Book: Валтасаров пир. Лабиринт



Валтасаров пир. Лабиринт

Валтасаров пир. Лабиринт

Валтасаров пир. Лабиринт

Валтасаров пир. Лабиринт

Валтасаров пир. Лабиринт

ТРУДНЫЙ ПОИСК ГЕРОЕВ

Однотомник Тадеуша Брезы (1905—1970) позволит нашему читателю познакомиться с многообразием творческой индивидуальности писателя, ощутить его талант в движении, в развитии: поздний роман «Лабиринт» (1960), уже публиковавшийся на русском языке, предваряется здесь более ранним произведением — «Валтасаров пир» (1952).

Если до сих пор Т. Бреза был известен нам как великолепный и тонкий знаток Ватикана, сложную структуру которого он анализировал помимо «Лабиринта» и в «Бронзовых вратах», тоже переведенных на русский язык, то роман «Валтасаров пир» целиком посвящен послевоенной Польше.

Написанный, что называется, по горячим следам событий, «Валтасаров пир» несет на себе определенную печать времени. Для самого Брезы, однако, «Валтасаров пир» имел важное, этапное значение. Одним из первых в послевоенной польской литературе он, «одержимый тоской по текущему», выражаясь словами Достоевского, стремился запечатлеть здесь приметы новой действительности, отразить те процессы, что совершались в жизни, равно как и сдвиги, происходившие в сознании людей.

Как литератор Т. Бреза начинал еще в конце 20-х годов, будучи студентом вначале Познанского, а позже Варшавского университета, где он изучал философию под руководством выдающихся ученых Вл. Татаркевича и Т. Котарбинского. Уже тогда он выступает со стихами и рассказами и даже получает премии на университетских конкурсах.

Вслед за этим Т. Бреза провел несколько лет на дипломатической работе в Лондоне, где продолжал свои углубленные занятия философией в библиотеке Британского музея, внимательно изучая классиков английской эссеистики XVIII века (вероятно, именно с тех пор у него на всю жизнь сохраняется особая любовь к этому жанру, искусством которого будущий автор «Бронзовых врат» овладел в совершенстве).

С дипломатической работой были связаны в ту пору и поездки Т. Брезы в Голландию, Италию, Австрию, Турцию, Чехословакию, Румынию. И хотя писателя всегда тяготила дипломатическая служба, отрывая его от главной жизненной цели — литературного творчества, он окончательно не порывает с дипломатией и позже: в 50-е годы Бреза несколько лет исполняет обязанности советника по делам культуры в посольстве ПНР в Риме, а позже в Париже.

Но тогда, в начале 30-х годов, Т. Бреза, вернувшись из Англии на родину, со страстью отдается журналистике, успешно пробуя свои силы в разных ее областях — от судебного отчета до рецензий на книги и театральные постановки.

Основные же свои силы он отдает работе над романом «Адам Грывальд», который появляется в 1936 году и сразу обращает на молодого автора внимание критики.

Тогдашнюю критику удивила нетрадиционная форма произведения: автор как бы намеренно отказывался от сюжета, обнажал перед читателем многие «тайны ремесла» романиста и т. п. Впрочем, непривычной представлялась не только формальная сторона произведения, но и его интеллектуально-философская структура. Писатель занимается в этом произведении исследованием характеров, внимательным изучением той среды, в которой пребывают персонажи. Он рисует ограниченный буржуазный мирок, представители которого уже на грани вырождения. Поэтому всякого рода духовные, нравственные, психофизические отклонения здесь — обычное дело и никого, собственно, не удивляют. Однако рассказчик отстраненно регистрирует все происходящее и стремится дать каждому «феномену» чисто научное, философское объяснение (даже таким явлениям, как модный в ту пору в европейской литературе гомосексуальный мотив). При этом картина подчас приобретает черты гротеска. Современные исследователи, продолжая оживленный после переиздания «Грывальда» в конце 60-х годов спор, отмечали, что бихевиористская философия, дань которой автор отдал в этом романе, — регистрация очевидных, видимых фактов человеческого поведения и игнорирование всякого рода внутренних, психологических и психических процессов, — нанесла определенный урон Брезе-писателю. Помешала ему сделать более широкие обобщения, подсказанные произведенным им анализом.

Однако, вопреки сковывавшей его философской концепции, автор «Адама Грывальда» оказался достаточно проницательным художником. Не случайно М. Спрусинский, один из молодых исследователей творчества Т. Брезы, перечитывая его книгу сегодня, как бы свежим взглядом, констатировал:

«…Изменения в жизни, которые обрекли на гибель мир Грывальда, не замкнули роман в строго ограниченных исторических рамках. Они только резче обозначили их… Жизнь протекает под колпаком в социальной и политической пустоте… В «Грывальде» жизнь лишена будущего. Действительность застыла в странном, безумном, маниакальном жесте поколения отцов, в сценах флирта и сплетен, инсценированных поколением молодых».

Словом, в этом дебюте уже как бы угадывалось зерно будущей дилогии Т. Брезы («Стены Иерихона», «Небо и земля»), которую он начал в годы оккупации, а завершил и опубликовал вскоре после освобождения. В ней писатель развернул широкую социально-политическую панораму предвоенной Польши, изобразил жизнь той общественной верхушки, тех военных кругов, которые привели государство к сентябрьской катастрофе 1939 года.

Дилогия эта — итог многолетних раздумий художника над причинами поражения старой, санационной Польши — как бы подводила черту под безвозвратно канувшей в Лету эпохой. Вместе с тем она явилась и своеобразным рубежом в творческой биографии самого писателя: отошел в прошлое целый мир, уходили из сферы авторских интересов и символизировавшие его литературные персонажи. Романиста влекли уже новые люди, новые конфликты, порождаемые окружающей его действительностью, которая властно приковывала его внимание.

…Трудности послевоенного периода в Польше, только освободившейся от фашистской оккупации, усугублялись тем, что процесс восстановления нормальной жизни сопровождался решительной ломкой старого социального уклада, а этому всячески противились силы, стремившиеся его сохранить.

Перевод страны на новые рельсы сопровождался многими драматическими конфликтами, которые разыгрывались как в самой действительности, так и в душах людей. Далеко не каждому и не сразу удавалось найти свое место в круто менявшейся жизни.

Эти острые коллизии и стремилась показать польская литература тех лет, выявляя, сколь разными были пути и сколь мучительными подчас оказывались поиски, сопутствовавшие приобщению человека к новой действительности.

Главный персонаж «Валтасарова пира» Анджей Уриашевич, приехавший в Варшаву из Парижа, как будто еще связан со старым миром и происхождением и взглядами, но, по существу, уже ничто, за исключением далекой родни да редких, оставшихся в живых школьных друзей, не привязывает героя к нему.

Анджей, бывший участник Варшавского восстания, закончившегося поражением повстанцев и гибелью польской столицы, после освобождения американцами из фашистского концлагеря оказался на Западе. Теперь он приезжает в Варшаву ненадолго. Его визит сугубо делового свойства. Однако истинную его цель он вынужден скрывать. Франтишек Леварт — последний отпрыск некогда знаменитых варшавских промышленников (с этой семьей был связан отец героя, работавший на их фабрике управляющим) — упросил Анджея доставить ему из Варшавы фамильную реликвию — картину Веронезе «Валтасаров пир». И хотя Анджею не очень по душе такое предприятие, он соглашается из соображений чисто практических: Леварт дает ему деньги. Поначалу кажется, что, помимо поисков укрытой в тайнике картины, ничто не интересует Анджея ни в родном городе, который поднимается из руин, ни вообще в Польше.

Такой редкостной для молодого человека политической, общественной пассивности дано психологически верное объяснение: Анджей, подобно тысячам других повстанцев, глубоко пережил трагедию поражения. Авантюризм эмигрантских политиканов, отдавших из Лондона соответствующий приказ и тем самым обрекших столицу и ее жителей на муки и гибель во имя призрачных, «высших» соображений, заставил его разочароваться в самой программе, выдвигавшейся руководителями восстания, на долгое время вызвал неприязнь ко всякого рода политическим декларациям и призывам. Само понятие родина в опустошенной душе Анджея не вызывает поначалу никакого отзвука, кажется всего лишь пропагандистским лозунгом новой власти.

Не удивительно, что известная пассивность отличает многие действия героя. Даже в поисках драгоценной фамильной реликвии Левартов Анджей не проявляет энергии и изобретательности.

Некоторые поступки Анджея на первый взгляд как будто лишены всякой логики. Уже завладев картиной, герой романа не спешит, однако, привести в исполнение вторую часть своего плана — переправить «Валтасаров пир» за границу. Буквально бросив эту вещь в Варшаве на произвол судьбы, Анджей на неопределенное время покидает столицу, оседает в маленьком приморском городке Оликсна, где его давний приятель по политехническому институту Биркут занят восстановлением разрушенного немцами при отступлении порта. Именно в Оликсне, где его инженерный талант пришелся к месту, Анджей утрачивает свою пассивность, с увлечением принимается за работу.

Подобный поворот в судьбе главного героя заставил некоторых рецензентов упрекнуть автора «Валтасарова пира» в схематизме заключительных глав книги и выразить сожаление, что Т. Бреза к остросюжетной поначалу фабуле «подверстал» эпилог производственного романа.

В статье, посвященной «Валтасарову пиру» и его оценке критикой, Т. Бреза оспорил такого рода прочтение книги. Обращаясь к «портовой части» романа, он пишет:

«Некоторым критикам эти страницы, попросту говоря, кажутся схематичными. Действительно ли за мной водится такой грех, в чем меня обвиняют не в одной рецензии на «Пир»? Пожалуй, нет. Как эту проблему рассматриваю я сам? А вот как: поскольку тема книги не школьная и не портовая среда, а сам Уриашевич и его перерождение, я вправе из молодежной и производственной среды взять только те моменты, под воздействием которых Уриашевич изменился. Если бы я написал книгу в форме дневника самого Уриашевича, упомянутые упреки отпали бы сами собой».

То, что некоторые главы, особенно в последней части романа, выполнены как бы методом «замедленной киносъемки», — это не просчет неопытного автора, а сознательный прием. Ведь развитие характера Уриашевича определяется не острыми, динамичными ситуациями, а иными, более глубокими причинами. Приезд Анджея в Польшу — лишь первый шаг в процессе его становления.

Поэтому, думается, сюжетные перипетии и все, связанное с картиной Веронезе, исподволь как бы вытесняется на периферию романа: главный герой словно «передоверяет» прежние свои «прожекты» другу детства Хазе, который в них давно и полностью посвящен. Но как человек, исполненный вероломства, Хаза реализует их по-своему, преследуя откровенно корыстные цели. Реализация эта оказывается неудачной. Хаза гибнет в водах Балтики вместе с похищенной картиной. Автор, однако, далек от того, чтобы на примере Хазы преподать Анджею наглядный урок.

Эта сюжетная линия скорее призвана дискредитировать в глазах героя некоторых людей, их взгляды, жизненные позиции, тем самым способствуя тому, что Анджей делает следующий, важный для него шаг. И картина Веронезе служит своего рода лакмусовой бумажкой, помогающей герою четко определить свое отношение ко всему этому.

Любое подлинное произведение искусства — это в первую очередь эстетическая ценность. Но в мире Левартов, где единственным «богом» всегда были деньги, картина Веронезе оценивалась с чисто коммерческой стороны. В годы преуспевания старик Фридерик Леварт даже переплатил за нее ради того, чтобы, украшая его гостиную, эта вещь служила своеобразным доказательством «солидности фирмы». Последнее, впрочем, не помешало его сыну Станиславу после смерти отца тайком (даже от своих близких) продать «Валтасаров пир» зарубежному музею. Ведь картина сама по себе у такого мота и гуляки, как Станислав Леварт, никогда не будила высоких эмоций. Заменив в фамильной гостиной оригинал копией, Леварт-младший рассчитал правильно: сохраняя за собой славу респектабельного промышленника, он в то же время положил в карман солидную сумму, когда-то затраченную отцом на приобретение картины.

Всю эту «подноготную» герой романа узнает в ходе своих поисков. Он узнает и многое другое. А именно, что некоторые из членов семьи Левартов отлично ладили с оккупантами, тем самым извлекая для себя немалые выгоды, но тщательно скрывали это от окружающих. Вполне естественно, что Анджей очень скоро отказывается от всяких попыток вернуть картину прежним владельцам и думает о передаче ее в музей.

Тема искусства, различного восприятия художественных творений разными людьми — от восхищения ими до корыстного, чисто потребительского к ним отношения — всегда волновала Брезу. В «Бронзовых вратах», говоря о недостойном, низменном отношении к шедеврам человеческого гения, писатель охарактеризовал его как «игру злых сил вокруг произведений искусства». В «Валтасаровом пире» он каждым новым поворотом сюжета добивается как бы своеобразного «отлучения» от картины Веронезе всех (от Леварта до Хазы), кто, видя в ней лишь предмет купли-продажи, не способен наслаждаться ее созерцанием бескорыстно.

Тадеуш Бреза, думается, вполне сознательно до конца романа умалчивает о том хитроумном трюке, который некогда проделал с «Пиром» покойный Станислав Леварт. Тем беспощаднее в финале откровенная авторская насмешка: ведь копия (в отличие от оригинала), даже будь она благополучно переправлена за границу, ничего не стоила бы! В результате давняя чисто финансовая «операция» с картиной Леварта-отца теперь больно ударила бы по его сыну и всем, кто поспешил в качестве посредников примазаться к новой афере со знаменитым полотном.

Не лишне добавить, что картина «Валтасаров пир» — вымышленная вещь, отсутствующая в списке работ Веронезе. Романист, естественно, волен в своей фантазии. Он вправе приписать одному из титанов Возрождения любой шедевр. Но в самой этой мистификации скрыта доля писательской издевки над профанами, далекими от искусства, которые не прочь разбогатеть за его счет…

Итак, на мой взгляд, не эта остросюжетная линия особенно важна для понимания происшедших в сознании героя сдвигов. Гораздо большую роль играют здесь как раз относительно «статичные» главы. Главы, где Анджей пытается как-то осмыслить события, происходящие в Польше, разобраться в собственных поступках, сделать выводы на будущее. Один из таких поворотных моментов — это приезд его в Оликсну. Именно здесь Анджей впервые осознает свою сопричастность с окружающей его жизнью. Момент такой «иллюминации», если воспользоваться названием фильма польского режиссера К. Занусси, то есть озарения, наступает у героя далеко не сразу.

Не случайно этот высший миг он переживает в Оликсне, на древних пястовских, позже надолго онемеченных и лишь недавно возвращенных Польше землях, переживает, осматривая стены замка, которые сохранились здесь с тех давних времен. Анджей с волнением ощупывает замшелые камни этой твердыни, обнаруживая на ней изображение грифа — полустершийся герб пястовских князей. При этом он сам как бы восстанавливает утраченные связи с родиной, обретает корни.

«Валтасаров пир», как уже говорилось, был для Брезы этапным произведением. Обращение к новому жизненному материалу отразилось и на языке романа. Рафинированный, утонченный, подчас усложненный язык предыдущих романов Брезы здесь уступил место другому — более свободному, непринужденному, почти разговорному языку. Писатель не стремился намеренно «опростить» его. Сама динамичность действия, многочисленные диалоги и скупые, близкие к ремаркам лапидарные авторские описания — все это во многом предопределило саму манеру повествования. После «Валтасарова пира» Т. Бреза уже никогда — ни в «Бронзовых вратах», ни в «Лабиринте» — не вернется к «барочной» стилистике своих ранних вещей. «Валтасаров пир» как бы подготовил в этом отношении будущую афористическую краткость и классическую ясность «Бронзовых врат».

Но Бреза-романист понес в «Валтасаровом пире» и определенные потери. Сила Брезы-художника, начиная с «Адама Грывальда» (это, впрочем, подтвердили и более поздние его вещи), состояла в углубленном, длительном, неторопливом исследовании явления, события, характера, которые писатель изображал несколько отстраненно, словно с некоторой дистанции. Эти особенности своего таланта Бреза сам сформулировал в одном из интервью, когда на вопрос журналистки о том, что он посоветовал бы молодым прозаикам, ответил: «Наблюдать и описывать». Именно этим «методом» пользовался он сам, создавая «Адама Грывальда», «Стены Иерихона», «Лабиринт».



В «Валтасаровом пире» Бреза иной раз, будто торопясь запечатлеть то или иное явление, описывал увиденное, так сказать, еще в ходе самого наблюдения, не успев достаточно основательно постичь его суть. Поэтому глубокое художественное осмысление некоторых сторон послевоенной польской действительности подменяется здесь чисто журналистским, очерковым изображением. Это относится, например, к той части, где автор повествует о неудавшейся попытке героя испытать свои силы на ниве просвещения. Будни сельского учителя в такой трудный для польской деревни период представлены довольно эскизно, невыразительно. Романист то принимается чисто внешними средствами искусственно драматизировать события в Ежовой Воле (вооруженное нападение бандитов на близлежащий завод, засада, в которую попадают едущие по шоссе инспектор и директор школы), то рисует почти идиллические сценки жизни и быта учащихся.

Словом, роман написан неровно. Но, наряду с отдельными авторскими просчетами, в нем немало отличных, запоминающихся страниц. Удивительно поэтична вся лирическая партия книги. Рассказ о любви Анджея к юной и прелестной воспитаннице балетного училища Галине Степчинской как бы освещает всю вещь неким внутренним светом. Их крепнущее чувство на пути к тому, что Стендаль называл «кристаллизацией любви», проходит разные стадии. Их любовь переживает неизбежные взлеты и спады (дают себя знать и разность характеров, и конфликты, порожденные недостаточным сперва взаимопониманием, порывистостью молодости), но каждая новая фаза в отношениях героев вместе с тем как бы отражает новый этап в становлении их характеров. Ведь именно под воздействием своего первого настоящего чувства к такому цельному человеку, как Анджей, Галина, эта поначалу довольно поверхностная, своенравная кокетка, постепенно превращается в сильную, глубокую, волевую натуру. Наряду с этим любовь оказывает существенное влияние и на дальнейшую судьбу Анджея, на его решение остаться на родине.

Завершая разговор о романе «Валтасаров пир», небезынтересно будет напомнить, что история полотен Веронезе не переставала занимать писателя и позже. Почти через десятилетие в «Бронзовых вратах» Бреза вновь уделил немало места одному из поздних шедевров итальянского мастера — «Пиру в доме Левия», картине, вызвавшей гнев священной инквизиции своим еретическим духом. Бреза приводит подробный протокол допроса художника на этом судилище, его ответы и обстоятельно анализирует уникальный документ, где с поразительной ясностью зафиксирована борьба независимого, свободного творческого духа с косными, догматическими воззрениями инквизиторов, стремящихся умертвить в зародыше все, что способно разбудить живую человеческую мысль.

Эта тема единоборства, не закрепощенного католическими догмами сознания, так отчетливо вырисовывающаяся в протоколах Венецианского трибунала, осудившего за «ереси» великого мастера, созвучна одной из центральных идей «римского дневника» Брезы.

Исследуя в «Бронзовых вратах» природу Ватикана, его воздействие на окружающий мир в прошлом и настоящем, когда апостольская столица уже вынуждена как-то «сообразовываться» с веяниями времени, Бреза показывает, как римская курия, то несколько ослабляя (по чисто тактическим соображениям) свое «идеологическое наступление», то усиливая его, по существу, сводит все свои усилия к одному — к попыткам обуздать разум человека, подчинив его мертвящему официальному канону.

Знаменательно высказывание, завершающее эту великолепную книгу. Рассказывая в последних главах о кончине главного догматика — Пия XII, целые десятилетия противившегося всем реформам церкви, и об избрании нового либерального папы — Иоанна XXIII, Бреза приводит суждение одного итальянского театрального режиссера насчет только что избранного главы римско-католического мира:

«Общий замысел роли будет другой, но роль останется той же самой».

Правда, в «Бронзовых вратах», где подводится своего рода итог эпохе Пия XII, подобная фраза звучит еще скорее как предположение. Кажется, что после продолжительного, мрачного и бесславного периода «тоталитарного» правления Пия XII апостольская столица все же пойдет на какие-то существенные внутренние реформы, что церковь эта станет менее догматической, менее отрешенной от конкретных, насущных нужд верующих.

Однако «Лабиринт» Т. Брезы невольно рассеивает подобные надежды. Если в «Бронзовых вратах» автор дал своего рода «общий слепок» церковного ведомства, обозначил его основные контуры, то в «Лабиринте» он исследует работу этого механизма как романист, показывая, насколько медленно, но и неумолимо проворачиваются шестерни и как они, вращаясь, прокатывают по человеку, ломают его жизненные планы.

В «Лабиринте», однажды названном Брезой «беллетристическим дополнением» к «Бронзовым вратам», свою мысль о догматизме церковников писатель выразил по-иному: используя возможности романа, он показал это на конкретной судьбе отдельного человека.

Молодой поляк-католик, историк по профессии, прибывает в римскую курию ходатайствовать за своего отца, консисториального адвоката, подвергшегося несправедливым притеснениям местного епископа. Епископ Гожелинский, желчный, озлобленный человек, возненавидел адвоката, так как тот принадлежал к числу «мягкотелых» — так Гожелинский именовал тех католиков, которые оставались лояльными в отношении новой власти. Своей непримиримостью к «мягкотелым» Гожелинский напоминает другое духовное лицо — приходского священника Споса из «Валтасарова пира».

Центральный персонаж «Лабиринта», хотя он мил, честен, искренен в своем стремлении добиться для отца справедливости, горячего участия и симпатии не вызывает. Он, пожалуй, довольно ординарен как личность. О чем, кстати, говорил и сам Бреза, заметив однажды, что «меньше всего ему импонирует главный герой», позволяющий римской курии «столь долго водить себя за нос». Будь он иным, продолжил свою мысль писатель, «то стукнул бы кулаком по столу или удалился, громко хлопнув дверью, и возвратился на родину через неделю, а я остался бы… без романа».

Замечание Брезы подтверждает, что выбор такого инфантильного героя не случаен, так же как не случайно и то, что он ни разу не назван по имени. Перед нами просто один из тысячи смиренных просителей-пилигримов, прибывающих в апостольскую столицу по личным делам. А он к тому же еще приехал из Польши, «из-за железного занавеса», выражаясь языком представителей римской курии. Значит, он должен быть вдвое, втрое смиреннее, если хочет надеяться на какую-то поддержку в Ватикане.

То, что герой позволяет «столь долго водить себя за нос», как раз и помогло романисту скрупулезно исследовать весь извилистый лабиринт «небесной канцелярии». Центр тяжести в книге как бы перемещается с героя на сам объект — Ватикан, который оказывается своего рода «действующим лицом» произведения. Примечательно, как в связи с этим автор искал заглавие, наиболее емко выражающее идею вещи. В периодике публиковавшийся с продолжением роман назывался «Миссия». Потом, стремясь подчеркнуть, что его больше занимает сама ватиканская бюрократическая машина, которая, по словам Брезы, «служит прообразом всех настолько же гигантских и отчужденных от человека учреждений», писатель в отдельном издании озаглавил книгу «Ведомство». И, наконец, для русского перевода предложил более выразительный вариант — «Лабиринт».

Объяснение подобному символу — в тексте романа. «Римская курия, — говорит поляку-просителю один из высоких отцов церкви, удостоивший его аудиенции, — это лабиринт. Механизм с сотней, с тысячей неизвестных». Подробно, день за днем прослеживает автор скитания героя по бесконечным коридорам ватиканского лабиринта, повергая его из одной крайности в другую — от разочарования к надежде, от радости — к полному отчаянию, сталкивая его с самыми разными людьми, занимающими различные посты на иерархической лестнице.

Вот старый друг отца героя — Кампилли — его однокашник по «Сан Аполлинаре» — римской юридической школе, которую они некогда вместе кончали. Ныне Кампилли один из адвокатов Священной Роты — ватиканского трибунала. Отлично знающий свое дело юрист, он, в отличие от молодого поляка, давно постиг все тонкости папского ведомства. В его лице ходатай из Польши, казалось бы, обретает надежного, опытного советчика. Но Кампилли — это старый, хитрый лис, который вовсе не собирается рисковать своим положением, своей безупречной в глазах курии репутацией. Кампилли — человек-флюгер. Его отношение к сыну давнего друга определяется не душевным расположением, а тем, как продвигается мемориал, поданный молодым поляком, по незримым бюрократическим инстанциям «небесной канцелярии». Вот другой былой отцовский приятель, де Вос, — милый, отзывчивый старик. Наконец, вежливый, корректный монсиньор Риго, один из высших «функционеров» Священной Роты.

Все они как будто по-своему принимают большее или меньшее участие в молодом поляке, выслушивают его, направляют, дают советы. И вместе с тем как бы образуют единый, замкнутый круг, в пределы которого герой никак не может пробиться. Любопытная деталь, связанная со всем замыслом романа: проситель из Польши наряду с хлопотами по отцовскому делу намерен заняться историческими разысканиями в ватиканской библиотеке. Ведь он историк в области права. И ему хочется найти здесь документальное подтверждение своей гипотезе о происхождении названия Священной Роты. Правда, герою так и не удается по-настоящему изучить этот вопрос. (Святые отцы, полные недоверия к поляку-католику, довольно скоро лишают его доступа к рукописям.) И все же он успевает установить, что «Рота» означает «круг», который изображен на самых старых оттисках печати, сохранившихся на отдельных документах священного трибунала, а вовсе не некий вращающийся пюпитр для бумаг и папок, призванный облегчать работу членов Роты, как утверждал это официальный ватиканский историк. На первый взгляд как будто чисто академического свойства вопрос. Однако в сложной образно-смысловой структуре романа — это важная деталь. Замкнутый круг, как эмблема высшей судебной инстанции в папском государстве, пороги которой тщетно обивает молодой поляк-проситель, приобретает довольно мрачный смысл, если учесть еще, что итальянское слово «рота» в далеком прошлом имело также и другое значение: так назывался круг, на котором инквизиторы истязали свои жертвы, добиваясь от них необходимых признаний во всевозможных «ересях». Надо думать, перед автором «Пира в доме Левия» маячил грозный призрак именно такого «круга», когда священный трибунал допытывался, как он посмел на картине религиозного содержания «намалевать шутов, пьяниц, собак и прочую мерзость».

Для героя «Лабиринта» эта сперва отвлеченная историческая «реалия» печать-круг — символ Священной Роты — постепенно приобретает зримые, почти реальные очертания. Вначале «огромный вращающийся пюпитр и вместе с тем карусель», на которой кружится он сам, — это лишь навязчивый сон-кошмар. Но в заключительной сцене романа, когда печатью Роты секретарь скрепляет окончательное — негативное — решение по делу консисториального адвоката, этот сон под воздействием внезапной психологической травмы, пережитой героем, как бы материализуется:

«Голова моя не перестает кружиться… Стараюсь прийти в себя. Положить предел догадкам и подозрительности. Отбросить все неправдоподобное и пустое. В конце концов доводы и мотивы, которые курия могла принять во внимание, вихрем проносятся передо мной, движутся по кругу, обретя зримые формы, вращаются, распятые на крыльях гигантского пюпитра, и в определенный момент меняют очертания; теперь они кружатся в пестрых, разноцветных лодках карусели. Взгляды и точки зрения олицетворяют люди, живые и умершие, занимающие важный пост либо собирающиеся занять его. Среди них нет только одного человека: ни на одном крыле, ни в одной лодке я не вижу моего отца. Вероятно, потому, что в этом ведомстве соображения, связанные с личностью моего отца, не сыграли никакой роли в его собственном деле».

В этом финальном эпизоде, как справедливо отметил в свое время польский критик Тадеуш Древновский, «между печатью эпохи средневековья, которую разыскивал наш герой, и печатью, скрепившей приговор, что предопределил судьбу его отца, заключена вся правда о ватиканском заколдованном круге, где нет места для справедливости в отношении к человеку».

Повествуя о злоключениях своего героя, автор вводит в роман фигуру провинциального итальянского священника Пиоланти. Священник этот, потрясенный нищетой крестьян в своем приходе, их недоверием к церкви, которая, как он хорошо понимает, не в состоянии облегчить их участь, написал об этом горькую книгу. В ней Пиоланти дал волю своим сомнениям. Книга вызвала недовольство в Ватикане и была изъята из обращения.

Пиоланти тоже ищет в римской курии справедливости. Но здесь равнодушны к терзающим его сомнениям. Ему предложено в канонических текстах из ватиканской библиотеки найти не подтверждение справедливости своих мыслей, выраженных в «крамольной» книге, но обоснование аргументов, какими он «желал бы руководствоваться» в будущем. Иными словами, Пиоланти должен доказать самому себе, что он якобы не прав и его отступление от официальной доктрины — ошибка, ересь, всякое воспоминание о которой следует вытравить из собственного сознания. У Пиоланти нет иного выхода, кроме смирения. Оставаясь священником, он не может вырваться из этого круга. Ему, видимо, предстоит испить горькую чашу до дна: вернуться в свой приход, где его ждут одни унижения. Пиоланти — трагический образ. Знакомство с ним, с его судьбой усиливает ощущение замкнутости того мира, по кругам которого автор проводит своего юного героя.

Парадоксально, но вместе с тем этот глубоко верующий итальянский священник как бы помогает просителю из Польши освободиться от напрасных надежд, связанных с «небесным ведомством», понять, что добиться здесь справедливости для простого смертного невозможно.

Книга Брезы написана мастерски. Исподволь, едва уловимо возникает в ней атмосфера духоты, затхлости. Мимолетное упоминание в самом начале, что в Риме немилосердно палит солнце, переходит в отчетливый рефрен. И нам начинает казаться, будто мы сами бродим по бесконечным коридорам фантастического папского ведомства. «Роман» героя Брезы с римской курией завершился поражением героя, так как в результате его ходатайства отца перебрасывают в другой приход, в другой город, словно и впрямь он чем-то запятнал свою репутацию. Но потрясение, пережитое в апостольской столице молодым католиком из Польши, не начало ли его духовного прозрения?

Об этом невольно думаешь, дочитывая последние страницы книги. От перрона римского вокзала отходит поезд, увозящий молодого краковского историка обратно, на родину. Он открывает окно, чтобы бросить последний взгляд на Вечный город. И впервые за все это время дышит полной грудью, с облегчением. Его наконец покидает неотступное ощущение духоты. Кажется, будто с его души спали какие-то оковы.

Эволюция героя «Лабиринта» от слепой веры к трудному, но неизбежному прозрению характерна для персонажей целого ряда произведений польской литературы последних полутора-двух десятилетий. Любопытно при этом заметить, что и «Лабиринт», и некоторые другие романы современных польских авторов об Италии — это произведения о крахе каких-то несбывшихся надежд. Достаточно хотя бы напомнить, помимо романа Брезы, уже известные нашему читателю книги: «Путешествие» Ст. Дыгата, «Грустная Венеция» В. Кубацкого.

Путешествие в Италию для всех этих персонажей как бы освящено определенной литературной традицией. Они не просто отправляются в зарубежную поездку, а будто следуют маршрутом своих знаменитых поэтов-романтиков, едут теми же дорогами, через те же города, созерцают те же памятники культуры прошлого, что и Мицкевич, Красинский, Словацкий, Норвид.

Известная романтическая «настроенность» героев этих книг при столкновении с нынешней грубой «прозой» итальянской жизни, естественно, приводит к крушению определенных иллюзий. Но, переживая своего рода очистительную «драму идей», они возвращаются на родину духовно более зрелыми, обогащенными новым знанием, чтобы у себя дома после периода трудных поисков начать новый жизненный этап.

В этом смысле в судьбах главных персонажей обоих публикуемых в этом томе романов Т. Брезы угадывается известная общность, некие точки соприкосновения. Анджей Уриашевич возвращается на родину, хотя и не из Италии, но с немалым и горьким опытом эмигрантских скитаний. Его окончательное духовное прозрение тоже во многом подготовлено длительным пребыванием на чужбине.



Итоги такого рода путешествий, как бы свидетельствуют своими книгами польские романисты, иногда оказываются поучительными. И это естественно: «большое видится на расстоянье».


С. Ларин

ВАЛТАСАРОВ ПИР

Роман

Перевод Н. ПОДОЛЬСКОЙ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ветер задул со стороны развалин и, вздымая тучи кирпичной пыли, понес их к дворницкой. Кроме этого каменного строения, от бывшей фабрики и большого жилого дома Станислава Леварта, не уцелело ничего. Дом, четыре фабричных корпуса, гаражи, склады, два флигеля: левый, бывшая лаборатория, и правый, где жили прежде Уриашевичи, — все обратилось в груды кирпичей. Не пощадила судьба и вторую дворницкую — точное подобие первой. Когда все уже было позади, налетевший ночью ураган обрушил на нее поврежденную бомбежкой фабричную трубу. В единственной уцелевшей постройке с грехом пополам можно было жить. И вот после войны там поселились люди; с утра до вечера перед глазами у них маячили руины. Конечно, не в такие минуты, когда окна застилало густой кирпичной пылью.

В комнате потемнело. Старуха Уриашевич подняла глаза от пасьянса.

— Я знаю, — сказала она, — я уверена: вам что-то известно.

Старуха была обижена. Это чувствовалось по голосу. Но Ванда отнеслась к словам матери так, будто та просто заупрямилась.

— Нет, мама, ты ошибаешься. Мы от тебя ничего не скрываем.

Уриашевич перевела взгляд с Ванды на Тосю — и у той в волосах уже серебрилась седина. Тося шила, сидя на кровати, шила, упорно в продолжение всего разговора, и это показалось матери тоже подозрительным. Она долго смотрела на младшую дочь. Но тщетно. Тося не поднимала глаз от шитья. В этой скованности было что-то неестественное.

— Ну, как хотите!

Теперь в голосе ее прозвучала такая печаль, что нервы дочерей не выдержали. Ванда тотчас очутилась у постели. А Тося, которая за минуту перед тем была так поглощена работой, что, казалось, ничего не слышала, отбросила свое шитье и, воздев руки, воскликнула:

— Ну, почему тебе, мама, в голову приходят такие мысли! Просто уму непостижимо!

Вскочив с места, она встала рядом с Вандой. Теперь обе старались поймать взгляд матери, обе, точно сговорившись, нежно, любовно заглядывали ей в глаза, стремясь убедить в своей искренности. Но старуха снова взялась за карты, задумавшись бог весть о чем. Она уже много лет не вставала с постели. Дрожащие руки — все в коричневых пятнах, ноги — в незаживающих язвах: последствия диабета. Но страшнее всего было повышенное давление: чем это грозит — известно. Пани Уриашевич взяла карту из колоды, перевернула, но даже не посмотрела на нее. Кажется, закрыла глаза. Заснула или от боли? А может, опять на минуту сознание потеряла? Но нет.

— Чего вы надо мной стоите? — не поднимая головы, спросила она.

— Мама, ты стала такая мнительная, — с упреком сказала Тося.

Упрек — следствие разговора, а не ответ на вопрос матери. Поэтому, наверно, в голосе больной и слышится ирония:

— Думаете, если будете торчать возле меня, мне это поможет?

Тося вспыльчива и не любит такого обращения с собой. Кроме того, она религиозна до фанатизма, и пасьянсы матери вызывают у нее какое-то тревожное и ревнивое чувство. По мнению Тоси, это непорядок. Она вообще против всяких суеверий и гаданий. И, забыв, что подошла к матери с намерением ласково, примирительно посмотреть ей в глаза, говорит сердито:

— Все оттого, что ты картам веришь.

— Нет. Но и вам тоже не верю.

Она поморщилась. Явно от боли. Дочери понимали: на сей раз это страдания только физические. Мать откидывается на подушку, повернув набок голову, широко открыв глаза с желтыми белками и пробуя переменить положение ног, но все ее попытки ни к чему не приводят. Вот сейчас застонет громко. Дочери в отчаянии переглядываются. Одно и то же, вечно одно и то же. Матери то совсем худо, то чуть полегчает, но состояние ее тяжелое. С каждым днем старушка становится все раздражительней, а силы уходят, она слабеет. Надо ее щадить, а она волнуется из-за всяких пустяков. Угодить ей невозможно, и она мучает дочерей, но что гораздо хуже — себя; нервничает, переутомляет сердце, которому и без того немного нужно, чтобы перестать работать. А какой рассудительной и уравновешенной была всю жизнь. И даже еще полгода назад.

— Мама, так нельзя. Доктор строго-настрого запретил трогать повязки.

Пани Уриашевич от боли поджала ноги, пытаясь поправить или сдвинуть бинты. Спеша помешать этому, Ванда мягко удержала ее своими изменившимися до неузнаваемости синими, загрубелыми руками. Это не стоило ей больших усилий: мать не вырывалась, она совсем ослабела и только вытягивала руки, теребя чехол от перины. Карты, лежавшие на перине, посыпались на пол. Ванда нагнулась, чтобы поднять их. Но, опустившись на колени, позабыла о картах и губами прильнула к материнской руке. Она то целовала руку, то старалась ласково успокоить мать:

— Сейчас Тося сделает тебе укол. Потерпи минутку!

Старуха наморщила лоб. Видно было, как глазные яблоки вращаются под ее опущенными веками. Но глаз она не открывала — ни разу не посмотрела на дочь. Ванде тяжело было думать, что мать все еще сердится на нее. И она, как заклинание, стала твердить слова, которые уже не раз повторяла:

— Мама, ты нам дороже всего на свете! Мы только ради тебя и живем!

Отрадного в этих словах было мало. И утешением они могли служить, если только вкладывать в них какой-то особый смысл. Видимо, такой смысл вкладывала в них Ванда, считая, что и мать разделяет ее мнение: она всегда улыбалась Ванде мудрой, всепонимающей улыбкой. Но сейчас она не улыбалась; может, слова дочери просто не доходили до ее сознания. Язвы на ногах жгли с каждой минутой сильнее. В последние месяцы она чуть ли не через день часами кричала от боли. И укол не всегда приносил облегчение.

— Сейчас, сейчас! Еще минутку!

Тося поспешно вынула шприц из кипятка. Развернула марлю, насадила иглу, успев, однако, перед тем обжечься о кастрюльку. Она всегда торопилась. А сейчас особенно, хотя заранее знала, что без укола сегодня не обойтись. Даже если не будет сильных болей. Так они порешили с Вандой, не видя иного выхода из положения.

После укола боль проходила не сразу. Иногда облегчение наступало через четверть часа, иногда и позже. В конце концов измученная мать забывалась сном. В ожидании этого дочери с ней обычно разговаривали. Но сегодня говорила одна Ванда. У Тоси слова застревали в горле. Она вообще не любила щекотливых ситуаций и, хотя умом понимала, что они порой неизбежны, мирилась с этим неохотно, через силу. До того неохотно, что, услышав, о чем Ванда говорит с матерью, повернулась к ним спиной и стала вытирать пыль с фотографии на стене. Она уже вытирала ее утром. А сейчас снова принялась за это занятие, стараясь растянуть его подольше. Кроме фотографии, на стенах больше ничего не было.

— Тебе, мама, кажется, будто мы что-то от тебя скрываем, — тихим ровным голосом объясняла Ванда. — Поверь, мы говорим тебе все. А если молчим, значит, нам нечего тебе сказать, потому что мы сами ничего не знаем: такова наша жизнь после катастрофы.

Под катастрофой подразумевала она и войну, и разрушение Варшавы, смерть брата в тюрьме, разрыв с дядей Конрадом, обращенную в руины фабрику, на которой работал брат, разбомбленную квартиру, где она родилась и прожила столько лет, разлуку с родными и близкими, и прежде всего с Анджеем. Она имела в виду все, вместе взятое.

Наконец Ванда поднялась и постояла неподвижно. Мать перестала стонать вот уже несколько минут. Укол подействовал. Теперь надо набраться терпения и спокойно ждать, пока она заснет. Тося обернулась. Застыв с тряпкой в руке, смотрела она на мать. Но, заслышав ее голос, тотчас отвернулась и снова принялась протирать фотографию. Большая раскрашенная фотография под стеклом, изображавшая прелата в фиолетовой сутане, с митрой на голове, никогда так не сверкала, как сегодня.

— Кто там, наверху? Вы же сказали, пани Климонтова уехала, а там кто-то ходит!

Старуха пробормотала это в полусне, не открывая глаз и морщась, как человек, который к чему-то прислушивается.

— Значит, вернулась, — как ни в чем не бывало ответила Ванда.

Уриашевич открыла глаза, потом рот. Она вся обратилась в слух. Наверху царила полная тишина. Но, не считаясь с этим очевидным фактом, она сказала:

— А может, и не возвращалась, шаги-то совсем не ее!

Еще с минуту смотрела она в потолок, прислушиваясь. И когда Ванда попыталась ей что-то объяснить, сердито отрезала:

— Не мешай!

Тогда Тося вторично прервала свое занятие и глазами сделала Ванде знак не перечить матери. Наступило молчание. Веки больной медленно опустились, прикрыв пожелтевшие от старости белки. А рот так и остался открытым. Наконец старуха заснула, дыша громко и тяжело, изредка всхрапывая.

Ветер унялся, и плети дикого винограда, выросшего уже после войны, перестали раскачиваться за окном. Ванда уставилась в него невидящим взглядом. Казалось, она не замечала ни остатков стен, ни искореженных железобетонных конструкций. Картина была ей слишком хорошо знакома. Она продолжала смотреть в пространство, даже когда Тося, подойдя к окну, открыла его. В руке у Тоси была метла. Ничего удивительного: она всегда поддерживала в доме чистоту. И когда стихал ветер, сметала с подоконника пыль и листья. Для этого она пользовалась той же метлой, которой подметала, — маленькой метелки в доме не было. Но в этот раз, сметя сор с подоконника и затворив окно, она, не выпуская метлы из рук, прошептала:

— Тс-с! Теперь можно?

— Можно, — очнувшись, кивнула Ванда.

Тогда Тося высоко подняла метлу палкой вверх и трижды стукнула в потолок у себя над головой. Негромко, но отчетливо. Потом еще два раза и еще. После чего поставила метлу и вместе с Вандой подошла к двери. Услышав шаги, те самые, не похожие на шаги Климонтовой, они приоткрыли ее. Спускавшийся по лестнице человек старался ступать как можно тише. Сестры впустили его в комнату.

— Анджей, только, бога ради, ни слова! — попросила Ванда.

— Наши голоса маму не разбудят, а чужой может разбудить, — пояснила Тося.

Сказала и спохватилась, поняла, что совершила оплошность. Как это угораздило ее назвать Анджея чужим! Она хотела объясниться, но раздумала и промолчала. Анджей не отрываясь смотрел на больную. Он так и остался стоять в дверях. А они не решались пригласить его в комнату. Их взгляды были прикованы к племяннику, которого они знали с младенческих лет. Ванде вчера удалось поговорить с ним полчаса, Тося обменялась несколькими словами, но разве это можно назвать разговором! Обе приглядывались: как будто и не изменился и в то же время совсем другой человек. Все выжечь внутри, а внешность не тронуть — это была одна из особенностей минувших лет. На Анджее были куцый полушубок, из-под которого выглядывала зеленоватая куртка, тоже куцая и узкая, и брюки в обтяжку. Может, это военная форма? Тетки в мужской одежде не разбирались, особенно теперешней, а в заграничной — тем более. Одежда у Анджея была лагерная. Из лагеря его освободили американцы, а потом сами посадили за колючую проволоку. Теткам хотелось с ним поговорить, рассказать обо всем, но он ни о чем не спрашивал и вообще, казалось, не замечал их. Его так и подмывало подойти к бабушке. Она его воспитала после смерти матери и была ему, пожалуй, ближе отца. Но он даже посмотреть на нее пристальнее не решался. Как сдала! До чего же она сдала! Он поглядел по сторонам. Направо, налево. Тетки велели ему обождать наверху, пока не постучат, — в комнате какой-то Климонтовой, похожей на их собственную. Но та комната не производила неприятного впечатления. А эта, в которой жили его родственницы, показалась ему отвратительной.

Три кровати, на бабушкиной — крестьянская перина, в углу раскладушка, тут же, в комнате, плита, табуретки. Голые, обшарпанные стены в трещинах. Большая фиолетовая фотография викарного епископа Крупоцкого, бабушкиного брата, — безвкусная, уместная разве что в домишке приходского ксендза, неизвестно откуда взявшаяся. Дома Анджей никогда раньше ее не видел. Он опустил глаза. Пол дощатый, выщербленный, как в сельской школе. Положив берет, который он держал в руке, Анджей полез за сигаретой. Но Ванда его остановила.

— Возьми берет, а то забудешь еще. После тебя не должно оставаться никаких следов.

— Даже запаха дыма! — прибавила Тося и отобрала у него сигарету.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наверху ему разрешили закурить. Это тетки предложили Анджею подняться в комнату Климонтовой; разговаривать внизу было невозможно. Обе сели на кровать, он возле них, на стул. До войны они тоже любили вот так притулиться рядышком и слушать его, особенно после долгого отсутствия. Бывало, они то смеялись, то ужасались, когда он рассказывал про свои приключения во время каникул или экскурсий. И то и дело призывали друг дружку в свидетели, что в жизни, мол, ничего подобного не слыхали. Но с тех пор, видно, немало наслушались всякого, потому что сидели молча, безучастно, не издавая никаких восклицаний. Когда он кончил, Ванда дотронулась до его руки.

— Ты не сердишься, что тебе пришлось вернуться из-за нас?

Анджей хотел было поцеловать теткину руку, протянутую в безотчетном порыве. Но та быстро отдернула ее.

— Нам одним это не под силу, — прибавила Тося. — Ты должен нас понять!

— А на произвол судьбы бросить все было бы с нашей стороны нехорошо, — сказала Ванда. — Ведь у нас в прошлом столько связано с Левартами и плохого и хорошего. Да и сейчас как-никак мы живем в их доме. Фаник первый написал нам и просил поддерживать с ним связь.

Фаником называли они, как и все Уриашевичи, Франтишека, сына Станислава Леварта, у которого много лет работали отец Анджея и двоюродный брат отца, Конрад.

— Когда ясно стало, какой оборот принимает дело, — продолжала Ванда, — мы немедля дали ему знать, чтобы он приехал или прислал кого-нибудь. Сами заниматься этим мы не в состоянии.

— Вы по почте его известили?

— Нет, что ты!

— Вы часто встречались с Фаником в Париже? — спросила Тося.

— Нет, тетя.

— А до войны ведь неразлучными друзьями были.

Анджей развел руками. Леварт перед самой войной послал сына в Швейцарию. И Фаник не испытал ни лишений, ни опасностей. А молодой Уриашевич провел всю войну в Варшаве.

— Во всяком случае, — сказала Ванда, — он оказал доверие тебе. Мы так и думали, что он к тебе обратится.

— Что ж тут удивительного? — Анджей пожал плечами. — Ведь я ее прятал. И знаю, где искать.

Ванда не спускала глаз с племянника; лицо его не выражало радости. Он приехал сюда ради Франтишека Леварта. Но говорил о нем без восторга. И без восторга относился к делу, за которое взялся по его просьбе. Ванде показалось, что она понимает его состояние. Наверно, винит их в глубине души за свой вынужденный приезд.

— Пойми, самое большее, что мы могли взять на себя, это написать письмо! — вырвалось у нее. — Мы целиком предоставлены себе, а в каких условиях живем, ты сам видишь!

В прежние времена у нее была привычка жестикулировать, но сейчас ее смущали огрубевшие руки. К тому же от них пахло хозяйственным мылом.

— Мы вышли из горящего города, в чем были, с больной старой матерью. По очереди толкали с Тосей кресло на колесиках. А оно ломалось то и дело. Что мы тогда пережили, передать невозможно.

— Не надо, он же все знает, — попыталась остановить сестру Тося.

Анджей знал кое-что из писем, рассказов очевидцев, которых встречал за границей, но не от самой Ванды. И для нее это было не одно и то же.

— Невозможно передать, что мы тогда пережили. Перезимовали в простой деревенской избе, потом вернулись в Варшаву. И поселились в этом домике — все-таки крыша над головой. Последнее мамино кольцо пришлось продать, мои серьги. Привели кое-как жилье в порядок, и вдруг у нас отбирают вторую комнату. И вселяют эту Климонтову!

— Но ведет она себя вполне прилично, — сочла нужным сказать ей в оправдание Тося. — Позволяет пользоваться своей комнатой, вот как, например, сейчас. Иногда я или Ванда ночуем здесь, даже когда она дома. Потому что мама во время сильных болей так стонет, что глаз нельзя сомкнуть. А новальгин для уколов достать не всегда удается.

Анджей слушал с унылым видом. Надо бы сразу сказать теткам, что он, не в пример прочим, не привез денег из-за границы. Он это чувствовал. Но язык не поворачивался их огорчить. И чтобы поддержать разговор, он из приличия спросил:

— А кто она, эта Климонтова?

— Учительница, — сказала Тося. — Работает в системе народного образования. Кажется, инспектором. Часто уезжает.

В конце концов Анджей превозмог себя и сказал, краснея:

— Мне бы очень хотелось вам помочь, но с деньгами сейчас у меня туговато.

— Что ты, детка, это же понятно!

— Увы, — вздохнул он. — Из лагеря я приехал в Париж без гроша. Пытался устроиться — и там, и в провинции. Вначале еще удавалось. Но теперь все иначе: если наличных нет или капитала в банке, а только руки да голова, дело плохо!

— Ты, значит, не сердишься, что пришлось вернуться из-за нас? — повторила Ванда вопрос, который задала в начале разговора.

Анджей снова запротестовал. Несмотря на это, Ванда еще раз привела свои доводы, несколько изменив их.

— У Фаника, по-моему, ничего ценного не осталось из отцовского имущества, кроме этой вещи.

— У него вообще больше ничего нет, — уточнила Тося. — Эта вещь — все его имущество…

— И землю под строительство новой трассы забирают, — поддержала Ванда сестру.

Анджей знал об этом. Участок, на котором до войны стояла фабрика Леварта, пересечет большая коммуникационная артерия. А на остальной площади предполагалось разбить парк.

— Значит, из всего состояния у него сохранилось только то, что ты замуровал в стене, — сказала Ванда. — Сначала мы думали за это взяться сами, ясно было, что Фаник ни в коем случае на родину не вернется, но побоялись ответственности. Что он подумал бы о нас, если бы дело сорвалось! Чего доброго, еще властям сообщил бы, и тогда нам несдобровать! И вообще легко сказать: сами! Мы просто физически не справились бы. А что значит полагаться в наше время на посторонних — сам знаешь. На людей нашего поколения рассчитывать нечего, они такие же беспомощные, а молодым веры нет. Как, впрочем, после всякой войны! И вот мы вспомнили про тебя и в том же письме, где сообщали про эту злополучную трассу, намекнули, что ты наверняка не откажешься ему помочь.

Анджея раздражало, что ему приписывают такую роль в этом деле. Приехать и взяться за это рискованное предприятие он решил не из привязанности к Леварту и отнюдь не бескорыстно.

— Он предложил мне выгодные условия, — твердо заявил он, — и я принял их.

Тетки посмотрели на него с осуждением. Но, понимая, что возражать бессмысленно, промолчали. И Ванда вернулась к главному предмету разговора.

— Если бы дядя Конрад так не изменился, он сам бы уладил это дело.

О том, что дядя Конрад отрекся от всех и всего, с чем был связан до войны, Анджей узнал из первых же писем из дому. Вместе с отцом Анджея он много лет работал у Левартов, занимая высокую должность; в начале оккупации добывал деньги для себя и Леварта, который ни в чем не привык себе отказывать. А в последние годы ударился в политику и довольно значительную роль играл в делегатуре[1]. В Париже Анджей узнал, что дядю прочили на пост вице-министра просвещения, но ему не повезло: по дороге в Люблин его схватили немцы. На следствии ему выбили глаз, был он в Майданеке и других лагерях и в живых остался лишь благодаря наступлению Советской Армии. Это, наверно, на него и повлияло.

— Ты, конечно, знаешь, — нахмурясь, спросила Тося, — что он придерживается теперь совсем других взглядов?

— Мы не желаем с ним иметь ничего общего, — сказала Ванда со злостью.

— И он с нами тоже, — дополнила ее сообщение Тося.

— Новой власти продался. На автомобиле разъезжает, — продолжала Ванда. — Не постеснялся даже в партию их вступить, вот до чего докатился!

— Не в самую худшую, правда, — поправила ее Тося. — В какую-то второстепенную.

— Какое это имеет значение! Все они от лукавого, как сказал ксендз Завичинский! — выкрикнула Ванда.

— Так он уцелел? — обрадовался Анджей.

— Уцелел, уцелел! И церковь наша тоже уцелела!

От радости, что может сообщить приятную новость, Тося улыбнулась — впервые с тех пор, как пришел Анджей. Но это была не прежняя Тосина улыбка. У нее недоставало нескольких верхних зубов с одной стороны. И улыбка получилась сдержанной. Зато о ксендзе и костеле рассказывала она с воодушевлением.

— Помогает нам, как может, только сам он, бедняга, нуждается: костел-то теперь на голом месте стоит. Зато он рассказывает всем о нашем бедственном положении.

— Видел внизу фотографию дяди Крупоцкого? — спросила Тося с благоговением. — Это ксендз Завичинский для нас раздобыл.

— А зачем она вам? — поморщился Анджей.

— Ничего ты не понимаешь, мой мальчик. Дядя Крупоцкий хорошую память оставил по себе. И теперь он как бы опекун наш, покровитель. Он уже многим нашим просьбам внял.

Ванда относилась к делу более практично.

— Пускай люди видят у нас его портрет.

Чтобы покончить с этим, Тося доверительно сообщила Анджею:

— Письмо Леварту переправить, в котором Ванда писала о тебе, тоже Завичинский помог. С одним монахом-салезианцем за границу переслал.

— Ведь это он тебя крестил, помнишь? — спросила Ванда, переносясь мыслями в далекое прошлое.

Этого Анджей, конечно, не помнил, зато помнил, что ни одно семейное событие не обходилось без старого ксендза. Многое связывало его с Уриашевичами. Когда-то он учился в семинарии с братом бабушки, ксендзом Крупоцким, впоследствии викарным епископом, который умер еще до войны. Венчал родителей Анджея. Он же хоронил его мать, которая скончалась, когда Анджею было два года. Проявив отвагу и упорство, добился у немцев выдачи тела его отца, расстрелянного как заложника, и предал его земле.

— Никого из близких у нас не осталось. Во всей Варшаве хоть из конца в конец пройди… — И Ванда, не кончив фразы, горестно замолчала.

— Но дядя Конрад?! — недоумевал Анджей.

Хорошо зная дядю, он не мог взять в толк, что с ним произошло.

— Потерял небось все, что за оккупацию скопил, а жить-то надо! — высказала свои соображения Ванда.

Тося язвительно засмеялась.

— Не беспокойся, птичьего молока он у них все равно не получит. Очень скромно живет.

— Какая разница, скромно он живет или нет, лишился сбережений или нет? Захотел бы, так мог бы за нас похлопотать перед властями, а он не хочет, — пожаловалась Ванда.

— А вы к нему обращались?

— Обращались. Он сказал, чтобы мы не рассчитывали на него.

— Сказал, что с прошлым покончено, — прибавила Тося. — Совсем очерствел!

— Все старые знакомые от него отвернулись. Ведь он новой власти продался. Если бы ты знал, какие он речи произносит! Публично! То ли он помешался, то ли его лукавый попутал!

Ванду душила злость.

Тося из двух зол выбрала меньшее — болезнь.

— По-моему, он помешался.

— Знаешь, что сказала про него пани Рокицинская? Что второй глаз, который ему в гестапо не выбили, должны выбить теперешние наши правители. Тогда у него будет объективный взгляд на вещи.

Тося в ужасе закрыла руками лицо.

— Ванда, разве можно так говорить?

— Это не мои слова. Я только повторяю, что люди говорят.

Тося перевела разговор на другую тему — тоже невеселую.

— Боже мой, не верится даже, что все было когда-то иначе. И совсем еще недавно. Как будто только вчера. За год до конца войны! Когда твой отец и Леварт были живы. Мы жили в своей квартире, а рядом — Леварты в своем роскошном доме, как всегда, широко, шумно.

— Чересчур даже! — заметила Ванда не без едкости.

— Не надо так говорить!

— Я только повторяю то, что ты сама же говорила во время войны. И отец Анджея был того же мнения. Станислава Леварта не заботило, что о нем люди думают.

— Оставь ты его в покое, хоть на том свете. Он же умер. Все кончено.

В комнате воцарилось молчание. Ванда сидела неподвижно, отвернувшись к окну. Она была зла на себя и на весь мир. Потрескавшиеся руки саднило. Мази, обещанной в «Caritas»[2], ей сегодня не дали. Даже простого глицерина. А за продуктами, которые получала она каждую неделю, велели зайти завтра. Она не могла даже предложить Анджею остаться поужинать. А переночевать — и подавно.

— А как Фаник? Все такой же деликатный и благовоспитанный? — расспрашивала Тося: ей хотелось как можно больше узнать о Левартах. — Что он поделывает?

— Ничего. Без денег сидит.

— А пани Роза?

— Замуж вышла.

— Роза Леварт, мать Фаника, вышла замуж? — опешила Тося.

— Да.

— Слышишь, Ванда?

— Слышу, я ведь не глухая. Овдовела, вот и вышла, что же тут особенного.

— Какая была холеная. Всегда в роскоши, комфорте… — размышляла вслух Тося. — Знаешь, а она ведь наша ровесница.

— Муж ее австриец, кажется, — припомнил Анджей.

— Военное знакомство небось?

Внезапная печаль вытеснила злобу из сердца Ванды. Она подумала о прошлом, которого не воротишь, о настоящем, таком непонятном, обо всех мелких будничных неприятностях, от которых никуда не денешься, и из глаз ее выкатились две слезинки.

— Детка, — дрожащим голосом произнесла она, — разве такими ты нас представлял? И свое возвращение?

Но, заметив, что ее настроение передалось Анджею, который приуныл, взяла себя в руки и сказала потеплевшим голосом:

— Какое счастье, что ты вернулся!

— Если бы еще и мама могла тебя увидеть! — вздохнула Тося.

Они уже вчера объясняли ему, с каким это связано риском. Правда, после последнего сердечного приступа непосредственная опасность миновала, но всякое волнение для больной еще опасно. Соображения, как подготовить мать к встрече с внуком, целиком поглотили сестер. Некоторое время они спорили, как это лучше сделать.

— Мама столько месяцев ждала этого! — воскликнула Тося.

— Лет, а не месяцев, хочешь ты сказать, — перебила Ванда.

И вдруг то, что она старалась подавить в себе с самого начала, прорвалось наружу. Не обращая внимания на предостерегающий взгляд сестры, заломив руки, которые ото всех прятала, она воскликнула:

— Боже мой, зачем ты привез с собой в Варшаву Иоанну!

Анджей был поражен. Более нелепого упрека он не ожидал.

— Что вы, тетя! Скорей уж она меня привезла, если на то пошло, а не я ее!

Тося обняла сестру. Она полностью разделяла ее чувства, но на сей раз сдержалась.

— Ну ладно, ладно, — сухо, измученным голосом сказала Ванда. — Мне дела нет до этой женщины. Не хочу о ней больше говорить. Слышать даже не желаю!

— Интересно, бабушка вспоминает ее когда-нибудь? — подумал Анджей вслух.

— Давай не будем говорить об этом! — решительно прервали его мысли тетки.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Иоанна Уриашевич, младшая сестра Тоси и Ванды, прошла мимо старушки, продававшей фиалки на Маршалковской, потом вернулась, купила букетик и попыталась приколоть к отвороту жакета, но булавка, которую дала ей старушка, оказалась негодной.

— Бабушка, а другой у вас нет?

— Теперь все такие!

Тогда Иоанна, порывшись в большой сумке, извлекла английскую булавку, в отличие от обыкновенных — цветную.

— Заграничная? — поинтересовалась старушка.

Иоанна откинула волосы со лба. На дворе стоял март, и она была без шляпы. Впрочем, она не носила ее и зимой.

— Заграничная, — ответила она. — Я и сама заграничная!

На душе у нее было и грустно и радостно. Грустно оттого, что маленький и грязный город — таким она его смутно помнила — превращен был в руины. А радостно оттого, что она начинала в нем новую жизнь и встретили ее здесь приветливо. Засунув в карманы руки, большие и сильные, как у всех Уриашевичей, пошла она дальше легкой, пружинистой походкой. И на каждом углу приостанавливалась: тщетно искала табличку с названием улицы. Но табличек не было. Не хватало кое-где и самих углов, а то и целых домов.

— Первая Журавья, вторая Вспольная, — считали вслух прохожие, которых спрашивала Иоанна, — пятая, что поперек пойдет, она и будет.

Вот она, пятая улица. Иоанна свернула направо. Нашла нужный номер, сверилась с бумажкой — сходится. Только самого дома нет. Но оказалось не так. Пройдя во второй двор, Иоанна увидела другое, уцелевшее строение. При свете спички отыскала звонок. На каждой двери их было по два, по три. На лестнице темень, хоть глаз выколи, окна забиты фанерой.

— Пан Уриашевич здесь живет?

— Нет!

Через минуту, когда глаза привыкли к темноте, Иоанна увидела перед собой дядю Конрада.

— Нет! — повторил он. — Здесь проживает гражданин Уриашевич.

— Это я, Иоанна. Дядя, вы, наверно, не узнали меня.

Тот не произнес ни слова, не предложил войти. Только отступил в сторону, как бы пропуская ее. Комната в конце коридора — большая, с высоким потолком — была вся заставлена мебелью. Он указал Иоанне на кресло. А когда протянул ей сигареты, Иоанну неприятно поразили его глаза. Один — закрытый черной повязкой, второй — холодный, умный, испытующий.

— Я читал в газетах, что ты собираешься остаться в Польше.

— Да, собираюсь.

Она повторила ему, что уже говорила в интервью. Что хочет поделиться своим опытом с коллегами на родине.

— Гм. И сама тоже будешь танцевать?

Иоанна рассмеялась резким, гортанным смехом.

— Посчитайте, дядя, сколько мне лет! — Она была моложе Ванды, но и ей было уже около сорока. — Можете не волноваться! Балерины рано оставляют сцену. Я еще до войны перестала танцевать.

По его лицу было видно: старается сосчитать, сколько ей. Но это не входило в ее планы. Ей нужно только, чтобы он принял к сведению этот факт, а не раздумывал над ним.

— Начну преподавать. Может быть, открою балетную школу. А в театре… в театре роль моя сведется к тому, что балеты буду ставить.

Он терпеливо все выслушал. И критические замечания о польском балете, и в чем причины его упадка, и оценку отдельных талантов: польский балет всегда ими блистал.

— Если я правильно тебя понял, — заключил он, — ты пришла меня успокоить относительно твоих выступлений. Благодарю. Но если ты переменишь свое решение, не считай себя ничем связанной. Пожалуйста, танцуй. Танцуй открыто, как в Париже. И можешь не приходить и не объяснять, почему ты не сдержала слово. Вообще я освобождаю тебя от родственного долга навещать меня.

Он был еще неприятнее, чем представлялось ей по воспоминаниям. Нетерпимое, враждебное отношение ко всему, о чем ни заходила речь, вывело ее из равновесия. Но она сделала над собой усилие.

— Нет, дядя, вы ошиблись! Я к вам с просьбой пришла.

Не давая сказать, в чем же просьба, он перебил:

— Единственное, что я могу для тебя сделать, это избавить от унижения.

— Не понимаю.

— Получать отказ, по-моему, унизительно. А я всем отказываю, всем подряд, кто только ни просит меня о протекции в расчете на мои политические связи и служебное положение.

Иоанна засмеялась было, но тотчас смолкла. Мысль о просьбе, которая привела ее к дяде, не настраивала на веселый лад.

— Нет, нет, — сказала она тихо. — Я хотела попросить вас совсем о другом.

Но стоило ей заговорить, как уверенность покинула ее. Запинаясь на каждом слове, кое-как изложила она главное: ей кажется, пора уже родным с ней помириться. Столько лет прошло, из близких мало кто в живых остался, все переменилось. Мать с сестрами могли бы уже предать забвению ее опрометчивый шаг.

— И ты считаешь, я могу быть в этом деле посредником?

Да, она так считала. Он ничего не ответил. Только посмотрел в ее сторону. Иоанне показалось, что он глядит сквозь нее на какой-то неведомый предмет.

— Счастья этот шаг мне не принес! — прибавила она.

— Слышал. Кажется, и следующие шаги тоже?

Она покраснела. На глаза у нее навернулись слезы. Она достала носовой платок. Трудно было понять, заметил ли он, какое впечатление произвели его слова на Иоанну. Но бесстрастный тон рассеял все ее иллюзии.

— Мое вмешательство только еще больше осложнило бы твои отношения с семьей, — промолвил он и встал, давая понять, что разговор окончен.

Иоанна попрощалась. В коридоре он приостановился и показал на многочисленные визитные карточки на дверях.

— Теснота обязывает соблюдать определенные правила, иначе жизнь в этой квартире стала бы сущим адом. Гостей, в частности, мы почти не принимаем. Прощай!

Выйдя на улицу, Иоанна была приятно поражена. Но чем? Она и сама не знала. Только спустя минуту сообразила, что ее удивили свет и солнце. Было еще рано, но после визита к дяде естественней было бы очутиться в ночной темноте и мраке.

* * *

Доехав на такси до Банковской площади, она пешком пошла к Старому городу, где, как ей помнилось, был костел, куда они ходили с матерью. Здесь, поблизости от их прежнего дома, ориентироваться стало легче. Она ускорила шаг. Было пустынно, вокруг громоздились развалины. Иоанна нервничала, издали всматриваясь в женщин и каждую принимая за ту, которую не хотела бы встретить.

Костел оказался заперт. Иоанна обошла его кругом. Он уцелел, но война не пощадила и его. В ограде, где прежде росли деревья, валялись перевернутые надгробья, куски стен — обломки соседних домов, листы жести. Иоанна еще раз подергала за дверную ручку.

— Вам кого?

— Я хотела бы узнать, где живет ксендз Завичинский?

— Вон там!

Старичок, заговоривший с нею, по виду нищий, показал дом на другой улице. Между этим домом и костелом все было разрушено. Иоанна пошла было напрямик, но нищий остановил ее.

— Так вы не пройдете.

И вызвался ее проводить. Дорогой он рассказал, что просит возле костела милостыню и ксендз ему покровительствует, он ведь ни на шаг от костела не отходит, сторожит его от воров.

— Тяжелые времена! — Он покачал головой. — Ксендз наш молится о ниспослании перемен. Может, услышит господь его молитвы. Он — святой человек.

Она ни за что не узнала бы ксендза. Зато он узнал ее сразу. Маленький, седенький, он погладил ее по голове, когда она склонилась к его руке.

— Вы узнали меня?

Иоанна была приятно удивлена.

— Узнал, узнал! А как ваша фамилия?

Знакомые черты не ассоциировались у него ни с какими определенными воспоминаниями.

— Уриашевич Иоанна, та, что…

Теперь он действительно узнал ее и сразу принял неприступный вид.

— С нами его святая воля! Откуда вы здесь? Приехали или как? — задавал он вопросы, чтобы прийти в себя.

Иоанне показалось странным, что он не знает о ее приезде.

— Об этом во всех газетах писали.

Пресса уже давно не проявляла интереса к ее особе, и заметки в варшавских газетах произвели на нее впечатление.

— Проглядел! — признался ксендз.

На самом деле он просто читал только один лишь «Церковный вестник», а там о балеринах не писали. Но ксендз был так потрясен, увидев Иоанну, что ему даже не пришло это в голову.

Комната, в которую они вошли, была залита солнечным светом. Ксендз, опасаясь воров, перенес сюда из костела ризы, покрывала, чаши, дароносицу и даже некоторые самые ценные иконы и фигуры святых. Серебро, золото, яркие краски слепили глаза. Иоанна отколола фиалки и положила возле какого-то святого.

— Слушаю вас! — Ксендз Завичинский остановился, держась за спинку кресла.

По мере того как Иоанна говорила, самообладание к нему возвращалось, и он уже знал, как должен поступить. Перед глазами его вставало прошлое, позор, пережитый из-за нее, когда она убежала из дома с мужчиной. Сколько страданий причинила она дорогим его сердцу Уриашевичам, этим почтенным людям и примерным прихожанам, лучшему его другу епископу Крупоцкому. Он не мог себя превозмочь и не предложил Иоанне сесть. И хотя ноги у него стали уже неметь, стоял и сам, выпрямившись, непримиримый и ожесточенный, только повторяя время от времени:

— Да, я слушаю. — И наконец, когда счел, что причина ее прихода ясна, воскликнул: — Ты хочешь, чтобы я с матерью тебя помирил, а с богом ты помирилась? Здесь бог твоих слов не услышит. Богу угодно, чтобы ты произнесла их во храме.

Иоанна развела беспомощно руками. Этого она не ожидала. В бога она давно не верила. И давно не придавала значения подобным условностям. А о том, что ксендзам положено верить в бога, как-то не задумывалась.

— А что ты собираешься делать здесь? Мужа у тебя, кажется, нет? — продолжал ксендз.

Как перед тем дяде, она рассказала ему о своих планах. Но при первом же упоминании о школе он ее перебил:

— Учить?! Ты хочешь, чтобы этот легкий заработок, погубивший тебя, и других тоже погубил?

Его душил гнев. Порождением дьявола были в его представлении балетные школы. Если бы не они, не было бы этой скандальной истории в семье Уриашевичей. Крупоцкий предостерегал сестру, предостерегал ее и он, ксендз Завичинский. Но после смерти главы семьи, старика Уриашевича, отца трех дочерей и сына, говорить стало, собственно, не с кем.

— Если так, ступай и не возвращайся, покуда не одумаешься. И оставь навсегда надежду увидеться когда-нибудь с матерью. Это мое последнее слово!

Произнося свою угрозу, ксендз приподнялся на носки и от этого казался выше ростом. Возмущенная Иоанна направилась к двери. На пороге она обернулась и сказала сквозь зубы:

— Может, вы и святой, но человек нехороший!

Внутри у нее все клокотало от возмущения. В голове теснились какие-то мысли, доводы, опровержения. Но, кроме упомянутого замечания, она ничего больше не сказала. На улице заметила, что букетик фиалок каким-то образом снова очутился у нее в руке. Отняла, значит, у святого. И от этого бессознательного поступка на душе стало легче.

— К черту! Пропадите вы все пропадом! Плевать я на вас хотела!

Эти слова относились к ее сегодняшним собеседникам.

Так шагала она по улице, бормоча про себя ругательства и покрепче.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Збигнев Хаза, у которого поселился Анджей, то спал до полудня, то вскакивал чуть свет и мчался в гараж ремонтировать автомобили: он был владельцем небольшой мастерской. После обеда он принимал у себя знакомых дам, иногда они оставались на ночь, и тогда Анджей переселялся на кухню. Но чаще предпочитал уходить из дома и часами слонялся по городу.

Хазу он знал с детства (бабушка Хазы и мать Конрада Уриашевича были родными сестрами), они учились с ним в одном классе, встречались и после школы, хотя Анджей поступил в политехнический институт, а Хаза — в университет, на юридический. В Варшаву Хаза вернулся с группой офицеров, освобожденных из немецкого лагеря армией Рокоссовского. И с места в карьер, словно спеша наверстать упущенное, вступил в некую организацию, действовавшую на освобожденной территории. Но ее вскоре выловили. Хаза каким-то чудом уцелел и на сей раз приехал в Варшаву с большими деньгами. За ними никто не явился — ни в первый месяц, ни позже. Тогда он со спокойной совестью вложил капитал в дело. Но после объявления амнистии почувствовал себя значительно хуже. «Что толку от этой амнистии, — рассуждал он сам с собой, — если сперва надо всю подноготную о себе выложить. Вот загвоздка!» Незадолго до приезда Анджея он в конце концов уладил это дело и получил на руки соответствующий документ. Как уж он оправдался перед комиссией — неизвестно. Но нервы у него явно сдали. И он старался забыться, как умел.

— Я убедился, что методы борьбы у нас были идиотские, — кратко заявил он Анджею.

— А по-твоему, есть другие, разумные? Или вообще нужно что-то совсем другое?

— Нет, — решительно сказал Хаза и, пристально глядя на Анджея своими близко посаженными глазками, прибавил: — Впрочем, мы еще потолкуем об этом.

Но разговор так и не состоялся. И времени не было, да и не тянуло Анджея обсуждать серьезные проблемы. Чем больше бродил он по городу, тем меньше желал раздумывать над «принципиальными» вопросами. Разрушенная Варшава причиняла неутихающую боль. Это он сам, своими руками разрушал ее, стремясь защитить. Простой рядовой, глупый и несознательный, он плохо разбирался тогда в обстановке, настолько же плохо, насколько хорошо разбирались те, чьим интересам он невольно служил. Но об этом думать не хотелось. Что же до себя самого, то он считал, что у него все уже в прошлом. И борьба, и высокие идеалы. И все прочее.

Первый вечер провел он на Мокотове, обследовав четырехугольник, образуемый улицами Нарушевича, Олесинской, Аллеей Независимости и Бельведерской. Но где проходили их позиции, так и не смог установить. До́ма на Урсыновской улице, откуда они делали вылазку в первый день восстания, тоже не нашел. Не было и люка, через который он спустился в канализационную трубу и пробрался в центр города, не желая складывать оружия, пока другие еще дерутся. Могилы его командира тоже не оказалось в сквере Одынца; там они предали земле сначала туловище, потом голову и правую руку — то, что осталось после разрыва мины. Останки перенесли на кладбище, щебень убрали, в домах, которые удалось отремонтировать, поселились люди. Что было, то прошло навсегда!

А развалины на площади Наполеона? Здесь в доме номер десять застрял он случайно на ночь, благодаря чему сам уцелел, но потерял отца. В тот раз засиделись допоздна — наступил комендантский час, и он позвонил домой, что не придет ночевать. А под утро на квартиру к ним нагрянули с обыском и нашли в комнате Анджея пистолет, спрятанный, казалось, так надежно, что лучше нельзя. Через несколько дней отец значился в списках заложников, расклеенных в городе. На самом же деле расстреляли его сразу, авансом, так сказать. Об этом Анджей тоже узнал на этой площади, в доме четыре, где нашел временное пристанище. Всюду, куда ни посмотришь, встают воспоминания.

Правда, не все они такие печальные. Вот Мазовецкая: ресторан, последний серьезный разговор с отцом; замотанный на работе, задерганный дома вечно раздраженными женщинами, отец не имел даже своего угла, где мог бы спокойно поговорить с сыном. А вот Королевская улица: Рокицинские, первая романтическая любовь. Гостиница на Козьей: первая любовь с успешным исходом. Польная: политехнический институт, блестяще сданный вступительный экзамен, отличное свидетельство о прослушанном курсе. Отрадные, дорогие воспоминания! Но и они вызывали грусть.

В один из первых дней после приезда Анджей поехал на Повонзки. Трамвай медленно тащился между разрушенными кварталами, средь бесконечных, как море, руин, среди людских толп, которые сновали по проложенным поверх развалин дорожкам, копошились у вновь возводимых зданий. У ворот кладбища Анджей купил несколько веточек оранжерейной сирени — больше было не по карману. Где семейная могила Уриашевичей, он знал хорошо. Там похоронена мать, которой он не помнил, отец, на чьи похороны не пошел: побоялся гестапо — гитлеровцы иногда устраивали ловушку, выдавая тело родственникам. Но, выждав немного, стал наведываться на отцовскую могилу. Сразу за воротами находился фамильный склеп Левартов, и Анджей, как всегда, остановился перед ним. Здесь покоился Ян Кароль Леварт — основатель химической фабрики; отец Станислава — Фридерик, человек волевой и честолюбивый, известный в Варшаве тем, что небывало расширил предприятие; это он построил рядом с фабричными корпусами особняк — семейную резиденцию, а на аукционе после смерти последнего из Вишневецких, который состоял в родстве с королевской фамилией, не моргнув глазом, купил музейную редкость — картину Веронезе «Валтасаров пир», ловко обставив заграничных конкурентов. Лежал тут и Станислав, сын Фридерика, любивший пожить в свое удовольствие. Этот жил на широкую ногу, как говорится, не по средствам, особенно в первые годы после смерти отца, пока не научился выкачивать из фабрики деньги, не доводя дела до полного банкротства. Умер он от разрыва сердца за год до восстания. Постояв немного возле склепа, Анджей двинулся дальше.

Свернув в последний раз, он увидел то, что искал, и обомлел. Между поредевшими деревьями зияли воронки в пять, в десять метров глубиной. Там и сям торчали покалеченные памятники. Поваленные, разбитые. Несколько человек с ломами и лопатами приводили все это в порядок. Анджей со всех сторон обошел место, мучительно соображая, не перепутал ли. Но ориентиром служили уцелевшие могилы. Сомнений не было: ближайшая огромная воронка находилась на месте их семейной могилы. Рабочий, стоя в яме, ломом разбивал обломок цоколя: он был слишком тяжел, чтобы вытащить его из могилы целиком.

— Где останки, что здесь лежали? — крикнул Анджей рабочему.

Но тот не расслышал. В яме стоял грохот. И на вопрос Анджея пискливым старческим голосом ответила кладбищенская сторожиха, которая копалась в нескольких шагах на соседней могиле, где были посажены цветы.

— Останки? Да они переселились!

— И адреса не оставили! — не без злорадства прибавила вторая, тоже, как видно, остроумная старушонка.

Обозлясь, пошел он обратно. «Вот идиотки!» Он кусал губы, хотя понимал: подобный вопрос с его стороны — тоже идиотизм. Что сталось с гробами и всем прочим после такого взрыва, ясно. Тем не менее из упрямства направился он к кладбищенской конторе. А там поджидали таких с нетерпением. Не с намерением сообщить нужные сведения: откуда им было взяться, а чтобы предъявить претензии за просроченные платежи. Несколько раз контора давала объявления в газетах, призывая родственников заняться могилами. Из семьи Уриашевичей никто не откликнулся, и контора сама взялась за наведение порядка.

— Вы счет имеете в виду? — спросил Анджей. Молодой румяный блондин, который с ним разговаривал, потянулся к картотеке.

— Да, таковой имеется!

Анджей взглянул на счет.

— Все на могильщиков идет, — пояснил блондин. — Мы даже конторских расходов покрыть не можем.

Сумма была небольшая. Но она в несколько раз превосходила возможности Анджея.

— Сейчас я не располагаю деньгами!

И, покраснев, пробормотал еще что-то насчет своего положения.

Блондин выслушал сочувственно, согласился на отсрочку, но предостерег на прощанье:

— Только не думайте, пожалуйста, что кладбище будет ждать бесконечно!

Выйдя за ворота, Анджей решил как можно скорей попасть на бывшую фабрику Левартов. И хотя торопился, направился туда пешком. Хотелось немного прийти в себя. Он был по горло сыт воспоминаниями. Не ради них приехал он сюда. У него была другая цель. И чем быстрей он ее достигнет, тем лучше для него же. Чем скорей перестанет кружить по собственным следам — военным и довоенным, — там полезней. Так ему казалось.

Место, где была расположена фабрика, пострадало от бомбежки не сильно. Сгорел жилой дом Левартов, пристройка, где квартировали Уриашевичи, и часть складов. Фабричных корпусов пожар не коснулся. Но после восстания Räumungskommando[3] вывезла машины и оборудование, Sprengkommando[4] взорвала здания.

Миновав два больших корпуса, Анджей оказался у осевшего флигелька, бывшей лаборатории, которая процветала, пока Фридерик был жив, но при Станиславе влачила жалкое существование: тот предпочитал старые, испытанные средства новым, требующим денежных затрат. Однако отец Анджея, невзирая на сопротивление хозяина и насмешки брата, всячески старался спасти лабораторию от окончательного упадка. Сейчас на самой земле лежали лишь остатки длинной островерхой крыши. Вот и все, что уцелело. Анджей наклонился в одном месте, в другом и покачал головой.

— Да, нелегко будет докопаться!

Он продолжал осмотр. И решил, что все к лучшему. Непохоже, чтобы кто-нибудь пытался проникнуть в подвал. Да, но ему-то надо проникнуть во что бы то ни стало. Оказалось, не все подвальные оконца засыпало. Анджей заглянул в одно из них. Увидеть ничего не увидел, только в нос пахнуло тошнотворной гнилью.

Самому не справиться. Это ясно. Допустим, удастся открыть окно, выпилить решетку, спуститься вниз и откопать то, за чем он приехал, но как все это провернуть одному, без посторонней помощи?..

— Нужен кто-то еще! — несколько раз повторил он.

Придя к такому выводу, он покинул фабричный двор. Ни к чему здесь крутиться понапрасну. Он свернул на прилегающий участок, делая вид, будто что-то ищет. Пришлось сделать крюк; от лазанья по камням болели ступни; он весь изгваздался, устал, поэтому, увидев какой-то ресторанчик, не устоял и зашел. Войдя, глянул на часы. Обед у Хазы через полтора часа. Значит, еще не скоро. А коли так, можно позволить себе этот непредвиденный расход.

Он заказал солянку. Заведение было низкого пошиба, пропахшее табаком и пивом. Но когда официант поставил перед ним дымящуюся тарелку, Анджей перестал всем существом ощущать окружающее убожество. Обжигаясь, с жадностью набросился он на еду, и блаженное тепло разлилось по его телу. Отступили тревожные мысли о предстоящем деле и связанных с ним трудностях. Вдруг он вздрогнул. Нет, он не ошибся. Перед ресторанчиком остановились двое мужчин. Анджей низко склонился над тарелкой. Что за наивность! Ведь зал совершенно пуст. Что, если они войдут!

Едва успел он выскочить из-за стола, как те двое уже вошли. Анджей отступил к двери в уборную. Они его не заметили. Дрожа от волнения, закрылся он в кабинке.

— Вот это да! Вот это да! — твердил он.

С одним из них Анджей никогда не встречался, хотя знал, кто он по профессии, зато второй, помоложе, Антось Любич, тоже искусствовед, был школьным товарищем Уриашевича и тем единственным человеком, который мог расстроить его планы.

— Вот это да! — стуча зубами, повторял Анджей.

Он выглянул в щелку. В этом жалком заведении никто не дежурил в уборной, и Анджей, не боясь навлечь подозрений, мог делать, что ему заблагорассудится. Он приоткрыл дверку пошире. Еще не ушли, но пьют, к счастью, прямо у стойки. Значит, не собираются засиживаться.

Когда он вернулся в зал, солянка совсем остыла. В ожидании, когда ее подогреют, он заказал стопку водки. Под молчаливым нажимом официанта Анджей решил, что за доставленное беспокойство надо взять что-нибудь к водке. Стоя возле буфета, искал он закуску подешевле, и взгляд его остановился на маленьком помидоре, одиноко лежащем на тарелке. Поспешность, с какой официант его принес, не предвещала ничего хорошего. Так и оказалось: из-за этого дурацкого помидора (зато парникового!) у Анджея едва хватило денег, чтобы расплатиться.

С купленной на кладбище сиренью в руке (не выбрасывать же, коли она так дорого стоит!) Анджей позвонил в квартиру Хазы. Дверь открыл сам хозяин.

— Цветы? — удивился он, но, вообразив, что угадал, воскликнул: — А, понимаю! Спасибо, что подумал обо мне. Но сегодня они мне как раз не понадобятся. Так-то вот: один день без женщин.

И он потащил Анджея к столу.

— В таком случае, может, сегодня поговорим, — сказал Анджей и, в упор глядя на Хазу, добавил: — Дельце есть к тебе.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Тридцать тысяч долларов! Вот холера! — бледнея, прошептал Хаза.

Они сидели в дорогом ресторане, — подавали изящно одетые, надушенные официантки. Разговор за обедом так и не состоялся, и они приступили к нему только вечером. Анджей начал было, но к Хазе явился кто-то насчет автомашины. И после обеда Хаза исчез, а вернувшись, не хотел даже слышать о том, чтобы ужинать дома.

Хаза уставился на Уриашевича своими невыразительными, близко посаженными глазками. Лишь время от времени с губ его срывались короткие проклятья, означающие удивление.

— Вот холера! Вот холера! — повторял он.

— Сумма эта не с потолка взята! — сам приходя в волнение от ее величины и слегка краснея, пояснил Анджей. — Уж Фаник небось не пожалел сил, чтобы узнать ей истинную цену, можешь мне поверить. Да я и сам проверил по каталогам все, что он мне сообщил. И у антикваров справлялся.

— А сколько за нее заплатил старик Леварт? — не то что не веря, а из любопытства спросил Хаза.

— Сорок тысяч рублей! Но он переплатил. Во что бы то ни стало хотел, чтобы картина в стране осталась. И самолюбию льстило: единственный обладатель Веронезе в Польше. Не князь какой-нибудь, не магнат, а он — фабрикант, торговец. Страшно тщеславный был на этот счет.

Уриашевич покосился на соседние столики. Никто не обращал на них внимания. Тем не менее он колебался.

— А ты уверен, что здесь можно разговаривать свободно?

— Абсолютно! И чего это вы все из-за границы такие пуганые приезжаете? Говори смело. — Хаза, однако, отодвинулся, освобождая на диване местечко рядом с собой. — Коли ты нервный такой, садись поближе, — сказал он, приготовясь слушать.

— При жизни пана Станислава, — начал свой рассказ Анджей, — картина висела в гостиной. Гостиная Левартов была тогда местом самым безопасным: гарантию ей давала фабрика, которая нужна была немцам. С паном Станиславом они считались, как, впрочем, и он с ними. Но едва он умер, а до того арестовали еще дядю Конрада, у которого повсюду были связи, положение изменилось. Отца моего к тому времени уже не было в живых, из всей дирекции остался один старик Кензель. И вот он посоветовал вдове Станислава, пани Розе, картину спрятать. Но она не приняла его совета всерьез. Уж очень любила себя красивыми вещами окружать. К тому же картина принадлежала не ей — наследником был сын, Фаник, так что ее это, собственно, прямо и не касалось. Тогда Кензель решил посоветоваться со мной.

Уриашевич достал из кармана авторучку и на бумажной салфетке стал набрасывать план.

— Смотри: вот Белянская, вот Длугая, здесь сгоревший дом Левартов, здесь уцелевшая дворницкая, — показал он свой чертеж. — Ориентируешься?

Хаза кивнул. У Анджея вырвался судорожный вздох.

— Тут вот флигель стоял, где мы жили, а тут, где крестик, видишь?..

— Вижу.

— На этом месте второй флигель был, лаборатория. У Леварта никогда к ней не лежала душа. До войны работало там всего двое-трое, так, для проформы. А в оккупацию и вовсе один. И большие подвальные помещения всегда пустовали. Валялось там битое стекло да разный хлам. И вот по планам мы с Кензелем убедились: в одном из подвалов легко устроить отличный тайник. Смотри! — На второй салфетке Анджей набросал, как все это получилось. — Ловко?

Хаза не возражал.

— Устройство тайника Кензель взял на себя, — продолжал Уриашевич. — И все сделал за одну ночь. А мне поручил другое. Антося Любича помнишь?

— Еще бы!

— В войну он работал в Национальном музее. И вот я попросил его как специалиста помочь нам по всем правилам упаковать картину перед тем, как замуровать. Оказалось, для этого нужен картонный цилиндр и еще специальный футляр. Цилиндр — это ерунда, а вот футляр из оцинкованного железа достать было нелегко. Когда все было готово, с пани Розой не понадобилось даже разговаривать; за несколько месяцев до восстания она уехала из Варшавы и больше не вернулась. — При воспоминании о том, как прятали знаменитое полотно, сердце у Анджея забилось сильнее. — Я скрывался тогда и дома бывал редко, а в ту ночь пришел. Хотел Кензелю помочь, ну и ради Левартов сделал это. Любича привел с собой. Кензель…

— Долговязый такой?

— Да, да! Душой и телом предан был Левартам! Если бы не он, фабрика наверняка бы к немцам перешла после смерти пана Станислава. Особенно когда у нас в доме оружие нашли, отца моего расстреляли — он ведь был одним из директоров, а второго, дядю Конрада, арестовали! Но Кензель сумел как-то выкрутиться, вышел из положения. И в ту ночь — тоже не представляю себе, как бы мы управились без него! Было совсем поздно, прислуга Левартов уже спала, когда мы с Любичем стали наворачивать картину на этот картонный цилиндр, пустой в середке, только фанерными кружками укрепленный изнутри. Потом обшили ее холстиной, засунули в футляр, приладили крышку и запаяли на совесть. Часа два на это ушло. А ведь надо было еще перетащить эту штуковину — в сорок кило весом, метр восемьдесят длиной! Темень полнейшая, идешь — спотыкаешься, а в тишине малейший шорох слышен. И потом замуровать ее. Без Кензеля — старик в проходной устроил тем временем скандал, чтобы отвлечь внимание, — нам нипочем бы не обделать это дело втайне так, что о нем знают только трое.

— Ну, теперь я — четвертый, — уточнил Хаза.

— Именно с тобой трое. Любич, ты да я! Старик в восстание погиб.

Анджей на минуту задумался, соображая, сколько всего посвященных.

— Еще о самом факте и тайнике слышали кое-что в общих чертах мои тетки. Но они не в счет.

— Ясно! — буркнул Хаза.

Кивком головы подозвал он оказавшуюся поблизости официантку и заказал пиво. Официантка улыбнулась ему дерзко и насмешливо, но, не дождавшись, к своему удивлению, ответной улыбки, повернулась на каблуках и отошла. А Хаза шепотом быстро задал Анджею несколько вопросов один за другим.

— А Франтишек Леварт заинтересован в этом деле?

— Еще бы!

— Но сам за картиной не приедет?

— Нет!

— Тебя послал?

— Да!

— Чего ж так поздно?

— Да по разным причинам, — сказал Уриашевич. — У молодого Леварта были сначала другие планы. Рассчитывал вывезенную немцами фабрику восстановить. В Париже встретился с одним англичанином, тот до войны был связан с химической промышленностью и знал фирму Левартов. А теперь делал что-то в западных зонах по поручению английских химических трестов и вызвался Фанику помочь. Взял его с собой в Ганновер — там у него была контора. За поиски принялся всерьез и в конце концов раздобыл опись левартовских машин и оборудования. Они должны были находиться в Гессене во французской зоне на одной фабрике. Сам туда ехать Фаник побоялся и послал меня. Понимаешь, что за тип? Я приехал: никакой фабрики. Ее попросту больше не существовало, одни развалины. При виде развалин можно было еще, конечно, сомневаться. Но после осмотра машин места для сомнений уже не оставалось. На исковерканном сепараторе и герметической сушилке я обнаружил медные пластинки с заводскими клеймами, серией, номерами. Так я их, конечно, не помнил, но по описи все сошлось. Поездка против ожиданий оказалась неопасной и неутомительной, но совершенно бессмысленной.

Анджею хотелось еще поделиться с Хазой впечатлениями от зрелища искореженных машин, но тот перебил его:

— Да ладно! Не твоя печаль!

Оказалось, что не совсем так. Поездка влетела Анджею в копеечку. А Фаник отказался возместить расходы.

— Зато теперь отыграешься! — засмеялся Хаза. — Как вы уговорились? Ты в доле с ним или процент получишь?

— Третью часть выручки!

— Холера! Десять тысяч долларов! — Хазу даже дрожь проняла. — Что ты будешь делать с такими деньжищами? — и, хохотнув, ответил за него: — Жизнь прожигать!

— Нет! — возразил Уриашевич. — Поселюсь где-нибудь в уютном домике на юге Франции, подальше от людей, и пореже постараюсь бывать в Париже.

Хаза резко повернулся и плечом так двинул Уриашевича, что тот чуть не свалился с дивана.

— Где? — вскричал он. — А я-то, осел, думал, — и опять громко рассмеялся, — что ты здесь ее собираешься продавать!

— Тише! — взмолился Анджей.

Хаза перестал смеяться и одобрил план приятеля.

— Правильно, — заявил он. — Там ты в несколько раз больше получишь. Погоди, я сосчитаю!

Но Уриашевич остановил его. Он давно уже все высчитал. Сейчас его интересовало другое.

— Я хочу чехословацкую границу перейти и через американскую зону махнуть в Париж. Но вопрос в том, как картину переправить? Я слышал, в Варшаве кожно с иностранцем каким-нибудь договориться. Говорят, это сравнительно просто.

— Раньше! Раньше было просто, а теперь нет! — возразил Хаза угрюмо. — Картины и ковры они вагонами отсюда вывозили. А сейчас эту лавочку прикрыли.

Он вздохнул, но вскоре опять воспрянул духом.

— Ничего, что-нибудь сообразим. Я перевожу вещи на своих грузовиках разным дипломатам. Попрошу оказать мне эту услугу. А из подвала когда ты собираешься извлекать свой «Пир»?

— Как можно скорей! Хоть завтра!

— Здорово! — потер руки Хаза. — Конечно, помогу. И подходящего иностранца буду присматривать, не откладывая в долгий ящик.

Обдумывая все это чисто теоретически, Анджей не испытывал неприятного чувства, но, когда заговорил с Хазой, ему стало не по себе. Коробило от циничного отношения Хазы к делу. Анджей даже пробормотал что-то по этому поводу. Но Хаза решил, что тот нервничает, и глянул на него снисходительно.

— Возьми себя в руки! Тоже мне рискованная операция! Тетки под боком, и даже «пушка» не требуется. Все заранее известно, пойдешь себе спокойненько, как со своей законной собственностью. Ты бы вот, брат, натерпелся страху…

Он провел рукой по лицу, щелкнул пальцами, словно отгоняя сравнения, просившиеся на память.

— Ну да ладно! — заключил он, сам кладя конец этой теме. — Теперь счет — и домой!

Он расплатился, и оба встали.

К Уриашевичу вернулось прежнее беспокойство.

— А ты уверен, что нас никто здесь не подслушивал?

— Абсолютно! Только не оставляй эти бумажки на столе.

Уриашевич разорвал салфетки, на которых начертил план, бросил клочки в пепельницу и для верности поджег. Хаза уставился на огонек и долго не отводил глаз.

— Присядь-ка на минутку, — помрачнев, сказал он вопреки только что принятому решению и потянул Уриашевича к дивану.

— Завидую я тебе, — вздохнул он. — Никто к тебе не посмеет вязаться. На собственные деньги, на честные проценты с них будешь жить-поживать, и плевать тебе на всех.

— А тебе разве не плевать? — удивился Уриашевич.

И впервые задумался: откуда взялись у Хазы деньги на покупку автомашин? До войны жил он довольно скудно, во время войны сидел в концлагере, состояния у отца его не было. Хаза угадал его мысли.

— Вернулся я из лагеря, — проговорил он, глядя на стакан из-под пива, который вертел в руках, — и столкнулся с порядками, тебе известными. За что только я не брался поначалу, даже на работу устроился. Но через несколько месяцев понял: все это не по мне. Вы во время оккупации невероятные вещи проделывали. Вот я и решил: теперь наш черед — тех, кто не испытал ничего подобного.

Говорил он так тихо, что Уриашевич не все разбирал. Но все-таки достаточно громко, чтобы понять: Хаза вступил в группу особого назначения, которая подчинялась какой-то подпольной организации. Та вскоре прекратила свое существование, но группа еще держалась. В конце концов ее тоже выловили. Спастись удалось одному Хазе. С простреленной ногой остался он лежать у органиста.

— Мне дали на сохранение кассу, — продолжал он, — она и уцелела.

— Кассу организации? — Уриашевича передернуло: «Вот, значит, откуда у него грузовики и возможность принимать меня так гостеприимно!» — Что еще за касса?

— Как что? Касса и касса.

Произнеся эти ничего не значащие слова, Хаза пристально посмотрел на Уриашевича и разразился вдруг продолжительным смехом.

— Эх, ты! — счел он нужным наконец объяснить причину своей внезапной веселости. — По твоей физиономии вижу: вообразил обо мне невесть что! Ни общих денег, ни добытых в результате какой-нибудь операции там не было. Хранились просто деньги одного из наших, человека, до войны очень богатого. Вот я и держу их у себя, пускаю в оборот, ведь это никому не возбраняется.

Ни малейшего следа улыбки на его лице теперь не было.

— А что с этим человеком?

— Как что? Сидит.

— А остальные из твоей группы?

— Кто под амнистию попал после указа, кто вообще легко отделался. По-разному…

Он перестал вертеть стакан и заглянул Анджею в широко раскрытые глаза.

— А ты бог весть что обо мне подумал!

Сказал и потянулся так, что кости хрустнули.

— Мне твоя тайна известна, тебе — моя, — прибавил он, хотя это противоречило тому, в чем он только что заверил Анджея. — Вот мы и квиты. А теперь молчок, ни слова больше.

Уриашевич заметил, что официантка, которая перед тем подавала им пиво, все поглядывает на Хазу, кокетливо и фамильярно улыбаясь. Стараясь не думать о том, что услышал, Уриашевич кивнул в ее сторону и прошептал:

— Вы знакомы, наверно, и довольно близко. Она бывала у тебя?

— Кто?

— Вон та!

Хаза рассеянно посмотрел на женщину, не в силах сосредоточиться.

— Эта? Не помню, — сказал он, а на улице прибавил: — Не помню, хоть убей! Говорю это не из галантности, чтобы тайну сохранить, а просто на самом деле не припомню. Ну их всех к черту! Я что-то не в своей тарелке сегодня.

И до самого дома не сказал больше ни слова.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Полковник Венчевский предъявил свое удостоверение портье в гостинице при сейме и, получив пропуск, осведомился, где лифт. Перед триста одиннадцатым номером он остановился и посмотрел на часы. Да, здорово опоздал. Несмотря на это, он отошел в глубь коридора, поставил набитый портфель на подоконник и, открыв его, тщательно отобрал бумаги с таким расчетом, чтобы их было не слишком много, но и не мало. И только после этого приблизился к двери и громко постучал.

Иоанна притворилась, будто не слышит. Ее самолюбие было уязвлено. Какой-то полковник разбудил ее в восемь утра, попросил разрешения прийти в девять, в половине десятого позвонил, сказав, что будет через час, а в назначенное время пришлось из-за него опять бежать к телефону в другой конец коридора, чтобы услышать, что он, к сожалению, опаздывает. На этот раз полковник сдержал свое обещание: опоздал, что называется, солидно.

— Entrez[5], — откликнулась она, когда он постучал вторично, но на вошедшего не взглянула.

— Пани Уриашевич?

Она обернулась, вскинув голову, чтобы светлые рассыпавшиеся волосы не заслоняли лба. Вид офицера привел ее в недоумение.

— Это ни на что не похоже! — Она покраснела от злости. — Я сейчас ухожу и не желаю видеть никакого полковника Венчевского!

Перед ней стоял худенький, узкоплечий молодой человек — очевидно, адъютант, присланный сообщить, что встреча опять откладывается.

— Это я! — пролепетал полковник, чье высокое звание совершенно не соответствовало моложавому виду. Но он привык к подобным недоразумениям. — Прошу простить за опоздание!

И принялся объяснять, почему так получилось. Думал утром только заглянуть на строительство, а там свалилась на него куча важных, неотложных дел. Его любезность обезоружила Иоанну. Она взглянула на него внимательней: худой, круги под глазами, держится просто, хотя официально. И слово «строительство» произносит как-то особенно значительно. Иоанна, как приехала из Парижа, только и слышала везде это слово. Но в устах полковника оно звучало несколько странно.

— Все вы здесь что-то строите! — сказала она.

— К сожалению, не все! — ответил полковник. — Еще далеко не все!

«Если он связан со строительством, — подумала Иоанна, — чего ему надо от меня?» Это было непонятно.

— А вы, полковник, что же строите?

Молодой полковник ответил спокойно и вежливо, как всегда:

— Восстанавливаю здание Варшавской оперы.

— Оперы?

— Да, Оперы.

Столь грандиозное предприятие не вязалось в представлении Иоанны с особой скромного молодого полковника. И она рассмеялась. Он никак не отреагировал на ее смех. Разве что слегка помрачнел.

— Простите, — понизила голос Иоанна, почувствовав, что обидела его.

— Ничего, — тихо ответил Венчевский. Подобный смех был ему не в диковинку. И раздражал его. Не сам смех, а то, что крылось обычно за ним. — Ничего!

Он растолковал Иоанне, что пришел по поручению министерства обороны. Армия обязалась восстановить комплекс варшавских театральных зданий между бывшей улицей Фоха и Вербной.

— Армия? — В глазах Иоанны опять вспыхнула насмешка: что может быть общего между армией и восстановлением театров.

— Да, армия! — спокойно и вежливо, по своему обыкновению, подтвердил полковник, испытующе глядя на балерину. — В продолжение десяти лет театры будут находиться в ведении армии, а уже потом перейдут к властям гражданским, к городскому совету. И отныне каждый воин, будь то солдат или офицер, будет поддерживать связь с театром. Вы, конечно, понимаете, как это приобщает к культуре.

— Любопытно! — протянула Иоанна.

Слова полковника ни в чем не убедили и не разуверили ее, но усмехаться она перестала.

— Вот планы, взгляните!

И он разложил заранее приготовленные бумаги на свободном краешке стола. Теперь речь его потекла свободней, вопрос был знакомый, его часто приходилось обсуждать в разных инстанциях. Чтобы завоевать расположение Иоанны, он принялся выкладывать все, слышанное от архитекторов, и даже сам вдохновился, начав описывать здание Оперы и особенно сцену и подсобные помещения.

— Вот поглядите, к примеру, сколько места отводится балету!

Венчевский развернул рулон.

Иоанна взяла в руки план этажа, который был отведен под балетное училище, репетиционные залы и танцклассы.

— А вот сцена! Смотрите, как великолепно оборудована! Здесь все есть. До сих пор наши балетные сцены…

— Сцена, но кто на ней будет танцевать? — перебила его Иоанна. — Долгие годы понадобятся…

— Вот поэтому я к вам и пришел! — не выдержав, перебил ее, в свою очередь, полковник. — Если понадобятся долгие годы, — выпрямился Венчевский, — тем более нельзя мешкать! Надо немедля браться за дело и в день открытия нового, восстановленного театра показать жителям Варшавы балет. И в дальнейшем эту работу продолжить.

Иоанна засмеялась — без иронии, но скептически.

— Уж слишком просто вы все это себе представляете!

— Пожалуйста, конкретней! Что вы имеете в виду? — спросил с горячностью полковник.

— Замечательные польские танцоры всегда были! — оседлала она своего любимого конька. — И у Джуса, у Бюзи, у Иды Рубинштейн! Нижинский, Нижинская, Кшесинская, Сулинская, Олькин — это все поляки! Но вот балет польский, как таковой, — где он?

Венчевский разглядывал ее. Лицо массивное, преждевременно состарившееся, но глаза необыкновенные! Она то и дело встряхивала головой, пальцами отводя падавшие на лоб волосы. Говорила быстро, часто смеялась, к месту умела и чертыхнуться.

— Может, вы думаете у Кавальканти не было поляков? — Она указала Венчевскому на большую цветную фотографию, которую всюду возила с собой и вешала на стену там, где останавливалась на более длительное время. На фотографии Иоанну окружала группа девушек в трико оранжевого и золотистого цвета. Девушки изображали пламя, а она, с глазами, поднятыми к небу, в голубом с серебряными лилиями камзоле, — Жанну д’Арк на костре, в самой эффектной сцене балета, который ее прославил. — Были, были! Под сценическими псевдонимами — итальянскими или французскими, как я, например. А вы, наверно, и не подозревали об этом?

Действительно, полковник Венчевский об этом не подозревал. О балете Ральфа Кавальканти, как и о существовании Уриашевич, он только вчера узнал из газет, а сегодня явился к знаменитой балерине. Фамилии нескольких польских танцоров, о которых упомянула Уриашевич, доводилось ему слышать и раньше, но теперь он не без удовольствия отметил про себя, что их было гораздо больше. Вот уже год, как он с головой ушел в театральное строительство. А несколько месяцев назад пришлось в связи с восстановлением Оперы взять на себя еще заботы о балете. Влачивший до войны жалкое существование и пришедший в полный упадок во время оккупации, он срочно нуждался в опытном наставнике. И мысли об этом не давали в последнее время покоя полковнику Венчевскому.

— Кто хотел выдвинуться, тот эмигрировал, — продолжала Уриашевич. — У нас на это рассчитывать не приходилось, не было условий.

— Да, плохо было! — кивнул полковник. Тема знакомая, кое-что ему было известно, и в причинах, в подоплеке всего этого он немного разбирался, но вдаваться в общие рассуждения не стал, а просто обратился к Иоанне: — Сейчас многое зависит от вас!

— От меня? — Иоанна была приятно удивлена.

Полковник глубоко вздохнул.

— Я был бы счастлив, если бы удалось привлечь все лучшие силы, какие есть в стране.

И посетовал на ее коллег. Подвизаются они и в цирке, и в ночных дансингах, и в разных недолговечных театриках, только его, Венчевского, не дарят своим доверием. Их привлекают большие заработки, быстрый и шумный успех, а в Варшаве, где нет жилья, что может их прельстить? Одни обещания, радужные перспективы, пожалуй, заманчивые, да уж очень отдаленные; им кажется, это все на воде вилами писано.

— Ваше имя перетянуло бы чашу весов! — воскликнул он. — Я уверен, вашему примеру последовали бы многие. — И обрисовал ей ситуацию: — Министерство не может мальчишкам и девчонкам из кордебалета платить больше, чем генералам. Но никто из ваших младших коллег не хочет этого понять, не говоря уж о старших — у них, когда речь заходит о жалованье, претензии ни с чем не сообразные. Никак не могут решиться. Поговоришь с ними, вроде бы все понимают, а на другой день приходят и отказываются. Или вообще не приходят, но это дела не меняет. Они предпочитают первое попавшееся, самое ничтожное эстрадное бюро в Катовицах, которое поставляет танцоров для кабаре или поездок в сельскую местность. Конечно, когда есть ангажемент, они по сто тысяч злотых зарабатывают и больше. Но ведь и без работы по многу месяцев приходится сидеть, вот чего они не учитывают.

Иоанна ему поддакивала. Все это вещи ей знакомые. Полковник продолжал излагать свои соображения. Говорил, как представляет он себе постановку балетного дела, о ближайших задачах и перспективах настоящего балета, упомянул и о балетном училище. И тут Иоанна вспомнила, что слыхала от знакомых о каком-то военном в высоком чине, который с некоторых пор проявляет интерес к балету. Так это он, Венчевский! И снова в ней ожила строптивость.

— И балеринам будут читать в этом училище лекции по диалектике? — съязвила она.

Полковник хмуро глянул на нее. Не любил он эту манеру разговора у артистов: все бы им вышучивать да сомнению подвергать. Он полагал, что после всего сказанного Уриашевич оставит этот тон.

— Так, по крайней мере, говорят! — смеясь, продолжала Иоанна.

— И правильно говорят! — ответил полковник сухо. — Конечно, если иметь в виду существо дела, а не то, как вы себе это представляете. Да, учебной программой предусмотрены лекции, которые должны формировать мировоззрение.

— У артистов? — сделала большие глаза Иоанна. — А на кой черт оно им?

— А для того хотя бы, — сдерживая раздражение, ответил сквозь зубы полковник, — чтобы понять разницу между настоящим искусством и кабаре!

Она умолкла. Он понял, что приструнил ее, и немного погодя вернулся как ни в чем не бывало к прерванному разговору, сообщив в заключение, что пока располагает только двумя залами для занятий и репетиций. Разумеется, не в здании будущего театра, а в доме военного ведомства.

— Может, хотите взглянуть?

— А почему бы и нет!

Вежливо, сдержанно подал он ей пальто. И пока она искала сумочку, зонтик и перчатки, наблюдал за нею. Странные люди эти артисты! Чего угодно он от них ожидал, только не того, что так трудно будет их увлечь.

Когда они спустились на лифте, Иоанна обнаружила, что потеряла перчатку.

— Она в коридоре, наверно, или у двери! — крикнула она вдогонку полковнику, который отправился на розыски.

Перчатка лежала под дверью. Венчевский нагнулся за ней, и тут, не заметив его в полутьме, на него налетела коридорная.

— Где пани из триста одиннадцатого? — Она так спешила, что едва извинилась. — Ее по междугородному вызывают из Катовиц!

— Из Катовиц?

— Из Катовиц! Из Катовиц!

— Пани, с которой я только что вниз спустился? — уточнил полковник.

— Да, да!

— Скажите, пожалуйста, что она ушла. Пусть позвонят через час.

Он не удержался и послушал, повторила ли она его слова.

Внизу Иоанна весело сказала, увидев перчатку:

— Спасибо, полковник! Вы прекрасно справились с заданием!

— Вы очень любезны! — поклонился Венчевский.

Перед гостиницей его ждала машина, они сели в нее, и по дороге он спросил:

— Анджей Уриашевич не родственник ваш случайно?

— Племянник мой. Мы вместе приехали из-за границы.

— Отлично! До войны он, кажется, учился в политехническом институте? Пусть непременно зайдет ко мне, у меня есть для него интересная работа. Мы ведь одноклассники!

Иоанна удивленно посмотрела на него.

— Сколько же вам лет, полковник?

— Ровно столько, сколько Анджею.

— Двадцать девять?!

Услышанное напомнило ей недавнее столкновение с полковником. Оно, видно, не давало ей покоя.

— Двадцать девять лет! — пожала она плечами. — А вы еще поучать меня беретесь, что нужно и не нужно нам, артистам, — мне, артистке, которая выступала, когда вас и на свете еще не было! Да, да, уже выступала!

Теперь он окинул ее удивленным взглядом.

— Быть этого не может!

— Еще как может! — Голос у нее повеселел. — Да я вам в матери гожусь! — воскликнула она со смехом.

— В матери?

— Вот именно! Я ведь четверть века назад из дома убежала с одним молодым красавцем из труппы Ральфа Кавальканти.

— Сколько же вам тогда было лет?

Она привычным жестом откинула назад свои красивые золотистые волосы.

— Шестнадцать! А ему двадцать один!

— Где же он теперь? — вырвалось невольно у полковника.

— Оставил сцену. Кажется, в санатории сейчас. Он был морфинистом, пил. У нас, у артистов, свои слабости есть.

Она произнесла все это легким, небрежным тоном, однако предпочла переменить тему.

— О чем это мы говорили?

— О том, что нужно артистам. Я утверждал: прежде всего идейные устои, а вы…

— Ладно, оставим это.

Неприятное чувство, которое ее преследовало с той минуты, когда она замолчала, сраженная доводом полковника, прошло. Должно быть, горестные воспоминания его оттеснили.

— Когда же мы наконец приедем? — спросила она.

— Уже приехали!

Машина круто развернулась. Венчевский подал Иоанне руку, и по перекинутой доске они вошли в недостроенное здание. Один коридор, второй, третий…

— Где же ваши залы? — тронула Иоанна за рукав идущего впереди полковника.

Наконец они добрались до свежепобеленных, еще пахнущих известью помещений. Иоанна шагами измерила их. В одном машинально потрогала палки: они были укреплены прочно, не крутились. Посмотрела, как с освещением. Все оказалось хорошо. Залы, в общем, ее удовлетворили, и полковнику стало даже неловко, словно он хвастается перед ней.

— Конечно, это не какой-нибудь дворец! — признался он чистосердечно. — Не какие-нибудь зеркальные залы!

— Ага, кстати! Артист во время репетиций и упражнений должен проверять свои движения в зеркале. Без зеркал никак нельзя!

Она подошла к свободной стене, где не было станков.

— Здесь должны быть зеркала. Большие, во всю стену, и правильно смонтированные.

И она стала подробно объяснять, какой они должны быть высоты.

— Когда партнер поднимает балерину, она должна видеть себя в зеркале. Понимаете?

— Понимаю. Зеркала будут такие, как вы хотите.

Полковник достал из кармана блокнот и карандаш.

Он записал ее пожелания, сверяясь с рекомендациями специальных журналов. Все полностью совпадало. Но умолчал, что зеркала уже заказаны, такие именно, какие нужно, — с большой поверхностью. Пусть чувствует себя хозяйкой, пусть знает: в устройстве этих залов есть и ее вклад.

— А раздевалка где?

Она помещалась направо по коридору.

— А здесь душ!

— О, смотрите-ка! Без душа всегда плохо, а тут целых пять кабинок!

— Шесть!

Не поверив на слово, она пересчитала и вернулась в первый зал.

— Бр-р! Как сыро! У меня все кости ломит. — Она поежилась. — В Париже во время оккупации у меня был тяжелый артрит. До сих пор дает о себе знать!

С этими словами перешла она в следующий зал, потом осмотрела все сначала. И главный зал с покатым полом, который похвалила. И классы, и раздевалки, и комнату для балетмейстера. Предоставленный себе Венчевский посмеивался. «Дрожит от холода, а не уходит, — подумал он. — Значит, клюнула!»

На улице Иоанна остановилась и, растирая руки, подняла глаза кверху. Она уже приняла решение и обдумывала теперь, как быть дальше.

— Прежде всего надо переговорить с министерством культуры и искусства. Они мне оплатили проезд из Парижа, номер предоставили в гостинице. Возможно, у них есть какие-то виды на меня.

— Исключено!

Решительность, с какой это было сказано, можно было истолковать и как неуважение к этому учреждению. Но на самом деле слова полковника означали лишь, что, по его мнению, это не доводы. Он считал, что уже убедил Иоанну.

— Все зависит только от вас, — сказал он, — с министерством можно договориться.

— Тогда решено! — протянула ему руку Иоанна.

— Решено! — повторил обрадованный полковник и протянул ей обе руки. И хорошо сделал — рука у нее была большая.

— Да, вот не знаю еще, как с Лидией Тарновой, — вспомнила не без досады Иоанна.

— А что ж такого? Если вы обещались преподавать у нее, пожалуйста, никто вам не мешает. Но мы у вас должны быть на первом месте.

Уже в машине полковник предложил:

— Заедемте ко мне на работу, уладим необходимые формальности?

Но Иоанна была занята и освобождалась только через час: она спешила как раз к Тарновой, с которой условилась на это время. Полковник подвез ее, помог выйти, заметил номер дома, чтобы через час прислать шофера, и, сказав, что не прощается, раз они еще сегодня увидятся, вернулся к машине.

Иоанна взбежала по лестнице. На площадке первого этажа на нее налетела спешившая вниз черноволосая девушка с большущими картонными коробками и выбила у Иоанны сумку из рук. Буркнув что-то под нос, она было пронеслась мимо, но сердитый голос Иоанны заставил ее остановиться.

— Что мне ваше «извините»?! Лучше бы сумку подняли!

— А чем? — насмешливо спросила девушка и повела плечами, показывая, что у нее обе руки заняты.

— Надо смотреть!

— Надо дорогу уступать нагруженному человеку!

— Нечего сломя голову лететь!

— Нечего ползти, как черепаха!

Взбешенная Иоанна резко повернулась, непроизвольно взмахнув рукой, и девушке показалось, будто та хочет ее ударить. Одним прыжком перемахнула она через несколько ступенек.

— Эй, рукам воли не давать, а то как двину!

— А чем? — повторила Иоанна ее вопрос и повела, передразнивая, плечами.

— А вот чем! — воскликнула та и вскинула ногу под нос Иоанне.

Ее черные, гладко причесанные волосы не шевельнулись, лишь губы приоткрылись слегка от напряжения, и за ними блеснули зубы.

— А, балетная пташка! — прошипела Иоанна. — Только батман делается вот как!

И, подавшись всем телом вперед, чуть опираясь на перила, как на станок в танцклассе, сама выбила ногой у девушки коробку из-под мышки.

Та поспешно поставила и другую коробку, выпрямилась и, одернув клетчатый жакет, медленно стала подниматься по ступенькам. Белая как мел остановилась она перед Иоанной, не в силах вымолвить ни слова.

— Извините! — выдавила она наконец. — Ой! Ой!

И, не зная, как быть, протянула Иоанне руку. Та ничего не понимала.

— Мы ведь, кажется, уже поздоровались другими конечностями, — возразила она насмешливо.

— Ой! Как же я вас сразу не узнала! Ведь у меня целая коллекция ваших фотографий.

— Ну, и кто же я?

— Вы — мой идеал. Вы Иоанна Дюрсин.

— Дюрсен! — поправила Иоанна.

С новым приглушенным восклицанием девушка стремительно наклонилась, поцеловала Иоанне руку и, повернувшись на одной пятке, скакнула вниз, подхватила свои коробки и бросилась бежать.

* * *

В дверях Иоанна спросила у Лидии Тарновой:

— Это от тебя только что вылетела хорошенькая такая чернявая фифочка с прилизанными волосами, в клетчатом костюме?

— Это ученица моя, Галина Степчинская, очень способная. Но как это ты сразу ее приметила?

— Вот, представь себе, приметила! — засмеялась Иоанна. — Приметила!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вечером, после десяти, Збигнев Хаза и Анджей на грузовике подъехали к бывшей дворницкой, где жили теперь сестры Уриашевич с матерью. Стараясь не шуметь, вошли они в дом; Анджей нес брезент, веревку, инструменты, Хаза — комбинезоны, лопаты и кирку. На лестнице их уже поджидала взволнованная Ванда, чтобы передать ключ от комнаты жилички. Осторожно сложили они в угол все, что принесли с собой. В лабораторию решено было идти, когда стихнет все вокруг. С картиной можно было провозиться и не один час. И Хаза, который боялся надолго оставлять машину ночью без присмотра, сказал, что поставит ее в гараж и тотчас вернется. После его ухода Ванда внезапно расплакалась.

— Представь, ксендз Завичинский проболтался маме!

Анджей с недоумением посмотрел на тетку.

— Проболтался про Иоанну! — И, с трудом сдерживая слезы, она продолжала: — Явился, когда меня дома не было, а Тося вышла за углем; дверь ему открыла Климонтова.

— И обо мне рассказал? — спросил Анджей, и сердце у него забилось.

— О тебе — нет, это-то мы ему втолковали, и он дал слово молчать. А про Иоанну вообще речи не было. Мы ведь не знали, что она приезжает. А он — старый человек, сам не догадался. И что теперь будет?

— Как бабушка? Хуже ей? — встревожился Анджей.

— Трудно сказать, но очень уж она возбуждена. И мы волнуемся.

— А как она к этому отнеслась?

— Ни словом не обмолвилась, что знает. Завичинский сам признался во всем.

Рассерженная и удрученная Ванда комкала, перекладывала из руки в руку носовой платок. Наконец, овладев собой, встала и спросила уже спокойнее:

— Может, еще раз спустишься или уже запомнил, который подвал наш?

Футляр с картиной решили временно спрятать в подвале, принадлежащем Уриашевичам. Еще утром Анджей отгреб картошку в угол, освобождая место для картины и инструментов.

— Теперь попрощаюсь с тобой, ты сиди здесь тихо, а то мама на каждый шорох внимание обращает.

Ванда прикоснулась к лицу Анджея: хотела погладить, но отдернула руку, вспомнив, какая она шершавая.

— Располагайтесь, как дома, комната до утра в вашем распоряжении, Климонтова только завтра к вечеру вернется. А напачкаете, я приберу. — В дверях она посмотрела на часы. — Скоро и за «Пиром» пойдете. Как все это грустно!

Но Хаза пропал куда-то. Анджей высунулся в окно. Тихая бархатистая ночная тьма с лунным серпиком вверху. Справа, точно острые уступы скал, высились стены сгоревших домов. Время от времени, как камни в горах, скатывался с них комок извести или обломок кирпича. Слева и прямо перед Анджеем простирался неровный пустырь, в тот час совершенно безлюдный. Можно было начинать, но Хаза не появлялся.

Анджей спустился вниз и, чтобы успокоиться, решил заранее прикинуть, с какой стороны удобнее подойти к дворницкой с тяжелой ношей, когда все уже будет позади. Кратчайший путь — через изрытый снарядами двор — оказался неподходящим. Лучше уж сделать крюк, хотя и там он то и дело спотыкался. Вдруг кто-то схватил его за рукав: Хаза! Но Анджей нисколько не обрадовался, напротив, ему стало страшно: что, если, несмотря на темноту и безлюдье, их так же вот захватит кто-нибудь врасплох.

Первым делом надо было убрать обломки, которые преграждали доступ к подвальному окну и мешали выпилить решетку. Они расстелили брезент и, улегшись на него в комбинезонах, бесшумно стали откладывать в сторону кусок за куском. Из подвала тянуло смрадом, особенно невыносим сделался он, когда они принялись за решетку. Вслепую работать теперь было уже нельзя, поэтому они встали на колени и укрылись с головой брезентом из опасения, как бы их не выдал свет. Один пилил, другой светил. Когда очередь светить была за Анджеем, он, извиняясь, гасил то и дело фонарик, чтобы впустить под брезент свежего воздуха: от смрада его мутило. Они попытались было отодвинуться немного от стены, но тогда свет рассеивался; ничего не поделаешь, пришлось оставаться у этого смердящего оконца под брезентом, как под одним одеялом. Но самое неприятное было, что Анджею предстояло спуститься туда, откуда исходил этот отвратительный запах, несомненно, трупный: так воняло из подвалов многих сотен домов, разрушенных в восстание. Вонь ужасная, но картины, которые рисовало воображение, были еще ужасней.

Когда решетка наконец подалась и упала в подвал, увлекая за собой щебень и мусор, который долго сыпался вниз, Анджей попросил Хазу обвязать его веревкой, которую они прихватили на случай, если придется вытаскивать картину наверх через подвальное окно. Хаза, не отвечая, посветил фонариком внутрь и заглянул: глубок ли подвал?

— Неглубокий! — сообщил он. — Уцепись за остатки решетки и спускайся. Веревка тебе ни к чему, да и не выдержит она: слишком тонкая.

— Зато длинная! Это для связи с тобой. Я каждую минуту буду дергать за веревку. Прекратятся рывки, значит, со мной что-то случилось!

— Давай лучше я спущусь!

— Я быстрее тайник найду. Ничего не поделаешь!

Коснувшись пола, он долго ощупывал носками ботинок грунт, прежде чем встать на ноги, а потом попросил фонарик.

— У тебя ведь есть, — напомнил Хаза.

— Дай второй! Я верну сейчас.

Зажав в каждой руке по фонарику, словно револьверы, Анджей двинулся вперед. Он шел, поминутно дергая веревку, освещая все закоулки. Ни скелетов, ни разложившихся трупов; вообще никаких неприятных неожиданностей. Только пустые бутылки кругом, битые реторты, металлические тигли, покрытые то ржавчиной, то зеленью, негодные термометры, части приборов — старый, ненужный хлам, но и его немного. Вещи все знакомые! Он заглянул в соседнее помещение, в следующее — везде одно и то же. Все по-прежнему. Разве что пыли чуть больше, налет известки на всем, да кое-где кирпичи повыпали из стен под напором взрывной волны. Той самой, наверно, которая разрушила лестницу из лаборатории в подвал, обломками завалив и проход к тайнику, где хранился «Пир». Беда невелика!

Анджей огляделся — здесь ему был знаком каждый уголок, это единственное, что уцелело в неприкосновенности от всей фабрики, от особняка Левартов, флигелей, складов, пережив сентябрь, войну, восстание. Анджей остановился и покачал головой: вот ирония судьбы, почему сохранилось именно это место, а не другое. Из задумчивости его вывел Хаза. Не получая сигналов, он нетерпеливо дернул за веревку. Анджей очнулся и тем же путем пошел назад. Под оконцем фонарик осветил дохлую кошку — ее присыпало мусором, когда они высадили решетку. Это она и воняла так. Впрочем, теперь уже меньше: только голова, кончики лап да хвост виднелись из-под пыли и щебня. Анджей протянул Хазе фонарик.

— Ну, как, порядок?

— Порядок!

Анджей отвязал веревку, до смешного ненужную в этом привычном месте. Но Хаза настоял, чтобы он оставил ее.

— Я уже испугался за тебя, — сказал он. — На тебя что, столбняк напал? Увидел что-нибудь?

— Да нет! — ответил Анджей и протянул руку за киркой и одной из лопат.

Придя на место, он закрепил фонарик на поясе и стал откидывать лопатой куски кирпича и штукатурки. Дело в том, что не все подвальные помещения под лабораторией находились на одном уровне: следствие изменения проекта в ходе строительства. Из того помещения, куда через окно проник Анджей, вели в другое вниз три ступеньки. Так, что над подвалом повыше было пустое пространство, подобие очень низкой и глубокой ниши, устье которой было заделано, — попасть туда можно было, лишь убрав ступени. Действуя по указанию Кензеля, который заранее взломал и сдвинул ступеньки в сторону, Анджей всунул тогда футляр с картиной в отверстие, поставил ступени на место, а щели зацементировал.

Сейчас он очищал лестницу от обломков. Фонарик болтался на поясе, и толку от него было мало. Уриашевич погасил его. И тогда заметил, что там, где он орудует лопатой, чуть светлей, чем в остальной части подвала. Задрав голову, он увидел прямо над собой в крыше разрушенной лаборатории пробоину, а в ней — клочок неба с мерцающими звездами. Лопата скрежетала по цементу, обломки с грохотом отлетали в сторону; за веревку дергать нужды не было: доносившиеся звуки лучше всяких сигналов убеждали Хазу, что все в порядке. Анджей прервал работу и направился к окну.

— Привяжи где-нибудь веревку, — сказал он, — и выйди на улицу, покарауль. А в случае чего дай знать. А то, сдается мне, шум этот за версту слышно.

— Хорошо!

Хаза исчез в темноте.

Анджей вернулся обратно и тщательно очистил лестницу, чтобы легче было действовать. Потом посветил фонариком, стараясь припомнить, где Кензель советовал поддеть киркой. Ага! Между порогом и ступеньками зияла щель, видно, толчок при взрыве был изрядный. Уриашевич ударил, поддел — и готово! Все оказалось проще, чем он предполагал. Доступ к картине был свободен, но самой картины не было.

Уриашевич почувствовал, что его сейчас вырвет, и судорожно стал глотать наполнившую рот слюну. Потом опустился на колени, несколько раз вздохнул, чтобы успокоиться, и поглубже заглянул в отверстие под ступеньками. Картину могло ведь и отбросить взрывом. Но зачем обманывать себя! Низкая ниша была пуста. И никаких следов, даже царапин на том месте, куда он вложил в свое время картину. Ее украли! Не могла же она сама вмуроваться в стены или врыться в землю, как крот. Немцы наткнулись на нее, когда вывозили машины, и забрали. Ясно как божий день.

И хотя сомнений не оставалось, Анджей не уходил. Он присел на ступеньки, вертя фонарик в руках, потом примостился на другом месте, откуда хорошо виден был весь тайник. По временам он наклонялся, заглядывал внутрь, черенком лопаты шарил по земле. Ничего не поделаешь, на этом надо поставить крест!

Подойдя к оконцу, Анджей свистнул — сначала тихонько, потом погромче.

— Збышек! — позвал он приглушенным голосом. — Гоп-гоп! — Ему почудилось, будто кто-то идет. — Хаза?! — не то оклик, не то вопрос прозвучали в его голосе.

Но никто не ответил. Послышалось, значит. Пришлось выкинуть наверх кирку и лопату, потом, уцепившись за раму, подтянуться и вылезти наружу. Только тогда перед ним вырос Хаза.

— Прости, но по улице шла такая…

— «Пира» нет! — перебил его Уриашевич.

— Нет?

— Нет! Нету!

Вокруг было темно и тихо. Хаза положил руку ему на плечо.

— Ну что ж, в жизни всякое бывает! — изрек он. — Я как раз этого и боялся. После освобождения тут все подвалы обшарили. Может, это Любич, его рук дело?

— Нет! — подумав, сказал Уриашевич. — Кто-то раньше сделал это. Кто-то, кто шнырял тут после капитуляции, но еще до того, как город разрушили окончательно. Это могли быть только немцы. Ход в тайник засыпан обломками, значит, это произошли до взрыва.

— Верно, — согласился Хаза. — Какой-то немец умыкнул ее у тебя.

— Какое значение имеет, кто, когда и при каких обстоятельствах, — проговорил Анджей в раздумье. — Ее нет! Она пропала!

Они стояли в абсолютной тьме. На небе — ни звездочки, в спящем городе — ни единого огонька.

— Не горюй! — обратился Хаза к Анджею со словами утешения. — Найдутся у меня для тебя и работа и деньги. Раньше я не предлагал, но помнишь, говорил тебе, что не всякие методы борьбы… что есть такие методы…

Все, не имеющее отношения к картине, Анджей в одно ухо впускал, а в другое выпускал. Он не проронил ни слова. И лишь когда подошли к дому, предложил:

— Давай переночуем наверху. Лучше не ходить по Варшаве ночью. Говорят…

— Ты что, с ума сошел! Вы там, за границей, я вижу, сбрендили совсем со страха. Женщины и те одни по городу ходят, — прибавил он, — а ты! — И, выпустив руку Анджея, перестал его уговаривать. — Дело твое, я побегу!

Он торопливо зашагал прочь, выругался, споткнувшись, но не замедлил шага, — ему не терпелось уйти поскорей. А Уриашевич открыл дверь ключом. У него совершенно вылетело из головы, что инструменты и брезент надо снести в подвал, и он потащился со всем этим наверх. Постелил себе на кровати Климонтовой и лег. Но через час встал. Одолевавшие его мысли не давали покоя. Взял одну книгу, отложил, взял другую. Читал с трудом, будто заставлял себя есть сухую, несоленую кашу. Лишь на рассвете глаза у него стали слипаться. Он лег и моментально заснул.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Проснулся он с головной болью. Спал плохо и отдохнувшим себя не почувствовал. Раз десять снилось ему одно и то же: будто он не успел прибраться у теток в подвале. Он открыл глаза, осмотрелся: в комнате царил полумрак, на улице моросил дождь. Надо вставать и, несмотря ни на что, начинать новый день, хотя все мечты и надежды развеяны. Он сел в постели.

И вдруг замер. Возле плиты в другом конце комнаты кто-то спал на составленных у стены стульях. Анджей приблизился на цыпочках: девушка. Стульев не хватило, и голова ее лежала на корзине, на голых прутьях, — сползла с импровизированной подушки: с набитого книгами и обернутого платком портфеля. Ясное дело, вернулась, когда он спал.

«Идиотки! — подумал он о тетках с раздражением. — Глупее положения не придумаешь!»

Босиком, в одной рубашке — в комнате незнакомой женщины, которая, к счастью, спала как убитая. Как можно тише стал он натягивать нижнее белье, надел костюм в надежде улизнуть незаметно. Но когда потянулся за ботинками, на глаза ему попались сложенные у двери инструменты. Так и не надев ботинок, подкрался он к двери, решив первым делом отнести в подвал кирку, лопату, комбинезоны и прочее. Но веревки и брезента на месте не оказалось. С величайшей осторожностью обошел он всю комнату. И наконец нашел, что искал. Брезент Климонтова подстелила под себя, а веревкой связала ножки стульев. Пришлось это оставить.

Захватив, что было можно, он выскользнул на лестницу, потихоньку спустился в подвал и свалил все возле картошки. На обратном пути приоткрыл дверь на улицу. Лил дождь. Во дворе в воронках от бомб стояла вода; след от грузовика, на котором они вчера приехали с Хазой, терялся в луже у самого порога. Не обрадовался он даже трамваю, который зазвенел где-то совсем рядом.

— Бр-р!.. — поежился Анджей. — Пока до него добежишь, вымокнешь до нитки! Да что поделаешь, — прибавил он безропотно.

Когда он поднялся наверх, комната оказалась запертой. Не веря себе, он еще раз нажал ручку.

— Минуточку! — послышался из-за двери женский голос.

Анджей нагнулся и приложил губы к замочной скважине, чтобы на лестнице не было слышно.

— Я только вещи возьму. Простите, ради бога!

— Минуточку! — все так же бодро, спокойно повторила Климонтова и, приоткрыв дверь, выставила ботинки Анджея, после чего опять заперлась на более длительное время.

— Не знаю, как мне оправдаться перед вами! Я и понятия не имел, что так получится, — начал снова Анджей, но тут дверь открылась, на сей раз, кажется, окончательно.

— Прошу! — сказала Климонтова. — Может, мне теперь выйти?

Она была ниже ростом, чем ему показалось, когда он увидел ее лежащей на стульях. Ладная, губы пухлые, лоб высокий. И прическа красивая. Взглянув на нее, Анджей спохватился, что сам толком не одет, не умыт, и попытался пригладить волосы рукой.

— Входите, входите! — повторила она просто. — Не стесняйтесь. Я все понимаю.

Анджей хотел объяснить, почему он не может спуститься вниз, но она перебила:

— Я немного в курсе дела. Ваши тетушки меня посвятили.

— Но как они могли! — вскричал он. — Меня ведь уверили, что вы вернетесь только к вечеру. Представляю себе ваше удивление, когда вы у себя в комнате, мало того — в собственной постели обнаружили постороннего человека!

Она посмотрела на него внимательно. Он был так подавлен и растерян, будто невесть что случилось.

— Конечно, я удивилась, но удивление было разложено на части, как плата в рассрочку, — ответила она не без юмора. — Подумала сначала, что это опять одна из ваших тетушек снизу, а когда заметила лопаты, кирку, брезент и подошла к кровати, поняла: это вовсе не тетушка, а вы, о ком они мне столько рассказывали.

Услышав о кирке и лопатах, Анджей покраснел. А при мысли, что́ она могла подумать, увидев эти орудия, похолодел. Возмутила его и бесцеремонность теток: занимали ее кровать, не будучи даже уверены, что она не вернется ночевать.

— Хорошенькое дело! — Он побледнел. — Они же просто невыносимы!

Но Климонтовой не хотелось разговаривать о его тетках. Во всяком случае, сейчас и в таком тоне. Эти две еще не старые, неработающие женщины были для нее загадкой.

— Вода для умывания в чайнике. Только потом долейте его, пожалуйста, чтобы можно было чаю выпить, — распорядилась она и встала.

Приведя себя в порядок, он открыл дверь, еще раз поблагодарил за все, но от завтрака отказался. Вид у него был какой-то потерянный.

— А вы не больны случайно? — спросила она. — У вас глаза блестят. Я бы на вашем месте обязательно выпила чего-нибудь горячего. Хоть здесь, хоть в кафе: по времени одно и то же. Но, может быть, вы спешите?

— Мне некуда спешить, — неожиданно для себя брякнул он и умолк.

Климонтова, ничего не ответив, продолжала стоять у плиты, будто не расслышала. И больше к этому предмету они не возвращались, но при виде подноса с завтраком, поставленного перед ним, ему стало ясно: она все поняла. По рассказам теток Уриашевич представлялся ей совсем другим.

— Так вы еще не работаете?

— Я несколько дней назад приехал, — ответил он не сразу.

И, почувствовав на себе ее взгляд, опустил голову и снова замолчал. Хлеб не лез в горло. Зато чай выпил он с удовольствием и поблагодарил за поданный ему второй стакан. Но так к нему и не притронулся, — сидел как в воду опущенный.

— Вы вчера долго очень читали. Часов, наверно, до трех?

— До трех? — как эхо отозвался он.

— До трех, до трех! Я в четвертом часу вернулась, а лампочка еще не остыла, вот откуда мне это известно. Чтобы свет не разбудил вас, я газетой стала оборачивать лампу, а она еще теплая.

Анджей поднял глаза на Климонтову, и на лице его изобразилось подобие улыбки. С ней легче, чем было бы сегодня с тетками, Хазой или в кафе наедине со своими мыслями, но все равно он чувствовал себя прескверно. Все еще не мог в себя прийти после ночного разочарования. Стоило только подумать о постигшем его ударе, и к глазам подступали слезы, а удавалось забыть о картине, начинала нестерпимо болеть голова и клонило в сон. Он сознавал: его присутствие должно Климонтову тяготить, тем более что на вопросы отвечал он односложно, отрывисто, как бы через силу. Но поделать с собой ничего не мог. А когда она упомянула о книгах, которые он вчера брал с полки, вообще промолчал. Ему нечего было сказать, он забыл, о чем читал, даже названий не запомнил.

— Ну, пойду, — сказал он. — Дождь уже перестал.

— А тетушки? Может, спуститься, позвать одну из них?

Он не в состоянии был сейчас выслушивать то, что они могли сказать ему в подобных обстоятельствах. Лучше сообщить им о случившемся письменно, а увидеться, уже придя немного в себя. Написав о постигшей его неудаче, он отдал записку Климонтовой. Та взяла ее и положила на книжную полку.

— Вниз отнести или просунуть в щель под дверью нельзя, — объяснила она. — От вашей бабушки ничего не укроется. Поэтому я оставлю ее здесь. В условленном месте.

Машинально взглянул он, куда она положила записку, и тут только заметил стоящую на полке фотографию. Вчера вечером ее не было здесь! Иначе бы он ее обязательно заметил! На увеличенной любительской карточке изображен был молодой мужчина в ватнике, какие носили советские солдаты, и лыжной шапочке; лицо казалось удивительно знакомым. Кто это мог быть? Уриашевич подошел поближе. В левом углу под стеклом наискось — две орденские ленточки: его, значит, нет уже в живых. Анджей вгляделся пристальней. Нет, это ошибка, этого человека он не знал. Но кого-то он ему очень напоминал. Но кого? Спрашивать Климонтову он ни о чем не стал и не объяснил, почему рассматривал фотографию так внимательно; обернувшись, Анджей поймал на себе ее холодный, хмурый, отчужденный взгляд.

— Еще раз спасибо за все, — сказал он. — И еще раз простите.

Он взялся за ручку двери и замер на миг: куда же теперь?

— Подождите, — раздался за его спиной голос Климонтовой. — Я выйду с вами, мне надо в магазин, на уголок. У меня кофе кончился.

— Кофе? Вы любите кофе?

— Я возвращаюсь из поездок чуть живая!

Ему захотелось вдруг выпить кофе и при мысли, что сейчас он останется один, стало тоскливо.

— Я устаю очень, — продолжала Климонтова, — сообщение, как правило, неудобное, да еще на лошадях трясешься и не высыпаешься, а приеду — сразу же за отчет, пока свежо все в памяти. Выпью чашку крепкого кофе и — за работу.

— Но разве на службу вам сегодня не надо?

— В отдел народного образования? Нет, что вы! После такой поездки у меня всегда свободный день. Я дома работаю. Но сегодня примусь за дела после обеда. Надо отдохнуть!

За разговором они дошли до угла, где была продовольственная лавчонка.

— Давайте выпьем кофе где-нибудь, — попросил вдруг тихим голосом Уриашевич. — Ну, пожалуйста!

Она колебалась, и тогда он привел ее же слова, сказанные полчаса назад:

— Какая разница, где пить, дома или в кафе: по времени одно и то же.

Но так как она все не могла решиться — менять планы было не в ее привычках, прибавил:

— Мне бы хотелось поговорить с вами о моих родственницах. Как они, собственно, живут?

Наконец на Замковой площади, обращенной в сплошные руины, набрели они на маленькое кафе, где было всего несколько столиков.

— Вам большую чашку или маленькую? — спросил Анджей.

— Увы, большую! Я возвращаюсь домой еле живая, — снова повторила Климонтова.

Однако усталой она не выглядела. Больше того, едва упомянула о своих поездках, как сразу посвежела: глядя на нее, можно было только позавидовать ее здоровью. Видно, тема эта живо ее интересовала. Только на миг оживление ее угасло, сразу же после прихода в кафе, когда Уриашевич, который краем уха слышал о низких окладах учителей и сравнительно высоких командировочных, безо всякой задней мысли заметил:

— Вам, наверно, много приходится ездить, чтобы подработать!

В душе она возмутилась, но не подала вида, — колкости говорить не хотелось, а оправдываться перед ним тем более. Если не понял сразу некоторых вещей, все равно, значит, не поймет. И пояснила кратко:

— Я бываю часто в командировках, потому что работы невпроворот. Особенно после амнистии, когда в школы пришла молодежь, скрывавшаяся в лесах. Главным образом в сельскохозяйственные техникумы, которые подчиняются министерству, где я работаю. Да и в самом министерстве после выборов произошли наконец перемены. Теперь поле деятельности широкое.

Анджей слушал, неподвижным взглядом уставясь на мраморную доску столика. В кафе он пригласил ее под тем предлогом, чтобы расспросить о родственницах. Но едва зашла о них речь, пожалел об этом. Климонтова выражалась осторожно. Но сквозь сочувствие к его теткам проглядывало и осуждение. Не то чтобы она была ограниченной, просто взгляд на вещи у нее был какой-то особый. Но какой, Анджей уловить не мог. Вообще он был не в состоянии разбираться в чем-либо или что-то решать. Он еще ниже опустил голову.

— Конечно, — вяло повторял он время от времени. — Ага.

— Я не раз с ними говорила, но пожилые люди посторонним не доверяют. Многое сейчас зависит от вас.

— Да, конечно.

Он боялся, что его односложные ответы наскучат ей и она уйдет, оставив его в одиночестве. И попросил ее еще что-нибудь рассказать о своих школах. Слышать о вещах посторонних все-таки легче, чем о непосредственно тебя касающихся и причиняющих боль.

— Школы! Школы! — улыбнулась Климонтова. — Это вся жизнь моя!

Она заговорила о том, как перегружены учителя и в каких трудных условиях приходится им работать, о совершенно новом типе ученика, — о людях, которые давно вышли из школьного возраста, но тем не менее снова садятся за парты, начиная с азов. О вернувшейся в школу после многолетнего перерыва молодежи, о вечерних курсах, о том, что не хватает помещений и занятия проводятся с утра до ночи, о тяге к ученью.

— Интересно, правда? — повторяла она время от времени, чтобы перевести дух.

— Интересно, — соглашался Уриашевич.

А когда она привела слова одного человека, который вернулся в школу, чтобы научиться читать и писать, и, покидая ее, сказал: «Всегда буду с благодарностью вспоминать это место, где я вновь стал себя уважать», — Уриашевич почувствовал, что у него сердце стало оттаивать, чего он в последнее время всячески избегал.

— А много уже этих сельскохозяйственных школ? — спросил он. — Таких, которые вы инспектируете?

— В Варшавском воеводстве — тридцать. Квалифицированных же учителей едва на десять наберется, наглядных пособий, учебников, пригодных помещений — с грехом пополам на пять школ. А желающих учиться — на все триста.

— И когда же сеть этих школ будет полностью укомплектована?

— Через четыре года.

— А на сколько их теперь больше, чем до войны?

— В нашем воеводстве — на одиннадцать.

— А через четыре года их триста должно быть?

— Через четыре года будет триста.

— Уровень преподавания — высокий?

— Как где. — Она долгим отсутствующим взглядом посмотрела на Уриашевича и, словно его вопрос всколыхнул то, что ее мучило, стала размышлять вслух: — Иногда приходится одну школу обделять за счет другой, которая сумеет этой помощью лучше воспользоваться. Но, с другой стороны, ставить отдельные школы в привилегированное положение тоже не годится: получатся оазисы в пустыне.

«Так оно и есть», — подумал Анджей.

Он встал. Но расстались они не сразу. Выпитый кофе сил не прибавил, а сон прогнал: Климонтова знала, что не заснет теперь. И пошла куда глаза глядят.

— Вы не домой?

— Хочу немного пройтись!

Они направились в одну сторону — к центру, по спаленному, разрушенному Краковскому Предместью с сохранившимися кое-где фасадами. Уцелели, и то не полностью, примерно один из десяти. Там и сям возвышались леса, возле предназначенных на слом домов суетились люди. Одни, стоя высоко, под самым небом, скидывали вниз кирпичи, другие сортировали их, третьи с криками: «Раз-два, взяли! Еще взяли!», валили полуразрушенные стены, натруженными руками вцепясь в натянутый, как струна, канат. Грохот обвалов, стук падающих кирпичей заглушали слова, которыми обменивались Уриашевич с Климонтовой. Свернув на Ординацкую, они по улице Фоксаль вышли на Новый Свет. Повсюду — внизу, наверху, под самыми облаками — кипела работа.

— Смотрите! — то и дело останавливалась и восторженно восклицала Климонтова: — Какой размах!

После очередного такого восклицания он присмотрелся внимательней и увидел небольшую кучку людей. Устремил взгляд налево — то же самое.

— Людей вот только кот наплакал!

— Где?

— Да тут, например!

— А вы помножьте их на тысячу таких мест, где сейчас идет работа в Варшаве, — терпеливо объясняла она.

Тогда, не долго думая, он повторил слышанное от Хазы и от тетушек:

— У меня такое впечатление, что ремонтируют и приводят в порядок магазины и дома в основном в центре и если это не требует больших затрат. И на этом поставят точку!

— А Новый Свет? — с раздражением спросила она. — Посмотрите, что от него осталось, а по плану он через три года будет восстановлен.

— А что еще? — спросил Уриашевич.

И, словно принимая за чистую монету этот вопрос, заданный издевательским тоном, она сказала серьезно:

— И много еще чего! Пойдемте-ка! Увидите сами.

И они пошли, посмотрели, где будет стоять здание министерства промышленности и торговли, где построят железнодорожный мост, виадук, тоннель, Силезский мост; осмотрели, наконец, кварталы, по которым пройдет большая уличная магистраль — она пересечет Замковую площадь и устремится дальше. Энтузиазм Климонтовой был ему непонятен. Не было ни мостов, ни зданий, ни магистралей, на площади Трех Крестов еще только нивелировали местность, на месте будущих мостов и тоннеля вообще ничего не происходило, а кучки людей за костелом святой Анны казались такими жалкими на фоне каменной громады: остатков Замка.

— Через два года! Через год! — называла Климонтова сроки. — Магистраль будет готова к июню сорок девятого.

— И вы верите, что все это будет? И так скоро?

— Вера тут ни при чем, я просто знаю и вижу. Это тем, кому не суждено было дожить и своими глазами увидеть, какие силы таятся в народе и какие у нас возможности, — это им ничего другого не оставалось, как только верить и надеяться. Ну а я…

— Там, откуда я приехал, — перебил ее Уриашевич, — располагают гораздо большими возможностями и опытом. И там, в Англии или во Франции, вам сразу бы сказали: «Это нереально!»

— Вот видите! — воскликнула она. — Потому что сначала условия должны коренным образом измениться. — Она внезапно погрустнела и повторила: — Это не вопрос веры. Вера осталась уделом тех, кто, как мой отец, не дожил, или кто дожил, но кому не суждено было этого увидеть. Зато мы…

Он вспомнил фотографию на полке; фотографию молодого мужчины, сделанную сравнительно недавно, — значит, не отца. И промолчал. Впрочем, продолжать разговор было бесполезно. Все поворачивала она по-своему. Если он пытался оспорить что-нибудь, ссылалась в доказательство на стройки, которые только еще предполагалось начать, говоря о них, как о чем-то безусловном и чуть ли не завершенном. Разговор возвращался к исходному пункту. И Анджей решил, что спорить с ней не стоит.

Но когда они шли вдоль Вислы по набережной Костюшко и у Беднарской улицы им преградила дорогу толпа, все-таки не выдержал.

Это армия передавала в дар городу только что сооруженный понтонный мост. Кто-то произнес речь, потом был парад саперных катеров, — описывая круг перед трибуной, они проплывали мимо по реке. Контраст между действительностью — этим вот деревянным мостом — и магистралями, зданиями, металлическими конструкциями, существовавшими в воображении Климонтовой, был настолько разителен, что Анджей не вытерпел и указал на мост.

— Вот они, ваши миражи!

Они двинулись дальше, переговариваясь все реже, и наконец круг их утренней прогулки замкнулся на задворках бывшей фабрики Левартов. С соседнего пустыря на подводах вывозили битый кирпич, обломки. Вдоль тротуара, напрягшись так, что спина выгнулась, лошадь тащила в гору по выбитой мостовой телегу. Они остановились.

— Смотрю я на такую вот лошадь, — проговорила Климонтова, — и думаю: она лучше понимает, что происходит в городе и в стране, чем некоторые люди.

Уриашевич слегка покраснел. Внезапно ему захотелось рассказать ей о себе. И хотя она оскорбила его и постоянно рассуждала о вещах далеких ему и чуждых: о вере, убежденности — своей, своего отца и прочих, — он заговорил о себе, не очень понимая, почему в присутствии этой чужой девушки, которая ему совсем не нравилась, у него развязался язык.

Благодаря ей начал он свой рассказ. И прервал его из-за нее же, из-за невзначай оброненного ею замечания. Когда, прохаживаясь по двору разрушенной фабрики и бессвязно вспоминая о доме, семье, Левартах, он сказал, что немцы перед тем, как взорвать фабрику, вывезли оборудование, Климонтова удивилась:

— Немцы? А не дирекция?

— Что вы! Моего отца тогда уже не было в живых, дядя сидел в лагере, а третий директор, Кензель, погиб во время восстания. А почему вы думаете, что это сделали не немцы?

Когда она стала объяснять, он почувствовал, что бледнеет.

— Один рабочий говорил, который здесь раньше работал и присутствовал при демонтаже фабрики. Как-то я выносила мусорное ведро, он мимо проходил, остановился и спросил, кто в дворницкой живет, а потом рассказал, что приезжал сюда со своим директором сразу же после капитуляции, до того, как фабрику взорвали.

— С каким директором? — срывающимся голосом спросил Уриашевич.

Она посмотрела на него растерянно.

— А как выглядел этот директор, он случайно не сказал? — с мольбой протянул к ней руки Анджей. — Не описывал его наружности?

— Кажется, нет. Хотя постойте! Он сказал, что был сильный мороз и больше всех замерз директор — «тощий такой верзила».

Кензель! Ведь он же худой и высокий. Выходит, он был жив. А если жив, то именно он и взял картину из тайника. Но куда она девалась потом? Немцы забрали? Тогда — едва ли. Он слышал, что немцы после капитуляции Варшавы, вывозя все станки, все товары, прибегали при этом к помощи бывших владельцев, членов правления, директоров, позволяя им в награду за услуги брать личные вещи, даже мебель, меха, ковры, — их интересовали только сырье да машины. Итак, если немцы не отняли у Кензеля картину, куда он ее девал? Почему после освобождения не дал о себе знать ни дяде, ни теткам? Понимал же он, что рано или поздно Леварты свяжутся с ними. Почему не подавал никаких признаков жизни? Если же он умер, то произошло это значительно позже, чем все предполагали. И вообще, если неизвестно время его смерти, может, и сама она еще не факт? Живет себе где-нибудь и бережет картину честный, душой и телом преданный Левартам старик.

— Ну, мне пора! — протянула ему руку Климонтова.

Он ничего не в силах был ей сказать на прощанье. Так молча и расстался и побрел к дому Хазы.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Мама, так продолжаться не может! — крикнула Ванда.

Сестры в растерянности стояли у постели. Пять дней назад ксендз Завичинский, не сдержав слова, проболтался матери о приезде Иоанны, которую та не видела больше двадцати лет, с тех пор как она убежала из дома. И мать знает обо всем, но молчит! Ни намеки, ни наводящие вопросы не помогали: мать делала вид, что не понимает. О чем уж она там думает — неизвестно.

— Мама, с тобой иногда так трудно! — нервно восклицает Тося.

Об Иоанне никогда в доме не говорили. Только о Париже, городе, где она жила, расспрашивала мать после войны. Но когда Анджей, встретив там Иоанну, сообщил, что она жива, пани Уриашевич опять словно забыла о дочери.

— Ты все время думаешь о ней! Мы чувствуем это!

Мать не возражала.

— Зачем ты это делаешь? — Ванде больших усилий стоило заговорить об этом прямо. — Она испортила нам с Тосей жизнь. После скандальной истории с нею и нас, сестер, стали сторониться, а когда в обществе об этом забыли, нам уже поздно было замуж выходить. Мы никогда ей этого не простим!

— Зачем так говорить! — перебила Тося сестру. — Конечно, жизнь наша могла бы сложиться иначе, но зато мы остались с мамой. Разве это не самое главное? Да, мужей, сыновей, дочерей у нас нет, зато есть мать. Иоанне мы не простим, что она маме причинила горе. Когда она убежала из дома, ведь ты, мама, после того, первого, приступа чуть не умерла. И до сегодняшнего дня так и не оправилась.

Мать избегала их взглядов. И смотрела то на цветную фотографию брата, то в окно.

— Может, она там разбогатела, — цедила сквозь зубы Ванда, — а мы до крайней нищеты дошли. Ну и что? Не станем же мы у нее милостыню просить?

При этих словах ее даже передернуло. Ванда непрерывно думала о сестре, хотя и упрекала за это мать. О прежней, красивой Иоанне, хорошо одетой, у которой она, Ванда, такая, какой стала теперь, просит помощи для матери. Подобные видения были сущей пыткой для нее.

— Был у нее ребенок, — она его погубила. Мужчин меняла без конца. В свое удовольствие жила. Стыдно в глаза было смотреть всем приезжавшим из Парижа, — столько позорных историй рассказывали про нее. Могла бы после всего, что было, хоть святую-то Иоанну не танцевать. Да, впрочем, что говорить, ты сама прекрасно знаешь.

Тося поджала губы, желая прекратить этот разговор, но Ванде надо было услышать мнение матери.

— Мы с Тосей считаем, что ее приезд ничего не меняет. Но у тебя, мама, на этот счет, кажется, иное мнение? — повысила она голос.

— Разве я что-нибудь сказала? — прошептала старуха и откинулась на подушки, закрыв руками лицо.

Дочери отошли от кровати. Тося направилась к плите и взяла ведро для угля.

— Оставь! — потянулась за ведром старшая сестра. — Я сама принесу, тебе нельзя тяжести поднимать.

Но младшая не отдавала.

— Посмотри на свои руки, — возразила она. — Они у тебя все в ссадинах из-за того, что ты уголь колешь и таскаешь тяжести. Я больше не позволю тебе ходить в подвал.

На лицах их не было улыбки; они тревожились друг за друга, злились на себя за разговор с матерью, нервничали из-за создавшегося положения. Ванда глазами показала Тосе на дверь, и они выскользнули в коридор.

— Может, уступить? — деревянным голосом спросила Ванда. Опыт последних дней убеждал их, что они преувеличивают. Но при одной мысли, что сюда может прийти Иоанна, все в них против этого восставало, и они решили не пускать ее, сославшись на здоровье матери.

— Это просто каприз! — сказала Тося. — Завтра передумает.

Ванда задумалась, а потом спросила:

— У тебя тоже такое впечатление, что она этого хочет?

— Лучше уж ей сказать про Анджея! — вместо ответа предложила Тося. — Смотри, как она приняла известие об Иоанне. Мы, боясь за ее здоровье, никогда бы ей не решились этого сказать. А она ничего, выдержала.

— Хорошо, — подумав, согласилась Ванда, — скажи ей про Анджея. Скажи, будто я слышала, что он скоро приедет, но я, мол, известный скептик, ни во что не верю, а тебе сердце подсказывает, что на этот раз сбудется.

Они спустились в подвал. Тося наложила в ведро угля, набрала картошки. Ванда отнесла все наверх и поставила около плиты. Потом стала собираться в город: приготовила рюкзак и, насовав туда банок и жестяных коробок, присела на минутку к окну, проверяя по записной книжке, куда надо пойти.

— Ты будешь сегодня у тех поляков из американской миссии? — спросила Тося.

— Да, я записана на двадцатое.

— Ни о чем для меня не проси. Ты знаешь, что я имею в виду. Не надо!

От американской Полонии они получили уже много белья, продуктов, лекарств. Но сейчас Тося имела в виду другое: искусственные зубы, которые за счет той же миссии вставили Ванде.

— А как же я? — воскликнула Ванда и, раздвинув губы, продемонстрировала два ряда белоснежных зубов. — Это несправедливо!

— Ты — другое дело, — проговорила Тося, не разжимая рта, чтобы не видно было щербин. — Мы тем только и живем, что ты добываешь в городе. У тебя должен быть приличный вид, иначе от тебя будут отделываться жалкими подачками. А я дома и без зубов обойдусь. Пока дают, постарайся выпросить у них побольше дорогих лекарств для мамы.

С этими словами она отвернулась к плите, собираясь заняться готовкой. Но молчание длилось недолго; рассыпав по полу картошку, она сказала в сердцах:

— Что такое! Какая я нескладная! — И, подбирая картошку, пробормотала в свое оправдание: — Все сегодня из рук валится. И не удивительно.

* * *

Анджея Ванда не застала — вообще у Хазы никого дома не оказалось. Тяжело дыша — пришлось подниматься на пятый этаж, — Ванда вырвала листок из записной книжки и, приложив к двери, написала Анджею, чтобы приходил завтра. Кончив, вспомнила про утреннее послание Анджея о том, что он не нашел картины. На их жизнь — ее, сестры и матери — исчезновение «Пира» никак не влияло, но для Анджея это был удар. Надо выразить ему сочувствие: искренне, сердечно, но чтобы посторонний, прочтя записку в двери, не догадался ни о чем. В конце концов она нацарапала что-то на бумажке, сопровождая каждую букву звоном банок и жестянок в мокром от дождя рюкзаке.

Оттуда направилась она к сестрам-грегорианкам. В бывшем доме ксендза, где монахини нашли приют после того, как лишились монастыря и костела, поселился и один из варшавских викариев. Он жил внизу, в задних комнатах за приходской канцелярией. А монахини — на втором этаже дома, куда набилось еще множество разных католических организаций и учреждений, которые Ванда частенько посещала. Во дворе Ванда остановилась, поправила рюкзак, чтобы оттянуть время. Потом вошла в подъезд и, тщательно вытерев ноги, позвонила три раза.

— Слава Иисусу Христу! — приветствовала она монахиню, открывшую ей дверь. — Какая у вас чистота всегда! Не нарадуешься просто.

И остановилась на пороге.

— Проходите, пожалуйста! Проходите! — приглашала ее монашенка, молоденькая, розовощекая, с чуть приметным горбиком. И чепец, и головная повязка, и подкладка у покрывала — все было на ней белоснежное, накрахмаленное. — Сюда пожалуйте, на диванчик.

Комната была перегорожена ширмой, за ней стояли кровати, перед ней в некотором отдалении от двери — диванчик, у окна — стол и лавки.

— Вот и весь наш монастырь! — обвела монашенка комнату рукой.

— Тут и спальня, и трапезная, и приемная! — в тон ей прибавила Ванда.

С этими словами обе улыбнулись. Ванда с грустью, монашка — с христианским смирением. Они уже не раз обменивались улыбками, но у Ванды получалось искусней: она-то всем улыбалась одинаково, а монашкам приходилось приноравливаться к каждому.

— Сейчас позову настоятельницу! Присядьте хоть на стульчик!

Ванда взяла стул у нее из рук и поставила возле двери. Пол в комнате, заменявшей целый монастырь, блестел, как зеркало. И кто хотел завоевать расположение монашек, тот в глубь комнаты, к диванчику, проходил, только если на дворе было сухо. А не в такую мокрядь, как сегодня. Ванда никогда об этом не забывала.

К сожалению, настоятельница не сможет выйти и просит извинить ее, передала все та же монашка. Она статую богоматери в порядок приводит — подарок для их часовни.

— У нас, кроме этой комнаты, еще каморка есть — келья настоятельницы и часовенка в бывшей ванной.

Ванда заявила не без гордости, что знает. И поинтересовалась из вежливости, откуда статуя. Оказалось, кто-то привез с Западных земель.

— Для нас это большая радость! — призналась монашенка. — Видите, как тут пусто и голо!

В самом деле, на стенах комнаты, служившей одновременно монастырской приемной, спальней и трапезной, почти ничего не было. Взгляды гостьи и хозяйки невольно устремились в одном направлении — на портрет ксендза Крупоцкого, написанный маслом. Крупоцкий, которого позже увенчала митра викарного епископа, начинал свою духовную карьеру скромным капелланом в монастыре сестер-грегорианок.

— Прекрасный портрет! — прошептала Ванда. — Какое счастье, что он уцелел!

— Жаль, что самого епископа нет в живых, — ответила монашенка. — Слишком рано ушел он от нас!

Затем, как наказывала настоятельница, осведомилась о здоровье пани Уриашевич и помогла Ванде развязать рюкзак. Пустые банки и мешочки были заменены полными.

— Настоятельница посылает вам тут всякую всячину. Она каждый раз говорит: пока в Польше существует костел, сестра давнего пастыря нашего не должна голодать.

Приношения наполнили рюкзак до половины.

— А вот тут большая редкость — рис! Это для немногих только, тех, кто нам особенно дорог.

— В последний раз вы насчет белья говорили…

Но белья опять не было. И лекарств тоже.

— Лекарств вообще не обещаю, — сказала на прощанье монашка. — А за бельем зайдите в следующий четверг, найдем что-нибудь, — повторила она, как обычно.

На нижней площадке Ванда остановилась, заглянула в мешочек с рисом.

— И правда рис! — обрадовалась она, пересыпая в руке крупные, гладкие, точно из матового стекла, зерна. — Наверно, китайский, настоящий!

Во дворе она замешкалась, делая вид, будто поправляет лямки у рюкзака. На этот раз в окошко выглянул капеллан викария и крикнул:

— Его преосвященство желает знать, как здоровье вашей уважаемой матушки?

В прошлый четверг викарий такого желания не выразил и в позапрошлый тоже, но она не могла поручиться, сидел ли он тогда за столом у окна, следя, как обычно, за всеми проходящими.

Ванда попросила поблагодарить викария за внимание и успокоенная вышла на улицу.

— А я-то боялась, что слишком часто прихожу сюда.

И вздохнула с облегчением.

* * *

В американской Полонии Ванду принял директор, которого она не знала. Представительство занимало апартаменты в «Бристоле». Директор, седой полный мужчина, недавно приехавший в Польшу, предложил Ванде сесть в кресло, а сам с трубкой во рту расположился за столом и окутался клубами табачного дыма.

— Да, да! — перебил он, поняв, кто она, и сразу переходя к делу. — Я получил письмо из курии. Чем я могу помочь сестре светлой памяти епископа Крупоцкого?

Ванда изложила свою просьбу. Советом сестры она пренебрегла.

— Гм! — задумался директор. — Это большой расход! — Он выдвинул ящик стола, вынул какую-то бумажку и, все еще колеблясь, протянул Ванде. — Вот тут в соответствующих графах напишите, пожалуйста, о чем вы просите, для кого, по какой причине, поставьте дату, сообщите биографические сведения и так далее. И распишитесь.

Он пробежал глазами заполненный Вандой бланк.

— Вы для матери просите?

— Для матери.

— Значит, вы — дочь? Ваш заработок? Профессия?

— Я ухаживаю за матерью.

— А до войны?

Ванда, поколебавшись, ответила:

— Жила у брата.

Директор вышел в соседнюю комнату и немного погодя вернулся с кислой миной.

— Небольшое недоразумение, — сообщил он. — Сестра епископа уже получала у нас искусственные зубы.

— Это для меня! — Ванда покраснела до корней волос и приоткрыла рот. — Мама уступила их мне, но сейчас…

Видя, что он не слушает, она замолчала. Директор взял письмо из курии по делу Уриашевич и, сдвинув брови, еще раз внимательно просмотрел его. Потом махнул рукой.

— Ну ладно!

Он придвинул к себе бланк, написал направление в зубоврачебный кабинет, который финансировало представительство, подписал, приложил печать и вручил Ванде. Но когда она уходила, лишь кивнул небрежно седой головой, не вставая, и заслонился клубом дыма.

С неприятным чувством покинула она гостиницу и побрела домой. Но всего через несколько шагов остановилась как вкопанная перед афишной тумбой. На ярко-малиновой, свежей, влажной еще афише бросилась ей в глаза фамилия Уриашевич! Лидия Тарнова извещала, что в ее школе преподает Иоанна Дюрсен-Уриашевич, знаменитая исполнительница роли Жанны д’Арк в получившем всемирную известность балете Ральфа Кавальканти. Закусив губы и молча негодуя, Ванда медленно, осторожно, чтобы не порвать, стала сдирать афишу.

— Вы что делаете?

Она обернулась. Сзади стоял милиционер. Дрожа от страха и унижения, что оправдываться приходится именно таким образом, Ванда заговорила:

— Эта женщина, — она показала на афишу, — моя сестра. — Я хочу отнести афишу старушке матери.

Он взял у нее афишу. Внимательно посмотрел, прочел и рассудил так:

— В этой школе и надо было попросить, вам бы дали. А не срывать то, что наклеено не для вас одной. Как это можно!

— В школе я была! — солгала Ванда. — У них нет!

И вынув из сумочки паспорт, протянула милиционеру: пусть убедится, что фамилия у нее та же. В конце концов он отпустил ее и даже афишу отдал. Она показала ее дома, уже не стараясь сдерживаться.

— Вот, смотри! — негодовала она, разворачивая под носом у сестры свою добычу. — Опять взялась за свое!

Этот инцидент окончательно вывел ее из равновесия.

— Прочла? — повысила она голос. — Теперь маме прочти!

И, не дожидаясь, пока Тося кончит, вырвала лист у нее из рук, скомкала и швырнула в плиту.

— Не надо! Что вы делаете! — раздался стонущий голос матери.

Но было поздно, афиша вспыхнула и сгорела. У матери на глазах занялась она огнем и мигом обратилась в пепел.

Сестры подбежали к постели матери, опустились на колени.

— Ты плачешь? — вскричали они испуганно.

Но глаза у старухи, все в красных прожилках, были сухи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Хаза после непривычно сытного обеда растянулся на тахте и, положив ноги на служившую изголовьем тумбочку, стал вслух размышлять о неожиданном открытии Анджея после разговора с Климонтовой.

— Ну что ж, вполне возможно, — рассудил он. — Сейчас сплошь да рядом в живых оказываются те, кого уже считали мертвецами. Смотайся-ка ты лучше к дяде, он все тебе расскажет.

Анджей по приезде навестил дядю. Тот принял его любезно, угостил чаем, но в гости заходить не приглашал. Анджей обратил внимание Хазы на это обстоятельство.

— А какая тут связь? — пожал плечами Хаза. — Ты же не в гости идешь, а по делу. Может, он просто не любит, когда у него время напрасно отнимают.

— В таком случае придется раскрыть перед ним карты. — Анджей был в нерешительности. — Невозможно ведь свести разговор только к особе Кензеля.

— На твоем месте я был бы с ним откровенен.

— Но не настолько, чтобы в мои планы насчет заграницы его посвящать.

— Это само собой. — Хаза закряхтел: он объелся. Глазки его слипались. — Сбегай к дяде, и все сразу станет на место, — сказал он в заключение. — А я малость вздремну.

План Хазы удался только наполовину. Поспать, правда, он поспал: Анджей послушался и сразу же ушел, но через час вернулся ни с чем, так как не застал дядю дома. И на другой день с утра отправился к нему на службу. Не хотелось откладывать, раз уж он решил последовать совету Хазы.

Дядя работал в «Польхиме» — большом государственном экспортно-импортном объединении, которое было создано главным образом для обслуживания национализированной химической промышленности, но иногда имело дело и с довоенными предпринимателями, используя их прочные деловые связи. На вопрос Анджея, можно ли видеть Уриашевича, секретарша ответила, что он на совещании.

— Подождите! — бросила она коротко.

Непонятно, то ли это приказ, то ли предложение. Впрочем, ей было не до него. Едва вставив в машинку чистый лист, она уже печатала где-то внизу, потом ловким взмахом перевернула страничку — раз, два, и письмо готово. Вынимая его, она одновременно отдала распоряжение курьеру:

— Срочно отнесите на подпись к генеральному директору и сразу же возвращайтесь обратно — будет еще письмо.

Когда и третье письмо было готово, секретарша на минутку остановилась, чтобы перевести дух, и бросила взгляд на Анджея. А он словно прирос к полу, ошеломленный всем этим и растерянный.

— Ждите в коридоре! — распорядилась она.

В дверях он столкнулся с другой служащей. До его слуха донесся короткий диалог.

— Ты чего такая загнанная? Уриашевич твой тоже уезжает?

— Нет. — Он узнал по голосу секретаршу. — Генеральный директор один летит.

— В Швецию только или еще куда-нибудь?

— Нет, только в Швецию.

— Тоже неплохо! Я просто с ума схожу, как подумаю, что такой вот тип летает себе туда-сюда целый год, а ты, как пришитая, на месте сидишь.

— А я схожу с ума, как подумаю, что он уедет и вся корреспонденция останется неподписанной.

И снова пальцы застучали по клавишам. Затем послышался треск энергично повернутого валика. Еще одно письмо готово.

— Был бы наш директор хоть немного на Уриашевича похож, — сказала секретарша со вздохом. — Этот никогда с работы не уйдет, пока всего не сделает, всех писем не прочтет, посетителей не примет. Тогда и не было бы такой спешки. А тот, едва часы начнут бить три, сразу в дверь и с третьим ударом уже в машине сидит. Отъезд, не отъезд — ему все нипочем.

— А по мне уж лучше он, чем Уриашевич этот. Придет всегда, наклонится вот так и зырк, зырк одним своим глазом змеиным по столу. Тьфу!

Из этого разговора Анджей понял только, что пришел не вовремя. Поэтому, войдя в комнату, сказал секретарше:

— Кажется, сегодня не имеет смысла ждать? Лучше я завтра зайду.

— А что передать пану директору?

— Скажите, что заходил его племянник, Анджей Уриашевич. И что я буду у него завтра.

Наступило неловкое молчание. Женщины поняли, что он все слышал. Первой нашлась секретарша:

— Директор с минуты на минуту должен вернуться.

Анджей машинально глянул на часы, словно не зная, на что решиться.

— Пройдите, пожалуйста, в кабинет.

Любезностью она хотела сгладить неприятное впечатление и, покончив с этим, поскорей вернуться к работе.

— В таком случае, — решил наконец Анджей, — я, пожалуй, немного подожду.

Он закрыл за собой дверь с толстой обивкой, прошелся по комнате, рассеянным взглядом скользнул по висевшей на стене карте, усеянной разноцветными большими и маленькими кружочками, остановился перед ней и стал читать пояснения, относящиеся к развитию химической промышленности на ближайшие три года. Сейчас это его нисколько не интересовало. Наконец облюбовал себе кресло: подальше от стола, в уголке. Сел в него и погрузился в свои мысли. Из задумчивости его вывел громкий голос дяди:

— Вот видите, коллега, а вы уже поставили крест на этом деле.

Говоря это, Уриашевич потирал руки. Приземистый, лысый мужчина, к которому он обращался, говорил в свое оправдание:

— Так ведь Америка нам отказала!

— Не только нам! И чехам, и Украине, и Белоруссии, и Венгрии тоже!

— Но согласитесь, что в этих условиях надо было похоронить мечту о производстве отечественного пенициллина.

— А я вам все время повторял: ничего в планах не меняйте, продолжайте строительство, потому что та часть оборудования, которую ЮНРРА хотела сначала предоставить нам бесплатно, а потом даже продать отказалась, найдется в конце концов.

— Но, логически рассуждая, где? Америка пускает и ход все средства, чтобы не давать лицензий на поставки нам.

— И тем не менее выход из безвыходного положения нашелся.

Возвращаясь с совещания, они обсуждали его результаты, — Конрад Уриашевич их предвидел, а для его собеседника они оказались полной неожиданностью. Из торопливого, отрывочного обмена мнениями Анджей прежде всего заключил, что совещание секретное.

— Простите, дядя, — сказал он, чтобы привлечь к себе внимание, — я к вам.

Дядя, который за минуту перед тем плотно прикрыл за собой дверь, прежде чем приступить к дискуссии, хотя ему явно не терпелось поскорей высказаться, оторопел от неожиданности при виде Анджея.

— Это уже переходит всякие границы! — Он повернулся спиной к племяннику и пожаловался: — Даже в собственном кабинете нельзя спокойно поговорить. Терпеть не могу, когда ко мне на службу являются с визитами!

— Я по делу.

Когда они остались вдвоем, Уриашевич сухо сказал:

— Итак, какое дело тебя привело ко мне? Я слушаю. — Но стоило Анджею произнести фамилию Кензеля, перебил: — Оставь ты Кензеля в покое! Его нет в живых! Мне это известно из достоверных источников!

Анджей стал приводить доводы, которые, на его взгляд, говорили о противном. Извлечь из тайника картину Левартов мог только тот, кому доподлинно было известно, где она спрятана. Потом рассказ инспекторши Климонтовой, жившей в одном с тетками флигеле, — о рабочем, который, по его словам, приезжал демонтировать фабрику с «высоким и худым» директором. Упомянул, наконец, случаи, когда свидетельства очевидцев чьей-либо смерти впоследствии не подтверждались.

— В войну и оккупацию наверняка погибло гораздо больше, чем мы предполагаем, — продолжал он, — но, с другой стороны, среди числившихся погибшими кое-кто и уцелел.

Начатый Анджеем разговор привел Уриашевича в еще большее раздражение, но постепенно он успокоился, не перебивал его, не отзывался ни единым словом, а когда Анджей кончил, даже некоторое время молчал, тупо уставясь на угол стола своим единственным глазом.

— Все это пустые фантазии! — заявил он наконец и нервным движением поправил черную повязку, прикрывавшую выбитый в лагере глаз. — Хочешь, дам тебе дельный совет? Устраивайся-ка на работу! Или прекрати всякие поиски и, не откладывая, возвращайся туда, откуда приехал, если это входило в твои планы.

— Но, дядя, я вовсе…

— Что, разве это не входило в твои планы? И ты хочешь меня в этом убедить? Не трудись, сделай одолжение. Верю тебе на слово. Тем более что это интересует меня не больше, чем заботы и надежды самих Левартов. А теперь, извини меня, я должен работать.

Выйдя на улицу, Анджей долго не мог прийти в себя.

«Откуда он взял?»

Намеки и догадки дяди относительно его намерений так потрясли его, что он забыл и думать о цели своего визита и о том, что ушел не солоно хлебавши. Потребовалось немало времени, чтобы опомниться и взять это в толк. Он остановился перед какой-то витриной, держась за железную поперечину перед стеклом. Постоял, постоял и пошел куда глаза глядят. К Хазе обедать — слишком рано, к тетушкам — тоже не время. Быстрым шагом прошел он от площади Унии до угла Аллеи — путь неблизкий. Это утомило его и немного успокоило. Только увидев, куда его занесло, он устыдился нелепой этой спешки. И дальше побрел не торопясь. Когда проходил мимо кафе, кто-то постучал в стекло, чтобы привлечь его внимание. Это была Иоанна.

— Здравствуй, тетя! — громко сказал он.

Вот нежданная встреча. Они привыкли разговаривать шутливо, и при виде Иоанны ему сразу стало веселей. Да к тому же он любил ее.

Она скорчила недовольную гримаску: не то рассердилась на самом деле, не то притворилась.

— Почему это мужчины считают своим долгом во всеуслышание заявлять, в каких они отношениях с женщиной, даже если эти отношения чисто родственные.

Он извинился и еще раз поцеловал ее крупную руку. Заданный ею тон рассеял его мрачные мысли. Во всяком случае, на время разговора.

— Ты сама виновата, — сказал он. — Сколько раз я в Париже говорил, что ты моя кузина, а ты брякала: нет, тетка. Подозреваю, что ты кокетничаешь своим возрастом. Однако выглядишь ты прекрасно.

— Твоя галантность и проницательность делают тебе честь, — иронически ответила она на его последние слова и, отвернув рукав жакета, показала теплее егерское белье, про которое уже говорила как-то, рассказывая о своих мытарствах во время оккупации в Париже.

— Видишь вот, опять суставы болят. Хожу, как в коконе. И чувствую себя препаскудно. Поэтому не удивляйся, если меня не забавляют шутки насчет моего возраста, а напоминания, что я уже не так молода, как прежде, выводят из себя. Особенно когда это делается при свидетелях.

— Хорошо, не буду больше публично называть тебя теткой, — проговорил Анджей.

— И наедине в этом тоже нет нужды. Кровосмесительство — это, кажется, единственное, что меня никогда не соблазняло. — Она откинула назад свои пышные золотистые волосы. — Я даже радикальное предохранительное средство изобрела против этого: подрастая, порывать с семьей. Я так и сделала. — Ненатурально засмеявшись, она переменила тему разговора. — Доволен, что вернулся? Я страшно рада! Новые, незнакомые люди — и старое, любимое занятие. А почет какой! Тебе известно, что я живу в гостинице для депутатов сейма, карточки получаю, как университетский профессор, а жалованье — генеральское? Кстати, не очень-то на него разгуляешься. Женщине в моем возрасте его, по крайней мере, не хватает. То есть женщине, которая должна уже одеваться сама.

Она рассказала, что видела помещение для будущей балетной школы, и о Венчевском. Заговорили о полковнике.

— Упорством-то он всегда отличался, — заметил Анджей, — а вот любить его не очень любили.

— Почему? — удивилась Иоанна.

— Скрытный был, принципиальный до мелочности, резкий.

— Значит, он изменился. Впрочем, есть в нем что-то такое настораживающее. Но до чего энергичный! С утра до вечера занят, всюду поспевает, сам лично за всем следит. О том, чтобы вечером его куда-нибудь вытащить, и речи быть не может. Ночь наступила, и как сквозь землю провалился. Чем он, собственно, занимается?

Анджей не имел ни малейшего представления. Он с ним после возвращения даже еще и не виделся. И вообще мало с кем встречался.

— Ты неважно выглядишь, — заметила в ответ на это Иоанна.

— Бездельничаю. Шатаюсь просто так по городу, — сказал Анджей уклончиво.

— Тогда загляни прежде всего к Венчевскому, он просил тебя зайти. Да и у меня есть для тебя кое-что.

Анджея позабавила уверенность, с какой она это сообщила.

— А что? Работа?

— Женщина! Я таких безработных, вроде тебя, насквозь вижу. Влюбиться тебе надо, тогда ты горы своротишь!

Иоанна пристально посмотрела на него, но взгляд ее выражал на этот раз не заботу о его здоровье и настроении, а нечто другое.

— Ты не совсем в моем вкусе, но я допускаю, что такие мужчины даже у взбалмошных женщин имеют некоторые шансы на успех.

— А какие мужчины в твоем вкусе? — перебил ее развеселившийся Анджей.

— Те, которые мне еще не надоели.

Вдруг она зябко повела плечами. Кто-то, выходя из кафе, забыл закрыть дверь, и на них повеяло холодом. И шутливое настроение пропало.

— А кто эта женщина? — спросил Анджей. — Ты меня заинтриговала.

Красивые глаза Иоанны загорелись.

— Красавица, молодая, очень способная и характер отвратительный, — все необходимое, чтобы тебе понравиться. Начинающая балерина. — И как бы между прочим Иоанна ядовито заметила: — Надеюсь, ты не испытываешь такого же отвращения к балету, как твои родственники? — В глазах ее вспыхнули злые огоньки. Потом она вернулась к разговору о балерине: — К тому же, хотя тебя это вряд ли может растрогать, ты ведь как-никак Уриашевич, она меня считает своим идеалом. Приходи сюда сегодня к пяти. Я ее приведу.

— В пять не могу. Может, вечером? — предложил он.

Вечером не могла она.

— Отговорись как-нибудь, — рассердилась Иоанна. — Куда это тебе вдруг приспичило?

Он сказал, что к тетушкам. Помолчав, она промолвила совсем тихо:

— Только не говори им, что я хочу тебя познакомить с балериной. Сердиться будут.

Анджей пообещал, что не скажет. И чтобы успокоить ее, брякнул:

— Я думаю, о тебе речь вообще не зайдет.

Иоанна помрачнела.

— Это верно!

Они снова стали обсуждать ее предложение. Но на ближайшие дни о встрече так и не удалось договориться. Как-то ничего не получалось.

* * *

Было еще совсем светло, когда в пять часов Анджей подошел к дворницкой, где жила бабушка. Звонить не пришлось: тетя Тося поджидала его и, увидев в окно, выбежала во двор.

— Тебе придется минутку подождать, пока Ванда оденет ее. Только помни, больше, чем полчаса, не сиди. Надо щадить ее сердце.

Она взяла его за обе руки, заглянула ласково в глаза, желая выразить ему сочувствие и как бы призывая покориться судьбе.

— Что же делать, мой мальчик! — философски сказала она со вздохом о тщете человеческих усилий и надежд. — «Пир» да «Пир», а «Пира»-то и нет!

— Прошу! — торжественно пригласила их в комнату старшая сестра.

Но перед дверью снова пришлось остановиться. Старуха вдруг потребовала, чтобы задернули занавески. Тогда Ванда совершенно машинально хотела было зажечь свет, но мать решительно запротестовала.

— Не надо! Ни к чему ему видеть, как я опухла и что глаза у меня красные, как у кролика. Пусть постепенно привыкает к тому, что я теперь развалина. Оставь комнату неосвещенной.

Но когда Анджей вошел, попросила его сесть ближе, чтобы разглядеть получше. Он послушно сел. И вмиг забыл, что неделю назад уже видел ее — дряхлую, погруженную в старческий сон. Забыл и о том, какими ужасными, неподобающими показались ему условия, в которых она живет. Сейчас это отступило на задний план, и все было, как прежде.

— Ну-ка, покажись! Встань! Пройдись по комнате! — оживилась она.

Он встал, сделал несколько шагов, но она, спохватясь, его остановила.

— Ладно, перестань. Сколько времени прошло, ты столько пережил, испытал, а я тебя вертеться да прохаживаться заставляю, как прежде, когда ты ко мне в новом костюмчике являлся. Это уже не то!

Она расспрашивала, он отвечал. Слова шли сами. Ни с кем не говорилось ему так легко, как с бабушкой. Может, многолетняя привычка сказывалась или то, что она всегда разговаривала с ним, как со взрослым. Полчаса пролетело незаметно. Он склонился к ее рукам, подставил лоб для поцелуя. Она прижала к себе его голову, и он услышал шепот:

— Пусть она передаст что-нибудь через тебя. Хочется иметь от нее на память что-нибудь, но сама пусть не приходит.

Она бросила взгляд на дочек. Анджей глазами машинально последовал за ней: оба проверяли одно и то же. Ванда с Тосей стояли достаточно далеко.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Радуясь за Анджея, но прежде всего гордясь собой, Хаза с нетерпением поджидал приятеля.

— Кензель нашелся! Помнишь Нацевича? Так вот он виделся с ним. Поздравляю. Мне спасибо скажи!

Доцент Нацевич был до войны лаборантом в университете на кафедре неорганической химии и, получая там мизерное жалованье, подрабатывал на фабрике Левартов.

— Он с ним виделся два не то три месяца назад, — хвастался Хаза своей осведомленностью. — Вот его адрес, держи!

И жестом победителя швырнул бумажным шариком в Анджея, — дурачась, он скомкал бумажку, где был записан адрес. Анджей расправил ее, прочел раз, другой и разочарованно протянул:

— Так это адрес Нацевича?

Он был недоволен, что не получил сразу адрес Кензеля, но тут же устыдился. Отказываться от победных лавров Хаза, однако, не собирался.

— Никакого нюха у тебя на такие дела, вот что! — парировал он. — Я давно уже понял, что ты допускаешь ошибку: нельзя искать так близко, на поверхности. Я в таких случаях всегда говорю товарищам: не шарьте у себя под носом, ищите подальше! Ты вот к тетушкам да дядюшкам без толку ходил, а я прикинул, сообразил и — к Нацевичу двинул. И вот, пожалуйста! Хотя, конечно, я и везучий еще!

Но, видно, везенье Хазы на других не распространялось. Когда на другой день Анджей пришел к Нацевичу и сослался на разговор с приятелем, доцент поспешил внести поправку:

— Я сказал, что «видел» директора Кензеля, а «не виделся» с ним. Видел из окна вагона, как он газеты покупал в станционном киоске.

Но самое ужасное, что доцент не мог вспомнить названия станции. С уверенностью мог он только утверждать: она на линии Варшава — Познань. Подумав немного, он прибавил неуверенно:

— И, кажется, ближе к Варшаве.

— Ближе к Варшаве, чем к Познани?

— Пожалуй, да.

Но доцент на своей гипотезе не настаивал.

Он просто ехал на поезде, выглянул в окно и возле киоска увидел Кензеля. Тут поезд тронулся. Вот и все.

— А это наверняка был директор Кензель?

— Несомненно!

Несмотря на это утверждение, Уриашевич разочарованный, даже подавленный вышел от доцента. Тот факт, что наконец-то он встретил человека, который своими глазами видел Кензеля, не воодушевил его. Что Кензель жив, он не сомневался. Но от Нацевича надеялся получить сведения, которые пролили бы свет на все это дело. И вот был обманут в своих ожиданиях, как и вчера, когда Хаза громогласно заявил, что нашел Кензеля. Анджей начинал уже терять терпение. Особенно выводила его из себя мысль о неуловимом Кензеле, который объявился вдруг неведомо на какой станции.

«Это насмешка судьбы!» — направляясь домой, твердил про себя злой и раздосадованный Анджей. Время от времени вынимал он из кармана групповой снимок фабричных служащих, среди которых был Кензель, — ему подарил его Нацевич и, перед тем как отдать, взглянул пристально на исчезнувшего директора и уже тверже повторил: да, тот, на станции, несомненно, был Кензель. «Ну и что? — вздыхал Анджей. — Практически это мне ничего не дает!»

А ведь ничего более определенного ему не удалось узнать с тех пор, как он в Варшаве! В следующие три дня он обошел всех, кто хоть что-то мог знать и помочь ему разгадать тайну Кензеля. Побывал у дальних родственников Станислава Леварта, у директоров и владельцев фирм, которых связывали с фабрикой деловые отношения. Все единодушно повторяли известную Анджею версию, будто Кензель погиб. Но при каких обстоятельствах он скончался, никто не знал. Мертвым его тоже никто не видел; все припоминали только, что слышали об этом сразу после восстания. Но разве мало тогда ходило слухов, которые потом не подтвердились.

С близким к отчаянию чувством возвращался Анджей домой после таких визитов. И причиной была не бесполезность расспросов, а то, что приходилось попутно выслушивать. Знакомые принимали его радушно, как человека, недавно вернувшегося из-за границы, заметно оживлялись, когда он приходил. Но стоило заговорить о тамошней жизни, как его перебивали, будто лучше него были осведомлены. А при упоминании, что во Франции или Англии не хватает того или другого, переводили разговор на условия жизни здесь, в стране. И на все лады повторяли одно и то же: на руководящих постах подонки, невинные люди в тюрьмах, объявленная недавно амнистия — фикция, а легализоваться — значит, самому в ловушку лезть. Эти разговоры выбивали Анджея из колеи. Он понимал: надо вырваться из замкнутого круга, понять, как обстоит дело в действительности. Но как раз этого он и боялся больше всего. Ему не хотелось ничего знать, не хотелось принимать решений. Единственным его желанием было как можно скорее раздобыть то, за чем он приехал, выколотить обещанную ему сумму и найти местечко, где можно наслаждаться тишиной и покоем.

Жил он по-прежнему у Хазы. У него и спал и столовался. С той только разницей, что спал теперь не на роскошной тахте, которую Хаза уступил ему в порыве великодушия, а на полу на матрацах. Анджей сам настоял на этом. И деньги в долг по-прежнему брал он у Хазы. В первый раз взял, не испытывая неловкости, будучи уверен, что скоро отдаст, но уверенность эта постепенно ослабевала, и хотя кров и стол ему были обеспечены, в городе, само собой, без денег было трудно обойтись. Хаза давал взаймы безотказно, был все так же гостеприимен, но с каждым днем все меньше им интересовался. Все это, вместе взятое, действовало на Анджея угнетающе. Он больше не думал о будущем, о загранице, о том, как переправить картину, его занимало только одно: разыскать «Пир». Он не ожидал, когда брался за дело, что натолкнется на такие трудности. И нервы начинали сдавать. Трудно было даже подумать о новых мытарствах, на которые придется добровольно обречь себя, если картина найдется. И постепенно он расстался с мыслью об отъезде. И как-то даже обмолвился об этом Хазе.

— Наверно, я здесь останусь, — сказал он. — Только бы картина нашлась, а продать можно и тут.

— А Леварт согласится?

— Ему ничего другого не останется. Впрочем, мы предвидели и такую возможность.

Хаза прищурил свои маленькие, близко посаженные глазки и, полагая, что отгадал психологические мотивы, побудившие Анджея принять такое решение, спросил насмешливо:

— Что, поклялся остаться в народной Польше, если «Пир» отыщется? Где и кому дал ты клятвенное обещание, признавайся? — И прибавил, похлопав его по плечу: — Неужто в костеле? Святые небось животики со смеху надорвали. Забавный ты тип!

* * *

— Анджей! Посылочка для мамы со вчерашнего дня тебя дожидается. Разве так можно!

Анджей поднял опущенные глаза. Он возвращался со своего очередного — но на сей раз уж окончательно и бесповоротно последнего — визита. С Иоанной с той встречи в кафе они больше не виделись. Забежав к ней после разговора с бабушкой и не застав дома, он написал записку, предлагая оставить пакет у портье, но не пришел за ним. И вот на площади Трех Крестов столкнулся нос к носу с возмущенной Иоанной.

— Разве так можно! Ведь это же срочно!

— Я шел как раз к тебе, — сказал Анджей.

Она взглянула недоверчиво.

— Стоит встретить мужчину на улице, и он обязательно скажет: «А я как раз к тебе», — но дома его никогда почему-то не дождешься! — Выговорившись, она немного смягчилась: — Ну, не буду тебя задерживать. Беги и сегодня же маме передай!

Сейчас это было бы рискованно. Для такого деликатного дела самым подходящим временем было утро, когда Ванда уходила по делам, а Тося возилась у плиты.

— Завтра обязательно!

— Как, только завтра?

Теперь у Иоанны не было сомнений, что Анджей шел не к ней, но раз он уверяет в обратном, надо поймать его на слове. Она тяжело оперлась на его руку.

— Не бойся, я не заигрываю с тобой и на добродетель твою не посягаю, просто плохо себя чувствую. Проводи меня!

И, выпрямясь, с высоко поднятой головой, откидывая время от времени назад свои пушистые золотистые волосы, она решительно двинулась вперед. Только шла она, пожалуй, медленней обычного, и походка у нее была не такая упругая.

— Все Париж дает себя знать: оккупация, нехватка угля, болезнь! И так некстати!

Самое правильное сейчас — это вернуться домой и лечь в постель, она сама признавала, но едва Анджей стал ее уговаривать, сразу рассердилась. Сегодня в школе Тарновой — итоговый концерт, а потом молодежь пойдет с преподавателями в ресторан: отказываться от этого она тоже не собиралась.

— Но ведь ты не обязана туда идти! — воскликнул Анджей, узнав, почему она больная вышла из дома.

— Конечно, не обязана! Никакие обязанности не вытащили бы меня сегодня из постели. Просто мне это доставляет удовольствие.

Он чувствовал, что ей нездоровится. Она шла, тяжело опираясь на его руку.

— Неужели тебе доставляют удовольствие такие вещи, как концерт, посещение ресторана вместе со школой? — удивился он. — А может, ты не для удовольствия идешь, а потому, что вокруг тебя будут увиваться? Ты ведь звезда!

— Угадал, именно поэтому! — сухо ответила Иоанна.

Недостатки у артистов, если открыто в них признаваться, перерастают в нечто достойное уважения. Так, по крайней мере, считала Иоанна.

— Тебе что, в Париже не хватало почестей? — не унимался Анджей. — За столько лет!

С такой постановкой вопроса она, в свой черед, была не согласна.

— Конечно, хватало! Но не в последние годы!

Перед домом, первый этаж которого занимало училище Тарновой, Иоанна вспомнила, что хотела познакомить Анджея с юной балериной. Нельзя было упускать случай. Балерина участвует в концерте. А потом наверняка пойдет со всеми в ресторан.

— Только принимайся за дело поэнергичней! Вокруг нее всегда целый рой!

Небольшой зал, куда они вошли, был набит битком. На сцене стояло пианино, в глубине висел занавес, заменявший декорации. Сейчас он поминутно колыхался, осторожно раздвигаемый, и чьи-то глаза выглядывали в щелочку, рассматривая публику. Взяв Анджея под руку, Иоанна направилась к узкой дверке справа от сцены. Спустившись по ступенькам, они неожиданно очутились в толпе молодых артистов, уже одетых для выхода. На Анджея устремилось множество девичьих глаз. И сам он перебегал взглядом с одного лица на другое. Но чей-то возмущенный голос заметил, что посторонним вход за кулисы воспрещается, хотя Анджей был не один. Иоанна круто повернулась и вышла. В зале нашла она свободное место для племянника и на минутку присела рядом, этим привлекая к нему внимание танцовщиц и танцоров, которые разглядывали зал из-за занавеса.

— Желаю приятно провести время, да смотри не зевай. Девушку, о которой я тебе говорила, ты узнаешь сразу: она выделяется среди остальных! Черная, гладко причесанная, с головкой маленькой, как у змейки, и улыбается очаровательно. Зовут Галиной. Фамилия Степчинская. Впрочем, имя тебе ни к чему: программы все равно нет. После концерта не убегай, пойдешь с нами в ресторан, — сказала она и встала.

Тут подбежала Тарнова, приглашая Иоанну в первый ряд.

Он огляделся. Ни одного знакомого лица. До войны ему приходилось бывать в театрах, в концертах, на выставках, и хотя знакомых в этом мире у него не было, но в лицо он знал многих завсегдатаев премьер и вернисажей. То ли за годы его отсутствия они переменились, то ли черты их изгладились из памяти — так или иначе, он почувствовал себя совсем одиноким. Хотел подойти в антракте к Иоанне, но вокруг нее толпился народ. Хоть бы Венчевский пришел — он не без оснований надеялся с ним здесь встретиться. Но его нет, как назло.

Знатоком балета он не был, поэтому для предстоящего разговора с Иоанной отмечал про себя, какие выступления ему понравились и какие нет. Зал на все реагировал с одинаковым энтузиазмом. Анджей тоже хлопал. Сначала просто так, из приличия, а потом восторг окружающих передался ему, и он стал аплодировать вполне самостоятельно. Скоро понял, что хлопающие особенно самозабвенно все в каких-либо отношениях с Лидией Тарновой или с ее учениками, — словом, это почитатели, которых имеет каждая школа. Но тем временем и сам не отставал от тех, кто хлопал без удержу. Приятно было ощущать свою принадлежность к определенному кругу, разделять его пристрастия.

Молодая балерина, о которой говорила Иоанна, выступала во втором отделении, почти в самом конце. Она была невысокого роста, плотного сложения, с прекрасно обрисованной мускулатурой, иссиня-черные, гладко причесанные волосы и правда сообщали очертаниям ее головы нечто змеиное. Танцевала она уверенно, без усилий, легко неся голову и непринужденно улыбаясь, ножки ее с изяществом выделывали всевозможные па, а движения рук, несомненно отработанные, были свободны и ничуть не скованны. Тем не менее в исполнении было что-то ученическое — прежде всего чрезмерная старательность; может, виной был обязательный «Умирающий лебедь», который не вдохновлял на поиски оригинальных решений и явно не соответствовал ее темпераменту. Однако Анджей решил сказать Иоанне, что выступление девушки с прилизанными волосами оставило самое яркое впечатление. И он бешено ей аплодировал. Пыл его отчасти объяснялся тем, что балерина, поворачиваясь лицом к нему во время танца, бросала в его сторону красноречивые взгляды. Так, во всяком случае, ему казалось. Хлопая изо всех сил, он и совсем уверился, что не ошибся: исполненным грации жестом благодаря публику за овацию, юная балерина одновременно послала чарующую улыбку — причем уже явно ему.

Он продолжал хлопать стоя, в гардероб ему было не к спеху. Он подумал, что после такой улыбки, пожалуй, стоит пойти со всей компанией в ресторан. Но тут же спохватился, что у него нет ни гроша. Когда надо было просить взаймы, Анджей всегда откладывал до последнего. И до тех пор, пока в кармане оставалось хоть несколько злотых, не мог заставить себя одолжить денег у Хазы. И вот теперь это обернулось против него: приходится отказать себе в удовольствии приятно провести вечер. Ничего не поделаешь! Он выругался про себя и двинулся в гардероб.

— Степ-чин-ска-я! Га-ли-на! Степ-чин-ска-я! — скандировали в зале молодые люди, вызывая на «бис» балерину.

В знак того, что ждут они напрасно, свет в зале погасили. В это время Анджей незаметно выскользнул из училища. Спустившись вниз по улице, он остановился на углу и оглянулся. Постоял, постоял, сунул руки в карманы и, насвистывая мелодию «Умирающего лебедя», решительно зашагал домой. И хотя ему безусловно было неприятно, что нельзя пойти со всеми в ресторан, вечером он остался доволен и в итоге почувствовал себя бодрей.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Хаза остался после обеда дома; он корпел над счетами.

До сих пор он еще не подавал декларации о доходах. То некогда было, то котелок не варил, но сегодня взял себя в руки и решил с этим покончить. Считал, подбивал итоги, вписывал цифры в нужные графы. С непривычки уставала рука; то и дело откладывая перо, он прикидывал в уме, сколько денег придется взять из неприкосновенного запаса для уплаты налога. С этой необходимостью он давно уже примирился, сказав себе: лучше так, чем с фининспектором связываться или судебным исполнителем. Когда раздался звонок, Хаза прикрыл черновик счета газетой и пошел к двери. Но прежде чем открыть, спросил: «Кто там?» Услышав знакомый голос, машинально открыл дверь и — побледнел. Он не предполагал, что когда-нибудь еще приведется встретиться с Дубенским. Во всяком случае, на этом свете.

— Барон! Ты жив? — пролепетал он.

Дубенский действительно был бароном. И титул стал его кличкой.

Да, он был жив. Хотя выглядел неважно: отощал, лицо с синюшным отливом, а роскошной шевелюры и в помине нет. Он снял пальто, почти приличное, но не по сезону легкое. Зато костюм был на нем дрянной, заношенный и с чужого плеча. Хаза, глаз с него не сводя, не спрашивал ни о чем. Дубенский воскрес и снова на свободе — вот что важно сейчас. Немного придя в себя, он спросил, кто еще из прежних дружков попал под амнистию.

— Все, только из тюрьмы никто не вышел, — заявил Дубенский. — Слишком суровый приговор был.

— А ты как же? — еще больше удивился Хаза.

— Очень просто! Срок получил небольшой.

— Как же это тебе удалось?

— Да вот так! — И, дерзко, вызывающе глянув на Хазу, он продолжал: — Помнишь приятеля своего, органиста, без которого ты бы ноги протянул? Так вот, он по сей день сидит, хотя провинился лишь в том, что жизнь тебе спас и еще кой-кому, а ты никого не спас, даже наоборот, а порхаешь себе, как пташка. Вот и мне выкрутиться удалось.

Хаза расчувствовался и протянул Дубенскому обе руки. В нем шевельнулось что-то вроде нежности. Грубый, наглый тон Дубенского, нелепо претенциозная манера выражаться — все это было так хорошо знакомо, вызывало в памяти столько воспоминаний, и Хаза забыл на миг, какими последствиями чревата для него эта встреча.

— Я просто ошалел, увидев тебя, ведь когда вас судили, я в бреду лежал и только потом узнал, что многих приговорили к смерти и надежды на помилование нет. Я думал, ты влип основательно.

— Не влип только благодаря тому, что ни на следствии, ни на суде не всплыла наша операция под Замостьем. — И, кинув на Хазу дерзкий взгляд, который не раз вызывал между ними ссоры, спросил: — Может, ты заявил об этом? — и рассмеялся ему в лицо. — Можешь не отвечать, знаю, что нет. Дорого бы тебе обошлось такое признание. А по слухам, делишки у тебя идут неплохо.

Хазе было не по себе в присутствии Дубенского. Хотя был Хаза на целую голову выше и одной рукой мог бы с ним справиться, нельзя было не считаться с этим маленьким, живым, как южанин, язвительным и нахальным человечком. Хаза тупо уставился на него своими близко посаженными глазками.

— Грозил военно-полевой суд, это было самое страшное, — сказал Дубенский, — но как-то пронесло. Когда вы орудовали под Живцем, я болел, а про Замостье, как ты слышал, они не пронюхали. А дальше все пошло как по маслу, и дали три годика. Прости, пожалуйста, что тебе не прислали никакого faire-part[6] о столь тебя интересующем светско-уголовном происшествии, но сам я не имел возможности, а родных у меня не осталось.

Они заговорили о планах Дубенского. На более далекое будущее он их не строил, а на ближайшее имел весьма конкретные: привести себя в порядок, приодеться и махнуть в горы — сил набраться. Выслушав его, Хаза заметил вскользь, что может одолжить ему немного денег.

— Немного? — склонил Дубенский голову набок. — А я собираюсь тратить много. Спасибо, конечно. Только зачем мне брать в долг, когда свои есть!

Хаза достал из стола бутылку особой. Сунул ее в руки Дубенскому — пусть полюбуется, а сам пошел на кухню. Когда он вернулся с рюмками и тарелкой с бутербродами, гость изучал его счета. Хаза хмыкнул. Дубенский обернулся и заявил с ледяным спокойствием:

— Ты отлично управляешь нашим предприятием! Мерси.

Хаза побагровел. После амнистии он допускал возможность подобной встречи и мысленно готовился к ней, однако наглость Дубенского захватила его врасплох, и он растерялся. Не в силах вымолвить ни слова, он впился в Дубенского ненавидящим взглядом.

— Что, наглядеться на меня не можешь? — сказал Дубенский.

— Барон, не дразни меня! — прорвало наконец Хазу. — По доброй воле дам тебе кое-что, но насильно ты у меня ничего не получишь.

— А чтобы фамилия твоя не фигурировала ни на следствии, ни тем более на суде, думаешь, это просто было? Или ты воображаешь, из любви к тебе мы молчать сговорились?

— Сказал ведь, что дам, — буркнул Хаза, — но столько, сколько сочту нужным. Деньги спас я! Они у меня для общего дела. Я это предприятие для отвода глаз основал, чтобы заниматься кое-чем поважнее.

— Чем же, позволь спросить?

— Политической работой!

— Политической? Какое ты-то имеешь отношение к политике!

— Политика, диверсия — существенной разницы нет. Я не сложил оружия!

— Молодец! — похвалил его Дубенский довольно кисло. — Но что ни говори, а живешь ты по-царски!

Хаза назвал сумму, которую готов был дать Дубенскому. Тот скривился презрительно.

— Можешь один из моих костюмов взять и перешить, — сказал тогда Хаза.

— А ну, покажи куртку, которая на тебе!

Хаза шагнул к нему, но тот прошипел предостерегающе:

— Не подходи! Брось ее!

Позеленевший от злости Хаза снял куртку, свернул и бросил. Дубенский поймал ее на лету. Но разглядывать не стал — обшарил только карманы и, найдя ключи, швырнул куртку на пол. Тогда Хаза двинулся на него, сжав кулаки.

— Не подходи! Слышишь, что тебе говорят? — Это была уже не просьба, а угроза. Дубенский давал ему понять, что он вооружен. — А теперь ложись! Вот так! Вниз лицом, как в гестапо!

Говорил барон тихо, с паузами между словами. Он нервничал, но был готов на все. Хаза почувствовал это и сначала опустился на колени, потом распростерся на полу. Самое трудное было для Дубенского позади.

— Только без фокусов! Лежи смирно, тогда расстанемся по-хорошему.

Он обогнул стол и, держась от Хазы подальше, направился к тахте. Пинком вытолкнул ее на середину комнаты, нагнулся и опрокинул вместе с постелью на Хазу.

— Прости, что такую тяжесть взваливаю на тебя. — Знакомые нотки зазвучали опять в его голосе, те самые, которые незадолго до того пробудили у Хазы столько воспоминаний. — Приходится принимать меры, чтобы несчастного случая не произошло.

И он принялся все подряд отпирать его ключами. Перерыл шкаф, письменный стол. А когда обнаружил дубовый ящичек в стене и стал к нему подбираться, пришлось припугнуть Хазу револьвером. Тот попытался вскочить на ноги, и Дубенский, отбежав к двери, прицелился из-за притолоки. Усмирив Хазу и на всякий случай набросив ему на голову одеяло, он спокойно принялся за дело. Догадка его не обманула: здесь Хаза хранил свои капиталы.

— Отлично! — облегченно вздохнул он и стал распихивать деньги по карманам. Затем, ногой подвинув стул поближе к Хазе, сел и, отогнув край одеяла, попенял ему в свое оправдание: — Умей ты держать себя в руках и соображай побыстрее, не пришлось бы разыгрывать эту комедию с револьвером. Но, к сожалению, ты всегда был такой: сначала убить, а потом уж подумать. Разве не так?

Хаза молчал. В памяти вставали разные поступки Дубенского, и, отдавая себе отчет, на что тот способен, Хаза сдался, но в разговоры с ним вступать был не намерен: бешенство душило его, причиняя почти физическую боль. Он знал, облегчение ему принесло бы лишь одно, и ни о чем другом думать был не в состоянии. Дубенский между тем продолжал невозмутимо и вежливо:

— Помнишь, что было под Замостьем? Я предупреждал тебя, заранее зная, чем это кончится: не трогай уполномоченного, не зарься на его деньги. Но ты не послушался. И пришлось нам срочно сматываться, так как мы восстановили против себя население, а под Живцем нас сцапали, один ты уцелел и с тобой — касса. Так что нечего нос задирать!

Но Хаза и не думал задирать нос, он бормотал про себя проклятия, сжимая и разжимая свои толстые бесформенные пальцы, и упорно молчал, испытывая от этого удовлетворение. Не выдержал, лишь когда Дубенский стал распространяться о том, как он представляет себе их отношения:

— Буду твоим компаньоном. Располагая капиталом, буду контролировать предприятие. Заправлять будешь по-прежнему ты, потому что я ни черта в этом не смыслю. А после возвращения загляну к тебе.

— Убью! — выдавил сквозь стиснутые зубы Хаза.

Дубенский ничего не ответил. Не спуская с него глаз, он взял пальто и шляпу и, приоткрыв дверь на лестницу, сказал напоследок:

— Боже тебя упаси! Я оставил у своего исповедника письмо, в котором изложил насчет тебя кое-какие подробности, и просил его передать в органы госбезопасности, если со мной что-нибудь случится. Так что ничего ты мне не сделаешь, пальцем не тронешь. Наоборот, моим ангелом-хранителем будешь всю жизнь!

— Думаешь, в госбезопасности плакать станут, если я разделаюсь с тобой? — не стерпев, прошипел Хаза.

— Плакать, конечно, не станут, но они любят порядок и не позволят вмешиваться в их прерогативы. — И крикнул уже с порога: — Salut, vieux copain[7], на, держи! — Хаза услышал, как рядом со стулом упал какой-то предмет. — К чему это нелепое оружие таким друзьям, как мы с тобой?

Когда Хаза вылез из-под тахты, Дубенского след простыл, а на полу лежал обыкновенный невинный пугач. Действительно нелепость! Хаза поднял пугач и выбросил в окно на мостовую с пятого этажа. Но легче от этого не стало. Пугач был последней каплей, и уничтоженный Хаза протянул руку к бутылке. Выпил стопку, и тут на глаза ему попалась ваза куда вместительней, — несколько дней назад Анджей поставил в нее сирень. Цветы еще не завяли. Но Хазе было не до них, он выплеснул содержимое прямо на пол и, наполнив сосуд до краев, выпил залпом.

— Погоди, я еще укорочу ее, твою жизнь, какая бы она долгая ни была, — прохрипел он злобно.

* * *

Напевая мелодию, под которую танцевала улыбавшаяся ему девушка, Анджей вошел в квартиру и увидел пьяного Хазу без куртки, перевернутую тахту и в комнате страшный кавардак. Но, зная повадки своего приятеля, Анджей не придал этому особого значения.

— Что здесь такое? Оргии устраиваешь? — брезгливо спросил он.

— Не твоего ума дело! — огрызнулся Хаза.

Они молча привели комнату в порядок, и Анджей не спрашивал больше ни о чем. А когда пили чай, рассказал о концерте и заметил как бы между прочим, что будет подыскивать себе работу.

— На картине можно поставить крест. Надо заняться чем-нибудь, а то и свихнуться недолго.

Хаза слушал с безучастным видом. А когда Анджей попросил взаймы — сумму на этот раз солидную, отозвался со сдавленным саркастическим смехом:

— Ничего себе, подходящий выбрал момент! — и все твердил, захлебываясь от смеха: — Ничего себе, момент подходящий!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Проснувшись утром, Анджей нашел на полу возле себя записку.

«Я проигрался вчера в пух и прах, — писал Хаза, — поэтому и был не в своей тарелке. Придется теперь продать один грузовик. А это скоро не делается. Поэтому, если деньги нужны тебе срочно, послушайся моего совета, хотя, по-твоему, может, смешного. Сходи к дядюшке Конраду. Он — чудак, но денег тебе даст».

Анджей пожал плечами; совет был не смешон, а глуп. О дядюшке и его недоброжелательном, даже враждебном отношении к тем, с кем он был связан до войны, он достаточно наслушался и не имел ни малейшего желания безо всякой надежды на успех идти к нему и нарываться на неприятность. Оба прошлых свидания тоже не настраивали оптимистически. Однако, одеваясь, он еще раз пробежал глазами записку и за завтраком тоже. А перед уходом полез в карман, вытащил какую-то мелочь, — но это разве деньги… И решил попытать счастья.

— Значит, если я правильно понял, на Кензеля ты решил махнуть рукой? — спросил дядя, выслушав его просьбу. А когда Анджей передал ему рассказ доцента Нацевича, решительно сказал: — Бред! Вранье или ошибка! — и, сдвинув на лоб повязку, потер зияющую пустотой глазницу. К просьбе Анджея он отнесся благосклонно. — Могу дать тебе двадцать долларов золотом. Но не в долг, а подарить — давай называть вещи своими именами. Из чего ты будешь их отдавать?

Анджей почувствовал, что должен подробнее посвятить дядю в свои планы. И заговорил о том, что хотел бы устроиться на работу где-нибудь под Варшавой, но старший Уриашевич перебил:

— Под Варшавой или не под Варшавой, это меня не касается. Осталось вот у меня немного долларов после оккупации — они к твоим услугам. Какие у нас насчет этого строгости, тебе известно. Торговля валютой запрещена, и заниматься подобными махинациями я не намерен, а ты поступай как знаешь: обменяй или отложи на случай отъезда.

Опять про этот отъезд! Но Уриашевич не дал племяннику даже вставить слово.

— Ни на службе, ни дома я валюты не держу. Слишком много народу крутится. Завтра я занят. Так что принести тебе обещанную сумму смогу послезавтра. В пять приходи…

Он задумался. В кафе он не бывал и поэтому сразу согласился встретиться в первом же, предложенном Анджеем месте.

* * *

У бабушки Анджей узнал, что о нем справлялся адвокат Рокицинский. Папский камергер, известный юрист, еще петербургская знаменитость, он был другом отца и отцом девушки, первой любви Анджея, — как мог он о нем забыть! Сразу же после обеда, радуясь предлогу уйти из дома, — Хаза был все еще не в духе и со вчерашнего дня двух слов с ним не сказал, — он отправился к Рокицинскому.

Но адвоката не оказалось дома, его ждали к семи. Дверь открыла его сестра, и Анджей осведомился у нее про остальных членов семьи, про детей Рокицинского.

— Судьба разбросала их по всему свету, — ответила она. И, перечислив, кто теперь в Италии, кто в Канаде, кто в Турции, добавила: — А младший сын на Западных землях.

— А пани Рокицинская?

— В тюрьме! — И сообщила, не дожидаясь расспросов: — За разговоры в кафе! — От возмущения она повысила голос: — И не разрешили даже до суда остаться на свободе! Это жене адвоката! Слыханное ли дело!

— Что же она сказала такого?

Анджей не мог в себя прийти от удивления.

— Сказала, что ксендзов сажают! На Поморье, в Силезии, на Познанщине. Все духовенство — в тюрьме! Вот что!

— Не может быть! — сделал Анджей большие глаза.

— Тем не менее ее за это арестовали. Только за эти слова!

— Но сам факт невероятен! — не унимался Анджей. — Возможно ли это?

— Если Рокицинскую сажают ни за что, так что же о ксендзах говорить? — заключила она с неотразимой логикой.

Разговор кончился. Анджей простился до вечера. У бабушки он уже был утром, возвращаться к Хазе не хотелось, с Иоанной они вчера виделись, и вообще он был сыт по горло всякими встречами и визитами. И пошел куда глаза глядят.

— А, черт! — выругался он, поймав себя на том, что уже в третий раз проходит мимо кафе, в котором сидел как-то с Иоанной, и заглядывает в окно.

И внезапно понял, что делает это не случайно, хотя бессознательно. В этом кафе Иоанна обещала познакомить его с девушкой, которая вчера ему улыбалась.

— А, черт! — выругался он еще раз.

Глупым ребячеством показалось ему заглядывать в окна, зная, что за этим кроется. Но одновременно догадка эта наполнила его не менее глупой радостью.

Рокицинский принял Анджея очень радушно. Услышав в прихожей его голос, вышел к нему, обнял, оглядел с ног до головы.

— Возмужал, похорошел! — провозгласил он. — На отца как будто и не похож, но чем-то его напоминаешь.

Жил он на той же роскошной вилле, дорогую мебель и ковры ему тоже удалось сохранить. И в нескольких комнатах, которые остались у него после уплотнения, обстановка была прежняя. Хозяин увлекался шахматами. Приход Анджея как раз прервал партию.

— Продолжайте, пожалуйста! — сказал Анджей.

Но прежде чем снова приняться за игру, хозяин убедился, что Анджей никуда не торопится и останется выпить чаю.

— Вы, молодежь, прибегаете, как на пожар, а хотелось бы поговорить.

— С радостью.

— Эх, — невесело улыбнулся адвокат, — радости-то мало. Осиротел я!

— Знаю, знаю!

— Разбросала детей судьба по всему свету! С женой меня разлучили!

Анджей намекнул, что и это ему известно. И причина ареста тоже.

— Ее обвиняют еще в распространении каких-то брошюр. Ничего такого я у нее не видел. Но не будем говорить о вещах неприятных. — И представил Анджею своего партнера: — Он хорошо знал твоего отца.

— И дядюшку вашего, пана Конрада, тоже знавал, — прибавил тот.

— Именно «знавал», это вы правильно прошедшее время употребили, — едко заметил адвокат. — Я тоже знал его когда-то, но теперь не знаю и знать не хочу! Ты не обижаешься, Анджей, что я так говорю? — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Ну захотелось человеку сделать карьеру — делай на здоровье! Но зачем же в вопросах политических быть с ними заодно?

Рокицинский попробовал сосредоточиться на шахматах. Но мысли о Конраде Уриашевиче мешали, не давали покоя. И сдерживаясь лишь ровно настолько, чтобы избегать резких выражений, адвокат стал приводить выдержки из его статей и выступлений.

— Материала на него для передачи прокурору больше чем достаточно, дай только срок.

Конраду Уриашевичу по разным поводам приходилось выступать от своей партии: и перед референдумом, и перед выборами, и на съезде работников химической промышленности. В одном из докладов он заявил, что в довоенной Польше всеми химическими фабриками до единой управлял иностранный капитал.

— И у него хватает наглости так говорить! — выкрикнул адвокат. — Ведь сам же уговаривал Станислава Леварта ликвидировать лабораторию и пользоваться иностранными патентами! — Он дотронулся кончиками пальцев до шахматной фигуры, и она опрокинулась: руки у него дрожали. — Слишком я любил твоего отца, потому и говорю тебе прямо в глаза. Недалек тот день, когда дядюшку твоего повесят за сотрудничество с советскими оккупантами. Ты должен с ним порвать!

Анджей разозлился — прежде всего на самого себя; опять поддался искушению, отправился в гости к людям, от которых уйдет, словно одурманенный, подавленный упрямой слепой и бессильной ненавистью, с какой не раз уже сталкивался.

— Человеку с такими заслугами стоило только немного подождать, — вмешался в разговор шахматный партнер. — Но, видно, до войны ему надоело быть пешкой, и он предпочел предать забвению заслуги оккупационных лет, чтобы поскорей пробиться к власти. Как вы считаете?

Вместо ответа Анджей спросил про Кензеля. Он пришел, правда, не за этим, но ломать себе голову над поведением дядюшки тоже не собирался. Дядюшка — дело десятое, проблема совсем в другом, но об этом думать не хотелось. Спросив про Кензеля, о котором они, может, никогда и не слыхали, он прибавил в объяснение:

— Я о нем всюду справляюсь.

— Знаю!

Сказано это было таким тоном, что Анджей удивленно посмотрел на адвоката. Тот красноречиво прищурился в ответ, а когда партнер склонился над шахматной доской, сделал Анджею выразительный знак: поднял палец и приложил к губам.

* * *

— Знаю, знаю! — повторил он, когда партия закончилась и они остались вдвоем. — Поэтому я и передал через теток, чтобы ты зашел. Зачем тебе Кензель?

Анджей всем говорил одно и то же: ищет Кензеля, потому что очень к нему привязан.

— Неужели бегать по всей Варшаве и расспрашивать о нем заставляет тебя только чувство привязанности?

О картине Анджей никому ни словом не обмолвился — так он решил и не отступал от этого. Он помолчал, обдумывая ответ.

— Неужели только из-за этого? — недовольно переспросил Рокицинский.

— У него на хранении одна очень ценная вещь, — понизив голос, сказал наконец Анджей.

— Откуда она могла у вас взяться? — не сдавался адвокат. — У тебя и у родственников твоих?

Анджей проглотил слюну.

— Меня Франтишек Леварт прислал.

— И поручил взять ее у Кензеля? А сам-то получишь от этого какую-нибудь выгоду?

— Я очень на это рассчитывал, — ответил Анджей тихо.

— Так я и думал!

Адвокат встал и прошелся несколько раз по комнате. Он явно был в затруднении, даже руками развел.

— Ты сын моего лучшего друга. Но чтобы помочь тебе, я должен выдать тайну этого бедняги, а он ведь в некотором смысле мой клиент.

— Почему он держит у себя чужую вещь и не отдает, а если она пропала, почему не сообщит об этом? — горячился Анджей.

— Он делает это без злого умысла, за это я ручаюсь, — твердо сказал Рокицинский. — Кензель — кристально честный человек.

— Тогда почему он не дает о себе знать?

— Значит, у него есть на то свои причины.

Какие, он знал. Но все еще колебался. Видя это, Анджей предложил компромиссное решение:

— Может, вы сами обратились бы к нему по этому делу?

Рокицинский покачал головой.

— Лично мне это было бы затруднительно. Чтобы точно установить местопребывание Кензеля, нужно много недель потратить на розыски, а то и месяцев.

— Может, объявление дать? — предложил Анджей.

— Боже тебя упаси! Вот уж, что называется, удружил бы ему! Подставил бы под удар человека, а он и в беду-то попал, может, только из-за преданности своей Левартам. Дай-ка руку.

Наморщив лоб и страшно нервничая, Рокицинский всерьез потребовал от Анджея поклясться, что он никому ничего не скажет о том, что сейчас услышит.

— Фамилия твоего Кензеля теперь Грелович, Ян Грелович. И живет он где-то под Сохачевом, недалеко от станции Мостники на железной дороге Познань — Варшава…

— Правильно! — перебив адвоката, радостно воскликнул Анджей.

Еще раз повторив, что дело это непростое, Рокицинский в заключение сказал:

— Придется тебе поселиться где-нибудь в окрестностях и с величайшей осторожностью начать о нем разузнавать.

Он позвонил, велел подавать ужин и позвать к столу сестру, которая после ареста жены переехала к нему, а тем временем еще раз вернулся к разговору о Кензеле.

— Обещай мне не расспрашивать его ни о чем и постарайся сделать все, чтобы его успокоить, — ведь он перепугается, убедившись, что его можно разыскать. Мне жаль беднягу!

За столом шел обычный разговор: сестра Рокицинского жаловалась и негодовала, адвокат предавался воспоминаниям. Петербургские времена сравнивал с довоенными, довоенные — с теперешними. А под конец воскликнул с нескрываемым озлоблением:

— Да, дорогой Анджей, одно ясно: на сей раз наши попытки вернуть Польше независимость ни к чему не привели!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Вернувшись домой, Анджей долго пытался отпереть ключом входную дверь. В конце концов пришлось позвонить, так как она оказалась закрыта на засов. Хаза отворил не сразу. Босиком, в одних пижамных штанах, распространяя запах пота, стоял он в прихожей.

— Тебе я на кухне постелил, — не зажигая света сказал он извиняющимся тоном. — Знакомая ночует. Так уж вышло.

— Пустяки, — буркнул Анджей. — Спокойной ночи!

Хаза удержал его.

— Хочешь, приходи к нам. Она не будет возражать.

Анджей поблагодарил за приглашение и за все остальное — водку, бутерброды, виноград — и попросил у Хазы карту шоссейных дорог, которую видел у него на столе. Хаза фыркнул и, протягивая карту, заметил насмешливо:

— На, праведник, попутешествуй! На бумаге.

Анджей сел на кухне за стол и, подперев голову кулаками, стал разглядывать карту. Ему казалось, с картой легче наметить план действий, но не удалось сосредоточиться. Кензель не выходил у него из головы. В окрестностях Сохачева и станции Мостники — там где-то и видел его, наверно, доцент Нацевич — рассыпалось множество кружочков побольше и поменьше: села, поселки, хутора. И в одном из них скрывался Кензель. Интересно, в каком именно и вообще чем это вызвано?

— Загадочная история!

Там, в одном из этих населенных пунктов, предстояло поселиться и ему. Что другого выхода нет, он с Рокицинским сразу согласился. Но в качестве кого поедет он туда, на какие средства будет существовать? Это еще надо обмозговать. Перспектива жизни в деревне или захолустном городишке его не пугала. Большие города плохо на него действовали после восстания. И Варшава, с ее несколькими сохранившимися улицами и уцелевшими кое-где домами, тоже, хотя на свой лад. Тем не менее, определив по карте, что до Сохачева всего пятьдесят километров, он обрадовался. Это его удивило. Он закрыл глаза, заткнул уши. И так в задумчивости просидел с четверть часа, совсем как после капитуляции Варшавы в концлагере. Но тогда у него перед глазами стояли улицы, полыхающие огнем, а сейчас мелькали люди, автобусы, повозки, улицы, где он недавно был, дома и квартиры, которые посетил после возвращения. Даже кафе припомнилось не то, куда он заходил во время оккупации, а другое, где они с Иоанной разговаривали о Галине Степчинской. При мысли о юной балерине его в жар бросило.

— Какого черта я думаю о ней!

Он же собрался уезжать. Подумаешь, улыбнулась; она, по словам Иоанны, пользуется успехом, значит, просто из кокетства. Но, несмотря на эти доводы, Анджей вдруг понял, что не двинется из Варшавы, пока с ней хотя бы не познакомится.

— Ну, путешественник, далеко уехал? — положил ему Хаза руку на плечо. — Я уже два раза обернулся.

Заглянул он на кухню за кофейником, но уходить не торопился. Развалившись на матраце Анджея, прислонился голой спиной к стене, вытянул босые ноги. И зевал поминутно.

— Напрасно ты отказался, блондиночка что надо!

— Твоя знакомая?

— Угу! — И он так отчаянно зевнул, что Анджей с трудом разобрал его вопрос: — Зачем тебе карта понадобилась?

— Да так просто. Хочу на работу устроиться в провинции где-нибудь…

В наступившей тишине Хаза громко пукнул.

— Перед сном все равно проветривать будешь, — оправдываясь, сказал он и прибавил: — А работа, связанная с риском, с эдакими сильными ощущениями, тебя не привлекает?

— Нет.

Наконец Хаза решился и встал.

— А что это за работа? — поинтересовался он.

— В школе, по-видимому, — неожиданно для себя самого ответил Анджей.

Хаза зевнул во весь рот, словно даже мысль о подобной перспективе нагоняла на него тоску.

— Хочешь кофе?

Анджей поблагодарил, но отказался: после кофе он плохо спал.

— Эх, не понимаешь ты, в чем смак! И зачем ты только на свете живешь? — засмеялся Хаза.

Он подтянул пижамные штаны и с кофейником под мышкой и электрошнуром через плечо вышел из кухни.

* * *

Утром Хаза разбудил Анджея: готовил завтрак для себя и своей знакомой.

— Не спишь? — спросил он. — У меня к тебе просьба.

— Да, слушаю.

— Я спешу очень: надо дамочку отвезти, а потом — в гараж, будь он неладен! Приведи, пожалуйста, немного в порядок комнату.

Женщина, которая приходила к нему убираться и готовить обед (Хаза очень любил ее стряпню), с неодобрением относилась к визитам подобного рода и ни к чему не притрагивалась, если в комнате оставались следы ночных оргий. Поэтому Хаза обычно сам приводил все в божеский вид.

— Может, и ты торопишься?

— Ничего, успею, — буркнул Анджей.

Он встал и, когда шаги Хазы затихли на лестнице, первым делом настежь распахнул окно. Комната пропиталась приторно-сладким, чуть тухловатым запахом духов. Уриашевич вышел на кухню, дожидаясь, пока комната проветрится. Сделав то, о чем просил его Хаза, он оделся и, с трудом проглотив завтрак, выскочил на улицу. Но отвратительный, тошнотворный запах преследовал его и здесь.

— Уриашевич!

Метрах в ста из очереди на автобусной остановке кто-то махал ему рукой. Анджей посмотрел: Биркут! Широкоплечий, чуть-чуть косящий детина с угреватой кожей и зычным голосом. Он, он! Анджей заторопился.

— Ба! Никак, ты адмиралом стал! — воскликнул он.

Ян Биркут, инженер и уже старший ассистент в политехническом институте, в ту пору когда Уриашевич поступал туда, уволенный за радикальные убеждения, а накануне войны арестованный в Гдыне, был в морской форме.

— Адмиралом? — засмеялся он и, заметив свободное такси, остановил его. — Садись, подвезу, — не спрашивая куда, бросил он, освобождая Анджею место рядом, и назвал шоферу адрес. — Вырвешься на сутки какие-нибудь в Варшаву, а время так и бежит. — Он взял Анджея под руку, притянул к себе дружески и, вспомнив его слова, хлопнул по колену. — Адмиралом не адмиралом, а капитаном — это точно! Начальником порта в Оликсне! Да вот беда, начальник функционирует, а порта все нет! — И, окинув Анджея быстрым, но пытливым взглядом, добродушно пробасил: — Смотри, плохо будет, если не знаешь, где эта Оликсна!

Уриашевич стал оправдываться, что месяц всего как вернулся.

— А где же твоя прежняя любовь к морю? — сделал Биркут большие глаза. — Небось и новую карту побережья еще не удосужился посмотреть? — Он прищурился: — Что, угадал?

И засмеялся — по-прежнему безудержно, громко, весело, но уже не так искренне, как вначале. Потом сообщил, что вчера только приехал и прямо с поезда отправился в поход по разным министерствам, ведомствам и учреждениям. Клял всех и вся, но из его слов явствовало, что он преисполнен надежд выколотить для своего порта все необходимое.

— Это не порт, скажу я тебе, а мечта!

— Ты хочешь сказать, он был таким?

— Не был, а будет! — И, чтобы наглядней представить, как выглядит порт в Оликсне, положил одну руку на правое колено, а другую — на левое, так, чтобы они не касались пальцами. — Вот, смотри: здесь два мола, — принялся он объяснять, — между кончиками моих пальцев — несколько затопленных кораблей, на молах — сплошные ямы, выбоины, а там, где мой пупок, то есть на набережной, тоже, кстати, порядком разрушенной, ни тебе подъемного крана, ни эллинга, ни складских помещений. Вот во что немцы порт превратили, когда отступали.

В Оликсне застрял он в сорок пятом году. Первое время их было всего пять человек, и никаких ассигнований, машин, оборудования, словом — ничего. С тех пор ноги стали болеть, и нервы истрепаны, и сердце пошаливает — вот чего стоила борьба: сначала со смертниками из разбитых немецких соединений, потом с мародерами, потом с покидавшими город жителями — бездействующий порт не мог обеспечить им средств к существованию.

— А я торчу, понимаешь ли, в управлении порта и начальником называюсь, да только начхали все на такое управление!

— Зачем же ты там сидел?

— Приказали, вот и сидел.

— А приказали-то зачем?

— Ба! — В маленьких глазках Биркута вспыхнули озорные огоньки. — Для поддержания духа! — И он лихо сплюнул в открытое окно такси. — Вначале волынка страшная была. При наших средствах и таких разрушениях работа подвигалась черепашьим шагом — ну как воду из океана пипеткой переливать. Но для города она имела свое значение, и опыт показал: лучше было иногда ее переоценить, чем недооценить, чтобы люди не теряли надежды — в недалеком будущем они опять смогут рассчитывать на порт. — Такси снова огласилось его заразительным смехом. — Что ж тут такого, — сказал он примирительно, — не у каждого хватает мужества, надо иногда его и у других позаимствовать, как говорит наш портовый боцман, пан Чечуга. Ты спросил, зачем нам приказали сидеть в бездействующем порту. Понял теперь?

На первых порах восстановление портов шло полным ходом в Гдыне, Гданьске, Щецине: крупных объектах, пригодных для перевалки массовых грузов. Туда бросили все наличные плавучие средства, специалистов, квалифицированных рабочих и деньги ассигновали. Для портов же поменьше ничего не осталось.

— А работать для вида, для отвода глаз, — продолжал Биркут, — очковтирательства этого я органически не переношу. По мне, лучше правду-матку резать, чем людей за нос водить. До сих пор с души воротит, как возню эту всю вспомню с разными нытиками да паникерами. Но постепенно до меня кое-что стало доходить. Помню, Чечуга все настаивал, чтобы взяться за восстановление маяка. Немцы тротила не пожалели, разнесли там все вдребезги. Но вот прошло какое-то время, Чечуга откопал где-то призму — смехотворно слабенькую, а я — лампу ей под стать. Под Вавелем в Драконьем Логове это бы еще сошло с грехом пополам, но для навигации — это все равно что светлячком бальный зал освещать. И, однако, даже нам, не говоря уж об Оликсне — обо всех тех, кто приехал в этот портовый городок, где порт бездействует, — жить с маяком стало как-то веселей.

Такие ухищрения были ему не по душе, но он понимал их необходимость.

— И министерство не оставляло нас своими заботами. Циркулярами просто засыпало. А в них, как правило, ничего конкретного — так, вроде капель успокоительных. — В метко бесцеремонных словечках он себе не отказывал, желая подчеркнуть свое отношение к происходящему. — «Баю-бай» — укачивало нас министерство. — Шутка, впрочем, не вызвала у него улыбки: уж больно невеселые времена напоминала. — А мы, в свой черед, убаюкивали разных маловеров да неврастеников, нытиков да слабаков и вот перебились кое-как. Из этого ложного положения выручил нас уголь, верней, не уголь даже, а все перемены, вместе взятые, — их с каждым месяцем, с каждым днем, можно сказать, накапливалось все больше.

Рост производительности труда, соревнование, технические усовершенствования, а в последнее время массовое возвращение шахтеров-реэмигрантов с чужбины — все это сказалось на увеличении угледобычи, на расширении экспорта. А возможность в перспективе еще больше его расширить не могла не повлиять и на судьбу портов.

— И вот наконец дошла очередь и до нас. До Дарлова, до Устки, до Колобжега и Оликсны. Как на ближайшее будущее, так и на более отдаленное, есть уже разные планы. Со временем мы, может, перейдем на мелкотоварный вывоз. Во всяком случае, постановление об этом имеется, и уголь поможет нам встать на ноги.

Оказалось, Уриашевич не только с новой картой Польши не знаком, но и газет не читает. Для него было новостью, что на днях из Франции и Вестфалии на родину выехало несколько тысяч шахтерских семей.

— Да ведь об этом все газеты трубят! — воскликнул Биркут.

— Я как-то не обратил внимания.

— А твои знакомые? О чем же вы разговариваете? И вообще, с кем ты компанию водишь? — Он еще раз хлопнул его по колену и, по-прежнему смеясь, хотя и с меньшим добродушием, прибавил: — Других друзей заведи, Уриашевич! Не то плохо будет! — Он любил повторять это выражение.

Вместе с Биркутом вошел Анджей в министерство морского флота. Биркут усадил его на стул в коридоре.

— Вчера я тут до обеда проканителился, почти все уладил, вот только еще к одному типу заскочить надо, черт его понес вчера не то на съезд, не то на конференцию. Пойду узнаю, примет ли сейчас, а нет, так вернусь, и поболтаем.

Дверь он притворил неплотно, и было слышно, как просит, чтобы о нем доложили. Вскоре он вышел, извинился и попрощался с Уриашевичем: директор департамента, которого накануне Биркут не застал, требует его немедленно к себе.

— Дорогуша, сколько я тут понасиделся, под этой дверью! — Поежился он при одном воспоминании. — А теперь стоит появиться в коридоре, и тебя, как пылинку в пылесос, в этот кабинет затягивают! — Биркут положил Анджею руку на плечо, заглянул в глаза и сказал без улыбки: — Я не спросил тебя, чем ты занимаешься, но раз молчишь, значит, похвастаться тебе нечем. Из тебя отличный инженер выйдет, приезжай ко мне. Не таким, как ты, предлагал я это, нам люди позарез нужны! А тебя, Уриашевич, я, как родного брата, приму. Тебя море ждет, порт, работа, славный городишко, ну и дружба моя. И в придачу — мизерное жалованье, но замечательное будущее. Будущее у нас с тобой — прекрасное. Ты подумай об этом. А лучше — без долгих размышлений приезжай!

— Может, позже приеду, — уклончиво ответил Анджей.

Ему не хотелось расставаться с Биркутом, и он задержал его руку в своей. Столько надо ему рассказать! Но дело, которое целиком его поглощало, Биркута едва ли могло заинтересовать.

— Может, потом, попозже, — повторил он.

— Смотри, не опоздай! — сказал капитан на прощанье. — Когда порт заработает полным ходом, будет уже совсем не то.

* * *

Войдя в кафе, Анджей снял кожух, взял у гардеробщика номерок и только тогда окинул рассеянным взглядом зал. Для дяди еще рано. Иоанны тоже нет и вообще никого из тех, кого бы хотелось видеть. Он занял столик недалеко от входа. Но от двери дуло. Поискав глазами, куда бы пересесть, он заметил другой зал в глубине и, захватив газеты, которые купил, расставшись с Биркутом, перекочевал туда. На пороге он помедлил: и тут никого! А он так ждал встречи! Сжав зубы, сел к стене. Напротив мужчина толковал что-то молоденькой девушке, которая слушала его с улыбкой на сияющем лице. Уриашевич развернул газету. Но и сквозь газету ощущал присутствие этой пары, видел улыбку, которая напоминала ему другую. Разозлившись, что не может взять себя в руки, он вскочил и в третий раз поменял столик.

«Совсем спятил, — подумал он с раздражением. — Веду себя, как последний дурак!»

И снова уткнулся в газету. Как всегда, он безучастно пробегал глазами заголовки. Сообщения о легализации гражданских лиц, о конференции в Москве, о восстановлении страны. Ничего особенного, то же, что вчера и позавчера, так, по крайней мере, ему показалось. Но вот на третьей полосе статья о том, что говорил Биркут. Об угле. О неуклонном росте добычи и перспективах экспорта. Он прочел ее одним духом и пробормотал: «Интересно. Даже очень! Особенно если вдуматься».

Из задумчивости вывело его появление дяди. Он стоял перед ним в шубе, со шляпой в руке и, едва успев поздороваться, сунул два пальца в жилетный карман.

— Может, присядете? — спросил Анджей.

— Нет! — отрезал тот. — А впрочем, ладно.

Анджей попросил подать еще чашку кофе.

— Предоставь это, пожалуйста, мне, — прошипел он и бросил официантке: — Стакан чаю!

Но когда Анджей предложил ему снять шубу, не стал протестовать. Протиснувшись с номерком обратно к столику, Анджей застал такую картину: дядя пил чай, не обращая внимания на официантку, которая стояла рядом, держа вазу с пирожными. Склонясь над стаканом, наблюдал он за залом, целиком, казалось, поглощенный этим занятием. Взгляд был у него сосредоточенный, настороженный, и сам он весь как-то подобрался и замер. Это не укрылось от Анджея. Он понял: за спиной у него происходит что-то из ряда вон выходящее, и обернулся. В зале царило замешательство.

— Облава! — сдавленным голосом произнесла официантка.

Поставив вазу с пирожными на середину стола, она выхватила из-под фартучка сложенную вчетверо долларовую бумажку, уронила на пол и придавила туфлей.

— Валютчиков вылавливают! — услышал Анджей тихий шепот.

Испуганно взглянул он на дядю: ведь из-за него тот мог попасть в пренеприятную историю. Первая его мысль была о дяде.

— Прости меня, пожалуйста! — шепнул он.

— Потом поговорим! — процедил старик сквозь зубы.

Он отодвинул стакан и выпрямился с непроницаемым лицом. И только когда рядом кто-то стал возмущаться, крича, что он депутат, дядя презрительно усмехнулся. Когда очередь дошла до него, он, не проронив ни слова, спокойно позволили себя обыскать и держался при этом безукоризненно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда его попросили снять с глаза повязку. Он снял и показал, что под ней ничего нет. Обыск производился очень тщательно.

Хотя у Анджея ничего не было, он страшно волновался. Поблизости истерически закричала женщина, когда милиционер обнаружил доллары, засунутые между сиденьем и спинкой дивана. Он волновался, слыша, как люди переругиваются с представителями финансовых органов. Волновался, видя, как с пола подбирают золотые монеты и бумажные купюры. Дядины доллары, если он их принес, тоже там. Когда стало известно, что задержана большая группа, он пришел в полный ужас: ведь дядя мог оказаться среди них! Впечатление было такое, что облава длится целую вечность, но, когда все кончилось и он отпил глоток кофе, оно было еще теплым.

— У меня что-то аппетит разыгрался! — объявил Уриашевич-старший и, едва за последним милиционером закрылась дверь, потянулся за пирожным. — Попробуй-ка.

— Спасибо, не могу! — ответил Анджей; ему кусок не лез в горло. — Дядя, простите меня, пожалуйста!

— Потом поговорим! — повторил тот.

Он взял еще одно пирожное. И, не проронив больше ни слова, будто не замечая племянника, съел еще несколько штук, а перед уходом попросил завернуть остальные. На улице же вручил коробку с пирожными растерявшемуся Анджею.

— Смотри ешь только осторожней, а то зуб сломаешь! — сказал он.

Анджей ничего не понимал.

— Я засунул монету в пирожное с кремом. Теперь сам ищи. Я и так съел их предостаточно.

— Простите, дядя, — прошептал Анджей, когда они оба немного успокоились. — Я прекрасно понимаю, как вам было неприятно.

— И до сих пор неприятно, — сухо и надменно ответил старик. — Не думай, что я с моими убеждениями пошел на это ради спасения двадцати долларов. Я скомпрометировать себя боялся. Вот чего я не могу допустить!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Конечно, вполне возможно, — сказала Климонтова, выслушав Анджея. — У нас так не хватает людей.

— Значит, вы считаете, я смогу получить место учителя в одной из школ, о которых вы говорили?

— А почему же нет?

Она показалась ему сейчас много моложе и интересней, чем в то утро, когда он с ней познакомился, проведя ночь в ее комнате и не подозревая о ее присутствии. У нее был красивый рот и яркие пухлые губы; глаза, не замутненные усталостью, смотрели на Анджея приветливо, и лоб она не морщила поминутно, как тогда.

— Только почему именно в окрестностях Сохачева хотите вы работать? — поинтересовалась она, между прочим.

— Или Мостников, — уточнил он.

— «Или Мостников», — повторила она, как эхо. — Но это ваше личное дело. — И прибавила немного погодя: — Если потому, что близко от Варшавы, тогда понятно.

Они сидели за тем самым столом, за которым Анджей в ту ночь пытался читать, чтобы успокоить нервы, а утром пил с нею чай. На полочке у окна стояла фотография под стеклом с орденскими ленточками в нижнем углу. Рядом с ней, там, где Климонтова оставила записку Анджея для тетушек, высилась кипа разноцветных папок. Климонтова взяла одну с краю и вытащила из нее пачку бланков.

— Вот посмотрите, это мои инспекторские отчеты.

Перебирая их, она прочитывала только одну графу.

— В Млечах нет преподавателя географии и естествознания, в Корытнице — директора школы, — перечисляла она. — В Шлешовицах — специалиста по сельскохозяйственным машинам и ветеринарному делу, в Ежовой Воле — физика, химика и математика. И так далее и тому подобное. Всюду одна и та же картина.

— Можно мне посмотреть?

— Конечно! А я пока кофе приготовлю. Надеюсь, оно будет не хуже, чем тогда в кафе.

Но она не сразу отошла от стола. Не могла оторваться от формуляров. Стояла молча, не спуская с них глаз, верней, следила, как Анджей их просматривает.

— Вот увидите, вы не пожалеете о своем решении, — сказала она наконец. — Почувствуете, как вы нужны.

Уриашевич углубился в чтение. И перед его мысленным взором проходила школа за школой. Не хватало помещений, учителей, книг, учебных пособий, скамеек, столов, — словом, самого необходимого. Кое-где положение было лучше. Записи Климонтовой о школах, совсем благополучных, Уриашевич просматривал по нескольку раз. И в эти минуты на второй план отступало все, ради чего стал он просматривать ее отчеты. Ближе к Сохачеву или дальше, на правом берегу Вислы или на левом — это теряло решающее значение. Он читал с возрастающим интересом и последние листки прочел от первой до последней строчки. А перелистав всю папку, задумался.

— Знаете, чего я боюсь? Бесконечных формальностей. Это очень сложно? — спросил он.

Климонтова улыбнулась.

— Чтобы приступить к работе, никаких формальностей не нужно. Можете начинать хоть завтра. Только вот с зарплатой придется немного подождать, но отдел сельскохозяйственных школ выплатит вам потом за проработанные часы.

— Понятно.

Тут она вспомнила первый их разговор и его слова, что при такой маленькой зарплате, наверно, приходится часто ездить в командировки, чтобы подработать. Она тогда оскорбилась. Но, пожалуй, и хорошо, что ему заранее известно, сколько получают учителя. По крайней мере, не будет этих удивленных восклицаний, которые приходится выслушивать каждый раз от желающих устроиться в школу. Такая усталость охватывала, когда после этих ахов и охов приходилось объяснять, убеждать. Усталость и злость. Только бессердечные люди не способны понять, что восстановление требует жертв, и подчас немалых.

— Жалованье у нас маленькое, — сказала Климонтова.

— Это не важно.

— Вот и хорошо! — повеселела она.

Они пили кофе, и Уриашевич, глядя на ее гладко причесанные волосы, открывавшие высокий лоб, внимательно слушал обстоятельный рассказ.

— Мы в школьном отделе стараемся идти навстречу тем, кто хочет завершить свое образование, — говорила она, — но, с другой стороны, направлять в одно место слишком много таких преподавателей тоже не годится. Ведь им нужно регулярно ездить в институт, и с этим нельзя не считаться, но плохо, если в школе из-за отсутствия учителей срываются занятия и воцаряется хаос. По опыту школ, расположенных близ Варшавы, мы уже знаем, к чему это приводит. Но я убеждена, что в конце концов для вас найдется школа недалеко от Варшавы, где не слишком много преподавателей, которые продолжают учиться.

Он опустил голову. Только сейчас дошло до него, чем объясняет она его желание работать поближе к Варшаве.

— Уж лучше утомительная дорога, чем физическая работа, — продолжала Климонтова. — Совмещать с ней учебу вам было бы не под силу.

— Что вы имеете в виду?

Недоумевающий Анджей вспомнил, что́ обнаружила она у себя в комнате в ту ночь. Естественно, при виде лопат и кирки ей пришло в голову, что Анджей занимается физическим трудом. Но сказать правду он не мог и потому не стал ее разубеждать.

— Может быть, вам неприятно, что я сомневаюсь на этот счет, — сказала она. — Может быть, вы и справитесь. Но это потребует огромного напряжения. У вас ведь нет навыка к физической работе, вы с детства к ней не приучены. Зачем же рисковать будущим, если, работая в школе, вы добьетесь в учебе больших успехов? Важен ведь конечный результат. Раз вы уж проучились несколько лет в институте, не надо этим пренебрегать. Нам потребуется много инженеров.

Он не в состоянии был отозваться, хотя понимал, что нужно. Даже улыбнуться не мог себя заставить и слушал с каменным лицом.

— Тетушки много рассказывали мне о вас. — Взгляд ее голубых глаз устремился на Анджея. — После большого перерыва трудно снова браться за учебу, кажется, будто мозги ржавчиной покрылись, но это пройдет. И скоро вам опять все будет легко даваться, как раньше, когда вы экзамен за экзаменом сдавали на круглые пятерки. Вот увидите!

— Может быть, — уклончиво ответил Анджей.

Помолчав, она опять заговорила, теперь о себе.

— Учиться, учить других, ученье — это для меня вообще нечто священное. — В ее голосе послышалось волнение. — Отец мой работал трамвайным кондуктором, нас, детей, у него было пятеро, и всех он отдал учиться. Помню, бывало, получит кто-нибудь хорошую отметку, отец ничего не скажет, только целый вечер все подмигивает то одним, то другим глазом и еле сдерживает довольную улыбку. Таким я его запомнила навсегда.

— Ваш отец давно умер? — спросил Уриашевич.

— Его расстреляли.

— В Варшаве?

— В сорок четвертом году. Всю их группу арестовали на квартире, на улице Гротгера. Никто не уцелел.

Она назвала некоторые фамилии. Уриашевичу они ничего не говорили. Только одна показалась словно бы знакомой. Минуту спустя он сообразил почему.

— Ах, это какой-то, чьим именем названа улочка за Банковской площадью. Как же она раньше называлась?

Оставив этот вопрос без внимания, она подтвердила:

— Да, его именем… С этим «каким-то» и погиб мой отец.

Ответ против ее воли прозвучал резко. Но перевоспитывать Уриашевича она не собиралась и тут же сдержалась.

— Не дожил отец! И они не дожили. Значит, не суждено! — сказала она. — Трудно с этим смириться!

Анджей машинально перевел взгляд на фотографию у окна.

— Брат? — тихо спросил он.

— Нет.

— Кто-нибудь погибший?

Она на миг утвердительно прикрыла глаза и кивнула. Невозможность для нее примириться с фактом, что многие не дожили, относилась и к человеку на фотографии. Уриашевич сразу это понял.

— Родственник?

— Жених.

Всякий раз, когда речь заходила о его смерти, она долго не могла успокоиться.

— Всю оккупацию в партизанах был, — сказала Климонтова, — потом в армию вступил, с боями прошел тысячи километров от Хелма до Берлина, а кончилась война — погиб от руки соотечественников.

Она поднялась, убавила газ и еще что-то сделала, стоя спиной к Анджею, потом взяла чашки и налила кофе.

— Вы свободны завтра утром? — спросила она.

— Конечно.

— Тогда приходите, пожалуйста, к десяти в министерство сельского хозяйства. Воеводский отдел сельскохозяйственных школ в том же здании. Я пойду с вами, представлю вас заведующему, и подумаем вместе, в какую школу вас направить.

— Спасибо!

— А где находится министерство, вы знаете?

— Найду в телефонной книге.

Она написала на листке бумаги адрес и сказала, чтобы не потерял.

— Спасибо! — повторил он.

С самого начала разговора он испытывал чувство неловкости. Было оно вызвано и недоразумением с его учебой, и доброжелательным отношением Климонтовой к его планам, которые она приняла на веру. Рассказ о смерти жениха прогнал эту скованность, но на смену явилось куда более гнетущее чувство. Он понимал, что это был за человек, если его убили, и кто — убийцы. Внутри у него все содрогнулось при этой мысли, но он не желал думать ни о чем таком. И вздохнул с облегчением, когда Климонтова подробно стала обсуждать его устройство на работу.

— Да, вот еще что, — сказал он, беря у нее адрес министерства. — Мне бы хотелось, чтобы никто не знал о моем решении. Даже мои родственницы.

— Может, это и лучше.

— Почему?

Она снова истолковала слова Уриашевича по-своему.

— Я тоже, когда принимаю важное для себя решение, не люблю распространяться об этом и доказывать свою правоту. Берусь за дело — и все! Ваши тетушки все подвергают такой критике! — немного погодя прибавила она. — Ко всему относятся так скептически! Просто руки опускаются! Поезжайте, я ничего им не скажу, вы сами с ними поговорите, когда убедитесь, что поступаете правильно.

— Я вам бесконечно благодарен, — сказал Уриашевич едва слышно.

И с превосходящим простую благодарность смущением поднес к губам обе ее руки. Они были шершавые, неухоженные. Растроганный Анджей целовал их дольше, чем следовало, — с неподдельным чувством, которое должно было заменить невозможную между ними откровенность.

Внизу хлопнула дверь и заскрипели ступеньки.

— Одна из ваших тетушек идет сюда, — сказала Климонтова.

Не успела она договорить, как в дверях выросла запыхавшаяся, возбужденная Ванда. Она была так взволнована, что забыла постучаться. Анджей выпустил руки Климонтовой.

— А, это ты! — вскричала тетка. — Не ожидала, что застану тебя здесь.

Только сейчас они заметили, что за ней волочится по полу что-то длинное, переливающееся.

— Как ты мог это сделать, Анджей? Как ты смел!

Двумя пальцами брезгливо подняла она свисавшее до полу трико, похожее на егерское, но с серебристым отливом и очень тонкое. А в левой руке держала короткий корсаж темно-синего бархата, вышитый лилиями.

— Ты маме это принес? — набросилась на него тетка.

Что было в свертке, который Иоанна передала для бабушки, он не знал.

— Лучше не отвечай, а то еще соврешь!

Она смотрела на него, как в детстве, когда он, бывало, набедокурит.

— Стыд и позор! Вступать с нею в тайный сговор. И приносить эту мерзость маме!

Она швырнула на стол корсаж и трико и обратилась к Климонтовой:

— Не потерплю этого у себя в доме! Тем лучше, что я застала здесь Анджея. Пусть забирает эти тряпки и вас тоже избавит от них.

Что касается Иоанны, Климонтова была немного в курсе дела: Ванда просила ее не упоминать при матери о заметках в газетах и расклеенных афишах.

— Просто стыдно перед вами. — Возмущенный голос Ванды стал жалобным. — Я не решалась до сих пор рассказать вам всю правду о сестре. Вот ее балетный костюм — она изображала в нем святую, а на деле мужчин приманивала.

И мысли и взгляд ее прикованы были к костюму Иоанны.

— Лилии! — Голос ее задрожал. — Но из какой они трясины! Все это осквернено нездоровыми взглядами, похотливыми прикосновениями, бесстыдными объятиями! В Париже, в Америке, всюду. Никому, нигде не было отказа!

Внезапно она расплакалась.

— И все это обнаружила я в маминой постели. Помимо всего прочего, это же просто негигиенично!

Анджею стало жаль тетку. Она всегда избегала говорить с ним об Иоанне. И вдруг ее точно прорвало. Но обстоятельства не благоприятствовали разумному объяснению, и Анджей не пытался ни оправдываться, ни защищать Иоанну, а просто хотел успокоить Ванду. Но едва он попытался ее обнять, она оттолкнула его.

— Думаешь, мне удовольствие доставляет вытаскивать из-под матраца и насильно отнимать у мамы эти тряпки. Но я делаю это ради самой мамы, ради прежней физически и умственно здоровой мамы, она бы никогда нам не простила, смалодушничай и помирись мы с Иоанной, предав забвению все случившееся!

Носового платка у нее не оказалось, слезы текли по щекам, и она размазывала их по лицу красными, потрескавшимися руками, которые обычно стыдливо прятала.

— Думаешь, мне приятно просить панну Климонтову, чтобы она взяла эти тряпки, которые каждая порядочная женщина сожгла бы в печке, что я и сделала бы, не закричи мама так страшно…

И она выбежала из комнаты. А они стояли, ни слова не говоря. Первой нарушила молчание Климонтова.

— Панна Ванда заблуждается. Бабушка ваша в здравом уме. И прекрасно все понимает. — Поколебавшись, она превозмогла себя и сказала: — Школа школой, но жалко все-таки, что вы не можете жить со своими. Комнату, которая наверняка предназначалась для вас, заняла я. Но вам я не могу ее уступить — комната закреплена не за мной, а за школьным отделом, а там огромная очередь ждущих жилья в Варшаве. Я уже справлялась.

— Зачем вы это говорите, — перебил он, смутившись.

— Да, конечно, — сконфузилась она еще больше. — Если ничего нельзя сделать, так незачем и говорить. Итак, до завтра, — напомнила она на прощанье.

Внизу у двери его поджидала тетка. Она схватила Анджея за руку.

— Боже, я не могла предостеречь тебя при ней, ведь это же касается ее, — послышался в темноте теткин голос. — Вчера у нас, к счастью, был ксендз Завичинский. Он справлялся, что из себя представляет эта Климонтова. Ей нельзя доверять. Она еще до войны была коммунисткой.

Он понимал: спорить с ней бессмысленно. И только воскликнул с возмущением:

— Тетя, нельзя же так!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Теперь он уходил из дома утром и возвращался не к обеду, как раньше, а поздно вечером. Целый день бегал он по делам: то в отдел сельскохозяйственных школ, где его приняли очень хорошо, то к старым институтским преподавателям, которые его помнили и могли проставить отметки. Свидетельство Анджея пропало, архив политехнического института сгорел во время восстания. Ему было уже известно, что направляют его в Ежовую Волю, откуда до Мостников рукой подать. Познакомился он даже с директором школы Томчинским, нервным пожилым человеком с бородкой и в сапогах до колен. Климонтова отзывалась о нем с большим уважением. Уриашевич не чувствовал к нему особой симпатии. Директор довольно прохладно отнесся к тому, что в школу направляют преподавателя по точным наукам. Видно, у него других забот хватало.

Когда Анджею случалось дожидаться Климонтову, заведующего или служащих, которые занимались его оформлением, он невольно прислушивался к разговорам в отделе. Говорили, о зарплате, тарифной сетке, о карточках и пайках, упоминали какие-то незнакомые ему книги, обсуждали статьи, напечатанные в газетах, название которых он впервые слышал. Неподалеку от министерства обнаружил он читальню. И стал заглядывать туда, если дела складывались так, что приходилось вторично наведываться в отдел: читал кое-что, просматривал, — отчасти для того, чтобы быть в курсе событий, а отчасти из любопытства. Но в разговоры не вступал. Даже оставаясь наедине с Климонтовой, никогда не заговаривал первый и мнения своего не высказывал. С жадностью ловя каждое ее слово, никаких вопросов не задавал и не просил о новом свидании. Впрочем, она была очень занята. И встречались они только по делу.

О картине он старался не думать. Что она найдется благодаря встрече с Кензелем, он не сомневался точно так же, как после рассказа Климонтовой о рабочем, приезжавшем демонтировать фабрику с тощим долговязым директором, уверовал, что Кензель жив. «Так ведь оно и оказалось! — говорил он себе. — А уж там видно будет, что дальше делать».

Конечно, вся эта затея — сущее безумие: как иголку в стоге сена искать. И сколько придется здесь пробыть, тоже неизвестно. Поиски, на взгляд Рокицинского, могли продлиться не один месяц. Значит, надо запастись терпением. Из знакомых лишь ксендзу Завичинскому сообщил он, куда и зачем едет. Ему пришлось открыться, так как у Анджея была к Завичинскому просьба в связи с пребыванием в деревне, — просьба, от которой многое зависело. Ксендз согласился ее выполнить и обещал молчать. С Хазой Анджей, напротив, избегал всяких разговоров о своей работе в школе. Он не мог себе простить, что вообще ему проговорился. Бабушку и теток тоже не хотел посвящать в свои планы. Все, что касалось картины и Кензеля, хранил он в строжайшей тайне. Такое условие поставил Рокицинский, и он отнесся к этому со всей серьезностью, решив ничего не говорить даже теткам — отчасти из-за Климонтовой. Они не умели держать язык за зубами и вполне могли ей проболтаться, что он-де не случайно согласился уехать, у него-де на это особые причины. Нечего сказать, хорошего бы она была мнения о нем!

На другой день после сцены с Вандой позвонил он Иоанне. Но ее не было в Варшаве. Это его огорчило. Не теряя времени помчался он в гостиницу узнать, когда она вернется. Оказалось, через неделю; значит, скоро; тем не менее настроение у него лучше не стало. Он понимал: не оттого, что не сможет ей рассказать про Ванду, а потому, что она обещала его познакомить с юной балериной. Он спросил гардеробщика в кафе про Степчинскую, тот осведомился, что ей передать. С первого слова догадался, о ком речь. Значит, она бывает здесь, и довольно часто. Только от этого нисколько не легче.

В последнее время он повсюду — дома, в трамвае, в читальне, в кафе — ловил себя на том, что, закрыв безотчетно глаза, пытался воскресить в памяти ее образ. В такие минуты он не мог думать ни о чем другом, сердце начинало бешено колотиться, к горлу подкатывал комок. Перед глазами, как в тумане, появлялись ее руки, склоненная головка с гладкими черными волосами, легко снующие в танце ноги, улыбка. Не улыбка даже, а смутное о ней представление, настолько она уже стерлась из памяти. Но едва образ ее всплывал в воображении, он терял власть над собой. Часами просиживал в кафе — иногда до самого закрытия. Анджей старался держать себя в руках — ходил к назначенному времени к институтским профессорам, к Климонтовой и вообще делал все, что надо, но, освободясь, сломя голову летел в это кафе и злился на себя, на Степчинскую, проклиная свое невезение. День отъезда между тем приближался. Однажды он чуть не сделал глупость, но, дойдя до дверей балетного училища, повернул обратно: не решился вызвать Степчинскую с урока. Хорош бы он был! А Иоанна не приезжала.

Наконец все было улажено, и он мог ехать, больше того, должен был ехать. Но попросил отсрочку на один день, потом еще на один. Написал Степчинской письмо и разорвал на мелкие клочки. Всякий раз делал он крюк, чтобы пройти мимо училища. Кровь стучала у него в висках, он стискивал зубы и, стараясь побороть волнение, дыша ровно, глубоко, повторял вполголоса слова, заранее приготовленные на случай встречи. Им целиком завладело решение во что бы то ни стало повидаться с ней перед отъездом; порой собственное упорство смешило его, порой приводило в бешенство. Выходя утром из дома, он каждый раз был исполнен решимости покончить с этим самым естественным образом — оставить в кафе или в школе записку с просьбой о свидании. Придет — хорошо, не придет — еще лучше, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Но в последний миг его охватывали сомнения: а вдруг он все испортит.

— Что — все?! — повторял Анджей вслух, злясь на себя, но ничего не мог с собой поделать и помимо воли, вопреки здравому смыслу, строил далеко идущие планы.

Дело кончилось тем, что записку он так и не оставил.

— Ну и втрескался! Вот это да! Совсем сдурел!

* * *

Они сидели в том самом ресторане, где месяц назад Анджей посвятил Хазу в тайну картины, а тот кратко рассказал, как партизанил. Сейчас с ними была еще Иоанна.

— Ты прекрасно выглядишь! — глядя на нее, не переставал удивляться Анджей. — Что, суставы перестали болеть?

— Сняло как рукой! — Иоанна, тряхнув головой, откинула волосы со лба. — Ты не представляешь, как гнусно я себя чувствовала! Особенно в тот день на школьном спектакле у Тарновой. А потом и вовсе расклеилась!

Она несколько часов как приехала. А он на следующее утро чуть свет уезжал из Варшавы. Что откладывать отъезд больше нельзя, Анджей сам понимал. И уже послал в Ежовую Волю телеграмму, поставил в известность школьный отдел, нанес визит теткам, пообедал с Климонтовой, а Хазу пригласил поужинать на прощанье в ресторане. Приняв решение, он сразу успокоился. И всю вторую половину дня укладывал вещи, штопал, чистил и в кафе даже не заглянул. Но по дороге в ресторан не утерпел и завернул в гостиницу — в последний раз справиться об Иоанне. Оказалось, она вернулась.

— В Кракове замечательные врачи, — рассказывала Иоанна, сидя в ресторане с Хазой и Анджеем. — Душу из тебя вытрясут, но на ноги поставят. Это уж точно!

И смерила Хазу тем же взглядом, что при встрече. Пожалуй, даже слишком холодным и высокомерным для него.

— Точно! — повторила она и, обернувшись к Анджею, оживленно заговорила: — Велели только быть поосторожней. Никаких экстравагантностей! Зато разрешили снять шерстяное белье, которое я из Франции привезла. Помнишь, сколько на мне было наворочено, а теперь — гляди!

И, засучив рукав костюма, она продемонстрировала, что вместо шерстяного белья и толстого свитера на ней один тоненький.

— А мне можно посмотреть? — спросил Хаза.

— Что именно?

Ее тон по отношению к Хазе начинал Анджея раздражать. Он и сам с некоторых пор чувствовал, что между ним и Хазой нет прежней близости. Что-то мешало Анджею относиться к нему по-дружески, как в первые дни после возвращения. И хотя он старался не думать, чем это вызвано, причина была ему ясна. Но почему Иоанна-то с первого взгляда почувствовала к нему предубеждение? Он ведь был их дальним родственником, другом Анджея, в доме часто бывал, а теперь вот Анджей пользуется его гостеприимством, живет у него. Все это Анджей сказал, когда знакомил их, и повторил потом, видя, как Иоанна его третирует. Но тщетно!

— Можно вам еще водочки налить?

Она не отказалась. А когда Хаза наливал, молча разглядывала его большие, сильные жилистые руки.

— Тебе и пить, наверно, нельзя? — заметил Анджей. — Правда?

— Объясни это пану Хазе, — с гримаской пожала она плечами. — У вас что, способ такой ухаживать за дамами? — обратилась она к Хазе, криво усмехаясь. — Небось не одну с помощью водки покорили?

— Чего ты пристала к нему? Неужели тебе это доставляет удовольствие?

— Колоссальное! — весело откликнулась она и сказала загадочно: — Только это не имеет прямого отношения к пану Хазе. — И чтобы прекратить этот разговор, спросила Анджея: — Как мама? Ты передал ей?

Понизив голос, стал он рассказывать, что произошло. Придвинувшись поближе друг к другу, они тихо переговаривались между собой. Она опустила голову. И волосы упали на лицо, закрыв его совсем.

— Прости нас, пожалуйста, — извинился Анджей перед Хазой. — Тут, знаешь, дела семейные.

Иоанна отстегнула брошку с бирюзой и робко подвинула ее к Анджею.

— Ты не зайдешь к маме перед отъездом?

— Нет.

Иоанна повертела брошку в руках, потом приколола обратно и потянулась за рюмкой.

— Когда ты вернешься?

О своей поездке он сообщил ей то же, что и остальным: едет, мол, на Познанщину к своему приятелю, лесничему.

— Месяца через два-три, — прибавил он в дополнение к уже сказанному.

— Неужели ты мог уехать, не попрощавшись со мной!

— Я справлялся о тебе ежедневно. Разве тебе не передавали в гостинице?

Она хлопнула в ладоши.

— А я-то себе голову ломала, кто это так меня домогается! Оказывается, ты!

Она посмеялась немного над Анджеем, но больше над собой. И, наклонясь к нему, чмокнула его по-родственному в щеку и зашептала на ухо:

— Спасибо тебе! Это самая приятная неожиданность, твои телефонные звонки. Мы же как-никак из одной семьи.

Она старалась пить меньше, изредка поднося к губам рюмку и отхлебывая глоточек. Но выпитая водка все-таки оказывала свое действие. Смех ее звучал громче и чаще. Хаза пил много, становясь все более серьезным и предупредительным: присутствие Иоанны его стесняло. Он внимательно слушал ее рассказы о Париже, о знаменитых актерах и балеринах. Время летело незаметно. И когда официантка принесла им счет перед закрытием ресторана, они очень удивились:

— Как, уже одиннадцать? Не может быть!

Хаза предложил пойти в ночное заведение. Он знал их наперечет, каждое охарактеризовал в отдельности, а одно рекомендовал особенно усиленно.

— А ты что на это скажешь? — обратилась Иоанна к Анджею.

— Может, в самом деле пойти куда-нибудь?

— Но куда, я спрашиваю? Куда?

Она так откровенно не желала считаться с мнением его приятеля и так бесцеремонно давала это понять, что даже Хаза, который на женщин не имел обыкновения обижаться, оскорбленно замолчал.

В дансинге он почувствовал себя уверенней. Не только оттого, что в результате они отправились именно туда, куда он хотел, и не от выпитой водки. Просто здесь мешала разговаривать оглушительная музыка. Иоанна и Анджей молча оглядывали зал, а Хаза, который знал почти всех посетителей в лицо, охотно давал пояснения. Осмелев, он попросил разрешения рассказать анекдот. Второй рассказал уже без разрешения. Потом стал приставать к Иоанне, предлагая с ним потанцевать.

— Нет, все-таки боюсь, — поколебавшись, ответила она.

— Меня?

— Еще чего! Боюсь за свои суставы. Мне запретили делать резкие движения.

— Вот жалость-то! — заржал Хаза.

Иоанна устремила на него все тот же холодно-любопытный, неприязненный, немного вызывающий взор, приглядываясь к его глазам, форме головы, к носу и рукам, снова наливавшим ей водку. Потом попросила у него сигарету. Но у Хазы все вышли, и он направился к буфету.

— Кажется, он тебя раздражает? — шепнул Анджей.

— Нисколько! — повторила Иоанна. — Он очень забавен.

— Ты шутишь!

— Нет, правда. Он вульгарен, глуп, у него, как у обезьяны, близко посаженные глаза и руки убийцы. Твой Хаза до смешного напоминает мне человека, по которому я когда-то сходила с ума. И внешне и внутренне похож — те же жесты, те же словечки. Боже, как я страдала из-за него! Какой я была дурой! — И докончила, когда Хаза вернулся с сигаретами: — А теперь вот смотрю на его подобие — и ничего, только смешно. Ты не представляешь, какое это облегчение!

В зал вошли новые посетители — стройная молодая женщина в обществе нескольких мужчин. Женщина поклонилась Иоанне, та погрозила ей пальцем.

— Не узнаешь? Она тоже танцевала тогда на вечере. Задам я ей завтра перца за то, что шатается по ночам. У нее еще достаточно времени впереди. Чем раньше женщина начинает вести такую жизнь, тем скорей она ей надоедает. Не понимаю, зачем таскать за собой столько мужиков? Степчинская — помнишь, такая хорошенькая и талантливая, я говорила тебе о ней, — в этом отношении ничуть не лучше.

Он не поддержал разговора о Степчинской; ему взгрустнулось, но не из-за отъезда. Просто захотелось поскорей очутиться в вагоне. Он взглянул на часы.

— Уже пятый час! А поезд в семь.

— Времени у тебя еще достаточно! — заметил Хаза.

— Да нет, побриться еще надо, ванну принять. Мне пора!

— В таком случае, чтобы достойно закончить вечер, пойдемте завтракать ко мне! — глядя на Иоанну, воскликнул Хаза.

Дома нашлась бутылка коньяку, Хаза, беспрерывно остря и первый же заливаясь смехом, с помощью Анджея приготовил кофе. Он был доволен собой и тем, как они провели ночь.

— Тетка у тебя мировая! — сообщил он Анджею на кухне. — Правда, не в моем вкусе. И старовата для меня. По мне, лучше уж совсем зеленая, чем такая перезрелая. Но баба она мировая!

Когда, по расчетам Анджея, пора уже было выходить, он запер свои чемоданы и вынес их в переднюю.

— Шесть часов! К сожалению, я должен идти. А ты? — обратился он к Иоанне.

— В таком случае, чтобы достойно закончить вечер, — смеясь, повторила она слова Хазы, — проводим его на вокзал.

Хаза встал с тахты, потянулся и сказал со вздохом:

— Конец невеселый! Ну, что поделаешь!

* * *

Прибыли утренние поезда; Анджей, Иоанна и Хаза двигались навстречу людскому потоку. Вокзал гудел, как пчелиный улей.

— А ты что тут делаешь?

Анджей обернулся, и чемоданы чуть не выпали у него из рук. Иоанна здоровалась со Степчинской.

— Пан Хаза, — представила она его первым, так как он стоял ближе. — А это мой дорогой племянник, о котором я тебе говорила.

Ладонь у Степчинской была узкая и мягкая, рукопожатие энергичное. Выглядела она иначе, чем на сцене, — гораздо интересней. Улыбка у нее была удивительно милая и естественная. Вблизи Анджею показалось, будто перед ним сестра той танцовщицы, только во сто крат красивее.

— Вы что уставились друг на друга? — спросила Иоанна. — Успели уже познакомиться?

— Нет! — замотала Степчинская головой.

— Нет! — повторил Анджей.

На ней была шапочка оранжевого цвета, из-под которой виднелись черные блестящие волосы. Руки она засунула в карманы подбитого мехом пальто. Губы были чуть приоткрыты.

— Что ты тут делаешь? И почему молчишь, когда тебя спрашивают? — допытывалась Иоанна.

— Просто так!

— Что значит «просто так»? Я спрашиваю тебя, что ты тут делаешь, а ты молчишь. Это что, секрет?

— Простите, я вас не поняла, никакой не секрет. Встречаю маму.

Хаза побежал за перронными билетами. В ожидании, пока он вернется, они стояли втроем и разговаривали. Верней, говорила главным образом Иоанна: сообщила, что Анджей уезжает и куда именно, что они прокутили всю ночь и что Галина считает ее своим идеалом. Степчинская отвечала односложно.

— Что с тобой? Такая болтушка всегда, а сегодня слова из тебя не вытянешь.

— Так просто, — снова повторила Степчинская.

Оказалось, им нужно на одну и ту же платформу. Оба пути были пока свободны: поезд, которым приезжала мать Степчинской, опаздывал, а состав Анджея еще не подали. Дул пронизывающий ветер. И чтобы согреться, они стали прогуливаться по перрону — до конца и обратно к вокзальным строениям. Прохаживались парами: Хаза с Иоанной, Анджей со Степчинской. У Анджея колотилось сердце. Он поминутно отводил глаза в сторону, боясь показаться навязчивым. Но взгляды их то и дело встречались, и это приводило его в замешательство. Слова, заранее приготовленные на случай встречи, вылетели из головы. Он чувствовал, что теряет драгоценное время.

— Тогда на вечере…

— Не будем об этом говорить! — перебила она. — Я вела себя как последняя идиотка!

— Но…

— Довольно об этом! Хватит.

Произнесла она это резко, без тени кокетства или заигрывания. Руки в карманах напряглись, подбородок вздернут кверху. Она была раздражена, — видно, со школьным вечером связаны у нее неприятные воспоминания, и она даже слышать о нем не хотела. «Не может простить себе улыбку», — промелькнуло в голове у Анджея.

— Я думал, что никогда с вами не увижусь.

— Я тоже, — призналась она.

— А мне безумно хотелось этого!

Степчинская промолчала, но благосклонно выслушала, как бегал он в кафе, искал ее повсюду и хотел даже оставить записку у гардеробщика или в училище. Но стоило ему опять упомянуть о вечере, как она тотчас перебила, рассердившись на сей раз уже на него, а не на себя.

— Кажется, я достаточно ясно сказала, что не желаю об этом слышать. Прошу со мной этой темы больше не касаться, а то я никогда не буду с вами разговаривать. Учтите, никогда в жизни!

— Да нам, собственно, и некогда! — воскликнул он.

К перрону медленно подходил познанский поезд. Люди бросились к вагонам занимать места. Хаза лез вперед, всегда готовый услужить, когда можно похвастать своей силой. Иоанна издали делала Анджею знаки взять чемоданы. Анджей со Степчинской как раз поравнялись с какой-то стеной — недавно побеленная, она была уже замызгана, заляпана грязью, исписана именами, фамилиями, разными словечками и непристойностями. От расстройства и злости, что вот, вместо того чтобы до самого отправления поговорить спокойно со Степчинской, надо втискиваться с чемоданами в вагон и занимать место, он вдруг ни к селу, ни к городу заговорил об этой стене.

— Вот бескультурье! Посмотрите, что за надписи!

А она, увидев, что пора прощаться, вынула из сумочки губную помаду. Улыбнулась сетованьям Анджея и, перестав подкрашиваться, написала на стене алыми буквами: «Жду письма».

— Спасибо! — прошептал он горячо и взял ее за руку, но она вырвалась и закричала:

— Бежим, а то поезд уйдет!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

«Дорогая Галина! — неделю спустя писал Анджей из Ежовой Воли. — Наконец-то пишу вам! Собирался это сделать сразу после приезда, но не получилось. Вспоминаю нашу встречу, уготованную словно самой судьбой, и милую вашу просьбу написать. Но я страшно закрутился. Надо было и устроиться, и оглядеться немного в совершенно незнакомой обстановке. А в таком состоянии трудно собраться с мыслями и сесть за письмо. Так что поймите меня, пожалуйста, правильно. И еще у меня к вам большая просьба. Не говорите никому, откуда вы получили письмо. Дело в том, что пишу я не из познанского лесничества, а из сельскохозяйственного училища в Ежовой Воле, в пятидесяти километрах от Варшавы, которое помещается в красивой усадьбе, окруженной парком в несколько гектаров.

Я буду здесь работать учителем. Никто из моих близких об этом не знает. Даже Иоанна. На вокзале, когда она сообщила вам, куда и зачем я еду, не было ни времени, ни возможности объясниться. Впрочем, я вынужден здесь поселиться по причине не совсем обычной. Расскажу подробнее при встрече: я время от времени буду наезжать в Варшаву. А пока прошу хранить это в тайне ото всех. Включая Иоанну.

Как долго я здесь проживу, пока неизвестно. Мне предстоит заняться преподавательской деятельностью, чего я никогда в жизни не делал. Может статься, что у меня нет призвания, и потом я не уверен, сумею ли приспособиться к здешним условиям. А если окажется, что мне это не по плечу или сам я по собственному желанию решу отсюда уехать, то не хотелось бы, чтобы все узнали о моей неудаче. Вот в общих чертах, почему я так настаиваю на тайне.

И еще одно. Раз вам теперь известно, где я, надеюсь, вы будете снисходительны и к тому, на какой бумаге это письмо написано. Поскольку я ни с кем не рассчитывал переписываться, то и бумаги с собой не захватил. А тут ни в лавочке, ни в школьном киоске ничего нет, кроме тетрадей. По этой причине и пишу вам на листках, вырванных из ученической тетради в клеточку. Может показаться странным, что я уделяю столько внимания пустякам, но пусть у вас не закрадывается и малейшего подозрения, будто это вызвано недостатком уважения к вам. Ничего подобного, уверяю вас! Да и как можно с неуважением относиться к тому, от кого зависит исполнение твоих самых горячих желаний. А мои непременно, во что бы то ни стало должны исполниться! Я имею в виду весточку от вас. Она доставила бы мне огромную радость!»

Анджей отложил в сторону исписанную страничку и, вынув с помощью перочинного ножа вторую, склонился над ней.

«Впечатлений множество! — писал он дальше. — Когда я с вами попрощался и очутился в битком набитом купе, мое внимание сразу привлек разговор двух пассажиров, хотя кругом говорили одновременно о самых разных вещах. Я сообразил, что речь идет о школе, подобной моей. Мне захотелось принять участие в разговоре, и я пересел поближе. Но я больше слушал, чем говорил. Так доехал я незаметно до своей станции. В Мостники за мной выслали лошадь. Директора на месте не оказалось, и какой-то парень провел меня в канцелярию. Началось ожидание. А тем временем в соседнюю комнату, которая предназначалась для меня, втаскивали кровать: каким-то чудом удалось ее раздобыть. Потому что мебели здесь вообще не хватает. До войны ее тоже было немного: владельцы Ежовой Воли жили не здесь, а в другой усадьбе и все, что получше, отсюда позабирали. Остальное довершила война. А средств на приобретение новой мебели нет. После обеда у директора, а живет он в отдельной, переделанной из двух больших комнат квартире с кухней в том же крыле дома, где канцелярия и моя комната, обошел я классы и спальни девочек и мальчиков. И всюду не хватает чего-нибудь, скамей только полно — крестьяне снабдили ими школу в большом количестве. А вот топчанов и шкафов… Учеников по сравнению только с прошлым годом вдвое больше, а в последнее полугодие и еще прибавилось. Мебели тоже, но она прибавляется значительно медленней.

Директор — он здесь с сорок пятого года, — рассказывал, с чего пришлось начинать. Не было ни окон, ни дверей, крыша протекала. Жил он не в главном здании, а во флигельке, где раньше помещалась контора, в хозяйственных же пристройках и в парке хозяйничали кто и как хотел. Правда, не совсем, потому что директор и несколько человек из деревни, кто его поддерживал, дежурили то по очереди, то все вместе, пытаясь хоть что-то спасти. Благодаря им уцелели, например, деревья в парке.

Томчинский (директор) и его люди пытались убеждать тех, кто приходил рубить деревья, а они пускали в ход топоры, иногда револьверы и обрезы. Возьмут и выпалят, чтобы отделаться от надоедливых уговоров. Так погиб один бывший батрак из имения, — сейчас сын его учится в нашей школе.

Изо всех передряг директор вышел цел и невредим. Симпатичным его не назовешь. Слишком он сух и резок. До войны служил он на почте где-то у восточной границы, хотя и окончил высшую сельскохозяйственную школу. Мне кажется, он относится ко мне с предубеждением. Может, оттого, что меня не было здесь с самого начала? И явился я, так сказать, на готовенькое, когда жизнь более или менее наладилась. А может, потому, что мне чужды дела и идеи, служению которым он посвятил свою жизнь, и притом не со вчерашнего дня. Предчувствие его не обманывает. Я действительно чужой. Не в том смысле, что враг или мне все безразлично. Просто я воспринимаю его слова так, будто только вчера родился. Я имею в виду не школьные дела, а его взгляды вообще, его мировоззрение. Что бы он ни сказал, первое ощущение такое, будто речь не о нашем мире, а о другой, неведомой планете. Но оказывается — о нашей. Впрочем, может, я ошибаюсь, что он ко мне относится сдержанно. Но иронически — это точно, хотя и старается это скрывать.

Утром иду на занятия. Сижу с ним на чужих уроках и слушаю. Часа два, три. Томчинский в тетради, аккуратно расчерченной на графы, делает заметки. Потом в учительской растолковывает мне, что к чему. Учить — дело непростое. Это целое искусство: суметь так объяснить, чтобы внимание учеников не рассеивалось и им не было скучно. Прописная истина? Конечно, но как добиться этого на практике? Особенно при неоднородном составе учеников. Образование получают они одинаковое, соответствующее двум классам гимназии, как во всех подобных школах. Но я имею в виду другое: разный уровень подготовки и огромную разницу в возрасте. В одном классе может оказаться пятнадцатилетний парнишка и мужчина двадцати пяти лет. У нас есть такой двадцатипятилетний ученик. Инвалид, хромой, скрываться перестал после амнистии. Есть и бывший милиционер. Его угнали на строительные работы в Германию, потом он работал в Силезии, был в армии, служил в милиции, а теперь вот учится у нас. Пишет каракулями, но память — феноменальная. Прочтешь ему страницу, и без запинки повторит слово в слово. Очень симпатичный, спокойный такой парень. Родом откуда-то из-под Мостников, мечтает поселиться в деревне и работать в каком-нибудь сельскохозяйственном кооперативе или товариществе по обработке земли. Отец крестьянин у него. Но в семье пятеро детей, а земли всего два гектара. Поэтому рассчитывать на то, чтобы отделиться и хозяйничать самостоятельно, не приходится. Его заветная мечта — стать дипломированным специалистом. Вот и зубрит ночи напролет.

Он не исключение. Таких энтузиастов — человек пятнадцать. Сидят по вечерам в пустых классах и занимаются. Учат уроки, пишут, чертят, вместе разбираются в трудном материале и — спорят. Изо всех сил стараются подтянуться. Помогают друг другу «на началах коллективной ответственности», как выражается мой директор. Хорошие ученики отвечают за слабых. Долг каждого успевающего — помочь отстающему. Так постановили они на собрании молодежной организации, называется она «Борьба молодых», и принимают в нее самых активных. Но кого к кому прикрепить, решает не молодежная организация, а школьный выборный совет, который непосредственно отвечает за успеваемость. Однако конкретно, какую кому оказать помощь, уже дело класса. В самоуправление вовлечены, таким образом, все ученики, сверху донизу.

Как бы ни относился ко мне директор, с ним приходится сталкиваться чаще всего. И с его женой, пани Марией, которая делила с ним в Ежовой Воле все невзгоды. На ее уроках я не был, она ведет практические занятия, а это значит, и методика и подход у нее иные, и, по мнению директора, ничего мне не дадут. Она у нас как живая летопись: помнит все до мельчайших подробностей, стоит завести разговор о том, что происходило здесь год или два назад.

Я часами готов ее слушать. Действительно, хлебнули они горя. Я уже упоминал о грабежах и вооруженных нападениях, но это еще не все. Занятия то и дело прекращались; напуганные учителя, не успев устроиться на новом месте, спешили, покуда целы, поскорей унести отсюда ноги. Учеников — раз-два и обчелся! Отдел сельхозучилищ никаких средств школе не выделял, а требовать с нее требовал. И все время грозились ее закрыть. Осенью, когда приехало всего десять человек, а от остальных, подавших заявления, месяца два не было ни слуху ни духу, все висело на волоске. Пусто было, голодно, тревожно, и каждый день кто-нибудь из учеников приносил новость — то, дескать, мельник со своими приспешниками не сегодня-завтра дом купит на слом и парк вырубит, то якобы директора поклялись убить в отместку за школу, а главным образом за политические убеждения. С грехом пополам перебились до первых морозов. Но тогда уже ни у кого сомнений не осталось, что школе конец. Не завезли топлива! Чем топить? Недели через две ученики и не скрывали, что хотят разъезжаться по домам. Еще день-два, и школа прекратит свое существование. И вдруг как-то вечером вспыхнул пожар. Молодежь погасила его — и осталась. Больше никто и не заикался об отъезде. Пани Томчинская множество таких подробностей помнит.

Или вот, например, как встретили первую ученицу-девочку. Она прибыла с большой партией детей из Германии, куда их угнали; тех, у кого родных не оказалось, репатриационное бюро распределило по школам-интернатам. Когда стало известно, что одну направляют в Ежовую Волю, директор, его жена и все учителя сочли это добрым предзнаменованием. Если центральное репатриационное бюро в Варшаве с согласия министерства сельского хозяйства направляет девочку к ним, значит, школу не только закрывать не собираются, но и вообще она на хорошем счету, иначе не доверили бы им опеку над сиротой. Не один, не два, а десять раз успели это обсудить в учительской, а о Яблонской (фамилия девочки) ни слуху ни духу. «Простая задержка или за этим что-то скрывается?» — недоумевали за плотно закрытой дверью учительской. И вдруг однажды после обеда с криком вбегают ребята:

— Тереза приехала!

— Кто? — переспросила пани Томчинская.

— Да Тереза! Тереза Яблонская!

В спальнях переживали не меньше, чем в учительской, по секрету делясь друг с другом своими соображениями, огорчаясь, что она не едет, — и так сжились с мыслью о ней, что по имени ее называли.

Я с ней познакомился. В этом году она заканчивает школу и как будто остается в Ежовой Воле. Будет работать в канцелярии и помогать нашему животноводу, пану Жербилло, старику в пенсне и неизменной ермолке; ему уже за семьдесят, он был когда-то инспектором по скотоводству в Могилевской губернии, а после первой мировой войны — управляющим в Ежовой Воле; в своей области это крупный специалист и степень получил давно, еще в Германии. Одет в лохмотья (его обчистили до нитки во время нападений на усадьбу), но вежлив со всеми до церемонности; стипендиатов — их у нас несколько — величает «пансионерами», школьное здание — «дворцом», клуб у него — это «fumoir»: во время оно, когда здесь еще помещик жил, это курительная была. В январское наступление сорок пятого года ему ногу зацепила шальная пуля. Ранение не тяжелое, но из-за него он застрял в Ежовой Воле. Пан Томчинский, назначенный сюда директором, всячески его опекал, а поняв, какой это знаток, предложил преподавать. Старик очень удивился, когда ему предложили учить мужицких детей. И до сих пор ребят из других школ — их в нашей округе несколько: пщеларская гимназия, ну и начальные — он иначе не называет, как «гаменами». А про своих учеников говорит ласково: «детвора». Лет ему много, к тому же он прихрамывает. Вот и решили назначить Терезу Яблонскую его помощницей, чем-то вроде ассистентки. Пан Жербилло, оценив ее способности, вызвался дополнительно с ней заниматься французским.

Но ветеринарное дело преподает не он. Ветеринарию, механизацию, сельское строительство и зоологию ведет пан Пахура, правая рука директора и в школе и в деревне по общественной работе. До войны — сельский учитель, всегда в одном и том же черном костюме, который у него совсем залоснился, он окончил бесчисленное множество разных курсов и преподавать может все, что угодно. Знания у него неглубокие, но уроки ведет он мастерски — в отличие от Жербиллы. Беседуя с обоими об их достоинствах и недостатках, директор отдает должное и глубоким познаниям одного, и умению другого, при отсутствии таковых, преподнести материал, чего не умеет первый. Старика Жербилло мнение директора вполне устраивает, Пахура же, слыша это, вешает нос.

Я не сказал еще о польском языке и об истории старой и новой Польши. Это сфера пана Смелецкого, студента третьего курса исторического факультета, который каждую неделю уезжает на воскресенье и понедельник в Варшаву. Человек он, несомненно, образованный, но поговорить с ним пока не удалось, очень уж он занят. Работает много, спит мало — заключаю это из того, что в щели (между нашими комнатами есть дверь) всю ночь виден свет. Через месяц у него экзамены, вдобавок он много читает. Директор очень его ценит. В частности, за то, что Смелецкий занимается с отстающими из второго класса: они в этом году должны были бы кончить, но у них много задолженностей и пробелов. Таких наберется с десяток. Когда Жербилло застает его в классе в неурочные часы, то говорит: «Смотрите, как бы сами на второй год не остались!» — «Я один, а их десятеро!» — отвечает Смелецкий. Директор ставит ему в упрек только одно: что он слишком слепо придерживается довоенных учебников, а в них многое трактуется неверно. И рекомендует ему разные книги и брошюры, кстати, мне — тоже. Но у меня благодаря химии, физике и математике более выгодное положение.

Уроков я пока еще не давал. Завтра первый. Нагрузка у меня двадцать часов в неделю. То есть примерно по три в день. А в первую неделю, по настоянию Томчинского, всего два. И никто, по его распоряжению, в том числе он сам, не будет в первый месяц приходить ко мне на уроки. По его мнению, не следует меня смущать, пока я еще не освоился. Но он ошибается, если думает, что мне будет неловко перед учениками. Со здешней молодежью отношения у меня хорошие, дружеские. Ко многим я испытываю симпатию, надеюсь, взаимную.

Вчера директор привел меня на собрание школьного совета. Это главный орган школьного самоуправления. Совет делится на много секций. Одна из них — бытовая, причем ребята все делают самостоятельно. Собирают с учеников деньги, сами ими распоряжаются. Ездят за продуктами, распределяют стипендии, выделяемые школе воеводским отделом народного образования. Согласно уставу, им приходится самим принимать серьезные решения. Так, за месяц до моего приезда местный мельник пригласил школьный оркестр, который организовала пани Томчинская, на крестины своего сына.

Она передала собравшимся (в основном это дети окрестной бедноты) просьбу мельника и, воздержавшись от собственного суждения, удалилась. Ребята отказались играть у мельника.

Такие порядки и право самостоятельно принимать решения — особенность не только нашей, но и всех подобных школ. Вчера обсуждались вопросы второстепенные — о чистоте в помещении, во дворе и парке. Приняли соответствующую резолюцию. Вел собрание Бронислав Кулицкий, председатель совета, парень лет семнадцати, сын того батрака, которого убили, когда они с Томчинским отстаивали деревья в парке. Мы участия в прениях не принимали. Педагоги присутствуют на заседаниях на правах гостей.

Собрание мы обсудили с директором, как и уроки, на которых я присутствовал. Он объяснял мне, чему учит ребят самоуправление и как помогает исправить веками сложившуюся историческую несправедливость. А такое самоуправление, как у нас, в сотнях школ, не только сельскохозяйственных, но и других. Потом директор поинтересовался, какого я мнения об этом. Разговор зашел о деревне. Я сказал, что мне нравится здесь. Что особенно тишина и покой мне по душе. И в этом смысле ожидания мои оправдались. Он не перебивал меня. Я сам замолчал: почувствовал, что мои слова его раздражают.

Сейчас вечер. Пишу я, сидя у открытого окна, и думаю, что вот всего неделя как приехал, а кажется, будто прошла целая вечность. И причиной тому школа. Она целиком поглощает человека. О своих делах и хлопотах, которые отравляли мне жизнь в Варшаве, вспоминаю теперь с неприятным чувством, но, кстати, они и тут, в Ежовой Воле, не оставляют меня в покое, требуя, так сказать, твердых дальнейших шагов. Но я со дня на день их откладываю, хотя понимаю, что это не выход из положения. Как вы можете заключить из моего письма, я с головой ушел в школьные дела, потому и пишу с таким запозданием…»

На этом месте Анджея вдруг охватило беспокойство. Он стал перечитывать письмо. Одна, две, три страницы — и все о школе. Он закрыл глаза и постарался представить себе Степчинскую.

— Такое послание навряд ли ее заинтересует, — прошептал он.

Это навело его на мысль закончить первую страничку иначе, а остальные, про школу, адресовать Климонтовой: все равно надо ей написать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Узнавать про дорогу не пришлось. Случайно Анджей услышал в школе, что деревня между Мостниками и Ежовой Волей, которую он проезжал, и есть Струмень. И как-то после обеда наконец выбрался туда. Найти деревню и костел труда не составляло. Возле костела он приостановился, отыскивая дом ксендза. И тут в двух шагах от костела за забором, увитым диким виноградом, обнаружил маленький домик. Отворив калитку, Анджей увидел деревенских баб, сбившихся в кучу вокруг тучного пожилого ксендза; при виде постороннего тот замолчал.

— Виноват, у меня письмо к вам, — сказал Анджей.

— От кого?

— Вы ксендз Спос?

— А сами вы кто?

— Я? — Анджей поколебался немного и, понизив голос, сказал: — Я от ксендза Завичинского.

— Из Варшавы? — спросил ксендз недоверчиво. — Давайте письмо!

Он ухватил его толстыми пальцами и вскрыл, не спуская глаз с Анджея. Наконец достал сложенный вчетверо листок и стал читать. Женщины, смотревшие на Анджея, тоже уставились на бумагу. Прочтя письмо, ксендз смягчился.

— Здравствуйте! — Он протянул Уриашевичу руку. — Простите, что отнесся к вам с недоверием. Такое уж время, что в каждом или представителя власти подозреваешь, или кого похуже. Идемте в дом.

Но перед тем обернулся к женщинам и, сдвинув брови, сказал многозначительно, не повышая голоса:

— Обо мне не беспокойтесь; да свершится его святая воля. Оставайтесь с богом!

Но они не двинулись с места. А стоявшая поближе сморщенная, сгорбленная старушонка выкрикнула со злобой:

— Оставайтесь, оставайтесь, а пана ксендза возьмут и заберут. Вот и останемся не с богом, а с этими дьяволами!

— Не богохульствуйте, — мягко возразил ксендз.

— Все хуже и хуже с каждым годом, — не унималась старуха. — Видно, господь совсем забыл о нас.

— Не богохульствуйте, — повторил ксендз. — И грешно это и глупо. Или вы думаете, у господа других забот нет, кроме нашей Польши! — и, положив старушке руку на плечо, сказал, смягчившись: — Молиться приходите почаще да следите, чтобы все в деревне костел не забывали, тогда не заберут меня.

В ответ послышался голос другой женщины — дородной и опрятно, добротно одетой:

— Уж коли начали пастырей забирать, так и всех до единого позабирают. Подчистую! На Поморье, в Силезии, в Познанском воеводстве всех забрали и угнали невесть куда. В Варшаве одна женщина говорила нашей деревенской, которая на базар туда ездит.

— Слышал! Слышал! — опустил голову ксендз.

— И в книжке, что ей та женщина дала, так написано!

— Читал я эту книжку. Читал!

Чтобы Анджей не наткнулся на что-нибудь в темных сенях, он взял его под руку. В тесном кабинетике усадил Анджея в старое клеенчатое кресло, а себе подвинул стул. Потертая сутана с расстегнутым воротом была ему тесновата, щеки обросли щетиной.

— Итак, вы с Запада, дорогой мой? — Видно, именно это в письме Завичинского произвело на ксендза особенное впечатление. — Ну, и что слышно там про интервенцию?

Он подразумевал активное вмешательство Англии или Америки, поскольку результаты выборов в Польше их не устраивали. Анджей в политике не разбирался, и у него на этот счет не было собственного мнения, но в Варшаве в последнее время его стали раздражать люди, которые со дня на день ждали вооруженного вторжения. Однако восстанавливать против себя ксендза не хотелось, к тому же он понимал бесполезность подобных споров. И прежде чем ответить, Анджей помолчал немного и нахмурился.

— Ничего не слышно, — заключил ксендз Спос по выражению его лица. — Значит, опять прошляпили! — вырвалось у него. Он встал и закрыл окно в сад. — Терпения больше нет, — заговорил он, тяжело дыша. — Были ведь у нас в правительстве люди, не подкупленные Москвой, так сами же у них почву выбили из-под ног. И зачем им эти выборы понадобились, чего они, собственно, ждали? Опять чуда на Висле? Что в Варшаве толкуют?

Но он не дал Уриашевичу договорить: первое же слово вывело его из себя.

— Разрядка?! Как бы не так! Хаос полнейший, а теперь он еще усилится, потому что люди совсем голову потеряли, когда ясно стало: ни своими силами, ни с помощью извне дела не поправишь. Но не одни земные силы существуют, — продолжал он с горячностью. — Кроме естественных, есть силы сверхъестественные. Существует церковь! После несчастья, которое на нас обрушилось, люди не утратили веры, они сплотились вокруг костела, как никогда прежде. Даже те, кто много лет его порога не переступал. На колени они встать не встанут, потому что в бога еще не уверовали, зато уверовали в церковь! Или взять хотя бы верующих, которые все обряды формально соблюдали, но деньги на нужды церковные жалели. А теперь в любое время дня и ночи проси чего хочешь и сколько хочешь, не поскупятся. Вот как мельник из Ежовой Воли, где вы живете. У него сейчас доллар золотой легче получить, чем в оккупацию фунт муки. — Но не торжество, а скорее беспокойство послышалось в его голосе. — Только бы власти мстить церкви не вздумали за то, что народ сбирается под ее святые знамена. — Он поскреб в затылке, посидел с унылым видом, помолчал и махнул рукой, словно покорясь судьбе. — Что поделаешь! На все воля божья!

Уриашевичу пришло на память дело Рокицинской, арестованной за распространение слухов и запрещенных изданий. Вспомнил он и разговор перед домом ксендза, невольным свидетелем которого оказался. И спросил, как обстоит дело в действительности.

— Вот-вот! — поморщился ксендз. — До тех пор каркать будут, пока беды не накличут. Зачем власти дразнить такими разговорами!

— Значит, аресты — это выдумка?

Ксендз не ответил и, как бы продолжая свои размышления, закончил смиренно:

— Ну и пусть говорят! Видно, так надо!

Он снова взял письмо и еще раз прочел его. В свое гремя ему не раз приходилось сталкиваться с дядей Анджея, викарным епископом Крупоцким, о котором упоминалось в письме. Он рассказал о встречах с ним, а потом заговорил о самом Завичинском.

— Держится молодцом, и в церкви служит, и приходом управляет — вот поди ты! Помощник небось есть?

Уриашевич знал со слов теток, что нет. Ксендз Спос покачал головой.

— Это в его-то возрасте?! Восьмидесятилетний ксендз — немыслимое дело в прежние времена! Но как быть, если война столько духовенства унесла; что ни говори, лучше древний старец на амвоне, чем никто. Странно, почему курия не назначит ему помощника. — Он нахмурился и процедил с внезапной яростью: — Хотя иной раз попущением божьим от помощника помех больше, чем помощи. Но вернемся к делу, дорогой! — Он придвинул стул поближе к Уриашевичу. — Значит, я должен помочь вам найти некую личность, которая скрывается в наших местах?

— Совершенно верно.

— Фамилия его вам известна?

— Настоящая — Кензель, сейчас — Грелович.

Ксендз закрыл глаза и задумался.

— Насколько я помню, среди моих прихожан такого нет. — Потом принялся внимательно рассматривать Кензеля на фотографии, полученной Анджеем от доцента Нацевича. — И физиономии такой тоже не припомню. — Он перевел взгляд с фотографии на Уриашевича. — А точно ли, что он здесь, в наших местах?

— Абсолютно! Недавно его видели в Мостниках.

— Э-э! — махнул ксендз рукой. — На станцию приезжают издалека. Так или иначе человека, которого вам приказано разыскать…

— Приказано? — спеша возразить, перебил Анджей, чей слух резнуло это слово.

— А что тут такого? — вскинулся ксендз. — Я вас ни о чем не расспрашиваю, но и голову себе морочить не позволю!

— Что вы! — растерялся Уриашевич. — Я охотно всю правду скажу, но с условием, что это останется между нами. От этого зависит спокойствие многих людей!

— Спокойствие! И безопасность! И жизнь! И свобода! — передразнивал ксендз со смехом. — Подумаешь, новости! Знаю, что дело деликатного свойства, иначе зачем бы обращаться ко мне.

— Человек, которого я разыскиваю…

— Да ладно, ладно! — воскликнул ксендз. — Письма Завичинского мне вполне достаточно, подробности меня не интересуют. Успел уже в последние годы наслушаться!

Ему стало душно и, подойдя к окну, он распахнул его, потом вернулся на прежнее место.

— Я разыщу тебе этого человека. — В глазах его снова вспыхнуло упрямство. — Не в моем приходе накроем его, так в соседнем. Не огорчайся, что сегодня уйдешь от меня ни с чем. Дай-ка мне эту фотографию; пущу-ка я ее по рукам — от ксендза к ксендзу. Говоришь, Грелович его фамилия? — Он вынул из кармана записную книжку и взял в толстые пальцы карандаш. — Смотришь, что фамилию записываю? Не бойся, у меня никто не прочтет. Не попадусь, не таковский! От ксендза к ксендзу, — повторил он в задумчивости. — Видишь, какие настали времена, какую сеть плести приходится. Думаешь, крепкая она, эта сеть, нигде не рвется? Как бы не так! Теперь и среди ксендзов разные попадаются. Есть тут у меня один. Он-то просто дурак, но находятся и такие, которые умниками себя считают, а сами из трусости или по малодушию в какой-то modus convivendi[8] верят. Иногда, правда, и просто потому, что жизнь их замучила. А у некоторых от большой учености ум за разум заходит. С одним таким я столкнулся: профессор католического университета в Люблине, ксендз, так он их порядки и политику философией Гегеля оправдывал. Знаешь, что я ему на это сказал? — Он откинулся на спинку стула и заметно повеселел. — «Теорию, по которой тезис и противоположность его — антитезис дают синтез, то есть философию Гегеля, я отлично знаю. Жаль только, что они не знают ее и не применяют. Ибо, если они — это тезис, а антитезис свой они на корню уничтожают, какой же может получиться синтез?» — Вспомнив свой ответ, он рассмеялся добродушно, но тут же снова стал серьезным. — Знаешь, что все это такое, по-моему? Новое столпотворение вавилонское! И как в библейские времена, бог в конце концов покарает гордыню человеческую. Он будет взирать, как этаж за этажом возводится это царство благополучия на земле, царство гордыни, дерзко отвергающее промысел божий, которому и превратности судьбы, и кара небесная нипочем. Будет взирать, а после трах — и конец! Но до этого еще дожить надо.

В окно видна была стена костела. Ксендз Спос указал на нее.

— Посмотри, сколько таких храмов воздвигло человечество. Таких и во сто раз краше. Сколько монастырей, часовен, сколько крестов понаставлено на земле. А скромных обителей, вроде той, где ты сейчас сидишь, сколько капитулов, коллегий и простых приходов!.. Не счесть. И для чего, спрашивается? Чтобы все это досталось людям, которые в бога не веруют и от которых бог отвернулся? Или просто обветшало, обратилось в руины? Как разные древние кумиры и святыни? Нет, церковь никогда этого не допустит! И никогда не перестанет существовать! Такая сила! Такая организация!

Несмотря на эти уверения, во взгляде ксендза проступила озабоченность. От недавнего самодовольства не осталось и следа.

— Твой дядя это понимал, голубчик! — И Спос ударился в воспоминания. — Он не вступал в переговоры с врагом, будь то дьявол, отребье рода человеческого или коммунизм. Когда до борьбы доходило, он белых перчаток не натягивал. После той войны — Крупоцкий тогда еще приходским ксендзом был, вроде меня, — как безжалостно истреблял он плевелы на ниве своей, считая, что для этого все средства хороши! А со строптивыми не церемонился. В этом случае он даже поддержкой светских властей не гнушался. Понимаешь меня? А против сомневающихся и слабых духом умел всю деревню восстановить. А проповедник был какой! Заслушаешься! Побольше бы нам сейчас таких, и мужики были бы покладисты, ко всяким посулам равнодушны. Мало сказать равнодушны — враждебно бы их встречали! Как только мужики умеют. Камнем, цепом и косой! Не удивительно, что дядя твой в гору пошел!

Ксендз встал и, подойдя к Анджею, уперся руками в подлокотник кресла. Анджей почувствовал на своем лице его горячее дыхание.

— Вот ты о разрядке говорил! Голубчик, это не так, поверь мне. Во всяком случае, в деревне. Мне это известно лучше. На исповеди много чего наслушался, да и не только на исповеди. Правда, последние события поколебали кое-кого. Пришлось-таки потрудиться, вредоносные эти всходы из сердец повырывать, дух ослабевший укрепить. Вот так-то. Одних убедить, что ждать надо терпеливо, других на борьбу вдохновить. И ободрить: годы ведь идут, а жизнь не налаживается. Обнадежить, что скоро конец, иногда просто по душам поговорить, пошутить. Словом, дуть, раздувать, чтобы пламя не заглохло! И есть отклик в душах, есть! Мужики не остаются глухи к нашим словам. Значит, не даром мы, священнослужители, хлеб свой едим. Понадобится, так в деньгах отказа не будет. В случае чего и укрыться есть где. Пока не перевелся в деревне добропорядочный, зажиточный мужик, в любом деле нам поддержка обеспечена. Только бы на Западе предприняли наконец что-нибудь конкретное. Пусть это интервенция будет, или экономический нажим, или на Москву бомбу пусть сбросят, все едино. А они на месте только все топчутся… Как с этими выборами, к примеру, — не вышло ничего, они и ручки сложили. И каждый раз так. А Москва прицелится и выстрелит. И всегда в точку попадет. Caute et diligenter[9]. А Запад бабах — и мимо! Бабах — и мимо!

* * *

Вернувшись в тот день в Ежовую Волю, Уриашевич заглянул после ужина к Томчинским. Разговор, как часто по вечерам, зашел о первых годах существования школы, о том времени, трудном и героическом, когда приходилось начинать буквально на пустом месте, голодать, холодать, тушить пожары и защищаться от вооруженных налетов.

— Но теперь, после амнистии, кажется, все спокойно? — заметил Анджей.

— Абсолютно! — подтвердила директорша.

— Я бы этого не сказал, — возразил директор. — Не дальше как неделю назад ограбили и подожгли сельскохозяйственную артель в Киянах.

— Пан Анджей о ближайших окрестностях спрашивает. А до Киян тридцать километров.

— Ну, это не так уж далеко.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Лучше вам поехать со мной. Все равно я мимо фабрики еду. На месте обо всем с ними и договоритесь. Сколько у вас еще уроков сегодня? — И директор, знавший расписание на память, сам ответил: — Химия во втором классе! — И обратился к жене, которая вышла его проводить и стояла возле повозки: — Подмени сегодня пана Анджея, а завтра он за тебя с твоими ребятами займется.

Потом помог Уриашевичу взобраться на телегу и дернул поводья.

— Но! — крикнул он. — Но, Сивка!

Выехав за ворота и повернув к Мостникам, директор снова заговорил о курсах для лаборантов на фабрике, которая строилась в километре от городка.

— У них машина есть, — говорил он. — Договоритесь, чтобы ее за вами присылали. И время выиграете, и уставать будете меньше. А мы со своей стороны постараемся распределить занятия так, чтобы освобождать вас на это время. Все как-нибудь образуется.

Уриашевич поблагодарил.

— Не за что! — Томчинский улыбнулся, и всегда суровое лицо его прояснилось. — Только, чур, меня потом не проклинать! — прибавил он.

— За что же?

— А удастся ли вам работу на курсах и в школе со своим институтом совмещать? — спросил директор.

В мыслях Уриашевич все чаще возвращался к учебе. В Варшаву можно было бы ездить регулярно. Стоило подумать об этом, как сердце начинало бешено колотиться. Он тосковал. Но твердо решил раньше, чем через месяц, не ездить никуда. Сначала надо со своими школьными обязанностями освоиться.

— Попробую, — отозвался он и спросил немного погодя: — Вот вы говорите, у них там много инженеров. Почему же они сами не могут с лаборантами заниматься, а предпочитают, чтобы это делал я?

— Курсы и без того отнимут у них массу времени. А они и так в запарке. Лекции по микологии, химическому машиностроению, технологии производства они распределили между собой — тут их заменить никто не может. А вот математику, химию, физику в объеме школьной программы зачем им брать на себя, с этим отлично справится любой преподаватель. Вы, например! — Он улыбнулся. — Да, да, пан Анджей, мы возьмем вас в оборот. Оглянуться не успеете, как главной вашей заботой станет то, что на работу остается всего каких-нибудь жалких десять — двенадцать часов в сутки. В наше время это не может не заботить каждого настоящего человека.

Они выехали из леса, и перед ними предстал струменский костел. Уриашевич залюбовался его белизной и совершенной формой. Но думал он не об архитектуре, даже не о Кензеле и «Пире». И не о ксендзе Спосе. Директор перехватил его взгляд.

— Красивый! — буркнул он.

— Жалко, не нашего прихода, — сказал Уриашевич первое, что пришло на ум.

— Вот уж нисколько!

Вдруг Томчинский натянул поводья. Лошадь остановилась. Он указал кнутовищем на что-то темное перед самыми ногами лошади.

— Крот? — спросил Анджей.

— Крот. Черный, слепой, а роет да роет. Как-никак — живая тварь!

Он подождал, пока крот переползет через дорогу, потом чмокнул лошади, и они поехали дальше. Скоро поравнялись с костелом.

— Красивый! — повторил Томчинский. — Жаль только, что ни здесь, ни во многих других таких местах не повторяют одной мудрой древнекитайской молитвы: «Боже, когда строю свой дом, отыми часы от ночи моей и прибавь их ко дню моему!»

Деревня осталась позади. Недовольное выражение исчезло с лица Томчинского. Они снова заговорили о строящейся фабрике.

— Им во что бы то ни стало нужно в этом году дать готовую продукцию. Министерство здравоохранения и Центральный комитет ППР их торопят, никаких отсрочек не дают. Потому что положение создалось довольно тяжелое. Запасов пенициллина хватит у нас на несколько месяцев. А купить его сейчас не так-то просто. Не во всех странах он есть, а у кого есть, так цену взвинчивают, разные условия ставят. Пользуются возможностью политическое давление на нас оказать. Благодарим покорно! И вот чтобы нам совсем без этого лекарства не остаться, они и спешат тут, из кожи вон лезут. На строительстве заняты все без исключения, от подмастерьев-каменщиков, монтажников, водопроводчиков, слесарей вплоть до ученых, специалистов в этой области. Впрочем, сами увидите!

— Специалистов? Разве есть они у нас? — удивился Анджей.

— И даже не один. Несколько профессоров и доцентов из Варшавы и Кракова, которые не один год изучают эту проблему, в качестве стипендиатов ЮНРРА работали для усовершенствования на предприятии по производству пенициллина — производственный процесс и технологию изучали.

— В Соединенных Штатах?

— Нет. На сей раз ЮНРРА направила их в Канаду.

— Наверно, они там времени даром не теряли! — вырвалось у Анджея.

— Они бы и больше набрались опыта, — заметил директор сдержанно, — если б не всякие ограничения и запреты. Запрещалось вести записи наблюдений, опытов. Не разрешалось выносить из лаборатории никаких научных материалов. А если что и выдавали, то лишь ничтожную долю и, как правило, без фотографий. Всюду гриф: «Совершенно секретно». Но и это бы еще с полбеды, если б не разные уловки. То лекциями пичкали по целым неделям, хотя об этом можно в научной литературе прочесть. То подолгу знакомили с отдельными операциями, не давая, однако, освоить процесс в целом. Словом, в прятки играли!

— Странная тактика!

— Нисколько! — возразил Томчинский. — Весьма последовательная.

— А оборудование откуда у нас? — поинтересовался Анджей.

— То, что есть, мы получили от ЮНРРА.

— Значит, и оборудование они нам предоставили не полностью?

— Разумеется.

— Ничего не понимаю!

Директор пожал плечами. Для него это было ясно как божий день.

— Конечно, не полностью. Причем во всех пяти комплектах, предоставленных ЮНРРА пяти строящимся фабрикам пенициллина в Восточной Европе, не хватает одних и тех же приборов. То есть в Польше, Чехословакии, на Украине, в Белоруссии и Венгрии невозможно ввести эти предприятия в строй. Вернее сказать: чтобы невозможно было ввести их в строй, пока не дадут недостающего оборудования. Во всяком случае, даром.

— А купить нельзя?

Задав этот вопрос, Анджей вспомнил разговор в кабинете у дяди Конрада, невольным свидетелем которого он оказался. Речь шла как раз о производстве пенициллина и запрете, наложенном на вывоз из Соединенных Штатов оборудования, необходимого для пуска заводов в только что перечисленных странах.

— Купить? То-то и оно! Но, Сивка, но!

Томчинский взмахнул кнутом. Лошадь еле тащилась, хотя песчаная дорога уже кончилась.

— То-то и оно! — буркнул Томчинский. — ЮНРРА — это средство нажима. Пенициллин — тоже. Много их, этих средств оказывать нажим. А смысл один. И назначение и применение одинаковое. Дадут попробовать и еще пообещают — в награду за послушание. Пенициллин для этого — приманка самая подходящая. Патент английский. Производство американское. Кто заодно с ними, получит этот бальзам, а кто против — на, глотни, а там хоть подыхай. — Он показал кнутовищем на видневшиеся невдалеке фабричные постройки. — Вот она, фабрика наша! До войны здесь был большой пивоваренный завод, оснащенный по последнему слову техники. Немцы его уничтожили, а котельную решили взорвать напоследок: заводская электростанция весь город снабжала током. Да не успели! А такая вот котельная по теперешним временам — настоящий клад! И вода в Мостниках, какая нужно, — хорошая, чистая, нежелезистая.

У ворот они остановились. Томчинский достал из бумажника листок с фамилиями инженеров — организаторов курсов — и протянул Уриашевичу.

— Когда с делами покончите, — сказал он на прощанье, — найдете меня в комитете крестьянской партии или в отделе народного образования. Тот и другой — на рыночной площади. Пятнадцать минут хода отсюда. Обратно поедем тоже вместе.

— Вы к кому? — спросил Уриашевича в воротах сторож с винтовкой.

Анджей назвал фамилии, и стороне, пропустив его, приоткрыл дверь в будочку сейчас же за воротами. Анджей очутился в проходной. Здесь он снова повторил все три фамилии и, к ужасу своему, узнал, что ни одного инженера нет сейчас на фабрике. Один — в Мостниках и вернется только к трем часам, двоих других вызвали сегодня в Варшаву.

— Вот незадача!

От неожиданности он остался стоять на месте. Стоял и вертел бумажку, которую с такой надеждой взял у Томчинского и которая ничуть ему не помогла. В конце концов решил он оставить записку. Бумага в дежурке нашлась, но ни конверта, ни ручки, один только чернильный карандаш.

— Я могу одолжить вам ручку!

Уриашевич обернулся. Только сейчас дошло до его сознания, что в проходную кто-то вошел и остановился рядом, — занятый своими мыслями, он не обратил на это внимания. Человек средних лет, в рубашке с отложным воротником, в очках с толстыми стеклами уже протягивал ему авторучку. Должно быть, здесь работал: у него не спрашивали, к кому он. Замешкавшись в проходной, услышал, вероятно, конец разговора.

— Большое спасибо! — сказал Анджей.

Он написал несколько слов и, возвращая ручку владельцу, еще раз поблагодарил его и представился:

— Уриашевич.

— Уриашевич! — просиял незнакомец. Он снял очки, потом неловко, каким-то судорожным движением опять надел их и назвал свою фамилию, которой Анджей, впрочем, не расслышал, присовокупив к ней магистерское звание. — Очень рад познакомиться. — Он еще раз пожал Анджею руку и снова поклонился. — Вы, конечно, из Варшавы?

— Да, — подтвердил Анджей. — Но, к сожалению, не застал никого из инженеров…

— Быть этого не может! — возбужденно, взволнованно перебил его магистр. — Главный инженер у себя в кабинете, директор и администратор тоже на месте. Я только что от них.

Анджей нахмурился и глянул на магистра подозрительно. Его преувеличенная любезность с самого начала показалась ему странной. А последние слова и прямо смахивали на издевку. Такие важные персоны — и станут с простым преподавателем о курсах договариваться? Они мелочами не занимаются. Только спустя минуту ему стало все ясно.

— А вы к нам с хорошими вестями? — задавая вопрос, собеседник Анджея понизил голос. — Я, правда, лицо непосвященное, но слышал все-таки, как в лаборатории упоминалось ваше имя в связи с экстракторами и прочим, — мы ведь без них не можем приступить к выпуску продукции, а «Польхим»…

— Вы меня за Конрада Уриашевича приняли! — вскричал Анджей. — Это мой дядя!

Когда недоразумение выяснилось, Анджей к слову рассказал магистру, зачем пришел. Но тот ничем не мог ему помочь. Без инженеров, хотя бы одного из тех, кому дирекция поручила организовать курсы, узнать подробности было не у кого.

— Ну что ж, — развел руками Уриашевич. — Придется завтра или послезавтра еще раз к вам заглянуть.

Они вместе вышли из проходной. Наружи, при ярком свете дня, магистру сразу бросилось в глаза, что Уриашевич слишком молод, чтобы быть тем большим начальником, за которого он его принял.

— У вас очень редкая фамилия, — оправдывался он, — поэтому совершенно непроизвольно, автоматически и связываешь ее со здешними делами.

— А дядя мой тут бывает?

— Конечно. Но мне с ним сталкиваться не приходилось.

Вопрос был исчерпан. Магистр, однако, не торопился уходить. Оглядевшись по сторонам, он указал Анджею на одно здание.

— Занятия, наверно, там будут вестись, — предположил он. — Это клуб.

— А на сколько рассчитаны курсы?

— На три месяца.

— А потом?

— Кто их окончит успешно и проявит способности, будет зачислен инженером.

— Сразу, с места в карьер?

— Сразу, сразу! Через три месяца фабрика вступит в строй.

Анджей бросил взгляд направо, налево, посмотрел перед собой. Здания были готовы. Только двор весь изрыт и не убран. За проходной возвышались кучи железного лома: ржавые трубы, рельсины, колосники, жестяные чаны со вдавленными боками и еще какие-то баки поменьше и в столь же плачевном состоянии.

— Это все лом. Остался от пивоварни. Скоро его отсюда вывезут.

В самом большом корпусе посередине на минуту приоткрылись широкие ворота. За ними блеснули в нескольких местах ослепительные лилово-синие огни, разбрызгивая снопы искр. Еще шла сварка.

— Вот вывезем лом, расчистим, разровняем двор, посадим деревья, клумбы разобьем, — говорил магистр, — и будет наша фабрика, как игрушечка, и внутри, и снаружи!

— Через три месяца, — размышлял Уриашевич вслух.

Он, можно сказать, вырос на химической фабрике. И представлял себе поэтому, какой это огромный труд — разрушенную, сожженную пивоварню, пусть даже предприятие вполне современное в недавнем прошлом — превратить в фабрику пенициллина, препарата, производство которого требует особо точной и сложной аппаратуры. Вид фабрики, близкий срок пуска, борьба вокруг этого и шантаж (о чем намекнул Томчинский) — все, вместе взятое, произвело на него глубокое впечатление, и он стоял, широко открыв глаза, не двигаясь с места, хотя делать тут ему было нечего.

— Да, через три месяца, три месяца — крайний срок. Что до нас, то мы в лаборатории закончили подготовительные работы уже в апреле. Лабораторным путем получили препарат, проверили сырье, есть у нас собственный штамм — высококачественный, продуктивный, не уступит лучшему — Q 176, который, кстати, нам так и не удалось получить из Америки. Может, хотите взглянуть на нашу лабораторию?

Они направились к небольшому двухэтажному домику. Проходя мимо главного корпуса, магистр хмуро заметил:

— Вот только с аппаратурой затруднения. Сейчас, как я уже сказал, приняв вас по ошибке за вашего дядюшку, подбельняки эти ждем, должны привезти.

— Подбельняки?

— Ну да, экстракторы Подбельняка. Отличные! Американские!

— А кто такой Подбельняк?

— Инженер, по национальности чех, живущий в Америке. Лучшие в мире экстракторы сконструировал и запатентовал. По договоренности с паном Уриашевичем мы в расчете на них оборудуем цех — подсобные установки, вытяжные шкафы, общее расположение и так далее, и тому подобное.

— А вы наверняка их получите?

— «Польхим» в этом не сомневается!

Магистр взялся уже за ручку двери в лабораторию, но тут его окликнули.

— Пан магистр! Пан магистр!

Они обернулись. За ними вдогонку бежал сторож.

— А пропуск?

— Совсем помешались на этих пропусках! — рассердился магистр.

Однако вернулся с Уриашевичем в дежурку. Там взял он у Анджея паспорт. Но, оказалось, получить пропуск не так-то просто. Подписи одного магистра для этого было недостаточно.

Случайно глянув в окно, магистр обрадовался:

— О, пан поручик здесь! — И остановил уходившего с фабрики поручика. — Поручик Кушель, — представил он. — Пан Уриашевич.

Узнав, в чем дело, поручик принял непроницаемый вид.

— Об этом и речи быть не может, — сказал он. — Фабрика не Вавель! Здесь не место для экскурсий.

— Но пан Уриашевич — не посторонний человек. И потом фабрика еще бездействует. К производству пока не приступили.

Поручик вздохнул. Он считал совершенно бессмысленным вести такие разговоры.

— Не пытайтесь меня переубедить, — сказал он. — У меня на этот счет точная инструкция.

— Но ведь это значит из мухи делать слона, — упорствовал магистр, не желая признать себя побежденным. — Я не первый год работаю на химических предприятиях, и, поверьте, наша фабрика ни для кого интереса не представляет. Шпионам здесь делать нечего. Ну что такого может из этого выйти? Право же, это просто глупость!

Кушель устремил на магистра внимательный, спокойный, непреклонный взгляд.

— Мы во всем руководствуемся одним старым золотым правилом. — Он улыбнулся. — Надеюсь, пан магистр, вы согласитесь, что оно не лишено мудрости!

— Какое же это правило?

— Береженого бог бережет! — ответил Кушель, обнажая свои белые зубы.

Они помедлили еще немного, так как магистр продолжал настаивать на своем.

— Обратитесь к директору, — предложил Кушель. — Я — лицо подчиненное. Если он разрешит, я вам хоть десяток пропусков выдам. Поговорите с ним.

— Это неудобно.

— Ну, вам видней.

Поручик откозырял, Уриашевич, тоже попрощавшись с магистром, пошел прямо по улице. Найти Томчинского оказалось нетрудно, но пришлось довольно долго ждать его в повозке. На обратном пути разговор опять зашел о пенициллине, о фабрике, об Америке. Подъезжая к Ежовой Воле, директор сказал веско и кратко, как бы подводя итог:

— Страна, как и человек, который продается врагам: в первую минуту, может, и выгодно, но потом — позорный конец!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

По вечерам после звонка в Ежовой Воле свет гас не во всех комнатах сразу. Тишина воцарялась в интернате, в темноту погружались спальни и административные помещения, зато окна классов, столовой, а чаще всего клуба светились допоздна.

Директор, любивший пройтись перед сном по парку — тут он без помех мог по душам поговорить с преподавателями или товарищами по партийной работе, — нет-нет да и поглядывал на освещенные окна, чиркал спичкой, пытаясь разглядеть циферблат, хмурился, но до поры до времени терпел, откладывая свое вмешательство.

— Пан Анджей, будьте любезны, загоните-ка спать полуночников из столовой, — попросил он однажды вечером Уриашевича, с которым разговаривал о делах. — Ведь уже скоро двенадцать!

Анджей направился к дому, но Томчинский его остановил.

— Кто это там устраивает бдения по ночам? — спросил он.

— Бронек Кулицкий, — ответил Анджей и прибавил в объяснение: — Он пана Пахуру предупредил, что они попозже посидят.

— Хватит с них на сегодня! — буркнул Томчинский. — Пора спать!

Уриашевич обогнул дом. Фасад, не освещенный луной, тонул во мраке. Но, очутившись после света в темноте, Анджей не замедлил шагов. Уверенно обошел он клумбы у стены, не споткнулся и на ступеньках. Сразу нашел дверную ручку. Ему здесь уже все было знакомо. Хотя он и приехал только месяц назад, дела у него в школе шли хорошо. С лекциями на пенициллиновой фабрике он тоже справлялся. На последнем педсовете взял слово, и Томчинский согласился с его предложением. И хотя обсуждался вопрос второстепенный, Уриашевичу это было приятно. Томчинский относился к нему по-прежнему. Опекал его, всегда был готов помочь, но держался сдержанно, даже несколько насмешливо. Ну что ж, одним доверяет, другим — нет. Но Уриашевич чувствовал, что мнение директора о нем, каково бы оно ни было, может еще и перемениться.

Мысли о Варшаве посещали его редко. Просто не до того было. Затянул водоворот школьных дел. Занят был Анджей по горло. А тут еще самолюбие заговорило. Хотелось все делать как можно лучше. Школа оказалась именно тем, чего ему не хватало в жизни. Довольно уже с него скитаний, неуверенности в завтрашнем дне, сознания своей ненужности. Здесь он, по крайней мере, хоть пользу приносит. Несколько дней назад пришло письмо от Климонтовой; она сообщала, что еще до конца учебного года заглянет в Ежовую Волю. Получил он письмецо и от Галины Степчинской; из десятка наспех нацарапанных слов явствовало, что она ждет его приезда. Он поднес письмо к губам — порыв простительный, если радость нежданно-негаданно обрушивается на человека.

Несмотря на это, Анджей все откладывал поездку в Варшаву. Получить письмо ему было очень приятно. Не проходило дня, чтобы он не вспоминал о Галине. И хотя можно было отпроситься у Томчинского на день, на два, он не делал этого. Стоило подумать о Варшаве, и сразу вспоминалось, какой жалкий, замученный, потерянный бродил он по ее улицам. Даже на день не хотелось появиться таким перед Галиной. И вообще хотелось стать совсем другим человеком: здоровым и телом и духом. Нормальным.

В темной прихожей повернул он направо и открыл дверь в столовую.

— Ну, хватит полуночничать! — крикнул он. — Пора спать!

— Нам пан Пахура разрешил.

— А вам известно, который час?

Часов ни у Кулицкого, ни у его товарищей не было. По собственному побуждению решили они повторить с самого начала весь курс ветеринарии и животноводства, чтобы иметь в дипломе пятерки по этим предметам. Анджей слышал об этом от Жербиллы. Собираясь по нескольку раз в неделю, повторяли они материал, спрашивали друг друга, объясняли. Время летело незаметно — так самозабвенно они занимались. И на здоровье тоже пожаловаться не могли. Откуда же им было знать, который час.

— Двенадцать! — объявил Уриашевич.

— Ой-ой! — воскликнул высокий веснушчатый блондин, сидевший рядом с Кулицким.

— Не ойкать надо, а спать!

— Да мы еще и половины не успели повторить! — схватился за голову Кулицкий.

— Половины чего? — не понял Уриашевич.

— Половины того, что сегодня хотели пройти.

— Значит, сил не рассчитали.

Кулицкий, щуплый, небольшого роста черноглазый паренек с красным, словно обветренным лицом, стал возражать:

— Не в том дело, что не рассчитали. Просто поздно начали. В следующий раз пораньше надо собраться.

Уриашевич слышал уже эти обещания, хотя преподавал совсем недавно.

— Старая песня! — проворчал он. — Каждый день одно и то же!

— Да ведь каждый день что-нибудь мешает!

— Что же вам сегодня помешало?

— Нам-то ничего, а вот Кулицкому…

— А что с Кулицким стряслось?

— Доклад у него, — шепотом, точно подсказывая на уроке, напомнил веснушчатый блондин, закадычный друг и родственник Бронека.

Уриашевич, к стыду своему, забыл об этом.

— Верно, верно!

Послезавтра на торжественном вечере Кулицкий в самом деле должен был делать доклад.

— Завтра у меня наверняка свободного времени не будет, — сказал Кулицкий. — Поэтому решил вот написать все сегодня.

— Ну ладно! — Уриашевич не стал возражать. — А теперь — спокойной ночи!

Но не ушел — дождался, пока ребята выйдут.

— Спокойной ночи! Спокойной ночи, пан учитель! — Один за другим прощались они.

Последним направился к двери Кулицкий. Уриашевич остановил его.

— Я прогоняю вас спать, — сказал он, — потому что так далеко не уедешь, если ночь в день обращать.

— Знаю.

Едва Кулицкий отвлекся от занятий, как нервное напряжение спало, и, быстрым движением поднеся руку ко рту, он зевнул в кулак. Но Уриашевич не заметил.

— До конца года еще шесть недель, — продолжал он, — успеете все повторить.

— Надо успеть, — согласился Кулицкий и потянулся за тетрадями и книгами, которые положил на стол, разговаривая с Уриашевичем.

Одна книга была особенно толстая.

— По ней занимаетесь? — спросил Уриашевич. — Не слишком ли объемистая?

— Нет, не по ней… Это немецкая, пан Жербилло нам дал. Здесь иллюстрации мировые.

С этими словами он вытащил из-под мышки книгу. Вместе они склонились над ней. Перед глазами Уриашевича замелькали изображения племенных быков с толстыми загривками, породистых дойных коров. Кулицкий переворачивал страницы, с немым восхищением разглядывая картинки.

— Ну, хорошенького понемножку! — сказал наконец Уриашевич и выпрямился. — Спать так спать!

Кулицкий взял свою тяжелую книгу. Но, перед тем как уйти, поделился некоторыми занимавшими его мыслями:

— До войны здесь в усадьбе отличный скот был. Коровы — как на подбор, каждая не меньше двадцати — двадцати пяти литров молока давала. Могли бы и сейчас такие быть на деревне, даже больше и лучше, а вот почему-то нет их. Одно званье, что коровы. Дает три-четыре литра коровенка и — слава богу. В деревне даже предпочитают таких, породистых боятся: уж больно, мол, нежные. Так продолжаться не может!

Когда все вышли, Уриашевич погасил свет. Но к Томчинскому в парк вернулся не сразу: в прихожей он заметил тоненькую полоску света под дверью бывшей гардеробной, комнатушки без окон. «Первый час, для болтовни, пожалуй, поздновато», — подумал он и в недоумении остановился на пороге.

— Что вы тут делаете?

Девушки мастерили флажки. Одни разрезали бумагу, склеивая ее так, чтобы флажок получился красный с обеих сторон. Другие прикрепляли к ним палочки. Руководила всем Тереза Яблонская.

— Иначе нам никак не успеть.

— Панна Тереза, — нахмурился Уриашевич, — директор вас за это не похвалит.

— Иначе мы не успеем.

В уголке одна из девушек красными бумажными цветами украшала большой толстый лист бумаги. Уриашевич подошел ближе. Она отодвинулась, и он увидел, что за лист бумаги принял по ошибке портрет юной основательницы Союза борьбы молодых, которую убили 19 марта 1943 года гестаповцы. Послезавтра — пятая годовщина ее смерти. И школьная молодежная организация решила по этому случаю устроить вечер. Уриашевичу это было известно.

— Жаль, что вы заранее не подумали о приготовлениях.

— Подумать-то подумали, — сказала девушка, украшавшая портрет.

— Подумали, а работу отложили на самый последний момент.

Тереза Яблонская объяснила, почему так получилось.

— Не в каждом доме разрешат делать красные флажки. Интернатские девчата давно сделали свою часть и теперь вот за деревенских работают.

— А почему вы именно гардеробную-то выбрали?

— Тут уютней, — пропищал чей-то голосок.

— Только не говорите, пожалуйста, пану директору — он не любит, когда мы сидим по ночам, — попросила другая.

— Да он сам увидит, что у вас свет горит.

— Гардеробная без окон!

— Ах, вот в чем дело! — рассмеялся Уриашевич.

Томчинского, с которым не кончил разговора, разыскал он в липовой аллее, неподалеку от стола со скамьей, с четырех сторон окруженных толстенными деревьями. Отсюда, с небольшого возвышения, даже сейчас, в серебристом сиянии луны, был виден весь парк. Это было любимое местечко директора.

— Ну что?

— Прогнал всю братию спать, — сообщил Уриашевич. — Кулицкого с компанией.

— Чем они там занимались — ветеринарией? Животноводством?

— И тем и другим.

— Они после окончания в животноводческий техникум собираются, — сказал Томчинский. — Поэтому им нужны хорошие отметки. Об университете даже помышляют!

— Честолюбивые какие!

— Из чего вы это заключили?

— Из их планов!

— По-моему, это еще ни о чем не говорит. Вот когда человек ради какой-то цели добивается аттестата, диплома, хороших отметок, тогда про него можно сказать: честолюбив. Правда, и у них есть цель. Я чувствую.

— Какая же?

Томчинский протянул вперед руку, всю в узорчатых тенях и лунных бликах.

— Деревня, — произнес он, как бы размышляя вслух. — В самом общем виде это можно определить, пожалуй, так: деревня.

Определение и правда было довольно общо, но директор не стал его уточнять и заговорил вместо этого о самой деревне. О том, какие трудности приходится преодолевать выпускникам таких вот школ, как в Ежовой Воле, и даже высших учебных заведений.

— А ведь они у нас солидные, глубокие знания получают, — продолжал он. — Но любая попытка применить их на практике встречает сопротивление. Современная наука учит, как с наибольшей выгодой использовать водоемы, леса, луга, как ухаживать за скотиной, чтобы получить доход побольше. Но все это требует затрат. И связано с разумным риском. В крупных масштабах это окупается, как показывает статистика, но в отдельных случаях, в тех или иных индивидуальных хозяйствах, может и не оправдать себя. Мужик наш, как огня, боится всяких новшеств. Сколько веков за малейшую промашку был расплатой голод, поэтому любой, самый незначительный риск ему уже страшен. Пугают его и всякие затраты, и вложения впрок, с дальним прицелом. Слишком дорого обходились ему попытки выбиться из нужды. И он привык довольствоваться малым, но зато уж верным.

Томчинский замолчал, вглядываясь в темную громаду школы. Все окна уже погасли.

— Есть в деревне определенный слой, который понимает необходимость капиталовложений или мелиорации, — снова заговорил он. — У моего отца было очень мало земли, и той порядочный клин совсем никуда не годился, плохо родил. И вот, чтобы собрать с него хоть что-то, отец землю туда, бывало, носил в мешке или корзине, хотя дожди опять смывали ее. Деревенские жители чем ниже стоят на социальной лестнице, тем и находчивей, трудолюбивей, энергичней. Чем тяжелее мужику, тем активнее его отношение к земле и труду. Беда в том, что активностью этой никто не руководит, изобретательность скована, и жизнь разные помехи ставит на пути.

Вокруг царила мертвая тишина. Не слышно было ни ночных птиц, ни обычного в Ежовой Воле об эту пору собачьего лая.

— Им надо сверху оказать поддержку, и самую широкую. Направлять активность деревенской бедноты таким образом, чтобы энергия ее, сметка и трудолюбие проявились в полную силу. Чтобы не мешок да корзина служили извечному стремлению поднять свое хозяйство, повысить урожаи, а орудия получше. И тут на помощь придут выпускники сельскохозяйственных школ, люди хорошо подготовленные. И уж не должно быть места страху, что тот, кто их послушается, насидится весной без хлеба. Иначе даже от таких вот Кулицких мало будет проку!

Анджей посмотрел на школу. Бывший помещичий дом сиял ослепительной белизной в лунном свете.

— Но теперь-то в деревне ведь лучше живется, чем прежде? — спросил он.

— Конечно. Да надо, чтобы не лучше было, а хорошо, — ответил Томчинский.

Он сдвинул манжет у рубашки и посмотрел на часы. Не понадобилось даже спички, так ярко светила луна.

— Поздно-то как! Других в постель загоняю, а вам спать не даю.

— Я очень вам благодарен за эти беседы. Они для меня много значат, — ответил Анджей с чувством.

— В таком случае, дорогой, — положил ему директор руку на плечо, — минутку потолкуем еще о ваших уроках и закроем наше совещание.

Он вернулся к разговору, который вел, перед тем как Анджей отправился по его распоряжению наводить порядок в столовой. Вот уже несколько дней, решив, что уже пора, посещал он уроки Уриашевича. И сейчас поделился с ним своими наблюдениями.

— Так вот я вам уже сказал: вы можете быть довольны своими первыми шагами на новом поприще. Урок проходит живо, интересно, видно, что он продуман, а это особенно важно и требует особого труда. Очень важно самому не отвлекаться от темы и учеников держать в напряжении. Это вам вполне удается. Тем не менее хотел бы обратить ваше внимание и на кое-какие недостатки, в общем пустяковые.

— Я вас слушаю.

— Например, когда все списывают с доски, нельзя одновременно раздавать таблицы или другие наглядные пособия. Это отвлекает внимание. Сначала лучше задать вопрос, а потом уже вызывать ученика. А не наоборот. Это заставляет весь класс сосредоточиться и обдумывать ответ. Не надо также слишком близко подходить к ученику, когда он отвечает, это его смущает.

От частных замечаний директор перешел к более общим. Он говорил сам и заставлял высказываться Уриашевича. Так прошло с полчаса. Беседа подходила к концу. Вдруг на полуслове директор всем телом подался вперед.

— Слышите? — прошептал он. — Что это?!

— Я ничего не слышу!

— Вот опять!

Теперь и Анджей различил какие-то глухие, отдаленные звуки. Короткие и отрывистые — не то гром, не то треск.

— Выстрелы?

— Ну да! Вот опять!

Директор кинулся к воротам. Уриашевич — за ним. Хотя к месту, где стреляли, это их нисколько не приблизило, но усидеть на скамейке было невозможно. Как в деревне, случись что-нибудь, все высыпают на улицу, так и они инстинктивно устремились на дорогу. Через некоторое время они увидели телегу. Она подвигалась медленно — дорога здесь шла в гору и колеса вязли в глубоком песке. Когда телега выехала на широкую площадку перед воротами, откуда расходились дороги на станцию, в деревню и к школе, Томчинский и Уриашевич различили знакомого мужика с женой. Жена крепко спала, мужик тоже клевал носом, но боролся со сном — подымал клонившуюся на грудь голову и понукал лошадей. И в одно из таких мгновений заметил учителей.

— Слава Иисусу Христу!

— Во веки веков!

— Откуда это вы ночью?

— Престольный праздник нынче. — Он придержал лошадей. — А после богослужения к дочке заехали.

Баба открыла глаза и вежливо поздоровалась с директором и Уриашевичем, которого уже знали в деревне.

— Опять! — Томчинский насторожился. — Слышите?

— Винтовка!

— А сейчас очередь. Пулемет. Кажется, «стен»! — определил по звуку Анджей.

— Верно, пулемет, — подтвердил директор.

Опять вдалеке лихорадочно застрочил пулемет. Потом еще и еще раз.

— Где это стреляют? — обратился Томчинский к мужику.

— Похоже, на фабрике, — высказал предположение Уриашевич.

— Э, нет, дальше, видать, — сказал мужик.

Все стихло. Напрасно они прислушивались. Стрельба не возобновлялась.

— Ну, прощенья просим, — мужик притронулся к шапке. — Нно, милые!

Директор и Уриашевич пошли обратно к дому. Но не успели отойти несколько шагов, как позади послышался голос мужика.

Соскочив с телеги, он бежал за ними вдогонку.

— Письмо у меня к пану учителю.

Томчинский протянул руку.

— Кажись, не вам, а тому пану.

— Мне? — удивился Уриашевич.

— Ну да. Чуть было не забыл, не увез с собой. Ночь была тихая, светлая — разобрать, кому адресовано письмо, удалось без труда.

— Действительно мне, — подтвердил Уриашевич. — От кого бы это?

Он вскрыл конверт, но почерк был слишком мелкий.

— От кого же письмо? — повторил он.

— Да вот… — Мужик замялся, но в конце концов ответил: — От его преподобия ксендза Споса.

— Спасибо.

— Завтра сын в школу принес бы, — прибавил мужик. — Да я подумал, может, срочно.

— Спасибо.

— Престольный праздник где был, в Струмене?

— В Струмене. — Мужик постоял в нерешительности и попрощался: — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Телега покатила по дороге. Томчинский и Уриашевич в молчании направились к дому. Директор за всю дорогу не проронил ни слова, только в вестибюле заметил:

— Вот уж никак не предполагал, что вы поддерживаете отношения с ксендзом Спосом.

— Я совсем забыл о нем, — ответил Анджей.

Ему было неловко и неприятно, он ругал себя, зачем в присутствии Томчинского допытывался у мужика, от кого письмо. Но в ту минуту, да и вообще в последнее время, мысли о ксендзе, о картине и Кензеле отошли куда-то далеко-далеко.

— Совсем о нем позабыл, — повторил Уриашевич. Томчинский посмотрел на него пристально.

— Жаль, что без взаимности, — буркнул он.

У лестницы они простились. Директор, как обычно, протянул Уриашевичу руку, тот пожал ее. У себя в комнате Анджей прочел:

«Зайдите ко мне. Можно завтра, только не очень рано, потому что у меня сегодня богослужение. Ксендз Спос».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Утром Уриашевич проснулся позже обычного. Ночью ему не спалось, и в три часа он зажег свет и завел будильник. Но спал так крепко, что не слыхал звонка. Опаздывая на целых десять минут, в панике влетел он в учительскую за журналом. А там все оказались в сборе: и Жербилло, и Пахура, и чета Томчинских.

— Случилось что-нибудь? — спросил он.

— Да, случилось, — нервничая, процедил сквозь зубы директор. — В Мостниках на фабрике человека убили.

— На фабрике пенициллина?

— Ну да.

— Кого же?

— Если не ошибаюсь, какого-то Кушеля.

— Поручика Кушеля?

— Да, кажется, он поручиком был.

— Я знал его, — побледнев, сказал Уриашевич. Он словно оцепенел и некоторое время не слышал, о чем говорили вокруг, и не отвечал на вопросы. — Убит, — прошептал он и совсем тихо, точно разговаривая сам с собой, повторил еще раз: — Убит!

Тут он встретился глазами с Томчинский. Директор хлопнул себя по лбу.

— Выстрелы-то, которые мы ночью слышали, — обратился он к Анджею. — Это оно и было.

— Налет?

— Налет!

Новость только что привезла Томчинская: возвращаясь рано утром из Варшавы, она проезжала мимо фабрики.

— Бандиты, человек пятнадцать, — рассказывала она, — подкрались ночью к воротам и пытались проникнуть внутрь. Но не удалось. Во время перестрелки и погиб поручик.

— А с их стороны есть убитые?

— Кажется, нет.

У Анджея это просто не укладывалось в голове.

— Чего им нужно на недостроенной фабрике? — недоумевал он. — И продукции еще никакой нет! И денег тоже — ведь расчеты через банк производятся!

Тут ему вспомнился случай, рассказанный недавно Томчинским, — как напали на кооператив километрах в двадцати от Ежовой Воли: сначала ограбили его, а потом подожгли. Томчинский подумал, видно, о том же.

— Проникнуть на фабрику и в пепелище ее обратить — вот что им было нужно. Огонь и пепел! — Он стиснул зубы. Но тотчас овладел собой. — Однако, друзья, за дело! — обратился он к присутствующим. — Прошу по классам.

* * *

Время тянулось бесконечно медленно. В тот день у Анджея было всего два урока. С восьми до девяти — математика и с девяти до десяти землемерное дело, — занятия по нему проводились в поле. За двором бывшей усадьбы начинался небольшой лесок, сначала замерили его, потом сад и огород возле винокурни. Гомон и болтовня, обычные на этих уроках, проходивших на свежем воздухе, на этот раз унимать не пришлось. Весть об убийстве в Мостниках на первой перемене облетела всю школу, и настроение было подавленное. После урока Анджей велел отнести землемерные инструменты в канцелярию, а сам остался в саду. Посидев немного, он решительно встал и зашагал по направлению к Струменю.

— Как же так? Его преподобия нет дома? — удивленно спросил он на кухне, куда проник с заднего хода, после того как долго и безуспешно стучался в переднюю дверь.

— Нет.

Полная пожилая женщина, по виду экономка, испуганно уставилась на Уриашевича опухшими, покрасневшими глазами — было заметно, что она недавно плакала.

— Он уехал?

— Нет его.

— Если спит, я подожду.

— Нечего ждать — не дождетесь все равно.

Уриашевич направился к выходу, но у двери обернулся.

— Вчера поздно вечером я получил записку от его преподобия, — сказал он. — Он писал, чтобы я сегодня зашел в любое время, только не очень рано, потому что хочет выспаться после службы. А его уже нет. Когда он вернется?

— Ксендз уехал.

— Далеко?

Экономка полезла за носовым платком, но сунула его обратно в карман: он промок насквозь, и она поднесла к глазам фартук.

— К больному, что ли, поехал?

— Нет.

— Да ответьте же наконец вразумительно! — повысил голос Анджей. — Куда уехал ксендз Спос и когда вернется?

— Это никому не известно!

— Как это неизвестно? — Внезапно у него мелькнула догадка. — Его арестовали?

По спине у него пробежал неприятный холодок. Лицо побелело как полотно. Школа совсем вытеснила «Валтасаров пир» у него из головы. Но после вчерашнего письма мираж этот вновь ожил. И Анджей был сейчас не просто разочарован. Им овладел страх. Припомнилась записная книжка ксендза со вписанной в нее фамилией Греловича. И фотография, которую он оставил у него.

— Присядьте, пожалуйста! — раздался голос экономки. Она иным, благосклонным взглядом смотрела на его побледневшее лицо. — Обождите минутку!

И куда-то исчезла. Прошла минута, две, пять, прежде чем она появилась снова.

— Ступайте в костел и преклоните колени у исповедальни. Ксендз выйдет к вам.

— Ксендз Спос? — прошептал сбитый с толку Анджей.

— Ой, нет! — Нижняя губа у нее задрожала и отвисла. — Викарий!

— Спасибо! — поблагодарил Уриашевич и поклонился.

Но она даже не заметила, ей не до вежливостей было. С пылающими глазами воздела она к небу свои толстые, натруженные руки и, потрясая ими, в ярости прокричала:

— Кары божьей на них нет! Господи, смилуйся над нами!

Уриашевич не заметил, как очутился в костеле. И едва опустился на колени у решетки исповедальни, кто-то схватил его за плечо.

— Только не здесь! Исповедальня не место для подобных разговоров! — резко, повелительно произнес срывающийся молодой голос. — Идите за мной, в ризницу!

Небольшого роста, щуплый, почти наголо остриженный струменский викарий бросил на него недружелюбный взгляд; в чересчур просторной, ниспадавшей многочисленными складками сутане вид у него был нелепый, точно у птенца в оперении огромной птицы.

— Простите, — извинился Анджей, покраснев. — Мне экономка велела тут встать на колени.

— Где ксендз Спос вел с вами переговоры, я не желаю знать! — отрезал викарий. — Но прикрываться таинством исповеди и использовать исповедальню как ширму я не намерен.

Они пересекли безлюдный в этот час костел.

— Делаю это только ради ксендза Споса, — заговорил викарий возмущенно, входя в ризницу. — И прошу сюда больше не приходить. И в дом к ксендзу тоже не наведываться. Эти визиты плохо для вас могут кончиться, слишком много здесь всякого сброда шныряет. И в другой раз я не выйду к вам, запомните это хорошенько.

— Но…

Викарий не дал ему договорить.

— Ксендз уехал и, думаю, не скоро вернется в Струмень, поэтому нет смысла приходить сюда.

— Его сегодня ночью арестовали?

— Его не арестовали. Он сам покинул нас.

— Но что случилось?

— Это уж вам лучше знать!

Уриашевич проглотил слюну. Округлившимися глазами уставился он на викария, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Это уж вам лучше знать, — повторил викарий. — А что до ксендза Споса, он убежал, и вовремя. Через час после его исчезновения нагрянула милиция.

Картина постепенно прояснялась.

— А перед тем как его преподобие решился уехать, не посетил ли его кто-нибудь? — спросил он.

— Вот именно, что посетил! — дернулся викарий. — Но только не дух святой!

— Вы полагаете, между событиями этой ночи в Мостниках и отъездом ксендза есть связь?

— Еще бы! — буркнул викарий и прибавил глумливо: — Нечего было под предлогом храмового праздника в Струмень вашу братию стягивать и в деревне на ночь оставлять. Вот тогда бы и связи не было никакой.

— Ваше преподобие! — умоляюще сложил руки Уриашевич. — Вы заблуждаетесь!

— Э, бросьте! — отмахнулся викарий. — Хватит с меня заверений ксендза Споса, будто он вас поддерживает, чтобы вы в бога веровать не перестали. Единственно ради этого. Как бы не так! Он заодно с вами был!

Уриашевич схватил викария за руку.

— Клянусь вам, я не имею к этому никакого отношения! — выкрикнул он. — Я обратился к ксендзу с просьбой помочь мне разыскать одного знакомого, о котором известно только, что он где-то недалеко от Мостников живет.

— Ах, вот что! — словно очнулся викарий.

— По некоторым причинам я не могу искать его открыто, обычным путем, но дело мое ничего общего не имеет ни с тайной организацией, ни с подпольной работой.

Викарий потер лоб рукой.

— Постойте, постойте, — прикрыл он глаза и наклонил набок голову. — Как его фамилия?

— Грелович. В настоящее время — Грелович.

— Он в Тушове проживает, — сообщил викарий невозмутимо. — На разбомбленном кирпичном заводе, который сейчас бездействует.

— Откуда вы знаете? — оторопел Анджей.

— По чистой случайности, — ответил викарий. — Вчера после службы на ужине для духовенства его преподобие расспрашивал о нем. И тушовский ксендз сказал, что знает такого. По-моему, та самая фамилия, Грелович?

— Совершенно верно. А деревня эта далеко отсюда?

— Километрах в десяти. На шоссе из Мостников в Вышегруд. Вторая или третья за Мостниками.

Когда Уриашевич выходил из ризницы, викарий тронул его за плечо.

— А то, что я, не подумав, наговорил вам тут по недоразумению про ксендза Споса, пусть останется между нами. Должно остаться, ведь так? — И уже без той решимости, с какой только что поносил Уриашевича, прибавил тихо, словно стыдясь своих слов: — Ксендз ведь все-таки.

* * *

Прикрыв за собой дверь ризницы, Анджей остановился.

— Черт возьми, что с Кензелем стряслось? — произнес он вслух.

Загадка, над которой ломал он себе голову еще в Варшаве — даже независимо от картины (в Ежовой Воле она, как и все прочее, отступила на задний план), — вновь завладела его мыслями.

— Ну, зачем понадобилось ему менять фамилию? И вообще скрываться?

Старого работягу Кензеля, всецело преданного делу и прежде всего владельцам фабрики Левартам, знал он много лет. Никогда в нем не было ровно ничего загадочного. Трудно его заподозрить в каких-то махинациях или сомнительных авантюрах.

«Рехнулся, что ли, старик? Или просто чудит?» Но он тотчас отверг эти предположения, вспомнив Рокицинского: как тот предостерегал его, колебался, открыть ли, где Кензель. «Нет, не то! Тогда что же?»

Он взглянул на часы — стрелка приближалась к двенадцати. Даже если подвезет кто, все равно не обернуться, чтобы к обеду поспеть в школу. Прикинув это, сбежал он с пригорка, где стоял костел. Но, выйдя на дорогу, повернул все-таки в сторону Мостников, решив безотлагательно повидаться с Кензелем. Любопытство все пересилило.

Он прошел километр, два по песчаной дороге, торопясь и нервничая. Солнце припекало, был как раз полдень, и Анджей выбился из сил. Время от времени, спохватясь, он замедлял шаг, но нервное нетерпение вновь им овладевало. Ни о Кензеле, ни о картине, ни о Левартах, ни о самом себе он больше не думал. Пропал и страх, вызванный догадкой во время разговора с экономкой, что ксендз арестован. Еще в ризнице страх этот нет-нет да и оживал опять. Но понемногу прошли и страх и любопытство. Разбуженное викарием, оно благодаря ему же и улеглось. Он, викарий, заставил Анджея задуматься о другом. А именно о ксендзе Спосе и самом его бегстве. О ксендзе и о роли его в событиях этой ночи в Мостниках, что ни говори, немаловажной, если, предупрежденный, почел он за благо улизнуть.

Утопая по щиколотку в песке, Уриашевич упорно шел вперед. Бессознательно морщил он лоб. Но мысль его бездействовала, он не способен был рассуждать, захлестнутый взбунтовавшимися чувствами. В душе нарастала ярость, отвращение к тому, что произошло. Из головы не выходил ксендз: его расплывшаяся фигура и плохо выбритое лицо, то нагло самодовольное и презрительное, то озабоченное. Ксендза вытеснял образ поручика Кушеля. Вначале такой непреклонный, он шутил потом с магистром — в конце разговора. При воспоминании о его белозубой улыбке, которую он силился удержать, Уриашевич до боли закусил губу. Не впервые испытывал он подобное чувство. Отдельные слова в скупом рассказе Хазы, по которым можно было догадываться, что они вытворяли, действовали на него точно так же. Нечто похожее он ощутил и при взгляде на фотографию жениха Климонтовой, убитого уже после войны. Но такого потрясения не испытывал еще ни разу. Все существо его восставало против этой подлости. Он лично знал ксендза Споса, знал поручика, и убийство было совершено в соседней деревне, нарушив неожиданно, казалось бы, столь естественный здесь покой. Все это, конечно, не могло не усилить его реакцию. Но главное — в нем самом произошли какие-то перемены.

В запруженных телегами, лошадьми и людьми Мостниках был базарный день. Анджей зашел в кондитерскую, где уже пил как-то кофе, поджидая Томчинского. И на этот раз он выпил чашку, а расплачиваясь, спросил, как пройти в Тушов. До деревни было шесть километров, до разрушенного, бездействующего кирпичного завода чуть больше, а до виллы бывшего его владельца еще чуть дальше.

— А живет там кто-нибудь? — спросил Уриашевич.

— Живут, а как же! — сообщила кассирша. — Там, где живая изгородь, увидите!

Живой изгородью в полном смысле слова назвать это было нельзя. Может, давным-давно тут и была изгородь. Но теперь, когда Анджей миновал деревню и развалины кирпичного завода, его взору предстал квадрат густых зарослей, которые подступали к самой вилле. Огород — не огород, сад — не сад, цветник — не цветник. Дорога к дому тоже вся заросла. Впрочем, поперек нее в несколько рядов была протянута еще и колючая проволока: так и так не пройдешь. В сторонке Анджей приметил, однако, просвет в чаще, на худой конец это могло сойти за тропинку.

Вблизи вилла выглядела еще неприглядней, чем с шоссе. Ни окон, ни дверей, ни мало-мальски целых стен. Во время военных действий неподалеку, видимо, разорвалась бомба, пошатнув здание, и с тех пор оно так и стояло. Вернее, с этого момента стало разрушаться. Деревянные части гнили, кирпичи и штукатурка крошились, обваливались. Однако здесь кто-то жил. Из-за дома доносился стук топора.

Анджей вошел в прихожую, приоткрыл следующую дверь. Какое запустение! Глянул направо, налево — ни души. Но именно в этих двух комнатах обосновались обитатели виллы, о чем свидетельствовали постели, кое-какая мебель, две печурки с конфорками для приготовления пищи, — впечатление жалкое, ничего не скажешь, но в других помещениях и вовсе ничего не было. Одни голые стены и те в пробоинах.

Он обогнул дом. И увидел в зарослях тропинку, она вела к развалинам кирпичного завода. Значит, можно было попасть туда и другим путем, минуя кустарник, а не с шоссе, как это сделал Анджей. Он пошел по тропинке и оказался на бывшем кирпичном заводе, до основания разрушенном тем самым взрывом, от которого пострадал и дом. Среди развалин возился какой-то человек. С размаху всаживая топор в извлеченную из кучи обломков балку, он колол ее на дрова для кухни. Рост, худоба, спина — все его выдавало. И Анджей сразу догадался: Кензель.

Но окликнуть его не решился. Слова застряли в горле. Нахлынули воспоминания. От сознания, что Кензель, которого он искал так долго, тут, рядом — позовешь и услышит, от волнения — а как еще встретит его этот скрывающийся ото всех человек — в голове у Анджея все перемешалось. Наконец он превозмог себя.

— Алло, пан Грелович здесь живет?

Топор, занесенный над головой, мягко опустился. Сюда, на разрушенный завод, видно, редко кто заглядывал. Прошло несколько секунд, и Кензель, который только что так лихо махал топором, теперь оперся на него и, сгорбясь, согнувшись, медленными шажками засеменил к Анджею.

— Это ты? — вскричал он, подойдя, и застыл от неожиданности на месте. — Анджей.

— Я.

— Ты здесь?

— Я вас несколько месяцев ищу. — И прибавил шепотом: — По поручению Франтишека Леварта.

— Он тоже приехал?

— Нет, остался в Париже.

— И ты из Парижа?

— Да, из Парижа, — понизил голос Уриашевич. — За «Пиром» приехал.

— Слава богу! Слава богу!

— Он уцелел?

— Уцелел! — кивнул головой Кензель.

— Где же он?

Кензель с легкостью поднял топор и, держа в вытянутой руке, указал на дом в зарослях. Он перестал прикидываться дряхлым, немощным дедом.

— Картина здесь, со мной, — сказал он.

— Я очень встревожился, не найдя ее там, где мы ее замуровали, — полушепотом произнес Анджей.

— Можешь говорить спокойно, — заметил Кензель. — Здесь никого нет. Хозяева мои до наступления темноты не вернутся.

— Я думал, она пропала, — продолжал Анджей. — Что немцы ее вывезли.

— Они только оборудование вывозили, — ответил Кензель. — И тогда я решил забрать оттуда «Пир».

— Но почему вы никого не поставили об этом в известность?

— А кого? Ты в Германии был, пани Роза — в Кракове, Фаник — за границей, пан Конрад — в концлагере. А такой случай мог больше не представиться!

— Ну конечно! Это замечательно, что ее удалось оттуда забрать, жаль только, что вы не сообщили никому.

— Сообщил, кому можно было сообщить, не рискуя. — И Кензель вдруг сам заговорил тихо, хотя минутой раньше уверял, что это излишняя предосторожность. — Сейчас я уже не способен расшибаться для Левартов в лепешку. Боюсь!

— Чего?

Кензель развел руками.

— Сил прежних нет.

— Рассказывайте! — засмеялся Анджей. — Вы само здоровье. Глаза сверкают, силы хоть отбавляй. Я видел, как вы дрова рубили.

Кензель побледнел. И невольно, в безотчетном страхе снова сгорбился, как вначале, когда принял Анджея за постороннего.

— Видел? — не успев еще прийти в себя и не скрывая испуга, спросил. — Вот так я и живу!

— Но почему?

— От собственной тени шарахаюсь, от каждого шороха вздрагиваю, от звука своих шагов! Носа никуда не высовываю, — пожаловался он. — И все равно гарантии нет!

— Случилось что-нибудь?

— Случилось, случилось!

— Но что?

Кензель поднял на Анджея глаза. И, встретив его вопрошающий взгляд, потупился. На вопрос он не ответил. Наступило неловкое молчание.

— Вначале я каждый день ждал, что кто-нибудь явится от Левартов за картиной, — уходя от щекотливой темы, первым нарушил молчание Кензель. — И раньше всего, конечно, тебя — ты ведь дружил с Фаником и столько сил вложил, чтобы спасти ее. Я в толк не мог взять, почему они тянут. И в конце концов сказал себе: видно, Фаник решил до лучших времен оставить ее у меня, вернее, у нас — у чужих людей, с которыми свела меня судьба. Безумие!

— А что это за люди, у кого вы живете?

— Бывший владелец кирпичного завода с женой. Такие же неудачники, как я.

— А чем они занимаются?

— Да ничем. По образованию он инженер, но на работу поступать не хочет. Надеется все это переждать, не вмешиваясь ни во что, в сторонке. Чтобы руки не запачкать.

— Неудачник, так сказать, по собственному желанию, — пожал плечами Уриашевич. — На что же они живут?

— Вещи продают.

— Вещи?! — удивился Анджей. Он представил себе нищенскую обстановку дома и повел глазами вокруг. — Хлам тот, что в доме стоит? — спросил он. — Или развалины вот эти?

— Ну да. Мелочи разные. И я вот еще…

— Что вы?

— Плачу им. Взаймы даю.

— Ах, вот как!

Лицо Кензеля залилось краской. Разговор опять принял нежелательный для него оборот.

— Что поделаешь! — сказал он, разводя руками. — Деваться-то мне некуда!

У инженера, владельца кирпичного завода, старого своего знакомого, Кензель поселился после восстания. Казалось, инженер спустил уже все, что можно. И все-таки до сих пор ему удавалось выудить что-нибудь дома или из обломков на заводе на продажу. И пунктуально, каждую неделю он отправлялся на базар. Это все, что узнал о нем Анджей.

— Вот и сегодня мой кожаный портфель понес продавать, — сказал Кензель.

— Ваш?

— Мой, а чей же! — Кензель вздохнул, не сознавая, что инженер все в более невыгодном свете предстает перед Уриашевичем. — На работу мне с ним все равно не ходить! — И сдавленным голосом прибавил: — Ни здесь, ни в Варшаве, ни сегодня, ни завтра. Вообще никогда!

Он разжал пальцы. Выпавший из руки топор со звоном ударился о камень. Глаза у Кензеля злобно блеснули.

— Еще полон сил, а приходится здесь торчать. Да еще бога надо за это благодарить. Могло и хуже быть, я со дня на день жду самого худшего. — И, придвинувшись вплотную к Анджею, он наконец выложил свою тайну. — Помнишь тот месяц, когда твоего отца расстреляли, дядю арестовали и из дирекции остался на фабрике я один. Вот и стали на меня наседать, чтобы я вошел в контакт с немецкими властями и спас положение. Иначе фабрике конец: немцы ее конфискуют. Или назначат уполномоченного, немца. И Леварты потеряют тогда над ней контроль. Наседали на меня, наседали, а ты ведь знаешь, я по происхождению немец.

Анджею сделалось не по себе от услышанного.

— Кто же на вас наседал? — спросил он упавшим голосом.

— Больше всех вдова Станислава Леварта, Роза.

Уриашевич был возмущен. Он вспомнил, какие сплетни ходили во время оккупации о ее связях с немцами. Но сплетни сплетнями, а налицо и бесспорный факт: ее брак с австрийским офицером, с которым она познакомилась накануне восстания.

— А почему же она сама не воспользовалась своими знакомствами? — спросил Анджей язвительно. — Не говоря уж о том, что с таким же успехом могла бы немкой себя объявить, если ей это казалось выходом из положения. Леварты тоже немцы по происхождению.

— Она компрометировать себя не хотела, — ответил Кензель. — Ни сотрудничеством, ни принадлежностью к ним. Ведь Леварты были люди слишком заметные.

Вся эта казуистика звучала нелепо. Особенно в устах Кензеля. Будто он с чужих слов это повторял, как затверженный урок. Уриашевич нетерпеливо махнул рукой.

— Ты молод еще, многого не понимаешь, — произнес Кензель с грустью. — А вот дядя твой Конрад не осуждает меня и Рокицинский тоже. Я с Рокицинским никогда не был в близких отношениях, но, когда началось январское наступление и у меня могли быть неприятности, он мне свою помощь предложил.

— Знаю. Он говорил.

— Он говорил с тобой обо мне? — встревожился Кензель.

— Благодаря ему я вас разыскал в конце концов.

Кензель побелел как мел.

— То есть как это благодаря ему? Только пану Конраду известно, где я, больше никому!

— Дяде Конраду?! — Уриашевич остолбенел от удивления. — Да ведь он клялся, будто вас в живых нет!

— Значит, не он послал тебя сюда?

— Куда же он мог меня послать, если врал, будто вы погибли? — горько рассмеялся Анджей. — На кладбище, что ли?

Потрясенные, смотрели они с минуту друг на друга, не зная, что сказать. Поведение дяди было для Анджея загадкой. Кензель, встревоженный тем, что его легко найти, думал о другом и молчал, тяжело дыша. Путь, который с таким трудом проделал Уриашевич, чтобы добраться до него, представился ему прямым и гладким. А несколько человек, чьи советы и помощь облегчили поиски: Рокицинский, Нацевич, ксендз Спос, викарий, Завичинский, — превратились в его воображении в целую толпу.

— Боже! — схватился он за лоб длинными, тонкими костлявыми пальцами. — Все кончено! — Но вдруг, вскинув голову, насупился. — Ты меня обманываешь! Ты от Конрада узнал.

— Если бы так, — повысил голос Уриашевич, — не пришлось бы мне тратить на поиски несколько месяцев и втягивать в это посторонних людей!

— Да, верно, — прошептал подавленный, окончательно сраженный Кензель. — Вначале ты упомянул, что долго искал меня, я даже хотел подробней порасспросить тебя, но мы торопились, с одного на другое перескакивали. Впрочем, в первую минуту я на это внимания не обратил. Настолько твердо я был убежден, что адрес мой знает только твой дядя. Теперь все ясно!

— Что? Дядин поступок?

— Да нет! — Кензеля одно только занимало, а почему Конрад Уриашевич поступил так, а не иначе, и с каким расчетом, ему было совершенно безразлично. — Пропал я! — простонал он и пошатнулся. От страха сердце у него замирало. И веки нервно подергивались. Даже губы и язык пересохли, оттого что дышал он быстро и часто. — Из дома никуда не выхожу, всяческие предосторожности соблюдаю, в глуши живу, в стороне от всего, каждый шаг свой рассчитываю, — запричитал он. — В Мостники только на почту хожу, когда перевод приходит от пана Конрада. Даже в столовую зайти боюсь, изредка выпью только что-нибудь на станции — там внимания не привлечешь, сойдешь за проезжего. И вот, несмотря ни на что! На все предосторожности!

— Перевод от Конрада? — переспросил Анджей, думая, что ослышался.

— Чего ты удивляешься, ведь должен я на что-то жить, — ответил Кензель. — Я оставил у него немного золота, и, когда мне нужно, он продает. Здесь я бы не рискнул. И от глаз людских не укроешься, и для грабителей соблазн.

— Уму непостижимо! — прошептал Уриашевич.

— Иной раз не рассчитаю, и деньги кончаются раньше, чем Конрад пришлет, — продолжал Кензель. — Приходится тогда какую-нибудь мелочь на месте продавать, вот как сегодня. Но, как правило, Конрад меня выручает.

— Значит, вы поддерживаете с ним постоянную связь?

— Только с ним и ни с кем больше! — уверял Кензель. — С самого начала, как только я тут спрятался. Через него же и Левартам пытался дать знать насчет «Пира».

— Вот оно что! — покачал головой Уриашевич.

О том, что он дал знать Левартам, Кензель упоминал уже. Но не сказал, через кого. Теперь картина взаимоотношений Кензеля с Конрадом постепенно прояснялась. Но почему тот лгал, по-прежнему было непонятно. Анджей молчал. Неловко и неприятно было глядеть, как здоровенный, долговязый Кензель, сгорбившись и побледнев, с искаженным лицом, с отвисшей нижней губой, от страха таращил глаза: живое воплощение старого, убогого, убитого горем человека. Когда попытался он направиться к дому, ноги отказались ему повиноваться, Анджею пришлось его поддержать.

Наконец Кензель сдвинулся с места. И тут новый прилив страха за свою шкуру придал ему сил.

— Забирай отсюда «Пир»! И немедленно! — закричал он. — Придут, обнаружат: лишнее доказательство, что я — Кензель! Хватит, намаялся я с этой картиной! Забирай, пока она меня не погубила! Не хватает еще только в тюрьму из-за нее угодить. Или чтобы меня в суд тягали! Позор, огласка — это хуже всего!

Единственное, чем Кензель мог облегчить свое положение, — отделаться от картины. Поэтому он так и ухватился за это.

— Забирай — и как можно скорее! Как можно скорее! — настаивал он. — Она в подвале под обломками лежит. Откопать ее пара пустяков.

— Хорошо, заберу, — сказал Анджей.

— Но когда? Когда?

— Сперва надо в Варшаву съездить, почву подготовить.

— Нет, нет! Немедленно забирай!

Последовало еще несколько таких коротких, бессвязных вспышек, — сбивчивых заклинаний Кензеля и попыток Анджея воззвать к его благоразумию. В разгаре перепалки выяснилось, что хозяева Кензеля не знают, почему он изменил фамилию.

— А о картине им известно что-нибудь? — спросил Уриашевич.

— Они думают, что в коробке архив.

— Чей архив?

— Какой-нибудь организации политической.

— В таком случае, кто же вы сами, по их мнению?

Глаза Кензеля опять округлились.

— Ведь, если придет милиция и окажется не то, они могут совсем голову потерять. Мою настоящую фамилию откроют, — забормотал Кензель. — Скажут, что мы были знакомы до войны. Если при обыске обнаружится, что в футляре, который они прятали, не документы, а картина, им самим это может показаться подозрительным. Струсят и сыпать меня начнут. Выдадут.

В приступе страха Кензель способен вынести картину, вышвырнуть ее на дорогу или в ближайшей речке утопить. Для Уриашевича это было совершенно очевидно.

— Пан директор, — сказал он, — завтра я еду в Варшаву. Потерпите денек-другой, и от картины я вас избавлю.

* * *

В Ежовую Волю Анджей вернулся только к ужину. Усталый, измученный, обессиленный от долгой ходьбы и потребовавших большого нервного напряжения разговоров — с Кензелем и еще раньше с викарием. Возле школы повеяло на него теплым запахом нагретого солнцем парка и огорода. От ворот направился он прямо к канцелярии. С каким удовольствием пошел бы прямо к себе и лег — не до разговоров сейчас, не до еды и мытья, — больше всего хотелось заснуть. Но надо с директором договориться. Анджей открыл дверь в канцелярию, она гудела, как улей. Смерть поручика, ночная перестрелка, нападение на фабрику не сходили с уст. О побеге ксендза Споса все уже знали, как и о том, что налет не случайно совпал с престольным праздником: это было подстроено заранее. Подтверждалось это разными фактами, которые только сейчас выплыли наружу. Смутные догадки, предположения, опасения местных жителей внезапно обрели твердую почву, озарились светом, как при вспышке молнии, — но светом зловещим, кровавым. Уриашевич примостился на подоконнике. Раздался удар гонга. Большинство педагогов питались с учениками. И канцелярия быстро опустела. Анджей, воспользовавшись этим, остановил в дверях директора и попросил отпустить его на несколько дней в Варшаву.

— А послезавтрашний вечер? — вскинулся директор. — Не будете присутствовать?

— К сожалению, не смогу.

— Что это вам так приспичило?

— Надо.

— Что ж, насильно не стану удерживать. Поступайте, как считаете нужным.

— Спасибо, — поклонился Уриашевич. — Спокойной ночи.

Они попрощались.

— Кстати, где это вы сегодня целый день пропадали? — вдруг спохватился директор.

— Да так, по делам ходил. — С этими словами Уриашевич поднял на директора глаза, слипавшиеся от усталости, воспаленные от ветра и попавших в них песчинок, проглотил слюну и, помедлив, прибавил: — Не по школьным, а по своим личным.

Испытующий взгляд директора Анджей выдержал. Но мгновение это показалось ему целой вечностью.

— Завтра в семь я посылаю лошадей на станцию за паном Смелецким, — заговорил тот наконец. — Поезд в Варшаву отходит в восемь, так что вам как раз хватит времени предупредить там, на курсах, если вы этого еще не сделали, что будете отсутствовать несколько дней. Спокойной ночи!

Еще не было шести, когда Анджей с портфелем спустился вниз и, к удивлению своему, наткнулся на директора.

— Что это вы сегодня так рано? — спросил растерявшийся Анджей.

— Что ж, не грех иногда и пораньше встать. — И спросил, взглянув на портфель: — Это весь ваш багаж?

— Весь.

Анджей поднял кверху портфель.

— Ну, желаю приятно время провести. Да не забудьте известить заблаговременно о приезде, чтобы выслать за вами лошадей.

— Непременно.

Анджей взгромоздился на повозку. Но, выехав за ворота, вспомнил вдруг, как Томчинский посмотрел на его портфель, каким тоном осведомился про багаж, и странным показалось ему, что директор вскочил ни свет ни заря. Все это не на шутку встревожило Уриашевича. Зачем? Что тут кроется? Двух мнений быть не могло: вскочил спозаранок, чтобы проверить, не берет ли Анджей вещи с собой, иными словами, не собирается ли улизнуть. Его бросило в жар при мысли, что его поведение в последние дни могло показаться директору подозрительным. Рассеялись ли его подозрения, когда он увидел Анджея с одним портфелем, или не совсем? И у одного ли Томчинского они зародились? «Лучше вернуться», — подумал он. В создавшейся ситуации надо быть на месте. Отъезд может ему повредить. Но минуту спустя он сам над собой посмеялся. И, решив, что все это бред, выкинул из головы свои страхи и сомнения и поехал на станцию.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Сойдя в Варшаве с поезда, Анджей сел в такси и первым делом поехал к своему кузену — оставить портфель и предупредить, что вернется ночевать. Дверь открыла женщина, приходившая к Хазе готовить и убирать. От нее он узнал, что Хаза уже ушел.

— Но пан барон дома, — прибавила она.

— Какой барон? — с недоумением спросил Анджей. — О ком вы говорите?

— Обо мне. — В дверях комнаты стоял смазливый, сухощавый брюнетик с коротко остриженными волосами. — Если по делу, можете ко мне обращаться. Я — компаньон Хазы.

Они представились друг другу, и Анджей узнал, что фамилия компаньона — Дубенский, а Дубенский — что перед ним тот самый родственник, недавно вернувшийся из-за границы, который ночует обычно у Хазы, бывая в Варшаве.

— Я думаю, что не нарушу желания Збигнева, если предложу вам располагаться, как дома. Я лично только на письменный стол претендую и то в первой половине дня. Вас это не стеснит?

Он был предупредителен, изъяснялся в изысканно-вежливой, хотя слегка иронической манере. Но Уриашевич, поглощенный своими мыслями, на поведение и тон его не обратил внимания.

— А я и не знал, что у Збигнева компаньон, — заметил он как бы между прочим.

— О, не сокрушайтесь понапрасну, — сказал тот с таким видом, будто спешил обелить Уриашевича с его же собственных глазах. — Вы и не могли знать об этом: ведь ни ваш кузен, ни я тоже этого не знали.

Он освободил столик для Анджея — вещи разложить.

— Вы подождете Збигнева? — спросил он.

— Нет, — ответил Анджей. Еще в поезде решил он прежде всего повидаться с Климонтовой. — Мне надо в город по делу. К трем я вернусь.

Он вынул из портфеля полотенце, мыло, щетку, но прежде чем пойти в ванную, бросил мимолетный взгляд на письменный стол: там разложены были бухгалтерские книги, тетради, листы писчей бумаги.

— У моего дедушки посредническая контора была в Белостоке, — пояснил Дубенский насмешливо, хотя никто его не спрашивал. — Пристрастие к цифрам у меня, как видите, наследственное. Занимаюсь в нашей компании бухгалтерией. Можно сказать, двойной. — Он взял лежащую с краю толстую тетрадь в зеленой обложке и потряс ею в воздухе. — Сюда заношу неприкрашенные жизненные факты! А тут, — показал он на приходные книги, — на основе упомянутых фактов создаю уже иную картину.

Он засмеялся. Но смех его был так же притворен, как и преувеличенно вежливые манеры. На сей раз Анджей почувствовал какую-то фальшь в его голосе, но едва очутился на улице во власти своих тревог, Дубенский попросту перестал для него существовать.

В поезде он всю дорогу обдумывал предстоящие в Варшаве дела, то мысленно возвращаясь к Кензелю и его тайне, то пытаясь разрешить возникшую перед отъездом из Ежовой Воли проблему. Проявленный Томчинским интерес к его особе, внимание, с каким оглядел он его багаж, ассоциировались в сознании Анджея с разговором у исповедальни, а потом в ризнице с викарием, который заподозрил его в принадлежности к банде. Перед викарием ничего не стоило оправдаться. И тот сразу ему поверил. Но Томчинский — другое дело. А ведь совсем не исключено, что и у Томчинского мог он пробудить такое же подозрение. А если не подозрение, то, уж конечно, недоверие к себе. Как-никак ксендз Спос посылал за ним в тот роковой вечер. А наутро, после событий, Анджей исчез на целый день. Хорошо еще, что милиция сразу на след напала. И, принимая во внимание то, что ксендз, даже предупрежденный, едва успел унести ноги, искала она не вслепую. Поэтому за себя Анджей мог не беспокоиться. Но не за репутацию свою у директора. Он понимал: если не объясниться с ним откровенно, доброе имя его будет запятнано. Но как совместить такую откровенность со словом, данным Рокицинскому, с обещанием не говорить никому о Кензеле? Допустим, он выложит все начистоту, но это еще не значит, что Томчинский ему поверит. Уж скорее поверит Климонтова, особенно если напомнить ей про лопаты, кирку и брезент, которые она обнаружила у себя в комнате в ту ночь. Уж скорее она, если объяснить, что все это значило, без утайки рассказать о «Пире». Картина, мол, на сохранении у одного человека, неподалеку от Мостников, старого чудака, который не хочет, чтобы об этом знали. И попросить замолвить за него словечко перед директором. Иначе нечего и думать дальше работать с таким человеком, как Томчинский.

Хотя дорога к Кензелю и обратно страшно его утомила, ночью он, хоть убей, не мог заснуть. В канцелярии даже при учителях глаза у него слипались, и потом, отпрашиваясь у директора в Варшаву, он едва дождался минуты, чтобы наконец уйти, повалиться на постель и заснуть. А лег — сна ни в одном глазу. Он вставал, пил воду, зажигал свет, пытался читать. Ничего не помогало — перед глазами стоял нравственно сломленный Кензель. В душе поднималось возмущение против Розы Леварт. То Кензеля становилось жалко. То на себя самого брала досада. Что ни говори, Кензель взрослый человек, отвечать должен за свои поступки. И тогда поднималось раздражение против Кензеля. Справки наводил, искал, расспрашивал всех о нем и вот нашел наконец! Только теперь сыт он по горло этим «Пиром» и прочими всеми открытиями. Что бы там они ни сулили — добро, зло, — безразлично. И вдобавок этот дядюшка с его странностями!

Чем дольше ломал он себе голову, стараясь объяснить загадочное отношение дяди к Кензелю и картине, тем больше запутывался. Левартов обокрасть хотел? Какая наивность! Кому бы он продал в Польше знаменитую эту картину, когда всем известно, кому она принадлежит. А за границей и подавно! Там в любой момент законный владелец мог перечеркнуть его расчеты. Скорей уж он сам вместо Анджея хотел стать посредником в этой сделке. Иначе зачем бы ему при каждой встрече намекать Анджею на отъезд за границу? Словно отделаться от него хотел и полновластно распоряжаться в Польше «Валтасаровым пиром». Но два года — срок достаточный: мог бы уже и заграбастать картину. Десятки раз успел бы списаться с Фаником, доверенность от него получить, свои условия продиктовать, заработать на этом, и дело с концом! На кой черт понадобились ему все эти уловки? Непонятно! Едва начинало брезжить что-то, приходилось отвергать очередную гипотезу как несостоятельную.

Несомненно было одно: Конрад Уриашевич знал, где картина, и сделал все возможное, чтобы скрыть это от Анджея. Он вспомнил, с какой готовностью дал ему дядя двадцать долларов золотом. В возмещение, так сказать, убытков.

Сердце у него в ту ночь колотилось от возбуждения. Он чувствовал, что не заснет, пока не отделается от мыслей о дяде, о картине и Кензеле, в чьей истории тоже было много путаного. Но едва прогонял их, как вспоминал убитого на фабрике поручика. Трудно было смириться с его смертью, еще трудней — справиться с собой. Он злился на себя, что принимает это так близко к сердцу. Все восставало в нем и против этой смерти, и против своего отношения к ней. После убийства Кушеля надежда обрести в деревне покой разлетелась вдребезги. Рассеялись и заблуждения, будто удастся на родине остаться в стороне, не вмешиваться ни во что. И раздражение против себя, а вместе — растущая ненависть к виновникам этого преступления и им подобным были достаточным свидетельством тому. Так прошла ночь перед отъездом. А утром — неприятный осадок от разговора с директором, будто тот его в чем-то подозревает. Наконец дорога и размышления, что предпринять и как получше использовать время и сделать побольше.

Но когда, обеспечив себе ночлег у Хазы, перешел он к второму пункту своей программы, его постигло разочарование. В отделе сельскохозяйственных школ за столом Климонтовой сидела ее подруга.

— Пани инспекторша вернется послезавтра, — повторил, как эхо, огорченный Уриашевич. — Только послезавтра?

— Она в Замостье.

— В Замостье? — Уриашевич воспрянул духом. — Не так уж и далеко отсюда.

— Сегодня, — продолжала подруга Климонтовой, — в Замостье состоится торжественное перенесение праха первого уполномоченного по восстановлению того района, убитого два года назад в одной из деревень и там похороненного. Это был ее жених.

— Ах, вот что, — прошептал Анджей. А он-то думал соваться к ней со своим делом. Расстроенный, собрался он уходить.

— Ну, значит, до послезавтра!

— Если у вас срочное что, можете мне передать, — остановила его подруга Климонтовой. — Я ее замещаю.

Поговорили немного о школе. Анджей рассказал, что произошло в Мостниках. До Варшавы вести об этом еще не дошли.

— Боже мой! — воскликнула заместительница Климонтовой. — Мало им было оккупации, сколько пришлось перенести. И опять убивают. Что за люди!

— Люди?! — Глаза Анджея вспыхнули гневом. — Много чести их так называть!

Выйдя на улицу, сел он в трамвай. Но не поехал, как наметил себе, ни к Любичу, ни к теткам — им он хотел сообщить, что картина нашлась и до передачи ее музею придется воспользоваться их подвалом. На площади Трех Крестов соскочил он с площадки и, словно его потянули за веревочку, послушно двинулся в сторону Аллеи. Страшная усталость его охватила. Сама мысль о картине вызывала у него отвращение. Отвратительна была и эта ложная ситуация: с одной стороны, нужно искать Климонтову, а с другой — как же с ней о своем деле говорить в день, когда она хоронит человека, чьи убийцы одной масти с теми, кто лишил его покоя в деревне, заставил расстаться с мечтами и косвенно бросил тень на него самого. Он направился к балетному училищу Тарновой.

— Моя фамилия Уриашевич, — сказал он вахтерше. — Я хотел бы видеть Иоанну Уриашевич.

— Ах, это ты… — протянула Иоанна, вызванная из класса.

В голосе ее послышалось разочарование. Он вспомнил, что однажды она уже отвечала ему так, когда, вернувшись из Кракова, узнала, что это он домогался ее по телефону.

— Да, опять я, — подтвердил он с искренним сожалением. — Не кто-нибудь негаданный, нежданный!

— А я как раз жду одного человека! — Она посмотрела на него свысока. Выглядела она великолепно: грива золотистых волос откинута назад, в глазах — холодный блеск, влажные губы строго сжаты. — Впрочем, и тебя тоже! — И, обратясь к вахтерше, распорядилась: — Мы будем в канцелярии. Если ко мне придут, вызовите меня, пожалуйста, я выйду сама.

Там Анджея встретили фотографии танцовщиц и танцоров, во множестве развешанные по стенам, — прославленных соотечественников и иностранцев. Были и снимки школьных спектаклей, показательных уроков. Наверно, была на них запечатлена и молодежь, которую он видел на вечере, куда привела его Иоанна. Он встал: хотелось рассмотреть их вблизи.

— Сядь! — потянула его за рукав Иоанна. — Знаю, кого ты высматриваешь, но сперва давай поговорим. Наконец-то ты вернулся из своих лесов!

— Из лесов?

— Ведь ты в лесничестве был под Познанью!

— Ну да…

— Впрочем, это не важно. Хорошо, что вернулся.

— На несколько дней…

— Этого должно хватить.

Он не узнавал ее. Она была спокойна, но отнюдь не подавлена. Горделива, но не заносчива.

— Я должна повидаться с мамой, — объяснила она. — Ты мне это устроишь до отъезда.

— Твои сестры ни за что не согласятся.

— Не сидят же они возле нее, как пришитые!

— Ах, вот ты как хочешь!

Из соседнего зала доносились звуки пианино.

— Я не могу больше ждать. Не могу, — настаивала Иоанна.

Он попытался отговорить ее, ссылаясь на здоровье бабушки.

— Шока боятся! Да что они смыслят в этом! — рассердилась она. — Выведай у них фамилию врача, который маму лечит. Ручаюсь, он скажет то же, что и я: радость больным никогда еще не вредила. А это не только мне, но и маме доставит большую радость. Неужели ты не понимаешь, она тоже хочет этого! — И лихорадочно, нетерпеливо повторила несколько раз: — Я не могу больше ждать! Не могу! — Она не просила, не убеждала. Тон у нее был решительный, требовательный. — Не могу! — повысила Иоанна голос. — Не могу!

В страстном желании повидать мать ничего удивительного не было. Но из дальнейших слов стало понятно, что настойчивость ее вызвана не одной лишь тоской по матери.

— Потом еще сложнее будет. Вот увидишь, сплетни начнутся.

Идти к матери тайком, вопреки желанию теток было, по его мнению, глупо. Это вконец бы их разозлило и поставило мать в трудное положение, узнай они об этом.

— Подумаешь, сплетни! Как будто ты людей не знаешь, Иоанна! — Он хотел ей открыть глаза на одно неприятное обстоятельство. — Уж много лет назад они твоей матери все сплетни про тебя пересказали, какие только дошли до Варшавы.

Иоанна покраснела до корней волос.

— Не старую глупую болтовню имела я в виду, а нечто совсем другое, — сказала она с достоинством.

— А именно?

Иоанна спохватилась. Не хотела выдавать себя.

— Ничего особенного, — уклончиво ответила она. — Просто я живой человек, а не мумия, у которой все позади. Да, живой человек!

Ей не понравился взгляд, какой устремил на нее Анджей.

— Что ты так смотришь на меня? Да, я живой человек! — И мгновенно, с молниеносной быстротой переменила тему: — Должна жить. Работать.

И рассказала, до чего ей некогда. Занятия в училище Тарновой не в счет. И постановка танцев для премьеры в одном из театров — тоже. А вот два новых балета, которые Опера готовит для варшавян к открытию сезона, — балеты в совершенно новой оркестровке и оригинальном оформлении силами лучших художников, — это работа настоящая.

— Тебя Венчевский в это втянул?

— И на коленях должен теперь благодарить своих марксистских богов! Как только разнесся слух, что хореография — моя, мигом слетелась вся балетная братия. Так что спектакли могут получиться первоклассные!

Пианино за стеной смолкло. Уриашевич глянул на часы.

— Уходишь?

— Да, мне пора. Но у меня просьба к тебе. Степчинская, с которой, помнишь, я на вокзале познакомился…

— Если ты на самом деле торопишься, — перебила его Иоанна, — длинные вступления ни к чему. Что тебе надо? С урока ее вызвать?

Он кивнул.

— Нет ничего проще, — повеселела Иоанна. — Я уверена, она обрадуется.

Сердце у него забилось.

— Обрадуется прежде всего потому, — продолжала она, словно ушат холодной воды на него выливая, — что можно занятия прервать. Да еще ради молодого человека, и вдобавок такого интересного, как ты.

Она позвонила вахтерше и отдала распоряжение. Минуты не прошло, как за вахтершей вошла Степчинская в тренировочном костюме, с обнаженными руками и ногами. Аккуратно причесанные блестящие черные волосы плотно облегали ее головку. Щеки слегка порозовели от напряжения.

— Сей молодой человек покинул дремучие леса, где он обретается, — сообщила Иоанна, — с единственной целью встретиться с тобой сегодня после обеда или вечером.

Слова ее вогнали Анджея в краску. Он испугался: вдруг Степчинская засмеется или бросит на него заговорщический взгляд и Иоанна что-то заподозрит. Но девушка отнеслась к дремучим лесам с полной серьезностью, только сильнее покраснела.

— Я не против, — ответила она чуть слышно.

— Как? Ты сегодня никому свидания не назначила?

Иоанна не верила своим ушам.

— Назначила, конечно.

— Вечером или после обеда?

— И вечером, и после обеда, — сказала она и обратилась к Уриашевичу: — А когда бы вы хотели? Вечернее я могу и отменить. А вот назначенное на первую половину дня уже не успею. Но в крайнем случае пусть подождет.

— Разве можно так? — с притворным возмущением всплеснула руками Иоанна.

Но Степчинская промолчала; они с Анджеем смотрели друг на друга, оба красные от смущения.

— Успеете еще друг на дружку налюбоваться, — прервала эту игру в гляделки Иоанна. — Давай-ка уславливайся и марш обратно на занятия. Чтобы не пришлось мне из-за тебя от пани Тарновой замечания выслушивать.

* * *

Место выбрала она. В пять часов в ресторане. Причем не обедать, а просто кофе выпить.

— Я всегда выбираю ресторан, если хочу с кем-нибудь спокойно поговорить, — объяснила она. — А вечером можно перейти в кафе, там тогда народа меньше.

Он не возражал, но, по его мнению, раз уж они выбрали ресторан, следует к кофе хотя бы спиртное заказать.

— В таком случае что-нибудь легкое, — решительно заявила Степчинская. — Больше одной рюмки я все равно не выпью и вам не позволю. Не люблю, когда мужчины пьют в моем присутствии. А вот когда на столе хорошее вино, это я люблю.

Поначалу разговор не клеился. Он помнил, что школьный спектакль — тема запретная; о письме своем, в ответ на которое она отделалась коротенькой, ничего не говорящей запиской, сам предпочитал молчать. О школе рассказывать, где он очутился вместо Познанщины и дремучих лесов, как выразилась Иоанна, тоже, наверно, не стоило.

— Будете в каком-нибудь балете выступать, которые ставит Иоанна? — поинтересовался он.

— В обоих. И в том и в другом главную партию буду танцевать. Одну меня выпускают дебютировать изо всей школы. Честное слово!

— Здорово! — обрадовался он. — Вот подруги-то небось вам завидуют.

— Позеленели от злости. Этим, к сожалению, все удовольствие и ограничивается.

— Что, трусите?

— Фи! Еще чего!

— Боитесь, не получится что-нибудь?

— Это у меня-то?! — фыркнула она.

— В таком случае ничего не понимаю! — воскликнул он. — Вас отличили, вы такая молодая, едва, можно сказать, ступив на сцену, уже на пути к славе. И вас это не радует. Чего же еще может желать балерина в вашем возрасте?

— Это я вам открою как-нибудь в другой раз!

Постепенно они разговорились. Беседа потекла совсем непринужденно, когда Анджей стал вспоминать о Париже, о довоенных временах, рассказал о своей семье и Левартах. Степчинская заинтересовалась, захотела узнать подробности.

— Да это все старые предания, — заскромничал Анджей.

— Расскажите еще о Париже, — попросила она. — И о Левартах.

Он говорил и смотрел на нее. Время от времени и она поднимала свои красивые глаза, пристально, с интересом вглядываясь в него. В такие минуты он замолкал, охваченный волнением под устремленным на него взглядом. Но она тотчас отводила глаза и спрашивала неизменно:

— А что потом?

Незаметно от старых преданий и давно минувших лет перешел он к настоящему. Посвящать Степчинскую в свои дела, тем более денежные, зависящие от продажи картины, он не собирался, испытывал только потребность изложить свои планы на будущее этой девушке, к которой его влекло, как ни к одной другой женщине.

— Сначала, разумеется, окончу институт. Потом? Город я, признаться, не люблю. У меня с ним связаны неприятные воспоминания. В деревне — я теперь узнал ее ближе — очень неспокойно сейчас. А вот поселиться бы где-нибудь в живописном месте да заняться разведением форели или черно-бурых лис. Есть такие фермы. Если вложить в это дело душу и труда не жалеть, — ого, каких результатов можно достичь. А главное, забыть обо всей этой суете.

Анджей смотрел, как перебирает она складки своего платья. Машинально, одну за другой. И молчит. И испугался, не упал ли в ее глазах, изобразив свое будущее в таком свете.

— Война многих сделала неврастениками, нелюдимами. Но, как правило, это со временем проходит, — иронически отозвался он о собственной исповеди. — Может, через год-два, после окончания института, мне самому покажутся смешными теперешние мои пристрастия, которые я вам обрисовал. И город на деревню я нипочем не променяю.

Она по-прежнему перебирала складки платья.

— Эти пальчики, — шутливо сказал он, — не для того, по-моему, созданы, чтобы кормить лисиц или сортировать рыбу. Даже если эти лисицы черно-бурые, а рыбки — золотые. Без общества жить вы, наверно, не могли бы.

Она подняла на него большие глаза — печальные и выразительные. Но прочесть в них Анджей ничего не смог. Тем не менее он не сомневался, что видит ее насквозь. Чтобы такая талантливая девушка, привыкшая к удобствам, согласилась похоронить себя в глуши — нет, это немыслимо. Никуда она из Варшавы не поедет. Вскоре разговор зашел об Иоанне. И ему стало ясно: дело обстоит куда хуже, чем он даже предполагал.

— Да, не хочу скрывать: пани Иоанна — мой идеал. Прославиться на весь мир — вот это я понимаю! — вырвалось у нее. — На ее месте я ни за что не стала бы возвращаться обратно. Ни за что. Это уж точно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Уриашевич разделся, сдал вещи в раздевалку, надел позаимствованные у Хазы старые плавки и вместе с ним по коридору направился к бассейну.

— Не знал, что ты ходишь в бассейн, — сказал Анджей.

— Это он меня вытаскивает, — ответил Хаза, показывая на Дубенского.

Тот опередил их: успел уже окунуться, вылезти из воды и теперь, на трамплине, разминался, готовясь к новому прыжку.

— Ты ни слова не говорил мне ни о каком бароне Дубенском, а вы, оказывается, неразлучны. Давно знакомы?

Вчера он едва успел перемолвиться с Хазой; тот, наспех проглотив обед, уже помчался на свидание с Дубенским, хотя барон пригласил его вечером ужинать. А сегодня утром опять заявился Дубенский и потащил Хазу в бассейн.

— Товарищ по партизанскому отряду. Только что из тюрьмы. У него нет никого. Вот я и пригрел его.

— Из аристократической семьи? — продолжал расспрашивать Уриашевич.

— Кажется.

Дубенский тем временем, подброшенный трамплином, описал в воздухе красивый полукруг и головой вниз, с прижатыми к телу руками стрелой вонзился в воду.

— Отличный прыжок, — похвалил Уриашевич со знанием дела. — Как по-твоему?

Хаза, не спускавший глаз с Дубенского, неожиданно взорвался:

— Отстань ты от меня со своим Дубенским! Надоело!

— Ты что, взбесился?! — удивленно посмотрел на него Уриашевич.

— Расскажи лучше, как там, в тех лесах, где ты обретаешься? — И Хаза придвинулся поближе, обняв Анджея за плечи и явно стараясь загладить свою резкость. — Ну, — повторил он, — расскажи!

— Как? Красиво.

— Это что, — поморщился Хаза. — А спокойно ли там?

Уриашевич решил придерживаться старой версии, будто живет на Познанщине у приятеля, лесничего. Только конкретизировал ее. Лесничего поселил в бывшей усадьбе, в местах, похожих на окрестности Ежовой Воли, в знакомой ему обстановке. Что-то все равно надо говорить. А так меньше шансов запутаться.

— Да не очень спокойно.

— Они там, в лесу, деятельность какую-нибудь развивают?

— А как же.

— В деревни заходят или дороги перекрывают?

— В деревни. И не только в деревни. В нескольких километрах убили одного, начальника охраны на фабрике.

— Дома?

— Нет. Пытались на фабрику проникнуть.

— Поживиться хотели малость?

— Нет. Фабрика еще бездействует.

— Тогда это вдвойне глупо, — презрительно выпятил губы Хаза.

На это глубокомысленное замечание Уриашевич никак не отозвался. Он испытывал двойственное чувство, отвечая Хазе. Ему трудно было бы умолчать об этом происшествии, которое продолжало его мучить, но мешало чувство неловкости: приходилось изворачиваться. Хаза, однако, ничего не замечал. Он не считал, что разговор исчерпан, и продолжал расспросы. Уриашевич, упомянув перед тем, что в убийстве был замешан ксендз, обмолвился, что знал его.

— Откуда? — поинтересовался Хаза.

— Заходил как-то к нему.

— Хорошо, что ваше знакомство этим ограничилось.

— Потом он еще раз посылал за мной, но когда я пришел, его уже и след простыл.

— Вот так ксендз! — заржал Хаза. — Я тоже нарывался в свое время на таких вот казаков в сутане. А чего ему, собственно, надо было от тебя?

— Это секрет.

— Даже мне не скажешь?

Наступило неловкое молчание. Хаза так и сверлил Уриашевича своими черненькими глазками.

— Ну и ну! — подивился он. — В тихом омуте черти водятся. — И заглянул Уриашевичу в глаза. — А в милиции скажешь?

— Теоретически — нет.

Хаза издевательски захохотал.

— В милиции теорией не занимаются. Там, брат, сплошная практика. В милиции и в госбезопасности.

— Ни в милиции, ни где бы то ни было спрашивать меня об этом не станут! — Голос Анджея дрожал. — Милиция выследила преступников, а я с ними ничего общего не имею!

— Но к попу-то ходил все-таки, — настаивал Хаза. — А если тебя выследили и взяли на заметочку?

Он огляделся по сторонам, не подслушивает ли кто. Потом, сгорбясь, уставился на свои колени и зашептал так тихо, что Уриашевич придвинулся и тоже вынужден был к нему наклониться.

— Я не робкого десятка и, помню, смеялся над тобой, когда ты побоялся говорить в ресторане о «Пире», а потом не захотел возвращаться ночью и остался ночевать у теток во флигеле. Но в данном случае основания для беспокойства есть. Лучше тебе в лесничество не возвращаться.

— Это невозможно.

— Тогда хоть подожди немного.

— Это полнейшая бессмыслица.

— А влипнуть — это, по-твоему, не бессмыслица? — И Хаза своей большой холодной лапой стиснул повыше локтя руку Уриашевича. — В Варшаве найдется работа менее опасная, — искушал он. — Во всяком случае, стоит ради нее пойти на риск. Я как раз подыскиваю подходящих людей.

Он глянул искоса на Уриашевича. Накручивал он его не без тайной цели. И теперь проверял, насколько к ней приблизился. Но предложение было не ново, Анджей однажды уже отверг его, а сейчас ему, как видно, вообще было не до того. Он соображал, как бы дать понять Хазе, что тот преувеличивает опасность, не посвящая его при этом во все свои дела.

— Жалко, что не могу сказать тебе все начистоту. Иначе бы ты меня понял.

Сзади них прошел кто-то. Они подняли заговорщически склоненные головы. И в этот миг на глазах у них — Хаза по-прежнему смотрел равнодушно и неприязненно, а Уриашевич, отвлеченный разговором, уже без недавнего безраздельного восхищения — смуглый, стройный, невысокий Дубенский совершил еще один мастерский прыжок. Вверх, вверху кувырок и с прижатыми к туловищу руками вниз головой в воду.

— А в милиции ты сказал бы? — приставал Хаза. — Да или нет?

— У меня совесть абсолютно чиста, — ответил Анджей. — И из моих слов это было бы совершенно ясно. Но если б я выложил все, как есть, то выдал бы других.

Незаметно к ним подсел Дубенский — по телу его струйками стекала вода. Он расслышал последнюю фразу.

— А если вы захотите остаться в тени, сами угодите в тюрьму. Это, если можно так выразиться, закон светотени, на котором зиждется наше общество. — Он демонстративно развел руками, многозначительно глядя на Хазу. — А впрочем, иногда имеет смысл и самому сесть за решетку, чтобы других выгородить, дать им на свободе пожить. N’est-ce pas[10], Хаза?

Хаза встал и, не отвечая, с недовольной миной направился к воде. А Дубенский беспечным тоном, с напускной вежливостью, а в сущности, развязностью заговорил с Уриашевичем:

— В наше время надо реально представлять себе свое будущее. Нас, людей нашего круга, ждет тюрьма; да, это так. Всех, за небольшим исключением. Например, за исключением моей особы — с меня и одного раза вполне достаточно. Я буду сопротивляться всеми возможными средствами, лишь бы снова не угодить за решетку, inclusive[11] самоубийство, если прибегнуть к средневековой формуле, наставляющей монашек, до какого предела должны они свою добродетель защищать.

Хаза, стоя по шею в воде, ловил каждое его слово. Дубенский улыбнулся.

— Ему очень интересно, о чем это мы болтаем, — сказал он, указывая Уриашевичу на него. — Пересядем поближе, а то невежливо получается.

Они уселись на краю бассейна, свесив ноги в воду. Дубенский болтал без умолку.

— Люблю пофилософствовать, сидя у воды, — она зыбка, как и все вокруг. Как граница между самыми непримиримыми понятиями. Как граница меж бытием и небытием, между жизнью и смертью. Ты слышишь нас, Збигнев? — Не дождавшись ответа и удовольствовавшись лишь его миной, он продолжал: — Взять хоть тюрьму. Вроде бы существует человек и вроде бы нет. Вроде он жив, но разве назовешь это жизнью и вообще бытием. Разве это уже не начало умирания, которое распространяется на всю последующую жизнь. Даже на тот ее отрезок, когда человек окажется на свободе. — Он кинул на Хазу издевательский взгляд: на эти посиневшие губы, мокрые, облепившие лицо пряди, на его маленькие, близко посаженные глазки, в которых метался страх. — Ужасно Хаза не любит, когда я поминаю при нем, что в тюрьме сидел, а я вот люблю. Мне особое удовольствие доставляет говорить в его присутствии о подобных вещах. Пугается-то как, ну просто душка! Да посмотрите же, забавная какая рожа! — Улыбка сбежала с его лица. Дубенский плотно сжал губы, но заставил себя пошутить еще раз, как бы через силу: — Ну, чем не водяная лилия, оцепеневшая от ужаса, что ее вот-вот сорвут? — И, оставив Хазу в покое, он перевел взгляд на Уриашевича. — Вы не плаваете? Не признаете водного спорта?

— Признаю, — ответил Анджей. — До войны я все лето проводил на Хельском полуострове. С утра до вечера на парусной лодке. У меня собственная была. А в последние годы друг брал меня с собой на моторке, отличный был мотор у него, настоящий зверь: пятьдесят лошадиных сил!

— Ого! — с напускным восхищением воскликнул Дубенский. — Раньше у меня тоже имелось кое-что. А сейчас из всего необходимого для водного спорта осталась в моем распоряжении лишь вода. Пойдемте поплаваем в ее волнах.

Они подплыли к Хазе и втроем несколько раз вдоль и поперек пересекли бассейн. Потом присели отдохнуть.

— Чего так запыхался? — Дубенский окинул Хазу критическим взглядом. — Пловец ты неважнецкий. — Затем вернулся к постоянно волновавшей его теме, которую затронул в разговоре с Уриашевичем. — Ба! У меня и автомобиль был, и особняк, и конный завод, и сотни других великолепных вещей и все к чертям полетело из-за войны, немцев и демократии. Эта последняя и самое дорогое обесценила — герб моих предков. — Ему показалось, что Уриашевич слушает недостаточно внимательно. — Écoutes bien![12] — воскликнул он и напыжился. — Прадед мой был комиссионером, дед нажил состояние на торговле лесом, а отец землю купил, дворянское звание и титул. После чего женился в Париже на княжне, заметьте: испанской. Поистине перст судьбы. С той поры в высшем обществе, куда мы, Дубенские, получили доступ, восточная наша внешность уже больше никого не шокировала. — Он силился представить все это в комическом свете, но в голосе его и взгляде было нечто помешавшее Уриашевичу и Хазе улыбнуться. — И, однако, после революции мы остались в полном смысле на бобах. Вы только представьте себе, какой путь пришлось проделать моим предкам — от конторы до женитьбы на княжне! И все насмарку. Мы опоздали. Вскочили в последний момент в автобус, а он отправлялся в парк. — Он вздохнул почти без наигрыша. Но тотчас же опять взял насмешливый тон. — И вот я одинок, как перст. Родителей с братьями и сестрами украинские националисты убили в имении под Пшемыслом, дальних родственников со стороны отца гитлеровцы уничтожили, семью матери — испанские анархисты в гражданскую войну. Так что перед вами — круглый сирота. — С этими словами Дубенский поднял указательный палец и торжественно обратился к Хазе: — В случае моей смерти поручаю тебе разослать faire-part моим знакомым и друзьям. Подпишешь так: «С глубоким прискорбием извещает друг покойного»… Друг? А может, лучше товарищ по партизанскому отряду? И еще конкретней: по отряду, который действовал под Живцем, точнее — под Замостьем.

— Перестань! — оборвал его Хаза. — Чего ты ко мне пристаешь?

— Как? — изобразил барон недоумение. — Ведь идея засады, на которую я намекаю, и проведение операции принадлежит тебе. Я думал, ты гордишься ею.

— Тише! — зашикал Хаза. — Ведешь себя, как мальчишка.

— Дрейфишь? — спросил Дубенский. — Боишься, как бы не выдал тебя?

— И себя выдашь заодно, если будешь лишнее болтать. Не только меня, пора бы сообразить.

Глазки Хазы налились кровью. Дубенский наблюдал за ним с интересом.

— За нас двоих я и соображал. И не один раз. Прежде всего — в тюрьме, благодаря чему ты и вышел сухим из воды. Поэтому перестань, пожалуйста, меня преследовать и рот мне затыкать.

— Это я тебя преследую? — потерял самообладание Хаза. — Ты за мной по пятам ходишь, голову мне морочишь, тюрьму хочешь накаркать и в вечном страхе держишь своей дурацкой болтовней о нашем прошлом. Ты что, не в своем уме? Рубаху бы на тебя смирительную да в сумасшедший дом, а то еще натворишь делов, плохо кончишь. Но я тебя предупреждаю…

От волнения у него прервался голос, и он замолчал. Только руки его, дрожащие от бешенства, сами потянулись к Дубенскому. Тот лениво отодвинулся в сторону, за пределы досягаемости.

— Зачем преувеличивать, — воспользовался Дубенский наступившей паузой. — Но с твоей стороны очень мило так заботиться обо мне, о моей безопасности и здоровье. И о самом существовании моем тоже, Хазик, пекись. В тебе в последнее время заговорил инстинкт покровительства. И это твое счастье. Ведь я тебя знаю: погибни я, и ты жить без меня не сможешь. Вот какой ты друг! Ну, господа, хорошенького понемножку: поплавали — пора и пообедать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Ты дал мне честное слово, — напомнил Рокицинский.

— Я своих обещаний не забываю, — ответил Анджей.

Они сидели в углу в пустом полутемном кафе. Встреча была случайной. На улице возле бассейна Уриашевич сразу же простился с Дубенским и Хазой, который снова стал его убеждать, что возвращаться в лесничество и вообще в те края в создавшемся положении равносильно самоубийству. Отделавшись от них, под каким-то предлогом уклонясь от совместного обеда, Уриашевич почувствовал непреодолимое желание выпить черного кофе. Но не успел сесть за столик, как из глубины зала навстречу ему поднялась какая-то фигура. Он и сам собирался зайти к Рокицинскому, но, когда тот вырос рядом, внутри у него все оборвалось. Сейчас больше всего на свете хотелось ему побыть одному, а тут как снег на голову — Рокицинский. Неудачнее момент трудно и выбрать. Предстояло еще раз, причем безотлагательно, не приведя после разговора с Хазой мыслей в порядок, возвратиться опять к тому же.

Рокицинский хотел знать все. Подошел он донельзя удивленный, что видит Анджея в Варшаве. Значит, нашел-таки Кензеля? Или отказался от своего намерения? Последнее ему, Рокицинскому, куда больше улыбалось. Часто вспоминал он их разговор и ругал себя за излишнюю откровенность; да, тогда он хватил через край. К чему было откровенничать? Ведь при неблагоприятном исходе это могло обернуться против него самого. И с затаенной тревогой подсел он к столу. По мере рассказа Уриашевича тревога эта возрастала. Внимательно, не перебивая слушал Рокицинский о Спосе, о событиях на фабрике, о разговоре с викарием — обо всем. Но когда Анджей дошел до признаний Кензеля, адвокат, спокойно выдержав его взгляд, решительно заявил:

— Да, я помог Кензелю, не отрицаю; но какие там у него на совести грехи, это дело не мое. Твое же дело — помнить о своем обещании.

— Я помню.

— Ты дал честное слово хранить в тайне все, что узнаешь о Кензеле, и ничего во вред ему не предпринимать. Так?

— Так.

— А между тем по твоей вине уже создалась ситуация, чреватая для него самыми неприятными последствиями. — Тонкими холеными пальцами в кольцах сжал он виски. — Достаточно тебе или тому ксендзу, попадись он им в лапы, произнести фамилию Грелович, и директору Кензелю конец. Явятся, проверят, существует ли такой, действительно ли приходил ты к нему за вещью, принадлежащей твоему другу, и дознаются, кто этот Грелович. Да, заварил ты кашу!

— Так что же мне делать, черт возьми? — в сердцах сказал Анджей.

— Это уж я не знаю, — ответил адвокат невозмутимо. — Я тебе просто о твоем долге напоминаю. — И вдруг у него вырвалось слово, которое его самого заставило побледнеть. — Беги! — прошептал он. — Беги! — И прибавил чуть слышно: — Пока еще не поздно. — Один за другим посыпались с его тонких губ доводы, аргументы в защиту побега. — Ты должен исчезнуть, — настаивал он. — Даже если тебя, по-твоему, не вызовут и не спросят, что ты делал у этого Споса, будь он неладен, все равно. Ни на минуту не забывай, что грозит Кензелю, если к нему нагрянет милиция. Главное сейчас — не привлекать к нему внимания. Надеюсь, тебе это понятно? И вообще — неужели тебе его не жаль? — воззвал он к чувствам Анджея. — Не жалко человека, который может пострадать из-за тебя, из-за того, что сберег чужое имущество; не для себя, не из корысти, а из дружбы, из привязанности. Ты не должен забывать об этом. — И добавил в заключение: — И обо мне тоже. Выстрел, который угодил бы в Кензеля, сразит и меня. В наше время ничего не стоит погубить человека моего положения. Даже если для этого никаких других оснований нет.

Глаза их встретились. У Рокицинского взгляд был испуганно-настороженный. Он с самого начала опасался прежде всего за себя. Быстрым движением снимая кольцо с одного пальца, надевал он его на другой и наоборот: верный знак, что он нервничает.

— Я помог ему раздобыть документы не ради денег. — Он судорожно глотнул. — Я полагал: надо спасти его от необузданной, варварской мести демагогов, а со временем, когда все утрясется, пусть предстанет перед судом обычным, непредвзятым, справедливым. Ну а если этого даже не произойдет, я, не кривя душой, скажу: тоже не беда. Не одному ему, многим помог я, кто оступился во время оккупации. Но оказались среди них и такие, кто, попав в тюрьму, теряли отчетливое представление о том, что можно говорить, а чего нельзя. К счастью, хоть не целиком. И все равно человек я почти конченый. Репутация у меня подмочена, и никуда от этого не денешься. Хорошо еще, если ограничатся только тем, что мне адвокатской практикой заниматься запретят. — Он с шумом набрал воздуха в легкие и воскликнул возмущенно: — Это мне-то! — Но тотчас поник и опять беспомощно сжал руками виски. — Не мой бы преклонный возраст, не раздумывая, уехал бы за границу. Поверь мне. Сейчас еще можно! Трудно, но все-таки можно! Но, увы, такая эскапада уже не для меня! — Важность, с какой он всегда держался, оставила его; в глазах, устремленных на Анджея, обычного добродушия и следа не было. — Да! Будь я помоложе, сто раз уж предпочел бы поставить все на карту. Пан или пропал! А то дрожишь, как мышь в щелке; как под вечным дамокловым мечом. И ты еще тут мне сюрпризы преподносишь. Я и так из одной неприятной истории еле выпутался.

И снова кольца на пальцах адвоката пришли в движение. Он осведомился, с кем вообще Уриашевич говорил о Греловиче, то бишь о Кензеле. Только с теми двумя ксендзами, о которых упоминал?

— Да, только с ними.

— А тот человек, который может на тебя донести, кто он? Учитель?

— Я не говорил, что может донести, — поправил Анджей. — Мое поведение, сказал я, могло ему показаться подозрительным.

— Кто он такой?

— Директор тамошней сельскохозяйственной школы.

— Народной? Донесет! Он красный и городскую интеллигенцию ненавидит лютой ненавистью. У таких от подозрения до доноса — один шаг. Представляю, что за тип!

Минута прошла в молчании. Рокицинский совсем пал духом.

— Скажи, пожалуйста, а что там у Кензеля на хранении? Драгоценности? И удалось ему сберечь их в целости для Левартов? А где ж он в Варшаве держит их?

Он так и обмер, узнав, что не драгоценности, а огромная картина, знаменитый «Валтасаров пир», за которым Анджей собирается еще раз ехать к Кензелю, причем на грузовике.

— На грузовике? — содрогнулся Рокицинский. — Да ведь все водители с милицией связаны! А у кого-нибудь из твоих знакомых нет грузовика, которым ты бы мог воспользоваться?

— Есть. У Хазы, — вспомнил Анджей.

Рокицинского передернуло.

— Этого еще не хватало! Он ведь двоюродным племянником приходится Конраду Уриашевичу! Я их постоянно вместе вижу. Вот бы ты свинью подложил — и нам с Кензелем, а заодно и себе самому! — При мысли об этом у него дыхание перехватило. — Слава богу, что встретился с тобой, — пробормотал он, придя немного в себя. — Слава богу!

— Бог тут ни при чем, — ответил Анджей. — Дяде Конраду известно, что я у вас был. И советовался, как поступить. За помощь, за то, что вы направили меня на след Кензеля, я обязался молчать и помню об этом.

— Однако отправился же к этому ксендзу, не посоветовавшись со мной!

— Я думал, все обстоит гораздо проще.

— С Кензелем?

— Вообще!

Рокицинский уставился в пространство, по-прежнему стиснув пальцами виски. Упрекать Анджея Уриашевича бессмысленно. Следовало подумать, как быть дальше.

— Что Хаза — родственник Конрада Уриашевича, это еще ничего не значит, — опроверг он свой первоначальный довод. — Ты с ним в таком же родстве, но под его дудку не пляшешь. Если ты ручаешься за Хазу, придется на это пойти. Только пусть Кензель не показывается ему на глаза, а Хазе ты уж наври что-нибудь.

Но ведь дядя Конрад, подумал Анджей, тоже замешан каким-то боком в историю с Кензелем, — во всяком случае, в курсе его дел. Дядя, которого Рокицинский ненавидел, с грязью смешивал, при упоминании о котором пришел в ужас: что будет, если Хаза ему о Кензеле проболтается! Горькая, нервная усмешка искривила губы Анджея.

— Тебе смешно? — укоризненно, с осуждением заметил Рокицинский. — А мне не до смеха!

Взгляды их снова скрестились. Уриашевич напряженно всматривался в адвоката и соображал. И в конце концов с отвращением и злорадством решил ничего не говорить о связи, существующей между Конрадом и Кензелем. «Сами пусть разбираются», — подумал он о дяде и Рокицинском с одинаковой неприязнью.

— Кстати, у тебя тоже нет оснований радоваться! — заключил Рокицинский холодно. — Ты должен за каждым своим шагом следить, пока не выберешься отсюда. А выбираться надо как можно скорей. И не только для моего и Кензеля спокойствия, но и для твоего собственного. И не только ради спокойствия. Вряд ли ты захочешь оказаться в таком положении, когда тебя вынудят нарушить данное мне слово. То есть под следствием.

* * *

— Ой, ну и вид же у вас! Еще хуже, чем тогда на вокзале после ночного кутежа. Что с вами?

— Со мной? Да так… — бормотал Уриашевич, через силу улыбаясь Степчинской. — Не обедал еще сегодня.

Так оно и было. Но не оттого ввалились у него глаза и лицо было землистого цвета. О еде он и думать забыл. Решил, правда, перекусить после встречи с Рокицинским; выговорившись и успокоясь, адвокат даже приглашал Анджея к себе закусить. От обеда с Хазой и Дубенским, а потом с Рокицинским он отказался не потому, что не был голоден, а потому, что хотелось побыть одному. Ему припомнился ресторан, где он впервые заговорил с Хазой о «Пире», там было тихо и царил полумрак. Сидели они тогда в угловой нише — из зала их почти не было видно. О таком вот укромном местечке мечтал он сейчас, забиться бы туда и подумать без помех. Стоя в дверях, Анджей обвел взглядом зал: нет ли случайно Хазы с Дубенским. Не видно. Зато он увидел Степчинскую. И ретировался. Не только из-за того, что искал одиночества: она была не одна. Очутившись на улице, он пошел куда глаза глядят. Сначала еще вспоминал, что надо бы зайти поесть, но потом это испарилось из головы. Он не ощущал ни голода, ни усталости, все вытеснило одно чувство. Запавшие ему в душу слова Рокицинского глушили, отравляли уже зревшие в ней новые ростки. Он мучительно искал выхода, но доводы адвоката казались все убедительней — почва для них была подготовлена разговором с Хазой. Смятение, охватившее его, усилилось. Стыд, смешанный с унижением, сменился бессильной злобой. Он злился на все и вся, на себя и других, на жизнь и на людей, на страну, где не могут без крови, где нет и, наверно, никогда не будет покоя. От всего этого пропадала охота жить.

Постепенно стало смеркаться.

Недовольство собой возрастало, едва Уриашевич возвращался к тому выводу, вокруг да около которого невольно ходил все время. Хорошо было в Ежовой Воле, и неужто не суждено туда больше вернуться? А ведь решение, которое подсовывал ему Рокицинский, вело к этому шагу. И по мостовым, по выщербленным тротуарам, сворачивая с освещенных улиц в темные закоулки, то спотыкаясь, то замедляя, то ускоряя шаги, неизвестно в который раз опять выходя под яркие фонари и щуря глаза, привыкшие к темноте, брел он и брел. Уезжая из Ежовой Воли, Анджей и представить себе не мог, что окажется в таком положении, — и вот нате! Еще утром в разговоре с Хазой все в нем возмутилось: как? Бросить школу, болтаться неведомо где, подвести людей? А сейчас это казалось ему неизбежным, — и придется еще дальше пойти по этой дороге. Он так задумался, что не заметил, как очутился около семи часов возле ресторана, где условился встретиться со Степчинской.

* * *

— До сих пор не обедали? Да как же это вы? — Такое пренебрежение к своему здоровью возмутило молодую балерину. — Так можно форму потерять.

Вот она, например, всегда в одно и то же время ест: в два обедает, в семь ужинает, о чем и не замедлила ему сообщить. В ответ он немного некстати, но лишь бы как-нибудь побороть свое плохое настроение, заметил, что видел уже ее сегодня.

— С одним блондином, — прибавил он.

— Ошибаетесь, с двумя!

И он вспомнил, что один действительно встал и пересел к другому столику.

Когда Анджей несколько часов назад увидел ее в ресторане, ему стало не по себе. Правда, Иоанна говорила, что Галина много времени проводит в обществе мужчин. Он не придал значения словам тетки, но, как видно, они запали ему в сердце, если сегодня при виде Степчинской его охватило даже не то что огорчение, а чувство безнадежности. Вспомнив об этом, он нахмурился. Это не ускользнуло от ее внимания.

— Что означает сие нахмуренное чело? — ничуть не смутясь, спросила она. — Вы ревнуете?

— Какое я имею право вас ревновать?

— Но вы на меня злитесь?

— Я злюсь на себя.

Она склонила набок голову. Во взгляде, брошенном на него, был скорее вызов, чем сочувствие. А он изо всех сил старался не раскиснуть.

— Не знаю, когда мы с вами опять увидимся. У меня тут кое-какие осложнения. И лучше мне, наверно, не появляться в Варшаве. Месяц, а может, даже больше.

— У-у!

— Так что делать вам замечания в этой ситуации было бы нелепо. Вы просто бы сказали: не вмешивайтесь не в свое дело!

— Тем не менее вы все-таки сделали мне замечание. Хотя молодые люди, с которыми я сидела в ресторане, мне совершенно безразличны.

— Зачем же тогда встречаться с ними?

— А если мне так хочется, — бросила она с надменной гримаской. — А хочется, потому что никого подходящего нет.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Чего вы на меня так смотрите? Все люди разные, и я такая, какая есть. — И, оставив капризный тон, заговорила серьезно и взволнованно: — Будь у меня возможность путешествовать, выступать перед стоящей публикой, был бы красивый, изящно обставленный дом, как у артистов за границей, не стала бы я по ресторанам сидеть. Могу вам за это поручиться.

— У кого есть, а у кого нет, — буркнул Уриашевич.

— Есть! Есть! Я сама видела множество шикарных, сногсшибательных фотографий в журналах у пани Иоанны — французских, английских, американских!

Он упомянул о балетах, где ей предстоит танцевать.

— Вот, вот! — спохватилась она. — Теперь вы понимаете, почему я не придаю особого значения выступлениям в Варшаве. Меня не устраивает наша публика.

— Теперешняя?

— Да.

— А говорят, она замечательная.

— Знаю, знаю! — воскликнула она с раздражением. — Но в театр они приходят усталые. После целого дня работы, и вдобавок в городе, который разрушен и только восстанавливается. Разве можно в таком состоянии воспринимать искусство? Искусство требует особого отношения. А кому это доступно у нас?

Все это выложила она, слегка скривив губы. Смысл ее слов доходил до его сознания, и слушал он с неприятным чувством, но не перебивал, не возражал. И не потому, что не считал нужным, — просто вправе ли он объяснять ей, как она заблуждается, коль скоро сам принял такое решение? А Степчинская, убежденная в своей правоте, продолжала:

— Мне говорят: многое переменится, когда изменятся условия жизни. То есть когда новую Варшаву построят. Покорно благодарю! Меня тогда уже на сцене не будет!

— Но…

— Балерина танцует до тридцати лет. Я знаю, что говорю! Сбеситься можно, как подумаешь, сколько вложено труда, и все впустую. Вы представляете, чего мне стоило добиться таких результатов, каких я добилась?

Глаза у нее заблестели, щеки раскраснелись, она задышала прерывисто.

Уриашевич забыл про усталость. Когда они поели, он заказал кофе. Но Степчинская от кофе отказалась.

— Нет, не буду. Боюсь форму потерять. Я все-таки балерина — невзирая ни на что. А вы уже, наверно, решили, что я очень легкомысленная.

Он задумался.

— Я просто ничего о вас не знаю! Абсолютно ничего! Не знаю, когда вы бываете сами собой, а когда это просто поза. Тогда, в деревне, я не представлял себе, что вам написать. А написать очень хотелось. Но о чем? О вас? Но ведь я совсем вас не знаю. О себе? Неинтересно. У меня все в прошлом, а это мало помогает жить; настоящее — самое неопределенное и никаких видов на будущее. Так, во всяком случае, тогда обстояли дела. Сидел я, сидел над чистым листом бумаги, думал, думал…

— И чудесное написали письмо! — с улыбкой заверила она его. — Я всегда ношу его с собой. — И в подтверждение открыла сумочку, перерыла все, но письмо куда-то запропастилось. — В другой раз покажу. — Потом она вернулась к прерванному разговору: — Вы говорите, что не знаете меня? Но ведь я столько вам о себе рассказала. Что вы еще хотите знать? Где я родилась? В Варшаве. Чем занимаются мои родители? Отец преподает в гимназии, мать — шляпница, причем очень известная, а я единственная дочка, она души во мне не чает. Так что не думайте, будто я за границу из-за денег рвусь. Ничего подобного. Меня другая жизнь привлекает. Другая атмосфера. Иное общество. Люди, которые многое могут себе позволить в жизни. Теперь вы меня понимаете?

Сейчас Анджей еще меньше склонен был вступать с ней в спор, чем в начале разговора. Прислушиваясь к ее голосу, он думал, скоро ли его еще услышит. Может, через много лет.

— Понимаю.

— И согласны со мной?

— А зачем вам мое согласие?

Его ладонь коснулась ее руки. Она почувствовала, что он дрожит.

— Жалко уезжать. Жалко расставаться с вами.

Она ласково улыбнулась.

— Мне тоже, — сказала она тихо. — Мне с вами очень хорошо.

Она сжимала и разжимала пальцы, прикрытые его ладонью.

— Я не встречала таких людей, как вы. Побольше бы встречала, может, и не рвалась бы из Варшавы за границу.

Хотя ничего особенного Степчинская не сказала, слова ее тронули Анджея. Тем более что сопровождались они особенным взглядом. Нежным и проникновенным. Время близилось к десяти. Они разговаривали почти три часа. Уриашевича волной захлестывала нежность, нарастая с каждой минутой. Наружу рвались признания. Признания без будущего, без надежды на завтрашний день. Но тем сильнее хотелось высказать их сегодня: такая возможность могла больше никогда не представиться. И Уриашевич начал объяснять Степчинской, чем она стала для него в жизни.

— Всем. С самого начала. С момента, как вы появились на сцене и начали танцевать.

— А где это вы видели меня на сцене?

— Как где? — растерялся он. — На вечере.

Пальцы Степчинской замерли в его руке.

— На вечере, — повторил он, озадаченный ее вопросом и внезапной переменой в ней. — На школьном вечере, куда меня привела Иоанна.

— А что я тогда танцевала? — спросила она глухим голосом.

— «Умирающего лебедя».

Она покраснела от негодования.

— Это была не я! — Следующее мгновение она только тяжело дышала: гнев мешал ей говорить. — Спутать меня с такой дубиной! — прорвало ее наконец. — С этой бездарью! С идиоткой, которая готова скалиться всем и каждому. Из-за того только, что у нее такая же прическа. Из-за того, что она подражает мне во всем, как мартышка.

Но Анджей не сдавался.

— Тогда почему же после ее выхода в зале кричали: Степчинскую, Степчинскую. Хотим Галину!

— Очень просто: хотели, чтобы я выступила. А я поклялась пани Тарновой, что не буду, пока она эту кривляку не приструнит, не запретит ей подражать мне. Она не сочла нужным этого сделать, я пришла после ее выступления в бешенство и отказалась выходить на сцену. А мои знакомые меня вызывали.

— Ах, вот оно что!

Она бросила на него уничтожающий взгляд.

— А вы думали, ее на «бис» вызывают?

Эта история приводила ее в ярость. Вот почему не разрешила она упоминать об этом вечере. Это он уразумел. Но ему не все еще было ясно.

— Тогда почему же, когда я сказал на вокзале, что мы уже виделись, вы не возражали?

Вместо ответа она подвергла его короткому допросу.

— Были вы с Иоанной перед самым началом за кулисами, где мы столпились в ожидании выхода? Были или нет?

— Был.

— А меня видели или нет?

— …

— Вы же на меня смотрели!

— Не помню.

Это уже было чересчур. Она вскочила со стула. Кивком попрощалась.

— Неужели мы так расстанемся! — сделал он отчаянную попытку ее удержать. — Ради бога! Ведь я же завтра, может быть, уеду!

— Ну и уезжайте, — прошипела она. — Отправляйтесь в свою глухомань к лисам или рыбам, к кому угодно! Меня это не касается!

Оставшись один, он попросил счет, расплатился, но не двинулся с места. Провел рукой по лицу, протер глаза и, опустив голову, стал машинально сгребать в кучку хлебные крошки на скатерти.

«Итак, все кончено. Но все равно это было безнадежно, — размышлял он. — Что мог я ей дать или потребовать от нее в сложившемся положении? Ну, потянулось бы это еще какое-то время. День, два, неделю. А так, как ножом отсекло».

Он продолжал сидеть. На то, что Степчинская вернется, Анджей и не рассчитывал. Просто трудно было решиться уйти.

«Тем лучше! — утешал он себя. — Чем скорей, тем лучше. Меньше переживаний. И ничего такого я не совершил, за что пришлось потом бы себя упрекать. По крайней мере, совесть чиста».

Но никакие слова не помогали: боль, терзавшая его, не унималась.

— Только этого мне еще не хватало! — произнес он вслух. — Недоставало еще ее потерять ко всему прочему!

Наконец он решительно встал и вышел на улицу. Но там его снова стали осаждать мысли о предприятии, которое обсуждали они с Рокицинским. И Анджей окончательно помрачнел.

— И тоже нечего церемониться, — прошептал он с лицом угрюмым, ожесточенным. — Надо — значит, надо. Нет другого выхода, так нечего и тянуть.

Дверь открыл ему Хаза. Уриашевич не сразу заметил, что он пьян.

— Послушай, Збигнев, — стоя в дверях и не снимая пальто, спросил он. — Помнишь наш первый разговор о «Пире»? Ты сказал еще, будто знаешь одного иностранца, который может переправить картину за границу. Это по-прежнему в силе?

— А зачем тебе, раз картины нет?

— Есть.

— Нашлась?

— Нашлась.

Хаза, сделав над собой усилие, уставился мутными глазками на Уриашевича.

— Ну да? Так-таки и нашел? Врешь!

— Нет, не вру.

— Прямо вот сейчас, ночью?

Хаза замер на миг и, сосредоточив все внимание, напряженно всмотрелся ему в лицо.

— И правда, нашел! — заключил он. — Чего же ты злой такой, а? — И хлопнул его по плечу. — Эх, ты! — захохотал он громко. — На тебя не угодишь!

Пошатнувшись, Хаза свалился на матрацы в углу, которые служили ему постелью. И безуспешно старался вытащить из-под себя одеяло.

— С кем ты надрызгался так? — спросил Уриашевич: вид Хазы не располагал к тому, чтобы продолжать разговор о картине. — С Дубенским?

— Еще чего! С бабой!

— И, напоив, не привел к себе? Что за новая мода?

— Она стеснялась.

Уриашевич вспомнил: первое время после его возвращения из-за границы Хаза не приводил женщин на ночь и уступал ему свою тахту. Сделал он это и сейчас, потому что Анджей опять стал для него гостем, а не домочадцем или жильцом, которому сдали угол. Но Уриашевич не хотел ему мешать.

— Надеюсь, ты не меня постеснялся?

— Не я, а она.

— Мог бы с ней расположиться в комнате, как и раньше, — продолжал Уриашевич, — а мне в кухне постелить на полу. Я закрыл бы дверь и знать бы не знал, кто там у тебя и что у вас происходит.

— А, все равно! — пробормотал Хаза. — Говорил я. Да она законфузилась.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Подожди минуточку, — сказала Ванда извиняющимся тоном. — И, пожалуйста, не оборачивайся.

Семи часов еще не было, когда Анджей встал и поспешил к бабушке: хотелось прийти пораньше и побыть с ней подольше. Перед тем как позвонить, он постоял немного перед дверью. Задрал голову, прислушиваясь, не донесется ли какой-нибудь звук сверху, но что могло оттуда донестись, если Климонтова вернется только завтра. Тем не менее Анджей продолжал стоять в прежней позе. Он понимал: торчать здесь и прислушиваться бессмысленно, иного решения, кроме принятого, все равно быть не может. Но инстинктивно цеплялся еще за надежду, как утопающий за соломинку. Наконец позвонил. Сестры Уриашевич как раз кончали обмывать больную. Увидев в дверях племянника, да еще в такую рань, тетки оторопели и попросили его немного подождать. Но обе при этом страшно суетились и нервничали, уверенные, что он обижен на них — то ли из-за Климонтовой, о которой Ванда в свое время нелестно отозвалась, то ли из-за Иоанны. Чем же иначе можно объяснить, что он ни разу им не написал. Это часто им служило темой для разговоров. Поэтому они ни за что не соглашались оставлять его в коридоре: боялись, как бы не ушел. А в комнате попросили его отвернуться.

— Ты глазам бы своим не поверил, если б мамины ноги увидел. Никаких пролежней. Поистине чудо какое-то! — твердили они, напоминая поочередно: — Только не оборачивайся, пожалуйста!

Склонясь над больной, они совместными усилиями протирали дезинфицирующим раствором чисто вымытое тело. Ванда переворачивала мать на бок, на живот, поднимала ноги. Тося с тампоном ваты в одной руке, с пузырьком — в другой изредка выпрямлялась, переводя дух.

— Истинное чудо! — беспрерывно восклицала она, любуясь плечами матери. — Совсем другая спина! И кожа, какая здоровая, упругая!

— А скольких трудов нам это стоило! — вставила Ванда. — И хлопот каких! Ни один из врачей, бывавших у мамы, не ожидал ничего подобного. Наш доктор просто надивиться не может.

Время от времени они отрывались от своего занятия, чтобы полюбоваться делом своих рук и похвалить друг друга.

— Это Вандина заслуга, — сказала Тося. — Она узнала про новое средство от пролежней, — замечательное, швейцарское. Пришлось ей побегать, пока достала. Ты просто не поверишь, куда только она не обращалась!

— А ты? — перебила ее сестра. — Если бы не ты!

Голос у нее задрожал от волнения. Пока у матери были незаживающие раны на ногах и на спине, малейшее прикосновение причиняло ей страшную боль. И младшая дочь часами простаивала на коленях у ее постели, то умоляя со слезами, то сердясь и прибегая к разным уловкам, лишь бы уговорить больную дать промыть раны.

— Мне некуда торопиться, — пожала плечами Тося. — Поэтому я терпеливей.

Они снова склонились над матерью. Наступила тишина. Больной неудобно было разговаривать, лежа на животе, и она тоже молчала. В ожидании конца процедуры Анджей распахнул окно и сел на подоконник. Вблизи от дворницкой, где жили тетки, было тихо, но чуть подальше царило оживление. Там кипела работа: в нескольких местах сносили остатки домов, расчищая от развалин широкую полосу под будущую городскую трассу. Она должна была пересечь и территорию бывшей фабрики Левартов, но здесь уже нечего сносить. От фабричных корпусов, где проходила линия разметки, остались лишь пепелища да кучи щебня. Глядя на руины и ровные, расчищенные места, уже сейчас можно было определить, в каком направлении пройдет трасса. По бесчисленным красным пятнам битого кирпича устремится она к широкому лазурному просвету на горизонте. Анджей высунулся в окно. На всем протяжении будущей трассы виднелись телеги; одна за другой тянулись они издали, груженные щебнем, делали круг и возвращались обратно порожняком через вымерший фабричный двор.

— Вот и все! — объявила Тося, прикрыв матери ноги и подсовывая под спину подушки. — Милости просим.

Анджей слез с подоконника и направился к бабушке.

— Только притвори, пожалуйста, окно, — остановила его Ванда. — Оттуда пыль одна летит да сор.

Он придвинул стул к бабкиной постели. Она губами коснулась его лба, а он, поцеловав ей руку, не отпускал ее, держал, по своему обыкновению, в ладонях и думал, как тосковал по бабушке за границей и как они мало виделись после возвращения. А теперь опять разлука. Анджей молчал. Она тоже не произнесла ни слова. Ему казалось, она молчит, измученная неприятной процедурой, а она ждала, когда уйдут дочери. Старшая — в город, младшая — в лавочку поблизости.

— Посиди с мамой, — сказала Тося. — Я выйду на минутку.

Они остались вдвоем.

— Знаешь, они отобрали у меня подарок Иоанны, — шепотом пожаловалась старушка.

— Ей хочется зайти к тебе, — передал он вместо ответа просьбу младшей дочери. — Можно ее привести? Когда ты одна будешь дома.

Глаза в красных прожилках в упор уставились на него. Губы у нее дрожали, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Внутренне давно к этому готовая, она не сразу нашлась, что ответить. И, лишь заслышав во дворе Тосины шаги, торопливо заговорила:

— И зачем они отняли все у меня? Из-за этого я только больше стала думать о ней. И у тебя хлопот прибавилось, сынок, а у тебя их и без того довольно.

* * *

Прошел час, два, больше он выдержать не мог. Они чувствовали: что-то он от них скрывает, уж очень лаконичны его ответы о друге, у которого живет, о местах, куда собирается вернуться. Разговор не клеился. Наконец он попрощался с бабушкой и Тосей, но, очутившись на улице, понял, что деваться все равно некуда. Еще не было десяти. С Хазой условились они встретиться в четыре, и как убить оставшееся время, он понятия не имел. Еще вчера корил он себя, что не умеет так распределить свои дни, чтобы все успеть. А сегодня вдруг делать нечего. В школьный отдел идти ни к чему, в кафе — тоже, а музей и подавно надо подальше обходить из-за Любича. Все по-старому! Все сначала! Опять то же самое! Разбитый, измученный после вчерашних скитаний, Анджей еле держался на ногах. Поплелся было домой, к Хазе. Но по дороге зашел закусить. В условленное место, на угол Иерусалимских Аллей и Нового Света, пришел он слишком рано. Но выдержать дольше в ресторанной духоте и гомоне был просто не в состоянии.

— Привет, Уриаш!

Рядом с Уриашевичем затормозила машина. Он видел ее, видел, как опустилось стекло и в окно высунулась рука, которая махала ему и делала знаки, но к действительности Анджея вернул лишь знакомый голос, окликнувший его, как когда-то в школьные годы.

— Привет, Венец! — ответил он машинально старым прозвищем.

Высунувшись из машины, полковник Венчевский щурил от яркого дневного света покрасневшие от бессонницы глаза.

— Наконец-то я тебя поймал! — вскричал он. — Теперь ты от меня так просто не отделаешься.

Он дружелюбно поглядывал на Уриашевича. Внимание Анджея привлекли многочисленные ордена на его груди.

— Ты чего на ордена уставился? На меня лучше посмотри.

Взгляды их встретились. И на душе у Анджея потеплело. В памяти всплыли прошедшие годы.

— Садись, — сказал полковник. — Места хватит.

Места и впрямь было достаточно. Фигурка полковника затерялась в просторном автомобиле.

— Куда подвезти?

— Никуда. Я условился встретиться с одним человеком тут, на углу, и пришел слишком рано.

— Это похвально. Пунктуальность — свойство, редкое у нас.

Он взглянул на часы — слишком массивные для его худого запястья.

— Успею, — прикинул он и предложил: — Если ты не против, я подожду с тобой.

— Ну конечно.

Уриашевич уселся поудобнее и вытянул ноги.

— Ведь я обыскался тебя, — сказал полковник.

Уриашевич вспомнил: Иоанна передавала ему просьбу Венчевского зайти.

— Спасибо за память обо мне, — сказал он. — Я тогда к тебе не зашел, потому что не собирался искать работу в Варшаве.

— А теперь передумал, коль скоро ты здесь? Говорят, ты в леса удалился, в глушь, в поисках душевного покоя? Я со слов Иоанны знаю, мы с ней часто о тебе говорим.

— Она очень ценит тебя и уважает, — ответил Уриашевич уклончиво.

— Взаимно. Хотя мне все труднее находить с ней общий язык, — докончил полковник серьезным тоном.

Уриашевич не обратил внимания на перемену в голосе.

— А, да, — засмеялся он, припоминая смутно рассказ Иоанны и намеренно его утрируя. — Ты потребовал, чтобы в балетных школах диалектический материализм преподавали, а ей это кажется чудным.

— Не в том дело, — буркнул Венчевский и вдруг глубоко задумался, позабыв даже сказать Анджею, в чем суть упомянутого спора. Борьба с Иоанной, вернее, борьба за нее, которая шла с того самого дня, когда Венчевский с ней познакомился, вначале успешная, зашла в последнее время в тупик, и полковник ничего не мог поделать со знаменитой балериной. И как будто без всякой связи с предыдущим, он немного погодя проговорил: — Хорошо, что я встретил тебя.

— Но я по-прежнему не намерен устраиваться в Варшаве.

— Сейчас речь не о тебе.

— А о ком же?

— О пани Иоанне. Не знаю прямо, что с ней делать.

Затруднения у полковника, видимо, и вправду были серьезные, если при одном упоминании о них он нахмурился. Анджей в первый момент даже испугался, решив, что у Иоанны плохо со здоровьем. Но оказалось другое.

— Такая первоклассная специалистка. — Глаза у полковника гневно сверкнули. — И так странно себя ведет.

— То есть? — не понял Уриашевич.

— Ну, — замялся полковник, подыскивая слова помягче. — Не так, как нужно.

— В личной жизни?

— Ее личная жизнь меня не касается. В школе.

— У Тарновой?

— И там, по-видимому, тоже. Но я имею в виду сейчас нашу школу. Школу при будущем Оперном театре.

И он заговорил о школе — с подъемом, обстоятельно, со знанием дела. Потом о театре. Об исключительной важности этого начинания как для строительства, так и для искусства. О колоссальных средствах, отпущенных на это. О работах, которые идут уже полным ходом, о планах — ближайших и на будущее, об их идейном и воспитательном значении, — словом, обо всем, что должно определить тонус будущего театрального коллектива, тонус самый высокий. Когда он рассуждал об этом, лицо у него даже просветлело, он оживился, нервное напряжение исчезло. Казалось, он забыл про Иоанну. Однако это было не так.

— А у пани Иоанны что ни слово, то заграница! — вспылил он вдруг. — В том, что она говорит, ни правды, ни пользы никому! Будоражит только своими разговорами, сомнения сеет, отнимает веру и желание работать. Особенно у нашей молодежи, но не только у нее. Она по собственной воле вернулась из-за границы, сама испытав все прелести тамошней жизни, вернулась, чтобы с нами сотрудничать, а теперь расписывает перед коллегами и учениками свои успехи на этом своем несравненном Западе. И никак не втолкуешь ей, что, перестань она с ним носиться, к худшему наше мнение о ней, как о специалистке, не изменится, а как человек она в наших глазах только выиграет. Она как будто очень считается с тобой. Поговори с ней. Вот какая у меня просьба к тебе.

Часы показывали четыре.

— А вон и Хаза! — сообщил Уриашевич.

— Это его ты здесь караулил? — поморщился полковник недовольно и откинулся в угол машины. — Поедем лучше со мной. Это недалеко. А потом тебя доставят обратно.

Машина тронулась.

— Прости, но никакие серьезные доводы до нее не доходят. Так сказать, общего, идейного порядка, — продолжал Венчевский. — Пусть она сама во всем разберется, на доступном ей уровне. Но надо быть логичной! И до конца честной! Помоги ей. В противном случае не успеет оглянуться, как авторитет потеряет — прежде всего у молодежи. Вред она принесет единицам, а большинство просто отвернется от нее. Как же сможет она тогда преподавать? — И, не дожидаясь ответа, Венчевский продолжал: — Да и что в конце концов привлекает ее за границей? Достижения в ее искусстве? Люди? Лоск их внешний, хорошие манеры? — пытался он понять ход мыслей Иоанны. — И то и другое она решительно отвергает. Сама же мне сказала, что искусство на Западе вырождается, загнивает, а что до балета, области, особенно ей близкой и дорогой, то не в Америке, не во Франции и не в Англии искать надо яркие таланты. Сама заявила как-то: человек на Западе себя исчерпал. Порядком ей, видно, осточертели люди, с которыми она там сталкивалась. Люди особого сорта, которые увиваются в капиталистических странах вокруг красивых, знаменитых балерин. Но в таком случае, какого черта ей надо? Комфорта, что ли, не хватает? Удобств разных и жизненных благ? Если в этом только дело, достойней бы побольше терпимости проявить, учитывая положение страны, куда она вернулась. Впрочем, это, к счастью, не играет для нее, кажется, решающей роли. Просто какой-то заскок. Поговори с ней. Вот и все!

Машина, сбавив скорость, въехала в ворота университета.

— Ты сюда? — не мог скрыть своего изумления Уриашевич.

— Сюда, — подтвердил полковник, уже поглощенный мыслями о предстоящем. — У меня лекция.

Уриашевич съязвил, сам не зная зачем.

— Так ты и профессорам лекции читаешь по марксизму?

— Лекцию читает мой профессор, — пропустив мимо ушей язвительное замечание Уриашевича, счел, однако, нужным рассеять недоразумение Венчевский. — Профессор, у которого я диссертацию пишу.

* * *

Последние дома Саской Кемпы остались позади, и, пройдя еще с километр, Уриашевич обернулся. Но это был автобус. Потом его обогнали грузовики, один с солдатами, остальные с досками. Потом — потрепанный фордик. Наконец, мотоцикл. Уриашевич больше не оглядывался. И ускорил шаг, чтобы не привлекать внимания. Было холодно, дул ветер с реки, день клонился к вечеру. Погода для прогулок неподходящая, да и по шоссе не время шляться. Уриашевич был в коротком кожушке и мерз. Засунув руки в карманы, он нащупал нечаянно письмо, которое дал ему Хаза. Анджей разозлился на себя: зачем было соглашаться брать. Произошло это в последнюю минуту. Хаза объяснил, куда идти и как себя вести, а напоследок попросил о небольшом одолжении. Уриашевич не сумел отказать. Снова мимо на большой скорости промчалась машина. На сей раз — шикарный двухместный серебристо-серый кабриолет. Доехав до ответвления дороги, он развернулся и, набрав скорость, стал быстро приближаться. Не успел Анджей нагнуться и поправить носок — это был условный знак, как кто-то с акцентом произнес по-польски:

— От пана Хаза?

— Да, я от моего кузена Хазы. Он велел здесь вас подождать, — ответил Уриашевич по-английски: этот язык он знал довольно прилично.

Иностранец, знакомый Хазы, был в больших темных очках с косо поставленными стеклами, которые закрывали виски. Лицо у него было того оттенка, как у людей не первой молодости, усики коротко подстрижены, красивые каштановые волосы аккуратно уложены.

Оторвав на миг от руля руку в толстой перчатке из свиной кожи, он нажал на дверную ручку, впустил Уриашевича и, не дожидаясь, пока тот усядется, сразу тронулся, проверив лишь, плотно ли закрыта дверь.

— В какую сторону прикажете? — спросил он.

— Мне безразлично, — ответил Уриашевич.

— Мне тоже. А машине моей тем более, — пошутил иностранец, сохраняя серьезное выражение лица. — Для нее все здешние дороги одинаково непригодны.

Несмотря на это, ехал он очень быстро. Езда целиком поглощала его, и он молчал. Несколько минут спустя, не снижая скорости и не говоря ни слова, достал он из кармана пачку сигарет и спички и положил на колени Уриашевичу.

— Спасибо, — сказал Уриашевич.

Он попытался закурить. Но пришлось от этого отказаться. Врывавшийся через поворотное стекло ветер гасил одну спичку за другой. Шоссе проходило неподалеку от Вислы, и в сгущавшихся сумерках она выглядела зловеще. Горизонт заволокло туманом. Иностранец снял очки.

— Мне нравится польский пейзаж. В нем есть что-то печальное. Это все, что осталось у вас от прошлого!

Заметив впереди боковую дорогу, он свернул на нее и стал разворачиваться.

— Значит, вы хотите нас покинуть, — заговорил он наконец о деле, ради которого согласился встретиться с Уриашевичем. — Это ваше окончательное решение?

Уриашевич откашлялся.

— Да, я так решил, — ответил он, — остается только придумать, как переправить картину через границу. Хаза говорил вам, наверно, о ней.

— Говорил. — Иностранец покосился на Уриашевича. — Интеллигентные люди вроде вас — у нас желанные гости. Хотя и здесь, внутри страны, мы с удовольствием имеем с ними дело. Но если вы решились и остановка только за картиной, охотно вам помогу. Что это за картина?

— Веронезе. «Валтасаров пир».

— Гм! Итальянская. Америка сейчас завалена всякой итальянщиной. А рассчитывать можно только на американский рынок. Большая она?

— Порядочная. Метр двадцать на восемьдесят.

— Это хорошо! Вещей для клетушек американцы не покупают. Но как ее перевезти, вот в чем вопрос. — И он стал соображать вслух: — С дипломатической почтой — исключено. Слишком велика. Лучше бы подождать, пока отзовут кого-нибудь из моих сослуживцев. Тогда он ее прихватил бы со своим багажом. Но вы, кажется, торопитесь?

— По некоторым причинам я предпочитал бы не откладывать отъезд.

— В таком случае поезжайте без картины. А картину оставьте у меня или у Хазы. И через некоторое время получите ее.

— Когда? От этого многое зависит.

— Ах да! Дело же в деньгах, не правда ли? Придется вам как-нибудь перебиться до прибытия картины. Соотечественники вас не оставят. И вообще за границей не пропадете. — Он остановил машину. Взял с коленей Анджея сигарету. — Только напрасно вы рассчитываете за Веронезе получить, как сказал мне Хаза, тридцать тысяч долларов. Это цена нереальная.

— Но такие цены в Лондоне!

— Да, но покупатели-то — американцы, которые, nota bene[13] много никогда не платят. А цены диктуют они, поскольку, кроме них, ни у кого денег нет.

Он стал скрупулезно подсчитывать.

— Допустим, дадут тысяч десять. Двадцать пять процентов антиквару, столько же — мне.

Уриашевич расстроился, услышав названную сумму.

— Пять тысяч? — упавшим голосом спросил он.

— За вычетом тысячи, которая причитается моему коллеге за услугу, если удастся переправить. В конце концов не обязан же он оказывать любезность постороннему человеку, ведь это хлопоты немалые да и риск. И наконец вот еще что. Продавать картину буду я через своего антиквара, а вы получите деньги на руки, наличными.

— То есть как это?

— А вот так.

— Что за идея?!

— За границей картина поступает в мое распоряжение.

— А законный владелец…

Несговорчивость Анджея не на шутку разозлила иностранца, и он решил пресечь этот спор:

— Вам известно, что я дипломат, человек с положением, которому можно довериться, а вы кто такой? Меня в любой момент каждый найдет, а вам взбредет в голову исчезнуть, и ищи ветра в поле: негра легче в джунглях поймать, чем кого-нибудь в вашей польской колонии. Я люблю вести дела с поляками, с людьми интеллигентными, вроде вас, но должен при этом и осторожность соблюдать.

Уриашевич пришел в бешенство.

— По-моему, осторожным следует быть мне, а не вам! — с возмущением воскликнул он. — Обойдусь как-нибудь без вашей помощи!

— Сомневаюсь. У меня опыт есть в этих делах, а вы новичок. Вот увидите, все равно ко мне обратитесь.

— Нет!

— Платить любому посреднику придется. Вопрос об издержках мы можем с вами еще раз обсудить.

— Это совершенно излишне.

— Навязываться не стану, — пожал плечами иностранец. — Одной сделкой меньше, одной больше — какое это имеет значение! Я и так неплохо зарабатываю на этой вашей всенародной распродаже.

Показались первые дома Саской Кемпы. Вдали виднелся мост Понятовского.

— Куда вас подвезти?

— Я выйду здесь.

— Как вам угодно.

На этот раз иностранцу не пришлось проверять, хорошо ли закрыта дверца. Уриашевич захлопнул ее с треском. Оставшись один на шоссе, он некоторое время неподвижным, злым взглядом провожал удалявшуюся машину. Потом, подавленный всем случившимся, опустил глаза. И тут под ногами увидел пачку заграничных сигарет: они выпали из машины, когда он вылезал. В ярости стал он их топтать, пока они не превратились в крошево. Не лучше обошелся он и с лежавшим в кармане письмом Хазы. Прежде чем отдал себе отчет в том, что делает, ветер уже нес клочки к серевшей внизу Висле, и они исчезли в ее могучих, неторопливо катившихся волнах, столь характерных для польского пейзажа, чью щемящую красоту изволил похвалить иностранец.

Но ни растоптанные сигареты, ни разорванное письмо не меняли дела. Уриашевич зашагал по шоссе. Возле моста остановил он шедшее в город свободное такси. На вопрос водителя, куда ехать, он ответил одеревеневшими губами:

— На почту.

Там, стиснув зубы, попросил он в окошке бланк для телеграммы и написал:

«Согласен работать Оликсне тчк Сообщи наличие вакантной должности Анджей Уриашевич».

* * *

На следующий день в полдень пришел ответ:

«Ждем распростертыми объятиями Биркут».

«Ждем? Он — это понятно, а кто еще?» — ломал голову Уриашевич над загадочным множественным числом в телеграмме.

Догадавшись, он покраснел до корней волос, но менять решение было поздно.

— Биркут порт имеет в виду, — прошептал он.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

— Решительно не советую забирать сейчас «Пир» с собой. Махни туда налегке, оглядись хорошенько, где бы пристроить картину до побега, потом дай мне знать, и я тебе ее доставлю. Откуда тебе известно, где первое время придется ночевать? Может, у Биркута! Как же ты заявишься к нему с этакой трубой с пушечный ствол величиною! Да он сразу заподозрит что-нибудь неладное.

Получив телеграмму из Оликсны, Уриашевич отправился в гараж, где и застал Хазу. Накануне же весь вечер напрасно прождал его дома. И вот Хаза разливался перед ним соловьем:

— Подыщешь в Оликсне жилье подходящее, устроишься; допустим, неделя на это уйдет, самое большое — две. Потом телеграммку мне отобьешь, текст мы заранее сочиним, липовый, конечно. Я тебе таким же макаром отвечу, чтобы ты знал, когда ждать меня. А пока заховай картину у теток, как ты и хотел. Только внуши им, пусть мне по первому же требованию отдадут. А в Варшаву ее хоть завтра можно перевезти. Я как раз свободен. Только и делов. Ну, как?

— Большое тебе спасибо, — ответил Анджей. — Значит, завтра?

— С утра.

— Хорошо.

— Вернемся с таким расчетом, чтобы ты в подвал успел картину снести, — рассуждал Хаза. — И на поезд в Оликсну не опоздал. Можешь сегодня же телеграфировать Биркуту. Покончим со всем этим одним махом. Значит, я за тобой заезжаю завтра утром.

— Опять дома не ночуешь?

— Нет. К восьми будь готов.

— Порядок.

— Волнуешься?

— Из-за завтрашнего? — переспросил Уриашевич, не понимая, о чем он.

— При чем тут завтрашнее. Вообще, — пояснил Хаза.

Уриашевич не ответил. После того как он расстался с навязанным ему Хазой иностранцем, он в двух словах сообщил только о принятом решении. Не утаил, что и письма не передал, уничтожил его. Хаза нисколько этому не удивился. На предложение Хазы, который во всем старался идти ему навстречу, отвечал он односложно. Не хотелось думать ни о чем. Зажмуриться, и как в воду. А главное, никаких оправданий — ни перед собой, ни перед Хазой: что это, мол, против его желания, что иного выхода нет. Его раздражало каждое слово, прямо не относящееся к делу, раздражал Хаза. Обыденный тон, каким тот рассуждал. Злился он на самого себя. Даже собака, которая беспрерывно лаяла, бегая взад-вперед вдоль проволоки, действовала ему на нервы. Хаза украдкой наблюдал за ним.

— Шаг, на который ты решился, безусловно, связан с риском, — проговорил он наконец, — но, с другой стороны, не надо и преувеличивать: страшного тут ничего нет. Поэтому возьми себя в руки и не дрейфь.

— И не думаю дрейфить.

— Тогда чего же у тебя такой бледный вид? Злишься, может, из-за вчерашнего типа? Все они из одного теста. Я тут ни при чем.

— Да, ясно.

— Но, признайся, допек-таки он тебя?

— Сам я во всем виноват. Нечего было связываться. — Анджей курил редко. Но сейчас был так взвинчен, что попросил у Хазы сигарету. И когда закуривал, у него дрожали руки. Он поймал тревожный, недоумевающий взгляд Хазы. — Тебе же известно, в каком настроении вернулся я из Парижа, — прорвало его вдруг. — Приехал, как на пожарище. Пожарище на веки веков! Я был убежден: нам и через сто лет не оправиться. Что уцелело после оккупации и восстания, доконают гражданская война и революция, думал я. Не найдя картины, осмотрелся и, как ты помнишь, решил было остаться. Даже если картина найдется. Меня это устраивало. Но что поделаешь, над нашей страной тяготеет какое-то проклятие. Придется отсюда удирать. Пусть это и свинство с моей стороны. Наплевать! — Голос у него сорвался. — Чья это вина? Ты прекрасно знаешь! — Уриашевич старался говорить потише: вокруг сновали люди. — Помнишь, наверно, как я относился ко всем таким проблемам после возвращения. Мне безразличны были и те и другие. Я дал себе зарок: до конца жизни не вмешиваться больше ни во что. Поклялся в этом, уходя из разрушенной Варшавы. Идеалы, борьба? Извините, на эту удочку меня больше не поймаете. Что поделаешь? Каждый имеет право выбирать. Я после всего пережитого выбрал покой. Хотелось ото всего отгородиться. Но должен тебе сказать, при воспоминании о том убийстве, в деревне, во мне все содрогается. Неужели перевелись у нас люди, которые бы их проучили! Что за несчастная страна! Человек должен гибнуть только за то, что охраняет, бережет строящуюся фабрику. В этом есть что-то ненормальное!

— Конечно, идиотство! — с готовностью подтвердил Хаза. — Одного укокошишь, на его место другого поставят. Смысла никакого.

Уриашевич поднял голову и, пораженный, в упор посмотрел в его маленькие глазки.

— Раньше я тоже считал, что без стрельбы не обойдешься, — продолжал Хаза. — Относился к этому положительно. Например, когда мы под Живцем были или еще раньше под Замостьем, я, честное слово, верил, что достаточно пристукнуть нескольких джентльменов, ну, десяток на худой конец, и вся машина остановится из-за недостатка людей. Но у них людей хватает! Хоть отбавляй! Теперь мы меняем отношение к таким проблемам, как твоя фабрика. Но что они там могут знать, в своих дремучих лесах!

— Ну, довольно об этом! — оборвал его резко Уриашевич.

Хаза свистнул сокрушенно.

— А знаешь, ты мне не нравишься, — расшифровал он значение своего свиста. — Можешь говорить что угодно, но я насквозь тебя вижу. У тебя на физии написано, что́ с тобой происходит и чего ты психуешь. Струсил! В Оликсну боишься ехать! Это зря. Надо взять себя в руки. Иначе не стоит и пробовать. — Схватив Анджея за отвороты кожушка, Хаза притянул его к себе. — А в общем, и не обязательно, — сказал он тихо. — Оставайся, возьму тебя под свое покровительство.

— Об этом не может быть и речи.

— Тогда не распускайся, — повторил Хаза свой совет. Но внезапно рассмеялся и прищурил один глаз. — Кажется, у меня средство есть для твоих нервишек. Держи! — и достал из кармана письмо в помятом конверте. — Пани Иоанна просила передать. Посмотри-ка, что там в середке.

Уриашевич протянул руку за письмом.

— А где ты ее видел?

— Как это где? Видел, и все! — пожал плечами Хаза, но тут же объяснил: — Случайно столкнулся, понятно? А что в письмишке, сразу догадался, хотя и не расспрашивал из деликатности.

Уриашевич разорвал конверт.

«Сегодня я кончаю в три, — прочел он, — и хотела бы перед вами извиниться. Галина С.»

— Ну как? Порядок? — загоготал Хаза, когда Уриашевич спрятал письмо в карман. — Ничего, приободришься перед отъездом, и поправится настроение. На мой непросвещенный взгляд, нет ничего лучше для поднятия духа, чем женщина.

* * *

Она стояла около школы с высоко поднятой головой, засунув руки в карманы пальто и безучастно глядя вдаль. А завидев Уриашевича, отвернулась.

— Простите, я, кажется, немного опоздал, — сказал он.

— Ничего. Пойдемте отсюда!

Он взглянул на нее удивленно. Получив письмо и уразумев, от кого оно, Анджей почувствовал, как смутная, робкая надежда шевельнулась в сердце, отягощенная разными обстоятельствами. Все помыслы его уже сосредоточились на Оликсне. А весточка от Степчинской отвлекала, ослабляла волю. Но радостное чувство все разрасталось, и, когда он увидел издали Степчинскую, его охватило глубокое волнение. Холодный прием сбил его с толку.

— Кажется, вы все еще сердитесь, — заметил он с упреком.

— Какое это имеет значение, — передернула она плечами. — Пойдемте отсюда.

Он сделал над собой усилие и, не подав виду, что огорчен, спросил:

— В наш ресторан?

— Нет.

— А куда же?

— Никуда! Во всех таких местах сейчас душно. Пошли гулять.

— В Лазенки! — воскликнул он.

— Нет! — отрезала она со злостью. — Не в Лазенки.

И повернула в противоположную сторону. Анджей молча последовал за ней, разговаривать не было никакого желания.

— Значит, уезжаете? — первая нарушила она затянувшееся молчание.

— Да, завтра.

— Это обязательно?

— На день я бы мог отложить отъезд.

— Зачем? Днем больше, днем меньше, какое это имеет значение. Я спрашиваю вообще: обязательно вам уезжать?

— Почему вы спрашиваете?

Он попытался заглянуть ей в глаза, широко открытые, надменно-безразлично устремленные в пространство. Но без всякого успеха.

— Почему вы спрашиваете об этом? — повторил он.

— Просто так.

На ней была та же, что и на вокзале, оранжевая шапочка, то же пальто, и так же оттягивала она руками карманы. Только сейчас насвистывала что-то. И шла с независимым видом впереди. Уриашевич то и дело толкал прохожих. Взгляд его, устремленный на Степчинскую, становился все нежнее. Ему очень хотелось, чтобы у нее переменилось настроение.

— Когда я вас увидел на вокзале, — не терпелось ему с ней объясниться, — меня поразило, как это можно в жизни быть совсем другим человеком, чем на сцене. Но я об этом не думал больше. И в памяти у меня осталась та наша встреча и короткий разговор. В деревне я вас представлял вот такой же, как сейчас. А тот фальшивый сценический образ, на вечере, совсем выветрился из головы. Так что обижаться на меня, правда же, не стоило!

Она промолчала.

— Не можете никак забыть нелепую эту истерию? — выждав немного, спросил он.

Она сделала презрительную гримаску и лишь потом удостоила его ответом.

— Эта история потеряла сейчас для меня всякое значение! — заявила она свысока.

Зачем же было тогда писать ему? Уславливаться о встрече? Ему стало обидно. И он дал себе слово ни за что не заговаривать с ней первым. Однако не сдержал его. Степчинская, схватив его за локоть, заставила остановиться перед пустой витриной.

— Что случилось? — спросил он.

Но едва задал вопрос, как в глубине витрины увидел зеркало, а в нем — их отражение. Степчинская придвинулась к нему поближе. С тем же угрюмым выражением, только перестав свистеть, смотрела она, не отрываясь, как выглядят они рядом. Прежде чем он понял, чего она хочет, Степчинская опомнилась.

— Пошли, — сказала она и внезапно, как перед тем остановилась, двинулась вперед. — Все равно никуда не денешься.

На углу она снова взяла его за локоть, увлекая в боковую улицу.

— Давайте выйдем из города. По улице Снядецких, мимо поселка Сташица и — в поле! Здесь дышать нечем. — И, понизив голос, прибавила: — И потом вы ведь не любите города.

Последние слова не дошли до его сознания. Миновав улицу Снядецких, они вышли на площадь как раз перед политехническим институтом. После возвращения из-за границы Уриашевич не раз проходил мимо сгоревшего здания своего бывшего института. Но сейчас его начали восстанавливать. Там и сям развалины были опоясаны лесами.

— А я и не знал, — прошептал он.

— Чего?

— Да вот! — показал он пальцем. — Восстанавливают!

Он поискал глазами Степчинскую. Она стояла сзади.

— Заглянемте туда на минутку, — попросил он. — Ладно?

Они вошли внутрь, поднялись в актовый зал, потом этажом выше, еще выше, где по лестнице, где по настилу, зашли в одну аудиторию, в другую, спустились во внутренний двор и завернули в другой корпус. Тот стоял чистенький, уже оштукатуренный, не то что главное здание, где только еще приступили к разборке кирпичного лома. Она вспомнила, что Анджей здесь учился.

— Воспоминания? — спросила она без особого интереса.

Да, воспоминания. Относящиеся к давно минувшим дням и недавнему прошлому, когда после падения Мокотова впервые увидел он на месте своего института пепелище. Но не только воспоминания. Наводило это и на некоторые размышления.

— Всё! — произнес он. — Всё.

Они снова оказались во дворе.

— А теперь еще вот сюда, — предложил он и, не дожидаясь ее согласия, направился к другому зданию во дворе. — Сюда — и конец!

По дощатому настилу вскарабкались они на второй этаж и завернули в первую же аудиторию. Она тоже была отремонтирована. Они остановились у окна.

— Вы чего такой хмурый? — спросила она.

Анджей заставил себя улыбнуться.

— Завидую я вам! И жизнь у вас нормальная, и возможность учиться есть, и дороги все перед вами открыты, — стал перечислять он.

— Хватит, хватит! — нетерпеливо перебила она. — Все это для меня ровно никакого значения не имеет!

Уже трижды слышал от нее Анджей эти слова, произносимые по разному поводу. Он вспомнил вчерашний разговор с Венчевским и то, что раньше Степчинская говорила ему о загранице, и заметил не без иронии:

— А что-нибудь имеет для вас значение?

— Имеет.

— Что?

— Не что, а кто, — поправила она его.

— Ну, кто?

Она нагнулась, подняла с пола обгоревшую щепку и тщательно вывела на стене:

— Вы.

Некоторое время они смотрели друг на друга. У нее дрожали губы, глаза подернулись влагой. Наконец Анджей шагнул к ней. Но она ускользнула от него. Только каблуки дробно застучали по заменявшему лестницу настилу из досок. Он устремился за ней. Она остановилась во дворе спиной к стене и развела руками.

— Видите, что вы наделали.

Оба позабыли, что собирались за город. Покинув двор политехнического института, они набрели на кафе и совершенно машинально туда завернули.

— Вот видите! — с сокрушением повторила она несколько раз. — Вот видите!

В возгласе ее слышались словно и грусть и удивление по поводу того, что произошло в ее жизни и чего Уриашевич до сих пор не заметил. Но оказалось, что произошло это совсем недавно.

— Когда вы сказали тогда про спектакль, я убить вас была готова, а потом как-то само собой все вдруг переменилось. И сейчас я просто не понимаю, что со мной…

— А когда-нибудь уже так бывало?

— Так — еще никогда! — с беспокойством призналась она.

Он наклонился к ней. И Степчинская услышала то, что отчасти ей было уже известно. Об огромном впечатлении, какое она на него произвела с первого взгляда, и о том, что он должен уехать. Она все следила за его руками, которые он то разжимал, то сжимал.

— Если бы я хоть знала, где вы будете, — вздохнула она.

Анджей задумался. Сказать ей, почему он уезжает, нельзя. В этом он никому не имел права признаться. Про Оликсну тоже лучше не говорить. Даже ей! Наверняка вообразит, будто он покидает родину, прельстясь заграницей. Какие доводы ни приводи в оправдание своего шага, она, несомненно, истолкует его именно так. А истолковав так, снова будет рваться отсюда. К чему это? Единственное, что он может сделать для нее, — это не смущать ее покой, такое у него было чувство. Тем более накануне выступлений, которые, надо полагать, ее успокоят, и она перестанет метаться. А главное, было еще одно соображение: он просто был не в силах сказать Степчинской про картину, про Оликсну, — посвятить ее в свои планы. Ему казалось, что он держит слово, но одновременно и чувствовал: в ее глазах это не сделает ему чести.

— Сплошные тайны! Ну что ж, — сказала она, видя, что Уриашевич мнется. — Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— Давайте.

Он спросил, как это она решилась написать ему.

— Сама не знаю. Была в школе. Явилась пани Иоанна и стала качать головой: как я плохо выгляжу да почему грущу. Вот и пришло в голову черкнуть вам записку, условиться о встрече. Так я и сделала, а записку передала пани Иоанне. Вот и все.

Попутно она призналась (это относилось уже ко временам более отдаленным), что замечание его тогда на вокзале насчет надписей на стенах показалось ей неумным.

— Да, страшно меня разозлило это ваше «некультурно»! — засмеялась она при этом воспоминании. — Ну ладно, думаю, сделаю что-нибудь такое, что заставит его переменить мнение.

— Мнения не переменил, — развеселился Уриашевич, — но очень обрадовался!

— Вот упрямец какой!

— А вы разве не из упрямства вздумали написать мне сегодня? — посмотрел он на нее невинными глазами. — Просто дурная привычка, не больше!

— Хорошо вам смеяться, — сказала она, становясь вдруг серьезной. И выглянула в окно на улицу. Надвигались сумерки. — Гулять уже поздно! — огорчилась Степчинская. — А у меня было намерение отправиться с вами за город на прощанье, вы говорили как-то, что любите уединение. Но сейчас уже темно.

Вдруг его осенила мысль, которая в первый момент ему самому показалась нереальной. Но, когда стал он ее развивать перед ней, ощущение невозможности пропало.

— Завтра я по делу на целый день еду за город. На грузовике, с кузеном своим Хазой. Вернусь с таким расчетом, чтобы на поезд не опоздать, который отходит около одиннадцати. Подумайте-ка: у нас есть возможность провести вместе целый день!

Она склонилась над столом и, подумав, сказала:

— Идет! Во сколько выезжаем?

— Часов в восемь.

— Отлично! Но пора в таком случае идти. Надо еще поесть и пораньше лечь спать.

Но лечь пораньше им не удалось. Они засиделись в ресторане, потом под руку бродили по улицам, прижавшись друг к другу, изредка останавливаясь и заглядывая друг другу в глаза. Наконец Степчинская почувствовала усталость.

— Пора расставаться. Еще только до дому меня проводите.

В подворотне Уриашевич начал целовать ей руку.

— Идите! — сказала она тихо. — Теперь уже правда пора.

Он готов был подчиниться и протянул руку к звонку. Но Степчинская удержала его за рукав.

— Нет, нет! Я не здесь живу, а в соседнем доме. Но наш дворник всегда подглядывает за мной, — объяснила она.

Анджей заключил ее в объятия. Ранка, невольно нанесенная вырвавшимися у нее словами, вмиг затянулась. У нее из рук выскользнула сумочка и упала. Он нагнулся поднять. Беря у него сумку, Степчинская побледнела. Судорожно дыша, приоткрыла она рот. И, словно не в силах была держаться на ногах, прислонилась к стене.

— Видишь, что ты наделал! — прошептала она, одной рукой прижимая к груди сумку, а другой заслоняясь от него. — Уходи, уходи!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Был чудесный весенний день, когда Уриашевич направился к разрушенному кирпичному заводу, оставив Хазу со Степчинской на шоссе. Он обогнул живую изгородь, пересек двор и перед домом в саду наткнулся на Кензеля: тот прислушивался, замерев от ужаса. Нервы у него были не в лучшем состоянии, чем в прошлый раз, когда он прощался с Уриашевичем.

— Это ты остановился на шоссе? — через плечо показал он на грузовик, на котором они приехали.

— Да.

— Из Варшавы?

— Да.

— Один?

— С товарищем. Не волнуйтесь, это все согласовано с Рокицинским.

Кензель не дал ему договорить.

— Только поскорей, поскорей! — и подтолкнул Уриашевича к полуразвалившемуся дому. — Надо с этим покончить.

На другой же день после посещения Уриашевича Кензель извлек из-под кирпичных обломков футляр с картиной. На случай приезда Анджея все было приготовлено и предусмотрено. По стремянке Кензель спустился в пустующий подвал — им не пользовались с тех пор, как в первую зиму после освобождения сожгли лестницу на дрова. Картина поставлена была на попа возле стремянки. Оставалось только подсунуть под нее руки и, медленно выпрямляясь, подымать ее кверху. Когда картина наполовину высунулась из подвального отверстия, Анджею пришлось принять всю тяжесть на себя, так как Кензель совсем уже обессилел. Но вот картина наконец в сенях. Немного погодя над полом показалось лицо Кензеля — багровое от натуги, с выпученными глазами. Синие губы зашевелились; прошептав что-то, он, цепляясь руками за перекладины, сполз обратно вниз. Анджей обнаружил его в подвале сидящим на земляном полу возле стены.

— Что с вами?

— Ничего. Почему ты здесь?

— Я не расслышал, что вы сказали, — проговорил Анджей.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Анджей увидел сырые пятна на стенах, хотя вот уже несколько дней погода стояла сухая и теплая. А в углах, возле стен и в том месте, где сидел Кензель, были лужи.

— Уезжал бы ты поскорей, — прозвучало в ответ. — Я рассчитывал вдвоем донести ее до живой изгороди, чтобы не пускать сюда посторонних, да вот сил не хватило.

Он тяжело дышал.

— Может, помочь вам выбраться отсюда?

— Зачем? Сам вылезу, когда все будет кончено. А пока посижу лучше здесь.

Ему, видно, стало хуже: он переменил положение и лег.

— Я вас не могу так оставить!

Анджей опустился возле него на колени.

— Хозяева мои дома, — признался Кензель, — услышат, что я здесь, и придут за мной. Они тоже ждут не дождутся, когда вы уедете. Уезжайте поскорей!

Уриашевич выкатил картину во двор и направился было за Хазой, но, заметив у стены шезлонг, такой же ободранный, как и все здесь, снес его в подвал.

— Господи! — простонал Кензель. — Зачем это?

Но все-таки перелег с помощью Анджея на шезлонг, не переставая торопить его.

— Ну, сматывайся же наконец! Ну! — не скрывал он своего нетерпения. — Убирайся отсюда! Убирайся! Только тогда я почувствую себя лучше. — И когда Анджей притронулся на прощанье к его руке, процедил сквозь зубы: — И сносно себя буду чувствовать, пока опять не стрясется что-нибудь. — В голосе его слышался уже не страх, а отчаяние. — А стрясется, опять сердце не выдержит, и свалюсь. Вот так же меня подкосили неожиданный твой наезд и новое ожидание. От меня ничего уже не осталось — я сплошной комок нервов!

Анджей побежал за Хазой той же дорогой, какой пришел, — в обход. Но с картиной решил идти по садовой тропинке, через заросли и прямо к проходу в живой изгороди. С тяжелой ношей имело смысл продираться напрямик — это значительно сокращало расстояние. Время от времени они останавливались, переводя дух и отирая пот, поправляя один берет, другой — шапку и смахивая труху, сыпавшуюся с деревьев. Через несколько десятков шагов они почувствовали, что земля под ногами стала неровной, а вместо сирени и жасмина откуда-то взялся колючий кустарник, который царапал руки. Пришлось напрячь все внимание. А у Анджея из головы все не шел Кензель. Не давала покоя мысль, что вот он с сердечным приступом лежит один в подвале. Но Анджей понимал: одно лишь упоминание о враче добило бы того окончательно. Единственное, что мог он для него сделать, — это поскорее уйти, и тогда люди, с которыми он живет, окажут ему помощь. Эти размышления подгоняли его. Толкали по кратчайшей линии к грузовику, и в результате он налетал на кусты, забирал в сторону от тропинки и поминутно спотыкался.

Наконец, когда живая изгородь была позади, вернее, впереди — через ход в зарослях он пролез задом, — рядом раздался душераздирающий крик. Картина выпала у него из рук, он обернулся. Перед ним стояла Степчинская, которая при виде его лица закричала еще отчаянней. Она не знала, куда и зачем они пошли. И, услышав их шаги, соскочила с грузовика, но в руках у них увидела что-то тяжелое, неподвижное, с человеческое тело величиной. Расцарапанное в кровь лицо Уриашевича только подкрепило ее подозрения. И она кричала, не помня себя от страха, ни на минуту не замолкая и не подпуская к себе ни Уриашевича, ни Хазу. А тот старался ее поймать, забегая то с одной стороны грузовика, то с другой и расставляя свои длинные большие руки.

— Боже, что вы наделали! — беспрерывно повторяла она. — Кто там лежит?

Догадавшись, в чем дело, Анджей подскочил к цилиндру и столкнул его в канаву, которая отделяла живую изгородь от шоссе.

— Галинка, да посмотрите же сами! — вскричал он. — Ведь это просто картина в металлическом футляре!

Они отошли с Хазой в сторону, чтобы она сама, без принуждения и вмешательства, убедилась в этом.

— Ну, что? — спросил он немного погодя.

Она, не говоря ни слова, продолжала стоять у канавы, густо заросшей травой, однако не настолько, чтобы не разглядеть лежащий там предмет. Но девушка по-прежнему молчала. Нелепое недоразумение не позабавило ее. На душе не стало легче. Слова застревали в горле. Уриашевичу было тоже не до смеха. Он думал, какое жуткое впечатление произвел на Кензеля крик Степчинской. Громкий, пронзительный — не услышать его было невозможно.

— Ну что? — заглянул он ей в глаза.

— Простите, я так глупо себя вела, — все еще бледная, прошептала она. — Но почему вы сразу не сказали, за чем едете?

Анджей попытался обратить все в шутку.

— Во всяком случае, у вас не было оснований предполагать, что за трупом, — ответил он беспечным тоном.

— Конечно, нет! — возмутило ее такое предположение. — Но к чему эта таинственность? Все время тайны какие-то! — вырвалось у нее с обидой.

Наконец картину водрузили в кузов, прикрыли брезентом, и машина тронулась. Когда они проезжали Мостники, Анджей забился в угол кабины и остановившимися, остекленевшими глазами исподлобья смотрел на улицы и дома. На рыночной площади Хаза без предупреждения остановился.

— Вылезайте, господа хорошие, — сказал он.

— В чем дело? — подскочил от неожиданности Уриашевич.

— Перекусить надо! — возмутила Хазу такая недогадливость.

— Только не здесь, — сдавленным голосом попросил Уриашевич, — только не здесь.

— А, не привередничай! В такой дыре только на рынке и можно пожрать прилично, — пожал плечами Хаза. — А где ты рассчитываешь ресторан найти?

— Нигде я не рассчитываю, но здесь останавливаться нам нельзя.

— Не выдумывай!

— Я знаю, что говорю, — отрезал Анджей, — и из машины не выйду.

Вместо ответа Хаза соскочил с подножки и захлопнул дверцу, не дожидаясь, последует ли кто-нибудь его примеру. Через несколько минут он вернулся с большим свертком в руках. Из кармана куртки высовывались бутылки с водкой и пивом.

— Вот и фураж! — сообщил он. Его плохого настроения как не бывало. — Остановимся по дороге, подкрепимся, а там через часок-другой и до ближайшего кабака в Варшаве доберемся. Не знаю, как вы, а я иначе ноги протяну.

Когда городок остался позади, Степчинская спросила Анджея, понизив голос:

— А почему там нельзя было выходить?

Анджей чувствовал на себе ее взгляд.

— Что? — прошептала она снова.

Но Анджей не раскрывал рта.

— Опять секрет.

Она опустила голову.

Он попытался взять ее под руку, она не противилась, но рука была точно мертвая. Он избегал на нее смотреть. Тупо следил только, как бежит навстречу лента шоссе и исчезает под колесами. Точно так же исчезали постройки, телеграфные столбы и деревья на обочинах. Наконец по обеим сторонам замелькал лес. Хаза сбавил скорость и опустил стекло. В кабину хлынул живительный аромат. Маленькие глазки Хазы быстро бегали налево-направо в поисках ведущей в лес дороги. Наконец он нашел то, что искал. Но прежде несколько раз вылезал из машины, осматриваясь по сторонам: подходит ли место для стоянки.

— Всегда придерживаюсь одного старого правила, — похвалился он, круто сворачивая вбок, — не останавливаться и машину не оставлять на виду. Правильно?

Но ни Анджей, ни Степчинская не успели ответить. Все трое внезапно скатились влево. Дверца, не выдержав напора, распахнулась. Из кабины вывалился сначала Анджей, на него упала Степчинская, только Хаза удержался на месте, вцепившись в руль. Выключив мотор, он благополучно выбрался из машины, резко накренившейся на бок и готовой вот-вот перевернуться. Степчинская тем временем встала, Уриашевич тоже. Оба стряхивали с себя пыль и приставшие листья.

— Ну как? — гаркнул Хаза. — Живы-здоровы?

— Кажется, да.

Степчинская спокойно отнеслась к происшествию.

— Что мы живы, сомнений нет, — в тон ей ответил Уриашевич. — А ты-то как? Кости целы?

Встряска разрядила унылое, гнетущее настроение, в каком они ехали.

— Целы.

— А твой арсенал?

Хаза ощупал карманы. Бутылки оказались в целости и сохранности. Он обошел грузовик, проверяя, в порядке ли покрышки, колеса, рессоры. Поломок не обнаружилось. Анджей ему ассистировал.

— Вот видишь, кардан за что зацепился, — показал ему Хаза столбик, торчащий на обочине. — Тут шлагбаум был, и его не до конца срубил какой-то недоумок.

Анджей со Степчинской решили в машину больше не садиться, а пешком дойти до полянки, облюбованной Хазой. Подождав, пока он выровнял машину, они хотели уже углубиться в лес, как вдруг Галина вцепилась Уриашевичу в руку.

— Что это? — кивком указала она на шоссе. — Ведь это ваша картина.

— В самом деле! — Уриашевич глазам своим не верил. — Збигнев, стой! Хаза! Хаза!

Он припустил за грузовиком, так как вой мотора, работавшего на первой скорости, и дребезжание кузова заглушали голос. Степчинская, оставшись на месте, смотрела на картину, — ее вышвырнул на дорогу тот же толчок, из-за которого они оказались на траве.

— Вот это номер! — Случай показался Хазе забавным. — Еще минута — и прощай, картина! Первый же проезжий мужичок подобрал бы ее и — адью! Представляю себе, как вытянулась бы у тебя физиономия в Варшаве!

— А вот тут дырка, — сказала, наклонясь над футляром, Степчинская.

Картина лежала возле кучи клинкера, приготовленного для ремонта дороги. Вылетев из кузова, она, видно, упала прямо на клинкер, а потом скатилась на шоссе. Анджей осмотрел футляр — поврежден был он только в одном месте, если не считать отпаявшейся крышки. Анджей насадил ее на место.

— Ну, бери своего покойничка, — засмеялся Хаза, — а мы за тобой, как похоронная процессия.

Из дыры в футляре выглядывало полотно, в которое Любич зашил в свое время картину.

— Видите, вон и саван! — острил довольный собой Хаза. — Там, внутри, и правда мертвяк.

Отнюдь не желание рассеять у Степчинской последние подозрения заставило Анджея, едва они оказались на полянке, послушаться Хазы и вынуть картину из футляра. По мнению Хазы, простой здравый смысл требовал этого. Как-никак, а за четыре года картина могла истлеть, да и подменить ее тоже ничего не стоило. Но решающую роль сыграло отнюдь не то, что Уриашевич допускал такую возможность, и не то, что крышка отлетела при падении, значительно облегчив всю процедуру. Просто он почувствовал вдруг непреодолимое искушение взглянуть на картину. Мысли о ней не оставляли его и по дороге. И с самого разговора с Рокицинским, когда он решил бежать за границу, Анджея не переставала мучить вся эта история с «Валтасаровым пиром». Непрестанно мерещилось ему, как передает он картину кому-то, кто остается здесь, хотя бы тому же Любичу. Пускай, мол, займется этим, а деньги, вырученные от продажи, передаст бабушке Леварта, восьмидесятилетней старухе, которая уже много лет безвыездно живет в Кракове. Молодой Леварт не терял с ней связи, поручив выплатить деньги именно ей, если Уриашевич вынужден будет отказаться от первоначального плана и продаст картину в Польше.

Уриашевич не раз и не два, а десятки раз направлялся в Варшаве к Национальному музею, где работал Любич, но так и не решился зайти. Не раз и не два охватывало его неприятное чувство при мысли о своем решении; но сильней неприятных ощущений был страх с пустыми руками оказаться в Париже, где ему приходилось так туго. Ему стыдно было за себя. Но он старался внушить себе, что виноват не он, а судьба, и прежде всего — эпоха, исторический момент, в который довелось ему жить; время, сгибающее людей и посильнее. Слова Хазы пробудили в нем упрямое желание увидеть картину, требовательно, в упор посмотреть на нее, словно это и не предмет, а живой человек, которому решился он взглянуть прямо в глава, чтобы испытать, кто выдержит взгляд, и таким образом узнать, на чьей стороне правота.

— А сумеете вы засунуть ее обратно? — спросила Степчинская.

— Уриашевич сумеет, — заверил Хаза. — Он сам ее паковал.

В сумочке у Галины нашелся перочинный ножик, — можно было разрезать по швам полотно, в которое была зашита картина. Уриашевич надсек только те, которые позволяли извлечь картину из полотняного чехла. Решающий момент приближался. Но прежде чем он наступил, Анджей выпрямился и огляделся, ища, где бы разложить картину. Справа увидел он несколько растущих в ряд елочек. И ему пришло на ум воспользоваться ими как опорой для картины. Перед елочками барьером сложили они камни, чтобы картина не сползала, и общими усилиями развернули ее и установили. Но верхние углы загибались, поэтому двоим пришлось стоять по бокам и придерживать, пока третий смотрел. Меняясь, все по очереди взглянули на картину. Но это им скоро надоело, и они пожертвовали фрагментами в верхних углах ради возможности полюбоваться картиной всем вместе.

Взору Уриашевича представилось зрелище, памятное с детских лет. Колорит, фигуры, детали, увиденные скачала глазами ребенка, а потом студента. Все, начиная от главной фигуры этого библейского сказания, восседающего за пиршественным столом царя Валтасара, который навлек на себя гнев Иеговы тем, что дерзнул есть и пить из священных сосудов, похищенных из иерусалимского храма, от стоящего перед ним пророка Даниила — это он разгадал смысл таинственных слов Mene, Tekel, Fares[14], неведомой рукой начертанных на стене огненными письменами, и предрек царю смерть, вечные муки и гибель царства; от вельмож, придворных, танцовщиков, певцов и слуг в ослепительно-ярких одеждах вплоть до карликов, собак, попугаев на сверкающем, как зеркало, черно-белом полу, все до мельчайших подробностей было знакомо Анджею.

— Вот холера! — первым нарушил молчание Хаза, выражая свое восхищение хорошей сохранностью картины. — Ничуть не пострадала. — И хлопнул себя по ляжкам, развеселясь от внезапно пришедшей мысли. — А ведь могло быть и так: вытрясаешь ты из этой трубы свое сокровище, а на землю трухлявая гниль сыплется. — Он засмеялся, радуясь своей шутке, и продолжал: — Вот финал-то после всей этой чехарды с картиной? Ты что, брат? От одной этой мысли оглох или окаменел?

Но Уриашевич не оглох и не окаменел. До его сознания доходило каждое слово Хазы, и первое же вытеснило из головы пробужденные картиной воспоминания, заставив подумать, что́ ждет его в связи с «Пиром» в ближайшие и следующие дни. А ждали его вещи, с какой стороны ни посмотри, в сущности, не делающие ему чести. Он это ощущал, слушая болтовню Хазы. Настолько остро, что в какой-то момент взяла его злость: и зачем только она так хорошо сохранилась в этой своей коробке? Лучше б истлела совсем. Расползлась бы в руках. Вот бы здорово! О картине думал он так, будто не сам принял решение, а она его заставила; так, будто не он увозил ее с родины, а она — его.

— Ну, кончайте уже со своей Захентой![15] — решил Хаза положить конец затянувшемуся созерцанию и раздумью. — Пора и закусить!

Он вытащил из грузовика брезент, разложил на траве и вынул съестные припасы. Потом скинул куртку, закатал рукава рубашки, чтобы не запачкать. Проголодался он зверски, а в таких случаях не любил отвлекаться и собирался уже приступить к еде. Но вдруг что-то его остановило.

— Знаете что, — сказал он, — давайте-ка уберем сначала картину.

— Зачем? — удивилась Степчинская. — Будем есть и любоваться.

— Нет, нет, — заупрямился Хаза. — Сперва дело, а удовольствие потом. С полным животом несподручно будет.

В отношении него предположение это оправдалось полностью. Он плотно поел и изрядно выпил. Львиная доля купленных по дороге припасов — огурцов, курицы, нарезанной ветчины и грудинки — исчезла в животе у Хазы. За ними последовали сначала одна бутылка пива, потом вторая и, наконец, пол-литра водки почти целиком: Уриашевич со Степчинской выпили всего по стопке. Его пример их не вдохновил. Они поглядывали друг на друга, как тогда в ресторане, то поднимая глаза, то опуская, — им не до еды было.

— Ну, милые мои, — заявил Хаза, опустошив служивший столом брезент и с лихвой перевыполнив свою норму, — теперь и вздремнуть можно.

Он извлек откуда-то одеяло и улегся в тени грузовика, предоставив брезент в их распоряжение. Но они им не воспользовались. Не сговариваясь, встали и пошли дальше по той дороге, которая привела их сюда. Дорога с каждым шагом глубже уходила в землю, а росшие по бокам деревья подымались все выше. В этом сыром, глинистом овраге было неуютно. Помогая друг другу, они выбрались наверх. А там вдоль дороги вилась тропка. Вскоре она вывела их к обрыву. Внизу текла речка, а за ней на много километров тянулись леса.

— Присядем на минутку, — предложил Уриашевич.

Всю дорогу болтали они о том о сем. Но это нельзя было назвать настоящим разговором. И сквозившая в нем веселость тоже не была настоящей.

— О! — захлопала Степчинская в ладоши от восторга, вглядываясь в открывшуюся перед ними даль. — Вот где надо бы поставить «Пир».

— Да, красиво здесь, — согласился Анджей.

— Зеленое, желтое, голубое, — говорила Степчинская, — а на картине люди одеты в красное, фиолетовое, оранжевое. Вот было бы чудесное сочетание.

— Вам понравился «Пир»?

— Нет.

— Нет?

Она отвернулась. И он не заметил, что Степчинская смеется.

— Что за бескультурье, — изрекла она с притворным возмущением, намекая на его слова на вокзале и потом в ресторане, — какая-то рука что-то чертит на стене.

Но едва она кончила фразу, настроение у нее испортилось.

— Мы шутим только, — ни к кому не обращаясь, сказал Анджей. — Все только шутим.

— А разве это я избегаю откровенного разговора? — Голос у нее дрогнул от обиды. — Разве это я скрываю что-то?

Когда месяц назад прохаживались они по перрону, у него было мучительное чувство, что время уходит. Хотя он понимал тогда, что рано или поздно вернется в Варшаву, и Степчинская не была тогда для него тем, чем стала теперь. Кроме того, мысли ее были свободны от подозрений. Не то что сейчас.

— Если б речь шла о моих делах, я бы не стал ничего скрывать, — попытался он ее успокоить. — Но тут замешаны другие.

— Но что это за дела? Какого рода?

Она пристально посмотрела на него. И он опустил глаза.

— Сама небось знаешь, — буркнул он, — какие бывают в наше время дела.

Степчинской хорошо запомнилось: в последнюю и предпоследнюю встречу он говорил ей, что впутался в неприятную историю. Поэтому на время должен покинуть Варшаву, хотя ни в чем не виноват и совесть у него чиста. Но сейчас она почувствовала, будто ему стыдно в чем-то признаться.

— Не говори, если не можешь, — шепнула она.

— Не веришь мне?

Она поверила бы ему, будь он окружен хоть во сто крат большей таинственностью, но чувствовала, что Анджей сам не уверен в себе, и это мешало.

— Она мне не верит! — попытался обратить все в шутку Уриашевич.

— Ты сам в этом виноват! — выразила она как умела мучившую ее подспудно догадку.

— Тогда слушай! — крикнул он, задетый за живое ее справедливым упреком, полный решимости признаться ей во всем. — Слушай!

Но во всем он ей не признался. Не сказал всей правды о «Пире». И о загранице тоже умолчал. Она его не перебивала, с жадностью ловя каждое слово. Они сидели на куртке, расстеленной на густой высокой траве. Когда он кончил, она прижалась к нему, устремив неподвижный взгляд в пространство. Красота их окружала необыкновенная: высоких деревьев рядом не росло, а молоденькие дубки, терновник и шиповник не заслоняли далеких просторов, да и расположено место было высоко — на фоне синего неба четко вырисовывались листья, венчики цветов и стебельки. Но при виде всего этого у нее вдруг сжалось сердце.

— Пойдем отсюда. — Она оперлась рукой о плечо Уриашевича, пытаясь встать. — Пора.

Но он удержал ее. Опечаленная близкой разлукой, которая продлится невесть сколько, обескураженная беспочвенностью своих подозрений и вместе с тем потрясенная услышанным, она не могла вымолвить ни слова. До конца все это еще не уложилось в голове. Но сейчас для нее одно было важно: из-за какого-то рокового стечения обстоятельств ему угрожает опасность. Ее пронзила острая жалость, и Анджей стал ей особенно близок. А у него от близости любимой девушки помутилось в голове.

— Не надо, — защищалась она.

Но слова ее, как и руки, утратили силу. И лишь первые капли внезапно пролившегося весеннего дождя заставили их очнуться. Они пошли, но под первой же купой деревьев остановились, чтобы укрыться от дождя и еще немного побыть вдвоем. Капли падали реже — дождик затихал, а они все стояли, прижавшись друг к другу, точно под одним кровом. Только кров был, по правде говоря, не ахти какой, да и тот предстояло вот-вот покинуть.

— Я не все сказал тебе. — В нем заговорила совесть: соблазнить такую девушку, заранее зная, что придется расстаться с ней… Он отдавал себе отчет в своем поступке, и ему стало невыносимо тяжело. — Из Оликсны я должен ехать дальше.

Наконец-то она узнала всю правду.

— Возьми меня с собой, — прошептала она.

Он испугался.

— Как! И тебе не жалко бросить все?

— А ты? — ответила она. — Как же я останусь без тебя?

У него перехватило горло. Сердце бешено заколотилось. К вискам толчками приливала кровь.

— Не хочешь? — спросила она. — Это сложно для тебя?

Перед ними открывались знакомые виды, они проходили мимо знакомых уже деревьев и кустов, которые привлекли их внимание по пути сюда. Но сейчас оба ничего не замечали, будто брели по голой степи.

— Ну, ответь, — настаивала она. — Ты считаешь, это невозможно?

— Почему же? — буркнул он. — Возможности у нас с тобою одинаковые.

— Тогда решено.

Из его рассказа она усвоила, что в Оликсну собирается он без картины, которую обещал ему доставить Хаза.

— Скажи Хазе, пусть даст мне знать. Я буду ждать.

— Это безумие, Галина! Сама подумай!

Он вспомнил их разговор о загранице. Вспомнил, как избегал с ней говорить на эту тему. И свою встречу с Венчевским вспомнил. На сердце стало еще тяжелее: случилось то, от чего он хотел ее уберечь.

— Тебе что, жизнь не мила? — воскликнул он. — Там чужие люди, чужие обычаи, незнакомая обстановка. Здесь у тебя дебют, сценическая будущность и доброжелательное отношение, а там ждут тебя тысячи трудностей и тысячи препятствий.

Но, как видно, семена, зароненные в душу Иоанной, дали всходы. Если до того все мысли ее были об Анджее, сейчас Степчинская подумала и о себе.

— Какие еще трудности? Что за вздор! — огрызнулась она. — На Западе перед артистами все дороги открыты. — Но печальное, испуганное выражение глаз не вязалось с ее уверенным тоном. — А препятствий вовсе никаких! — Тут в ней заговорила уже строптивость. — Придумай мне лучше для заграницы сценическое имя поэффектней.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

— Дорогие товарищи и граждане, — повторил Биркут, переходя ко второй части доклада, — два года назад военные действия в Оликсне прекратились, и город начал мирное существование. Нас прислали сюда из Гдыни принимать порт. Было нас пятеро, первыми прибывших на исконно польские земли. Ни света, ни воды, ни хлеба не было. В городе железная дорога бездействовала. По улицам не проедешь — везде груды развалин, рытвины, воронки от бомб. Порт — точно мертвый, от него камня на камне не осталось.

Низкий спокойный голос капитана Биркута разносился по всему кинозалу. Произносил он речь, стоя за столом президиума; широко расставив руки и опершись на них, капитан замер в этой позе. Никаких жестов, никаких ораторских приемов. Он заметно волновался.

— Привез нас председатель горсовета из Кшенева, — продолжал он. — Вместе мы осмотрели все. Все, вдоль и поперек. От западного мола, что дальше всего вдается в море, до железнодорожного моста, соединяющего порт с городом. От управления порта до самого дальнего эллинга на том берегу залива, где начинаются дюны. Но ни управления, ни моста, ни эллингов — ничего этого не было. Не порт, а горе одно. Калека, у которого все кости перебиты. В ту пору разрушений хватало, и разрушенный порт был не редкость. Но Оликсна вся была как на ладони. Не то что в Гданьске или Гдыне — там можно было утешаться: зато, мол, в другой части порта кое-что уцелело. Здесь сразу было видно: ничего нет.

— Уселись мы рядком на набережной прямо на камни, — говорил Биркут. — Закурили, глядя в землю, разговаривать не хотелось, настроение подавленное. Человек всегда чувствует себя скверно, пока за дело не возьмется. «Ну как?» — немного погодя спрашивает председатель горсовета. «Да ничего, — отвечает боцман за всех. — А вам, пан председатель, уже пора». Вот это и было первое заседание портового совета. На другой день взялись мы за работу. Больше десяти дней провозились с затопленным рыбацким баркасом, а было их несколько десятков. На восьмой день вытащили его наконец на берег. А потом еще дня три пришлось ухлопать на этот баркас, потому что ночью какой-то мерзавец спихнул его обратно в воду.

Кто только не чинил нам препятствий. Самые разные личности. И немцы — офицеры или эсэсовцы из разбитых гитлеровских частей, застрявшие в городе. И поляки — шакалы, мародеры. Попадались и обыкновенные уголовники, эти с ломом, а то и с револьвером защищали награбленное добро. Но для нас опасней были враги тайные, замаскировавшиеся, которые засели на разных должностях и до последней минуты скрывали свое истинное лицо. Пострашней мародеров были вредители сознательные, злостные саботажники. Попадались и такие, кто пакостил без злого умысла, а просто по недомыслию, из наплевательства или непонимания своих обязанностей. Со всем этим мириться мы не могли. Ни мы, ни те, кто пришел позже, чтобы работать с нами. Шла борьба. Жестокая, иногда и кровопролитная.

Через две недели по приезде погиб наш друг и товарищ с первых же шагов Ганс Глёкнер, немец из местных жителей; это был не старый еще человек, но десять лет концлагерей подорвали его здоровье. В тот день была его очередь ехать за водой. А воду мы брали на вокзале: во всем городе только там колонки были исправные. У нас была бочка и лошадь из ближней деревни, где стояла советская часть. Накануне воду благополучно привез Сасин, перед ним — Смолджинский. Мы были как раз в управлении (в то время мы все жили там), когда совсем рядом прогремели выстрелы. В ту пору это было место глухое. Сасин схватил винтовку, кто-то — другую, и мы выбежали. Глёкнер лежал весь в крови, тяжело раненный в живот и в голову. Понесли мы его на двери от разбитого дома. Я шел сбоку и вел лошадь, запряженную в бочку. Глёкнер лежал, повернул голову в мою сторону, и все бормотал что-то. Но мы очень торопились, и я только возле дома расслышал: «Nicht durchgeschossen?»[16] Он о бочке беспокоился, не продырявила ли пуля. Все смотрел и смотрел на нее, хотя не видел уже ничего.

Похоронили мы его сразу за управлением, в парке у Замковой горы. Там он и покоится. Честный немец. Убитый за то, что руку помощи нам протянул. Лежит рядом с Николаем Овчаренко и Сергеем Мацейсой — беломорскими моряками: они погибли за несколько дней до нашего приезда при разминировании порта.

И там же могила нашего товарища — монтера Александра Кристоша из Быдгоща, который погиб в октябре сорок пятого: спасал во время шторма не изолированный еще, только протянутый ко входным огням кабель. Концлагеря, жесточайшие пытки, принудработы, карцеры — все вынесли они, в боях уцелели и вот пали, закладывая фундамент новой жизни в нашем городе.

Чего только не приходилось делать нам тогда. Товарищи Чечуга, портовый плотник Сасин, сторожа Смолджинский и Хейке немало могли бы об этом порассказать. Как своими силами прямо из-под земли добывали инструменты, механизмы, строительные материалы. Как, узнав о разбитых на пути в рейх немецких эшелонах, собирали разбросанные по откосам нужные материалы за много километров от Оликсны.

Люди только успевали поворачиваться. Едва покончив с одним, принимались за другое. Наладят инструмент — за проводку берутся; с этим кончат — катер надо ремонтировать, здание управления и мастерские готовить к зиме.

В Оликсне к тому времени было уже городское управление, были и разные уполномоченные. А главное, появились рабочие руки — с полсотни человек поначалу. Но с каждым днем людей прибывало. Ехали на работу в порт, хотя до нас очередь доходила не сразу: порт был на втором месте. Надо было сначала железную дорогу восстановить, газовый завод, привести в порядок канализацию. Восстанавливали и пускали в ход объекты, которые меньше пострадали и не требовали таких затрат.

Но и в порту работа не прекращалась. Мы продолжали трудиться, и в городе видели: дело не стоит на месте. А в знак того, что порт не брошен на произвол судьбы, над ним — над вымершей, усеянной руинами пустыней — с первых же дней реял на флагштоке перед управлением флаг. Мы его сшили из двух полотнищ, белого и красного. Красное принес Ганс Глёкнер — пожертвовал на это кусок знамени, старого знамени местной организации Коммунистической партии Германии: при Гитлере оно хранилось у него дома.

С той же целью отладили мы постепенно все портовые огни, а в свободное время подремонтировали свое здание, чтобы хоть внешне оно выглядело прилично. Чтобы глаз радовали белая штукатурка, яркая крыша, садик, разбитый вокруг. А если о делах посерьезней говорить, надо упомянуть, что мы подняли со дна в общей сложности семьдесят малогабаритных мореходных единиц, в том числе двадцать шесть баркасов, которые отремонтировали потом и передали рыбакам. Впрочем, не стоит время терять, все равно всего не перечислишь. Выступавший передо мной товарищ, представитель Морского управления в Гдыне, справедливо отметил, что в настоящий момент, когда наконец и до нас дошла очередь вплотную приступить к восстановлению и завершить его в ударном темпе, порт к этому подготовлен. И в том наша заслуга.

Капитан Биркут достал платок. Тщательно вытер лицо. В зале было душно, в дверях толпился народ. И хотя были они открыты настежь, никакого движения воздуха не чувствовалось.

— Теперь приступим к штурму! — гремел в зале его бас. — Мы торопимся, и трудностей еще хватает, и лихорадит нас. Но наконец-то сможем работать без помех! С сознанием, что мы у себя дома, в своем городе. Не опасаясь, что все это времянка. Недавнее еще прошлое, когда люди метались, не находя пристанища, устремляясь неизвестно — верней, известно куда: на вокзал, — больше не вернется.

Но мы его помним. Помним эти гнетущие вечера, дни, когда тосковала душа. Это все на себе испытали, даже самые сильные. И надо заметить: им как раз пришлось тяжелей всего. Им, кто был исполнен решимости работать в этом городе, кто осознал, что приехал сюда не на день, не на два.

Многим оставаться на посту поручила рабочая партия, обязав тем самым выполнить долг перед трудящимися страны. Но не всем. Не всем, кто, однако, не отступил перед трудностями, работал, не жалея сил, выстоял и не потерял веры. И это в городе, вся жизнь которого — давайте смотреть правде в глаза — связана с портом, а порт был мертв, и мы его лет двадцать не воскресили бы при наших тогдашних темпах.

Но мы не отступили, выстояли. Каким образом? Да кто как умел. Люди по-разному боролись — за себя и за других. Делали все возможное, чтобы мало-мальски облегчить существование в этом уголке нашей страны, пока жизнь не войдет в нормальную колею. Делали все, не пренебрегая никакими мелочами. В первые месяцы, когда почта доставлялась с перебоями, наладили регулярное поступление газет. В горсовете еще крыша текла, и во время дождя председателю вода лилась за шиворот, а мы отремонтировали в первую очередь все-таки кинозал, чтобы было, где фильмы смотреть и вместе собраться, если нужно, вот как сегодня.

Сил было много потрачено. Много проявлено инициативы, снизу и сверху. Люди изворачивались как могли. Теперь самое тяжелое позади. Кто верил в свою страну, в народное правительство, тот не обманулся: здесь, на воссоединенной, издревле польской земле, обрел нормальную, полнокровную, интересную жизнь. И нет больше ни у кого причин убегать отсюда туда, откуда приехал.

Причин не стало с тех пор, как восстановление пошло полным ходом. Вот уже несколько недель не видно на склонах Замковой горы смотрителя нашего маяка, гражданина Петра Батурского, который прибыл сюда с далекого Подгалья и с палкой, собакой и трубкой в зубах коз там пас по воскресеньям. Выкинул, надо полагать, овец, да пастбища, да горные луга из головы, коль скоро перестал устраивать для себя этот, по его собственному выражению, гуральский воскресный отдых. Значит, освоился здесь, значит, город наш перестал быть для него чужим.

И не будет чужим ни для кого. Кто сейчас приедет в Оликсну, тому не понять уже случая с одним нашим товарищем, которого направил сюда союз транспортных рабочих: увидел наш порт, вернее, пустое место и, чтоб не сбежать — а искушение это испытывали, как я говорил, даже самые сознательные, — пошел в ресторан и спустил все деньги: отрезал себе путь к отступлению.

Публика оживилась. В зале долго не прекращался смех. Биркут ждал, пока восстановится тишина. Посмотрел на часы, потом перевел взгляд на сцену, украшенную бело-красными бумажными гирляндами, красными и бело-красными флажками и буковыми ветками.

— Перемены к лучшему налицо. Достались они ценой тяжкого труда и огромного напряжения сил, — продолжал свою речь Биркут. — Руки, нервы, здоровье, умственные способности — все отдавали люди, не щадя себя. Все имена перечислить невозможно. Но нельзя не упомянуть в сегодняшнем выступлении тех, о ком весь порт говорит со вчерашнего дня. Думаю, никто не станет возражать, если я назову здесь боцмана товарища Чечугу, моториста товарища Будзеевского, плотника товарища Сасина, старшего матроса товарища Цируса, матроса товарища Чоску. Это они вчера вернулись, отбуксировав в гдыньский док землечерпалку, которую подняли со дна в нашем порту. Вы знаете, что хуже всего обстоят в Оликсне дела с очисткой дна. На побережье вообще не хватает землечерпалок. Каждый порт всеми правдами и неправдами старается их раздобыть. А про наш что же говорить: при нашем заиливании она нам особенно необходима. Поэтому, когда стало ясно, что корпус землечерпалки можно отремонтировать, решили не просто убрать ее оттуда, расчистив фарватер, а обязательно доставить в док. И названные товарищи, невзирая на неожиданную серьезную опасность, возникшую при переходе, с этим заданием справились. Больших повреждений там не было. Всего-навсего дыра в днище, но дыра знатная: метр на метр, а остальное в порядке — и котел и машина. Кстати, и построена она была недавно, перед самой войной, в тридцать восьмом году, — это тоже нас устраивало.

Но по пути все это кажущееся благополучие развеялось. Оказалось, в кингстоне была пробоина. Намертво забитая илом и глиной, она до поры до времени воды не пропускала. В море сначала была небольшая зыбь, но потом начался норд-вест, пошла сильная бортовая волна и вымыла набившиеся в пробоину песок и глину. Ночью вахтенный Чоска уловил доносящийся из машинного отделения подозрительный звук. Пошел заглянул: снизу так и бьет вода. Когда через несколько минут прибежали разбуженные Чечуга и Будзеевский, вода была уже по колено. Бросились искать течь и тут же обнаружили. Сначала пошел в ход бушлат Чечуги. Потом притащили впопыхах из рубки одно одеяло, другое — в ожидании, пока Сасин с Цирусом клинья выстругают.

Но тут уже настоящий шторм разыгрался. Работать несподручно, освещения почти никакого: одна «летучая мышь», да и та барахлит — внутрь попала вода. Землечерпалку валит с борта на борт, швыряет их, а в машинном отделении теснота, повернуться негде: трубы да разные приводы. И делать-то можно что-то, когда крен в сторону пробоины, когда она на воде. А ляжет землечерпалка на другой борт, и из пробоины с такой силой бьет, что не подступиться. Наконец готовы были клинья.

Тогда Будзеевский с Сасиным и Чечугой полезли наверх, чтобы помпы подтащить. Стояли они на корме — там под обнаруженное повреждение был подведен пластырь и можно было опасаться течи. Теперь надо было их передвинуть на середину судна. Две помпы, каждая со здоровенного мужика, а палуба ходуном ходит, из-под ног ускользает, волны перекатываются через нее. Это только сказать легко.

— Так целых семнадцать часов они вкалывали, — гремел голос Биркута. — А шторм не прекращался, и страшно мешал работать шквальный ветер — то стихнет, то налетит. Трижды приходилось начинать все сначала: выбивало клинья. Только знай поворачивайся! С того момента, как насосы перетащили, клинья забили, и решили надеть на всякий случай спасательные пояса, полтора часа прошло, а они и оглянуться не успели. Девяносто минут непрерывных усилий, один сплошной рывок!

А потом все сначала. И потом опять. И уж тут только поспевай напеременки воду откачивать. В общем, не позавидуешь! А в довершение всего волны до рубки добрались. В свое время она сильней всего от бомбы пострадала. Перекосило ее, сплющило: живого места не осталось. Перед рейсом мы подлатали ее как могли, досками обшили. Внутри печурку приспособили, койки, матрацы положили, там и запас провизии был. Но волна как стала бить — раз, еще раз, и пять, и десять, и двадцать, — обшивка не выдержала. И все смыло: постели, продовольствие, даже бочку с пресной водой, укрепленную на палубе.

Буксир не решался к ним подойти: опасно. Никакой ведь управляемости у такой посудины! Куда швырнет ее в следующую минуту, предусмотреть трудно. Буксир их запрашивал, настаивал даже, чтобы согласились на такой маневр: развернуть их и к берегу толкнуть. Остальное доделают ветер и инерция.

Но они даже слышать об этом не хотели. Если на берег выбросит, считали они, землечерпалке — конец; при самом благоприятном исходе еще несколько месяцев пройдет, прежде чем ее опять на воду спустят. Значит, и доставка в док отодвинется на несколько месяцев. С таким же запозданием и после ремонта она из дока выйдет. Так считали они и решили стоять на своем. С риском, но продвигались вперед. Даже по проходу в минных заграждениях — это в шторм, когда их в сторону заносило на длину пятидесятиметрового буксирного конца!

Да, намаялись они в эту страшную ночь, жизнью рисковали, потому что понимали: проклятую посудину обязательно надо доставить в док. Понимали, начнет она через месяц-другой работать в порту, и мы в Оликсне сразу получим большое преимущество. Тогда легче будет ставить вопрос, чтобы нам выделили и другие, уже действующие землечерпалки. Так они считали, и благодаря им землечерпалка сегодня стоит на стапеле в Гдыне.

— Труду, стойкости и самоотверженности таких вот товарищей и тех, кто отдал свою жизнь, — заключил Биркут, — обязаны мы всем, что имеем сейчас в Оликсне, в городе и в порту. Через четыре недели, считая с сегодняшнего дня, порт должен быть готов к приему первого судна. График работ на этот срок, надо признаться, у нас крайне напряженный.

Но справиться с заданием в установленные сроки мы в состоянии, ибо у нас есть главное — люди. Предстоит сделать еще немало. Не приведен еще в порядок западный пирс, не все благополучно с трамбовкой и бетонированием площадок для угля. То же самое — с железнодорожными путями, с подведением нескольких веток к побережью. Недостаточно у нас транспортеров. Не готовы погрузочные платформы и склады. Не усовершенствована осветительная и сигнализационная система. Оставляет желать лучшего и подготовка специалистов.

К нам в порт ведь придет около пятисот человек. А сколько среди них может оказаться специалистов? Ничтожное количество. Но людей даст нам Оликсна. А профессиональную подготовку получат они на курсах, организованных в порту. С неба не свалятся ведь ни грузчики, ни стивидоры, ни экспедиторы, ни шипчандлеры. Обо всем этом мы сами позаботимся. Так уже поступили в Гдыне, в Гданьске и Щецине, и результаты получились отличные. Здесь у нас тоже не должно быть осечки.

Но времени в обрез. Каждые сутки, каждый час на счету. Однако при правильной расстановке сил мы справимся. И порт, который мы застали мертвым, оживет, как ожили Гдыня, Щецин или Гданьск. В пустующие гавани войдут суда. Десятки моторных шхун и ботов, углерудовозов, берлинок будут приниматься изо дня в день, и в водах гаваней и каналов вновь отразятся трубы и реи. В строй вступит еще один объект. Это будет наш вклад в дело восстановления Польши. Еще один шаг к укреплению нашей страны и того лагеря, к которому мы принадлежим. Лагеря мира и справедливости. А мы будем готовы выполнить новое задание, которое нам поручат.

Биркут первым спустился с эстрады. За ним последовали остальные, сидевшие в президиуме; на лестнице, которая вела на сцену, разминулись они с музыкантами. И теперь на сцене прибавились новые цвета — золотой и серебряный. Торжественное заседание завершалось речью Биркута. С минуты на минуту должен был начаться концерт. Биркут остановился в дверях, выходивших во двор, и закурил. Тогда Анджей Уриашевич решился к нему подойти.

Приехал он час назад. И прямо с вокзала направился в порт. В управлении порта на вопрос, где Биркут, сторож указал на большую розовую афишу на воротах. Анджей вспомнил, что видел около вокзала кинотеатр — там толпился народ, и по дороге навстречу ему группами шли люди: тоже, наверно, спешили на торжественное собрание, объявленное в афише. Он последовал их примеру.

— А, приехал! — протянул ему руку Биркут.

Уриашевич молча пожал ее, дожидаясь, пока утихнут аплодисменты.

— Я прямо с вокзала, поезд запоздал, — сказал он наконец.

— Вот и здорово. — Капитан бросил сигарету и, расстегнув ворот рубашки, стал вытирать шею и голову, как перед тем на сцене — лицо. — Вот и здорово. — По голосу чувствовалось: Биркут еще не успокоился. — Правильно сделал.

Он мял в руках платок. Здоровался с проходящими мимо. И, щуря от внутреннего напряжения чуть косящие глаза, слушал похвалы своему красноречию, отшучиваясь в ответ:

— Э, бросьте, какой из меня, старого бормотуна, оратор! — Минуту спустя взгляд его остановился на Анджее, который отошел в сторонку. — Сейчас дам тебе адрес, где ты будешь жить, — поманил он его. — А разговор придется, к сожалению, до завтра отложить. Мы здесь чертовски закрутились.

— Знаю, — сказал Анджей. — Слышал твою речь.

Но он не успел ничего прибавить к этой сухой констатации, найти слова для выражения своих чувств: Биркут уже заспорил о чем-то с немолодой, высокой и худой женщиной. Ее густые каштановые волосы с проседью были собраны на затылке в большой пучок.

— От всей души рад бы помочь, да не могу! — крутил он головой. — Выше себя не прыгнешь!

В Доме ребенка, созданном в этом году в Оликсне, — через две недели туда прибывала первая партия детей, — не было еще ни полов, ни окон, ни дверей. Заведующая, панна Лещинская, рассчитывала, что порт придет на помощь, и объясняла, в чем у нее затруднения.

— Плохо, что так срочно, — вздохнул Биркут.

Бледные, увядшие щеки заведующей, которая была почти одного роста с Биркутом, порозовели.

— Вы только не отказывайте сразу. Поговорите об этом у себя!

— С кем поговорить?

— С людьми!

— С этим не к людям, а к природе надо обращаться, чтобы она их сверхчеловеческими силами и здоровьем наделила! — вскинулся Биркут. — У нас в порту ни поспать, ни поесть некогда. Да у меня совести не хватит еще и ваш дом на них взвалить!

Рядом с капитаном вырос вдруг мужчина лет пятидесяти, седой, с выразительным лицом и густыми кустистыми бровями.

— Пора, капитан, — тронул он Биркута за рукав. — Уже начинают.

— Иду, боцман! — Но, несмотря на это заверение, Биркут не двинулся с места. — У меня совести не хватит, — повторил он, — лишать людей тех нескольких часов, которые остаются им на отдых. Вы слышали ведь, что я сейчас в зале говорил о работниках порта?

— Конечно!

Биркут обернулся к боцману, призывая его в свидетели.

— Вот и ты скажи свое веское слово, как там у нас с людьми, — промолвил он. — Через все мытарства войны и оккупации прошли, а многие еще в довоенные годы хлебнули горя. И теперь вот горят на работе. Как свечка, подожженная сразу с обоих концов.

Чечуга слушал, сдвинув густые брови.

— Хоть бы попозже чуть-чуть, — прибавил Биркут. — Сейчас страшно измотаны все. Верно ведь, Чечуга?

— Верно, — согласился боцман, однако вывод сделал другой. — Но когда трудно, дети-то, они вроде утешение. И я думаю, наши товарищи не откажут помочь. Пускай ваши ребятишки приезжают. Мы в порту потолкуем, как быть.

— Не могу же я детей принять в дом без окон и дверей. Они замерзнут! Простудятся.

— Само собой, — подтвердил Чечуга. — Само собой!

— Да, ты еще, — взглянул Биркут на Анджея и, написав на бумажке адрес снятой комнаты, вручил ему. — Справишься сам?

— Конечно, — ответил Анджей с готовностью. — Ты обо мне не беспокойся.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

По окончании концерта Уриашевич вышел на улицу. Людской поток подхватил его и понес по направлению к городу. Но скоро поток иссяк. Кому пора было обедать, кому на работу. Четверти часа не прошло, и на Рыночной площади, откуда расходилось в разные стороны с десяток улиц, Анджей уже оказался в одиночестве. По пути ему попался ресторан. Поставив свой неизменный портфель к ножке стула и не глядя на официантку, которая принесла меню, заказал он первое попавшееся блюдо. Его одолевали мысли о Биркуте.

Ночь и утро предыдущего дня в поезде тянулись бесконечно долго, и он то задремывал, то просыпался, просыпался и опять задремывал. Заснуть по-настоящему никак не удавалось. Поезд уносил его все дальше, а он, привалившись на бок на скамейке, закрывал и открывал глаза, видя все то же окно перед собой. Сначала оно было совсем черное, потом посерело, поголубело и, наконец, зазеленело. Но на душе становилось все тяжелее. В голове беспорядочно мешались события последних дней.

На станциях и в открытом поле мимо проносились встречные поезда. И он едва удерживался, чтобы не выскочить из вагона. Особенно велик был соблазн во время остановок. Не столько желание вернуться подымалось в нем, сколько отчаянное сопротивление против того, что его ожидало.

Из ума не шли советы Хазы, которым он последовал, доводы Рокицинского, показавшиеся ему убедительными. Он обдумывал их так и этак. Возвращался к ним снова и снова. И не находил в них прежней бесспорности, той очевидности, которая заставила его пуститься в путь. «Чем ближе к Оликсне, — подумал он, — тем меньше меня привлекает вся эта операция. Отсюда и перемена».

Он твердо был убежден, готов был поклясться: случись ему сейчас ехать в Варшаву из сельской своей школы и вести эти разговоры, результат был бы иной! Но сделанного не воротишь. Он не в Варшаву едет на несколько дней, а уезжает из нее навсегда. И никому даже не сообщил об этом. Напрасно ждали его в Ежовой Воле, а теперь-то и ждать перестали, он окончательно себя скомпрометировал своим поступком.

А потом обрушилось на него выступление Биркута. Оно звучало у него в ушах, когда он стоял рядом с капитаном и теперь, когда сидел за столом, тупо уставясь в одну точку. Съел, что ему принесли, занятый своими мыслями, думая все об одном. Расплатившись, вышел из ресторана и наискосок, как сказала кассирша, пересек площадь. Однако плутать пришлось довольно долго, пока нашел он дом, где Биркуту удалось снять для него комнату. Это было далеко. За мостом, за городом — и еще порядочный кусок надо было пройти от последних приморских вилл. Рядом был пляж, но дом стоял, отступя от берега, в этом месте обрывистого, острым клином вдававшегося в море. Для защиты от ветра, который свободно гулял здесь, дом построили в лесу. Как и весь дачный поселок, задуманный в свое время с большим размахом. Но поселка не существовало. Он не уцелел. Только один-единственный дом пощадила война.

— Вам кого? — услышал вдруг Анджей.

Тут только заметил он на огороде возле дома девочку лет двенадцати; увидев его, она перестала полоть, но не выпрямилась.

— Здесь живет пани Зандова?

— Здесь.

— Можно с ней поговорить?

— Мамы дома нет.

Лицо у девочки было круглое, одутловатое, серые глаза беспокойно бегали.

— Я от капитана Биркута, — сказал Анджей.

— Насчет комнаты?

— Да. А когда мама вернется?

— Она завтра приедет из Кшенева.

— Завтра? — огорчился Анджей. — Как же быть?

Но девочка уже стояла рядом, листом лопуха вытирая руки, перепачканные мокрой землей.

— Сейчас я комнату покажу.

Комната была большая, на втором этаже, с видом на лес; как выяснилось из дальнейшего разговора, мать предупредила девочку о возможном постояльце. Но не ограничилась только предупреждением. Кровать была застелена чистым бельем. Рядом с жестяным умывальником стоял высокий кувшин с водой. А на кухне можно было подогреть обед или выпить чаю.

От чая Анджей не отказался. Он спустился с девочкой на кухню и выпил два стакана подряд. В приоткрытую дверь увидел он смежную с кухней комнату — большую, с тремя кроватями.

— С вами еще кто-нибудь живет? — поинтересовался он.

— Тетя. Она заболела.

Девочке она доводилась скорей двоюродной бабкой, а не тетей. Старушке было под восемьдесят, но до сих пор она чувствовала себя хорошо, помогала по хозяйству, все делала, когда пани Зандова была на работе, а девочка в школе. Только в последнее время стала хворать. И Зандова как раз с ней поехала в Кшенев, в больницу.

— А раньше вы где жили?

Оказалось, в Гарволине; там была у них лавочка, которая сгорела в первое же утро после начала войны. В следующие дни городок был разрушен почти целиком. Так что после освобождения не имело смысла туда возвращаться.

Да, по правде сказать, и некому было! Отца девочки убили еще в сентябре, братья его погибли в Треблинке, детей их при разных обстоятельствах постигла та же участь; из родни Зандовой в живых осталась только тетка — та самая, которая заболела сейчас. Здоровье девочки тоже оставляло желать лучшего. У нее была дистрофия сердечной мышцы. И нервы расшатаны. Из-за нее уехали они из Лодзи, где поселились было после войны.

— Ну а в Оликсне как? — спросил Анджей.

В Оликсне, по словам девочки, она поправилась, чувствует себя хорошо, а раньше бывало по-всякому. Она подразумевала не Лодзь, а все эти годы — войну, концлагеря, скитания, гетто; ей и хотелось бы это забыть, но нервы ее, сердце, серые пугливые печальные глаза забыть не могли.

— Как здесь хорошо, — прошептал Анджей.

В открытое окно ветерок доносил запахи леса. В небе, скрипуче вскрикивая, кружили чайки. Шумели деревья. Тягостное впечатление производили только разбросанные по поляне остовы небольших — однокомнатных или двухкомнатных — домиков, первоначально летних и лишь позднее утепленных и приспособленных для зимы, когда немцы, спасаясь от бомбежек, стали убегать из городов. Но война настигла их и здесь!

— Только пустынно очень! — дополнил Уриашевич свои ощущения. — А раньше жил у вас кто-нибудь?

— Жили.

— А почему уехали?

— Погрузили как-то ночью вещи на машину, и больше мы их не видели.

Уриашевича разморило от здешнего воздуха. И усталость давала себя знать, и выпитый чай. Он поблагодарил девочку и пошел к себе. Сняв костюм и белье, вытянулся он в чистой постели, но от возбуждения, как обычно после кофе, не мог заснуть. Едва задремав, опять просыпался. А когда под вечер с моря подул холодный, свежий ветер, Анджей понял, что все равно в постели ему не улежать. И спустя час уже был в городе.

Но в порт не пошел. Что-то его удерживало. На Рыночной площади он заглянул в несколько магазинов. Но, сделав необходимые покупки, сообразил, что очутился как раз на улице, ведущей к порту. Тогда он замедлил шаг и, не доходя до моря, свернул вбок. Широкая, красивая аллея минут через пятнадцать привела его к подножию холма, поросшего цветущим кустарником. По склонам зигзагами взбегали тропинки. На вершине вырисовывались две живописные старинные башни.

С места, где он остановился, открывался прекрасный вид. Направо — развалины замка на горе, налево — море. Прислонясь спиной к дереву, Анджей стоял и смотрел. Вокруг — ни души. Слышалось только, как волны разбиваются о берег да птицы распевают в кустах под этот глухой аккомпанемент.

Поблизости было кладбище, о котором Биркут упомянул в своей речи. Через несколько шагов Анджей прямо в него и уперся.

Могил оказалось мало, немногим больше, чем перечислил Биркут. На небольшой пологой площадке торчали незамысловатые кресты с деревянными табличками. Под ними — свежие венки. Но, видно, могил и в обычные дни не забывали, не только в такой, как сегодня. Об этом свидетельствовали увядшие и совсем засохшие букеты. Приносили их, значит, в разное время, и пролежали они здесь не один год.

Поднявшись выше, Анджей заметил скамейку. До войны скамеек, наверно, было значительно больше, и предназначались они для гуляющей публики, но сейчас ни в порядок их приводить, ни сидеть на них было недосуг. Тем же носовым платком, которым Анджей вытер лицо, смахнул он со скамейки сухие листья, песок, паутину и сел.

И тут неожиданно увидел порт. Он лежал слева, совсем близко, и теперь, когда заслонявший его бугор остался позади, виден был как на ладони.

Далеко в синее море, будто руки, протянулись два мола. За оконечностями их на волнах покачивались буи. С внутренней стороны западного мола у большой воронки не то от авиабомбы, не то от мины стоял водолазный понтон. На нем явственно можно было различить водолазную помпу и нескольких человек возле нее.

Противоположный берег весь так и кишел людьми. Ремонтировали железнодорожные пути; в другом месте бетонировали площадки для угля, а дальше, в глубине порта, монтировали транспортеры.

Связывавший берега паром дрогнул и поплыл. Потом от управления порта отделился небольшой быстроходный катер и, рассекая воду, устремился к понтону.

Что за зрелище! Птицы, умолкнувшие при появлении Уриашевича, опять запели в кустах, так как он не шевелился. Далекие людские голоса заглушались шумом моря и писком чаек, неутомимо круживших над берегом. Но до слуха доносились грохот испытываемых транспортеров, лязг рельсов, тарахтенье моторов. Анджею даже казалось, будто он различает тихий звон стального троса, по которому ходит паром, и позваниванье колоколов на буях от набегавшей волны, так напряженно он прислушивался. И, затаив дыхание, забыв обо всем на свете, засмотревшись, Анджей не заметил, когда и встал.

Встал и поплелся наверх. Шел, еле передвигая ноги, но не усталость была тому причиной. Нахлынувшие мысли, чувства, впечатления обременяли его, сковывая движения. Он все размышлял о том, что ему предстоит. Ночью в поезде поборол он страх, который нагнали на него Хаза и Рокицинский. Немного пришел в себя и успокоился. Но едва ступил на землю Оликсны, как на него обрушились, перевернув все внутри, слова Биркута; слова, в которых было его спасение…

А вдобавок еще лесные запахи, птичье пение и густая зелень. Они пробудили воспоминание о другом лесе, других зарослях — вчерашних. Прихлынув, оно тут же отступило, вытесненное другими, далекими воспоминаниями довоенных лет. Воспоминаниями о летних каникулах на море. Но их он тоже отогнал. И вернулся мыслями к делу, за которое так неудачно взялся в Варшаве. Надо было искать выход из создавшегося положения.

Наконец очутился он перед развалинами замка на горе. Разрушила его не война, а время и безразличие прежних хозяев этой земли. Судя по состоянию стен, заброшен он был уже лет сто, а то и все двести. Сохранились только две угловые стрельчатые башни с легкими ренессансными коронками. Окна на гладкой поверхности уцелевших стен располагались симметрично. Над нишей ворот, ведущих во двор, виднелся герб — это было уже чистейшее барокко. Вокруг огромного щита — пышнейший орнамент. А сам щит разделен был по вертикали на две клетки геральдическими зверями: грифом в одной и орлом в другой. Герб хорошо выделялся на стене еще и потому, что кто-то его отчистил. Кто? Отгадка не заставила себя ждать, едва Уриашевич успел подумать об этом.

— Милости просим! — послышался слабый, дрожащий старческий голос. — Пожалуйте к нам!

Анджей глянул вправо из ворот. С этой стороны стена была разрушена на всем протяжении. Кое-где торчали только камни, на которые можно было разве что присесть. Зато благодаря этому образовалось словно огромное, обращенное к морю окно. Основание его составлял едва выступавший над землей каменный фундамент замковой стены, а боковинами служили с одной стороны — башня, с другой — стена с арками, напротив ворот. Только сверху окно оставалось незамкнуто. Вид открывался отсюда такой же, как с вершины горы. Но благодаря этому обрамлению, этим обозначенным границам был он еще восхитительней. Бескрайний простор!

Посмотрев налево, Анджей увидел старика, который его окликнул. Высокий, в сандалиях, на голове — завязанный с четырех концов узелками носовой платок для защиты от солнца. Анджей подошел поближе. И тогда заметил второго человека: им оказалась заведующая детским домом Лещинская, которая осаждала сегодня Биркута. Она была занята тем же, что и ее сотоварищ: обирала гусениц с чахлых побегов дикого винограда и вьющейся розы, росших среди развалин.

— Пожалуйте к нам! Присоединяйтесь! — повторил старик свое приглашение.

И жест в сторону особенно чахлых и пожелтелых листьев указывал на то, что приглашение продиктовано не просто вежливостью. И не одним гостеприимством.

— Здесь что, такая плата за вход? — пошутил Анджей.

— Вот именно!

Затем последовал обычный в таких случаях вопрос. Задал его старик.

— Позвольте узнать, а давно вы в Оликсне? Что-то не припомню вашего лица.

Удовлетворив его любопытство, Уриашевич, в свою очередь, обратился к Лещинской и сказал, что видел ее сегодня: был свидетелем их разговора с Биркутом.

— Капитан уже побывал у меня после этого, — сообщила она.

— Как? — удивился Анджей. — Когда же он успел?

— Да вот успел, — ответила она. — У него всегда припрятана свободная минутка на всякий пожарный случай.

— А вы уже освоились здесь?

Оказалось, что это отец и дочь. Уже два года, как они в Оликсне. Она сначала работала в отделе здравоохранения, а несколько месяцев назад ее назначили заведующей вновь организованного детского дома. Отец — у дочери на иждивении.

— А откуда вы сами?

— Из Варшавы.

— Я тоже, — заметил Уриашевич. — До конца восстания там был.

В этом смысле судьбы у них были сходные. Однако немного поговорили они и о различиях в этой общей их доле. Потом представились друг другу. Обошлись без рукопожатий: руки были липкие от гусениц.

— Уриашевич? — напрягая память, наморщила лоб Лещинская. — Знакомая фамилия.

С минуту она стояла неподвижно, соображая, откуда она ее может знать.

— А не встречалась ты в обществе с двумя барышнями из этой семьи? — подсказал старик.

— Не с Вандой ли случайно и с Тосей? — вставил Анджей.

Так оно и было. Посыпались вопросы.

— Что они поделывают?

— Да так, прозябают.

— Как поживают?

— Помаленьку.

Разговор о паннах Уриашевич был исчерпан через какую-нибудь минуту, это стало ясно всем троим. Лещинская перевела разговор на другую тему.

От нее Уриашевич узнал, что замок, среди руин которого он находится, славянского происхождения. И относится он к той поре, когда Западным Поморьем владели еще польские князья — из дома Пястов. Впрочем, было это не так уж и давно, ведь князь Богуслав XIV из рода Грифитов, последний представитель этого дома, скончался в первой четверти семнадцатого века. Резиденцией его бывала также и Оликсна.

— Очень красиво здесь, — говорила Лещинская. — Только слишком голо и дико будет, если розы и виноград зачахнут.

— В прошлом году они уже было выправились, — посетовал старик. — Это в войну их забросили совсем. Никто не следил, не поливал, землю не унавоживал. — Он окинул взглядом зелень среди камней. — За каждое наше усилие они сторицей воздают!

— Лучше места, чтобы собираться на вольном воздухе, для детей и не сыщешь, — сказала дочь. — Например, в праздник можно устроить вечером костер. Не сравнить с поляной в лесу.

— Еще бы, — подтвердил Анджей.

— Вот вам и случай с историей этого края познакомиться, — прибавил старик. — И видом полюбоваться красивым.

С арок и сводов, которые, казалось, дышали, точно живые, — это ветер чуть колыхал покрывающий их зеленый полог, — перевели они взгляд на море, туда, где в голубовато-фиолетовой дали воедино сливались в свете угасающего дня вода и воздух.

— Ну, нам пора, — первой нарушила молчание Лещинская. — А то для отца поздно будет.

Тот стянул с головы ненужный уже носовой платок. Развязав узелки, сунул его в карман, а у ворот снял шляпу с крюка.

— А вы? — повел старик рукой в сторону Уриашевича.

— Я немного еще побуду здесь.

— Тем лучше для вас, — прищурился старик. — Я спутник плохой, особенно с горки. Потихонечку спускаюсь, полегонечку. — В воротах он обернулся еще раз. — Заглядывайте сюда. В это время! — крикнул он. — Если дочку не застанете, то застанете меня, а не меня, так уж гусениц наверняка.

— А вы надолго в Оликсну? — Лещинская тоже остановилась. — Мы забыли вас спросить.

— Надолго.

— В порт?

— Ясное дело!

* * *

Часа через два после их ухода Анджей проснулся и долго не мог сообразить, где находится. Озябший и разбитый, лежал он на камнях среди фантастических декораций, которые выхватывал из непроглядной тьмы луч света, скользивший также по его лицу.

Вытащив из-под головы затекшие руки, Анджей оперся, сел и тогда только очнулся окончательно. Он ведь в Оликсне! На Замковой горе! Прилег отдохнуть и попросту заснул. И разбудил его свет маяка. Соскочив со стены, он стал хлопать себя по бокам, чтобы согреться и размяться перед обратной дорогой.

Впрочем, что такое непроглядный мрак, понял он по-настоящему уже за городом, по пути к дому, где поселился. Ни маяка, ни уличных фонарей — они давно были погашены. Где по звукам, а то просто наудачу, полагаясь на инстинкт, добрался он кое-как до места. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить девочку, открыл ключом дверь. Но она не спала. Сидела одетая и ждала его.

— Ужин готов, — услышал он ее до неузнаваемости изменившийся, сдавленный голос.

— Нет, спасибо. А ты чего тут? — спросил он.

— Может, чаю тогда?

У нее стучали зубы. И едва подняла она глаза, он понял: ей просто страшно. «Боязно ребенку одному ночью, в пустом доме», — подумал он.

— Может, чаю выпьете? — повторила она.

— Поздно уже! — посмотрел он на часы. — Одиннадцать!

И, пожелав ей спокойной ночи, поднялся к себе. Но только налил воды в таз, как на лестнице послышались ее шажки.

— Что такое? — выглянул он за дверь.

На вытянутой ладошке она держала огромный ключ.

— От убежища, — объяснила девочка, не дожидаясь вопроса.

— От какого еще убежища?

— В лесу которое.

За год до конца войны бывшие владельцы дома выстроили бомбоубежище в лесу неподалеку от поселка. Анджей вспомнил: она уже упоминала об этом.

— Мужчина, который жил у нас, вещи там прятал, — прошептала девочка и, так как Анджей не брал ключа, положила его на столик у окна.

— Какие вещи? — поморщился он, недоумевая.

— Те, что увез потом.

Кровь бросилась ему в голову.

— Не нужно мне никакого склада! — повысил он голос. — Увозить отсюда я ничего не собираюсь.

Но она не сдавалась. Это был наивный план самообороны, как понял он из дальнейшего.

— Дорогу я вам завтра покажу, — пообещала она. — Сами ни за что не найдете.

Она и его боялась! Как множество чужих людей на протяжении всех этих лет, он тоже внушал ей страх. Ночью, в одиночестве больные нервы не выдержали, и страх этот темным эхом отозвался в ней. Как и раньше, заставлял он изворачиваться, быть начеку, не давая детски-безмятежно уткнуться в подушку.

Анджей сделал вид, будто попался на удочку.

— Хорошо, детка. Значит, до завтра. Иди спать. И я тоже лягу сейчас.

Однако не лег, пока писем не написал. Умывшись и разложив на столе покупки: блокнот, конверты и марки, со свежими силами принялся он за письма. Прежде всего написал Климонтовой. Письмо получилось длинное, в нем изложил он все, что хотел ей сообщить по приезде в Варшаву. Потом написал Иоанне. А под конец — Хазе и Степчинской.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Дни летели, но Анджей каждый раз открывал для себя в порту что-нибудь новое. Освоиться здесь было не так просто, как в Ежовой Воле. Там коллектив был небольшой и слаженный, работа самостоятельная и уже привычная. А здесь множество людей на огромном пространстве в быстром темпе и в постоянно меняющейся обстановке выполняли десятки неизвестных ему операций.

К тому же Биркут все время перебрасывал его с места на место. Из мастерских в управление порта, оттуда — к водолазам на понтон. То требовалось вычертить недостающую деталь для транспортера, чтобы изготовить ее на месте, — транспортеры были допотопные, где их только откопали; то разобрать корреспонденцию из разных учреждений и организаций и отреферировать для руководства порта. А от рефератов приходилось отрываться снова для ремонта.

— Резерв главного командования, вот кто ты такой, — говаривал Биркут в благодушном настроении. А когда настроен был скептически, то выражался со штатской простотой. — Ко всем бочкам затычка — вот ты кто. — И обнимал его за плечи. — Нечего с приездом было тянуть. Теперь на себя пеняй!

Говорил он с укором, но о причинах задержки не спрашивал. Да и интересуй они его, слушать Анджея все равно было некогда. Так же, как и заняться им вплотную, всерьез потолковать, как обещал он в день приезда.

Но Анджей и без того многому у Биркута учился. У него и Чечуги, кратко пересказывая им выступления на конференциях или на закрытых заседаниях, излагая теоретические статьи из специальных журналов, которые читал для капитана и боцмана. Вопросы затрагивались там самые разные. О тенденциях развития морской торговли, о капиталовложениях в строительство портов, о квалификации портовых рабочих и подготовке кадров. Слушали они обычно внимательно, подавая лишь скупые реплики. Но кое-что вызывало у них и несогласие. Тогда Биркут пожимал плечами. Чечуга был менее сдержан.

— Курам на смех! — сердился Биркут в таких местах. — Давай дальше!

Как-то в душный жаркий день сидели они втроем над толстой, во много десятков страниц, стенограммой совещания о малых портах: Колобжеге, Устке, Дарлове, Оликсне и других. На совещании выступали люди с именами, крупные довоенные авторитеты, теоретики и практики. И среди них — определенная группа, прямо или косвенно ставившая под сомнение целесообразность самого существования таких портов. Разве что иностранный капитал ими заинтересуется.

— Валяй дальше! — В косых глазах Биркута появилось усталое выражение. — Скулы сводит слушать такое.

В другой раз в подобном случае он и впрямь зевнул.

— Вот ерунда!

— Я бы не сказал, — насупив густые брови, покрутил головой Чечуга. — Я бы не сказал! — Он запустил пятерню в свою седеющую шевелюру, провел по ней несколько раз растопыренными пальцами и замер так — с рукой в волосах и опущенными глазами. — Каждым удобным случаем пользуются, — сказал он в раздумье. — Чуть что — опять за свое.

Чечуга, когда Анджей читал, имел обыкновение записывать себе на листке, что его заинтересовало, — статьи, выступления, которые хотел прочесть целиком. И сейчас написал сбоку на своей бумажке несколько фамилий и протянул Биркуту.

— Смотрите, капитан! — сказал он. — Вот тут фамилии этих господ. Два года назад они то же самое пытались внушить рабочим Поморья. Только тогда речь шла о крупных портах: о Гдыне, о Гданьске, о Щецине! — Он опять запустил в волосы пятерню. — Когда вы упомянули в докладе здешних оликсинских работников, — стал развивать он свою мысль, — и, в частности, меня похвалили, и не только меня, я подумал о наших товарищах из Гдыни. Какой отпор они дали всем этим советчикам, спецам да практикам. Это в сорок пятом-то году! В сорок шестом! Еще прежде, чем через наши порты пошел экспорт, и после, — как решительно воспротивились они мнению, будто социалистическая реконструкция их из-за военных разрушений нерентабельна. Будто единственный выход — прибегнуть к помощи иностранного капитала. И мнение это высказывал не кто-нибудь, а все люди с именами. Знатоки! Авторитеты! Разжевывали, в рот клали, все цифры тебе тут, вся статистика: мол, так и так, упорствовать в сложившейся после войны ситуации бессмысленно. Портам все равно за добычей угля не угнаться, потому что шахты от военных действий пострадали значительно меньше. Без чрезвычайных мер тут, дескать, не справиться. Утверждение небезосновательное! И рабочий класс прибегнул к чрезвычайным мерам, но не таким. Рабочие не пошли на компромисс, казалось бы, неизбежный. Вот об этой их борьбе стоило бы упомянуть на торжественном заседании.

Он взял у Биркута бумажку и опять над ней склонился.

— Одну их концепцию разобьешь, — насупился он сердито, — другую подбрасывают: не отдали порты на откуп иностранному капиталу, они с заграничными фирмами вылезают. Вечно в наших собственных силах сомневаются! А вышибешь их с этих позиций, на другом фронте столкнешься. Теперь вот носятся с идеей: иностранных специалистов привлекать. И новые кадры тоже готовить только за границей: в Англии, Франции, Швеции.

Он стал читать вслух фамилии, сопровождая каждую характеристикой.

— Одними ненависть движет. Другими расчет, желание выслужиться перед Западом. — Он задумался. — Но всех, конечно, нельзя стричь под одну гребенку. Иногда тут и просто косность мысли у наших ученых и авторитетов. И неверие в собственные силы. В Польшу. Как вообще у интеллигенции. — И заключил коротко и веско: — Пуганая ворона куста боится. В буржуазии разочаровались, теперь рабочему классу не доверяют. В той буржуазии, которая даже через семь лет после первой мировой войны, — сделал он краткий экскурс в прошлое, — только за посредничество и транспортировку угля позволяла иностранным капиталистам класть в карман пятьдесят процентов причитавшейся народу прибыли. И это при благоприятной конъюнктуре! При возросшем спросе! Когда английские горняки бастовали… Я уж не говорю обо всем остальном, но ни за что ни про что половину прибыли отдавать: так даже в самые трудные времена у нас рабочие не хозяйничали! — И сожаление, злость, недоумение, звучавшие в его голосе, сменились гордостью.

Тут кто-то постучал тихонько в дверь.

Биркут сказал, обращаясь к Чечуге и Анджею:

— Это Юзек Конколь. — И предложил: — Сделаем небольшой перерыв.

Бумаги, а заодно стенограмма, которую они обсуждали, были быстро сдвинуты в сторону, чтобы светловолосый, черноглазый водолаз, самый молодой в Оликсне, мог положить на середине стола горелку для подводной резки.

— Давай сюда свой инструмент, — сказал Биркут и склонился над наконечником горелки. — Ага, — притворно удивился он, — вон ты что придумал!

Раз-другой крутнул он наконечник, отвинтил его и положил на стол соплом кверху. Теперь хорошо были видны пазы, которые делал Конколь, утверждая, что так горелка работает лучше.

— А что тебе это дает? — спросил Биркут.

Высокий парень в голубой шерстяной шапочке, какие надевают под шлем водолазы, не снимая и на поверхности, если снова предстоит спуск, перевел взгляд с наконечника на капитана.

— Так горелка без взрывов режет, равномерно.

— Поэтому он и перевыполняет норму на десять процентов. Это проверено, — дал пояснение Чечуга.

— Каждый на моем месте делал бы столько, кабы горелка без взрывов резала, — прибавил Конколь.

— Ты сварщик хороший, вот у тебя и без взрывов, — сказал Биркут. — Тебе атомную бомбу резать дай, и та у тебя не взорвется.

— Разве что меня только на тот свет шарахнет, — с коротким простодушным смехом обронил Конколь.

— У тебя еще все впереди, — в тон ему ответил Биркут.

Он присел на край стола и, вертя в руках усовершенствованный наконечник, задумался. У Конколя лицо тоже стало серьезным. Помолчав немного, сварщик повторил:

— Каждый на десять процентов норму перевыполнит, если пламя стрелять не будет.

— Ты откуда знаешь?

— Да моей горелкой и Головец уже варил и Батор.

— А ты?

— Я по-старому попробовал.

— Ну и что?

— Вышло, как я говорил.

— Выходит, твоей горелкой каждый из них работал, как юнак[17], — изложил по-своему ответ Конколя Биркут, — а ты, как слабак.

— Так точно, товарищ капитан! Как слабак!

— Стреляло у тебя?

— Когда резал не своей, стреляло.

Трудностей с подводной резкой и сваркой немало. И одна из них — в неравномерном движении горелки, которая по причинам известным и неизвестным начинает вдруг дергаться под водой и отклоняться в сторону. Устранить этот недостаток было бы большой победой.

С желобков на наконечнике Биркут перевел взгляд на молодого водолаза.

— А что в тот раз резали?

— Когда?

— Когда горелками менялись.

— Шаланду на лом в отстойной гавани, — ответил за Конколя Чечуга.

— Может, Батор и Головец лучше обшивку зачистили? — предположил Биркут самое простое.

— Чем я? — принял Конколь неприступный вид.

Он обиделся, вспомнив, как тщательно они перед испытанием отчищали ржавые, разъеденные морской солью, обросшие ракушечником борта шаланды. Ожило также в памяти, как уже с самого начала в ответ на жалобы, что горелка стреляет, ему неизменно говорили: значит, плохо поверхность очистил, А известно ведь: дело не только в этом.

— Нет, не лучше, — возразил он и прибавил с вызовом: — Между прочим, на ровной поверхности стрелять вообще не должно.

Конколь взял наконечник, провел по нему рукой и медленно, ища нужные выражения, стал объяснять, почему у него горелка работает ровней. Биркут внимательно слушал. В общих чертах идея ему была известна со слов Конколя и бригадира водолазов, которые вскользь уже упоминали об этом, при обсуждении разных неотложных дел. Но тогда показалась она ему чересчур уж простой. Так оно и было. Но цель тем не менее достигалась. И сейчас Биркут внезапно это понял.

— Ты прав, — сдался он и радостно зарокотал: — По-моему, неплохо придумано. Ты еще медаль за эту свою штуковину получишь.

Началось детальное обсуждение. Участие в нем принимали капитан, боцман, Конколь и Уриашевич.

— Когда горелка с таким наконечником соприкасается с металлом, она не стреляет, так как пламя через пазы устремляется в бок.

— Так, так, — соглашался капитан. — Точно!

Он весь взмок. И неизвестно в который раз вытер платком лицо. Несмотря на здоровый вид, сердце было у него не в порядке, и летний зной он плохо переносил.

— Ох, и жарища нынче! Просто невмоготу! — Веселые искорки вспыхнули в его чуть косящих глазах. — В такую погоду только водолазам хорошо.

Они посмеялись и снова заговорили серьезно.

— Наверху до этого не додумались бы, — заметил Конколь.

— Ах ты, чертов ныряльщик! — хлопнул его Биркут по плечу. — Вам, водолазам, сдается, у человека только под водой котелок варит!

— Я не о том, товарищ капитан!

Он и в самом деле думал совсем о другом. И не собирался противопоставлять людям, работающим на поверхности, тех, кто работает под водой, как это любят делать водолазы. Ему не до таких сравнений было. Он хотел сказать нечто прямо противоположное.

— А на что же ты тогда намекал?

Черные глаза молодого водолаза глянули из-под светлых бровей на Биркута.

— Я хотел сказать… — Конколь подумал немного и так выразил свою мысль: — Нам каждая минута дорога, потому все и должны мозгами шевелить.

* * *

— Н-но, Сивка! — взмахнул кнутом Томчинский. — Но!

Жаркий день сменился душным вечером. Над дорогой тучей висела и не опадала пыль. Уже смеркалось, но дышать было по-прежнему нечем. Лошадь еле тащилась — ни кнут, ни понукания не помогали. Слишком хорошо изучила она своего хозяина: заговорится и подгоняет просто так, для порядка, а есть ли прок, ему все равно.

— Говорите, в Оликсне он? — продолжал директор начатый разговор. — Ну, желаю ему удачи!

Он отвозил Климонтову на станцию. В конце учебного года на школу свалилось столько всякой писанины, что не до Уриашевича было. Климонтова сказала, правда, о письме от него и в двух словах, о чем оно. Но до подробного обсуждения этого случая дело дошло лишь по дороге.

— Что вы, — уверял Томчинский. — Мне и в голову не приходило, будто он замешан в преступлении. Будь у меня хоть малейшее подозрение, ни за что бы в Варшаву его не отпустил. А что Спос за ним присылал, меня нисколько не удивило и не насторожило. Он и раньше учителей к себе приглашал. Стоило появиться в школе новому человеку, и ксендз старался завязать с ним знакомство.

— Зачем?

— Чтобы против меня восстановить. Против школы. Против политики, которую мы проводим. Невзлюбил он нашу школу, невзлюбил. Ведь мы одними из первых начали педагогическую работу в здешних местах. — Томчинский помолчал и заговорил опять об Уриашевиче. — А что он из Варшавы не вернулся и подвел нас, это с его стороны нехорошо. — Он остановился. Не хотелось, чтобы Климонтова по голосу догадалась, что он сердится. Еще подумает, чего доброго, что он в претензии на нее из-за Уриашевича. А он знал: она тут ни при чем. — Пусть совесть вас не мучает, что вы его рекомендовали, — добавил он. — Людям надо доверять.

— Что я слышу! — удивилась Климонтова. — А не вы ли так подозрительно на него посматривали, увидев впервые в отделе народного образования в Варшаве?

Пыль, стлавшаяся над дорогой, забивалась в нос, в рот, от нее першило в горле. Томчинский откашлялся.

— Не спорю, — согласился он. — Я довольно прохладно отношусь к людям из этой среды. — И поспешил уточнить: — К старой интеллигенции, которая якшалась с буржуазией. Ну, да что ж? — вздохнул он и, поразмыслив, так определил свое отношение к интеллигенции: — Бдительность нужна, иначе плевелы старого из этой почвы нам не вырвать. Но, с другой стороны, не доверять тоже нельзя, а то новых всходов не дождешься. Вы согласны?

Они въехали в лес, который тянулся отсюда почти до самого Струменя. Речь зашла о Спосе.

— Говорят, он поблизости где-то скрывается, — поделился Томчинский местными новостями. — Приход его так и бурлит. Кто-то мутит народ по его указке.

— До сих пор?

— Такой не спустит обидчикам.

— А откуда известно, что это он?

— Больше некому, остальная компания в тюрьме.

В лесу ни легким, ни глазам не стало легче. Пыль тучами вздымалась над дорогой. В деревьях терялось малейшее дуновение ветерка.

— Он фанатизм разжигает в деревне, — продолжал Томчинский. — По его наущению молебны служат за возвращение пастве ее пастыря. И проклятия призывают на голову его преследователей.

Вдруг в лесу что-то зашумело. Среди окутанных пеленой пыли деревьев почудилось какое-то движение. Колеса повозки, поскрипывая, с трудом прокладывали колеи в глубоком песке. Но монотонные эти звуки заглушил нарастающий беспокойный шорох.

— Что это? — спросила Климонтова.

Но ответом было не слово, а камень. Один, другой, третий — целый десяток. Один угодил Климонтовой в щеку, оцарапав ее до крови. Другой попал в лошадь, и она рванулась вперед. Но песок цепко, с неослабевающей силой хватал за колеса. Томчинский и Климонтова тоже в нем увязли бы, вздумай они соскочить и бежать. Место было для этого неподходящее.

— Пригнитесь! — крикнул Томчинский. — Голову наклоните! Ниже! Еще ниже!

Но Климонтова вместо этого выпрямилась и встала в повозке во весь рост.

— Слышите? — воскликнула она. — Это Ежовая Воля!

В воздухе просвистел камень, за ним еще и еще. Но и бросавшие тоже, видимо, что-то услышали. Руки, сжимавшие камни, опустились.

Теперь и до слуха Томчинского донеслась далекая песня:

Вперед, не глядя на преграды,

Врагов гони перед собой.

В порыве юном все мы рады

За новый мир подняться в бой.

— Наши, — прошептал директор. — Школа!

Жара, духота, пыль — молодежи все нипочем. И усталости после целого дня, проведенного в походе по случаю конца учебного года, тоже как не бывало: голоса звучат в полную силу, охота петь ничуть не меньше. И в этом пении захлебнулась ярость богомольных старух и святош из Струменя. Тяжело дыша, отступили они, в панике поспешно выбрасывая камни из передников. А ребята шагали бодро, — песня с каждой минутой звучала все громче:

Несем освобождение

Мы — авангард труда.

Прошедшему — презрение!

Мы — с будущим всегда!

Томчинский и Климонтова слушали, закрыв глаза. Она — от переполнявших ее чувств. Он, чтобы слышать лучше. Ему даже показалось, будто он различает знакомые голоса. Бронека Кулицкого, парней и девчат из его группы — первых выпускников школы! Терезы Яблонской — нового члена их педагогического коллектива, и Смелецкого, который несколько дней как перешел на четвертый курс исторического факультета. И многих, многих других.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Уриашевичу по нескольку раз на день приходилось теперь бывать на понтоне. База водолазов, к которым перебросил его Биркут, размещалась рядом с отстойной гаванью, на той же восточной стороне канала, что и управление порта, но до понтона — он покачивался на якоре у оконечности западного мола — было не меньше мили.

Каждый раз, когда катер разрезал воды канала, Уриашевич ловил себя на том, что не может усидеть в каюте, хотя от беготни с утра до вечера порядком изматывался, уставал. Высунется в иллюминатор — но много ли оттуда увидишь; выскочит на палубу и стоит, широко расставив ноги: смотрит не насмотрится. Словно вчера только приехал.

Экипаж привез с собой снаряжение, инструмент, взрывчатку. Но запасы были не бесконечны, оборудование портилось, снаряжение нуждалось в замене. Хлопот у Анджея хватало! И за все был он один в ответе. С утра начальник экипажа подавал ему список всего необходимого для работы, излагал в письменном виде свои претензии и пожелания и в течение дня еще их дополнял. Уриашевич писал докладные, звонил по телефону, бегал по разным мастерским, заглядывал на склады других бригад. Иногда на часок-другой отлучался в Кшенев, иногда на целые сутки — в Гдыню или Щецин.

Сколько всякой всячины требовалось для одного только понтона, где работали Конколь с товарищами! И цемент, и пакля, и резиновые прокладки. Баллоны с ацетиленом, багры, крепь. Динамитные патроны, сигнальный линь, новый шланг. А сверх того в назначенный день и час то плавучий кран, то буксир надо было обеспечить, так рассчитав, чтобы это точно совпало с определенным этапом работы водолазов. Уриашевич терялся иногда, но брал себя в руки. И опять не знал, что делать, и опять выходил из положения.

Основная работа шла на волноломе, где зияла брешь. Оттуда извлекали поврежденные кессоны — огромные цементные ящики с песком, и опускали на их место новые. Монтировали кессоны на берегу. Потом сталкивали в воду, брали на буксир и, затопив, заполняли в нужном месте пустоту.

— Работа тонкая, как у дантиста! — щурил свои косые глаза Биркут, объясняя Уриашевичу суть операции. — Впору самому зубами этими воспользоваться, кабы пасть, как у бегемота, была.

На чертеже волнолом и в самом деле выглядел, как челюсть, кессоны, как вставные зубы, а пустоты, как отверстия для протезов и мостов. Так-то так. Но имея дело с реальными кессонами в десятки тонн весом, в несколько метров длиной и с двухэтажный дом высотой — тут не до сравнений. А под водой и подавно. Установленные на каменном основании, они казались еще больше. Водолазы их осматривали, обследуя один за другим, метр за метром.

Ясно, что кессоны у оконечности мола в непосредственной близости от воронки должны были потрескаться. Иногда это ничего не стоило установить. Из трещин шириной в дюйм, а то и больше сочился вымываемый водой песок. Но иные кессоны, хотя и подверглись действию того же мощного взрыва, казались на первый взгляд совершенно целыми.

А на большой глубине даже привычные глаза мало что могут разглядеть. С внутренней стороны волнолома всегда царит полумрак, который при каждом шаге, при малейшем движении сгущается: со дна подымается ил. Только возле самой воронки видимость получше. И то лишь в местах, где взрывом снесены обе стенки кессона.

На уцелевшей арматуре торчат куски железобетонных конструкций. Неясные очертания глыб по нескольку тонн весом, которые держатся неведомо на чем, маячат в мутной воде. Шаткие, уходящие из-под ног груды обломков с острыми краями и торчащими во все стороны стальными прутьями, представляющие опасность для снаряжения, преграждают доступ к кессонам. А иногда именно от этих обломков и надо в первую очередь очистить дно.

Только тогда можно приступать к промывке канала под кессоном и закладке крепи. Если дно песчаное да насосы мощные, дело идет быстро. Только мелкие камешки позванивают, попадая в трубы. Раз-два — и канал готов! Но в здешних условиях об этом нечего и мечтать. У поврежденных волноломов промывка то и дело застопоривается. То кусок бетона мешает, то железяка.

И вымытые за минуту перед тем ил, глина и гравий устремляются обратно. Песок возвращается туда, откуда его только что откачали. При долгом простое песка нанесет иной раз больше, чем за целый день удалось отсосать. И постоянно за ситом насоса надо следить. Чутье особое иметь. Но держаться в некотором отдалении. Не то, когда насос в полную силу работает, засосет руку, и перелом обеспечен. Однако слишком далеко тоже стоять нельзя. Прозевать можно. Дернешь за сигнальный конец, чтобы насос остановили, а он уже сломался.

Но самое неприятное — лезть в канал. Под обломки! Под кессон! Конечно, не всегда это возможно. К примеру, под поврежденный кессон — ни в коем случае нельзя. Но иной раз люди забывают об осторожности. Войдут в раж и сами не замечают, где опасность. Никого ведь нет рядом, кто бы остерег. Правда, в Оликсне начальство в этом отношении спокойно. Этот экипаж не рискует без нужды. И строго придерживается инструкций.

— Ну, как дела?

Ступая на понтон, Уриашевич каждый раз повторяет тот же вопрос. И не подозревает, что подражает Чечуге.

— Порядок, — машинально отвечает первый встречный водолаз.

Но сегодня после стереотипного ответа все находящиеся на понтоне сами вопросительно смотрят на Уриашевича.

— Как с подъемным краном? Придет?

— Придет, — заверил Уриашевич. — А у вас как работа, продвигается?

У кессона, с которым возилась бригада, только одна стенка треснула. Остальные целы. Значит, надо ее заменить, и дело с концом. Извлечь из воды куски старой плиты и поставить на ее место новую.

— Детская забава, — сказал Гарч, приятель Конколя. — К шести закончим.

Обстановка на понтоне непринужденная. Море спокойно. Ветра нет, солнце. Бригада работает четко, слаженно. Да и задание сегодня не слишком трудное и муторное. Никаких подкопов, каналов, пластырей, даже резать под водой не придется. Наложат крепь на куски стены, обмотают каждый тросом и свяжут концы. Подъемный кран подцепит за петлю, потянет кверху — и свободно место для новой стенки, которая уже несколько дней лежит на берегу. Ее поднимут и опустят бережно в воду. А для скрепления новой стенки со старыми пойдут в ход мешки с цементом. Потом песком заполнят середку. Вот и еще кессон готов!

— Отлично! — одобрил Уриашевич.

Он наблюдал, как помощники постепенно, по порядку одевают Конколя. Поверх нательного белья — шерстяное. На него — резиновый скафандр; тут уж не обойтись без посторонней помощи. Потом ноги всовывают в огромные сапоги на свинцовых подошвах, называемые калошами. На плечи кладут медный воротник для скрепления скафандра с шлемом. А напоследок на спину и грудь вешают свинцовые пластины, каждая по десятку килограммов с лишком.

— Теперь королю только короны недостает!

Конколь и Гарч — ребята совсем молодые; не намного старше их сигнальщик, два парня у насоса и сам Уриашевич. И все перекидываются шуточками: процедура одевания напоминает виденное в кино — торжественное облачение монарха, епископа перед богослужением или рыцаря перед битвой.

— Эй, ты, — смеется Гарч, — копье свое возьми!

— И корону!

Конколю, чтобы убрать разбитую стенку кессона, нужны багор и бухта каната. По короткой лесенке спускается он с борта понтона и погружается по пояс в воду. Смех и шутки смолкают. Конколь поправляет голубую шерстяную шапочку на голове. Помощники надевают на него шлем. А надев, проверяют, все ли в порядке, с особой тщательностью осматривая нижнюю кромку ворота. Потом с таким же вниманием один за другим все двенадцать винтов, которыми ворот крепится к скафандру. Они завинчены плотно.

— Стекло, — слышится из-под шлема приглушенный голос Конколя.

— Помпа, — подает знак рукой сигнальщик.

Оба маховых колеса тотчас начинают вращаться. Помощники навинчивают смотровое стекло.

— Скоба, — напоминает им Гарч.

Но те уже проверили. Убедился, что она опущена, и сигнальщик. Уриашевич наклонился над бортом: скоба, препятствующая отвинчиванию шлема, опущена.

— Муть-то какая, — говорит Уриашевич, глядя вниз.

— Да разве это муть? — возражает Гарч.

Пузырьки на поверхности указывают, где находится Конколь. Со дна поднимается ил, который и становится предметом разговора.

— Сейчас осядет, — замечает Гарч. — Здесь участок хороший.

Струйка пузырьков уходит от борта. Всхлипывает водолазная помпа. Муть постепенно оседает.

— Бывает, вовсе ничего не видать. Ну, ни зги! — разводит руками Гарч, увалень со скуластым лицом и живыми, смышлеными глазами. — А плывун еще попадется — пиши пропало! Пальцем шевельнешь — и тьма, хоть глаз коли. Тут уж или жди, пока вода очистится, или работай вслепую.

Сигнальщик не выпускал сигнального линя из рук, время от времени потягивал за него. Конколь в знак того, что все в порядке, резко дергая, подавал ответный сигнал.

— Ну, как там? — полюбопытствовал Уриашевич.

— Нормально.

Вода очистилась, стала прозрачной. Конколь работал на семиметровой глубине. Закинув трос в кессон, он пытался багром подцепить снаружи огон — петлю на конце троса — и протянуть ее в щель между стенкой и основанием. Стенка слегка наклонилась внутрь кессона: для водолаза такое положение не опасно. С виду держалась она прочно. И если б не широкая трещина внизу, вдоль фундамента, можно было принять ее за неповрежденную. Багор свободно проходит в трещину, и Конколь шарит им по дну кессона. Но подцепить огон не удается. И странно, что багор не натыкается при этом еще на остатки арматуры. Обычно бетон от взрыва осыпается, обнажая торчащие стальные прутья, но тут и их, наверно, порвало.

— Качай! — кричит сигнальщик, оборачиваясь к помпе.

Конколь дважды дернул за линь: это условный знак, что воздуха не хватает.

— Смотрите, не переусердствуйте! — вмешался Уриашевич. — Как бы не перекувырнулся!

— Это он-то? — успокоил его Гарч уверенным тоном. — Что вы!

Разве Конколь может вверх ногами перевернуться, хотя это и случается нередко, если водолаз забывает про клапан и воздуха поступает слишком много. Тогда он скапливается в скафандре, раздувая его, и в конце концов водолаз мгновенно переворачивается вниз головой. Иной раз это приводит к опасным последствиям. Но за Конколя беспокоиться нечего. Ритмично, точно автомат, нажимает он головой на клапан.

— Итак, на завтра подъемный кран, — сказал Анджей, подводя итог своего визита на понтон.

— Так точно.

Гарч отработал смену и теперь свободен. Сейчас скафандр его на Конколе. А он, чтобы обсохнуть и согреться как следует, растянулся на досках на самом солнцепеке. Но полежать ему не дала какая-то мысль. Повернувшись на бок, окунул он руку в воду и мокрым пальцем стал чертить что-то на палубе.

— Латаем, латаем этот волнолом, — сказал он, — а ведь он будет расположен совсем иначе. Вот так.

И пальцем, смоченным в воде, нарисовал план. Порт в Оликсне, как в Дарлове и Колобжеге, использовался до войны главным образом летом, а осенью и зимой при неблагоприятном ветре войти в него было задачей головоломнейшей. И теперь обстоятельство это висело, как гиря на ногах, останавливая его дальнейшее развитие. Поэтому уже принято решение: восстановив порт, приступить к его переоборудованию и модернизации.

— В Устку, — заметил Уриашевич, — и вообще не войдешь при сильном ветре от норд-веста до норд-оста.

Он был увлечен новыми для него познаниями.

— Вот когда водолазов-то понадобится, — проговорил задумчиво Гарч. — Целая армия!

— И Гдыню будем перестраивать. И Щецин! И Гданьск!

— В Гданьске до войны один водолаз в штате числился, — заметил сигнальщик. — Один-единственный, других по мере надобности нанимали.

— Довоенный Гданьск знал я хорошо, — повернулся к ним старший помощник. — Там, что сто лет назад построили в порту, так все и стояло.

— В Гдыне было по-другому, — сказал Уриашевич.

— По-другому, по-другому! — насмешливо сверкнул глазами Гарч. — У нас там много чего понастроили. Да только иностранные фирмы все.

Он стянул с себя рубаху, швырнул рядом на палубу и улегся навзничь, подставив солнцу скуластое лицо и мускулистый торс. Чтобы получше разглядеть, что рисует Гарч, Уриашевич присел перед тем на корточки, и теперь, вставая, уперся рукой в палубу. И вдруг ощутил сильный толчок. Гарч спиной почувствовал, как вздрогнул понтон. Сигнальщик и оба помощника — ногами. И сердце у всех замерло.

Гарч вскочил.

— Что это?!

Ответа и не потребовалось — все, не исключая Уриашевича, сразу поняли, что произошло. На поверхности, где до сих пор появлялись пузырьки, образовался водоворот. Со дна поднялись гравий и песок. Вода вспенилась и потемнела.

— Стена обвалилась, — помертвевшими губами вымолвил сигнальщик.

— Линь! — срывающимся голосом крикнул Гарч. — Линь как?

Подскочив к сигнальщику, он вырвал у него линь, дернул и побледнел. Линь не поддавался. Никакой упругости. Натянутый, но точно мертвый. Руке ни за что не удержать его так неподвижно.

— Заклинило, — едва слышно проговорил Гарч.

Уриашевич заметил, что стрелка манометра скачет.

— Шланг придавило! — переполошился он. — Проходит воздух?

Пока проходил, хотя с трудом. Маховые колеса крутились медленно, с усилием. По-видимому, воздушный шланг зажало той же тяжестью, что и линь. Но шланг, армированный стальной проволокой, был прочный. Сплющить его не так-то легко.

— Проходит воздух? — нетерпеливо спрашивал Уриашевич. — Проходит или нет?

— Проходит, — с трудом выдохнул один из парней у помпы.

— Еле-еле, — чуть слышно прибавил второй.

— А давление как?

— Бывает хуже.

На взбаламученной, местами рыжеватой, местами желтой воде пузырьков не было видно. Но если воздуха поступало недостаточно, Конколь мог его и не выпускать.

— Вон, вон!

На понтоне — впервые с тех пор, как ощутили толчок, — вздохнули с облегчением. Там, куда указывал Уриашевич, на поверхности появлялись характерные, хотя и редкие, слабые пузырьки.

— Надо ему трос с петлей бросить, — предложил сигнальщик.

Он не выпускал линя из рук, хотя тот висел совершенно безжизненно. Но мог ведь и ожить! Надежда не потеряна.

Гарч нагнулся за тонким тросом с петлей на конце.

— А вы весло берите, — бросил он на ходу Уриашевичу. — Главное, спокойствие. Спокойствие и спокойствие.

Он беспрерывно повторял это слово. Повторял, пока они плыли к месту, где должен был находиться Конколь. Бормотал, пока Уриашевич маневрировал веслом: мотор запускать было нельзя, чтобы не взволновать воду. Повторял для бодрости, опуская на дно канат.

— Как давление? — поминутно окликал Уриашевич парней у помпы.

— Дело дрянь.

— Дно, — одними губами проговорил Гарч.

Вытянув руку, водил он тросом по дну. Перегнулся через борт и тралил, тралил. Напряженно, словно прислушиваясь.

— Что там у вас? — спрашивали с понтона.

Ничего нового они сообщить не могли. Петля то и дело за что-то цеплялась. И Гарч тянул за канат. Выжидал. Но безрезультатно. Потом отцеплял петлю — это было не так-то просто — и снова шарил. На фут вперед. В сторону. И опять сначала. Петля задевала за камни, выступы, но Конколь пока не ухватился за нее. Между тем кусок стены, который намертво прижал ко дну сигнальный линь и защемил шланг, в любую минуту мог сдвинуться и придавить шланг окончательно. А заодно и Конколя. Если этого еще не произошло.

— Как дела?

Молчание. По-прежнему молчание. И вдруг — крик:

— Есть!

— Есть?

— Есть! Есть!

Гарч проверяет. Характерными короткими рывками подергивает за канат. И секунду спустя канат дергается в ответ точно так же. По всему телу до кончиков пальцев разливается тепло.

— Есть, — поднимает голову Гарч. — Отвечает.

Теперь все зависит от Конколя. Но Гарч спокоен: Конколь свое дело знает. Петлю в таких случаях обычно закрепляют и вместе с подавшим канат сдвигают преграду с места.

— Закрепил? — нервничали на понтоне.

И не без причины. А что, если он руками свободно действовать не может? Практика не всегда совпадает с теорией. Под водой всякое бывает.

— Закрепил!

Гарч закидывает конец троса за спину. И туго-натуго прямо по обнаженной спине обматывается им. Потом опускается на колени.

— А что теперь? — торопливо допытывается Уриашевич. — Запускать мотор?

Гарч хочет оттянуть тяжесть на себя. Это ясно. Но неясно другое: зачем в качестве кнехта использовать себя, когда можно закрепить канат на моторке.

— Нет, не надо, — говорит Гарч, — слишком резкий рывок будет.

И, весь напрягшись, поднимается с колен. Медленно, осторожно. В таких случаях легче испортить дело, чем поправить. А чуткая рука — от кисти до плеча — лежит на канате — наготове.

С понтона сообщают: воздух пошел легче. А еще через несколько минут, что сигнальный линь ожил. И, наконец, что сам Конколь зашевелился.

— Гарч, бросай! Хватит! — кричит сигнальщик. — Он вылез! Вылез!

Гарч ослабил натяжение троса. Встал с колен и смотрит на пузырьки, определяя, где Конколь. Теперь отчетливо видно, как пенистая полоска движется прямо к понтону. Вскоре и Конколь показывается из воды.

— Эх, Юзек, Юзек! — И Гарч с этими словами прыгает из моторки на понтон. — Что это ты выкидываешь, старик?

Конколь уже без шлема; ворот и балласт лежат рядом. Он стягивает голубую шапочку с головы. Уриашевич забирает ее у него из рук. Она мокрая и липкая от пота.

— Багор застрял, я дернул посильней. И тут как навалилось что-то на меня! Так и уложило на дно! Лежу и шевельнуться не могу, — закончил свой рассказ Конколь. — Действовал я вроде осторожно, — говорит он в раздумье. — Это трещина все, будь она неладна!

— Случается, и не заметишь.

— Всякое бывает!

— Придет время, когда без малейшего риска работать будем! Вот увидите, — говорит Конколь в ответ на замечания сигнальщика и старшего помощника. — Дай сигарету, — обращается он к Гарчу.

Тот сует ему сигарету прямо в рот: руки у Конколя мокрые. Потом дает прикурить и наклоняется при этом. Конколь замечает у него на спине багрово-синие полосы.

— Ах, Гарч, Гарч! — Конколю все ясно, и он морщится недовольно. — Хоть бы тряпку, бедняга, подложил.

Некоторое время прислушивается он к разговору, изредка вставляя словечко. Потом остается сидеть неподвижно, опустив голову и закрыв глаза. Но через четверть часа приходит в себя.

— Куда шапку мою девали? — ищет он ее глазами. И, натянув на голову, начинает одеваться. — Поговорили, и ладно! Завтра кран прибудет! — кратко дает он понять, что инцидент исчерпан.

* * *

Выйдя из такси, Иоанна Дюрсен-Уриашевич осмотрелась. Сердце у нее лихорадочно билось, все тело болезненно ныло. Горло сжимал спазм, мешая дышать, руки дрожали. Какое-то неведомое бремя тяготило плечи и спину, хотелось согнуться.

Но, сделав над собой усилие, Иоанна выпрямилась. И, откинув назад золотистые волосы, с гордо поднятой головой двинулась вперед хорошо отработанной, легкой походкой.

Климонтова ей сообщила, что сестер не будет сегодня дома. Тем не менее такси она остановила на Банковской площади, откуда до бывшей фабрики Левартов еще порядочный кусок. Глаза у нее беспокойно бегали. Увидев издали флигель, где жила мать, она остановилась и окинула взглядом л