрепиться, перевести дух и продолжать атаку, не давая туркам опомниться. Колонны двинулись, завязался такой упорный бой, с которым ночной штурм не мог идти в сравнение. Шло не общее сражение, а вереница частных кровопролитных дел. Каждая площадь была полем сражения, в каждой улице и переулке обороняющийся пользовался выгодами своего положения. Из домов летели в русских пули; большие дома, особенно "ханы" (гостиницы), обратились в маленькие крепостцы и замки, которые надо было штурмовать с помощью лестниц и выламывать ворота или разбивать пушечными выстрелами.

Русские войска двигались к центру, живое кольцо вокруг турок сжималось. Давалось это с тяжкими усилиями и большим уроном, особенно терпели казаки 4 и 5 колонн: вследствие неполноты своего вооружения, победный путь доставался им дорого. Был момент, когда на большой площади они, окруженные турками, могли погибнуть, если бы не выручила их регулярная пехота и Черноморские казаки с флотилии.

Один из татарских султанов, Каплан-гирей, собрав несколько тысяч турок и татар, бурным потоком опрокинулся на наступающих. Смяв Черноморских казаков и отняв у них 2 пушки, он перебил бы их без остатка, если бы не подоспели три батальона, но и те решили дело не сразу. Окруженный Каплан-гирей бросался как лев во все стороны, на предложения сдаться отвечал сабельными ударами и умер на штыках. С ним полегло тысячи 3-4, но подобные эпизоды не могли уже изменить исхода боя. По приказанию Суворова в город вступили все резервы, пехотные и кавалерийские, но работала одна пехота, пробиваясь к городскому центру, а коннице велено было держаться поодаль и обирать у убитых ружья и патронницы. Первым добрался до середины города генерал Ласси; за ним стали приближаться другие. К часу дня был занят весь город. Турки продолжали обороняться лишь в мечети, двух ханах и редуте Табия, но были выбиты или сдались.

Старик Айдос-Мехмет не пережил этого кровавого дня. Он засел в каменном хане с 2,000 янычар и несколькими пушками. По приказанию генерала Потемкина полковник Золотухин с батальоном Фанагорийских гренадер атаковал этот хан, но долгое время без успеха. Наконец ворота были выбиты пушечными выстрелами, и гренадеры ворвались внутрь, где турки продолжали обороняться. Только когда большая их часть была переколота, остальные стали просить пощады и были выведены из хана для отобрания оружия; в их числе находился и Айдос-Мехмет. В это время пробегал мимо егерь. Заметив на паше богатый кинжал, он подскочил и хотел его вырвать из-за пояса; один янычар выстрелил в дерзкого, но попал в офицера, отбиравшего оружие. Этот выстрел был принят за вероломство, и разъяренные солдаты перекололи почти всех турок. Айдос-Мехмет умер от 16 штыковых ран. Офицерам удалось спасти не больше ста человек.

Суворов приказал кавалерии окончательно очистить улицы. Отдельные люди и небольшие группы защищались как бешеные, другие прятались, и приходилось спешиваться, чтоб их искать. К 4 часам все было кончено.

Двукратная неудача под Измаилом, невзгоды осады, крайнее возбуждение солдат вследствие дорого доставшейся победы, все это вместе сделало измаильский штурм в высшей степени кровавым. Солдаты рассвирепели: под их ударами гибли все, и упорно оборонявшиеся, и безоружные, и женщины и дети; обезумевшие от крови победители криками поощряли друг друга к убийству. Офицеры не могли удержать их от слепого бешенства. За убийством шел грабеж, прискорбное знамение времени. По улицам и площадям валялись груды, чуть не холмы человеческих трупов, полураздетых, даже нагих; торговые помещения, жилища побогаче стояли полуразрушенные; внутри все было разбито, разломано, приведено в негодность. Грабеж продолжался 3 дня, согласно заранее данному Суворовым обещанию; следовательно на другой и третий день продолжались еще случаи насилия и убийства, а в первую ночь сплошь до утра раздавалась трескотня ружейных и пистолетных выстрелов.

Кутузов был назначен комендантом Измаила, в важнейших местах расставлены караулы, всю ночь ходили патрули. На следующий день совершено благодарственное молебствие при громе орудий. Много было неожиданных, радостных встреч между людьми, считавшими друг друга убитыми, много было и тщетных расспросов о товарищах и близких, упокоенных навеки. После молебна Суворов пошел к главному караулу, который держали Фанагорийские гренадеры. Он поздравил их с победой, хвалил их храбрость, говорил, что доволен ими; объявил свою благодарность и всем другим войскам. Два дня спустя он был на обеде, который Рибас давал на своей флотилии; на следующий день - на обеде генерала Потемкина.

Тем временем подавалась помощь раненым, прибирались мертвые. С самого начала был открыт огромный госпиталь внутри города. Тела убитых русских свозились за город, где были преданы честному погребению, по уставу церковному. Неприятельских трупов было так много, что следовало опасаться появления заразы, если замедлить погребением. Приказано бросать их в Дунай, и на эту работу употреблены пленные. Измаил был очищен от трупов только через шесть дней. Пленные были направлены партиями на Николаев под конвоем казаков, уходивших на зимние квартиры.

Суворов послал Потемкину донесение: "Нет крепче крепости, отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред высочайшим троном её Императорского Величества кровопролитным штурмом. Нижайше поздравляю вашу светлость". Потом послал реляцию с цифровыми данными. Убитых неприятелей 26,000, пленных до 9,000, но на другие сутки из них умерло до 2000; турецких женщин и детей до 3,000, христиан и евреев от 5 до 6,000, которые водворены по-прежнему в их жилища. Пушек досталось 265, знамен 364, бунчуков 7, санджаков 2, пороху 3,000 пудов, судов 42, но почти все повреждены до негодности; боевых запасов, продовольствия и фуража огромное количество, лошадей около 10,000. Потеря русских убитыми и ранеными сначала показана приблизительно в 4,000, потом - убитых 1,880, раненых 2,648, всего 4,528, считая с офицерами. Позднейшие сведения определяют число убитых в 4,000, а раненых в 6,000, всего 10,000, в том числе 400 офицеров (из 650).

Войска получили громадную добычу: в донесении Екатерине Потемкин называет ее "чрезвычайной"; в письме Кобургу Суворов говорит, что она превышала миллион рублей. В Измаил были перевезены купеческие склады из крепостей, капитулировавших раньше, стало быть условия для грабежа оказались самыми благодарными. Сколько же было испорчено и уничтожено, если получено более, чем на миллион рублей? Солдаты не знали что делать с награбленным добром, продавая его всякому за бесценок. Они сорвали с древок знамена и щеголяли, опоясанные ими; часть этих знамен была от них отобрана, но остальные пропали и в счет трофеев не вошли. К добыче надо отнести и неизвестное число пленных обоего пола и разных возрастов, которых с разрешения Суворова разобрали офицеры, обязавшись подписками в порядочном их содержании и человеколюбивом обращении. Сам Суворов по обыкновению ни до чего из добытого грабежом не коснулся, отказавшись от всех поднесенных ему вещей. Даже когда привели к нему, на память о славном дне, великолепного, в богатом уборе коня, он отказался и от коня, сказав: "донской конь привез меня сюда, на нем же я отсюда и уеду". Один из генералов заметил, что теперь тяжело будет Суворовскому коню везти на себе вновь добытые лавры; Суворов отвечал: "донской конь всегда выносил меня и мое счастие". Недаром же солдаты говорили: "наш Суворов в победах и во всем с нами в паю, только не в добыче".

Измаильский штурм отличался нечеловеческим упорством и яростью турок: после переговоров они знали, что им пощады не будет. Но это упорство безнадежного отчаяния, в котором принимали участие даже вооруженные женщины, могло быть сломлено только крайним напряжением энергии атаковавших, высшей степенью возбуждения их духа. Храбрость русских войск под Измаилом дошла до совершенного отрицания чувства самосохранения. Офицеры, главные начальники были впереди, бились как рядовые, ранены и убиты в огромном числе, а убитые до того изувечены страшными ранами, что многих нельзя было распознать. Солдаты рвались за офицерами, как на состязании; десять часов непрекращающейся опасности, нравственного возбуждения и физических напряжений не умалили их энергии, не уменьшили сил. Многие из участников штурма потом говорили, что глядя при дневном свете и в спокойном состоянии на те места, где они взбирались и спускались ночью, они не верили своим глазам и едва ли рискнули бы повторить это днем.

В диспозиции указано было все существенное, начиная от состава колонн и кончая числом фашин и длиною лестниц. Определено число стрелков при колонне, их место и назначение, так же как и рабочих. Назначены частные и общие резервы, их места и условия употребления. Указаны направления колонн, предел их распространения по крепостной ограде и проч. Эти наставления были хорошо поняты, внимательно и толково исполнены. Нельзя не подивиться, что в разгаре боя и грабежа в городе не произошло ни одного пожара. Особого внимания заслуживают резервы: они не раз выводили штурмовые колонны из трудных обстоятельств; благодаря резервам первая, ночная часть действий была кончена скоро и с успехом.

Таким образом, успех измаильского штурма достигнут благодаря сочетанию изумительной нравственной силы русских войск с прекрасно составленным и исполненным планом действий. Штурм этот по размерам и значению предприятия, по неравномерности сил обеих сторон, по сложности и трудности исполнения, имеет мало равных примеров в военной истории. Здесь не крепость взята, а истреблена неприятельская армия, засевшая в крепости. Суворов, не останавливавшийся ни перед каким смелым предприятием, смотрел на измаильский штурм как на дело исключительное. Года два спустя, проезжая мимо одной крепости в Финляндии, он спросил своего адъютанта: "Можно взять эту крепость штурмом?" Адъютант отвечал: "Какой крепости нельзя взять, если взят Измаил?" Суворов задумался и, после некоторого молчания, заметил: "На такой штурм, как измаильский, можно пускаться один раз в жизни."

Почти так же, как Суворов, смотрела на измаильский штурм и Екатерина. Рискуя оскорбить Потемкина в его очаковских воспоминаниях, она писала ему, что "почитает измаильскую эскаладу города и крепости за дело, едва ли где в истории находящееся". В мнении своем она руководилась между прочим тем оцепеняющим впечатлением, которое произвели измаильские известия на врагов и недоброжелателей России. И не мудрено: путь к Балканам лежал теперь перед русскими открытый, и на турок напала сильнейшая паника. Систовские конференции прервались; из Мачина все стали разбегаться, из Бабадага также; в Браилове, несмотря на 12000-ный гарнизон, жители просили пашу не медлить сдачей, как только русские появятся. В Букаресте просто не верили возможности измаильского погрома, несмотря ни на какие подтверждения; содержавшиеся в Богоявленске пленные турки пришли в такой ужас, что пристав их счел долгом довести об этом Потемкину. Изумление и восторг охватили русское общество; русские поэты, начиная с Державина и кончая Петровым, выразили общее настроение в стихах; Суворов был засыпан поздравительными письмами и посланиями, летевшими к нему со всех сторон. Принц де Линь, сын, отличившийся и раненый под Измаилом, величал его "идолом всех военных"; принц де Линь, отец, благодаря его за внимание к сыну, писал, что графов было бы не много, если бы каждый из них сделал сотую долю того, что Суворов, и что дружба такого человека приносит честь и есть патент достоинства. Принц Кобургский тоже приветствовал своего бывшего сотоварища с обычной искренностью.

Суворов оставался в Измаиле 9-10 дней. Он писал Потемкину, что предпринимать теперь что-либо серьезное в Браилове поздно, надо усилить войска на Серете, и ему необходимо туда спешить. Он не жалеет комплиментов, благодарит Потемкина от имени войск за его благосклонное письмо, уверяет, что все готовы за него умереть, что "желал бы коснуться его мышцы и в душе обнимает его колени". И как скоро все это изменилось!

Воротившись на короткое время в Галац, Суворов поехал затем в Яссы. Потемкин приготовился к торжественному приему измаильского победителя; были расставлены по улицам сигнальщики; адъютанту приказано не отходить от окна, чтобы своевременно известить Потемкина. Проведал ли при эти приготовления Суворов, или так уж пришлось, но он въехал в Яссы ночью, никем не замеченный, и отправился на ночлег к старому своему знакомому, полицмейстеру, которого просил не разглашать о его приезде. На следующий день утром Суворов надел парадный мундир, сел в старинную колымагу своего хозяина и поехал к Потемкину. Лошади были в шорах, кучер в широком плаще с длинным бичом, на запятках лакей в жупане с широкими рукавами. Никто не признавал обстановке Суворова; в таких экипажах езжали обыкновенно архиереи и иные духовные лица. Потемкинский адъютант не дался однако в обман и, когда подъезжала карета, доложил Потемкину. Потемкин поспешил на лестницу, но едва успел спуститься несколько ступеней, как Суворов взбежал наверх в несколько прыжков и очутился около Потемкина, они обнялись и несколько раз поцеловались. "Чем могу я наградить ваши заслуги, граф Александр Васильевич", спросил Потемкин, в полном удовольствии от свидания. "Ничем, князь", отвечал Суворов раздражительно: "я не купец и не торговаться сюда приехал; кроме Бога и Государыни никто меня наградить не может". Потемкин побледнел, повернулся и пошел в зал; Суворов за ним. Здесь он подал строевой рапорт, Потемкин принял холодно; оба рядом походили по залу, не в состоянии будучи выжать из себя ни слова, затем раскланялись и разошлись.

Потемкин не терпел около себя равного по положению, особенно равного с перевесом дарования. В кампанию 1789 года он оттер от дела князя Репнина, дабы отнять от него возможность производства в фельдмаршалы. Суворов же был гораздо способнее Репнина и еще неудобнее для Потемкина. Иметь его под своим началом, отличать, осыпать милостями Императрицы Потемкин был согласен, потому что победы подчиненного ставились ему в заслугу, но поставить его рядом с собой - ни в каком случае.

Потемкин написал Екатерине: "Если последует высочайшая воля сделать медаль Суворову, то этим будет награждена служба его при Измаиле. Но так как из генерал-аншефов он один находился в действиях в продолжении всей кампании и, можно сказать, спас союзников, ибо неприятель, видя приближение наших, не осмелился их атаковать, то не благоугодно ли отличить его чином гвардии подполковника или генерал-адъютантом". Государыня на это согласилась, хотя не могла не понять, что её "добросовестный советодатель" кривит душой и руководится нечестными побуждениями. Она приказала выбить медаль, назначила Суворова подполковником Преображенского полка, наградила офицеров измаильского корпуса золотыми крестами, а солдат серебряными медалями.

Полковником Преображенского полка была сама Государыня; назначение подполковником было почетным, но не более. Обыкновенно этого отличия удостаивались старые заслуженные генералы; их было уже десять, Суворов стал одиннадцатым. Но продолжительная служба и взятие штурмом крепости с уничтожением неприятельской армии - заслуги разнородные. Недоброжелатели и завистники радовались, прочие недоумевали.

Обо всем Суворов узнал уже в Петербурге, куда поехал из Ясс. Войну пришлось кончать другим; великий мастер, который довел искусство бить Турок до совершенства, отсутствовал. Но имя его осталось. В мнении войск Суворов уже не имел равных, и никакие обстоятельства не в силах были отодвинуть его в тень надолго.

13. В Петербурге и Финляндии. 1791-1792.

Почти 3 месяца жил Суворов в Петербурге без дела. Он все ждал справедливой оценки своей службы и признания её по достоинству, но ждал напрасно. Носились слухи, что он посещал нового фаворита Платона Зубова, с целью разных инсинуаций насчет Потемкина. Зубова он действительно посещал, и разговоры их вероятно не обходили Потемкина, собиравшегося приехать в Петербург - зуб дергать. По крайней мере в позднейшем письме Суворова к Зубову (от 30 июня 1791 г.) из Финляндии, читаем: "ежечасно вспоминаю благосклонности вашего превосходительства и сию тихую нашу беседу, исполненную разума с приятностью чистосердечия, праводушия, дальновидных целей к общему благу" Но этим путем Суворов ничего не приобрел. Потемкин был уже не то, что раньше, но только для Екатерины, а для Суворова и прочих он был по-прежнему несокрушимой силой.

Приехал в Петербург и Потемкин. На него посыпались милости и выдающиеся знаки благоволения; Суворов оставался ни причем. Дабы сколько-нибудь успокоить свой возмущенный дух, он прибегнул к средству, к которому прибегал постоянно в подобных случаях: стал излагать свои мысли письменно, для самого себя.

В одной записке он вспоминает про старое, про Козлуджи, где Каменский помешал ему идти вперед; про принца Кобурга, Лаудона, которые награждены лучше его, Суворова; перечисляет всех высших генералов русской службы, указывая, что он старше почти их всех. Относительно Потемкина он задает вопрос, что было бы ему, Суворову, если бы он со своими делами занимал место Потемкина? "Время кратко", кончает он записку: "сближается конец, изранен, 60 лет, и сок весь высохнет в лимоне".

В другой записке он пишет: "здесь поутру мне тошно, ввечеру голова болит: перемена климата и жизни. Здесь язык и обращения мне не знакомы; могу в них ошибаться; потому расположение мое не одинаково - скука или удовольствие. По кратковременности мне неколи, поздно, охоты нет учиться, чему до сего не научился. Это все к поступкам, не к службе; глупость или яд не хочет то различить. Подозрения на меня быть не может, я честный человек. Бог за меня платит. Бесчестность клохчет, и о частом утолении моей жажды известно, что сия умереннее как у прочих. Зависть по службе! Заплатит Бог. Выезды мои кратки; если противны, - и тех не будет".

Тем временем готовился великолепный праздник в воспоминание славных военных подвигов, в особенности измаильского штурма. Присутствие на торжестве истинного героя, Суворова, не могло нравиться Потемкину. За несколько дней до праздника, 25 апреля, Суворов получил от Потемкина повеление Государыни - объехать Финляндию до самой шведской границы, с целью проектировать систему пограничных укреплений. Суворов поехал с охотой, чтобы только избавиться от своего бездействия; край был ему знаком, так как 17 лет назад он уже объезжал шведскую границу, и хотя теперешняя задача представлялась сложнее, но при обычной своей энергии Суворов выполнил ее в 4 недели.

В то время, как суровой финляндской весной он разъезжал в санках и таратайках по диким захолустьям русско-шведской границы, вынося лишения, которых военный человек высокого положения не знает даже в военное время, Потемкин утопал в роскоши и упивался славой. В сущности повторялось прежнее: припомним Суворова, едущего в зимнее ненастье, верхом на казачьей лошади, без багажа, к Измаилу, - и Потемкина, предающегося в это самое время всем излишествам в главной квартире. Но в Петербурге, контраст бил в глаза: должно было воздаться достойному, а делалось наоборот.

Праздник происходил у Потемкина, 28 апреля. По роскоши, разнообразию, блеску, он выходил из уровня самых пышных торжеств того времени, отличавшегося роскошью и пышностью. Весь двор был тут, с Государыней во главе; великие князья танцевали в первых парах; дамские наряды поражали богатством и разнообразием; в оркестре и хорах насчитывалось до 300 музыкантов и певцов; балет и драматическое искусство тоже не были забыты. Залитый светом громадный зал, великолепный сад с редкими растениями, повсюду драгоценности, редкости и художественные произведения, - все это поражало и восхищало самых привычных к изысканной роскоши людей. Похвалам и комплиментам не было конца, Государыня была очарована. Праздник удался совершенно.

Он был дан в Таврическом дворце, который Екатерина еще в прежние годы пожаловала Потемкину, потом купила обратно за полмиллиона рублей и теперь снова дарила, по желанию Потемкина, вместо постройки для него нового дворца, как предполагалось. Но и этим не ограничилась щедрость Императрицы к Потемкину. Положено было соорудить ему в царскосельском парке обелиск, пожалован фельдмаршальский мундир, унизанный по швам бриллиантами, и подарено 200 000 рублей.

Суворов вернулся из Финляндии и представил проект укрепления границы на случай наступления шведов. 25 июня последовало высочайшее на его имя повеление: "полагаемые вами укрепления построить под ведением вашим". Носились неясные слухи насчет непрочности недавно заключенного с шведским королем Верельского мирного трактата.

Это было новой, хотя и замаскированной немилостью. Шла война с Турцией, в которой только один Суворов решительными ударами придвинул войну к исходу. Англия, Пруссия, Польша вооружались и угрожали другой войной, более вероятной, чем шведская. Предстояла практическая военная деятельность в обширном размере, а лучшего боевого генерала посылали строить крепости. Тем не менее, из его переписки со статс-секретарем по военной части Турчаниновым видно, что на то была добрая его воля. По всей вероятности он расчел, что оставаться под началом Потемкина ему нельзя, и решил служить в Финляндии. Здесь он был самостоятелен, зависел непосредственно от военной коллегии, чего давно добивался, и перевод отсюда в другое место считался легко исполнимым.

На назначении в Финляндию сошлись и Государыня и Потемкин. Перед праздником она пишет временщику, что находит хорошей его мысль назначить Суворова в Финляндию, и прилагает для вручения подписанный рескрипт, впрочем на его усмотрение. Потемкин вручил Суворову рескрипт Государыни. Однако дело ограничивалось командировкой. Начальником Финляндской дивизии Суворов назначен не был и по расписанию войск в мае 179 помещен в списки главной армии.

Суворов был знатоком инженерного дела, но не любил его и тяготился. Это впрочем не повлияло на успех. В продолжение 1 1/2-годового пребывания в Финляндии, Суворов исполнил в существенных чертах свой план, после поездки утвержденный Государыней. Усилены укрепления Фридрихсгама, Вильманстранда и Давидштадта: исправлен и усилен Нейшлот; на важнейших дорогах из шведской Финляндии к Фридрихсгаму, Вильманстранду и Завитайполю сооружены новые форты Ликкола, Утти и Озерный; оборона саволакской дороги в Нейшлоте усилена проведением каналов в окрестностях. Против Свеаборга и для создания базы шхерному флоту, возведены при Роченсальме, на нескольких островах, укрепления, а на сухом пути заложена крепость Кюменегард. Роченсальм сделался главным укреплением юга финляндской границы. В конце 1792 Екатерина лично благодарила Суворова за то, что "он подарил ей новый порт".

Государыня относилась с одобрением к строительным трудам Суворова, что и выражала ему неоднократно. Да и сам он был доволен ходом дела и в конце 1791 писал Турчанинову, что успех превысил ожидание и в следующее лето граница будет обеспечена на 100 лет. Он считал делом чести поднять кейзер-флаг в Роченсальме и дождался исполнения своей мечты. При рескрипте 26 августа 1792 Государыня, сообщает, что повелела выслать кейзер-флаг и штандарт для роченсальмского порта, приказывает подымать первый в будни, а второй в праздники, по обыкновению. Суворов любил прогуляться по Роченсальму и полюбоваться на свое произведение. "Массивнее, прочнее и красивее строение тяжело обрести", писал он своему племяннику, Хвостову: "так и все пограничные крепости". Нейшлот был тоже его гордостью. При виде этого форта он говорил: "Знатная крепость, помилуй Бог, хороша: рвы глубоки, валы высоки: лягушке не перепрыгнуть, с одним взводом штурмом не взять". Сообщая по обязанности в Петербург известия и слухи из-за границы, даже из Стокгольма, Суворов не упускает похвастать впечатлением, производимым на шведскую публику русскими укреплениями, прибавляя, что шведы опасаются, как бы не поступили с их крепостями, как с турецкими.

Работы шли быстро и успешно. Суворов отнимал время от сна, переезжал с места на место, обходил работы, вникал в мелочи. Требовалось делать не только хорошо, но и дешево. Суворов разыскал известковый камень и жег из него известь, устраивал кирпичные заводы, выписывал известь и кирпич из Петербурга и Ямбурга, строил для их доставки особые суда. Переписка его полна распоряжений, которые совсем не вяжутся с представлением о рымникском и измаильском победителе. Это временами выводит из терпения, когда представляются препятствия. А в них недостатка не было. Освидетельствована по крепостям артиллерия и написано в Петербург об её исправлении; прошел год - ничего не сделано. Бури прорывают плотины, и усиленные годовые труды пропадают. "Лаубе (строитель) тремя его каналами мне накопил работы пуще трех баталиев; неизмерные работы, недостаток людей, немогзнайство и ускромейство непрестанные", жалуется Суворов Хвостову. Поручив надзирание за какой-то работой одному полковнику, Суворов долго ее не посещал, а когда приехал, то нашел большие неисправности. Он стал выговаривать полковнику, тот сваливал вину на подчиненного. "Оба вы не виноваты", сказал рассерженный Суворов, схватил прут и начал хлестать себя по сапогам, приговаривая: "не ленитесь, не ленитесь; если бы вы сами ходили по работам, все было бы хорошо и исправно".

Кроме постройки и исправления крепостей у Суворова на руках были войска и флотилия. Большая часть гребной флотилии была в шхерах, меньшая на озере Сайме. Флотилией командовал принц Нассау-Зиген, но летом 1791 он отпросился у Екатерины на Рейн, предложить свои услуги французским принцам для войны против республиканцев. Флотилия была в 125 судов разных названий и величины, с 850 орудиями, состояла под началом контр-адмирала маркиза де Траверсе и генерал-майора Германа, подчиненных Суворову. На нем лежали обязанности по комплектации судов, обучению людей, производству морских экзерциций и маневров. Суворов никогда не был номинальным начальником; он старался познакомиться и с военно-морской специальностью. Кое-какие практические сведения он приобрел в Очаковском лимане, где ему была подчинена флотилия, и продолжал в Финляндии присматриваться к делу. В первую поездку сюда он брал частные уроки, о чем писал тогда же Турчанинову; позже, по некоторым известиям, он в шутку просил испытать себя в морских познаниях и выдержал экзамен довольно удовлетворительно.

Укрепления, каналы, флотилия не причиняли десятой доли неприятностей, которые посыпались на него за войска. Неудовольствия начались еще в Петербурге. В каком-то собрании или, как говорит Суворов, "в компании". вероятно высокостоящие люди осмеивали и осуждали его взгляд на дисциплину и субординацию. Упоминая про это в одном из писем, Суворов не опровергает, а только замечает едко, что эти господа "понимают дисциплину в кичливости, а субординацию в трепете подчиненных". Месяца через два-три стали доходить слухи, что в Петербурге толкуют, будто войска в Финляндии наги и босы, рабочие на укреплениях и каналах не имеют рабочего платья, все люди вообще не получают срочной по закону одежды. Эти вести оскорбили Суворова. Он пишет Хвостову письмо, опровергает взводимые на него вины, излагает подробности, объясняет, что снабжение войск одеждой не его обязанность. Говорит, что граф Николай Иванович (Салтыков, ведавший военным департаментом) должен был раньше других знать, что люди наги и босы, что это "прибаски кабацкого ярыги". Затем он переходит в угрожающий тон: "однако я не жалую, чтобы меня кто решился порицать, и лучше буду требовать сатисфакции", - и дает наставление, как поступать с клеветниками: "Помните, никогда не извинительное, оправдательное, ниже объяснительное, но упор - наступательный. Я как партикулярный человек, отвечаю всякому партикулярному человеку, как ровный ему, кто бы он ни был...И чтобы в тоне было одно угрожение, то я ныне желаю знать - кто на меня дерзнул клеветать". Вероятно Хвостов узнал и сообщил имя сплетника, ибо Суворов послал (неизвестно кому) письмо: "По слухам приезжих, ваше высокопревосходительство знаете, чем честь платят. Из почтения к вам, наконец я должен буду впредь приступить к требованию удовольствия по законам".

Работы в крепостях и на каналах производились нарядом людей от земли и от войск, на точном основании высочайшего повеления. Солдатам платилось по 5 коп. денег в сутки; эта норма была одобрена Государыней по представлению Суворова, и очевидно была недостаточна. Суворов требовал от них и военного образования, так что летом одни работали, другие учились, а перед роспуском на зимние квартиры проводились строевые ученья и маневры. Он писал Хвостову и Турчанинову, что распустил на зимние квартиры "не мужиков рабочих, а солдат", и при этом роспуске подтверждал начальникам, "что труды здоровее покоя", т.е. указывал, чтобы и зимой солдаты не были праздны.

В высших сферах Петербурга шли толки, что Суворов не жалеет солдат, бесчеловечно их эксплуатирует чтобы выслужиться, они в огромном числе болеют или бегут заграницу. Говорили, что Суворов, имея странный взгляд на медицину, закрыл все госпитали, а потому несчастные солдаты мрут как мухи; что необходимо прекратить такие порядки; что следует воспретить чудаковатому генералу изнурять солдат непосильными работами (напр., жжением извести) и после работ строевыми ученьями и маневрами; что убыль людей в Финляндии дошла до громадной цифры.

Финляндская дивизия действительно отличалась большим числом беглых и умерших, что было давним её свойством, а не виною Суворова. Но нелюбовь к нему высших сфер и близость к Петербургу давали темы для пересудов. Выборгский губернатор сообщил в 1791 Турчанинову, что Суворов собирается ломать камень и жечь известь; что он опустошит леса и уморит людей на зимней работе, а известь получит никуда негодную. Известь добывалась очень удовлетворительная, так что в одном из писем Турчанинову Суворов кричит ей "виват". Но таких поводов было достаточно, чтобы открыть против Суворова кампанию.

В те времена военно-врачебная часть и в западной Европе находилась в жалком состоянии, а в России отличалась совершенным безобразием. Писатель-очевидец говорит, что на русский военный госпиталь можно было смотреть почти как на могилу. Врачей было чрезвычайно мало, почти все они были из немцев и только назывались врачами, а были простые цирульники, оставшиеся на родине без работы. Жалованье они получали ничтожное, которым нельзя было привлечь мало-мальски сносного врача. Ко всему этому добавлялось соображение, или лучше сказать отсутствие соображения, о стоимости человеческой жизни, вследствие чего смертность в войсках была страшная, а в рекрутах, до прибытия их в войска, и того больше. В Кронштадте и Финляндии цинга уносила из войск полкомплекта ежегодно. К 70-м годам, по заявлению того же писателя, военно-врачебная часть несколько улучшилась, потому что службу врачей стали оплачивать лучше. Улучшение было не незначительное. По свидетельству генерал-поручика Ржевского в 80-х годах "установление госпиталей, их содержание и образ контрактов ужасают; к этому скверный выбор лекарей". В объяснительных Суворов прямо говорит, что на нем отзывается неустройство предшествовавших 60 лет; что он застал годовую смертность в войсках больше 1000 человек; что однажды при его предместнике в один день умерло 500 и что все это известно военной коллегии.

Контракты подрядчиков в госпиталях были истинно разбойничьи, а содержание больных было предметом самого наглого лихоимства и трудно вообразимых злоупотреблений. Порядочной величины госпиталь, не стоящий впусте, был золотым дном для неразборчивых охотников до наживы; не даром Суворову предлагали в Крыму взятку в 7,000 рублей за то только, чтобы он не закрывал госпиталей. Главные злоупотребления коренились на числе умерших, времени их смерти, способе счисления их и проч. "Мертвая собака не лает", с горьким цинизмом пояснял Суворов. "Брошен в яму фланговый рядовой Алексеев, вдруг стучится у спальни нагой". "Ведь ты умер?" – "Нет, жив". Он иронизирует: "бывают и ошибки": иной положит себе в карман 2-месячный провиант на известное число людей, в надежде, что вымрут во время, но по несчастью для него не вымерли, и проектированные мертвецы отправляются за милостыней до истечения термина.

При суровом климате Финляндии и обилии болот, солдаты, уроженцы других мест России, хворали особенно много: зимой цингой, весной и осенью - лихорадками, летом - поносами и горячками. Госпитали переполнялись, злокачественность их увеличивалась; врачей приходилось по одному на сотню и больше больных; госпитальная прислуга отличалась полнейшим невежеством в своем деле. Как же было Суворову не принять радикальных мер, не опростать до последней возможности госпиталей, сделавшихся гнездами заразы, и не передать большую часть больных в лазареты при войсках, на прямую ответственность их непосредственных начальников? Он так и поступил. Эвакуировал госпитали, инвалидов велел выключить в отставку, остальных передать в полковые лазареты. В госпиталях остались только одержимые чахоткой, водянкой, камнем и сифилисом, да находившиеся на испытании в действительности падучей болезни. В двух госпиталях находилось больше 1000 больных; после эвакуации осталось немного, в одном из них всего 40.

Он устраивал лазареты, слабосильные команды. Больные у него подразделялись: больные, слабые, хворые и льготные. Приказано, под угрозой строгого взыскания, в дальние госпитали больных не посылать: "Дорогой они приходят в худшее состояние и вступают полумертвыми в смертоносный больничный воздух". Давать слабым льготу и помещать на пользование "в особой казарме или в крестьянских домах; соблюдать крайнюю чистоту; потному не садиться за кашу, не ложиться отдыхать, а прежде разгуляться и просохнуть. На лихорадку, понос и горячку - голод, на цингу - табак. Кто чистит желудок рвотным, слабительным, проносным, - тот день голод. Солдатское слабительное - ревень, корень коневьего щавеля тоже. Непрестанное движение на воздухе. Предосторожности по климату - капуста, хрен, табак, летние травки. Минералы, ингредиенции (аптечные лекарства) не по солдатскому воспитанию, на то ботанические средства в артелях".

Суворов был, что называется гигиенист,и шагнул далеко вперед сравнительно со своими современниками. Зная быт солдат, он не только не оспаривал их ненависть к госпиталям (не исчезнувшую и в наше время), но поддерживал ее, и с помощью его мер процент болезней и смертности в войсках заметно понизился. Но эти самые меры послужили поводом к злоязычию в высшем петербургском обществе. Не хотели и не умели видеть в Суворове, кроме чудака, еще нечто другое; как его живое, осмысленное обучение Суздальского полка в Ладоге относили к категории причудливых выходок, так теперь в Финляндии здравые гигиенические меры огласили вредным фантазерством, которое подбито эгоистическими расчетами. Правда, убыль в войсках была все-таки велика. В один из моментов Суворовского 1 1/2-годового командования, в Финляндии считалось по штатам в войсках 44164 человека; из них не доставало до комплекта 9633, в отлучках и госпиталях было 4267, больных всех категорий состояло при полках 3408; здоровых находилось налицо 26856. Но надо взять в расчет местные условия и цифры прежнего времени, и принять в соображение усиленные работы в крепостях и на каналах.

Из нападок на Суворова, главная была в большом числе беглых. Но это было язвой всей русской армии; особенно много было беглых в пограничных областях, так что в разных местах за границей, образовались целые колонии русских беглых солдат. К числу наиболее благоприятных для бегов районов принадлежала и Финляндия. Она была еще и местом ссылки для порочных солдат. Войска в Финляндии постоянно получали на укомплектование много так называемых кригсрехтных (осужденных по суду) и переведенных из гвардии за проступки. Немудрено, что было много беглых. Суворов писал, что беглых шведов у нас еще больше. Это не оправдание, но оправдание и не нужно, так как не может быть и обвинения, ибо корень зла лежал глубоко. Довольно, что Суворов уменьшил размеры зла. При его предместнике, по одному только полку было беглых 700 человек, а при нем в 10 месяцев бежало из войск меньше 300.

Предместником Суворова в Финляндии был граф И. П. Салтыков, его начальник на Дунае в первую Турецкую войну. Салтыков был посредственностью, но родовитый и со связями, которые умел приобретать и сохранять угодливостью перед сильными мира. Защищая себя от нападок, Суворов поневоле приводил в свое оправдание беспорядки и неумелость Салтыковского командования, указывал цифры и не церемонился в выражениях. Представленную Салтыковым ведомость он называл в официальном письме "бестолковою"; писал, что Салтыков доказал свое "недоумие" и тому подобное. Это только подливало масла в огонь: Салтыков и его приятели усиливали отпор и нападение. Наконец Суворов обратился в военную коллегию со следующим посланием: "Военной коллегии известно, что я в Финляндии имел через 10 месяцев, умерших более 400, бежавших свыше 200, а больных, слабых и хворых оставил свыше 300. Это определяет клевету, недоумие и лжесвидетельство. Хотя оное теперь оставляю, но впредь за такие плевелы буду утруждать коллегию о разбирательстве, поелику мне честь службы священна". Те же цифры, но в еще более сжатых выражениях, он сообщает Платону Зубову, говоря: "В прочем отвечают прежние начальники; довольно ли против клеветы, недоумия и молвы о ложном изнурении?". Образование войск по необходимости было сдвинуто с первого плана, но отнюдь не пренебрежено. В программу обучения входили и походы. На эту статью антагонисты Суворова нападали особенно, говоря, что он без всякой надобности гоняет людей, изморенных и без того работами. Суворов отвечал на обвинения примерами своих усиленных маршей, приводя цифры убыли во время этих походов, но это было гласом вопиющего в пустыне. Боевое обучение проводилось с разделением их на две стороны; маневрировали войска на любой местности. До той поры считалось аксиомой, что в Финляндии проводить маневры нельзя. Суворов с этим не соглашался и писал Хвостову: "Оболгали мы здесь невозможность всеместных маневров". Не ограничиваясь механической стороной дела, он, по своему обыкновению, старался заинтересовать солдат смыслом ученья, в чем и успевал. В письме его к Хвостову читаем, что маневр одному из полков, среди ротных квартир, был хорош и понравился всем; солдаты, расходясь по ротам, оборачивались и глядели на место только что происходившего примерного сражения. Достойно также внимания, что Суворов брал молодых офицеров и назначал их в колонновожатые поочередно.

Кампания 1791 в Турции велась довольно деятельно, потому что Потемкин проживал в Петербурге, временно сдав войска Репнину. Она ознаменовалась штурмом Анапы, разбитием турецкого флота при Калакрии, победою Репнина при Мачине. Все это, особенно мачинская победа, где легло на месте свыше 4000 турок, побудило султана искать мира. Репнин вступил в переговоры, и 31 июля были подписаны предварительные условия мира. Победа Репнина сильно уязвила Потемкина. До сей поры никакие настояния Государыни не могли выжить его из Петербурга, теперь он поскакал сломя голову в армию. Он опоздал: предварительные условия мира были подписаны. Потемкин вышел из себя, осыпал Репнина бранью и настаивал на мирных условиях, более выгодных. Он был отчасти прав: Репнин поторопился и, по словам Безбородко, много напортил. Потемкин перенес переговоры в Яссы, но не успел довести их до конца. Болезнь его, которая давала себя знать в Петербурге, усилилась. Присланные Екатериной врачи не помогли, тем более, что Потемкин не слушал их, твердо надеясь на свою железную натуру. Но натура не выдержала под напором неумеренных требований и беспорядочного режима. Чувствуя приближение смерти, Потемкин выехал из Ясс в Николаев, но отъехав едва 40 верст, близ дороги, в степи, скончался.

Много было у него поклонников, льстецов, или, по выражению Суворова, сателлитов, но друзей он по себе не оставил. Искренно оплакивала его одна Екатерина, да разве те, чьи интересы были с ним связаны. Он оставил по себе громадное состояние из 76,000 душ крестьян, кроме другой недвижимости; бриллиантов насчитывалось на 1 1/2 миллиона рублей. Было немало и долгов; едучи последний раз из армии в Петербург, он накупил на 200,000 рублей в долг разных вещей для подарков знакомым дамам, да в какие-то 5 месяцев прожил там 850,000 р. В гражданском управлении вверенных ему губерний царил полный хаос, где не только проверки, простого счета трудно было добиться. В занятой войсками Молдавии опустошение превосходило всякую меру и беспорядок был ужасный; вся страна кляла свою участь и её виновника. Армия была обставлена в материальном отношении удовлетворительно, но сиятельные и превосходительные подрядчики страшно наживались. Названия полков и вооружение их были совсем не те, какие назначены штатами и постановлениями. Армия была набита иностранцами и проходимцами, получившими штаб-офицерские чины по дамской протекции. Понятие о заслуге почти перестало существовать. Солдаты были распущены до своеволия. Офицеры утратили в глазах нижних чинов всякое значение, ибо Потемкин обыкновенно оправдывал во всем подчиненных и винил начальников. Тактическое образование войск упало. Тяжелая предстояла задача преемнику Потемкина.

Чтобы скорее привести мирные переговоры к исходу, Государыня послала в Яссы графа Безбородко. Турки успели поднять голову и отступались от прежних условий, но искусные действия Безбородко образумили их. В конце декабря 1791 мир был подписан. Очаков перешел во владение России, пограничною рекою сделался Днестр, прочие завоевания русских в Азии и Европе были возвращены Турции. Вмешательство соперничающих держав, бездарность Потемкина и австрийских главнокомандующих далеко отодвинули мирные условия от мечтательных химер греческого проекта. Для четырех кампаний и огромных жертв приобретено было немного, так как Кубань и Крым перешли во владение России раньше. Но в такой же несоразмерности оказались и турецкие цели войны с её результатами. Порта надеялась отвоевать завоеванное у ней прежде, а поплатилась вновь целой провинцией. Наступление России не было остановлено, она сделала новый шаг по направлению своего исторического призвания.

С горячим чувством следил за этими событиями Суворов. В нем кипела буря, и чтобы ее утишить, ему приходилось прибегать к самообольщению, к отыскиванию тени на светлых местах - ко всему, что диктует глубоко оскорбленное самолюбие. При получении известия о штурме Анапы Гудовичем и о мачинской победе Репнина, он просит у Хвостова уведомления "о 1 классе (Георгия) Репнину" и спрашивает: "Вкупе с успехами Гудовича не навлекает ли мне то упадок?" Хвостов, одержимый страстью к стихотворству в размере, обратно пропорциональном дарованию, успел написать оду в честь Репнина и старался узнать, как на это смотрит ревнивый к славе дядя. Суворов, еще не утративший самообладания, отвечает: "Вправду не пошлете ли оду князю Н. В. Репнину, тем пииты утверждают в патриотстве". Но потом досада берет мало-помалу свое, и тайные мысли начинают высказываться. По обыкновению пошли слухи про дутые цифры донесения; говорили, что турок было не 100,000, а всего 15,000 (на самом деле было около 70,000), что визиря в сражении не было (что и действительно), что потеря русских гораздо значительнее показанной в реляции. Суворов боится, что если еще раз удастся побить визиря, то Потемкин генералиссимус, а чем далее он пойдет, тем хуже. Находясь в Петербурге, Потемкин стоял на колеблющейся почве,но Репнин дал ему новые силы, "так что лучше бы вовсе не было Мачина". Проглядывает желание уменьшить заслугу Репнина: "При Мачине действовали рымникские и измаильские войска, но кавалерия была сбита за то, что стояла на воздухе... Софизм списочного старшинства; быть мне под его игом, быть кошкою каштанной обезьяны или совою в клетке; не лучше ли полное ничтожество?" Напоследок Суворов пишет эпиграмму, называя ее переводом с английского:

Оставших теней всех предтекших пораженьев

Пятнадцать тысяч вихрь под Мачин накопил:

Герой ударил в них, в фагот свой возопил:

"Здесь сам визирь и с ним сто тысяч привиденьев".

Впрочем в это время, при жизни Потемкина, Суворов еще не обнаруживал к Репнину жгучей неприязни, и в столкновении по поводу предварительных мирных условий держал сторону Репнина. Когда же Потемкин умер, ревнивое чувство Суворова перешло на Репнина, а по отношению к покойному утратило свою едкость. На первых порах Суворов отдал Потемкину даже справедливость, по крайней мере относительно ума, сказав (что повторял и впоследствии): "Великий человек и человек великий: велик умом, велик и ростом; не походил на того высокого французского посла в Лондоне, о котором канцлер Бакон сказал, что чердак обыкновенно худо меблируют". Позже Суворов старался вспоминать "одни его благодеяния".

Вскоре после мира с Турцией открылась война с Польшей. Она назревала давно и была намечена как ходом собственной истории Польши, так и соседних государств, и во второй половине XVII века исход зависел только от внешних обстоятельств. Польша сделалась ареной борьбы иностранных государств за преобладание, и её правящий класс разделился на соответствующие партии. В конце 1788 Пруссия сделала в Варшаве искусный дипломатический ход и достигла полного успеха. прусская партия усилилась, началась дерзкая относительно России политика, оскорбления русского имени и чувства; создавались новые для России затруднения. Издавна русские войска ходили по Польше во всех направлениях, учреждали магазины, оставались в ней. С началом второй Турецкой войны, по предварительном сношении русского правительства с польским, они прошли ближайшим путем через южные польские земли в турецкие пределы. В Польше стали говорить, что она независимая, самостоятельная держава. С наружным равнодушием Екатерина велела войскам очистить Польшу и вывезти оттуда магазины. Но этим дело не кончилось. Подозрительность поляков, при наущениях Пруссии и неразумной ревности господствовавшей партии, достигла апогея: снова поднялись гонения на диссидентов, притеснения их, наказания, даже казни. Екатерина терпела, выжидая лучшего времени.

Поляки будто не видели, что Польша была самостоятельна и независима только благодаря соперничеству соседей, и не могла выдержать напора любого из них, если другие не помешают. Польша не хотела понять, что обращаться таким образом ей, слабому государству, с Россией, государством сильным, значило наносить оскорбление, которое не прощается. Даже отдаленный от европейского востока Французский двор предостерегал польское правительство и советовал ему быть осторожнее с соседями, особенно с Россией. Но ослепление господствовавшей партии было слишком велико. Она действовала конечно не без исторической основы, припоминая грабительство русских войск в конфедератскую войну, дерзкие поступки некоторых русских начальников, бесцеремонное пребывание в Польше русских войск, заносчивость русских посланников вроде князя Репнина, наконец раздел части польских земель, который русофобы всецело приписывали России. Но все это вместе с тем наглядно доказывало, что есть независимость и самостоятельность Польши, которыми так кичились.

Нашлись люди, которые сознавали, что для возрождения Польши требуется изменение многих положений её государственного устава. Проектировали новую конституцию, куда не вошли анархические принципы вроде единогласия решений, права конфедераций, избирательного престолонаследия. Но было поздно: требовалось не внешнее улучшение уставов, а внутреннее перевоспитание людей, из понятий которых уставы вырастают. Новая конституция 3 мая 1791 года была искусственной; для её проведения потребовался ряд крутых мер, и недовольные составили спустя некоторое время конфедерацию. Кроме того она запоздала, потому что еще в 1773 иностранные посланники нотою к сейму выразили волю своих правительств, чтобы характер польской конституции оставался неизменным, сохраняя избирательное престолонаследие, liberum veto и проч. Правда, Пруссия интриговала теперь против России, и прежнее единодушие уже не существовало, но это благоприятное для Польши обстоятельство скоро исчезло. Развивающаяся французская революция была настолько страшна монархическим правительствам, что в состоянии была соединить разъединенных, угрожая принципу, пред которым другие интересы казались мелкими. Между Пруссией и Австрией в начале 1792 состоялся союз, направленный против Франции, а летом с каждой из этих держав в отдельности Россия заключила оборонительный договор, которым между прочим обоюдно гарантировалась целость владений, особенно приобретений по первому разделу Польши.

Тем временем Россия освободилась для сведения счетов с Польшей. Поляки стали думать об обороне; в апреле решено расширить королевскую власть, сделать заграничный заем и проч. Но было поздно, через месяц Россия начала военные действия. Обратились к Австрии и Пруссии; обе отказали в помощи и советовали восстановить прежнюю конституцию. Поляки убедились, что должны рассчитывать только на себя и что Пруссия заигрывала с Польшей, как кошка с мышью. После усилий многих лет Польше удалось сформировать регулярную армию в 50 - 60000 человек. Русская Императрица, чтобы покончить дело скорее, решила двинуть 100000-ные силы. Две трети этих войск под началом генерала Каховского должны были наступать с юга, а остальные под командой генерала Кречетникова - с севера и востока. Противники господствовавшей в Польше партии примкнули к России и в м. Тарговицах образовали конфедерацию.

Силы были неравны, поляки еще и растянули свою оборонительную линию. Она была вскоре прорвана и Каховским, и Кречетниковым. Поляки дрались храбро; местами успех доставался русским дорого, но результат не подлежал сомнению. Русские с двух сторон подошли к Варшаве на несколько миль. Король, согласно с большинством советников, отказался от борьбы и со всей армией присоединился к тарговицкой конфедерации. Военные действия прекратились, господствующая партия сменилась другой.

Суворов во все это время был истинно-несчастным человеком. Одна война окончилась без него, другая подготовлялась, велась и завершилась также без него, а между тем оба театра войны он знал близко и заслужил на них блестящее боевое имя. Оставалось успокоиться, что он сам желал назначения в Финляндию; но Суворова это не утешало, а удваивало муку. Он рвался как лев из клетки, подозревая всех в зложелательстве и интригах. "Постыдно мне там не быть", пояснял он Хвостову, а Турчанинову писал, что не может "сидеть у платья". Стараясь выследить интригу, которая удерживала его в Финляндии, он пишет Хвостову: "Валериан (Зубов, младший брат фаворита) за столом наклонил: Суворов один в Финляндии необходим; закулисный там лучше короля". Когда назначение генералов в Польшу еще не состоялось, он надеялся, что вспомнят его, но опасался соперничества Репнина. Однако не попали в Польшу ни Репнин, ни Суворов. Хвостов сообщает Суворову слухи и предположения. "О Польше ничего нет; если что будет, то ни Репнин, ни И. Салтыков; ближе всех вы". В другом письме: "кн. Репнин нуль; к Польше - Кречетников и Каховский; разве нужда потребует, то вы или кто другой, но не Репнин".

Против этих слов Суворов кладет заметку: "кто же меня двуличит?" Хвостов сообщает известия по мере развития дела: недовольны тем-то за то-то. "порасчесали" такого-то, Репнин уехал, "чтобы не быть пустым"; гр. П. Салтыков "на даче скрылся"; Гудович назначен туда-то, Герман приехал за тем-то; Кречетниковым недовольны, зачем первый ввязался в стычку; Каховскому очень не хорошо, "и близко схватиться за иного"; курьер его "принят весьма не благоугодно; сказано: - ты запылился, сходи в баню, - ничего больше". Летал Хвостов и в Царское Село разузнавать и разведывать; описывает, кого видел, где, кто и что сказал. Наткнулся на Турчанинова, тот спрашивает: "Ты что, сударик мой? - Я о Каховском. - Ничего не знаю; граф будь спокоен". Здесь опять положена заметка Суворова: "Эльмпт". Так он, руководясь оскорбленным самолюбием, выискивал себе соперников.

Хвостов сообщал все, что слышал, и распалял недовольство Суворова. А между тем эта экспедиция, по словам самого же Суворова, гроша не стоила: "Мудренее мне было привести ногайцев к присяге, нежели занятие областей польских".

Существовали резоны, но которым Суворова не посылали на польскую войну. Во-первых, разделаться с поляками считалось делом немудреным. что и сбылось. Во вторых, в марте 1792 король Шведский Густав, смертельно раненый на маскараде шведским офицером, умер, а регент, герцог Зюдерманландский, был соседом ненадежным, особенно вследствие его расположения к Франции. В Финляндии требовалось усиленно продолжать оборонительные работы и держать наготове опытного генерала. Хвостов так и писал Суворову: "по могущим случиться в Швеции переменам, надеются на вас, как на стену". Но Суворов не давал этому резону большой цены; тут, на севере, только предполагалась возможность войны, а на западе она уже шла; в случае надобности его могли вызвать сюда из Польши Несмотря на шведские обстоятельства, он настойчиво, косвенными путями, напрашивался в Польшу. "Пора меня употребить, - писал он Хвостову: - я не спрашиваю ни выгод, ни малейших награждениев, - полно с меня, - но отправления службы... Сомнений я не заслужил... Разве мне оставить службу, чтобы избежать разных постыдностей и отойти с честью без всяких буйных требований". Однако "буйные требования" дошли до того, что Суворов обратился через Турчанинова к Императрице. Государыня поручила Турчанинову отвечать, что польские дела не стоят Суворова, что "употребление его требует важнейших предметов", и написала записку: "Польские дела не требуют графа Суворова: поляки уже просят перемирия, дабы уложить, как впредь быть. Екатерина".

Суворов угомонился не сразу; он собирался подать в отставку или проситься в иностранную службу, и спрашивал Хвостова, как поступить. Хвостов убеждает его: "К крайности не приступайте; зачем напитывать абшидом ваших злодеев?... Турчанинов говорит, что на иностранную службу не пойдут никак, а абшид не почли бы угрозой". Военные действия в Польше закончились. Два предлога для недовольства, турецкая и польская войны, миновали, но оставался третий, самый заманчивый - участие в войне с Францией.

Французская революция росла быстро, и революционные идеи проникали всё больше в европейские общества. Это сильно заботило правительства, и слухи о вооруженном противодействии французам стали носиться гораздо раньше, чем возможность противодействия назрела. Ускорила войну сама Франция, которая в апреле 1792 года сделала вызов Австрии. К австро-прусскому союзу присоединились почти все владетельные государи Германской империи, короли Сардинский и Неаполитанский, и в средине года союзные войска стали сосредоточиваться на границах Франции.

Союзники не сомневались в полном и легком успехе и готовились на военную прогулку в Париж, особенно гордые своей недавней славой пруссаки. Так думали военные того времени, с ними и Суворов, который прямо говорил, что французов нельзя равнять с пруссаками. Это мнение основывалось на дурной репутации французов в Семилетнюю войну, тогда как пруссаки напротив заслужили всеобщее уважение.

Кроме самомнения и кичливости, союзники имели и другие слабые стороны: несогласие в самом образе действий; мертво-рутинное (за редкими исключениями) предводительство, застывшее на Фридриховых формах без усвоения его духа; извращенное понятие о тогдашней Франции и французах, заимствованное на веру от эмигрантов. Оттого успехи союзных войск были непродолжительны, и после дела при Вальми главная армия, начальствуемая фельдмаршалом герцогом Брауншвейгским, проникшая довольно далеко во Францию, начала отступать. В начале октября войска перешли обратно границу, изможденные голодом, болезнями, изнуренные, униженные нравственно. Не лучше действовали союзники и на других театрах войны.

В России молва о предполагаемой войне с Французской республикой носилась еще перед польской войной и становилась все настойчивей. В июне Хвостов пишет Суворову, что по слухам против французов назначается князь Репнин с 40000, советует не дремать и кончать все работы к осени. В следующих письмах Хвостов уведомляет, что слышал, будто война с Францией решена, и за Репниным послан курьер. "Вздор", уверял его Турчанинов: "ради Бога, не пишите к графу, попусту вы его беспокоите". "Лучше понапрасну обеспокоить, нежели прозевать", отвечал ему одержимый усердием Хвостов: "граф спокоен, но не употреблен". Турчанинов заключил беседу словами: "его отсюда не возьмут". Суворов кладет против этого места отметку: "в гарнизоне кассирован". Он долго крепился, наконец не выдержал. написал графу Безбородко письмо: "Вы министр; настоит дело с Францией; число войск - пустой предлог; победительным оружием сражался с 5000 против десятичисленных". Ответ если и был, то уклончивый. Хвостов пишет осенью Курису, одному из приближенных Суворова: "Пруссаки много напроказили отступлением, и неминуемо до русских стариков дойдет дело, если совсем не изгадят, помиряся... Надо графу действовать: усердие к Императрице, охота к службе, климат вредный здоровью".

В марте 1792 последовал рескрипт Государыни, где сказано, что болезнь Потемкина помешала исполнить высочайшее повеление о награждении измаильских героев, а потому Суворову повелевается сделать дополнительное представление. Это конечно не могло залечить его душевную рану; он все ждал себе хоть генерал-адъютантства, но Екатерина от генерал-адъютанта требовала качеств, которых Суворов не имел. Когда в конце 1791 Суворов, приезжавший на время в Петербург, откланивался Екатерине вместе с князем Прозоровским, то она была очень довольна их отъездом и сказала одному из статс-секретарей: "Они там у себя больше на месте".

Суворов пишет, что если бы выпустил турок из крепости на капитуляцию, то показалось бы мало, а рискуя на штурм, ставил на карту и жизнь свою, и репутацию. Он признает за собой за заслугу, что диспозиция измаильского штурма послужила Гудовичу моделью для удачного штурма Анапы (что действительно справедливо). Но толкуя об Измаиле и Гудовиче, он не может не задеть Мачин и Репнина и говорит, что как жабе далеко до быка, так Мачину до Рымника.

Однако временами он находил свое положение в Финляндии не только сносным, но даже хорошим и заботится, чтобы временную командировку превратить в оседлость, в командование Финляндской дивизией: "Я от нее могу откомандирован быть всюду, но в ней мне будет пристань". Кроме "пристани", были и другие выгодные стороны, например практика в инженерном деле; говорил, что он предпочитает быть первым в деревне, чем вторым в городе. Пребывая в Финляндии в качестве полуопального, Суворов не церемонится в отзывах насчет лиц, ему неприязненных, а иногда и о приязненных, но не угодивших. Один "добр в софизме и сцептик, - мало догмы"; другой "достоин од, а паче эпиграммы"; третий "продаст дешево первому купцу"; Турчанинов "от Пилата к Ироду, от Ирода к Пилату, сам руки умыл, подлинно ему недосуг"; Безбородко "изобилует в двуличии", и т. д. Отзывы эти часто изменяются по обстоятельствам, и худые внезапно делаются хорошими. В один из таких моментов, Суворов хвалит своего недруга, графа Н. Салтыкова, говоря, что готов подкреплять его своею кровью. Наиболее постоянен Суворов в своих суждениях о Репнине; неприязнь к нему человеку доходит до ненависти. Он приказывает беречься Репнина больше всех других и быть на бессменном карауле, потому что ему нипочем "травить одного другим; хваля, порицать; он лжив, низок, внутренно горд и мстителен". Если верить всему, что пишет Суворов о Репнине, пришлось признать его за исчадие. Но Суворов сам же и разубеждает. Он поясняет Хвостову, что нападает на Репнина потому, что "привык обращать оборону в атаку"; признается, что досаждает ему в Репнине гордость; в третьем, после жестоких против Репнина выходок, читаем: "Репнин, слышу, болен; жалею, что о нем выше строго судил. Персонально я ему усерден. Не ему ли губернии (Потемкина)? По сему званию им были бы довольны, и он их поправить может".

Князь Репнин был одним из выдающихся людей Екатерининского времени, обладал замечательными административными и дипломатическими дарованиями, образованием, умственным развитием и многими хорошими личными качествами. Он не удовлетворялся нравственной и умственной средой русского общества той эпохи, пытался раздвинуть свой кругозор, ездил за границу, был некоторое время масоном и последователем Сен-Мартена, автора мистической книги "Des erreurs et de lа verite", за что Екатерина его недолюбливала. Он занимал видное место и в придворной сфере и был в ней как дома. В военном отношении он тоже выходил из ряда дюжинных генералов, что и доказал при разных случаях, особенно под Мачином, хотя крупными военными качествами не отличался. Но при всех достоинствах, он не был чужд и больших недостатков, к которым следует отнести властительно-деспотические замашки, вспыльчивость до степени ярости, гордость, надменность. В обращении его просвечивала спесь родовитого человека, взгляд свысока. Барская закваска проглядывала и в складе понятий Репнина: он например недоумевал, из-за чего так заботятся о польских диссидентах, когда между ними нет дворян. В военном отношении, он тоже был генералом без солдатской подкладки, и поклонялся омертвелым формам Фридриховой тактики.

Так что Суворов был почти антиподом Репнина. Он говорил, что Репнин мечтает быть первым министром, а он, Суворов, первым солдатом, и признавал за ним право на такое возвышение. Он не мог переварить Репнина только на военном поприще, где тот представлялся ему соперником, благодаря старшинству, мачинской победе, значению при дворе, обладанию известными качествами, которых солдат Суворов не имел. И прежде Репнин был старше Суворова, но тогда расстояние между ними было слишком велико. Во вторую Турецкую войну это расстояние уничтожилось и появилось соперничество.

Репнин не видел в Суворове того, что сделало его историческим лицом; он не мог отрешиться от своего покровительственного и снисходительного тона в сношениях с этим причудливым солдатом-генералом. А именно эта манера глубоко задевала Суворова, больше всякой грубости. С высоты модных прусских воззрений на тактику Репнин позволял себе насмешливые отзывы на счет Суворовского способа ведения войны, называя его натурализмом. Суворов отвечал по своему обыкновению злыми сарказмами.

"Зависть! Да, 50 лет в службе, 35 лет в непрерывном употреблении, ныне рак на мели". В другом письме он объясняет Хвостову, что принц Кобургский лучше его, Суворова, награжден, однако он к нему зависти не чувствует.

Некому было успокоить этого огневого человека, отдававшегося безраздельно своему призванию. Пытался делать это Турчанинов, но не ради его, а ради самого себя, чтобы избавиться от докуки и назойливых спросов, причем иногда требовалось если не прямо невозможное, то неудобное, могущее компрометировать. А Турчанинов подобных шагов очень остерегался. Он был крещеный еврей, с молода получил довольно сносное образование, преимущественно внешнее, вышел в люди, состоял в числе Потемкинских клевретов и был его секретарем; держался за своего патрона крепко и поднялся в статс-секретари. Суворов знал его чуть не с малолетства и был о нем вообще хорошего мнения, но в дурной час ставил ему в укор, что он "пускает плащ по ветру". Впрочем, по смерти Потемкина Суворов мог доверяться ему безопаснее, чем прежде, и было бы несправедливо обвинять Турчанинова в систематическом двоедушии. Он только был осторожен и себе на уме. Он неоднократно пытался успокаивать Суворова, называл себя его сыном, уговаривал его "не верить здешним брехням, не прибегать вместо самых легчайший средств к крайним, действовать с кротостью и терпением, не выставляяся", и многое другое.

Хвостов, из боязни неугодить, исполнял требования Суворова буквально; передавал ему без проверки все сплетни и слухи и невольно увеличивал его раздражительность. Своим чрезмерным усердием к дяде и назойливостью Хвостов скоро надоел многим, особенно Турчанинову, который назвал его как-то шпионом Суворова. Сообщая об этом своему дяде, Хвостов говорит: "Я на брань не смотрю; воспламенен предметом дела, иду своей дорогой". Заслужив позже жестокие укоризны от Суворова по делу, о котором будет сказано дальше, Хвостов очень обиделся, но продолжал ему служить, говоря: "Излияние пылкостей чувств ваших мне всегда сносно; ваши приказания мне святы; не смею даже и помыслить и не буду сметь вас от себя избавить... Я виноват, но я годен, не лишите меня милости и доверенности вашей, она мне жизнь". Как же было Суворову не дорожить таким преданным человеком и не доверять ему?

Хвостов не отличался обширным умом и какими-либо дарованиями, но был человеком добрым и хорошим, в банальном смысле. Сделавшись свойственником Суворова через брак с его племянницей, княжной Аграфеной Ивановной Горчаковой, и проживая в Петербурге, он постарался заслужить доверие дяди, войти к нему в милость, сделаться нужным ему человеком, чего и достиг вполне. Пристроившись к Суворову, он мало выиграл от этого в первые годы, но потом довольно успешно стал подвигаться вперед, дослужился до звания обер-прокурора святейшего синода и получил графское достоинство от Сардинского короля. В описываемое время Хвостов был армейский подполковник, и вся его надежда на возвышение основывалась на дяде. Надежда в конце-концов не обманула, потому что на поле боя Суворов был одним человеком, а в жизни совсем другим, легко подчинялся чужой воле, известным образом замаскированной, и становился игрушкой в умелых руках, особенно по делам денежным. Он сам это очень хорошо понимал, и так писал Хвостову: "Обманет меня всякий в своем интересе; надобна ему моя последняя рубашка, - ему ее дам, останусь нагой; через то я еще не мал".

Хвостов часто давал Суворову советы, и он их большей частью слушался. Советы эти касались не только домашних дел, но и службы. По указаниям Хвостова Суворов писал письма, выбирал время для просьб и ходатайств, ездил в Петербург и проч. Посылая к кому-нибудь письмо через Хвостова, Суворов часто просит его вручить письмо, если он "находит это полезным", уполномочивает его "письма, кои некстати, назад возвращать, с примечанием, как переписать", и прямо говорит: "А вы руководствуйте судьбою моею". Иногда к советам племянника он относится насмешливо, скептически, или поддается на них туго, после споров и рассуждений, но это случается довольно редко. Так, при совете Хвостова написать письмо Платону Зубову Суворов отказывается, говоря, что не писал и другу своему Григорию Орлову, а Потемкин был исключением вследствие особенных обстоятельств и так как он, Суворов, "часто нужен был ему в виде Леонида". Письмо однако было в результате написано и послано, но когда Хвостов известил, что передал его по принадлежности, то Суворов заметил, что лучше бы этого не делать.

Хвостов может быть не всегда был дяде полезным, но всегда этого хотел, и Суворов дорожил им. Не один Хвостов пристраивался к Суворову и ожидал от него всяких благ: искали протекции и другие родственники, и посторонние. Положение и репутация Суворова давали ему вес, и он не прочь был помогать чем мог, как собственной властью, так и протекцией у других.

К числу причин, раздражавших, следует отнести один случай, много испортивший ему крови.

В переписке с Хвостовым Суворова был несдержан в своих отзывах о людях, почему и просил Хвостова такие письма жечь. Но Хвостов оставил большую часть посланий, которые и дошли до нашего времени.

Хвостов считал себя поэтом, т.е. кропал вирши. Эта страсть прогрессировала, насмешки читателей и критиков не отрезвляли его. Позднее он стал посмешищем, почти нарицательным именем бесталанного стихоплета, и так как его сочинения лежали в книжных лавках без сбыта, он сам покупал их там, где его не знали, или просил делать это близких людей. В описываемое время Суворов написал ему письмо с едкими нападками в прозе и стихах на своих недоброжелателей и завистников, действительным и мнимых, и приложил листы с подобным же писанием. Хвостов, накропавший в то время стихи о Суворове, начинавшиеся словами: "Почто почил наш Геркулес", не утерпел и показал и свои стихи, и Суворовские подполковнику Корицкому, человеку близкому. Корицкий в свою очередь стал показывать под секретом другим, и злые сарказмы Суворова облетели большой круг людей, побывали у Державина, у Турчанинова и попали даже в руки Платона Зубова. Суворов узнал про это случайно, от одного из подчиненных, приехавшего из Петербурга, и сильно рассердился. Досталось тут всем: Корицкому за его "леноумие"; Турчанинову за то, что он поступил "не как сын, а недружный пасынок"; но пуще всех Хвостову, как главному виновнику. Не пощадил Суворов своего преданного и усердного племянника, имевшего на своем попечении его дочь: "Мошенник, предатель, глупая нянька"!Хвостов был чуть не уничтожен, но прибег к лучшему средству для оправдания, а именно к откровенному изложению дела. Суворов, обезоруженный его чистосердечием и непритворною печалью, пришел в себя и стих; между ним и добряком племянником установились прежние отношения, переписка по этому делу однако продолжалась. Суворов требовал, чтобы Хвостов открыл "побочную интригу" лиц, которые распространили и довели так далеко письмо с его, Суворова, "солдатским лаем"; чтобы были "обращены в метеор глупозлобные клевреты"; чтобы Хвостов "оглупотворил их". Он говорил, что не успокоится до тех пор, пока не будут добыты эти злосчастные бумаги и сожжены вместе с другими, однородными письмами. Хвостов постарался исполнить справедливое требование дяди, уверил его, что письмо добыто, что листов, к письму приложенных, посторонние лица не видали, что все из переписки Суворова, могущее его компрометировать, истреблено. На том дело и кончилось.

В заключение, для полноты представления о Суворове за время его пребывания в Финляндии, остается сказать несколько слов о его частной жизни. Он проживал в разных местах своего района, по надобности: в Выборге, Кюменегарде, Роченсальме. В Кюменегарде он оставил по себе память, между прочим заботами о православной церкви, выписал из Петербурга регента обучать тамошний хор, накупил церковных вещей на несколько сот рублей. Тут у него образовался кружок знакомых. Свободное от службы время проводилось весело, Суворов часто танцевал, и в письме к Хвостову хвастал, что однажды "сряду 3 часа контртанц прыгал". Проживая в Фридрихсгаме, он занимал верхний этаж лучшего в городе дома, г-жи Грин, вдовы врача. Она была женщина умная, ловкая, пользовалась общим уважением, хорошо говорила по-русски и умела вполне угодить своему причудливому постояльцу, который в свою очередь оказывал ей внимание, заговаривал с нею по-фински, называл ее маменькой и приходил беседовать за чашкой чая. Просватав свою дочь и племянницу, г-жа Грин просила Суворова быть, по русскому обычаю, посаженным отцом у дочери; он не только согласился, но вызвался быть тем же у племянницы, перебрался в одну небольшую комнату, а остальное помещение уступил хозяйке для свадебного праздника. Сначала все шло благополучно, но потом Суворов не удержался от выходок. Ему не понравился жених племянницы, большой франт, надушенный, с огромной модной прической. Во время венчания Суворов часто посматривал на него, хмурился, морщился, прищуривался, вытягивал вперед голову, усиленно нюхал и поплевывал в сторону. Затем он стал вполголоса сравнивать голову жениха с походным котлом, называл его "щеголем, прыгунчиком, пахучкой", наконец вытащил носовой платок и зажал себе нос. Почетный гость и посаженный отец, к потехе одних и к замешательству других, продолжал преследовать несчастного молодого во время свадебного бала, громко называл его голову щеткой для обметания потолков, а на другой день послал свадебный подарок одной хозяйской дочери.

Громкие победы недавних лет не оставляли его в тени и вдохновляли русских поэтов. Один из них, Костров, переводчик Гомера, написал в честь Суворова оду и эпистолу на взятие Измаила. Затем перевел: "Песни Оссиана, сына Фингалова" Макферсона, посвятил Суворову сей труд и прислал экземпляр книги при письме.

По временам и Суворов писал стихи, дубоватые, и чем длиннее, тем хуже. Суворов был вообще охотник до изящной литературы, при отсутствии вкуса и признаков таланта. Некоторые его современники свидетельствуют, будто он говорил, что если бы не чувствовал в себе военного призвания, то стал бы писателем. Если это правда, то из него вышел бы поэт настолько плохой, насколько хорош оказался воин. Стихотворство было для него рекомендацией человека. Хвостов советует ему взять к себе одного ротмистра, выставляя в числе его хороших качеств и писание стихов; Суворов кладет заметку: "очень рад".

По окончании Турецкой и Польской войн, Суворов стал все чаще мечтать о назначении его на юг. Хвостову он писал о том прямо, а Турчанинову хотя и сообщал, что готов на службу "в Камчатку, Мекку, Мадагаскар и Японь", но просился именно в Херсон. Писал он тоже самое и другим, но безуспешно: одни к нему не благоволили, другие были равнодушны; к последним принадлежал и Платон Зубов, сила и светило того времени. Пособили внешние обстоятельства. Французской республике не расчет был поднять против себя всю Европу и, чтобы отстранить Россию от коалиции, французские агенты работали в Константинополе. Скоро их происки стали обещать успех. Порта вооружалась, и в пограничные с Турцией области понадобился Суворов.

10 ноября последовал рескрипт Екатерины. Под начало Суворова отдавались войска в Екатеринославской губернии, в Крыму и во вновь присоединенных землях, и приказано проводить укрепление границ по проектам инженер-майора де Волана. Суворову предстояло променять одни постройки на другие, да еще свои на чужие. Суворов раздумывал, не отказаться ли. Но там, на юге, у него были шансы на боевую службу, а тут, на севере, никаких. В ноябре он выехал.

14. В Херсоне. 1792-1794.

Отправляясь в Херсон, Суворов получил подробное наставление. Ему вверялись войска в Екатеринославской губернии, Таврической области и вновь присоединенном от Турции крае, с руководством крепостными работами. Черноморский флот был под началом вице-адмирала Мордвинова, а гребной - генерал-майора де Рибаса, который находился в зависимости от Суворова по находящимся на флоте войскам. Суворову приказано осмотреть войска, пополнить недостающее; обозреть берега и границы, представить соображение о приведении их в безопасность от нечаянного нападения; разрешено также изменять дислокацию войск, не давая однако повода соседям думать, что мы тревожимся. Указано собирать и представлять сведения из-за границы, "как посредством конфидентов, так и по допросам купцов и выходцев получаемые".

Проезжая через Петербург, Суворов оставался там недолго и отправился на юг недовольный, потому что получил внушения насчет устранения дурных сторон его финляндского командования. Своими объяснениями он не достиг цели. Даже Безбородко, не говоря о других, был против назначения Суворова на турецкую границу: он-де всех изнурит и разгонит, как в Финляндии, а Турчанинову будет писать одними загадками. Недоверие выразилось еще яснее по прибытии на место. Вскоре он получил рескрипт Императрицы, что хотя употребление солдат к крепостным работам позволительно, "но мы соизволяем решительно, чтобы оно сопряжено было с собственной их пользой" и без изнурения, а также чтобы госпиталей отнюдь не уничтожать, так как полки не обладают средствами, чтобы пользовать больных и содержать их на своем попечении.

 В проезд его через Белгород, двое семинаристов поднесли ему печатную оду, написанную в его честь.

По прибытии на место, он получил от Хвостова, русского резидента в Константинополе, депешу, в которой значилось: "один слух о бытии вашем на границах сделал и облегчение мне в делах, и великое у Порты впечатление; одно имя ваше есть сильное отражение всем внушениям, кои от стороны зломыслящих на преклонение Порты к враждованию нам делаются".

В Херсоне Суворов принялся за возведение крепостных построек и, чтобы не пропадало самое дорогое время, заключил контракты с подрядчиками, а так как задаточных денег не было, надавал им векселей. Это произвело большой переполох в петербургских правительственных учреждениях, которым приходилось расплачиваться; стали раздаваться протесты, отказы. Турчанинову пришлось списываться с Суворовым, объясняя ему, что политическое положение едва ли требует такого спеха, что мало денег, что некоторые из работ придется замедлить и т. п. Суворов отвечал: "Вы делаете конец началом и предваряете тогда, когда я фундамент утвердил... Политическое положение извольте спросить у вице-канцлера, а я его постигаю как полевой офицер... Вы временили 2 месяца вместо двух дней, подобно как бы ловили меня за рыбу в тенета, зная, что я не сплю... Пропал бы год, если бы я чуть здесь медлил контрактами, без коих по состоянию страны обойтись не можно... Вы говорите, их не надобно; это надлежало мне сказать в Петербурге. Так сей год повороту нет; будущий год в вашей власти. Присылайте деньги и с ними хоть вашего казначея".

Но это легко было сказать, а трудно сделать при безденежье. Суворов, присутствие которого требовалось в разных местах района, сидел в ожидании денег прикованный к Херсону, сердился, жаловался, грозил. А ему тем временем готовили удар. В феврале 1793 он представил соображения об изменении плана некоторых укреплений; в апреле последовал рескрипт Императрицы: проекты одобрялись в принципе, но за недостатком средств некоторые работы приостанавливались на неопределенный срок, другие рассрочивались на продолжительное время. Ему повелевалось представить генеральную смету "с расположением подробных на то издержек погодно". Засим, хотя и в мягкой форме, подносились Суворову позолоченные пилюли: солдат употреблять на работы без изнурения; платить им по 10 коп. в рабочий день; по мирной поре подряды проводить и контракты заключать в казенной палате. Наконец, в виду того, что никакое правительственное учреждение, кроме сената, не имеет власти заключать контракты более 10,000 рублей, "заключенные в походной канцелярии вашей контракты оставить без действия".

До получения этого рескрипта, Суворов писал Хвостову: "По неприсылке денег, с препонами, о грусти моей внушать можете, коли прилично, но не в жалобном виде; истинно так тошно, что я здешнему предпочитаю Финляндию". Теперь он опрокинулся на Турчанинова: "Так добрые люди не делают; вы играете вашим словом, я ему верю, а вы пускаете плащ по всякому ветру, ведая, что они не постоянны". Он исчисляет Турчанинову насколько больше были средства Потемкина для тех же строительных работ; указывает на необходимость быстрых и полных крепостных работ в южном крае и, принимая все эти препятствия близко к сердцу, в письме к Хвостову восклицает с горечью: "Боже мой, в каких я подлостях, и кн. Григорий Александрович никогда так меня не унижал".

Мечты о службе на юге, лелеянные в Финляндии, рассеялись при первом прикосновении к действительности. Кроме помехи в успехе дела, создавалось еще весьма неприятное для него положение: подрядчики успели зайти далеко, и теперь должны были нести убытки, некоторые даже разорение. Это его не только заботило, но и подвинуло на решительный шаг. Он написал Хвостову: "Подрядчикам выданы деньги из казны, я должен буду взнесть и, чтобы не отвечать Богу в их разорении, остальные им дополнить. Чего ради извольте продать мои новгородские деревни не ниже 100,000 рублей; людей перевесть в Суздаль. Теперь еще не знаю, какая и будет ли выручка за материалы, с согласия подрядчиков; хорошо, коли б осталось на выплату, а остальные мне на странствования". Позже цифры определились: требовалось 91,148 рублей, в том числе 23,648 рублей для пострадавших купцов, остальное в казну; цена за новгородские имения назначалась в 150,000 р. Но все обошлось благополучно; при каком компромиссе было достигнуто удовлетворение сторон, не знаем.

Строителей было двое - полковник Князев и поступивший на русскую службу подполковник де Волан, знакомый Суворову в последнюю войну с турками. С Князевым дело шло довольно гладко, но с де Воланом были беспрестанные столкновения. Недостаточно освоившийся с условиями русской жизни и службы, де Волан покладливостъю не отличался и часто пытался сбросить с себя гнет, казавшийся ему несправедливым излишним. "Князев хорош, де Волан скучен и грозен", пишет Суворов Турчанинову: "избалован и три раза уже абшит брал, а мне истинно неколи о их капризах думать". Но немного спустя Суворов отзывался о де Волане: "Он у меня принят как приятель, а если вышло неудовольствие, то сие было от него же, и сам он себя успокоил". Позже Курис пишет Хвостову: "де Волан честнейший человек, его не знали; граф душевно его любит".

Сохранились подписанные Суворовым проекты: Фанагорийской крепости, укреплений Кинбурнской косы и Днепровского лимана, Кинбурна, главного депота Тирасполя, форта Гаджидера (Овидиополя) на Днестровском лимане, Гаджибейского укрепления, Севастопольских укреплений. Часть их строилась при нем, другая только начата; есть и оставшееся в проекте за коротким временем и недостатком денег. Из Севастопольских укреплений начаты 4 форта, в том числе 2 казематированные; в Гаджибее (Одесса) строилась военная гавань с купеческой пристанью, по планам де Волана, под руководством де Рибаса и надзором Суворова.

Производили наблюдения за всем, что делалось у соседа, и принимали меры предосторожности. К Суворову присылали извещения дипломатических агентов на Балканах; доходили сведения из Италии, Польши и других мест. Наши посланники и консулы не спускали глаз с Турции, Франции, сообщая обо всем Суворову. Расспрашивались шкипера купеческих судов, турецкие беглые; доставлялись отрывки газет, преимущественно гамбургских; цитировались частные письма. Добытые сведения Суворов сообщал в Петербург, графу Зубову, и даже самой Государыне.

В них много тревожного, но мало действительно опасного, и бездна противоречий. Особенным пессимизмом отличаются извещения ясского консула Северина. "Северин вам врет", разубеждает Суворова из Константинополя Кутузов, посланный туда с особой миссией: "крепости турецкие валятся, флот не силен, вся внутренность расстроена, а паче всего вы тут". Полгода спустя посланник в Константинополе, Кочубей, подтверждает то же и успокаивает Суворова по крайней мере на срок до осени 1794. Но Суворов, поставленный на страже и снабженный известными инструкциями, продолжал готовиться к войне с обычным своим рвением и энергией.

Между тем, это рвение и было отчасти причиной тревожного состояния в Турции. Усиленная деятельность в пограничном районе беспокоила турок; они старались выведать истинную причину и с этой целью подсылали шпионов. В таком смысле писали Суворову Северин, Кочубей и Хвостов; последний даже советовал распустить слух, что наши вооружения остановлены, так как слух этот тотчас дошел бы до Константинополя через посредство купеческих судов. Тревожность усиливались и интригами французов в Константинополе. Суворову сообщали, что из Константинополя готовятся посетить русские черноморские порты два шпиона-француза, на судне, нагруженном фруктами, и что за собирание и доставку желаемых сведений им обещано 7,500 пиастров. Писалось, что капитаны французских военных судов получили приказание нападать на русские купеческие корабли в водах Турции; что эскадра из 18 судов адмирала Латуша ожидается для совместного с турками действия в Черном море. Неоднократно доходило известие, что бывший полковник русской службы Анжели, около 30 лет назад выгнанный из России за измену, собирается посетить Россию. Описывались его приметы, говорилось, что при нем будет сын, бывший паж двора Екатерины, и еще несколько человек; что Анжели получил миллион франков золотом, а цель его миссии - провести в России революцию в роде французской. Как ни дуты были большей частью эти известия, но страх, наведенный злодействами французской революции, и опасения за монархический принцип, заставляли не пренебрегать ими. А так как область Суворовского командования была местом, куда преимущественно направлялись все действительные и мнимые замыслы врагов России, то тут сосредоточивались и главные меры противодействия. Дошло до того, что стали опасаться французского десанта на русские черноморские берега и, по требованию графа Зубова, Суворов проектировал, при сотрудничестве де Волана, план защиты берегов от 15,000-ной высадки французов, с обозначением пунктов, где надо иметь войска и гребные суда, и с исчислением тех и других. Проект этот в январе 1794 года он отправил к Зубову с де Рибасом. Главные опасения, впрочем, заключались в возможности близкой войны не с Францией, а с Турцией, хотя возбуждались они главным образом не извне, а от Петербургского кабинета. Турция не желала войны, ибо не могла еще оправиться от предшествовавшей; сношения её с Россией отличались умеренностью и миролюбием; если она принимала военные меры, то оборонительные, вынуждаемая приготовлениями России. Желала войны Екатерина, не забывшая проектов, которые она лелеяла с Потемкиным. Возбуждал ее к этому Зубов, в мечтах о фельдмаршальстве. Греческий проект Потемкина имел хоть какие-то основания; детские мечтания Зубова совсем висели в воздухе. Замыслы его простирались на Персию, Тибет, Китай и в завоевании Турции и взятии Константинополя. Под влиянием своего любимца, Екатерина не могла отрешиться от химер прежнего, более благоприятного для них времени, и открыто, в большом придворном кругу говорила, что ей надоело возиться с турками и что она убедит их наконец, что забраться в их столицу ей также легко, как совершить путешествие в Крым.

Слух, будто татары собираются с турецкой стороны Днестра напасть на наш берег для грабежа, заставил командовавшего на границе генерала принять меры предосторожности и просить подкрепления кавалерией, хотя сам он доносил, что признает слух несбыточным. Следствием явилось учреждение укрепленного лагеря при Ботне и усиленное