Book: Чародейка из страны бурь



Чародейка из страны бурь

Валерия Вербинина

Чародейка из страны бурь

© Вербинина В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Пролог

«Поскорее бы все это кончилось».

Узник лежал, скорчившись под тощим тюремным одеялом. Взгляд терялся в полумраке камеры. Единственное окно слишком высоко, и даже днем из него были видны только ветви дерева, растущего снаружи.

«Как медленно тянется время… А что, если бы оно остановилось? Насовсем. Или повернулось вспять. Да, мне бы вернуться в тот день, когда… Когда я еще мог убежать. Скрыться… Ведь я сразу же почувствовал, что что-то не так, едва увидел того полицейского…»

Из коридора донесся стук башмаков охранника, подкованных железом. Узник на кровати дернулся, закусил ноготь большого пальца. Глаза его лихорадочно блестели.

«И не надоело ему там ходить? Сколько сейчас – час? Два ночи?»

Ветер завыл, засвистел за окном, затряс ветви дерева, и тут же человека, терзаемого бессонницей, поразила другая мысль:

«Завтра в это время меня уже не будет… Все останется – и ветер, и небо, и дерево за окном моей камеры… А меня больше не будет. Отчего? За что?»

Он мысленным взором увидел себя, лежащего в деревянном ящике с отрубленной головой, неумело приставленной к телу; увидел даже следы запекшейся крови там, куда упадет нож гильотины. Видение было таким отчетливым и таким неприятным, что он в приливе паники даже ощупал свою шею, проверяя, на месте ли его голова.

«А ведь президент мог меня помиловать… но не сделал этого. И теперь я умру. Умру, умру, я умру… О, боже мой…»

Узник заворочался на кровати, сбросил одеяло, которое душило его, потом, почувствовав холод, снова накрылся. Он был уверен, что уже не уснет, ни за что, никогда не уснет, но, едва закрыв глаза, и сам не заметил, как провалился в тяжелое забытье.

Его разбудил надзиратель, добродушный толстяк с рыжеватыми усами.

– Поднимайтесь, Варен… Время пришло.

Узник смотрел на него, спросонья ничего не понимая, но затем внезапно вспомнил все, и его губы задрожали. Он сделал над собой усилие, чтобы сглотнуть застрявший в горле ком, но тот никуда не собирался деваться.

– Уже? – давясь этим комом, прошептал человек, осужденный на смерть.

Он с ужасом вдруг почувствовал, что вот-вот сейчас разрыдается, но какие-то ошметки гордости, самолюбия или упрямства – те, которые застревают в сите человеческой души и остаются там до самого конца, несмотря ни на что, – взбунтовались и вынудили предательские слезы отступить.

– Приведите себя в порядок, – сказал надзиратель. Он смущался, потому что раньше ему не приходилось иметь дело с осужденными на смерть, оттого голос его звучал нарочито бодро и неприятно резал слух своей фальшью. – Сейчас принесут завтрак. Можете поесть, если хотите. Священник уже здесь, он будет сопровождать вас до… Ну, сами понимаете. – Узник опустил голову, а надзиратель, машинально бросив взгляд на его затылок с неровно подстриженными темно-русыми волосами, недовольно поморщился. – До чего же скверно вас вчера обкорнали! Ровнее надо было волосы подстричь…

Узника передернуло, он бросил на собеседника взгляд, полный муки.

– Вы не подумайте ничего такого, мсье Мелинер обычно хорошо стрижет, просто вас он до ужаса боялся, – счел нужным объяснить надзиратель. – Он сам мне потом признался…

Узник вспомнил ножницы, которые вчера плясали в руках человека, который его стриг, вспомнил их тявкающий лязг, и ему стало обидно, что он тогда не осуществил мысль, пришедшую ему в голову. «Я мог бы вырвать у него ножницы и воткнуть их себе в горло… Покончить с собой… Но не смог. На что я надеялся? Скоро меня выведут из камеры, проведут через двор… Гильотина, наверное, уже стоит за воротами… Сто шагов отделяют меня от смерти. Может быть, больше… Может быть, меньше, какая разница…»

Надзиратель кашлянул.

– Как насчет последнего желания, Варен? – спросил он все тем же невыносимо фальшивым, преувеличенно бодрым голосом.

Верно, у него есть право на последнее желание. Как он мог забыть?

– Я бы хотел…

Он запнулся. Сто шагов отделяют его от смерти – сто шагов и всего лишь несколько минут. Чего он хочет? Конечно, не умирать; но…

– Желание, разумеется, должно быть в границах разумного, – сказал надзиратель. Он ждал ответа, но осужденный молчал. – Может, вина? Или сигару?

«До чего же убогое у людей воображение… Но в самом деле, чего бы я хотел? Написать письмо… Кому? У меня никого нет. Родных не осталось, друзья – те, кого я считал друзьями, – все отвернулись от меня во время судебного процесса… У меня никого нет».

Так и не услышав ответа, надзиратель повторил свое предложение.

– Я ничего не хочу, – устало промолвил узник. Нечеловеческая опустошенность заполонила его душу, сводя на нет любое усилие, любой проблеск надежды или желания, которые еще могли приковывать его к жизни. – Какое это будет иметь значение там, потом… А впрочем…

Надзиратель терпеливо ждал.

– Скажите, что это за дерево? – спросил осужденный, указывая на окно, за которым виднелись ветви, качающиеся на ветру.

– Это? – изумился надзиратель. – Это вяз.

– Вяз, – вяло повторил осужденный. – А я, представьте, все время смотрел на него и думал, как он называется…

Тут надзиратель не выдержал.

– Ну что это за последнее желание – узнать, как называется дерево… Может, принести какой-нибудь еды, которую вы любите? Про вино я уже говорил…

…О том, что случилось дальше, надзиратель в тот же вечер будет рассказывать так, сидя в местном кафе:

– Предложил я ему, значит, от чистого сердца… А он усмехнулся, да так нехорошо, что я, ей-богу, весь похолодел, а ведь в тюрьме я всякого насмотрелся. Ну, думаю, не к добру это…

– Конечно, не к добру! – будут с готовностью поддакивать слушатели, потягивая пиво. – Вона ведь как все обернулось-то…

Но в шесть часов десять минут пасмурного мартовского утра события в камере смертника еще продвигались своим чередом. Осужденный привел себя в порядок, после чего принесли завтрак, к которому он едва притронулся.

– Только кофе отхлебнул из чашки, – расскажет надзиратель своим приятелям.

Затем явился священник – молодой, недавно назначенный и крайне серьезно относившийся к своей миссии. Он не спал всю ночь, ходил по комнате и упорно, мучительно подбирал слова, которые помогут ему не оттолкнуть, а смягчить этого демона, это чудовище, исповедником которого ему предстояло стать. В том, что он имеет дело именно с чудовищем, священник не сомневался – он, как и все окружающие, знал о процессе и знал, что Фредерик Варен, двадцати четырех лет от роду, был осужден на основании чрезвычайно веских улик и показаний свидетелей, которым защита не смогла ничего противопоставить. Сегодня утром у ворот тюрьмы ему отрубят голову, а пока – что ж, пока у священника есть время, чтобы попытаться спасти душу узника и побудить его покаяться. Однако вместо слов раскаяния священник услышал совсем другие слова. Приговоренный к смерти сообщил:

– Я невиновен.

Часть I

Полицейский на краю земли

Глава 1

После бури

В то утро Антуан Молине проснулся, не успев досмотреть сон, который привиделся ему незадолго до пробуждения. Это был обычный полицейский сон, в котором инспектор – совсем как наяву – преследовал очередного преступника, который убегал от него с головокружительной скоростью, так что Антуану никак не удавалось его настигнуть. Мимо проносились стены домов, оживленные парижские бульвары неожиданно сменялись узкими улочками Кемпера с их фахверковыми[1] постройками. Инспектор то летел, то оказывался верхом на лошади, а потом впереди возникла то ли река, то ли море с лодкой, покачивающейся на волнах. К тому моменту Антуан уже сообразил, что все происходящее – сон, не имеющий ровным счетом никакого значения. И все же, когда он пробудился, первым его ощущением было смутное неудовольствие, знакомое всякому, кто только что стряхнул с себя морок кошмара, но так и не избавился от неприятного чувства, что тот до сих пор находится где-то неподалеку и упорно пытается протянуть в реальный мир свои цепкие паучьи лапки.

«Это все из-за бури», – смутно подумал Антуан, ворочаясь с боку на бок и вспоминая шторм, который бушевал два дня с перерывами и стал стихать только вчера вечером. От подушки пахло лавандой, мешочками с которой тетя Мариэтта всегда перекладывала белье. Прислушавшись, Антуан различил, как где-то под полом шуршит мышь, пробирающаяся обратно в свою норку. Он уже знал, что сегодня больше не заснет, но в то же время ничто не побуждало его вставать с постели. Перевернувшись на спину, инспектор закинул руку за голову и стал смотреть на потемневшие балки потолка. Две недели отпуска после ранения, которое едва не стоило ему жизни, – чего бы он не отдал несколько месяцев назад за эти две недели отдыха, а сегодня, едва вспомнив, что идет только третий день отпуска, он не мог удержаться от вздоха разочарования. И дело было вовсе не в тетке, молчаливой хлопотунье, и не в ее доме, стоящем недалеко от продуваемого ветрами бретонского берега, дело было в нем, Антуане Молине. Бездействие тяготило его, будь это даже бездействие заслуженное, передышка после нелегкой работы в парижской полиции.

«Вчера старуха Соланж сказала Мариэтте: «Ваш-то выглядит как настоящий парижанин…» Наверное, в чем-то она права. Большие города – совсем не то, что маленькие, я уж не говорю об этой деревеньке… После Парижа все не то. И чем же мне тут заняться? Только спать да есть. Когда штормит, даже рыбу удить невозможно. Хорошо хоть Кервелла написал из Кемпера, приглашает меня к себе в гости послезавтра, в воскресенье. Забавно, как сложилась жизнь: мы оба стали полицейскими, я инспектор в Париже, а его в Кемпере повысили до комиссара, после того громкого дела. Интересно, он не собирается перебраться в столицу? Хотя он всегда говорил, его больше привлекает размеренная провинциальная жизнь… В Париже, мол, неспокойно, любой мерзавец может тебя прихлопнуть ни за что… Как оно едва не случилось со мной».

Поморщившись при одном воспоминании об этом, Антуан засунул ладонь под пижаму и потрогал шрам возле сердца – след от раны, едва не ставшей смертельной. Ему до сих пор казалось странным, что шрам этот останется с ним до конца его дней, никуда не исчезнет, что бы он ни делал, и в гробу они тоже окажутся вдвоем рядом. Тут же мелькнула глупейшая, в сущности, мысль, что Жерар Кервелла, друг его детства, нипочем бы не совершил такой ошибки. О, Жерар всегда отлично умел устраиваться – и женился выгодно, и работу себе подобрал такую, чтобы опасности обходили его стороной, и отличился именно тогда, когда было нужно. Хитрец, с какой стороны ни взгляни, а для большинства наверняка – пример для подражания.

«Черт возьми, уж не завидую ли я ему?»

Но Антуан не успел ответить на этот вопрос, потому что расслышал осторожные шаги тетки в коридоре, покашливание горничной Сюзанны где-то в глубине дома и понял, что день вступает в свои права. Еще не хватало, чтобы его сочли неженкой, который валяется в постели до девяти утра. Поэтому он был на ногах уже за секунду до того, как тетка постучала в дверь.

– Доброе утро, Антуан… Завтрак будет через четверть часа.

Она говорила глуховатым голосом, роняя отрывистые фразы. Волосы, брови и ресницы у нее были одного оттенка – белесого, и даже седина отступала, теряясь на их фоне. Антуан, тот, напротив, пошел в отца-южанина: черные как вороново крыло волосы, черные, глубоко посаженные глаза и черные же, низко нависшие прямые брови. Он нравился женщинам, но предпочитал одиночество; серьезные отношения его тяготили, к тому же из-за своей работы он знал о людях слишком много, он инстинктивно привык никому не доверять и никого не пускать в свою жизнь. На тетку, которая его обожала и возилась с ним, еще когда он был маленьким мальчиком, это, само собой, не распространялось. В сущности, для Антуана, давно потерявшего родителей, она оставалась единственным близким человеком.

– Как там погода? – спросил он. – Надеюсь, ваших кур ветром не унесло?

Но тетка, словно не заметив попытки пошутить, серьезно ответила, что все в порядке, шторм угомонился, а что до кур, то ни одна из них не пострадала.

– А вот у старика Шовеля вчера разбило лодку, – добавила она. – Зря он вздумал в такой ветрище в море выходить. Хорошо еще, что он с сыновьями кое-как дотянул до берега. А то запросто могли бы утонуть.

Пришла Сюзанна, которая принесла воду для умывания, и Мариэтта, окинув служанку строгим взглядом, удалилась. Взгляд не относился к какому-то конкретному проступку горничной в прошлом; это был, так сказать, привычный для тетки взгляд, который словно говорил: «Веди себя хорошо, не отлынивай от работы и не позволяй себе ничего лишнего, потому что я не собираюсь выпускать тебя из виду». Однако по взорам, которые маленькая востроносая Сюзанна украдкой бросала на Антуана, было ясно, что внушения хозяйки имели над горничной власть только отчасти. Молине усмехнулся про себя. Он умылся и привел себя в порядок, а Сюзанна то держала кувшин с водой, то ходила по комнате, отдергивая занавески и прибираясь, и несколько раз задела Антуана своим платьем, как бы не нарочно, но все же с вполне определенным намеком. «Вот чертовка, – весело подумал он, – как будто она не понимает, что Мариэтта сразу же выгонит ее, если что узнает…»

Он спустился вниз и сразу же отметил, как ярко горит огонь в камине – тетка, конечно же, велела зажечь его только ради Антуана; будь дома лишь она и слуги, она бы и не подумала этого делать. Стены столовой были голые, мебель – крепкая, бретонская, имеющая обыкновение переживать несколько поколений своих хозяев. Если бы не скатерть на столе и не вышитые салфеточки, заботливо разостланные повсюду, обстановка казалась бы совсем мрачной. Фотографии своего мужа Мариэтта держала в соседней гостиной и то ли случайно, то ли с умыслом задвинула их в самый дальний угол. Антуан никогда не спрашивал ее о том, был ли ее брак счастливым, как не спрашивал и о том, был ли в нем вообще хоть какой-то смысл, кроме того, что его обожаемая тетя стала носить обручальное кольцо и фамилию «Ле Таллек», похоронила двух детей, умерших в младенчестве, а потом овдовела и осталась жить в доме супруга, который получила в наследство. Сейчас Мариэтте шел пятьдесят третий год, но ее серые проницательные глаза видели так же ясно, как и в юности. Она держала большое хозяйство, а кроме того, занималась садом, в котором росли яблони – все как на подбор крепенькие и коренастые, похожие на нее саму. Она знала все обо всех соседях, ни с кем особенно не дружила, много лет подряд выписывала одну и ту же газету – ту, которую привык читать ее муж, и не пропускала ни одной воскресной мессы в местной церкви. Выходя на улицу, она, как и большинство женщин здесь, надевала бретонский чепец, который придает местным уроженкам столь живописный вид. Романист XIX века, скорее всего, счел бы ее скучной и узколобой, а романист века XX даже не стал бы тратить на нее свое драгоценное время. Она не отличалась излишней разговорчивостью и только ради племянника, который наведывался к ней нечасто, делала над собой усилие. Вот и теперь, поедая завтрак, а кормили у тети Мариэтты чертовски хорошо, Антуан узнал о том, что яйца подорожали, что рыбак Журдан бросил жену и ушел к другой и что на острове Дьявола кто-то поселился.

– Да ну? – усомнился Антуан. – Там же никого нет, кроме чаек. Несколько старых домов и полуразрушенный маяк – кто же станет там жить?

Островом Дьявола местные жители окрестили один из прибрежных островков, который в официальных картах имел вполне благозвучное название – которое, однако, рыбаки упорно игнорировали. Сам остров имел крайне дурную славу из-за того, что возле него часто происходили кораблекрушения, и даже постройка маяка мало что изменила. Смотрители маяка, которых сюда забрасывала судьба, тоже не задерживались надолго на своей работе: кто-то спивался, кто-то сходил с ума, а кто-то сводил счеты с жизнью. Кончилось все тем, что при Наполеоне III на побережье был выстроен другой маяк, а маяк на острове Дьявола прекратил свое существование. Какое-то время возле него еще жили несколько рыбацких семей, но так как за любыми продуктами им приходилось переплывать на лодке неспокойное море, мало-помалу все предпочли переселиться на континент. Уже несколько лет остров Дьявола был необитаем, и поэтому удивление Антуана можно легко понять.

– Уж и не знаю, что это за люди, – сказала тетка в ответ на слова собеседника, – но они купили одну из лодок папаши Руайера, чтобы отправиться на остров, и сказали, что будут там жить. Помнишь, я тебе рассказывала о Спонтини, весельчаке из Ниццы, что был на маяке последним смотрителем? Он все смеялся над тем, какая тут скверная погода, какие хмурые лица, и клялся, что с ним ничего такого не случится…



– Помню, – кивнул Антуан. – У него была жена и двое детей. И друг детства, который часто наведывался в гости.

– А потом смотритель взял и всех убил, – продолжала Мариэтта будничным тоном. – Жену, детей и друга, а последнюю пулю пустил себе в голову. Потому что жена, как оказалось, была ему неверна, и дети тоже были не от него, а от того самого друга. Спонтини во всем себе отказывал, лишь бы его семье было хорошо, даже пианино откуда-то привез… И жили они не в домике смотрителя при маяке, а в лучшем доме на острове. Ну так вот его приезжие и сняли.

Антуан не был суеверен, но все же поежился. Он отлично знал, какие слухи ходили о том самом доме и привидениях, которые там бродят. Порой случалось, что рыбакам, которых застиг шторм, приходилось ночевать на острове Дьявола, но никто, даже самые отчаянные смельчаки, не отважился бы подойти к дому Спонтини после наступления сумерек.

– Зачем снимать дом, у которого такая дурная слава? – проворчал Антуан.

– Может быть, они просто не знают? – предположила тетка, пожимая плечами. – Или их соблазнила низкая цена. Жадность, – спокойно заключила она.

– Так или иначе, они скоро поймут, что совершили невыгодную покупку, – буркнул ее собеседник, поднимаясь с места. – Да, чуть было не забыл… Послезавтра я собираюсь в Кемпер, скажи Симону, чтобы он довез меня до станции. Я отправлюсь с поездом, который отходит в одиннадцать.

– А вернешься когда? – спросила Мариэтта. Несмотря на то что она привыкла держать себя в руках, в ее голосе прозвенело нечто неодобрительное, похожее на… Ну да, похожее на легкую женскую ревность.

– Не знаю, как получится. Переночую у Жеже… у Жерара. Ты знаешь, что он теперь комиссар? В тридцать шесть лет…

Он не хотел заводить разговор об этом – и досадливо прикусил губу, сердясь на себя. Мариэтта метнула на него быстрый взгляд, и улыбка тронула ее сжатые губы.

– А ты бы хотел быть на его месте?

– Вот еще! С какой это стати?

– Никогда не завидуй человеку, пока не увидишь, где его поджидает черный камень, – назидательно сказала Мариэтта.

– Какой еще черный камень? – вырвалось у озадаченного Антуана.

– Я так это называю, – объяснила тетка. – Черный камень – это, понимаешь, как подножка судьбы. У нашего соседа Гареля в саду был такой камень, – огромный, вросший в землю. Черный как уголь, даже мох на нем не рос. Старый Гарель ходил мимо того камня, наверное, по сто раз в день. Ты помнишь Гареля? Он три раза был женат и всех своих жен уморил, чтобы прибрать к рукам их денежки и передать их единственному сыну. Словом, жил он себе, не тужил, да еще похвалялся, мол, как у него все хорошо, а потом проходил как-то днем мимо того камня, оступился и бац – ударился о него головой и помер. А сын его через неделю утонул в море.

– Значит, черный камень, который погубил Гареля, все это время находился рядом с ним? – спросил Антуан.

– Да, словно затаился и ждал своего часа. Никогда не завидуй ни богатым, ни могущественным, ни везучим – потому что ты не знаешь, где лежит их черный камень и каким он будет.

Но Антуан лишь пожал плечами.

– Видите ли, тетя, я достаточно видел преступников, которые ускользнули от правосудия, и не только их, но и самых разных людей, которых ваш кюре Жозеф счел бы порядочными грешниками. Вот что я вам скажу: расплата, которую вы называете «черным камнем», настигает далеко не каждого. Да, далеко не каждого…

– Я не буду с тобой спорить, – вздохнула Мариэтта. – Только ведь расплата бывает разной, Антуан. И если она не бросается в глаза, то это не значит, что ее на самом деле нет.

– Это могло бы меня утешить, – парировал инспектор, – если бы я мог мыслить, как вы. Однако мой опыт говорит об обратном: бывают хорошие люди, которые мучаются, и негодяи, которые не знают ни бед, ни даже угрызений совести. Иногда, конечно, случается и так, что страдания обрушиваются на голову, которая сполна их заслужила… Но, тетушка, это такая лотерея!

– Жениться тебе надо, – со вздохом заметила тетка без всякой видимой связи с предыдущим замечанием. – Ты об этом не думал, Антуан?

– Думал.

– И что?

Ее собеседник развел руками.

– Как видите, ничего еще пока не надумал.

Мариэтта внимательно посмотрела на собеседника. Она была не прочь подыскать племяннику невесту среди местных девушек и отнеслась бы к этой задаче со всей ответственностью; но что-то подсказывало ей, что если бы Антуан собирался жениться, он бы, так или иначе, завел разговор об этом, а если она первая предложит свои услуги в качестве свахи, он, чего доброго, еще решит поставить ее на место. Поэтому она только сказала:

– Я была бы рада, если бы у тебя была семья.

И дети.

– Я бы тоже был бы рад, наверное, – с расстановкой произнес Антуан. – Но вы же знаете, у кого-то это выходит как бы само собой… Я имею в виду брак и все прочее… А кому-то на роду написано оставаться холостяком. Наверное, я из последних, – заключил он.

Глава 2

Известие

После завтрака Антуан отправился на прогулку – просто так, без какой-либо определенной цели. Дорога привела его к скалистому берегу. Серая, как сталь, вода перекатывалась волнами. Пенясь, они врезались в берег и уползали прочь, чтобы снова начать свой разбег, – и так без конца и края.

Антуан поискал взглядом маяк на острове Дьявола и нахмурился. И кому только пришло в голову там поселиться? Еще он подумал, что название департамента, в котором он находится, – Финистер, не зря производят от латинского «finis terrae», что означает «край земли»[2].

Сам Антуан родился и вырос в Кемпере, куда по службе перевели его отца – чиновника. Будущий инспектор полиции ходил в местную школу и привык с детства говорить на двух языках – французском и бретонском, но потом судьба забросила его в Париж, который с легкостью перемалывает и людей покрепче, чем провинциал из Финистера. Непрочные связи, еще соединявшие его с Бретанью, почти все оборвались после отъезда, да и бретонский язык он успел подзабыть, обретаясь в столице. «Да и потом, какой из меня бретонец? Отец родом из Прованса, с материнской стороны бабка – ирландка… Правда, Мариэтта всегда говорила, что упрямство у меня – исконно бретонское. Этого уж не изменить. Да, точно».

Бросив последний взгляд на океан, на лодки рыбаков и бездействующий маяк, Антуан повернулся и, засунув руки в карманы, зашагал прочь. Мысли его неотвязно крутились вокруг незнакомцев, которые рискнули поселиться на острове с такой дурной славой, и он решил во что бы то ни стало узнать, кем они являлись и что, собственно говоря, им было нужно в этих краях.

Вообще-то проще всего было бы попросить тетку навести соответствующие справки, и можно не сомневаться, что уже к вечеру Антуан знал бы всю подноготную чужаков, но инспектора не прельщали легкие пути. Конечно, Мариэтта была бы только рада услужить племяннику, но это означало, что ему не придется ничего делать самому – только высказать просьбу и ждать, когда ее выполнят. Другое дело – если он сам отправится в бистро, центр местных сплетен, или отыщет папашу Руайера, у которого чужаки купили лодку, и попытается разговорить его. Трудность дела усугублялась тем, что бретонцы – народ недоверчивый, не склонный к излишним откровениям, и Антуан не удержался от азартной усмешки, представив, сколько усилий ему придется приложить для достижения своей цели.

«Во-первых, приглашу Руайера выпить со мной стаканчик, во‑вторых, поинтересуюсь, как его дела, а потом уже можно будет навести разговор на главное…»

Тут он увидел, что находится возле дома кюре Жозефа. Сам священник, высокий, тощий мужчина средних лет, стоял в саду, опираясь на лопату, и мрачно смотрел на ростки у своих ног.

Местные жители очень уважали кюре Жозефа, даром что он был не бретонец, а француз. Когда однажды налетела буря и одна из лодок не вернулась с лова рыбы, кюре молился в церкви всю ночь напролет, пока не пришло известие, что часть потерпевших крушение рыбаков подобрал проходивший мимо корабль и таким образом спас им жизнь. Сам кюре жил скромно, не вызывая пересудов, и был только один момент, который если не делал его притчей во языцех, то, во всяком случае, не на шутку интриговал прихожан. Дело в том, что кюре ненавидел тыквы.

Об этой странной неприязни стало известно, как только кюре Жозеф обосновался в деревне, но что осталось тайной, так это причина, породившая столь необычное отвращение. Любое упоминание о тыкве – или, не дай бог, ее появление в любом виде – выводило обычно спокойного и рассудительного священника из себя. Было доподлинно известно, что когда на местном базаре продавали тыквы, кюре нарочно делал крюк, чтобы обходить его стороной. На человека, который простодушно признавался, что ничего не имеет против пирогов с тыквой или тыквенных семечек, отец Жозеф смотрел так, как будто его собеседник только что вступил на дорогу, прямиком ведущую в ад. К несчастью, сам кюре любил возиться у себя в саду, и дьявол, который, должно быть, уже давно размышлял, как ему подступиться к практически безгрешному священнику, с радостью ухватился за эту возможность. Словом, когда отцу Жозефу пришла в голову фантазия выписать по почте семена каких-то необыкновенно вкусных и притом неприхотливых огурцов, отправитель, само собой, перепутал и прислал семена тыквы. С той самой поры жизнь кюре превратилась в кошмар. Тыквы захватили его маленький уютный садик и навели там свой рыжий пузатый порядок. Как ни бился кюре, как он ни воевал с захватчиками, сколько ни пытался растить на своей земле кабачки, редис или картофель, все было тщетно: единственным, что ему удавалось на славу, оставались тыквы. Они плодились и множились, вырастая порой до гигантских размеров, так что в конце концов слава о священнике, у которого в саду растут тыквы необыкновенной величины, дошла до самого Кемпера, и оттуда прислали доходягу-фотографа, который запечатлел для вечности кюре, стоящего с видом мученика среди грядок, заполненных глыбообразными чудовищами. И хотя продажа рыжих монстров приносила кое-какие деньги, отец Жозеф оставался безутешен и то и дело предпринимал новые попытки разделаться с возмутителями своего спокойствия. Видя сейчас выражение лица священника, Антуан подумал, что тот, должно быть, опять проиграл и что, стало быть, тыквы снова вырастут на славу.

– Доброе утро, господин кюре! – крикнул инспектор.

– Доброе утро, господин Молине, – сдержанно ответил священник. – Вы уже слышали новость?

– Какую?

«Уж не расскажет ли он мне о тех, что поселились на острове Дьявола? Ну-ка, ну-ка… А ведь в самом деле: кюре наверняка должен быть в курсе, что это за люди. Хоть он и кажется человеком, погруженным в себя, на самом деле он очень даже хорошо замечает все, что происходит вокруг…»

– Фредерик Варен сбежал, – объявил священник.

Антуан остолбенел.

– Вы шутите, надеюсь?

– Какие тут могут быть шутки? – устало ответил кюре. – Уже вчера ходили об этом слухи… Даже до нас докатились. Представляете, мэр Кемпера запретил давать информацию в газеты – боялся, что это скажется на его репутации… и на репутации властей, само собой. Они надеялись быстро схватить Варена после того, как он скрылся, и привести смертный приговор в исполнение, но он, ясное дело, бежал не для того, чтобы снова попасться…

Антуан слушал священника, и на скулах инспектора перекатывались желваки. Фредерик Варен бежал, а это значит… Значит, что ни одна женщина в Бретани не может чувствовать себя в безопасности. На счету этого подонка восемь убийств, совершенных с особой жестокостью, а теперь, когда он на свободе, сколько еще беззащитных женщин он убьет?

– Черт побери! – вырвалось у инспектора. – Простите, господин кюре… Но как? Как вообще получилось, что он сумел бежать? Я думал, местная тюрьма вполне надежна…

Тут он совершенно некстати вспомнил, что знаменитый преступник Видок[3], ставший впоследствии не менее знаменитым сыщиком, когда-то ухитрился сбежать именно из вполне надежной кемперской тюрьмы, и разозлился.

– Пройдемте в дом, – предложил кюре. – Снаружи холодно… И учтите, – продолжал он, – я знаю только то, что мне рассказали. Возможно, ваши коллеги сообщат вам больше подробностей.

– Я здесь на отдыхе, – сердито бросил Антуан.

– А я разве говорю, что нет? – прищурился его собеседник.

Мужчины устроились в небольшой гостиной, и кюре достал бутылку сидра. С точки зрения Антуана, или той части генов, которая досталась ему от бабушки-ирландки, это был не алкогольный напиток, а лишь паршивенький лимонад, но инспектор помнил, что священник приехал из Нормандии, где без сидра не мыслят свою жизнь, и смирился.

– Вы еще не забыли шторм? – спросил отец Жозеф. – Так вот, Кемпер он тоже затронул, но им казалось, что все обойдется, потому что город не стоит на берегу.

– Я там родился, – сухо заметил Антуан, давая понять, что урок географии сейчас ни к чему. – Какое отношение шторм имеет к бегству Варена? Его что, унесло ветром?

– Не совсем, – усмехнулся священник. – Но давайте по порядку. Итак, вчера утром Варена под конвоем вывели из тюрьмы. Палач и его помощники, мэр и прочие, кому полагается присутствовать на казнях, стояли возле гильотины. Также присутствовали несколько зрителей, которые собрались тут же, несмотря на ранний час[4]. Варен, как мне сообщили, был бледен как полотно и дрожал от холода, потому что был в одной рубашке и брюках. Помощники палача подошли к нему, чтобы уложить его на доску. Один из помощников сказал, что он должен снять рубашку, она не нужна. Варен стал расстегивать пуговицы, и тут, вообразите себе, под порывом ветра сломалось дерево, которое росло неподалеку… какой-то старый вяз. Он обрушился на толпу, оглушил палача и ранил несколько человек. Возникла суматоха, люди стали метаться…

– И Фредерик Варен сбежал?

– И Фредерик Варен сбежал, – эхом откликнулся священник. – Еще сидра?

Но Антуан Молине был так расстроен, что в этот момент не отказался бы даже от содовой, и молча подставил стакан.

– Этому сукину сыну повезло как не знаю кому, – в сердцах сказал он, залпом выпив полстакана сидра. – Только вот Кемпер – не Париж, скрыться там не получится. Особенно после его художеств, – последнее слово инспектор произнес с особенной злостью.

– Тем не менее его до сих пор не сумели схватить, хотя вчера прочесали весь Кемпер вдоль и поперек, – безмятежно отозвался кюре. – Не исключено, что он успел покинуть город.

– Значит, будут еще убийства, – мрачно подытожил Антуан, ероша волосы. – Черт! Воображаю, каково теперь Жеже… Он-то надеялся, что положил им конец!

– Вы о Жераре Кервелла, который его арестовал?

Антуан кивнул.

– Мы с Жераром дружили в детстве. Потом я уехал, а он остался. Его повысили до комиссара, когда он фактически взял Варена с поличным… Нашел отрубленную голову в его комнате.

– Да, я читал газеты, – кивнул кюре. – Но я не знал, что он ваш друг.

– Как по-вашему, куда он может деться?

И Антуан, и его собеседник отлично понимали, что вопрос задан вовсе не по поводу новоиспеченного комиссара.

– Откуда мне знать? – ответил священник.

– Я просто думал, что это по вашей части. Ну там… Дьявол, и все такое прочее.

– А я-то думал, по моей части Бог и все такое прочее, – усмехнулся кюре. – Неужели я ошибался?

В его словах таилось столько тонкой иронии, что инспектор, который по привычке считал, что любого своего собеседника видит насквозь, был застигнут врасплох.

– Простите, – смутился Антуан. – Я хотел сказать… Я совсем не это имел в виду.

– Нет, мне, конечно, лестно, что вы сочли меня специалистом, – заметил его собеседник с улыбкой. – Только я вряд ли сумею сообщить вам что-нибудь новенькое. Конечно, человек в его положении попытается где-то спрятаться, только… Только ему надо есть, надо спать и быть уверенным, что его не схватят. Нужны деньги, которых у него нет, нужна одежда, потому что человек в одной рубашке при такой погоде неминуемо привлечет внимание. Так что, с какой стороны ни посмотри, он обречен.

Антуан, уже допивший свой сидр, мрачно барабанил пальцами по столу.

– Возможно… Но если он бежал из Кемпера, его могут искать еще очень долго.

– Вас что-то беспокоит? – спросил священник, испытующе глядя на своего собеседника.

– Не то чтобы беспокоит, но… – Антуан неопределенно повел плечом. – Остров Дьявола. Вам что-нибудь известно о тех, кто решил там пожить?

– Вы спрашиваете меня как полицейский или?..

– Я-то? – Антуан вздохнул. – Боюсь, что как полицейский. Так что не обессудьте…

– Я узнал обо всем этом еще две недели назад и очень удивился. Впрочем, учитывая обстоятельства, это может быть вполне разумным вариантом.



– Что именно?

– Дом на острове снял муж, чья жена сошла с ума, – пояснил кюре. – Его зовут Фализ, Эжен Фализ. Он рантье, жил в Париже, женился… и вдруг такое несчастье. Доктор сказал, что морской воздух и уединение могут привести несчастную женщину в чувство, хотя надежды немного. Остров привлек мсье Фализа тем, что за дом запросили очень недорого.

М-да. Вот тебе и великая тайна, над которой инспектор ломал голову все утро. Чокнутая жена и экономный, но любящий муж, который никак не решится отделаться от супруги и засунуть ее в лечебницу, где ей самое место.

– И сколько всего человек будут жить на острове? – спросил Антуан, раздосадованный тем, что ларчик открывался так просто.

– Сколько? Подождите… Мсье Фализ, его жена и трое слуг. Точнее, двое слуг и служанка. Итого пять человек. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне, – искренне ответил Антуан, поднимаясь с места. Он поискал, что бы такого сказать собеседнику на прощание, и отважно добавил: – Должен сказать, ваш сидр – лучший, что я пил за последние десять лет!..

Глава 3

Неожиданный свидетель

«Тем более что я вообще никогда не пью сидра», – закончил про себя Антуан, выходя из дома.

Его одолевала сложная смесь досады, раздражения и осознания собственной бесполезности, – чувства, сумма которых доводила инспектора до исступления, так что даже тело начинало зудеть и чесаться. «Дерево у них, видите ли, упало! Прямо во время казни! И мэр тоже хорош! Надо было сразу же объявить мерзавца в розыск, напомнить его приметы, посулить награду… А теперь, если он сбежал из Кемпера, попробуй его отыскать…»

Инспектор подумал, не вернуться ли ему домой, но с ходу отмел эту мысль. Тетка, Сюзанна, фотографии, задвинутые в угол, куры, разгуливающие по двору и всякий раз норовившие попасть под ноги именно ему, – мыслью он охватил все разом и подытожил одним словом: «надоело». Поэтому Антуан зашагал в другую сторону – к заведению папаши Менги, где можно было выпить чего-нибудь существенно более крепкого, чем сидр священника, который не любит тыквы.

В это время дня за стойкой должен был стоять не сам Менги – великан с некогда рыжеватыми, а теперь седыми волосами и удивительно мягким для такой туши голосом, – а один из его сыновей, которые походили на отца примерно так же, как бледный и вялый перевод походит на яркий и своеобразный оригинал. Однако, к удивлению Антуана, обслуживал посетителей сам хозяин, и в бистро набилось раза в три больше народу, чем обычно, – почти все столы были заняты.

Инспектор по старой привычке окинул взглядом лица людей, находившихся в зале, и убедился в том, что ему знакомы все, за вычетом бродяги, который в углу потягивал какое-то дешевое пойло. Но бродяге, судя по его физиономии и всклокоченным седоватым волосам, было не меньше пятидесяти, и он никак не мог являться Фредериком Вареном, которому по бумагам было двадцать четыре года, а выглядел он гораздо моложе.

Также Антуан отметил про себя, что с его появлением атмосфера в заведении немного изменилась – никто, предположим, не оборачивался и не тыкал в него пальцем: «А гляди, а вот и фараон из Парижа», но посетители как будто насторожились, а говорить стали с некоторой опаской. Усмехнувшись, он подошел к стойке.

– Что желаете, сударь? – спросил Менги с подчеркнутой вежливостью.

– Стаканчик куантро, – ответил инспектор, – и хороших новостей.

– Куантро – это запросто, – хладнокровно заметил кабатчик, откупоривая бутылку, – а с новостями нынче затык. Про Варена небось уже слыхали?

– Как же, как же, – в тон ему бросил Антуан. – Скажи-ка, Патрик, что за бродяга сидит в углу?

– Вы про Леона? Да бросьте, – кабатчик усмехнулся, – мы давно его знаем, он никого не трогает.

– Да ну? А деньги у него откуда?

– Помогал грузить мебель приезжим.

– Каким еще приезжим?

– Которые устроились на острове Дьявола. Скажите-ка, мсье Молине, вы сейчас тут по работе или как?

Кабатчик устремил на инспектора испытующий взгляд.

– Если мое начальство захочет, то придется вернуться на работу, – отозвался Антуан. – А пока я сам по себе.

– Значит, в случае чего к вам нельзя будет обратиться за помощью? – спросил кто-то из рыбаков.

– Да какая там помощь, – проворчал другой рыбак. – Пусть только этот Варен попробует к нам сунуться. Сами ему шею свернем.

– Он обычно по ночам нападал, – вмешался Антуан. – И только на тех, кто не мог дать ему отпор.

Посетители насупились, переваривая его слова.

– Я не хочу нагнетать обстановку, – продолжал инспектор, – но должен сказать вам, что, пока этого человека не найдут, никто не может считать себя в безопасности. Сейчас он может находиться где угодно: в Кемпере, на дороге в Брест, на каком-нибудь чердаке, в вагоне поезда… да где угодно. Но он опасен, безусловно опасен, и ни в коем случае нельзя его недооценивать. Так что, если кому-то из вас что-либо известно…

– Да что нам может быть известно? – буркнул кабатчик, пожимая своими гигантскими плечами. – Люди и так встревожены. Старухи достают ружья, из которых не стреляли со времен войны с синими[5].

Кто-то невпопад хихикнул, и краем глаза Антуан заметил, что это был бродяга Леон.

– Что тут смешного? – рявкнул Менги.

– Да так, – ответил бродяга, ухмыляясь пьяной улыбкой. – Я же в одной камере с ним сидел.

После этих слов в набитом людьми заведении на несколько мгновений наступила неправдоподобная, пугающая тишина.

– Заливаешь! – недоверчиво выдохнул кто-то.

– В Кемпере, в предварительном заключении, – гнул свое пьянчужка. – Меня, значит, за бродяжничество сцапали, а его… ну… за отрезанную башку под кроватью.

– И что дальше? – напряженно спросил Менги.

– Винца бы мне еще, – жалобно протянул Леон. Антуан нахмурился.

– Ты все это только что выдумал, чтобы выпить лишнюю бутылку, – объявил инспектор во всеуслышание.

– Ты бы тоже запил, если бы оказался с таким в одной камере, – огрызнулся бродяга. – Я-то ничего не знал, мне только потом сказали, кто это был! Хорошенькое дело, а если бы он меня ночью удавил?

– Он что-нибудь рассказывал о себе? – с любопытством спросил один из рыбаков. – Хоть намеком?

– Ничего он не говорил, только один раз его прорвало, – с отвращением ответил бродяга. – Меня наутро перевели в другую камеру, а потом я слышал его крики из коридора. Надзиратели тащили его, а он не унимался… И орал, что убьет доктора Ривоаля, что все, все ему припомнит…

– Доктора? – Кабатчик аж подскочил на месте. – Это же… постойте… один из главных свидетелей обвинения!

– Да, доктор вспомнил, что видел Варена возле дома последней жертвы, – подтвердил Антуан. – Только все это глупости. Доктор живет в Кемпере, и полиция наверняка взяла его дом под охрану.

– Жить-то он живет, – хмыкнул бродяга, – только у его жены еще один дом – возле Дуарнене[6]. И доктор уехал туда сразу после окончания процесса… Ну что, будет мне вино или нет?

Менги, колеблясь, переглянулся с Антуаном, и тот сделал утвердительный жест.

– Кругом одни умники, – вздохнул Леон, – за ружья хватаются, чуть что… тени своей боятся! Не волнуйтесь, он сюда не сунется. Здесь Варену делать нечего… В отличие от Дуарнене, хе-хе!

Антуан попросил еще порцию куантро и проглотил ее, не чувствуя вкуса. Жизнь начала обретать смысл, ведь сама судьба протягивала ему ниточку, которая, возможно, поможет инспектору поймать опасного преступника. Если считать, что Леон не солгал, то когда Варен угрожал убить доктора – еще до процесса? Полгода назад, стало быть? Возможно, Антуан преувеличивает дальновидность полиции, и местные чины не озаботились о том, чтобы обеспечить свидетелю охрану, – просто потому, что уже забыли прозвучавшие в его адрес угрозы, или потому, что отвлеклись на беглеца, которого рассчитывали схватить без промедления. Что касается Варена, то мог ли такой человек сбежать из-под ножа гильотины только для того, чтобы сразу же отправиться мстить? Интуиция говорила Антуану – он мог.

Если только Леон не солгал…

Антуан подсел к нему за стол и постарался задействовать все свое обаяние, предназначенное для таких случаев, которое включало: широкую глуповатую улыбку, простецкий вид и добродушно прищуренные глаза. Леон, однако, смотрел на него настороженно и придвинул поближе к себе бутылку, выцарапанную у кабатчика.

– Вам чего? – спросил бродяга.

– Поговорить, – беспечно уронил инспектор. – Правда, что у приезжего жена сумасшедшая?

– А, вот вы о ком! – протянул Леон. – Она не в себе, это точно. Молчала, молчала, потом увидела чаек и давай кричать: «Птички! Птички!» Насилу служанка ее успокоила.

– А почему муж ее в лечебницу не сдаст?

– Вы ее видели? – усмехнулся бродяга. – Думаю, нет, раз задаете такие вопросы.

– Что, дамочка ничего себе, да?

В ответ Леон скроил какую-то фантастическую гримасу и поцеловал кончики пальцев, давая понять, что мадам Фализ – чистый персик, пусть даже и не в своем уме.

– А ты, я вижу, глазастый, – заметил инспектор, буравя собеседника тяжелым взглядом. Лицо Антуана в этот момент никто бы уже не рискнул назвать добродушным или простецким. – Про доктора Ривоаля откуда узнал? Ну, что дом у него в Дуарнене, и прочее?

– Его служанка в Кемпере меня подкармливала иногда, – ответил бродяга, пожимая плечами. – Жена у доктора хорошенькая, но до той, которая сейчас на острове Дьявола, ей далеко.

Однако Антуана не интересовала супруга доктора.

– А про Варена ты, конечно, выдумал, – хмыкнул инспектор. – Что он обещал мстить… и все такое прочее.

– Чего это я выдумал? – обиделся Леон. – Его вопли вся тюрьма слышала, не только я. Не верите – поезжайте в Кемпер, найдите надзирателей и спросите у них. Стал бы я выдумывать, очень оно мне надо…

И, услышав его интонацию, Антуан отбросил последние сомнения. Значит, Фредерик Варен обещал убить человека, чьи показания отправили его на гильотину, и человек этот в данный момент находился в совершенно определенном месте.

Но прежде всего Антуан был полицейским, и поэтому с тоном сомнения он протянул:

– Ну да, ну да. И в одной камере ты с ним сидел…

– Сидел, – подтвердил Леон, допивая вино. – Но я не знал, что это он. Иначе окочурился бы со страху.

– Скажи, а какое впечатление он на тебя произвел? Ну так, в общем.

– Он с виду мозгляк мозгляком, – сказал бродяга, подумав. – Никогда бы не подумал на него, что он – убийца. Шейка тоненькая, на мальчишку похож. И молчун. Я, помню, его спросил, как он сюда попал, так он в ответ ни слова не произнес. Лег, одеялом накрылся и отвернулся к стенке. Утром, когда пришли надзиратели, он стал говорить, что произошла какая-то ошибка. – Бродяга усмехнулся. – Ну и рожи у них были, скажу я тебе! Как будто он сейчас их укусит. Интересно, думаю, что ж он такого натворил? Ну, потом мне и сказали, кто это был.

Глава 4

Старый друг

– Куда ты собрался, Антуан? Зачем Симон седлает тебе Гордеца?

– Ничего особенного, тетя, я просто хочу прогуляться.

– Прогуляться? Ты же терпеть не можешь ездить верхом. Антуан! Куда ты едешь?

В глазах тети застыла тревога. Черт возьми, она до сих пор беспокоится за него, как будто он маленький мальчик.

– В Дуарнене, – сказал Антуан в ответ на ее вопрос.

– Зачем? Что ты там забыл?

– Хочу повидать одного человечка. Дело есть.

– Антуан!

– Тетя, я вернусь вечером, обещаю тебе. Симон!

– Антуан, боже мой, что ты задумал? – Тут ее осенило. – Это как-то связано с тем бежавшим убийцей? Антуан, неужели ты не можешь хотя бы здесь… Хотя бы у меня дома…

«Забыть о своей работе», – мысленно закончил ее собеседник. Хоть на несколько дней перестать быть полицейским, не думать о преступниках, об убийствах… И даже не думать о Жераре Кервелла, который арестовал Варена и тем самым, как написали бы в старинном романе, «заложил фундамент своего благополучия».

Старик Симон подвел вороного коня, и Антуан с ловкостью, которой сам от себя не ожидал, вскочил в седло. Гордец мотнул головой, встряхнул гривой и затанцевал на месте.

– Не волнуйтесь, тетя… Обещаю вам, я не дам себя в обиду!

В кармане у всадника был заряженный револьвер, в другом кармане – пули про запас, так, на всякий случай, и удостоверение инспектора парижской полиции. Дав шпоры коню, Антуан поскакал со двора прочь.

– Уехал… – с каким-то горестным недоумением проговорила Мариэтта, глядя ему вслед. – Господи боже мой!

Вот так, запросто – сел в седло и поскакал куда-то очертя голову, в то время как по округе бродит опасный убийца. А если… Об этом даже думать не хочется, но что, если их дороги пересекутся? Что, что она будет делать, если Антуана не станет?

«Я повешусь, – обреченно подумала тетя Мариэтта, – повешусь в своей спальне».

Лицо у нее было такое, что Сюзанна, только что выбежавшая во двор, не рискнула обратиться к ней с расспросами, а вместо того подошла к Симону и вполголоса спросила у него, что такое задумал молодой хозяин.

– Сказал, дело у него срочное, и велел седлать Гордеца, – хладнокровно ответил старик и закурил длинную трубку.

– И что, это все? – наскакивала на него Сюзанна, рассерженная его спокойствием.

– А больше он ничего и не сказал, – отозвался Симон, пуская клубы дыма.


…Антуан был готов к тому, что на дорогах его не раз и не два будут останавливать жандармы, будут проверять документы и расспрашивать, куда он едет. Однако деревеньки, мимо которых он проезжал, жили своей жизнью, жандарм Антуану попался только раз, да и тот никого не останавливал, а сидел в кафе, хмуро читая газету и шевеля усами. Поневоле Антуан начал закипать.

«Чертова глухомань! В Париже уже давно перегородили бы дороги, подняли на ноги всю полицию и, может быть, подключили бы даже военных… Неудивительно, что этот странствующий художник так долго ездил по Бретани и безнаказанно убивал людей, прежде чем его сцапал Жеже…»

Антуан заметил впереди, на перекрестке, двуколку, в которой не было никого, кроме кучера, и машинально придержал лошадь. Человек, сидящий в двуколке, поднял глаза.

– Антуан? – вырвалось у него.

Гордец недовольно мотнул головой. Сбавив ход, инспектор подъехал к двуколке.

– Жеже! Черт возьми…

Он соскочил с лошади, и старые друзья обнялись, причем Антуан в порыве энтузиазма стиснул Жерара Кервелла так крепко, что новоиспеченный комиссар даже поморщился.

– А ты совсем не изменился, Антуан…

«Зато ты изменился», – подумал инспектор, вглядываясь в своего приятеля. Спокойная работа и жизнь без особых, по-видимому, треволнений сделали свое дело: Жерар, которого Антуан помнил худым как щепка, раздался вширь, обзавелся каштановой бородкой, холеными усиками и тем особенным, прохладным взором, который отличает вполне довольных собой неглупых людей.

– Ну, комиссар, как дела? – шутливо спросил Антуан. – Куда собрался? Я хотел навестить тебя в Кемпере, как обещал, но, судя по тому, что у тебя творится…

– Приглашение в силе, ничего не изменилось, – ответил Жерар. – Я познакомлю тебя со своей женой, она просто прелесть… и жаждет узнать тебя поближе. Я прожужжал ей все уши, рассказывая, какой ты замечательный, – добавил он с улыбкой.

Антуан уехал из Кемпера, как только ему исполнился двадцать один год, и с тех пор старые друзья виделись только два или три раза; конечно, они были не прочь общаться почаще, но ведь жизнь не преминет внести свои изменения в самые лучшие планы. Женился Кервелла четыре года назад – он долго выжидал и присматривал себе невесту, которая подходила бы ему со всех точек зрения, не последней из которых было и солидное приданое. Антуан получил приглашение на свадьбу, но как раз в то время ему пришлось распутывать одно щекотливое и неприятное дельце, и он не смог отлучиться из Парижа.

– А ты еще не женат? – спросил Жерар, с любопытством глядя на старого приятеля.

– Нет.

– И не собираешься? – проницательно осведомился комиссар.

– Что за допрос! – Антуан сделал вид, что обиделся.

– Нет, я просто удивляюсь, – отозвался его собеседник. – Ты же всегда больше нравился женщинам, чем я.

В его тоне прозвучала какая-то нотка, которая интуитивно не понравилась инспектору. «Полно, – мысленно отмахнулся он, – ведь не завидует же мне Жерар, в самом деле?»

– Ну вот и ответ на твой вопрос, почему я не женюсь, – усмехнулся Антуан.

– Спасибо за чистосердечное признание, – хмыкнул его приятель, блеснув глазами. – Тогда я, пожалуй, прослежу за тем, чтобы не оставлять мою жену с тобой наедине…

Оба расхохотались.

– Жерар, как ты мог подумать! Ну ей-богу, такого я от тебя не ждал… Я тебя не задерживаю, надеюсь? – спохватился Антуан.

– Вовсе нет. Я тут собираюсь навестить одного свидетеля…

– Уж не доктора ли Ривоаля случаем?

Жерар распрямился и метнул на Антуана недоверчивый взгляд.

– А ты откуда знаешь?

– У меня есть сведения, что Варен угрожал с ним расправиться.

– Да? Какие еще сведения у тебя есть?

– Что доктор сейчас находится в своем доме, то есть доме своей жены, на побережье.

– Все так и есть, – вздохнул комиссар. – Как только стало известно о бегстве Варена, я послал доктору телеграмму.

– Его взяли под охрану? – быстро спросил Антуан.

– Сразу же видно, что ты из Парижа, – усмехнулся Жерар. – У нас не принято приставлять к свидетелям охрану – даже в таком исключительном случае. Кроме того, ночью я не спал, ломал себе голову и придумал кое-что получше. Даже хорошо, что так получилось, потому что охрана бы только повредила.

Антуан прищурился.

– Постой… Ты собираешься устроить в доме доктора засаду?

– Похоже, мы мыслим одинаково, – заметил Жерар. – Поэтому я сейчас еду к доктору – обговорить все детали. А ты зачем хотел его видеть?

– Предупредить насчет Варена.

– Думаешь, доктор не читает газет? Даже если бы я не послал ему телеграмму…

– Я ничего не думал, просто решил съездить и посмотреть сам, что да как. Мне не нравится мысль, что тип, который режет женщин на куски, может оказаться недалеко от дома моей тетки.

– Ты о Мариэтте? Кстати, как она поживает?

– Хорошо. Но если бы она могла пришпилить меня к своей юбке, то выбрала бы булавку покрепче.

– Женщины! – вздохнул Жерар, перекладывая вожжи поудобнее. – Ну что, едем?

Антуан сел на коня, комиссар хлестнул свою лошадь, и менее чем через час полицейские уже были в Дуарнене. Выкрашенный в желтоватый цвет дом доктора стоял на отшибе, и инспектор поглядел на него с неодобрением.

«Если бы Варену вздумалось забраться сюда и всех перерезать, он мог бы незаметно сделать свое дело и уйти…»

Жерар уже стоял на крыльце и стучал в дверь. Никто не отзывался.

– Наверное, они уехали в Кемпер, – сказал комиссар. – Вот черт побери!

Он постучал еще раз, сильнее, и Антуан заметил, что дверь чуть-чуть приотворилась.

– Дверь не заперта, – негромко сказал он, вынимая револьвер. – Потяни ее на себя, она должна открыться.

С изумлением поглядев на него, Жерар потянул за ручку, дверь и в самом деле распахнулась, издав неприятный скрежет.

– Мсье Ривоаль! – закричал Антуан, напряженно прислушиваясь. – Доктор! Есть тут кто-нибудь?

Он был готов услышать топот ног, какой-нибудь шум, подозрительный шорох – но в доме царила тишина.

– Ты взял с собой оружие? – быстро спросил Антуан, поворачиваясь к приятелю.

Тот побагровел и отрицательно покачал головой.

«Эх, провинция, провинция, – сердито подумал инспектор, сжимая револьвер, – люди так привыкли к тому, что тут ничего не происходит, что совершенно утратили чувство опасности».

– Может быть, они просто уехали в Кемпер… – пробормотал комиссар, чтобы хоть как-то оправдаться.

– Они?

– Доктор и его жена.

– Ага, а дверь просто забыли запереть?

– Ты у меня спрашиваешь? – рассердился Жерар. – Говорю же тебе: я послал ему телеграмму! Может, он так испугался, что просто удрал, бросив все?

– Держись сзади, – вместо ответа велел ему Антуан. – И поверь, я всей душой желаю, чтобы все оказалось именно так, как ты сказал.

Но его желаниям не суждено было сбыться – в первой же комнате, в которую зашли полицейские, на полу обнаружился труп мужчины лет тридцати, скорчившийся в луже крови.

– О господи! – ахнул Жерар. – Доктор!

На лице Кервелла читались растерянность и ужас, – а Антуан странным образом испытывал чувство, которое не имело никакого отношения к случившемуся; и чувство это было не то чтобы торжеством, но – будем честны – удовлетворением. Тоже мне, комиссар, без пяти минут кавалер ордена Почетного легиона… Лопух, как есть лопух! Телеграмму он, видите ли, послал… когда надо было посылать людей и засаду устраивать сразу же, а не ждать, надеясь непонятно на что…

Осел!

– Многочисленные ножевые ранения, – сказал Антуан сквозь зубы, подойдя ближе к трупу и осторожно потрогав его. – Варен в своем репертуаре… Сколько именно ударов он нанес, скажет врач после вскрытия. Тело еще теплое, кровь не засохла… Убийца был тут совсем недавно.

– Зеркало, – сдавленно прошептал Жерар. С каждым мгновением он выглядел все более и более жалко.

– Я видел, – кивнул инспектор.

На большом красивом зеркале в великолепной позолоченной раме, которое явно считалось украшением гостиной, кто-то старательно вывел кровью одно только слово:

МЕСТЬ

Больше ничего.

– Ты слышишь? – внезапно спросил Антуан, поднимая свободную руку, в правой он до сих пор держал револьвер.

– Я ничего не слышу, – пробормотал Жерар.

Но инспектор уже уловил какой-то странный звук, похожий на хрип, уже различил едва заметные пятна крови на красном ковре возле дивана и бросился туда.

– О господи!

Она лежала за диваном – молодая женщина в кокетливом светлом платье, измазанном кровью; она, очевидно, пыталась спрятаться, отползла сюда, получив первые ранения, но убийца настиг ее и продолжал наносить удары ножом, пока она не упала, и тогда, очевидно, он оставил ее, решив, что она мертва… Но она была еще жива, хотя опыт подсказывал Антуану, это ненадолго. В глазах ее, обращенных на инспектора, застыла нечеловеческая, не поддающаяся описанию тоска.

– Сударыня!

Он бросился к ней. (Что делать? Как быть? О чем говорить? Услышит ли она его вообще?) Ее нижняя губа мелко задрожала.

– Мадам, мы из полиции, мы постараемся вам помочь… Жерар, скорее! Зови сюда врача, полицейских… Живо!

Что-то заклекотало у женщины в горле.

– Он… – прошептала она, приподняв голову и из последних сил указывая на зловещую надпись.

– Он убил вас?

– Да, – почти беззвучно ответила она.

Рука упала на ковер, взгляд застыл. Антуан взвыл от ярости, от бессилия, от отчаяния. Он трогал запястья жертвы, пытаясь нащупать пульс, но все было бесполезно. Жена доктора Ривоаля покинула этот мир.

– Клянусь честью, я убью этого мерзавца! – вне себя выкрикнул инспектор посреди града ругательств.

Тут он услышал, как всхлипывает Жерар, без сил опустившийся на первый попавшийся стул.

– О господи! – протяжно простонал новоиспеченный комиссар, раскачиваясь всем телом. – Господи…

Антуан так изумился, что даже его ярость куда-то отступила.

– Какого черта? Жерар! Слезами ей уже не помочь… Она умерла, ясно тебе?

«Все из-за того, что ты, болван, послал для проформы телеграмму, но больше не предпринял никаких действий…»

Но этого он вслух говорить не стал – хоть и подумал. Ни к чему сейчас добивать старого приятеля, когда тот и так совершенно раздавлен.

– Как это все ужасно… – проскулил Жерар, вынимая платок. – Понимаешь, я ведь не хотел ничего такого… Я хотел быть рантье… Уважаемым человеком… Чтобы жена была симпатичная и хорошо одета… дети здоровые… и сад… Я бы выращивал розы…

Он явно нес какую-то чепуху, но Антуан не мешал ему выговориться. Инспектор терпеливо ждал.

– Как же она выжила? – спросил комиссар, утирая лицо платком и с недоумением косясь на мертвую женщину. – Ведь ее же кромсали, как… как… – Его передернуло, он не договорил.

– На ней был корсет, – напомнил Антуан. – Несколько ударов пришлись в него. Если бы не удары в живот и печень, которые ничем не защищены, она, может быть, даже сумела бы убежать…

Жерар поднялся с места, пряча платок. Его зашатало, но он с усилием овладел собой и распрямился.

– Я пойду… А может, лучше ты? Что-то мне того… не очень…

– Я здесь лицо неофициальное, – напомнил Антуан. – Лучше, если ты вызовешь полицию. И потом, на свежем воздухе тебе станет лучше…

– Да, да, – пробормотал Жерар и побрел к двери. Плечи его ссутулились, словно он разом постарел на много лет.

Оставшись один, Антуан осмотрел другие комнаты. Он не исключал того, что где-нибудь отыщутся и трупы прислуги, но никого больше не обнаружил. Зато в спальне доктора нашлись распечатанная телеграмма, посланная Жераром, и короткая записка с орфографической ошибкой, уведомлявшая о том, что горничная, лакей и кухарка решили уйти «в связи с новыми обстоятельсвами» и покорно просят дать им расчет.

«Ясно, что это за обстоятельсва, – подумал инспектор. – Прислуга узнала о том, что Варен бежал, и перепугалась до смерти. Как оказалось, не зря…»

Он услышал стук во входную дверь и, невольно насторожившись, спустился вниз. На крыльце стояла надменного вида немолодая дама в шляпке с задорно торчащим пером.

– Чем могу служить, сударыня? – спросил Антуан.

– Я мать вашей хозяйки, госпожи Ривоаль, – сухо промолвила дама. – Будьте любезны, доложите дочери о моем приезде.

– Боюсь, это невозможно, – сказал Антуан. Он был злопамятен и обидчив, но заранее прощал гостье и ее надменный тон, и высокомерный взгляд, которым она смерила его с головы до ног, прощал, отлично зная, что через несколько минут ничего от них не останется, все поглотит страшное горе, которое могут испытывать только родители, теряющие своих детей. – Кроме того, я не слуга, а полицейский.

Но тут, избавив его от дальнейших объяснений, появились Жерар Кервелла и местные служители закона, и Антуан уступил комиссару, как старшему по званию, право объяснить теще доктора печальное положение вещей.

Глава 5

Подробности

В кресле с полосатой обивкой сидит и захлебывается слезами старая женщина. Ее шляпка с нелепо торчащим пером валяется на столе, но даже перо, кажется, поникло от горя.

В соседней комнате врач, вызванный из города, осматривает трупы. Там же и подчиненные господина Деррьена, представителя местной полиции. Поль Деррьен молод и, кажется, неглуп, но случившееся все же выбило его из колеи. По каждому поводу он приходит советоваться с Жераром и особенно – с Антуаном, словно молчаливо признавая за приезжим из Парижа больше права решать, что именно следует делать в настоящее время.

– Перекрыть все дороги… Досматривать путешествующих… вокзалы, порты… – перечисляет Антуан. – Подключить к поискам армию… Задержать всех бродяг, всех странствующих нищих – это и в их интересах тоже, так как Варен легко может убить кого-нибудь из бродяг, чтобы переодеться в их лохмотья… Оповестить пастухов, которые пасут стада в отдаленных местах, – это тоже легкие жертвы для убийцы, особенно сейчас, когда он ни перед чем не остановится… Расклеить на каждом углу не только словесное описание преступника, но и его портрет…

Мсье Деррьен благоговейно кивает, но в уме, конечно же, делит все на десять. Подключить военных не получится – слишком много бюрократических процедур надо для этого пройти. Впрочем, в частном порядке можно попытаться договориться о помощи местного гарнизона. Насчет бродяг – здравое соображение, но если всех задерживать, попросту может не хватить места в каталажках. Портреты на каждом столбе – вроде бы правильно, но на практике неосуществимо. Печать объявлений стоит денег, и вполне достаточно расклеить несколько штук в местах скоплений людей. Слухи-то все равно уже разошлись по всему Финистеру… А уж о том, чтобы поставить в известность каждого пастуха, и речи быть не может. У полиции и так хватает хлопот.

– Также следует объявить награду тому, кто поймает Варена живым…

Опять парижские мечты. На какие шиши объявлять награду, спрашивается? Хотя инспектор Молине мыслит в целом правильно, и мсье Деррьен на всякий случай заносит его предложение в свою серую книжечку, в которой он также записывает, когда надо отвечать на письма, и свои собственные мелкие расходы.

– Живым или мертвым, – подает голос мрачный Жерар.

Он сидит на диване и обмахивается шляпой, не глядя на плачущую тещу убитого. Антуан и Деррьен стоят у окна.

– Только живым, – твердо говорит Антуан. – Не забывайте, что у страха глаза велики. Нельзя, чтобы по ошибке пострадал какой-нибудь посторонний человек, которого могут принять за Варена…

Мсье Деррьен одобрительно кивает. Парижанин прав: целесообразность превыше всего.

– И подумать только, что если бы не я… – рыдает теща Ривоаля. – Они были бы уже в Кемпере… Ничего бы с ними не случилось…

Антуан хмурится и молчит. Вчера, как только стало известно о бегстве Варена, слуги доктора объявили, что не могут тут оставаться, и удрали, напоследок попросив расчет. Доктор Ривоаль и его жена могли бы сразу же после этого вернуться в Кемпер, но сегодня они ждали к себе в гости тещу и потому задержались. В том, что произошло несколько часов назад, до сих пор разбираются полицейские.

– Окно на первом этаже было открыто, земля под ним истоптана, – говорит Деррьен. – Судя по всему, именно таким образом Варен забрался в дом. Он убил доктора, на крики, вероятно, прибежала мадам Ривоаль, он набросился на нее тоже…

Мать убитой заходится в громком плаче, и Деррьен смущенно умолкает.

– Орудие убийства?

– Нож, который он взял на кухне. Мы нашли его в саду.

– А что с одеждой? – внезапно спрашивает Антуан.

– С одеждой? – озадаченно переспрашивает Деррьен.

– Если он убил двух человек таким образом, – поясняет Антуан, – он должен быть весь в их крови. Варен же не самоубийца, выходить наружу в таком виде… Он должен был переодеться перед тем, как покинуть место преступления. И возможно, также переобуться… Завладеть деньгами, которые нашел в доме…

Мсье Деррьен смотрит на своего коллегу с восхищением. И хотя Антуану совсем не до того, в глубине души он чувствует себя немного польщенным.

– Я уже послал за слугами, – негромко говорит мсье Деррьен. – Я расспрошу их на предмет того, что из одежды доктора пропало. По поводу денег тоже.

Антуан поворачивается к пожилой женщине, сидящей в кресле. Странно, но сейчас, комкая в руке платок, она смотрит на него почти с надеждой. Так, как будто, если благодаря его указаниям схватят Варена, это каким-то образом поможет воскресить убитых зятя и дочь…

– Может быть, мадам Бувье в курсе того, какая одежда была у доктора? Или вы знаете, где он держал деньги? Конечно, мы не настаиваем, понимая ваше состояние, сударыня; но…

Но она согласна сделать что угодно, лишь бы помочь следствию. Она встает с кресла и, не замечая Деррьена, который хочет подставить ей руку, подходит к Антуану.

– Я верю, что вы найдете его… Я…

Антуан, отлично понимая, что нужно сейчас сказать, говорит именно эти слова – спокойно, убедительно и веско.

– Мы поймаем его, сударыня.

– Поймаем и отрубим голову, – подает голос Жерар.

Мадам Бувье и Деррьен скрываются за дверью, и Жерар, положив шляпу, которую он до сих пор держал в руке, тяжело откидывается на спинку дивана.

– Н-да… – задумчиво произнес он. – Ты знаешь, на меня этот Деррьен произвел впечатление толкового малого. Сразу же, выслушав нас, распорядился собрать всех, кого только можно, и искать Варена в окрестностях… – Он встряхнулся. – Чем черт не шутит, может, они сейчас его схватят? Он же опередил нас совсем ненадолго…

– Деррьен – политикан, – с отвращением произносит Антуан. – Уверен, Варен уже далеко. И меня очень удивит, если местная полиция сумеет его поймать.

– Ты совсем в нас не веришь, – замечает Жерар с подобием улыбки.

«Ну да, поверишь тут, когда твоя же собственная ошибка, дорогой комиссар, стоила жизни доктору и его жене». Но Антуан слишком ценит старую дружбу, чтобы сказать это вслух.

– Я тут вот что подумал, – переводит он разговор на другую тему. – Если Варену так приспичило мстить, кого еще он пожелал бы убить, кроме доктора?

– Кого еще? – хмыкает Жерар. – Дружище, ну ты даешь… Меня, конечно. Ведь это я его арестовал.

– Если не секрет, как тебе это удалось?

– Секрет, – усмехается Жерар. – Но тебе я признаюсь, честно. Мне просто в некоторой мере повезло. Ключевое слово тут – в некоторой мере, заметь… Я много думал над этими убийствами… Собрал факты, выстроил последовательность, как они все происходили. Ты ведь знаешь, что Фредерик Варен выискивал одиноких женщин… в разных местах… Я задал себе вопрос: какой человек может ездить повсюду и не привлекать к себе внимания? Поначалу я думал, что это может быть бродяга, или коммивояжер, или странствующий циркач… На Варена я вышел не сразу. У меня на примете сначала было несколько подозрительных бродяг… пара циркачей… Но всякий раз хоть что-то, да не сходилось. Только потом я вспомнил, что есть еще странствующие художники. Первое убийство произошло в Нормандии, в Трувиле… Я стал наводить справки и узнал, что Варен находился неподалеку в это время. Тогда я принялся проверять, а не был ли он поблизости в случаях с другими убийствами, и все сошлось. Тут произошло новое исчезновение женщины, прямо в Кемпере… Нашли ее труп без головы. Я сразу же к Варену… а голова-то как раз была у него под кроватью… Вот так я его и схватил. Он, по-моему, ошалел от собственной безнаказанности. Ведь до тех пор на него никто даже и не думал… Потом уже, на процессе было доказано, что он знал как минимум двух убитых девушек… Оказывал им знаки внимания, понимаешь? Конечно, он все отрицал и настаивал на том, что это обычное совпадение, но мы-то с тобой профессионалы и понимаем, что таких совпадений не бывает в принципе.

– Он хоть сказал тебе, зачем убивал этих несчастных? – мрачно спросил Антуан.

– Нет, он все упорно отрицал. Ты знаешь, что Варен пытался выучиться на врача, но после первого же учебного вскрытия свалился с нервным срывом? Он не смог окончить курс и какое-то время перебивался случайными заработками. Мне он сказал, что с детства мечтал стать художником. Само собой, то, что он рисовал, никому не было нужно. Он расписывал веера, тарелки, пытался позировать другим художникам, в том числе старику Бревалю, который согласился взять его к себе в ученики и, по-моему, даже нашел у него какой-то талант…

– О Бревале я слышал. Он ведь портретист?

– Ну, о Бревале, по-моему, все слышали, – отозвался Жерар. – Он очень знаменит, и даже я знаю, что его картины выставляют на каждом Салоне[7]. Когда стало известно, кто задержан за все эти убийства, от Бреваля приехал адвокат и дал мне понять, что старик не верит в виновность Фредерика Варена. Они-де какое-то время назад поссорились, но мсье Бреваль точно знает, что Фредерик неспособен на те мерзости, которые ему приписывают.

– А ты?

– А что я? – пожал плечами комиссар. – Я просто достал один из альбомов Варена и показал адвокату, в каком виде тот изображал своего якобы друга. И в гробу его нарисовал, и какие-то немыслимые карикатуры там были. Что?

– В смысле?

– Да ты как-то странно улыбнулся сейчас. В чем дело?

– Да так, – хмыкнул Антуан. – Жена Бреваля уже давно с ним не живет, и нам в полиции известно, почему они разъехались. Просто старик слишком увлекался оргиями.

– Ну я так и подумал, когда увидел некоторые карикатуры, – признался Жерар. – Жаль, ты не видел, как забегали глаза у адвоката, когда я предъявил ему эти картинки.

– То есть Бреваль оставил мысль защищать Варена после того, как ты разъяснил адвокату, что на процессе прокурор вывернет старика наизнанку?

– Угу, представь себе, какой был бы урон для репутации Бреваля, если бы все его грешки вылезли наружу. Поэтому он не стал долго раздумывать и решил, что собственное спокойствие дороже.

– По-моему, даже если бы Варена защищал лучший адвокат Франции, ему не за что было бы зацепиться. Единственное, он мог бы затянуть процесс и использовать связи Бреваля, чтобы добиться помилования от президента.

– Антуан, мы же с тобой не первый день в профессии. Ты отлично понимаешь, что, даже когда убийцу берут с поличным, чертов адвокат все равно будет цепляться к каждой мелочи, чтобы попытаться отмазать своего подзащитного. Я взял Варена на последнем убийстве, предыдущие случились за месяцы до того, и следствие там велось довольно небрежно. Он, знаешь ли, умело выбирал жертв – убивал проституток, нищенок, тех, на кого обществу обычно наплевать. Ну и кое-кому из свидетелей он вообще внушал симпатию, что есть, то есть.

– Кстати о свидетелях: второе убийство произошло в Руане, и Варен настаивал на том, что у него есть алиби на тот вечер. Он врал?

– Да, он будто бы был у женщины. Мадемуазель Кристина Пуарье, работала у модистки. Он подарил ей какие-то свои картинки и вид Руанского собора, а еще нарисовал ее портрет. Представляешь, после того как стало известно, что он убийца, какие-то коллекционеры заплатили ей за все это бешеные деньги, она смогла перебраться в Париж и открыть там свою шляпную мастерскую. Здорово, правда?

– Ну, – протянул Антуан, – при желании можно назвать это везением. Но еще больше ей повезло, что он ее не убил. Она подтвердила его алиби? Насколько я помню, защита очень надеялась на этот пункт.

– Она путалась в показаниях и в конце концов заявила, что все это было давно, и она не может точно сказать, был он с ней в тот день или не был, – холодно промолвил Жерар. – Когда Варен услышал это, он упал в обморок. По-моему, он до последнего надеялся, что его вина не будет доказана.

– С отрезанной головой под кроватью и свидетельством доктора Ривоаля, который видел его возле дома последней жертвы? Что-то я сомневаюсь. Скажи, а Варен не угрожал свидетельнице, что сведет с ней счеты?

– Лично я ничего такого не помню, а что? Думаешь, он направится в Париж, чтобы прикончить ее, так же как доктора?

– Я бы на всякий случай послал телеграмму, чтобы за ней проследили, – заметил Антуан. – Мало ли что… И еще я попросил бы организовать наружную слежку за Лораном Бревалем. Вдруг Варен обратится к нему за помощью? Кстати, а родственники у него есть?

– У Варена? Он незаконнорожденный. Мать – служанка, умерла, когда ему было двадцать один. Сама мать из приюта, подкидыш. Так что, к счастью, у него никого нет… А то неизвестно, что ему вздумалось бы сделать со своими родными.

– Мудрое соображение, – усмехнулся Антуан. – Что ж, если ему некуда идти и обратиться тоже не к кому, неудивительно, что он решил свести счеты перед тем, как его снова схватят. Знаешь что, пошлю-ка я сам телеграмму коллегам в Париж насчет этой Кристины Пуарье. Она ведь вполне может быть следующей жертвой – если этот подонок сумеет добраться до Парижа.

– Думаешь, он направится именно туда?

– Я ничего не думаю, Жерар. Просто я не хочу увидеть Кристину Пуарье в таком же виде, как и жену доктора. И я бы очень попросил тебя быть поосторожнее. Если хочешь, я могу тебя сопровождать. В конце концов, пока я в отпуске…

– Я очень тебе благодарен за предложение, – серьезно сказал Жерар, – но я никого не боюсь. Один раз я уже взял этого мерзавца, даст бог, арестую и во второй.

– Но у тебя при себе даже оружия нет!

– Попрошу у Деррьена. Нет, Антуан, я понимаю, что ты беспокоишься за меня, но, честное слово, ни к чему. Кстати, мое приглашение до сих пор в силе, так что я очень рассчитываю видеть тебя у нас с женой в воскресенье. – Он улыбнулся. – Кто знает, может, к тому моменту Варена уже схватят и отрубят ему голову.

– Главное, чтобы поблизости в этот момент не было деревьев, – заметил Антуан, блеснув глазами. – А то мало ли что…

– Что-то мне подсказывает, что на этот раз все деревья поблизости срубят под корень, – в тон ему ответил Жерар, поднимаясь с места. – Слышишь шаги? Деррьен уже сюда возвращается. Интересно, удалось ему обнаружить что-нибудь новое?

Глава 6

Остров Дьявола

На следующее утро тетушка Мариэтта поднялась ни свет ни заря. Петух на птичьем дворе еще только готовился закукарекать во все горло, а хозяйка дома уже была на ногах.

По правде говоря, ночью Мариэтта почти не сомкнула глаз, потому что обожаемый племянник вернулся накануне вечером мрачный как туча и с ходу выложил все – и про убитого доктора с женой, и про Варена, которого так и не удалось обнаружить, и про зловещую надпись кровью жертв на зеркале.

– Из дома при этом ничего не взял – ни денег, ни одежды, – добавил Антуан, хмурясь.

– Что это значит? – спросила тетка.

– Это значит, что я никчемный полицейский, – дернул ртом ее собеседник. – Мы с Жераром спугнули его, он даже не успел переодеться и захватить деньги. Если бы я вместо того, чтобы ходить там по комнатам, сразу же кинулся бы его искать…

– Тебе не в чем себя упрекнуть, – твердо промолвила Мариэтта. – Это вообще не твое дело.

– Тетя!

– Да, не твое. Этот пройдоха Кервелла поймал его, а потом упустил. Пусть он и ищет, и нечего тебя сюда приплетать…

– Жерар его не упускал. Кто же знал, что дерево упадет на месте казни…

– А это уже детали, что и куда упало, – отмахнулась тетушка. – Важно, что ты, Антуан, не имеешь к случившемуся никакого отношения. Жерара назначили комиссаром? Назначили. Орден собирались ему вручить? Собирались. Вот пусть он и отрабатывает оказанное ему доверие…

Антуан недовольно покачал головой.

– Ты никогда его не любила.

– Да, не любила, – отрезала Мариэтта. – Потому что он всегда норовил тебя использовать и ничего не сделать взамен.

– Тетя!

– Списывал у тебя уроки, – наябедничала злопамятная тетка, – брал книжки и не возвращал, а когда вы участвовали в драках, наказывали всегда тебя, а для Жерара почему-то всегда находили оправдание. – Тут она выложила свой последний козырь: – Ты знаешь, что он женился на кривобокой дочке Моро, ростовщика? А ведь она к тому же на пять лет его старше…

– На два.

– На пять! – сверкнула глазами Мариэтта. – А ты знаешь, что он содержит любовницу?

Тут Антуан почувствовал, что он может говорить о Жераре все, что угодно, – охваченная неприязнью тетка просто не станет воспринимать его слова. «Не надо было даже намекать ей, что я завидую его назначению, – мелькнуло в голове у Антуана. – Ведь она всегда принимает близко к сердцу все, что меня касается. И она совсем не знает Жерара… совсем».

Поэтому он предпочел замкнуться в молчании, а за ужином говорил только на нейтральные темы – о погоде и о еде.

И теперь, сидя в старом кресле и кутаясь в шаль под внимательным взглядом старого кота, жившего в доме, Мариэтта думала о том, что жизнь несправедлива. Совсем недавно Антуана чуть не убили, и стоило ему только-только поправиться, как явился этот чертов Жеже и притащил с собой воз проблем, разгребать которые он наверняка заставит ее племянника.

– Воз проблем! – повторила Мариэтта вслух.

Кот прижал уши и на мгновение зажмурился. Тетка неодобрительно покосилась на него.

– А тебе бы не отлынивать, а мышей ловить, вот что! – объявила она сердито.

Но кот только свернулся клубочком и сделал вид, что спит.


…Спустившись к завтраку, Антуан первым делом спросил, есть ли новости о Варене.

– Ничего, кроме того, что ты уже рассказал вчера, – был ответ тетки.

Хмурясь, Антуан взял привезенную почтальоном газету, на первой странице которой красовался заголовок «Бретонский демон убивает снова», прочитал статью, до отказа набитую журналистскими штампами («кровавое убийство», «страшное преступление» и прочее в том же роде), и с раздражением отбросил ее.

– Какие у тебя планы на завтра? – спросила Мариэтта.

По тону тетки Антуан понял, что она надеется на то, что он передумает.

– Я уже говорил: завтра поеду навестить Жерара в Кемпер.

– А на сегодня?

– Не знаю.

Прежде чем продолжить, Мариэтта помедлила.

– Мне бы не хотелось оставаться тут одной, пока… Пока Варен бродит на свободе.

Она сознавала, что идет на нечестный прием, но ничего не могла с собой поделать. В доме было четверо слуг, не считая хозяйки, и в случае чего они всегда могли бы дать отпор, но вовсе не о слугах думала Мариэтта в этот момент.

– Ты можешь не беспокоиться, – ответил Антуан, – я здесь.

По его улыбке она поняла: он разгадал ее хитрость, но также поняла, что Антуан не сердится, и приободрилась.

– Я велела Симону вычистить ружья и следить в оба. У нашего пастуха тоже есть ружье. Кроме того, у него собаки, которые в случае чего за него заступятся.

– Не думаю, что мы рискуем увидеть поблизости Варена – ему тут нечего делать, – проворчал Антуан. – Люди, с которыми он хотел бы свести счеты, находятся далеко от нас. Но ты права: лучше быть готовыми ко всему.

Он умолк, глядя в окно. Его замкнутый вид встревожил тетку.

«Что он опять затевает?» – подумала она с беспокойством.

– Антуан?

– А?

– Кофе остыл. Налить новый?

– Нет. – Он нахмурился. – Просто я никак не могу понять.

– Что именно?

– Остров Дьявола.

– Что – остров Дьявола?

– Сам не знаю. Но я с утра о нем думаю.

– Тебе не нравится, что там сумасшедшие?

– Не сумасшедшие, а сумасшедшая.

– И что?

– Да так. – Антуан неопределенно повел плечами. – Скажи, ты бы повезла на остров Дьявола человека, которого любишь?

– Я бы прежде всего не стала связываться с сумасшедшим, – твердо промолвила тетя Мариэтта.

– Ну а если допустить, что человек поначалу казался нормальным, а потом…

– Как Фредерик Варен?

Сравнение неприятно поразило Антуана, он и сам не мог сказать почему. Точнее, мог, но не хотел себе в этом признаваться. Две недели назад странные приезжие снимают дом на острове, на котором никто не живет, а через некоторое время человек, кого газеты называли «бретонским демоном», бежит с эшафота. Совпадение? Или нет?

Но какое отношение мсье Фализ мог иметь к безумному художнику? И вообще, когда чужаки устраивались на острове и перевозили туда свои вещи, Варен за много километров отсюда был занят тем, что выслеживал и убивал несчастного доктора…

Доктора.

Именно так: доктор. Черт возьми, как же он сразу не сообразил?

– Скажи, где сейчас может быть папаша Руайер? – спросил Антуан.

– Зачем он тебе?

– Хочу, чтобы он отвез меня на остров, и заодно поговорю с ним о приезжих. Они ведь покупали у него лодку.

– А что не так с приезжими?

– Не знаю, просто странно, что мсье Фализ привез больную жену, прислугу и даже обстановку, а доктора с собой захватить не удосужился. Ведь, насколько я понимаю, при такого рода болезнях нужен постоянный уход.

Мариэтта вздохнула.

– Может, переезд влетел ему в копеечку, и на доктора уже не хватило денег. А может, он просто надеется, что его чокнутая жена сама свалится со скалы, и он станет ее наследником? Мало ли что может приключиться на этом проклятом острове…

– Вот я и собираюсь съездить туда и посмотреть, что да как, – сказал Антуан. – Вдруг он действительно рассчитывает уморить свою жену – место-то безлюдное, и свидетелей не будет, кроме тех, кого он с собой привез.

Тетка не возражала. С ее точки зрения, поездка на остров Дьявола была намного лучше погони за опасным убийцей, хотя Мариэтту, конечно, больше бы устроило, если бы племянник сидел дома или на крайний случай отправился бы просто порыбачить.

Папашу Руайера Антуан нашел возле лодок на берегу. День был холодный, но ясный, и над волнами с криками носились чайки. Инспектор поздоровался по-бретонски и закурил сигарету. Руайер внимательно оглядел его из-под лохматых бровей и, незаметно улыбнувшись в бороду, стал дымить трубкой. Он был невысокий, но плечистый, умел гнуть подковы одной рукой, а также гадать, какой день будет удачным для ловли рыбы, а когда лучше вообще не выходить в море. Руайер с инспектором потолковали о здоровье родственников, о бегстве Варена, о беспомощности властей, и Антуан решил, что пора переходить к главному.

– Слышал, вы продали лодку людям, которые поселились на острове, – сказал он. Старик усмехнулся и сплюнул себе под ноги.

– Продал, только управляться с ней они не мастера. Грести не умеют, течений не знают. Вещи перевезти – тоже проблема. Позавчера ребята умаялись их скарб таскать…

– Значит, мсье Фализ – богатый человек?

– Он-то? Деньги у него водятся, что есть, то есть.

– Не знаете случаем, чем он занимается?

– Он рантье, получил наследство от родителей. Ему и не надо ничем заниматься.

– Да? А про остров он откуда узнал?

– Прочитал объявление насчет дома в газете.

Ну вот, нате вам. Подозреваешь людей, перебираешь версии, а все оказывается до того тривиально, что даже челюсти сводит от скуки.

– А его жена? Вы ее видели?

– Видел, конечно. Я же их всех на остров отвозил.

– И как вам мадам Фализ?

Старик нахмурился.

– Я на нее не очень-то смотрел.

– Почему?

– Да так. Однажды мой дед увидел русалку и с той поры потерял покой. А потом он ушел пешком в море и утонул.

– Думаете, у мадам Фализ есть плавники и хвост?

– Вы, парижане, в такие вещи не верите, – сдержанно ответил рыбак. – Но она русалка, это точно. Я в таких вещах разбираюсь. Может, она и не плавает по волнам, но что русалка – это точно.

– А она действительно не в себе?

– Русалка не может быть как все, – твердо промолвил старик.

– Возможно. А о слугах вы что можете сказать?

– Сухопутные они, – презрительно ответил Руайер. – На море им нечего делать.

«Да, многого от тебя не добьешься», – подумал Антуан и решил зайти с другой стороны.

– Вещей-то они много с собой взяли?

– Порядочно. Они ведь собираются долго на острове прожить. Этот Фализ еще жаловался, что владелец дома его уверял, будто вся мебель в порядке, а потом выяснилось, что половина ее никуда не годится. Пришлось кое-какую мебель докупать и везти сюда, а это дополнительные расходы.

Получалось, что версия тети Мариэтты рассыпалась в прах. Если бы Фализ отправил свою жену на остров для того, чтобы ее прикончить, он вряд ли стал бы тратиться на меблировку.

Или стал бы? В конце концов, никогда не следует строить умозаключений, не зная человека, с которым имеешь дело.

– Мне надо на остров, – сказал Антуан.

– Забесплатно я не перевожу, – хладнокровно промолвил старик.

– А я и не говорил, что не заплачу, – парировал инспектор. – Мне нужно, чтобы меня отвезли на остров, подождали, пока я поговорю с хозяевами, и доставили обратно.

– Ждать будет дороже, – проворчал старик.

– Согласен.

Руайер смерил его взглядом и, видя, что Антуан настроен серьезно, отправился искать людей.


Сидя в лодке, Антуан покосился на пену за кормой и с грустью подумал о том, что, наверное, окончательно обратился в парижанина. Раньше вода для него была практически родной стихией, а теперь он смотрел на нее и мечтал только о том, как бы поскорее пересечь пролив, отделяющий берег от острова Дьявола.

Лодка ткнулась носом в берег. Антуан повторил, чтобы его подождали, пока он не вернется, и стал взбираться по тропинке среди скал. Там, наверху, громоздился бездействующий маяк, а на некотором расстоянии от него стоял небольшой двухэтажный дом, покрытый облупившейся розовой краской. Антуан сразу же вспомнил, что розовый был любимым цветом мадам Спонтини и что ее муж перекрасил дом, чтобы ей угодить.

«А перед домом были разбиты цветники… И жена смотрителя, такая хорошенькая в своем кокетливом платье, любила сама поливать цветы…»

Он сморщился, как от физической боли, и быстрым шагом двинулся к входной двери.

Глава 7

Заноза в сердце

– Кто-то идет, – сказал слуга.

Эжен Фализ отвернулся от окна.

– Да, я видел… Он приплыл на лодке. Что-нибудь известно о том, кто он такой?

Слуга покачал головой. В гостиную вошла служанка, угрюмая особа лет тридцати с гладко зачесанными темными волосами.

– Там… – начала она, но хозяин нетерпеливо взмахнул рукой.

– Знаю, Мари, там посторонний.

– Он уже стучит в дверь, – добавила служанка.

Все трое замерли, прислушиваясь к доносящемуся снизу стуку.

– Очевидно, придется его впустить, – пробормотал хозяин, оглядываясь на остальных. Он явно нервничал. – Откройте дверь, Жюльен.

– А что делать с ней? – хмуро спросила Мари после того, как Жюльен скрылся за дверью.

– Делать? Ничего. Она сидит в своей комнате?

– Да.

– В каком она состоянии?

– Не лучше и не хуже, – пожала плечами служанка. – Иногда бормочет что-то про ветер и про птицу, которая стала принцессой. Но вообще хлопот с ней немного.

– Бедняжка, – вздохнул хозяин. – Я никогда не считал себя сентиментальным человеком, но, честное слово, как только я думаю о бедной мадам… У меня сердце кровью обливается.

Служанка в ответ лишь фыркнула, а Жюльен тем временем уже ввел в комнату человека, только что прибывшего на остров Дьявола.

– Мы нужны вам, мсье? – спросила Мари.

Жестом Эжен Фализ отослал слуг, и те скрылись за дверью. Антуан тем временем пристально изучал человека, который стоял перед ним. Средних лет, ухоженный щеголь, поверх темно-серого жилета змеится солидная золотая цепочка часов. Хоть явно и не ждал гостей, но одет по-парижски, – никаких домашних халатов и тому подобного. Голова маленькая, прямые светлые усики тщательно подстрижены, на темени небольшая плешь. Немного встревожен – это Антуан понял сразу же по его взгляду. Знать бы еще чем.

– Я имею честь говорить с мсье Эженом Фализом?

– Да, мсье. Простите, а вы…

– Меня зовут Антуан Молине, я инспектор полиции.

Слово «парижской» наш герой предусмотрительно опустил, чтобы избежать неуместных расспросов о зоне его ответственности.

– О! – вырвалось у озадаченного хозяина. – Садитесь, прошу вас, инспектор… По правде говоря, я не представляю, чем вызван ваш визит, но…

– Причина, к сожалению, неприятная. Вы в курсе, что Фредерик Варен бежал?

– Варен? Это тот… как его… который убивал женщин?

– Да, это он. Поскольку вы живете здесь, я подумал, что вас надо поставить в известность. – Антуан прищурился. – Кстати, сколько человек сейчас проживает в доме?

– Сколько? Погодите-ка… Я, затем Жюльен – мой лакей, Мари – горничная, Ив – повар…

– Это все, кто здесь находится?

– Почти. Ах да, еще Рене, это моя жена.

На памяти инспектора Эжен Фализ был первым человеком, который назвал свою жену после перечисления прислуги. Впрочем, если она душевнобольная, можно понять, отчего он избегает упоминаний о ней.

– Мне нужны фамилии, – сказал инспектор, доставая записную книжку. – Простите, но такова формальность.

Формальность позволила ему узнать фамилии всех слуг, а также кое-какие подробности их биографии. К примеру, Ив отлично готовит рыбу, а Жюльен служит у Фализа больше десяти лет.

– Вы могли бы позвать сюда вашего повара? – спросил Антуан.

– Зачем? – изумился хозяин дома. – Неужели вы думаете, что… Впрочем, как хотите. – Он позвонил в колокольчик и, когда Мари появилась на пороге, попросил ее пригласить в гостиную повара.

– Я хотел бы распорядиться насчет обеда, – быстро добавил Фализ.

Повар-кудесник оказался неразговорчивым малым лет тридцати пяти. Самой примечательной деталью его внешности был нос, расплющенный в старой драке. Для виду Антуан задал ему несколько вопросов и, когда Ив односложно ответил на них, разрешил ему удалиться.

– Мне кажется, инспектор, – несмело начал Фализ, – конечно, я ничего не смыслю в работе полиции, но все же я не понимаю, чем вызвано такое внимание. – Судя по запутанности фразы, человек, который ее произнес, чувствовал себя не в своей тарелке, и инспектор не преминул отметить данное обстоятельство.

– По-моему, это очевидно, – промолвил он вслух, отвечая на подразумеваемый вопрос собеседника. – Я должен был предупредить вас, а также увидеть всех, кто находится в доме.

– Вы полагали, что Фредерик Варен – один из нас? – поднял брови хозяин дома.

– Вы действительно не разбираетесь в работе полиции, – усмехнулся Антуан. – Дорогой мсье Фализ, полицейские сначала собирают факты, а уже потом строят теории. Пытаться делать выводы, не имея на руках никаких фактов, по меньшей мере самонадеянно.

– Ну что ж, – сказал Фализ, выжав из себя некое подобие улыбки, – поскольку вы успешно справились с обеими частями вашей миссии…

– Разве?

Тон Антуана подразумевал гораздо больше, чем вмещает это слово; в сущности, он означал: «Ты решил, что от меня так просто отделаться? Зря…»

– Есть что-то еще, чего вы не выполнили? – спросил хозяин почти с вызовом.

– Да, я видел не всех обитателей этого дома. Скажите, где ваша жена?

– Моя жена? – смутился Фализ, бросив взгляд поверх плеча инспектора в направлении двери.

Тут что-то неуловимо изменилось в его лице, в нем появилось какое-то новое, напряженное выражение. Антуан живо обернулся…

Она стояла на пороге, играя дорогим веером, – ослепительно-красивая, восхитительно молодая белокурая дама в платье оттенка зеленоватого перламутра. Впрочем, позже, когда Антуан пытался разложить на части свое первое впечатление, он обнаружил, что запомнил до обидного мало деталей. Даже платье, наверняка сшитое не последним парижским кутюрье, запечатлелось в его памяти невыразительным светлым пятном.

«Нет, не русалка, вздор все это… Но как жаль, как жаль, что она не в себе!»

– Кажется, у нас гости? – спросила дама, подходя ближе и глядя на него своими странными глазами золотистого цвета.

– Дорогая Рене, – поспешно промолвил Фализ, – разреши тебе представить… Это мой старый знакомый, э… – Он послал инспектору умоляющий взгляд.

– Антуан Молине.

– Я вас знаю, Антуан, – объявила дама с улыбкой, открывая веер. – Вы кофейник.

Мсье Фализ позеленел, и вовсе не из-за похвального желания гармонировать с тоном платья жены.

– Дорогая…

– Конечно, он кофейник: я его узнала. Стоит на подносе в моей комнате, а потом – хоп! – спрыгивает оттуда и притворяется человеком. И зачем вы притворяетесь? – капризно спросила она у Антуана. – Я же все равно знаю, что вы кофейник.

– Рене, милая…

В дверях уже маячили встревоженные Жюльен и Мари.

– Что? – обиженно спросила золотоглазая красавица, резким движением захлопывая веер и поворачиваясь к мужу. – Ты думаешь, он чайник? Но он не похож на чайник. И на сахарницу он тоже не похож. Я хорошо разбираюсь в людях, уверяю тебя!

– Простите, ради бога, – пролепетал Фализ, мучительно краснея. Он взял Рене за локоть, бережно подвел ее к двери и передал слугам. – Отведите мадам в комнату, я приду позже… Дорогая, тебе лучше отдохнуть.

– Отдохнуть? – переспросила она с таким выражением, что у Антуана сжалось сердце. – Конечно, ты прав. Я буду вести себя хорошо.

– Вот и славно, дорогая.

Жюльен распахнул дверь, а Мари осторожно повела хозяйку дома прочь. Прежде чем удалиться, она обернулась, присела в подобии реверанса и, приложив к губам веер, послала Антуану прощальный взгляд, который засел в его сердце как заноза.

– Моя жена не вполне здорова, – пробормотал Фализ, когда шаги Рене и ее сопровождающих стихли за дверью. – Она… э…

– Можете ничего не говорить, – резче, чем ему хотелось бы, промолвил инспектор. – Я все видел. И, – он сделал над собой усилие, – очень вам сочувствую. Врачи что-нибудь говорят?

– Что они могут сказать? – уже с раздражением промолвил Фализ, вытирая платком лоб.

– Почему это с ней произошло, например. – Никакая сила на свете не смогла бы заставить Антуана произнести: «мадам Фализ», и оттого он предпочел нейтральное «с ней».

– Поверьте, наши врачи только делают вид, что что-то знают, – устало проговорил Фализ, пряча платок. – Впрочем, известно, что бабушка Рене когда-то сошла с ума – без всяких видимых причин. Возможно, дело в наследственности, хотя сейчас меня это мало волнует. Я лишь хочу понять, можно ли сделать так, чтобы Рене поправилась.

– И это делает вам честь, – довольно кисло промолвил инспектор. – Скажите, вам известна история этого острова и конкретно – дома, в котором вы сейчас находитесь?

– Я знаю, что последним его владельцем был смотритель маяка.

– А вы знаете, что он убил здесь свою жену, двоих детей и приятеля, который был любовником жены?

– Да, до меня доходили такие слухи.

Тут Антуан увидел возможность уесть Фализа – и незамедлительно ею воспользовался.

– Это не слухи, – поставил инспектор на место коротышку, – а правда. Вы действительно полагаете, что ваша жена может поправиться в таком месте?

– Ей ничего не известно о прошлом этого дома, – спокойно парировал его собеседник. – Боюсь, даже если бы вы рассказали ей, что именно здесь произошло, она бы ничего не поняла.

– Вот как? Значит, дело настолько плохо?

– Она живет в своем собственном мире, – тускло промолвил Фализ, глядя мимо Антуана. – Все остальное она просто не замечает.

«Можно подумать, ты стоишь того, чтобы тебя замечали», – подумал рассерженный инспектор. Его душило раздражение, и оттого, что он отлично сознавал, что не имеет никакого морального права раздражаться, он злился еще больше.

Повторив свое предупреждение насчет Фредерика Варена, Антуан бегло перечислил приметы преступника. Рост метр восемьдесят сантиметров, волосы темно-русые, глаза серые…

– Особая примета – отрубленная голова под кроватью, – хмыкнул Фализ, блеснув глазами. – Не так ли, инспектор?

«А у тебя, оказывается, есть чувство юмора», – подумал Антуан, не удержавшись от улыбки.

– Поверьте, мсье Фализ, это не я упустил его, – ответил он, напустив на себя серьезный вид.

– Ну, значит, ваши коллеги. Конечно, я благодарен вам за заботу, но неужели вы всерьез полагаете, что Варен может сунуться на наш островок? Я уж молчу о предположении, что он может быть одним из моих слуг…

– Я просто обязан был предупредить вас и все проверить, – вывернулся инспектор. – Кстати, вы держите в доме оружие?

– У меня нет оружия, – спокойно отозвался Фализ. – В доме, где находится моя жена… Поверьте, ваш вопрос просто неуместен.

– Но, может быть, что-то осталось от старого хозяина? Я слышал, что дом вам передали в пользование вместе со всей обстановкой.

Фализ задумался.

– Хорошо, что вы мне напомнили, – сказал он наконец. – У меня просто из головы вылетело. Кажется, на чердаке я и впрямь видел какое-то ружье.

– Вот как?

– Да, ничего особенного, обыкновенная двустволка. Я забыл о ней, потому что Рене все равно не ходит на чердак.

– Почему?

– Вряд ли это имеет отношение к делу, – с расстановкой промолвил Фализ, буравя взглядом своего собеседника, – но ей кажется, что там под ступенями живет крокодил, и он может ее укусить. Она боится чердака.

– Что ж, я полагаю, что в данных обстоятельствах оружие вам не помешает. – Антуан поднялся с места. – Конечно, вам кажется, что мы нагнетаем панику на пустом месте, но, пока Варен не пойман, лучше перестраховаться… Всего доброго, мсье.

– До свидания, – сказал Фализ. – Был очень рад с вами познакомиться. Надеюсь, что этого негодяя скоро схватят, и он никому больше не сможет причинить вреда.

– Поверьте, я тоже на это надеюсь, – совершенно искренне ответил инспектор.


Выйдя из дома, Антуан некоторое время стоял, засунув руки в карманы и глядя невидящим взором на контур цветников, выложенный ракушками. Госпожа Спонтини любила свой сад, но после ее гибели он пришел в запустение, и сегодня о ней больше не напоминало ничто, кроме этих ракушек.

«И что я тут забыл? Конечно, она не поправится. Крокодил под ступенями… А, черт побери!»

Антуан свирепо насупился и двинулся к маяку, недалеко от которого его дожидалась лодка.

«И почему я не могу перестать думать о ней? – спросил он себя через несколько шагов. – В мире столько женщин… и надо же было именно этой махнуть длинными ресницами в мою сторону, и все – вот он я. Готовенький…»

«А все-таки жизнь несправедлива, – со вздохом заключил он, подойдя к маяку вплотную. – Столько болванов наслаждаются отличным здоровьем, в то время как некоторые…»

Тут он почувствовал необходимость отвлечься от навязчивых мыслей о золотоглазой жене Эжена Фализа и, вместо того чтобы спускаться туда, где его ждала лодка, стал рассматривать маяк.

Хоть и считалось, что маяк на острове Дьявола мало-помалу разрушается, снаружи было не слишком заметно, что он давно заброшен. Серая башня нависала над серым морем и вонзалась в серое небо, словно бросая вызов любому, кто решил бы сюда войти.

«Кажется, внутри должна быть винтовая лестница до самого верха, – мелькнуло в голове у Антуана. – И Спонтини… Спонтини взбирался по ней каждый день».

При одной мысли об этом его неодолимо потянуло спуститься к лодке и забыть о старом маяке, но инспектор не привык пасовать перед страхами. Толкнув заржавленную дверь, он вошел.

Ноздри его уловили характерный запах сырости и чего-то невообразимо затхлого и унылого, так всегда пахнет в зданиях, давно забывших присутствие человека. За стенами башни гудел ветер, порывами налетавший с океана. Свет едва проникал внутрь.

Не без труда инспектор нащупал первые ступени винтовой лестницы, но тут в полумраке послышалась какая-то возня, и он замер на месте.

– Эй, кто тут? – не выдержав, крикнул он.

Несколько летучих мышей, потревоженных его появлением, с мерзким писком вылетели ему навстречу, а одна из них задела его крыльями по лицу. Выругавшись, Антуан отскочил к выходу.

«И какого черта меня понесло внутрь? На винтовой лестнице и в ясный день немудрено свернуть себе шею, а уж когда не видать ни зги – так вообще плевое дело…»

Не думая больше о маяке и запретив себе думать о молодой женщине с золотистыми глазами, Антуан поспешил к лодке, которая покачивалась между прибрежных скал.

«Как причалим, первым делом пропущу стаканчик у папаши Менги… Черт, до чего же холодно на этом паршивом острове! Еще хуже, чем на берегу…»


…Лодка с инспектором и гребцами преодолела уже половину пути до берега, когда человек, затаившийся на винтовой лестнице маяка, наконец-то опустил обломок кирпича, который держал в руке.

Пот струился у него вдоль висков, сердце колотилось так, словно вот-вот собиралось выпрыгнуть из груди. Слабый свет, падавший из окна, освещал всклокоченные темно-русые волосы, недавно подстриженные вкривь и вкось, и бледное лицо с большими серыми глазами.

«Ушел… Слава богу, ушел… А ведь он мог меня обнаружить, и тогда…»

Но о том, что случилось бы «тогда», Фредерику Варену совсем не хотелось думать. Он привалился затылком к стене и закрыл глаза.

Глава 8

Черный камень

Мариэтта была встревожена. Нет, дорогой племянник не просил снова седлать ему коня и не мчался сломя голову на поиски приключений. Он даже проявил пунктуальность и вернулся домой к обеду, но по виду Антуана было заметно, что мыслями он бродит где-то далеко. Он даже не обратил внимания на то, что тетка распорядилась сделать на десерт его любимое шоколадное печенье.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила Мариэтта.

Она ожидала, что племянник оживится и забросает ее подробностями о ходе расследования, которые ей были совершенно неинтересны. По-настоящему ее волновало только одно – чтобы Варена как можно скорее поймали, а как именно это будет сделано, ей было абсолютно не важно.

– Откуда мне знать, что там происходит, – проворчал Антуан, – ведь не я же веду расследование…

Он заговорил о том, что ему удалось вчера узнать у Жерара, а также у прислуги убитого доктора Ривоаля.

– Он немного знал Варена. То есть знакомы они не были, но как-то доктор играл в бильярд, и Варен оказался среди зрителей, делал громкие замечания и обратил на себя внимание. Потом Ривоаль заметил его возле дома жертвы и вспомнил, что видел его раньше. Вообще доктор был довольно скромный человек, а получилось так, что именно его показания помогли припереть Варена к стенке. Слуги говорят, он был совершенно измотан процессом…

– Кто, Варен? Неудивительно…

– Тетя, я говорю о докторе Ривоале. Ты меня вообще слушаешь?

– И очень внимательно слушаю. Так что там с доктором?

– Ничего, то есть он уехал после суда в Дуарнене, чтобы его не беспокоили. Но нервы у него были не в порядке, он даже начал ссориться с женой, чего раньше никогда не происходило.

– Нет таких семей, где муж никогда бы не ссорился с женой, – ровным тоном изрекла тетя Мариэтта, беря начатое вышивание. – Чепуха это.

– А доктор раньше с женой не ссорился, и жили они душа в душу. Слуги говорят, он хотел вернуться в Кемпер, когда Варена казнят и о его деле перестанут говорить. Но ты сама знаешь, что произошло в то утро казни.

– Мсье Ривоалю следовало вернуться в Кемпер, как только он узнал, что Варен сбежал, – сказала Мариэтта. – Тем более что слуги испугались и решили уйти.

– Ну а доктор заявил, что никого не боится, – хмыкнул Антуан. – Кроме того, должна была приехать его теща, мадам Бувье.

– Зачем?

– Она узнала, что дочь ссорится с мужем, и решила в это вмешаться.

– Никогда не видела, чтобы из вмешательства в дела супругов выходило что-нибудь путное, – назидательно заметила Мариэтта, распутывая непокорную нитку. – Теща, свекровь, да кто угодно могут только все испортить еще больше.

– Ну, мадам Бувье, судя по всему, придерживалась другой точки зрения, – усмехнулся Антуан. – Есть еще один момент, о котором мне сообщил Жерар. Доктор и его жена зависели от мадам Бувье финансово, к тому же процесс не самым лучшим образом отразился на практике врача. В Париже было бы наоборот, там скандал создает человеку известность, но не в Кемпере. Одним словом, теща заявила, что приедет, и они не посмели ей перечить.

– Ничего-то я не понимаю в этой жизни, – пробормотала Мариэтта, поводя своими сухонькими плечами. – Власти говорят, что мы должны выполнять свой гражданский долг, и всякое такое. Доктор Ривоаль исполнил свой гражданский долг, опознал убийцу, помог приговорить его к смерти, а что получил взамен? Его практика расстроилась, убийца сбежал, прикончил доктора и его несчастную жену.

– Тетя!

– Может, лучше было сделать вид, что он не узнал Варена и вообще никого в ту ночь не видел? Но ты, наверное, уже считаешь меня занудной старой клячей, которая сует нос не в свои дела.

– Тетя, когда я так говорил?

– Почему он не сопротивлялся? Почему не пытался защитить свою жену? Их было двое, Варен один, а у докторов всегда полно инструментов, которыми можно зарезать человека за здорово живешь.

– Тетя, о чем ты говоришь? Фредерик Варен всегда застигал свои жертвы врасплох. Такой у этого гаденыша метод. Ни одна из его жертв не ушла от него живой.

– И поэтому ты хочешь его найти? Чтобы положить убийствам конец?

– Я бы хотел его найти, – признался Антуан, и его черные глаза сверкнули так, что Мариэтта даже поежилась. – Но я реалист и знаю, что судьба не преподносит таких подарков. Впрочем, по крайней мере, я предупредил людей, чтобы они держались начеку.

– Что за люди? – осведомилась Мариэтта ангельским тоном, глядя на племянника поверх очков. – По-моему, из газет уже всем и так все должно быть ясно.

Антуан замялся.

– Я был утром на острове Дьявола, – сказал он наконец.

– О!

Это коротенькое восклицание вместило в себя куда больше, чем иная поощрительная речь, и Мариэтта с любопытством ждала продолжения. Однако Антуан молчал и зачем-то смотрел на любовно вычищенный кофейник, стоявший на столе.

– Видел приезжих? – подала голос тетка, вдевая в иголку новую нить.

– Да, видел.

– И мадам Фализ тоже?

Антуан усмехнулся и кивнул.

– Она сказала, что я напоминаю ей кофейник.

– Пф! Так она совсем того?..

– Насколько я могу судить, да. – Губы Антуана сжались. – Ее муж мне не понравился. Не знаю почему, но не нравится, и все тут.

– Думаешь, это может быть переодетый Фредерик Варен?

– Фализ как минимум на голову ниже. И дело вовсе не в Варене.

– А в чем? Кюре говорил, его жена красавица.

– Кюре Жозеф?

– Кто же еще?

– Он что, видел ее?

– Нет, но ему сказал звонарь, который видел ее на берегу.

– А звонарь разбирается в женщинах?

– Тебя это удивляет? Всякий мужчина должен разбираться в женщинах, если уж на то пошло.

Антуан считал, что знает тетку как свои пять пальцев и что уж она-то точно никогда не сможет его удивить; но тут он просто на несколько мгновений потерял дар речи.

– Папаша Руайер сказал, что она русалка, – промолвил он наконец. – Я решил, что он преувеличивает. А теперь я уже в этом не так уверен.

Тетя Мариэтта отложила вышивание и несколько мгновений, хмурясь, смотрела прямо перед собой. Ей надо было донести до племянника очень важную мысль, но как истинная женщина она понимала, что форма – это все и что самое благое намерение, неуклюже исполненное, может только обидеть его.

– Я надеюсь, – заговорила она, подбирая слова гораздо тщательнее, чем обычно, – ты понимаешь, Антуан, думать о такой женщине не вполне… не вполне разумно?

– Разумеется, я это понимаю, – отозвался ее собеседник. – Я все понимаю, тетя.

«Но все же продолжаешь о ней думать, – мысленно закончила Мариэтта. Губы ее неодобрительно сжались. – До чего же скверное место этот остров, никогда на нем не происходило ничего хорошего. Русалка, надо же!»

– По-твоему, муж плохо с ней обращается? – спросила она вслух.

– Я ничего такого не заметил.

– Тогда в чем же дело?

– Что-то там не так, – с расстановкой проговорил Антуан. – У слуг глаза воров, которых застигли на месте преступления, а у повара физиономия бывшего боксера, который о кулинарии знает только понаслышке.

Так, теперь ему не только муж не нравится, но еще и слуги. Мариэтта укоризненно покачала головой и снова взялась за вышивание.

– Как она была одета?

– Что? – Антуан решил, что ослышался.

– Какое на ней было платье?

– Светлое. – Антуан напрягся, пытаясь вспомнить поточнее. – Не белое, а такое… вроде как зеленоватое… очень красивое. А что?

– Платье дорогое?

– Думаю, да.

– Тогда ей ничего не грозит, – пожала плечами тетка.

– С чего ты так решила?

– Тебе не понравились муж и слуги, и ты решил, что ей может угрожать опасность. К примеру, что супруг привез ее сюда, чтобы от нее избавиться. Но она ходит дома в дорогом платье, а муж притащил на остров новую мебель, что наверняка обошлось ему недешево. – Инспектор распрямился и недоверчиво посмотрел на тетку: то, что она сказала о мебели, в точности повторяло его собственные мысли. – Не забивай себе голову, Антуан. Слуги показались тебе странными, потому что находиться рядом с такой больной очень нелегко. А повар, возможно, не только повар, но и должен будет прийти на помощь остальным, если мадам Фализ станет совсем уж буйной.

Она дошила узор на салфетке и только тогда заметила, что Антуан как-то внезапно замолчал.

– Мне не приходила телеграмма? – спросил он, заметив, что тетка внимательно смотрит на него.

Мариэтта не стала напоминать, что он уже задавал этот вопрос. Антуан полагал, что Жерар, занимающийся расследованием, пожелает держать его в курсе дела. Но тетку почему-то ни капли не удивило, что никакой телеграммы не было и в помине.

– Если бы тебе что-то пришло, я бы сразу же сообщила, – заметила она.

Антуан поднялся с места.

– Ты куда? – спросила Мариэтта, даже не пытаясь скрыть свое беспокойство.

– Зайду к папаше Менги, – отозвался инспектор. – Пропущу пару рюмочек.

Мариэтта ничего не сказала. Она принадлежала к тем невыносимо правильным людям, которые совершенно искренне не способны понять, зачем люди напиваются допьяна, употребляют наркотики и калечат жизнь себе и своим близким. Но она была вовсе не глупа и, посмотрев на мрачное лицо Антуана, подумала: «Хорошо, если дело ограничится только двумя рюмками…»

Вечером Мариэтта послала Симона за инспектором, который все не возвращался, и тот привел блудного племянника домой. Антуан был пьян настолько, что заснул, едва рухнув в постель.

Когда он проснулся на следующее утро, его мучило похмелье и вдобавок у него жутко ломило затылок. Зеркало отразило щетинистую физиономию с красными воспаленными глазами и волосами, торчащими в разные стороны.

«Хорошо, что у меня нет детей… А то они бы испугались до желудочных колик».

– Сюзанна!

Он хотел громко позвать горничную, но в результате вышел какой-то невнятный хрип. Впрочем, Сюзанна, очевидно, была где-то поблизости, потому что дверь сразу же распахнулась.

– Я ничего не помню, Сюзанна, – простонал Антуан, падая на стул. – Я вчера ужасно себя вел, да?

Девушка пожала плечами.

– Со старым хозяином бывало и похуже, – заметила она хладнокровно.

– Да ну?

– И шторм вы проспали.

– А что, был шторм?

– Да, был ночью, правда, не очень сильный, потому что под утро он стих. Ничего особенного, в общем.

– Ясно, а где тетя?

– Ушла на мессу.

– Вот как? А ты почему осталась?

– Она велела мне присматривать за вами.

Антуан сделал неопределенный жест.

– Принеси мне воды. Я побреюсь.

– Вам лучше не бриться в таком состоянии, – мягко, но настойчиво промолвила девушка. – Вы только себя порежете.

– Может, мне еще цирюльника сюда пригласить? – фыркнул инспектор.

– Зачем? Я сама могу вас побрить.

Будь Антуан в нормальном состоянии, он бы нашел тысячу вариантов для того, чтобы отшутиться; но он чувствовал себя как манная каша, тонким слоем размазанная по тарелке, и Сюзанна, конечно же, не могла упустить такую возможность. Не успел инспектор опомниться, как его побрили, принесли ему чистую одежду (свою он вчера умудрился заляпать вином) и вообще привели в человеческий вид. Неизвестно, чем бы в то утро закончилось дело между Антуаном и Сюзанной, которая чаще обычного задевала его своими юбками и посылала ему настойчивые недвусмысленные взгляды, если бы с мессы не вернулась взволнованная Мариэтта.

– Что случилось, тетя? – спросил Антуан, всмотревшись в ее лицо. Он хотел вставить что-нибудь забавное по поводу кюре Жозефа и его неприязни к тыквам, но то, что он услышал, отбило у него всякую охоту шутить.

– На скалах нашли утопленника, – сказала Мариэтта. – Говорят, не наш.

«На скалах» означало в самом гиблом месте напротив острова Дьявола, где прибой был особенно силен. Из воды там поднимались несколько острых скал, которые означали гибель для любой лодки, оказавшейся поблизости.

Но «не наш» подразумевало, что жертвой на этот раз стал не деревенский житель, и Антуан похолодел. «О черт, черт, черт!.. Неужели он все-таки убил ее?»

– Ты куда? – вырвалось у тетки, когда она увидела, что он бросился к выходу.

– К скалам.

– Антуан! Ты хотя бы завтракал?

Не отвечая, он сбежал вниз по ступеням, натянул куртку и, даже не застегнув ее, пулей вылетел из дома. Куры, возмущенно закудахтав, брызнули врассыпную у него из-под ног. Отчаянно ругаясь и размахивая руками, как мельница, Антуан выскочил на тропинку, которая вела к скалам.

«Зря я вчера послушал Мариэтту, надо было сразу же брать этого мерзавца Фализа за жабры… Там наверняка что-то, связанное с наследством… Настолько большие деньги, что и дорогое платье, и расходы на мебель ничего для него не значат… Кофейник… Я кофейник… Бедная, бедная женщина! Черт побери, да какой любящий муж повезет жену туда, где до того другой супруг убил свою благоверную…»

На берегу напротив скал стояли несколько рыбаков, а среди них – кюре, ежившийся на ветру. В руках он держал черный сложенный зонтик, и, бог весть почему, это показалось Антуану особенно зловещим знаком.

– А, господин Молине! – поприветствовал Антуана отец Жозеф. – Доброе утро… Хотя, как видите, для кого-то оно оказалось совсем недобрым…

Антуан подошел ближе. До того рыбаки скрывали от него тело, лежавшее на песке, но теперь они расступились, и инспектор сразу же увидел, что утопленник был не женщиной, а тем более не мадам Фализ. Мужчина лежал на боку, спиной к Антуану, вытянув одну руку. Его одежда слиплась, кое-где на ней были видны клочья пены и водорослей.

– Горожанин, – изрек папаша Руайер, стоявший среди рыбаков. – Раньше мы его здесь не видели.

Но тут Антуан внезапно понял, чей труп лежит на песке в пяти шагах от него. Нет, сказал он себе. Нет, этого не может быть; мы учились вместе, он списывал у меня домашние задания, мы играли в бильбоке, мы…

– Что с вами? – быстро спросил кюре. Ему не понравилось выражение лица инспектора.

Чувствуя, как душа его превращается в черную пустошь, сожженную дотла, Антуан приблизился к телу и перевернул его. Сомнений не оставалось: это был Жерар Кервелла.

Присев на корточки возле тела своего друга, инспектор машинально отмечал разные подробности – след от раны на голове, нанесенный чем-то тяжелым, сломанные пальцы, искаженные черты лица, – но в мозгу его неотвязно крутилась одна и та же мысль: черный камень. «Это я стал для него черным камнем; это его тело выбросило туда, где я находился. Сегодня я должен был сидеть в гостиной его кемперского дома и пить кофе с Жераром и его женой – дочкой ростовщика, как утверждает Мариэтта. И наверное, на стене там висит картина, изображающая лошадей, потому что Жерар всегда их любил…»

Он услышал голос кюре и поднял глаза, в которых блестели слезы.

– Господин Молине, вы знаете этого человека?

– Да, – выдохнул Антуан, – я его знаю. И, мне кажется, я знаю, кто его убил.

Глава 9

Разговоры за столом

– Антуан, ты куда?

– Я договорился, что меня будут держать в курсе расследования. Я вернулся, только чтобы забрать свой револьвер.

– Но как же завтрак, Антуан!

Мариэтта уже знает, что на берегу нашли тело Жерара Кервелла – ей все уже рассказали, пока Антуан беседовал с мэром, с жандармами, с местным доктором, расспрашивал Менги. И ей по-настоящему страшно, но этот страх, чисто женский, лишь раздражает инспектора.

– Он напал на след, – сказал Антуан с ожесточением. – Он догадался, где Варен может скрываться, ты понимаешь? Но решил, что обойдется своими силами… – Инспектор топает ногой, краснея пятнами от ярости и гнева. – Черт побери, ему уже дали звание комиссара! Какого дьявола он не позвал меня на помощь? Я бы все бросил, чтобы ему помочь…

«Все правильно, Жерар всегда был жлобом, – грустно думает Мариэтта. – Он не хотел делиться славой, вот и все. Да что там славой – он никогда ничем не хотел делиться. Когда мать давала ему с собой бутерброды, он обязательно сжирал все сам, но почему-то не забывал поклянчить у Антуана еду последнего, которую для него готовила тетка». И при одном воспоминании об этом губы Мариэтты сжимаются в узенькую полоску.

– А он решил, что сам справится! – вне себя кричит Антуан. – Он все-таки взял с собой револьвер… но держал его под застегнутым пальто, понимаешь? Они стали драться с Вареном, тот ударил его камнем по голове, но доктор сказал, что этот удар не был смертельным… Очевидно, Варен сбросил его в воду, но Жерар пришел в себя, стал цепляться за скалы… и Варен несколько раз наступил ему на пальцы, чтобы он перестал цепляться и утонул, ты понимаешь? У Жерара пальцы сломаны и костяшки ободраны…

– Это все ужасно, – произносит бесцветным голосом Мариэтта, растирая виски. – Но мы приготовили для тебя завтрак… Мы старались… Пожалуйста, поешь.

Она тихо добавляет:

– Тебе ведь нужны силы, а если ты не поешь, то долго не продержишься…

У нее был такой умоляющий вид, что Антуан сдался.

– Ладно, только побыстрее… Я очень спешу.

Но Мариэтта выразительно переглядывается с Сюзанной, та спешит на кухню – отдать указания кухарке, и в результате обычный завтрак разрастается до размеров настоящего обеда.

– Варен должен быть где-то неподалеку, – говорит Антуан, хмурясь. – Я говорил с Менги, но он категоричен: Жерар в деревне не появлялся и никто из местных его не видел. Значит, его убили где-то в другом месте, на побережье… Сюзанна! Найди мне карту, хорошо?

Горничная отлично знает, где хранятся географические карты, принадлежавшие еще старому хозяину, но почему-то ищет их полчаса, в то время как Мариэтта пытается осторожно расспросить племянника насчет его ближайших планов.

– Я предложил прочесать всю местность с собаками, – говорит Антуан. – Очень важно также понять, как Жерар сюда приехал. Если на той же двуколке, на которой я его видел, то она должна была где-то остаться… Если мы ее найдем, это позволит нам сузить район поисков.

– А жена?

– Что – жена?

– Может быть, она была в курсе его планов? Может быть, он успел отправить ей телеграмму или…

Мариэтта поспешно добавляет:

– Я хочу сказать, хоть кто-то должен был знать, куда он отправляется… Если даже он не любил делиться с коллегами, он мог сообщить жене.

– Тетя, – говорит Антуан после паузы, блестя глазами, – ты знаешь, что я ужасно тебя люблю?

– Я всегда подозревала нечто подобное, – отвечает Мариэтта с неожиданным юмором.

– Я совершенно забыл о жене, – признается Антуан, блестя глазами. – Но…

Конечно, она отлично его понимает. Ему страсть как хочется объезжать побережье, руководить поисками Варена, самолично осматривать каждый закуток и вообще делать все, чтобы покарать убийцу. О том, на что способен загнанный в угол Варен, если Антуан действительно его найдет, Мариэтте даже не хочется и думать. Раньше одна мысль о поездке племянника в Кемпер приводила ее в раздражение; сейчас же она хватается за эту возможность как за спасительный якорь. Пусть он будет подальше отсюда, – так надежнее.

– Она уже знает, что ее муж погиб?

– Да, мэр распорядился послать ей телеграмму.

– Ей сейчас наверняка очень тяжело. И тебе, как другу мужа, будет гораздо проще ее разговорить.

Но Антуан был вовсе не глуп и к этому моменту уже сообразил, откуда дует ветер.

– Тетя, если Варен где-то рядом – а это точно так, – я обязан его найти! Поездка в Кемпер ничего нам не даст…

– Откуда ты знаешь? Ты же еще не виделся с вдовой. Допустим, вчера Жерар сказал ей: «Знаешь, я нашел одного человека, который был знаком с Вареном, и теперь этот человек живет там-то, на побережье, и не исключено, что Варен у него скрывается. Я поеду туда и проверю». Разве такого не может быть? И потом, хорошая жена должна знать о муже все…

Тут Антуан неожиданно для себя произносит:

– Тетя, а ты была хорошей женой?

Мариэтта распрямляется, и на какую-то долю секунды Антуана не оставляет ощущение, что она сжимает вилку, как боевой нож.

– Я старалась, – холодно произносит тетка.

– Прости, – поспешно говорит Антуан. – Забудь, я сглупил.

– Нет, все в порядке. Просто… Понимаешь, я могла стараться в сто раз больше или не стараться вовсе – было бы то же самое.

– Он тебя бил? – мрачно спрашивает Антуан. – Когда я был маленьким, я иногда видел у тебя синяки…

Мариэтта пожимает плечами.

– Иногда мог поднять руку, когда напивался. Что сейчас об этом говорить? Не всем же так повезло, как твоей матери – муж за всю жизнь ни разу ее не ударил.

И неизвестно к чему добавляет:

– Чтобы ты знал: несколько лет назад я написала завещание. После моей смерти ты получишь все.

– Тетя, – бурчит Антуан, – ну ей-богу…

– Хозяйство приносит хороший доход, но за ним, конечно, надо следить. Впрочем, ты всегда сможешь его продать, если захочешь. – Она делает над собой усилие и заканчивает: – Помни, Антуан: если с тобой что-нибудь случится, я этого не переживу. У меня никого нет, кроме тебя.

Они сидят друг напротив друга за потемневшим от времени столом – и Антуан, протянув руку, осторожно накрывает пальцы тетки.

«Черт возьми, да будет ли в моей жизни хоть один человек, который будет меня любить бескорыстно, просто так, как она?» – подумал он.

Но тут Сюзанна наконец приносит карту, которую просил Антуан, и мысленно он пытается переключиться на дело, которое волнует его больше всего на свете.

– Карта тебе мало что даст, – говорит Мариэтта то, что он и так отлично знает. – Пещеры среди скал, заброшенные домики пастухов, да еще наверняка где-то остались укрытия, в которых прятались роялисты во время революции, – ничего этого на карте нет. Если Варен хорошо затаился, а жить он наверняка хочет, вам его не найти.

– Но ему надо есть и спать, – возражает Антуан.

– Синие в свое время приговорили к смерти прадеда Менги, – напоминает Мариэтта. – Они были злы на него за то, что он убил много их людей – он был отличным стрелком. Так вот он пять лет прятался от них в укрытии, но не дал себя изловить. А питался он змеями и всем, что попадалось под руку. Домашний скот не трогал, иначе его быстро бы вычислили. Потом долго не мог привыкнуть к нормальной пище, когда приговор отменили и он смог вернуться домой.

Хотя Антуан отдал бы очень многое, чтобы поймать Варена как можно скорее, он не может не признать, что в словах Мариэтты есть свой резон. В конце концов, местным жителям должно быть лучше известно, где находятся пещеры и старые укрытия. Беглец наверняка оставил где-то следы своего пребывания, так что…

– А в конце концов его подстрелит какой-нибудь тугодум-крестьянин, который примет его за вора, – произносит вслух Антуан. – И все газеты, захлебываясь от восторга, будут превозносить стрелявшего как героя, хотя ему просто повезло.

– Нет, – отрезала Мариэтта. – Варен убил доктора с женой и скрылся, убил комиссара полиции и снова скрылся. И меня очень удивит, если его схватят благодаря счастливой случайности.

– Ты просто хочешь, чтобы я был подальше отсюда, – проворчал Антуан.

– Но ты же вернешься, не так ли?

– А как же ты? – Антуан нахмурился. – Мне не по себе от мысли, что придется тебя оставить.

– В доме полно людей, – безмятежно ответила Мариэтта. – А Симон, хоть и кажется стариком, стреляет не хуже прадеда Менги. Что тебе, Сюзанна? – спросила она у горничной, которая переминалась на пороге.

– Там этот бродяга, Леон, – доложила горничная. – Просит позволения поговорить с господином инспектором.

– Вот как?

Антуан поднялся, бросил на стол салфетку. Один раз Леон уже оказался ему полезен. Может быть, он сможет сообщить еще что-нибудь ценное?

– Он внизу?

– Нет, я оставила его во дворе. Симон за ним присмотрит.

С точки зрения местных жителей, нет никакого резона пускать в дом бродягу, который может что-нибудь стащить.

– Ладно, я пойду спрошу, что ему нужно.

Леон стоял недалеко от входной двери, ежась на ветру. В руке он держал узелок, в котором, очевидно, находился весь его нехитрый скарб. Симон, сидя под навесом, ни на миг не спускал с незваного гостя глаз.

– Ты хотел меня видеть? – спросил Антуан, подойдя к бродяге.

Леон вздрогнул, и на его лице, заросшем щетиной, появилось какое-то странное, умоляющее выражение.

– Господин инспектор… Я пришел к вам… потому что вы поймете… – Он собрался с духом и закончил: – Пожалуйста, арестуйте меня. Я боюсь.

– Я не могу тебя арестовать, я тут на отдыхе, – буркнул Антуан. – Может, тебе лучше обратиться к местным властям, а?

Но Леон отчаянно замотал головой.

– Я уже с ними говорил. Но они только отмахнулись от меня, потому что… Они все сейчас ищут Варена и ищут, где убили… ну, того, из Кемпера. Если вы им скажете, они вас послушают, – добавил Леон с надеждой. – Задержите меня за бродяжничество, пожалуйста.

Антуан отлично осознавал абсурдность ситуации – совершенно взрослый, неглупый, судя по всему, человек умоляет, чтобы его арестовали, и его злило, что жизнь так несовершенна, так беспощадна, так нелепа.

– Ты боишься, что Варен может тебя убить? Так, что ли?

– Он наверняка это сделает, – прошептал Леон. – Потому что… потому что я ведь видел его и могу опознать.

Антуан пристально посмотрел на своего собеседника.

– Ну а ты? Ты бы действительно узнал его, если бы увидел?

Леон кивнул так энергично, что дырявая шляпа едва не свалилась с его головы, и он подхватил ее только в последний момент.

– Как я мог его забыть, господин инспектор? Конечно, я его узнаю. А ему это вряд ли понравится…

Тут во дворе появилось новое лицо, и Антуан обернулся к вновь пришедшему.

– Господин кюре, что привело вас к нам? По вашему лицу я вижу, что у вас есть какие-то новости…

– Я хотел сообщить вам, что Фредерик Варен задержан, – сказал отец Жозеф.

– Где? – только и мог вымолвить Антуан.

– В двух километрах отсюда. Его схватили пастухи, когда он пытался что-то украсть. Кажется, его подстрелили во время задержания, но подробности мне неизвестны. – Леон тихо охнул. – Сейчас его везут сюда под конвоем, и мэр попросил меня привести вас.

– Странно, что мэр выбрал именно вас, чтобы сообщить мне эту новость, – заметил Антуан, прищурившись с некоторым вызовом. – В чем дело?

– Он боится, что толпа может растерзать Варена. Поэтому я должен вернуться с вами, чтобы образумить людей, если… если возникнет такая необходимость.

– Ну что ж, я только предупрежу тетушку и вернусь, – сказал Антуан. – Леон! Ты тоже идешь с нами. Поможешь опознать этого мерзавца, раз уж ты его видел.

– Но вы не посадите меня с ним в одну камеру? – с тревогой спросил бродяга. – Потому что тогда он точно меня убьет…

– Никто тебя пальцем не тронет, – успокоил его инспектор. – Ты будешь считаться важным свидетелем, который помог правосудию. И поверь, я первый заинтересован в том, чтобы с тобой ничего не случилось.

Глава 10

Жена

«Поймали… Все-таки поймали. Главное – не сорваться, когда я его увижу, потому что очень уж хочется отомстить за Жерара… Правда, если я хоть немного разбираюсь в местных жителях, они и так должны были от души ему накостылять. Варену вообще повезло, что его на месте не прибили».

Войдя в мэрию, Антуан сразу же увидел человека, который занимал все его мысли. Тот сидел на деревянной скамье, судорожно всхлипывая. Одежда задержанного составляла причудливую смесь разных лохмотьев, которые он, вполне вероятно, позаимствовал у нескольких огородных пугал. Кровь и слезы текли по его лицу, на котором были заметны свежие синяки и ссадины. Возле скамьи стоял врач, который осматривал простреленную руку Варена. Мэр и жандармы толпились возле дверей, глядя на раненого как на опасное животное, от которого толком не знаешь, чего ожидать в следующий момент.

– Люди уже собираются на площади, господин мэр, – негромко промолвил кюре. – Многие пришли с оружием.

Мэр поежился и бросил на инспектора мученический взор.

– Ну что, Леон? – спросил Антуан. – Узнаешь своего знакомого?

Бродяга на скамье вздрогнул и даже перестал всхлипывать.

– Кого – его? – изумился Леон. – Это не Фредерик Варен.

– К-как? – сдавленно промолвил мэр. – Но приметы… И он прятался в пещере!

– Меня Филипп зовут! – взвыл раненый. – Тома Филипп, я говорил вам… Я не тот, за кого вы меня принимаете!

– Да что там приметы, – пробурчал Леон, подойдя поближе, – у Варена волосы темно-русые, а у этого светлее, и у него рубец на руке, а у Варена такого рубца не было…

Тут мэр, уже предвкушавший в воображении магниевые вспышки фотографов, поздравительные речи, орденскую ленточку и много всяких вкусных моментов, которые делают жизнь краше и для большинства людей с успехом заменяют счастье, заерзал на месте так, словно под ним была раскаленная сковородка.

– Ну я вас умоляю, господин инспектор… Что за свидетель из этого типа? Он же бродяга и пьяница, его несколько раз задерживали в прошлом за попрошайничество…

– У тебя есть документы? – спросил Антуан у человека, сидящего на скамье.

– Нет, – мрачно ответил собеседник. – Но я Тома Филипп, и точка!

Врач, делавший перевязку, очевидно, натянул бинт слишком туго, и раненый ойкнул.

– Откуда ты родом? – продолжал допрос Антуан.

– Из Понтиви.

– Это в Морбиане[8], что ли?

– Да.

– Ты меня понимаешь? – спросил инспектор, переходя на бретонский язык.

– Как не понимать, – усмехнулся Тома. – Я бретонец, и не надо мне говорить, что я кого-то там убил. Я никого не убивал.

Антуан повернулся к присутствующим, которые напряженно ждали окончания беседы.

– Это точно не Фредерик Варен, – уверенно объявил инспектор. – Варен не говорит по-бретонски.

Фотографии, поздравления и орденские ленточки окончательно обратились в мираж и сгинули где-то вдали. Мэр понял, что лучше смириться, и тяжело вздохнул.

– Но по приметам он был похож на Варена… И он прятался… – Мэр смущенно пожал плечами. – Кажется, мы приняли желаемое за действительное. Да, господин кюре?

– Я думаю, вам лучше выйти к людям, которые собрались снаружи, – вмешался Антуан. – Объясните им, что произошла ошибка и что поиски продолжаются. Господин кюре! Жители наверняка будут сомневаться, пойдут всякие толки, будто бы власти не хотят, чтобы преступника убили на месте. Вам лучше поскорее успокоить людей – возможно, вам даже больше поверят.

– Вы правы, – кивнул священник. – Именно этим я и займусь.

– А поиски Варена надо продолжить, – добавил инспектор. – Кстати, господин мэр, я бы попросил вас позаботиться о Леоне, потому что это в ваших же интересах. Все-таки иметь надежного свидетеля, который может опознать убийцу, – большое дело. Понимаю, первый раз вам не повезло, но ведь это только начало. Что, если уже сегодня вы схватите мерзавца и упрячете его под замок?

– Вы думаете? – недоверчиво спросил мэр. – Конечно, я сделаю все, что в моих силах, но…

Кюре кашлянул.

– Нам лучше поспешить на площадь, – промолвил он негромко. – Толпа растет, еще немного, и она может стать неуправляемой.

– Еще минуту, – вмешался Антуан. – Я могу быть спокоен насчет Леона?

– Да, раз вы настаиваете, – пробормотал мэр.

– Очень хорошо. Тогда я пойду.

– Вы нас покидаете? – всполошился мэр. – Но, помнится, вы говорили о том, что собираетесь присоединиться к поискам…

– Вряд ли от меня будет много толку – есть люди, которые гораздо лучше знают здешние края. Нет, я, скорее всего, отправлюсь в Кемпер. Мне надо поговорить с вдовой Жерара… комиссара.

Он вернулся домой и, разъяснив Мариэтте положение вещей, быстро собрал небольшой чемоданчик, который собирался взять с собой.

– Когда ты вернешься? – спросила тетка.

– Не знаю. Возможно, я останусь там до похорон. Но вы не волнуйтесь, я пришлю вам телеграмму.

– Когда соберешься обратно, дай знать. Симон встретит тебя на станции.

– Хорошо. И раз уж меня тут долго не будет, крепко запирайте двери и окна на ночь и не забывайте спускать собаку.

– Хорошо, Антуан. Я буду тебя ждать.


Приехав в Кемпер, инспектор снял номер в гостинице возле вокзала, оставил там вещи, после чего отправился искать дом друга. Антуан мог взять извозчика, но ему хотелось пройтись пешком, тем более что от вокзала до улицы Астор, где жил Жерар, было меньше километра. Путь туда лежал через набережную реки Оде, по глади которой скользили редкие лодки. Антуан перешел на другой берег и вскоре был уже в самом центре города, возле главного собора. Центральная торговая улица Кемпера звалась Кереон, и инспектор вспомнил, как они с отцом гуляли по ней и покупали в лавках разные мелочи. Преодолев соблазн свернуть на нее, Антуан двинулся дальше. Он испытывал двойственное чувство – с одной стороны, он был рад видеть город своего детства, с другой же, его неприятно поразил царивший здесь провинциальный дух. После Парижа тут все казалось каким-то запущенным, застывшим и скучным, как человек в безнадежно вышедшей из моды одежде.

«Интересно, они хоть знают, что такое трамвай? И появится он тут лет через двадцать, не меньше… – Тут инспектору пришла в голову другая мысль. – А лет через сто, когда в Париже обычным станет летать из конца в конец на воздушных шарах, тут еще останутся фиакры, извозчики, старые лошади… Я прошел уже несколько улиц – нигде ни одного автомобиля… А вот наконец-то и улица, на которой живет… на которой жил Жерар».

Он постучал в дверь и, объяснив немолодой и некрасивой горничной, кто он такой и зачем приехал, остался ждать. Через минуту горничная вернулась.

– Госпожа Кервелла примет вас… Прошу.

Когда он вошел в гостиную, жена Жерара, стиснув в одной руке кружевной платок, стояла возле стола, опираясь свободной рукой на столешницу. На хозяйке дома было траурное платье, вероятно, оставшееся после похорон какого-то родственника, и его черный цвет удручающе подействовал на Антуана. В доме еще витал дух Жерара – инспектор заметил трубку на маленьком столике, какие-то журналы, пару мужских перчаток, – а это черное платье словно подчеркивало, что комиссара больше нет, что он уже никогда не вернется сюда и что его жизнь, какой бы она ни была, кончена. На стенах висели две картины с изображениями лошадей, которых Жерар так любил, и Антуан улыбнулся про себя.

– Господин Молине… Я очень рада… Жерар столько говорил о вас… Он так ждал вашего приезда… А теперь… И как ужасно получилось, что именно вам пришлось его опознавать…

Антуан пристально посмотрел на нее. Она была поразительно некрасива, с желтоватым нездоровым лицом и орлиным носом, который куда лучше смотрелся бы на мужском лице, но на женском только подчеркивал все его несовершенство. Когда жена Жерара, утирая слезы, сделала шаг к креслу, он заметил, что она еще и прихрамывает. Умело скроенное платье частично скрывало ее кривобокость, о которой упоминала Мариэтта. Красивым в мадам Кервелла был только голос – глубокий, мелодичный, хватающий за душу; но Антуан отлично понимал, что ни один мужчина на свете не способен довольствоваться только голосом, не обращая внимания на остальное.

Он произнес множество слов соболезнований, которых требовала ситуация, и хотя слова эти были совершенно искренними, его не оставляло ощущение, что он лукавит. Но мадам Кервелла, по-видимому, ничего такого не заметила, потому что расчувствовалась и заплакала.

– Мы так готовились к вашему приезду… Я заказала меню для торжественного обеда… – В ее взгляде мелькнул огонек надежды. – Может быть, вы не откажетесь остаться на обед? В память о Жераре…

Антуан, чувствуя себя совсем неловко, стал говорить, что он боится стеснить хозяйку, но раз уж так получилось и если она настаивает, он не осмелится ей перечить. Мадам Кервелла (он уже знал, что ее зовут Луизой) просияла, вызвала горничную и велела накрывать на стол. Отдавая подробные указания, она, по-видимому, вернулась в привычную для нее колею хозяйки дома и даже перестала плакать. Несмотря на это, Антуан, который исподволь внимательно изучал ее, до сих пор не составил о ней окончательного мнения. Ему казалось, что она не глупа, но вопрос, насколько Жерар мог посвящать ее в свои дела, оставался открытым.

«Конечно, он не любил ее… Дочка ростовщика… Солидное приданое, дом на одной из лучших улиц Кемпера… Мариэтта сказала бы, что у Жерара вместо сердца математические счеты. Ну и что? Не он первый, не он последний, в конце концов… – Тут у Антуана мелькнула другая мысль: – Интересно, а я бы смог выдержать это искушение большими деньгами, к которым прилагается такая супруга? Да хоть озолоти меня, я бы не смог… охота каждый день видеть рядом с собой такое страшилище… Хотя я, наверное, несправедлив, – одернул он себя. – Может быть, она добрая, хорошая, домовитая женщина… В конце концов, внешность – это далеко не все».

Но тут же он понял, что опять лукавит и что внешность очень даже важна; к примеру, та женщина в доме рядом с маяком, которая, несмотря на свою болезнь, поразила его воображение, – разве он обратил бы на нее внимание, будь она уродиной? Да он бы и думать о ней не стал.

Пока в столовой накрывали на стол, несколько раз звонили в дверь – это были сослуживцы Жерара и просто знакомые, которые узнали печальную новость и явились выразить свои соболезнования. Вдова, овладевшая собой, вела себя так, как полагается держаться в данной ситуации, однако у Антуана почему-то создалось впечатление, что она мягко, но настойчиво стремится избавиться от посетителей. Когда пришло время идти к столу, в дверь снова позвонили, и Луиза обернулась к горничной с недовольным видом.

– Катрин, я не могу больше никого принять… Извинись и скажи, что я слишком устала. И не впускай в дом никого, слышишь?

– Да, сударыня.

«А она, однако, дама с характером», – подумал Антуан; и не сказать, чтобы ему это не понравилось, потому что он не любил слабохарактерных людей. Хозяйка и гость перешли в столовую. Здесь на стенах висели картины, изображающие не лошадей, а кошек, и Луиза, заметив озадаченный взгляд инспектора, поторопилась объяснить, что в детстве у нее была кошка, которая была ей как лучший друг, и когда эта кошка умерла, она очень горевала и не стала заводить другое животное, хотя кошек любит до сих пор. Это маленькое отступление сказало Антуану куда больше о характере его спутницы, чем мог бы сообщить самый длинный разговор. Конечно, в детстве она была несчастна, и, конечно, она не дружила с другими девочками – ведь для них она была уродлива и к тому же дочь ростовщика, которому их родители были кругом должны. Неудивительно, что всю свою симпатию она обратила на кошку.

Обед, к некоторому удивлению Антуана, оказался даже в чем-то лучше, чем у искусницы Мариэтты, а выбор вин особенно впечатлял. Слушая похвалы гостя, хозяйка дома даже порозовела от удовольствия.

– О, ну что вы, мсье Молине! Конечно, мы готовились к вашему приезду, и Жерар так хотел произвести на вас впечатление…

И это ему удалось, мрачно подумал Антуан, хоть и не там, где он рассчитывал.

– Скажите, – Луиза положила салфетку и сделала над собой усилие, – вам уже известно, как именно это все произошло?

Антуан понял, что она говорит об убийстве, и, с особой тщательностью выбирая слова, рассказал вдове все, что ей, по его мнению, следовало знать.

– Значит, его убил Фредерик Варен? – спросила она безжизненным голосом, вертя на пальце обручальное кольцо. – А вы знаете, что он бежал из-за меня?

Антуан едва не поперхнулся вином и поспешно поставил бокал на стол.

– Простите?

– Да, да, это все случилось из-за меня, – уже с ожесточением промолвила Луиза. Оставив в покое кольцо, она теперь нервно водила пальцем по скатерти вдоль вышитого на ней цветочного узора. – Казнь была рано утром, и я сказала мужу, что ни за что туда не пойду. Тогда он сказал, что тоже останется дома, а когда стало известно, что Варен сбежал, заявил, что это моя вина. Мол, если бы я пошла туда, то он отправился бы со мной и ни за что не дал бы Варену скрыться. – Она горько улыбнулась.

– Думаю, он говорил так, потому что был очень расстроен, – сказал Антуан после паузы. – Он вовсе не хотел вас обидеть.

Но Луиза только упрямо покачала головой.

– Я всегда была виновата во всем. И в том, что я богата, и в том, что не красавица. – Ее глаза сверкнули. – И бегство Варена тоже на моей совести, как видите. Если бы Жерар… Если бы он остался жив сегодня, первое, что он бы мне сказал, – что его ранили по моей вине. Но он больше ничего мне не скажет.

Она схватила платок и, прижав его ко рту, глухо зарыдала.

– Я позову горничную. – Антуан приподнялся на месте, испытывая мучительную неловкость.

– Нет, не надо, не надо. Я не хочу никого видеть. – Мадам Кервелла судорожно всхлипнула, комкая платок. – Странно, что вы были его другом, инспектор. Вы же совершенно не похожи на него.

– Откуда вы знаете? Вы же никогда меня раньше не видели.

– О, благодаря рассказам Жерара я знаю вас так, как если бы вы жили в соседнем доме, – усмехнулась Луиза. – Он много говорил – о вас, о вашей тетушке, о вашей работе. Ему ужасно не хотелось, чтобы вы стали комиссаром раньше его, и когда Жерар поймал Варена и стало ясно, что его повысят, он пришел домой веселый и сказал мне, что наконец-то вас обошел.

– Меня? – изумился Антуан. – Но я никогда не думал соревноваться с ним…

– Вы – нет, а он – да. Ему было очень важно, чтобы вы стояли на ступеньке ниже и он мог глядеть на вас сверху вниз. – Вдова Жерара подалась вперед. – Скажите мне правду, мсье Молине: зачем вы приехали в Кемпер?

– Я хочу найти убийцу вашего мужа, мадам.

– И вы полагаете, что я могу вам в этом помочь?

– Я в этом уверен.

– Это делает вам честь, инспектор. – Она откинулась на спинку кресла. Глаза ее были прикованы к лицу гостя. – Что именно вы хотите знать?

– После бегства Варена Жерару поручили найти его, верно?

– Он сам вызвался. Сказал, что это пятно на его репутации, и всякое в том же роде.

– Позавчера Жерар вспомнил о докторе Ривоале и поехал к нему в Дуарнене. Мы нашли доктора и его жену убитыми. Через некоторое время мы с Жераром расстались, и больше я его не видел. Вам известно, что он делал после этого?

– Более или менее известно.

– Он ночевал дома?

– Позавчера – да. Вчера – нет.

– Меня интересует вчерашний день. Жерар говорил вам, чем собирается заняться?

– Он сказал, чтобы вечером я его не ждала. Еще напомнил о вашем приезде. Мы обсуждали сегодняшний обед.

– А дела? Должен же был Жерар как-то объяснить, почему он не будет ночевать дома.

– Вы издеваетесь, инспектор? – ледяным тоном промолвила Луиза.

– Прошу прощения?

Несколько мгновений она буравила его недоверчивым взглядом, но, поняв, что Антуану действительно ничего не известно, немного успокоилась.

– Я не задавала вопросов, когда Жерар не ночевал дома. Потому что слишком хорошо знала ответ.

– Простите, я не знал, – промолвил Антуан после паузы. – У него была любовница?

– Да.

– Как ее имя? Возможно, мне придется ее допросить.

– Элен Сабле, улица Сен-Франсуа. – И, ни мгновения не колеблясь, она назвала номер дома.

«Узнаю предусмотрительного Жерара, – подумал Антуан. – Улица Сен-Франсуа – это же буквально в двух шагах отсюда. Чертовски удобно, и к тому же существенно экономит время».

– Чем она занимается? – спросил инспектор.

– Ничем. Целыми днями читает журналы о моде и кормит своих попугайчиков.

– Я когда-то знал одного Сабле, – признался Антуан, – но у него не было сестры.

– Вряд ли вы ее знаете, – отрезала Луиза. – Она приехала в Кемпер несколько лет назад. Ее тетка держала здесь бакалейную лавку и надеялась, что Элен будет ей помогать, но у той было на уме совсем другое. В конце концов тетка ее выгнала. Правда, Элен не слишком печалилась по этому поводу – ведь у нее был Жерар, который мог о ней позаботиться.

И глухо добавила:

– Если она осмелится прийти на его похороны, клянусь, я выцарапаю ей глаза. Я не остановлюсь перед скандалом!

«Не сомневаюсь», – подумал Антуан, увидев выражение ее лица. Вслух, впрочем, он сказал совсем другое:

– Меня все же интересует вчерашний день. Жерар ничего не говорил о том, где именно он собирается искать Варена? Может быть, нашел каких-то его друзей, которые живут на побережье…

– Он сказал, что Варен – дурак и что долго ему не пробегать, – ответила Луиза. – Я не выдержала и напомнила Жерару, что Варен уже убил десять человек, но мой муж только расхохотался. Он сказал, что Варен от него не уйдет и что мое волнение просто нелепо.

– Он хоть как-нибудь намекнул, что было причиной его уверенности? Почему он не сомневался, что поймает Варена? Жерар точно знал, где его искать?

– Нет, он ничего такого не говорил.

– Вы уверены?

– Я еще до вашего прихода ломала голову над этим и так, и эдак. Единственное, о чем Жерар упоминал, – что, возможно, вернется в Дуарнене. Я так поняла, что из-за убийства доктора. Муж говорил, что ему надо посоветоваться с коллегами на месте.

– Скажите, мадам, а вы знали доктора Ривоаля?

– Немного. Он несколько раз приходил к нам, после того как Жерар поймал Варена.

– Для этих посещений была какая-нибудь особенная причина?

– Доктор не хотел давать показания. Но муж его переубедил.

– А почему доктор не хотел давать показания?

Луиза поджала губы.

– Он не был уверен, что видел именно Варена.

– То есть?

– Доктор говорил, что человек, которого он видел, был шире в плечах и ниже ростом. И кажется, он был гораздо старше, но тут уже доктор был не так уверен.

Антуан нахмурился.

– Но ведь на суде…

– Да, доктор Ривоаль сказал, что это был Варен. Что он оглянулся, и доктор узнал в свете фонаря его лицо.

– А что насчет свертка? Доктор показал под присягой, что в руках у того человека был сверток, в котором уместится человеческая голова. Это тоже неправда?

– Нет, по-моему, сверток был. Как раз по его поводу никаких разногласий не возникло.

– Но при этом доктор не видел лица в свете фонаря и даже не был убежден, что перед ним Варен? – допытывался Антуан.

– Очевидно, да.

Чепуха какая-то, думал инспектор. Фредерик Варен – преступник, его передвижения по северу Франции совпали с чередой жестоких убийств, и отрезанную голову последней из жертв нашли именно в его комнате. С этими свидетелями вечная морока – то они путают даты, то не могут вспомнить, где находились и что делали в интересующий следствие момент, то придумывают то, чего не было. Что уж говорить о человеке, которого доктор видел мельком возле дома последней жертвы! Может быть, Ривоаль что-то напутал и Жерар сделал ему внушение, чтобы он не сбивал с толку следствие, которое наконец-то пошло по правильному пути…

Да, скорее всего, все именно так и было.

– Благодарю вас за то, что согласились уделить мне время, – сказал Антуан. – Я намерен во что бы то ни стало отыскать убийцу Жерара и считаю это своим долгом, даже если начальство со мной не согласится. Прошу вас, если вы вдруг вспомните еще что-нибудь…

Луиза кивнула, не сводя с него взгляда.

– Я обязательно дам вам знать, мсье Молине. Можете даже не сомневаться в этом.

Глава 11

Любовница

Выйдя из дома Жерара Кервелла, Антуан завернул за угол, сделал несколько шагов по улице и оказался аккурат возле дверей дома, в котором жила Элен Сабле. Поглядев на окна, Антуан увидел тяжелые дорогие портьеры синего бархата, а в комнатах – лоснящийся бок пианино, угол шкафа и клетку с пестрым попугайчиком, стоявшую на подоконнике. Усмехнувшись про себя, Антуан дернул за звонок.

Здесь горничная была совсем другая – молодая и хорошенькая хохотушка с блестящими глазами и очаровательной улыбкой. Завидев на пороге незнакомого симпатичного мужчину, она приосанилась и поправила волосы.

– Я друг Жерара, мое имя Антуан Молине. Вашей хозяйке уже известно, что произошло?

– Да, она ужасно расстроена. – Горничная произнесла эти слова таким тоном, словно сама она не слишком в них верила. – Вы ведь инспектор, да? Из Парижа?

Антуан усмехнулся.

– Я вижу, мадемуазель, от вас ничего не скроешь… Да, я инспектор, и я хотел бы видеть мадемуазель Сабле.

Когда он вошел в гостиную, то прежде всего увидел, что она заставлена клетками с птицами, в основном волнистыми попугайчиками. Возле одной из клеток стояла молодая дама в платье цвета шампанского, белокурая, розовая и очаровательная. Этакая хорошенькая куколка лет двадцати двух или около того – но Антуан заметил, что красотка окинула его оценивающим взглядом, который больше подошел бы женщине раза в полтора старше ее.

– Мадемуазель Сабле, теперь я понимаю, почему мой друг упорно не хотел меня с вами знакомить.

Положим, Жерар вообще ни словом не обмолвился о существовании Элен Сабле, но ей-то зачем это знать?

– Скажу вам больше, – в порыве вдохновения добавил Антуан, целуя ручку хозяйке, – на его месте я поступил бы точно так же!

Элен не могла удержаться от улыбки. Выражение ее подвижного личика менялось каждую секунду: морщинки на маленьком белом лбу еще пытались изобразить нечто вроде горя, но ресницы уже трепетали от чисто женского любопытства, а капризные губки изогнулись в манящей улыбке. Она была хороша, как раскрытая роза – этакая роза в шампанском; и хотя красота этого типа долго не живет и увядает годам к тридцати, здесь и сейчас ей, пожалуй, не было равных. «Если, конечно, не считать ту, с острова, – с грустью подумал Антуан. – Но она, бедняжка, совсем повредилась в рассудке».

– Уверен, – сказал он вслух, садясь в предложенное хозяйкой кресло, – Жеже наговорил обо мне кучу гадостей, только чтобы помешать нашему знакомству.

– О, что вы! – хихикнула Элен, потупившись.

– Но я на него не в обиде. – Антуан вздохнул. – Милая мадемуазель Сабле, могу я называть вас просто Элен? А вы меня – Антуан…

– Я не против, – многозначительно промолвила его собеседница.

– Я отдыхал тут на побережье, – продолжал инспектор, все больше и больше входя в свою роль, – собирался сегодня навестить Жерара, и тут, вообразите себе, такое несчастье. Его тело выбросило недалеко от того места, где я живу, и…

– О!

– Да, это было просто ужасно, – сказал Антуан. «Какого черта я строю перед ней непонятно кого? Ясное же дело, что с такой расфуфыренной птичкой Жерар в последнюю очередь стал бы делиться тем, что происходит у него на работе». – Мне очень неприятно, но я должен спросить, что вы знаете о том, куда Жерар ездил вчера. У вас такая очаровательная квартира, – добавил он, оглядываясь, – и эти попугайчики, они просто прелесть!

Антуан нагло лгал: от разноголосого щебета попугайчиков у него уже начала болеть голова, но он считал, что с Элен надо говорить на ее языке и хвалить то, что ей нравится, а о деле говорить как бы из необходимости и мимоходом.

– Да, я так люблю эту квартиру! – вздохнула Элен. – Знаете, ведь я сама ее обставила. Та мебель, которая только в этой комнате, обошлась мне в три тысячи франков.

Однако, мысленно хмыкнул Антуан. Три тысячи франков – это куда больше, чем месячная зарплата Жерара. Значит, он развлекался на средства жены. Молодец, ничего не скажешь.

– А что касается Жерара, то он был у меня вчера утром, – добавила Элен, покачивая носком домашней туфельки, отороченной лебяжьим пухом.

– И о чем вы говорили?

– О вас. Он был недоволен, что вы оказались там, ну… Когда он нашел доктора и его жену.

Очаровательно, просто очаровательно. «Черт возьми, – со злостью подумал Антуан, – да был ли он мне другом вообще, или я все это нафантазировал? Взять хотя бы Мариэтту – ведь тетка вовсе не глупая женщина, и она всегда терпеть не могла Жерара… Неужели она была права?»

– Что еще он говорил?

– Он сказал, что доктор все осложнил и что его карьера может из-за этого пострадать. Я хочу сказать, карьера Жерара.

Ну разумеется, его карьера прежде всего. Кто бы сомневался.

– А потом?

– Потом? Погодите-ка… Я напомнила про неоплаченные счета. Знаете, они так быстро накапливаются… Жерар сказал, что он все уладит и чтобы я покупала все, что мне нравится.

В переводе на человеческий язык – «я всегда вытяну у жены деньги, под различными предлогами, чтобы оплачивать твое безбедное существование». Антуан вовсе не был ханжой, но он поймал себя на том, что бывший друг нравится ему все меньше и меньше.

– Может быть, он упоминал о том, где собирается найти Фредерика Варена?

– Варена? – Элен озадаченно посмотрела на него. – Жерар вообще не собирался его искать.

– То есть?

– Он объяснил, что нет смысла суетиться, Варен все равно никуда не денется. Рано или поздно его прихлопнет какой-нибудь крестьянин, или его поймают на вокзале, или еще что-нибудь произойдет.

– Но ведь Жерар собирался в Дуарнене?

– Собирался. Он сказал, что ему надо увидеться с местным полицейским… Как его… Забыла фамилию.

– Мсье Деррьеном?

– Вот-вот!

– А зачем Жерару надо было увидеть Деррьена?

– Он хотел знать, как продвигается расследование убийства доктора и его жены.

Получается, Жерар все же не отказался от мысли узнать нечто такое, что поможет ему поймать Варена, а Элен он попросту солгал, что не будет его искать, чтобы она не тревожилась.

– Его что-то беспокоило в этом расследовании? – на всякий случай спросил Антуан.

– Вот! – подтвердила куколка, блестя глазами. – Вы сказали «беспокоило». Да он просто был сам не свой из-за убийства Ривоалей!

– Потому что могли сказать, что оно случилось отчасти по вине Жерара?

– Не знаю, – пожала плечами Элен. – Он сказал, что это просто ужасно – что мадам Ривоаль лежала там, истекая кровью, и никто не пришел к ней на помощь. Я даже расплакалась, когда его слушала, – добавила девушка серьезно.

– То есть он переживал, что мы не приехали раньше, когда, может быть, ее бы сумели спасти?

– Наверное, я не знаю…

Антуан вздохнул и потер нывший висок. Ну и что принесла ему поездка в Кемпер? Что нового он узнал? Что любовница Жерара – красавица, а жена – с точностью до наоборот; что у Кервелла отлично готовят, а у Элен – куча попугайчиков, которые трещат без перерыва. Жерар переживал из-за мадам Ривоаль, а доктор, оказывается, не был уверен, что человек, которого он видел возле дома жертвы, – Фредерик Варен.

Ну почему, почему, почему жизнь так сложна и так нелепа? Что стоило Жерару сказать одной из своих женщин: «Вчера Деррьен упомянул один факт, который заставил меня задуматься, я вспомнил еще кое-что, сейчас мне надо уточнить то-то и то-то, и, возможно, уже к вечеру я засажу беглого мерзавца за решетку, потому что примерно представляю, где он прячется».

Антуан задал Элен еще несколько вопросов, но она не смогла сообщить ему ничего достойного внимания. Прощаясь с ней, Жерар был весел, сказал, что в воскресенье обедает в семейном кругу с приятелем, но вечером, может быть, выкроит часок для нее. Она посмотрела на Антуана с недвусмысленной надеждой, что раз уж он друг Жерара, она, так и быть, готова посвятить этот часок ему.

Как уже упоминалось, Антуан вовсе не был ханжой. Он все понимал – что Элен не любила Жерара и что его смерть освободила ее от любых обязательств по отношению к нему; но было, было что-то, из-за чего ему претило воспользоваться бывшей любовницей приятеля, пусть она и сама бы этого хотела. «Все дело в том, что я слишком разборчив, – мелькнуло в голове у Антуана. – И женщина нужна мне только одна, а какая – я и сам не знаю, но уж точно не эта профурсетка. Черт знает что такое!»

Он нежно пожал руку Элен, уронил несколько многозначительных слов, что раз уж она была так дорога его другу… Он не осмеливается… он слишком уважал Жерара, но нет, не сейчас. Может быть, потом, когда боль утраты стихнет. Попрощавшись, он отступил к дверям и почти бегом проследовал к выходу.

«Наверное, она сочла меня дураком… Может быть, я действительно дурак? Она красавица, и один вечер с ней ничего бы мне не стоил…»

Он был уже на полпути от дома Элен к своей гостинице и только тогда заметил, что у него зябнут руки. Оказывается, он забыл у любовницы Жерара свои перчатки.

«Вот черт! Словно судьба нарочно возвращает меня обратно, чтобы дать мне второй шанс…»

Ухмыльнувшись, Антуан решил, что на этот раз не будет сопротивляться, и медленно зашагал обратно к дому Элен.

Дверь распахнулась еще прежде, чем он в нее постучал. На пороге стояла сама хозяйка.

– Вы что-то забыли, инспектор? – с очаровательной улыбкой спросила она.

– Конечно, забыл, – ответил Антуан, глядя на Элен сверху вниз, потому что она была почти на голову ниже его. – Свое сердце!


Посреди ночи Антуан проснулся и, услышав тиканье незнакомых часов, сразу же вспомнил, что находится в чужом доме, в чужой постели, с женщиной, которая, наверное, не была ему нужна и о которой он, может быть, забудет, как только убийца Жерара Кервелла будет схвачен и понесет заслуженное наказание. По правде говоря, Элен ему нравилась – так, как нравится в детстве красивая чужая игрушка, которая случайно попадет в твои руки; но Антуан отлично понимал, что ее образ жизни требует другого человека, не такого, как он, и не питал по этому поводу никаких иллюзий. Конечно, она уже подумывает о том, где бы найти следующего богатого покровителя, и, конечно, она знает, что Антуан ей не подходит.

Но тут он сообразил, что проснулся посреди ночи вовсе не из-за Элен и тем более – не из-за мыслей о ней. Что-то было не так, и он интуитивно почувствовал это и проснулся. И в следующее мгновение он услышал скрип ступеней лестницы.

Элен вздохнула во сне и перевернулась на бок, уткнувшись щекой в его плечо. Антуан встряхнул ее.

– Элен, проснись!

Она разлепила веки, с недоумением посмотрела на него, но тут увидела, что он вытаскивает из-под одежды револьвер, и испуганно приподнялась на локте.

– Ты что?

– Там кто-то есть, – шепотом ответил Антуан. – Твоя горничная ходит по ночам?

– Лиза? Да она всегда спит как убитая…

– У тебя есть оружие?

– Нет, зачем оно мне?

Внезапно она поняла.

– Антуан… Думаешь, это он?

– Я не знаю. Дверь твоей спальни запирается?

– Да, но…

– Запрись на ключ и не пускай никого, слышишь? Если что, я подам голос.

– Антуан… Мне страшно!

– Мне тоже, представь себе, – признался инспектор. – Если случится что-нибудь, меня ранят или убьют, или еще что-нибудь, открывай окно, поднимай шум, кричи, привлекай внимание. Поняла?

– Антуан! Не уходи, пожалуйста…

Он быстро поцеловал ее и, взяв револьвер, двинулся к двери.

– Закройся на ключ!

Главное – не поддаваться панике. Лиза не ходит по ночам; а вдруг что-то случилось, и она изменила своей привычке? Никогда нельзя до конца полагаться на логику, когда имеешь дело с людьми. Затаив дыхание, Антуан прислушивался. Нет, сказал он себе, это не женщина бродит в ночи; шаги мужчины, однозначно. Пауза, тишина, но, если напрячься, можно кое-что различить и понять, что, собственно, происходит. Пятно света скользнуло по стенам; незнакомец крадется к гостиной. О-о, как интересно. Он захватил с собой фонарь?

Тут в гостиной заголосили, заверещали, зачирикали попугайчики Элен. Судя по всему, пришелец им не понравился.

– Черт! – вырвалось у ночного гостя, и фонарь погас.

– Варен, стоять!

Быстрее молнии Антуан бросился в гостиную. Опрокидывая мебель, незнакомец рванулся к окну.

– Стоять!

Не раздумывая, Антуан выстрелил. Ночной гость взвыл от боли и в грохоте бьющегося стекла выбросился на улицу с высоты второго этажа.

– Ах ты!

Подбежав к окну, Антуан увидел, что тот, кого он ранил, упал на верх экипажа, который, по-видимому, ждал его снаружи.

– Гони! – закричал незнакомец.

Кучер хлестнул лошадей, и они помчались как бешеные. Инспектор сделал движение, чтобы выскочить из окна следом за беглецом, рукой напоролся на острейший осколок стекла, который остался торчать в раме, и понял, что у него не хватит смелости прыгать отсюда – тем более что он вполне мог покалечиться или вообще разбиться насмерть. Ругаясь последними словами, Антуан побежал к лестнице, в темноте запнулся о ковер, упал, уже в следующее мгновение с проклятьем вскочил на ноги, сбежал по ступеням, распахнул дверь, выскочил из дома… Все было тщетно – когда он выбежал на перекресток, таинственной кареты и след простыл.

Глава 12

Несовпадения

Итак, Фредерик Варен. Неуловимый преступник, которому посчастливилось удрать аж в день своей казни. Убийца-одиночка, на суде это было вполне доказано. И вот – не угодно ли? – вдруг оказывается, что у него есть и карета, и кучер, и он с невероятной лихостью выскакивает из окон.

– Сиди смирно, я сейчас наложу повязку, – говорит Элен. Она занимается рукой, которую Антуан распорол об оконное стекло. На Элен голубой пеньюар, который ей очень к лицу. Она подколола свои длинные золотистые волосы, подколола наспех, но эта небрежность ей идет еще больше. Лиза тоже здесь, она жмется к стене, и на ее лице до сих пор написан испуг. На руку инспектора страшно смотреть – кровавые разводы стекают по рукаву до самого локтя.

– Сколько шума из-за какой-то дурацкой царапины, – ворчит Антуан.

– Это не царапина! Может, лучше вызвать врача?

– Я вполне тебе доверяю, – говорит инспектор, и Элен улыбается. Горничная подает ей бинты, и хозяйка дома весьма ловко перевязывает рану.

– Мой герой! Честное слово, я не знаю, что бы с нами было, если бы не ты!

– Сударыня, – робко подает голос Лиза, – так это был он?..

Антуан хмурится и молчит. На то у него есть свои причины, но он по работе привык не выдавать посторонним больше информации, чем необходимо.

– Ну, если это не какой-нибудь твой поклонник… – пожимает плечами Элен. Она уже вполне овладела собой и находит силы даже шутить. По правде говоря, хозяйка дома ловит себя на мысли, что рядом с Антуаном она вообще не боится ничего и никого. Можно было бы подумать, что это из-за того, что он полицейский, но – странное дело! – рядом с Жераром она никогда не испытывала такого ощущения.

– Сударыня! Да что вы? – протестует бедная Лиза. – Мой поклонник – вы же его знаете, Марк, приличный человек, работает в галантерейной лавке…

– Успокойся, Лиза, – вмешивается Антуан. – Мадемуазель Сабле, конечно, даже не думает, что ночной гость пришел к тебе.

– Но, мсье, что ему здесь было нужно? – лепечет горничная.

А вот тут уже лучше не играть в молчанку. Инспектор пристально смотрит на женщин.

– По-моему, он что-то искал, – негромко говорит он.

Он сразу же замечает, что Элен изменилась в лице.

– Ты в этом уверен?

– Да, я слышал, как он шел по комнатам, а по пути выдвигал и задвигал ящики. Ты не в курсе, что именно он мог искать?

Но Элен искренне озадачена – Антуан видит это по выражению ее глаз.

– Я не понимаю… Этот Варен… Что ему делать в моем доме?

– Он мог как-то узнать, что ты – любовница Жерара?

– Жерар бы никогда… – Элен замолчала, хмурясь. – Но кто-нибудь другой, конечно, мог сболтнуть.

– Может быть, Жерар держал у тебя какие-нибудь бумаги?

Элен задумалась.

– У него был тут стол, в комнатке навроде кабинета… Я сейчас схожу, взгляну, что там есть.

– Я пойду с тобой, – сказал Антуан, поднимаясь с места. Элен чувствует в его тоне не то чтобы недоверие, но нечто такое, что ее обижает. Однако инспектор умеет улавливать реакцию собеседника, даже если тот не говорит ни слова.

– Понимаешь, вдруг там есть какая-нибудь бумажка, которая тебе покажется несущественной, а я увижу, что она имеет отношение к моей работе…

Он улыбается так сердечно, так обезоруживающе, что Элен оттаивает и крохотная морщинка между ее бровями разглаживается.

– Просто для меня это все так ново… И вообще я ничего не понимаю в вашей работе! – со смехом заключает она.

Стол, о котором упоминала хозяйка дома, оказался обыкновенным секретером, запирающимся на ключ.

– У меня нет ключа, – замечает Элен.

– Мне нужна твоя шпилька.

В следующие несколько минут мадемуазель Сабле имеет честь наблюдать, как ее любовник с помощью шпильки открывает секретер, используя весь набор знаний парижских мазуриков.

– Да ты опасный человек! – вздохнула она, когда с секретером было покончено. – От тебя ничего не спрячешь…

Впрочем, в секретере не обнаружилось ничего интересного, кроме нескольких листов чистой бумаги, статей о лошадях и скачках, вырезанных из газет, и расписания местных поездов.

– Скажи, Элен…

Инспектор берет ее за руки и смотрит прямо в небесно-голубые глаза.

– У тебя есть враги?

– Все женщины в этом городе, – отвечает она, даже не колеблясь. – Ну, может, не все, но процентов девяносто девять – точно.

– А среди мужчин?

– Антуан!

– Я совершенно серьезно спрашиваю. У кого-нибудь была причина забраться к тебе ночью и искать тут что-либо?

– Может быть, у какого-нибудь вора.

– И все?

– Больше мне ничего в голову не приходит. Что это значит, Антуан?

– Тебе о чем-нибудь говорит следующее описание: мужчина лет пятидесяти или более, темные волосы с проседью, широкие плечи, легко может выпрыгнуть из окна второго этажа?

Прежде чем ответить, Элен долго молчит.

– Ты хочешь сказать, что тот, кто был тут ночью…

Антуан кивает.

– Когда я выстрелил, он обернулся, и вспышка на мгновение осветила его лицо. Клянусь тебе, я остолбенел… Ведь я ожидал увидеть перед собой Варена. Но это точно был другой человек.

– Ты попал в него?

– Конечно. – Антуан криво улыбается. – Надеюсь, я серьезно его ранил, хотя мне не нравится, что даже в таком состоянии он сумел от меня удрать.

– Так или иначе, ему придется обратиться к врачу, – заключает Элен. – И тогда твои коллеги его поймают.

– А, – развеселился Антуан, – значит, Жерар все-таки обсуждал с тобой полицейские дела!

– Может быть, не будем сейчас говорить о Жераре? – довольно холодно произносит его собеседница. – Кто-то звонит в дверь. Надо сказать Лизе, чтобы она открыла, а то она теперь будет шарахаться от каждого звонка.

Антуан выглянул в окно.

– Это полиция. Похоже, их вызвал кто-то из соседей, кто слышал шум разбитого стекла.

«Через полдня уже весь Кемпер будет знать, что приятель Жерара Кервелла ночевал в доме его любовницы, – мелькнуло в голове у Антуана. – Но ничего не поделаешь, придется им рассказать все, что знаю. Либо у Варена есть сообщник, либо… Либо тот, кто забрался в дом, вообще не имеет к нему отношения. Так или иначе, Элен права: его должны найти и выяснить, что он тут делал».

Остаток ночи застрял у Антуана в памяти как нечто скучное, но неизбежное. Он рассказал полицейским все, что знал, и повторил еще раз, утром, когда к нему явился коллега Жерара, молодой и взволнованный инспектор Пимон.

– Мы, конечно, будем искать карету… И раненого… И кучера… Но это просто удивительно, что произошло с мадемуазель… Я хочу сказать, прежде у нас ничего подобного не случалось… А вы совершенно уверены, что это был не Варен? Ведь вы сами говорили, что в гостиной было темно…

– Варену не пятьдесят лет, – колко отозвался инспектор. – И выглядит он совсем иначе.

– Разумеется, я и не думаю подвергать ваши слова сомнению. Но все же, как могло случиться, что ваш противник, немолодой, судя по всему, человек, с легкостью выпрыгнул из окна?

– Я не думаю, что это была, как вы говорите, легкость, – холодно промолвил Антуан, и его черные глаза сузились. – Просто он не хотел, чтобы его задержали. Мимо меня он к выходу проскочить не мог – я стоял в дверях с оружием. Ему оставалось только одно: выпрыгнуть в окно.

Распрощавшись с Пимоном, Антуан почувствовал, что смертельно устал. Он прилег на диван, собираясь поспать полчаса, а в результате проспал до вечера.

«Тетя будет волноваться… И я хорош! Надо послать ей телеграмму…»

Он приподнялся и обнаружил, что, пока спал, кто-то заботливо укутал его одеялом. В гостиной щебетали птицы, и Антуан направился прямиком туда. Хозяйка была занята тем, что насыпала попугайчикам корм.

– Добрый вечер, мсье, – сказала Элен, блеснув глазами. – Пока ты спал, я вызвала стекольщика, и мне уже поставили новые стекла. Рабочие немножко пошумели, когда их прилаживали, и я боялась, что они тебя разбудят, но этого не произошло. Ты видел во сне что-нибудь хорошее?

– Тебя, – шепнул Антуан, обняв ее и целуя в шею. – Мне надо срочно отправить телеграмму.

– Осторожно, не то я просыплю корм на платье, а оно новое, – сказала Элен, высвобождаясь. – Лиза внизу, со своим разносчиком из галантерейной лавки. Она наговорила ему всяких ужасов, и я не удивлюсь, если она уговорит его остаться тут на ночь. Если, конечно, ты сам не останешься…

– Придется мне разочаровать Лизу, – серьезно сказал Антуан. – В эту ночь я останусь здесь.

Он поцеловал Элен и спустился вниз, где Лиза увлеченно обсуждала со своим кавалером – румяным здоровяком с квадратным лицом – последние новости. Фредерика Варена до сих пор не поймали, и уже поползли слухи, что ему удалось скрыться за границу.

– Вообще, конечно, странно, что он исчез, – добавила Лиза. – Я же его видела – его вовсе не назовешь незаметным. Я хочу сказать…

– И где вы его видели? – спросил Антуан.

– Там же, где и все, – пожала плечами горничная. – Я и на суде была, и на казнь ходила…

– А что произошло во время казни? Про упавшее дерево я слышал, но я так и не понял, почему Варену удалось скрыться.

– У, сударь, так это целая история, – оживился разносчик. – Если бы дерево не зашибло графиню де Кастель, может, все бы и обошлось.

– Когда дерево упало на нее, она так ужасно закричала! – Лиза содрогнулась при одном воспоминании об этом. – Все бросились к ней на помощь, потому что, понимаете ли, она же графиня… И упустили Варена.

Ах, графиня де Кастель, одно из воспоминаний детства Антуана. Тогда она была молода, очаровательна и вызывала всеобщий восторг, когда проезжала по улицам в открытой коляске. Муж ее, дряхлый граф де Кастель, смотрелся рядом с ней даже не отцом, а дедушкой.

– Я читал, что несколько зрителей пострадали, – мрачно заметил Антуан. – Но я не думал, что госпожа графиня была среди них.

– Она очень гордая, – вставил разносчик. – Я слышал, она запретила упоминать о себе в газетах.

– Слышал? От кого?

– Мой кузен служит лакеем в замке госпожи графини. Он мне и сказал.

– Может, твой кузен еще что-нибудь слышал? Например, серьезно она пострадала или нет.

В голосе Антуана звучал легкий вызов, но собеседник принял его вопрос всерьез.

– Ее сын вызвал из Парижа лучших докторов. На этот, как его… консоме…

– Консилиум, – поправил Антуан.

– Вот-вот, – кивнул разносчик. – И они сказали, что позвоночник серьезно поврежден, но не стоит терять надежды.

– То есть она может остаться калекой до конца своих дней?

Разносчик пожал плечами.

– Ну… наверное. Но она же богатая. Я так думаю, если что можно сделать, то за деньги точно сделают. А если нет, то никакие богатства не помогут.

– Зачем она вообще пришла на казнь? – фыркнула Лиза, от которой не укрылось, каким тоном Антуан говорит о графине. – Могла бы остаться в своем замке…

– Так одна из жертв была когда-то у нее горничной, – напомнил разносчик, глядя на Лизу влюбленным взором. – А другая приходилась внучкой их дворецкому.

– Я так и не поняла, зачем он это делает, – поежилась Лиза. – Если б я его встретила на улице, я бы нипочем не подумала, что он преступник.

– Почему? – спросил Антуан.

– Не знаю, мсье. Тихий он какой-то, забитый. Из тех людей, которые терпят до последнего, и именно потому, что они терпят, все норовят их обидеть.

– Вот потому он безнаказанно и убил столько человек, что производил такое впечатление, – назидательно заметил разносчик. – А последней, Жанне Массон, так и вовсе отрубил голову. Мое мнение – зря с ним столько возились, надо было сразу приговорить его к смерти, и точка. А то тянули, тянули, а там буря налетела, ну и старое дерево не выдержало. Теперь Варен снова на свободе, и неизвестно, скольких еще он убьет, прежде чем его схватят.

Тут наконец Антуан вспомнил, что ему надо отправить телеграмму, и продиктовал Лизе текст и адрес, по которому ее надо послать.

Глава 13

Предложение

Если бы Антуан был героем романа, то по законам жанра на следующую ночь убийца должен был вернуться в дом Элен и обязательно кого-нибудь прикончить. В реальности же ничего подобного не произошло, что среди прочего подтверждало мысль инспектора о том, что ночному гостю не удалось легко отделаться. Однако на всякий случай Антуан отказался от комнаты в гостинице и перенес свои вещи к Элен, чтобы в случае чего оказаться поблизости.

Похороны Жерара были назначены на среду, и Антуан приготовился к тому, что ему придется приложить определенные усилия, чтобы отговорить Элен идти на них. Однако выяснилось, что любовница комиссара терпеть не может все, что связано с кладбищами, и к тому же считает, что черный цвет ее старит.

В понедельник Антуан отправился в Дуарнене, пытаясь понять, чем Жерар был занят перед смертью и где он мог пересечься со своим убийцей. Деррьен встретил инспектора, как старого знакомого, но не смог сообщить ему ничего утешительного. Да, Жерар интересовался ходом следствия по делу Ривоалей, но сам даже не намекал, что знает, где искать Варена.

– Он ничего не говорил о сообщниках Варена? – спросил Антуан.

Деррьен изумился.

– Но Варен действовал один… Что, собственно, вы имеете в виду?

– Да так, пока и сам не знаю, – уклончиво ответил Антуан.

Во вторник он осмотрел побережье возле Дуарнене, выискивая место, где Жерар мог схватиться с убийцей, ничего не нашел и вернулся в Кемпер, опечаленный. Но Элен была с ним очень нежна и помогла Антуану забыть его неудачу.

Среда выдалась теплой и ясной. В такой чудесный весенний день хочется думать о чем угодно, только не о бренности бытия и не о смерти. В толпе людей, пришедших проститься с Жераром, Антуан узнал его старенькую мать, сестру комиссара Элизу и ее мужа, который носил фамилию Дюпон. Сразу же вспомнилась шутка Жерара: «У моей сестры два кавалера – один Дюпон, другой Дюран[9], и оба Жаны. Кончится тем, что она станет мадам Дюпон или Дюран, а все потому, что ты не хочешь за ней ухаживать». Но Антуану никогда не нравилась Элиза – она была скучная, мелочная ханжа и даже в восемнадцать лет вела себя как юная старушка. Отвернувшись от нее, он стал разглядывать остальных присутствующих и сразу же увидел графиню де Кастель, которую катил в коляске старый слуга. Графине было столько же, сколько и Мариэтте, но, несмотря на возраст и полученную травму, она по-прежнему держала себя с поистине королевской грацией, которая у этой женщины ничуть не раздражала, а, напротив, казалась неотъемлемой – и притягательной – частью ее облика. Она рано похоронила мужа, который был намного старше ее, и больше не выходила замуж, хотя предложения поступали ей неоднократно. Красавица в молодости, она оставалась красавицей и сейчас, несмотря на предательские морщинки и легкую седину в прекрасных каштановых волосах, уложенных в сложную прическу. В прежние годы весь Кемпер был влюблен в графиню, включая Антуана, и даже старый граф, ее муж, рядом с супругой утрачивал свой обычный вид брюзгливого филина и казался вполне довольным жизнью человеком. Когда-то он вел праздную жизнь богатого аристократа, но на старости лет вдруг озаботился благом народа и решил, что его призвание – политика. Когда его осторожно спрашивали, почему он решил, что подходит для подобной деятельности, граф приводил совершенно несокрушимый довод:

– Какие-то мальчишки, пятидесятилетние щенки, правят Францией, а я не при делах!

Раз за разом он выставлял свою кандидатуру на выборы, интриговал и произносил напыщенные речи, но, хотя в жизни был дальновиден и расчетлив, в политике умел связываться только с партиями, которые даже в консервативной и осмотрительной Бретани были обречены на неудачу. Кажется, он и женился на дочери разорившегося маркиза только потому, что кто-то сказал ему, что кандидату в депутаты негоже быть холостым. Жена должна была, во‑первых, расположить к нему сердца избирателей и, во‑вторых, родить наследника. С обеими задачами она сумела справиться, и в конце концов, вероятно, граф де Кастель украсил бы своей персоной депутатское кресло, но тут к нему явилась непрошеная гостья, которая не придает никакого значения ни материальным благам, ни положению в обществе, и взмахнула острой косой. Очень многие в Кемпере были уверены, что очаровательная графиня, став вдовой, пожелает взять реванш за годы, проведенные со стариком, но вскоре сплетникам пришлось прикусить свои языки, потому что графиня не подавала решительно никаких поводов для пересудов. Она много времени проводила в своем замке, занималась воспитанием сына, участвовала в светской жизни, но в меру, занималась благотворительностью, но тоже в меру, без всякого фанатизма. И в двадцать лет, и в тридцать, и в пятьдесят она казалась воплощением того самого великосветского comme il faut[10], образа, который принято обвинять в лицемерии, но который ей, очевидно, давался без всякого труда – то ли в силу воспитания, то ли потому, что она просто не мыслила свою жизнь иначе. И странное дело: хотя она была богата, красива, знатна и не знала гнета жизненных трудностей, Антуан не мог припомнить ни одного человека, который ей бы завидовал или питал к ней недоброжелательность. Вся неприязнь обычно доставалась ее мужу, пока он был жив, а в последние годы – сыну, просто потому, что он был вполне обыкновенный молодой человек с одутловатым лицом и мало чем напоминал свою блестящую мать. Он тоже явился на похороны со своей очаровательной женой, но хотя она была гораздо моложе старой графини, передвигавшейся в кресле, почему-то взгляд притягивала только вторая. Молодая графиня, очевидно, сознавала, что проигрывает, потому что она делала лишние движения, то поправляла вуалетку, то убирала перчатки, то надевала их снова и время от времени косилась на свекровь с недовольством женщины, которая ощущает, что она в чем-то оказалась хуже другой, и никак не хочет с этим смириться.

Антуан поймал себя на том, что мысли его заняты только графиней де Кастель и ее семьей. Но ему тяжело было думать о Жераре. Хороня друга своего детства, он одновременно хоронил и частицу себя самого. Он поймал на себе пристальный взгляд вдовы, которая обменялась несколькими словами с молодым графом. Заметив, что он тоже смотрит на нее, Луиза Кервелла нахмурилась и отвернулась. Точно так же она отвернулась, когда Антуан несколько минут назад выражал ей свои соболезнования. «Это из-за Элен», – догадался инспектор; из-за того, что всему Кемперу известно, что он уже несколько дней ночует в ее доме. И почему-то сейчас ему стало жаль, что ее нет рядом.

После церкви было кладбище, на котором гулял бретонский ветер, вздымавший траурную вуаль вдовы и развевавший черные одежды присутствующих женщин. Гроб опустили в могилу и засыпали землей. Антуан попытался определить, что он чувствует сейчас, но ему хотелось только одного: уйти отсюда как можно скорее. Ряды серых крестов и надгробий действовали ему на нервы. Когда он был уже возле ворот, к нему подошел слуга графини.

– Господин Молине? Ее милость желала бы с вами побеседовать. Она ждет вас.

Изумившись, Антуан безропотно проследовал за слугой. Графиня де Кастель сидела в карете и, завидев Антуана, окинула его своим особенным, сияющим взглядом, который словно вбирал человека целиком, со всеми мелочами. Этот взгляд Антуан видел у нее и в молодости, но никогда еще он не был обращен на него самого. Инспектор пробормотал слова приветствия и умолк, чувствуя себя неловко и сердясь за эту неловкость, которая могла создать о нем превратное впечатление.

– Печально, что нам довелось увидеться при таких обстоятельствах, – сказала графиня. – Мне сказали, что мсье Кервелла был вашим другом, это правда?

Антуан подтвердил, они дружили с детства.

– Мой покойный муж проводил много времени в Кемпере, и я до сих пор привязана к этому месту, хоть и предпочитаю деревенскую жизнь, – сказала его собеседница, благожелательно улыбаясь. – Мсье Кервелла оказал мне огромную услугу, когда взялся расследовать убийство этой несчастной девушки… Бланш Дре, нашей бывшей горничной, – пояснила она.

– Да, он что-то рассказывал об этом, – неопределенно ответил Антуан.

– Если я попрошу вас довести расследование до конца, найти и покарать Фредерика Варена, вы очень рассердитесь? – спросила графиня, устремив на него взор своих прекрасных голубых глаз. – Мне хотелось бы сказать, что я не боюсь, но у меня невестка, а служанки в замке теперь отказываются выходить за ворота. Люди напуганы, и, по правде говоря, им есть чего бояться. Этот безумец способен на все, что угодно.

В разговор вмешался молодой граф, топтавшийся возле кареты. По правде говоря, Антуан только сейчас его заметил.

– Мама, прошу вас… Клянусь, вам нечего опасаться! Если этот Варен попадется мне, я пристрелю его как бешеную собаку…

У графа были голубые глаза матери и ее цвет волос, но одутловатое лицо и заметная щель между передними зубами портили все впечатление. Графиня легонько коснулась его руки, и он умолк. «А она, однако, умеет муштровать людей, эта безупречная дама… – мелькнуло в голове у Антуана. – Взять хотя бы невестку, которая сидит в карете у окна – смотрит в сторону и кусает губы, но в разговор встревать не смеет».

– Мне передавали, что вы предлагали объявить награду за голову Варена, – сказала графиня, испытующе глядя на Антуана. – Чтобы избежать новых жертв, я готова выплатить эти деньги из своего кармана.

– Мама! – вскинулся граф.

– Помолчи, Луи… Скажите, мсье Молине, как вы отнесетесь к сумме в пять тысяч франков? Не слишком ли она скромна, учитывая риск, которому подвергается человек, преследующий Варена?

– Я скажу так, госпожа графиня, – промолвил Антуан, кланяясь. – Любая награда будет честью из ваших рук.

Он произнес эти слова столь горячо, что обе женщины улыбнулись, но в улыбке молодой графини сквозила кислая снисходительность, а старая дама улыбалась так сердечно, словно в жизни не слышала ничего более приятного.

– Значит, вы согласны? – спросила она. – Заметьте, я вовсе не прошу, чтобы вы искали Фредерика Варена в одиночку. Если вам понадобится помощь – любая помощь, мсье Молине, – я готова сделать все, чтобы вам ее предоставить. Власть иногда бывает неповоротлива, но она обязана прислушиваться к мнению людей с нашим положением.

Если бы Антуан получил это предложение в воскресенье утром, тогда, среди скал, где он увидел бездыханное тело Жерара с клочьями пены и водорослей на нем, – о, тогда бы инспектор точно не стал бы колебаться. Но сейчас он был уже не так уверен, что его друга убил Фредерик Варен, а именно за эту смерть Антуан жаждал отомстить больше всего. Что-то во всем этом деле было странное, начиная с ночного визита незнакомца в дом Элен и кончая поведением убитого, который преследовал опаснейшего преступника и держал огнестрельное оружие под наглухо застегнутым пальто.

– Вы очень добры, сударыня, – сказал Антуан. – И возможно, мне действительно понадобится ваша помощь. Когда это случится, я непременно дам вам знать.

По лицу графини скользнуло едва заметное облачко. Судя по всему, она надеялась, что собеседник рассыплется в изъявлениях восторга и, может быть, сразу же начнет излагать свой план поимки Варена, но этого не произошло. Зато молодая графиня де Кастель наконец-то повернула голову и посмотрела на инспектора с проблеском интереса во взоре.

– Так или иначе, мое предложение относительно награды остается в силе, – настойчиво промолвила графиня. По ее тону Антуан понял, что она умеет держать удар – не только такой пустяковый вроде его неопределенного ответа, но и настоящий удар судьбы.

– Я это учту, госпожа графиня, – ответил инспектор со всей вежливостью, на какую был способен.

Граф усмехнулся.

– Только смотрите, господин инспектор, чтобы вас не опередили, – хмыкнул он. – А то награда может уйти к кому-нибудь другому.

Но так как граф де Кастель не был кумиром детства Антуана, тот решил, что пора поставить на место зарвавшегося аристократа, который воображал, что может поймать собеседника на столь дешевый трюк.

– Думаю, любой, кто избавит общество от кровавого убийцы, заслуживает награды, – заметил Антуан, иронически прищурив свои черные глаза. – Взять хотя бы вас, господин граф: что вам стоит найти Варена? И прославитесь, и деньги останутся в семье – разумеется, при условии, что он не разрежет вас на куски.

Молодая графиня отвернулась, скрывая улыбку. Ее свекровь сделала вид, что ничего не заметила. Не прощаясь, граф де Кастель сел в карету и сухо велел кучеру трогать.

Глава 14

Записная книжка

В четверг Антуан взял билет на поезд и послал тетке телеграмму, извещая ее о времени своего возвращения. Затем он отправился на поиски своего коллеги Пимона – узнать, нашла ли местная полиция ночного гостя Элен.

Увы, кемперский инспектор не смог сообщить Антуану ничего утешительного. Все местные врачи были опрошены на предмет того, не обращался ли к ним человек с огнестрельным ранением, и все как один дали отрицательный ответ.

– А карета?

– Кроме вас, мсье, ее никто не видел. Мы, конечно, продолжаем ее искать, но…

– Что-нибудь прояснилось с поисками Варена?

– Нет, мсье.

Попрощавшись с Пимоном, Антуан отправился бродить по городу. Он погулял по набережным Оде и Стейра[11], зашел в готический собор, прошелся по улице Кереон с ее фахверковыми домиками. Несколько человек узнали его – он даже встретил хозяина их старого дома, расположенного на набережной Стейра. Антуану хотелось воскресить свою юность, но на душе у него было неспокойно, и воспоминания в такие минуты не торопятся посещать человека. Мысленно он все время возвращался к Жерару, к его гибели и спрашивал себя, правильно ли он поступил, отказавшись от помощи графини де Кастель.

Он вернулся к Элен, чтобы забрать свои вещи. Уезжать Антуану не хотелось, и не то чтобы он опасался за судьбу женщины, которую покидал, – Элен уже подыскала двух сторожей, один из которых был отставным полицейским. Теперь Антуан почти желал остаться в Кемпере, но он был реалистом и понимал, что не соответствует запросам этой женщины. Он не мог потратить три тысячи франков только на то, чтобы обставить одну-единственную комнату в ее уютном гнездышке.

– Рука не болит? – спросила Элен.

– Нет, спасибо.

– Ты еще приедешь?

– Не знаю. Может быть.

– Но если приедешь, дашь знать о себе?

– Конечно.

Он притянул ее к себе, поцеловал, заглянул в ее глаза. Если бы она сейчас сказала: «Останься», он бы, наверное, не выдержал. Но она сказала, что ему лучше не опоздать на вокзал, и Антуан решил, что это конец.

Стоя на перроне, Антуан докурил сигарету и отшвырнул окурок, когда почувствовал спиной чей-то настойчивый взгляд. На всякий случай Антуан пошевелил револьвер в кармане и медленно обернулся. В нескольких шагах от него стояла дама в черном и в черной же шляпе, с которой свисала густая вуаль, закрывавшая лицо. Несмотря на это, он без колебаний признал в ней вдову Жерара и поздоровался со всей учтивостью, на какую был способен.

– Когда вы были у меня, вы сказали, что если я вспомню что-нибудь важное, я могу всегда обратиться к вам, – сказала Луиза.

Антуан заверил ее, что он всегда к ее услугам. Однако следующий вопрос его, по правде говоря, ошарашил.

– Скажите, мсье Молине, зачем вы пошли к этой твари?

Тон вдовы дышал такой ненавистью, что даже видавший виды инспектор немного растерялся. Однако он сразу же понял, что пытаться переубедить мадам Кервелла бесполезно, и решил пойти другим путем.

– Как вы знаете, мадам, я прежде всего полицейский. Я рассчитывал выведать у этой особы нечто такое, что поможет мне выйти на след убийцы Жерара, и она действительно показала мне секретер, в котором он хранил разные незначительные мелочи. Также я не исключал, что убийца может к ней наведаться, и как вам должно быть известно, мое предположение подтвердилось.

«Потому что, дорогая мадам, если я скажу вам правду – что я вернулся к ней из-за забытых перчаток, – вы наверняка решите, что я над вами издеваюсь, а ведь это вовсе не так, поверьте, – мысленно добавил инспектор. – И вообще, какого черта? Мои отношения с Элен не касаются никого, кроме нас двоих».

– Жерар никогда не стал бы хранить у этой особы что бы то ни было, – холодно сказала Луиза. – То, что вы хотели найти, находится у меня.

Антуан попытался собраться с мыслями. Он вовсе не ожидал такого поворота событий и, кроме того, не представлял себе, о какой именно вещи идет речь. Но он прекрасно видел, что Луиза колебалась между неприязнью и желанием довериться хоть кому-то, и понимал, что надо вести себя очень осторожно, чтобы не спугнуть ее.

– Если так, почему же вы не отдали мне это в мой первый визит? – спросил он.

– Потому что я думала, что она была у Жерара. Обычно он носил ее с собой. Однако вчера я нашла ее в его столе.

– Вы говорите о…

– Его записной книжке. Обычно он заносил туда заметки по поводу дел, которыми занимался.

Она сунула руку в сумочку и извлекла оттуда маленькую записную книжку, на обложке которой было приклеено изображение лошади. Антуан сделал движение, намереваясь взять ее, но Луиза тотчас же отвела руку.

– Я отдам ее вам, мсье Молине, если вы мне пообещаете… Нет – если вы торжественно мне поклянетесь в одной вещи.

– Все, что хотите, мадам Кервелла, – быстро ответил инспектор. Если бы она попросила его достать луну с неба, он бы ответил точно так же – просто потому, что считал, что добраться до записной книжки сейчас важнее всего на свете, а на все остальное можно и не обращать внимания.

– Вы должны поклясться, – сказала Луиза, не сводя глаз с его лица, – что если в результате вашего расследования вы выясните нечто такое, что может бросить тень на моего бедного покойного мужа, вы скажете об этом мне лично.

– Бросить тень? – Антуан даже не пытался скрыть своего изумления.

– Вы клянетесь?

– Клянусь, но…

Он даже не успел закончить фразу, как Луиза вложила записную книжку в его руку и сжала его пальцы так крепко, что он поморщился.

– Помните, мсье Молине: вы поклялись.

– Мадам, – Антуан решился говорить начистоту, отбросив околичности, – простите меня, но я ничего не понимаю. Вам что-либо известно, или вы только подозреваете? Или…

– На нас смотрят, – сказала вдова, делая шаг назад. – Видите ли, мсье Молине, мой бедный отец всю жизнь любил повторять одну фразу. «Запомни, Луиза, – говорил он, – деньги любят счет». А мой муж тратил куда больше, чем зарабатывал. Только на эту тварь за последние три месяца он потратил не меньше пяти тысяч франков, и ладно бы он делал долги, но он аккуратно оплачивал все счета. И я очень хотела бы понять, откуда у него появились эти деньги.

Антуан пристально посмотрел на нее.

– Он не играл на бирже?

– Его заработка не хватило бы на сколько-нибудь серьезные операции.

– А вы ему не давали деньги?

– Я? – вскинулась вдова. – За кого вы меня принимаете? Конечно же, нет!

– Но он ведь имел доступ к вашему состоянию?

– Он не мог потратить и сантима без моего согласия, – с ожесточением ответила Луиза. – Таково главное условие нашего брачного соглашения. Мой покойный отец был далеко не глуп, поверьте!

– Но Жерар увлекался скачками, – напомнил Антуан. – Может быть, ему просто повезло?

– Он никогда не выигрывал на скачках больше ста франков.

– А друзья или, допустим, кредиторы? Могли ведь они дать ему в долг?

– Бретонцы не дают в долг состояние человеку, который проматывает деньги на публичную девку. Кроме того, как только стало известно, что он умер, мне предъявили к оплате все долги, которые он не успел оплатить. Он не занимал деньги ни у ростовщиков, ни у кого-либо еще. Он только тратил.

– Хорошо, – сдался Антуан. – Что конкретно вы подозреваете? Если у него водились деньги, значит, откуда-то они должны были взяться. Вы полагаете, что Жерар нашел способ… Так сказать, использовать свои служебные полномочия не по назначению?

Луиза вздохнула.

– У моего покойного отца была еще одна поговорка, которую он постоянно повторял, – сказала она. – Папа говорил: «Деньги никогда не даются легко».

Обернувшись, Антуан увидел поезд, который подходил к станции. Но инспектору надо было задать вдове Жерара еще несколько вопросов.

– Вам известно, как выглядел человек, в которого я стрелял… – он спохватился и не сказал «в доме Элен Сабле», а закончил иначе: – ночью?

– Да, коллега мужа мне рассказал об этом.

– Кто-нибудь, кого вы знаете, может подходить под это описание?

– Человек тридцать, не меньше, – усмехнулась вдова. – Но никто из них не способен с разбегу выпрыгнуть из окна второго этажа. Кроме того, я нанесла им всем визиты и убедилась, что никто из них не пострадал.

Да, она вовсе не была слабохарактерной. Теперь Антуан знал это точно.

– Вы могли отдать записную книжку коллегам Жерара, но выбрали меня. Могу я спросить почему?

– Я сомневалась, – призналась Луиза. – Но я видела ваше лицо там, на похоронах. Вам было так же плохо, как и мне. И потом я узнала, – она усмехнулась, – что вы отшили эту дрянь.

– Простите?

– Мадам Клотильду де Кастель. – Она словно выплюнула эти слова, и Антуан понял, что сильно заблуждался, считая, что никто на свете не способен ненавидеть графиню. – Она всегда вертела всеми как хотела, но с вами у нее вышла осечка. Ее отец был мот, пьяница и картежник. Он проиграл ее графу де Кастелю в карты, вы знаете?

– Я бы просил вас… – начал Антуан с неудовольствием.

– Это вовсе не сплетни – маркиз рассказал об этом моему отцу, которому был должен немало денег. Но Клотильда оказалась с характером – она сказала, что если граф хочет ее получить, пусть женится. Он был богат и вполне ее устраивал – она знала, что у него неважное здоровье, а значит, она скоро овдовеет и будет делать, что захочет. Правда, ей пришлось дольше ждать, чем она думала, но своего она все же добилась. Есть, знаете, такие женщины, которые не прочь похоронить своих мужей, и графиня из их числа. Я-то совсем другая – я бы предпочла умереть, чтобы только Жерар остался жив. – По ее лицу пробежала судорога. – Хотя тогда он первым делом напился бы от радости, а потом женился бы на этой твари… Вот и ваш поезд. До свидания, мсье Молине, и не забывайте о том, что вы мне обещали.

И, прихрамывая, она двинулась прочь, а пораженному до глубины души Антуану Молине оставалось только занять место в вагоне, где кроме него оказалось всего несколько человек.

«Собственный отец проиграл свою дочь в карты… Черт знает что такое! Конечно, за покойным маркизом числилось много чудачеств, но… С другой стороны, в Париже я чего только не насмотрелся по службе… Случались и такие истории, в которые ни один приличный человек не поверит. – Антуан встряхнулся. – Ладно, не важно, что там было в прошлом у графини и как с ней поступил ее отец. Главное – я заполучил важную улику, которая может мне помочь».

Убедившись, что никто на него не смотрит и не обращает внимания, он раскрыл записную книжку Жерара и почувствовал, как у него сжалось сердце. С годами почерк у человека меняется, но основные его черты остаются такими же, как в детстве, и эти небрежные каракули напомнили Антуану столько, сколько не напомнила бы самая длинная прогулка по набережной, где он когда-то любил бывать.

Первые страницы содержали перечеркнутые записи к каким-то малозначительным делам, которые завершались одной и той же пометкой: «преступник арестован». Доведя дело до конца, Жерар, очевидно, зачеркивал все, что к нему относилось, и переходил на новую страницу.

Чуть больше года назад, судя по дате наверху страницы, Жерар впервые заинтересовался тем, кого газеты позже назовут «бретонским демоном», хотя вскоре выяснится, что Фредерик Варен совершал убийства не только в Бретани, но и в Нормандии.

«Бланш Дре, двадцать два года. Бывшая горничная. Волосы светло-русые, глаза голубые, невысокого роста. Ушла из дома и не вернулась. Тело нашли в лесу два дня спустя. Двадцать шесть ударов ножом (по словам врача). Это не первый подобный случай». Последняя фраза была подчеркнута дважды, далее крупно: «Установить все жертвы».

После этого несколько страниц в книжке занимали имена и описания девушек, которые были убиты в Бретани неизвестными за последние несколько месяцев. Часть имен была густо зачеркнута – очевидно, Жерар уже тогда понял, что они не имеют отношения к делу. В конечном счете у него образовался список из четырех жертв, в который входили две проститутки, уволенная горничная и нищенка. Во всех случаях имели место либо нападение в глухом безлюдном месте, либо нападение ночью, либо и то и другое вместе. Проанализировав географию преступлений, Жерар написал крупными буквами: «Он передвигается».

Затем он стал проверять, не было ли схожих преступлений в соседних регионах, и нашел два случая в Нормандии: один – в Трувиле и один – в Руане. В Трувиле была убита девушка, продающая цветы, в Руане – официантка из кафе. Перед смертью официантка упоминала о том, что ее пригласил на свидание какой-то господин.

Тут произошло новое убийство недалеко от Кемпера: «Изабель Морван, восемнадцать лет. Внучка Луи Морвана, дворецкого госпожи графини. Зарезана, как остальные. Говорил с родителями, с дворецким, – их горе ужасно. Видел графиню. Велено найти убийцу любой ценой. Говорили о юридической волоките – убийства в нескольких департаментах. Графиня обещала любую поддержку. Я стану комиссаром и получу орден, если найду убийцу и доказательства его вины. Семь жертв – не шутка».

Судя по последующим записям, Жерар стал методично отрабатывать все места, где случились преступления. Он обошел гостиницы и пансионы, просмотрел книги, в которые записывали имена постояльцев; он сличал даты, искал, находил подозреваемых, сомневался и свои сомнения тоже заносил в книжку.

«Ничего не выходит. Коммивояжеры отпали. Циркачи не годятся. Бродяга? Но официантка из Руана не пошла бы с ним на свидание и не назвала бы его господином. Хотя, может быть, он ухитрился ее провести, раздобыл где-то одежду и т. д.? Но если это бродяга, гостиницы мне не помогут».

И наконец:

«Есть один подходящий человек. Фредерик Варен, художник. Ездил по Нормандии, потом перебрался в Бретань. Родителей нет. Перебивается случайными заработками. Проверить, мог ли он убить их всех».

На следующей странице:

«Бретань, кажется, подтверждается, кроме уб-ва в Морлэ, но это ничего не значит. Проверяю Нормандию. Жил не в Трувиле (это ему не по средствам, как-никак модный курорт), а в Довиле[12]. В Трувиле пытался продавать свои картинки – их никто не покупал, само собой. Мог убить цветочницу? Мог.

Руан. Совпадение: рисовал Руанский собор (который малюют все мазилы), завтракал в кафе, где работала убитая официантка. Ее подруга – Кристина Пуарье, работает в мастерской модистки – вспомнила, что он предлагал нарисовать портрет официантки, но она не захотела.

Неприятность: Кристина – его алиби. Варен был с ней. Черт возьми, как она может помнить, что было почти год назад? Уверяет, что помнит и совершенно уверена. Беда с этими свидетелями».

И на следующей странице:

«Вернулся в Кемпер. Ездил к графине. Обсуждали, как продвигается дело. Гостиницы, в которых он жил, не доказательство. Свидетельство Кристины. Разобраться с Морлэ».

Перелистнув страницы в обратном направлении, Антуан понял, что убийство в Морлэ – это Красотка Мари, она же Мари Брюль, проститутка. Когда местный полицейский увидел ее тело, то ему сделалось дурно: несчастную просто искромсали ножом.

Значит, с причастностью Варена к убийству в Морлэ возникли сложности, но, судя по лаконичной записи Жерара «Был в Бресте, разобрался с Морлэ», проблема была решена.

Дальше следовали записи по другому делу – выяснению, кто разбил окно в модной лавке и вынес оттуда шелковые ткани, но злодей сыскался в два счета, и инспектор Кервелла вновь вернулся к расследованию, за которое мог получить звание комиссара. Впрочем, там уже все было совершенно ясно.

«Варен взят с поличным. Под кроватью – отрезанная голова Жанны Массон. Восьмая жертва – дочь рантье, которая слишком любила мужчин. Больше убийств не будет».

После этой записи шли еще несколько страниц, посвященные другим расследованиям, и внезапно записи обрывались. Ни слова о бегстве Варена, ни слова об убийстве Ривоалей, – ничего.

Хмурясь, Антуан на всякий случай пересчитал страницы в книжке, но все они были на месте. Почему-то его больше всего озадачивало не то, что Жерар неожиданно прекратил делать заметки, а то, что тот даже не удосужился упомянуть об их встрече, которой было суждено стать последней.

«Если предположить, что вдова была права и тот, кого я ранил, искал в доме Элен именно эту книжку… Почему? В чем ее ценность? Откуда у Жерара появились деньги, причем большие? Он кого-то шантажировал? Кого и чем? Имеет ли ночной гость отношение к Фредерику Варену или никак с ним не связан? А если никак не связан, как объяснить, что тот, в кого я стрелял, в точности похож на человека, описанного доктором Ривоалем? Человека, который, судя по всему, нес с собой сверток с головой Жанны Массон… И эта же голова оказалась в комнате Варена, где ее обнаружил Жерар. Получается, Варен действовал не в одиночку? Нет, тут что-то не так… Если бы у него были сообщники, он бы наверняка сдал их, чтобы переложить на них часть своей вины. Когда тебе грозит гильотина, с такими вещами не шутят…»

Но тут поезд прибыл на станцию, на которой Антуан должен был выходить, и, надежно спрятав записную книжку убитого друга, инспектор заторопился к выходу.

Глава 15

Обреченный остров

– Антуан, это невыносимо! В Париже тебя ударили ножом и чуть не убили…

– Тетя!

– Теперь ты вернулся из Кемпера, и что я узнаю? Что ты в кого-то стрелял, и тебя опять ранили…

– Тетя, я понимаю ваше недовольство…

– Ты ничего не понимаешь, Антуан! Ты даже представить не можешь, как я волнуюсь за тебя…

– Но я порезался сам! В потемках! Ясно вам?

– Я знаю, чего ты хочешь! Ты хочешь отомстить за Жерара! Хочешь найти этого проклятого Варена и сам его убить, своими руками! Антуан, разве ты не понимаешь? Его ведь не зря прозвали «демоном». Он такой и есть. Да, да! И если ты пойдешь против демона, он убьет тебя, только и всего!

Произнося эти слова, тетя Мариэтта была готова к тому, что племянник начнет возражать и приведет множество доводов того, что это самому Варену не поздоровится, если он попадется инспектору. Но, к ее удивлению, Антуан только молчит и хмурится, да так, что его черные упрямые брови ходят ходуном.

– У Жерара откуда-то были деньги, – неожиданно говорит он. – Большие деньги, на которые он содержал любовницу.

Часы с достоинством крякают и отбивают три раза. Мариэтта с изумлением смотрит на племянника.

– Ты говорил об этом с его женой?

– Как раз она мне это и сказала.

– А она не знает, откуда у ее мужа деньги? – фыркает Мариэтта. – Что она тогда за жена, в самом деле?

Антуан улыбнулся, и, завидев эту улыбку, тетя почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

– В Кемпере я ранил человека, который искал бумаги Жерара. Но этот человек – не Варен.

Мариэтта пожала плечами.

– Что ты хочешь от меня услышать, Антуан? Жерар был из людей, которые своего не упустят. Если он учуял, что может на чем-то заработать, он бы не стал колебаться.

Антуан молчит. У него нет ни сил, ни желания вдаваться в дальнейшие объяснения. Жерар Кервелла, человек, которого он считал свои другом, уговорил доктора Ривоаля изменить свои показания. Возле дома последней жертвы доктор видел вовсе не Фредерика Варена, а того, кого Антуан подстрелит в гостиной Элен Сабле. А еще до визита ночного гостя и доктор, и его жена будут зверски убиты, а вскоре будет убит и сам Жерар.

– Как же я устал, – произнес Антуан вслух. – Господи, как я устал…

Он положил руки на стол и уткнулся в них лбом.

– Приготовить тебе поесть? – спрашивает Мариэтта, и ее голос звучит нежнее арфы.

– Нет, я не хочу есть, – пробурчал Антуан, не поднимая головы.

– Может, ты хочешь отдохнуть, выспаться? Я велю тебе постелить…

Отдыхать днем – для местных краев дело немыслимое. Днем спят только богачи или тяжело больные люди. Но Мариэтта готова войти в положение племянника и наплевать на все неписаные обычаи.

– Я вовсе не устал, – буркнул Антуан, и в следующее мгновение тетка увидела, как он встает и делает движение к выходу.

– Ты куда?

– Да так, пройдусь.

Он оделся и вышел, а Мариэтта погрузилась в свои мысли. Она перебирала их, как перебирают пряжу, когда не знают, на каком именно мотке остановиться, и думы ее были одни и те же – что Антуану пора жениться, ему надо бросить работу, которая его погубит, а еще – что Жерар как при жизни был пакостником, так и после смерти продолжает пакостить, и нет от него никакого спасения.

«Я говорила Антуану, что мне не помешает помощник, что хозяйство требует внимания… Может, надо быть понастойчивее? Конечно, он говорил, что в деревне умрет от скуки, но ведь мужчины никогда толком не знают, чего им надо…»

Антуан побродил по берегу, чувствуя лицом ветер, и наконец, не зная, чем себя занять, направился к папаше Менги. Не то чтобы ему хотелось пить, скорее его тянуло побыть в чужом обществе, вдали от тетки, чья опека и упреки – вполне, кстати, справедливые – начали его раздражать.

В бистро было мало народу – человек пять, не больше, не считая сына Менги, стоявшего за стойкой. Когда Антуан вошел, сын хозяина наливал пиво какому-то незнакомцу в бедной, но чистой одежде, не похожей на одежду рыбака. Незнакомец обернулся.

– Инспектор! А мы вас ждали!

Антуан открыл было рот, чтобы сухо осведомиться: «Я вас знаю?», но что-то удержало его. Он всмотрелся в чисто выбритое лицо незнакомца и по глазам определил, кто стоял перед ним.

– Леон? – недоверчиво произнес Антуан.

Бывший бродяга, ныне выглядевший как вполне приемлемый член общества, засмеялся и тряхнул головой.

– Да, как видите. Пока вас не было, задержали еще двух человек, похожих на Варена. Я объяснил, что это не они. Мэр сказал, что раз уж я помогаю искать преступника, мне надо привести себя в порядок. Потом мы с ним разговорились насчет старых часов, которые сломались, и я взялся их починить. Починил. А что, я все умею: и плотничать, и часы чинить, и пианино настроить… Тут мэр и говорит: тебе, Леон, пора остепениться. Нельзя же до седых волос бродяжничать… Предложил мне работу в мэрии, ну, я и согласился. Я же бродягой стал не потому, что мне это нравится, а потому, что жизнь так сложилась. Отец у меня небедный был человек, хоть и крестьянин. Я бы сейчас жил в большом доме, с виноградниками и мельницей, да вот беда, отец овдовел, и захотелось ему жениться во второй раз. Ну а после его смерти мачеха меня выжила из дома, и по завещанию он мне оставил сущие гроши. – Леон вздохнул. – Все ей досталось и ее детям…

«Какого черта он решил, что это должно меня интересовать?» – подумал Антуан, раздражаясь. Он понимал, что собеседник чувствует к нему нечто вроде благодарности, и как раз это и выводило инспектора из себя, потому что ему не были интересны ни Леон, ни его жизнь, ни его злоключения. Это был просто незначительный элемент, который мог помочь в поисках Фредерика Варена, не более того. Что он там не поделил с мачехой и при каких обстоятельствах сделался бродягой, инспектора ни капли не волновало.

– Что будете пить? – спросил тусклым голосом сын Менги, но тут возле него за стойкой материализовался отец, который был раза в два шире и на полголовы выше.

– Куантро. Верно, инспектор?

Антуан кивнул.

– Как съездили? – спросил хозяин, открывая бутылку.

– Бывало и получше, – буркнул Антуан. – Какие новости?

– Ну, про Варена вы, наверное, и так знаете, – протянул кабатчик, усмехнувшись. – Никак не могут его поймать. Как сквозь землю провалился.

– А что-нибудь поинтереснее? – сухо спросил Антуан.

– Да что тут может быть интересного? – пожал плечами Менги. – Кюре перекопал весь сад, чтобы избавиться от побегов тыквы.

– А они все лезут и лезут, – хихикнул кто-то из рыбаков.

– Точно, во вторник должны были приехать с острова Дьявола за провизией, но так и не приехали.

Антуан, не допив, отставил свой стакан.

– Почему?

– А пес их знает, – отозвался кабатчик. – Может, им и так хватает еды, а может, эта ненормальная уже всех там порешила.

Антуан смерил его недобрым взглядом. Черт возьми, неужели на острове действительно что-то случилось?

– Приезжие появлялись здесь, пока меня не было? Может, им приходила почта?

– Почты не было, только одна телеграмма, – откликнулся сидевший неподалеку молодой почтальон с задорно торчащими усами. – Я ее отвез, а здесь их никто не видел.

– Что было в телеграмме?

– Что-то про акции. Типа что их продали с прибылью, деньги скоро будут. Обычная телеграмма, ничего особенного.

Задав еще несколько вопросов и убедившись, что никто из рыбаков не высаживался на острове и не видел чужаков уже несколько дней, Антуан отправился на поиски Руайера и нашел его возле одной из лодок.

– Мне нужно на остров Дьявола, – сказал ему инспектор. – И немедленно.

– Посмотрим, что можно сделать, – пробурчал Руайер, вынимая трубку изо рта. – Этот с вами поплывет?

Антуан обернулся и увидел приближающегося Леона.

– Господин инспектор! Вы так быстро шли, я думал, у меня сердце выскочит, когда я пытался поспеть за вами… Вы собираетесь на остров Дьявола? Можно мне с вами?

– Что вы там забыли? – сердито спросил Антуан.

– Ничего, просто я тут подумал… Понимаете, местные жители обыскали все побережье и нигде не обнаружили следов Варена. А что, если он спрятался на каком-нибудь острове? Понимаете, что я имею в виду?

Антуан вздохнул.

– Хочешь попасть в газеты, умник? Ну ладно, черт с тобой: поплывем вместе. Хотя все это ерунда и никакого Варена на острове нет.

– Почему вы так решили?

– Потому что до этого острова надо как-то добраться, а переправлялись туда только Фализ и те, что приехали с ним. И Варена среди них не было.

– Так-то оно так, но вы забываете о мебели.

– О какой еще мебели?

– О мебели, которую Фализ привез с собой. Знаете, откуда она прибыла? Из Кемпера, и в тот же самый день, когда Варен удрал из-под ножа гильотины.

– По-твоему, этот малый спрятался в ящик стола? – хмыкнул Антуан.

– Стол был всего один, – серьезно ответил Леон. – А в основном шкафы, кровати, стулья. Шкафы, между прочим, здоровенные – я же хорошо помню, потому что сам помогал их таскать. – Антуан молчал. – Понимаете, о чем я, да? Что, если Варен забрался в Кемпере в один из шкафов, который привезли сюда и потом переправили на остров Дьявола?

– Или у него выросли крылья, и он улетел, – хмыкнул Антуан. – Дружище, если ты думаешь, что можно остаться незамеченным на острове, где живут всего пять человек, то ты ошибаешься. Я был там, ясно? Я говорил с мсье Фализом и с его людьми, и никто из них даже не заикнулся, что видел на острове кого-то еще. – Видя огорчение на лице собеседника, инспектор смягчился и хлопнул Леона по плечу. – Ладно, я ценю твое желание помочь следствию. Надеюсь, у тебя нет морской болезни? А то папаша Руайер уже возвращается со своими гребцами.


Однако очень скоро выяснилось, что морская болезнь у Леона все же была, потому что все время, пока они плыли к острову Дьявола, он просидел с видом мученика, вцепившись в скамейку и с отчаянием косясь на воду за бортом.

– Погодка-то – самое оно, – серьезно сказал Руайер, который плыл с ними. – Не то что в шторм, когда тут качает будь здоров…

Леон позеленел, и Антуан толкнул хозяина лодки локтем в бок. Но Руайер только ухмыльнулся и закурил свою длинную трубку.

Вот и берег, и маяк, и с лодки кажется, что он качается. Антуан выскочил из лодки, даже не промочив ног; Леон, последовав за ним, не рассчитал сил и едва не плюхнулся в воду.

– Господин инспектор! Подождите меня!

Антуан махнул рукой и стал взбираться по тропинке вверх. Поняв, что ждать его спутник не будет, Леон смирился и полез за ним.

Вот и сад, и заросшие травой клумбы, обложенные ракушками, и стены, покрытые облупившейся местами розовой краской.

– Мсье Фализ!

Чайка закричала в вышине – надрывно и противно, к ней присоединились другие. А, чтоб вам лопнуть!

– Мсье Фализ! Эй! Жюльен! Мари! Ив! – Инспектор поколебался, но все-таки крикнул: – Мадам Фализ!

Ни звука в ответ. Антуан забарабанил в дверь, но она была надежно заперта. Опустив глаза, он неожиданно увидел, что из замка торчит ключ.

– Что это за… – просипел Леон, который стоял возле него. Бывший бродяга тоже только что увидел ключ и изумился.

Не отвечая, Антуан достал револьвер и свободной рукой повернул ключ.

– Может, позвать сюда Руайера и гребцов? – предложил Леон, нервно оглядываясь. – Вы же велели им вас ждать…

– Можешь убираться к дьяволу, если боишься, – огрызнулся Антуан и так сверкнул глазами на собеседника, что у Леона пропала всякая охота говорить что бы то ни было. Дверь повернулась почти бесшумно (надо же, служанка успела смазать петли, мелькнуло в голове у Антуана), и мужчины вошли.

– Это тот самый дом, в котором бродят привидения? – нервно спросил Леон.

– Разное болтают, – проворчал Антуан.

– А что именно?

– Ну, рыбаки, которые ночевали на острове, слышали, как отсюда доносился детский смех. Еще слышали звуки пианино и видели призрак человека, который что-то рисовал.

– Рисовал?

– Ну да. Друг семьи, которого убил Спонтини, баловался живописью.

– Я что-то слышу, – внезапно сказал Леон. – Какой-то шум… Кажется, из комнаты в том конце коридора.

– Это гостиная, – сказал Антуан. Он старался говорить спокойно, но ему тоже было не по себе.

Подойдя к гостиной, он свободной рукой толкнул дверь…

– А, чтоб вас!

Несколько птиц, влетевших, очевидно, через приоткрытое окно, клевали лежавшие в комнате трупы. При появлении людей птицы заметались и устроили яростный галдеж.

– Ах ты! – взревел Антуан.

В комнате загрохотали выстрелы, и одна или две убитые чайки рухнули на пол. Остальные спаслись, вылетев в окно.

– Господин инспектор… – пролепетал Леон. Он был бледен и трясся всем телом.

– Четверо, – буркнул Антуан, подходя ближе. Вытащив запасные патроны, он на ходу перезарядил револьвер. – Это хозяин… Это слуги… А это…

Но на ней был фартук, какой носят горничные, а в волосах он заметил точь-в‑точь такой же гребень, какой был у Мари.

– Что это у нее торчит из глаза? – пробормотал Леон, бледнея. – Какая-то железка…

– Вязальная спица, судя по всему, – сказал Антуан, дернув щекой. – Вон на полу еще одна. Эти люди мертвы уже несколько дней, и птицы порядочно их поклевали… Иди к Руайеру, скажи ему, что тут произошло убийство, пусть плывет на берег и известит кого следует… – Леон сделал движение к выходу. – Нет, стой… сначала вот что. У Фализа была лодка, он купил ее как раз у Руайера. Пусть тот прежде всего посмотрит, на месте ли она.

– Я мигом! – крикнул Леон.

– Болван, – устало выдохнул инспектор, когда шаги его спутника стихли за дверью.

Он повернулся к стулу – тому самому, на котором он, Антуан Молине, сидел всего несколько дней назад, разговаривая с щегольски одетым маленьким человечком. Теперь на этом стуле поперек сиденья лежала старая двустволка. Антуан поднял ее, осмотрел стволы и убедился, что из нее стреляли дважды. Но даже не это волновало его больше всего в настоящий момент.

– Рене! – крикнул он. – Госпожа Фализ!

Она ли убила их всех, или догадка Леона оказалась верной, и на острове объявился посторонний? Черт, сколько крови на полу…

Медленно, стараясь ничего не упустить, Антуан обошел весь дом, комната за комнатой. Ему сразу же бросилось в глаза, что ящики комодов и столов выдвинуты, что деньги пропали, а в комнатах прислуги кто-то не поленился обшарить каждый уголок. Так долго и методично все обыскивать можно было только при одном условии – когда искавший был точно уверен, что ему не помешают. Четыре трупа в гостиной… Но в доме было пять человек.

«Может быть, ей удалось убежать?»

Он услышал топот ног и чье-то сопение, но даже не шелохнулся, потому что узнал шаги Леона.

– Господин инспектор… Лодка… Та, о которой вы спрашивали… Она исчезла. Руайер отправился в деревню…

– Почему ты не уплыл с ним? – мрачно спросил Антуан.

– Я? Но как же… Вдруг вам нужна помощь…

Инспектор пожал плечами и опустился в первое попавшееся кресло. Ему хотелось немного перевести дух и собраться с мыслями.

– На острове было пять человек, а в гостиной четыре трупа. Тот, кто их убил, обшарил здесь каждый уголок. Нигде нет ни денег, ни документов.

«Значит, – сказал он себе, – это не Рене Фализ. Это был кто-то совсем другой… хладнокровный, уверенный в себе убийца…»

– Она могла убежать, – сказал Леон. – Если только…

– Что?

– Он, – Леон боязливо оглянулся, – он мог догнать ее, убить и сбросить тело со скалы.

– А если она все-таки убежала, она до сих пор находится где-то на острове, – отрезал инспектор, поднимаясь с места. – Тут есть еще четыре дома… И маяк.


Антуан долго будет помнить, как они с Леоном обходили эти старые дома, где было сыро и пахло плесенью. Ни в одном из них не нашлось и следа пропавшей женщины с золотыми глазами.

– Он ее убил, – подал голос Леон.

– Мы еще не осмотрели маяк, – одернул его инспектор.

Когда они оказались внутри маяка, Антуан достал спички и зажег одну из них. Полумрак действовал ему на нервы.

– Тут никого нет, – пробормотал его спутник.

– Пошли наверх.

– Вы собираетесь обыскать весь маяк?

– Да, а почему бы и нет?

Он двинулся вверх по винтовой лестнице, чертыхаясь и то и дело останавливаясь, чтобы зажечь новую спичку.

– О господи! – вырвалось у Леона.

– Какого черта? – сердито спросил Антуан.

– Тут на стене… Когда вы зажгли спичку… Там рисунок, понимаете? Я… я уже видел раньше нечто подобное…

– Тут ничего нет, – сказал Антуан после паузы, чиркнув следующей спичкой.

– Вы не там смотрите… Ниже. Как если бы он сидел тут, на ступеньках, и рисовал…

Наклонившись, Антуан и в самом деле разглядел на стене, примерно в метре над ступенькой, выцарапанный чем-то вроде обломка кирпича рисунок или, скорее, надпись. Если присмотреться, она представляла собой сросшиеся буквы «V» и «F».

– Он нацарапал это на стене, – прошептал Леон, дрожа всем телом. – В камере, где я с ним сидел.

Антуан держал спичку, пока она не начала жечь ему пальцы, и только тогда машинально разжал их. Остров Дьявола, остров Дьявола – где же еще скрываться дьяволу, как не здесь?

Конечно, он пробрался на остров, улучил момент и убил всех, кто жил в розовом доме; и, конечно, Рене сумела недалеко уйти от него. Сбросил ли он ее тело со скалы или оно так и лежит где-то на острове – не имело значения, потому что Фредерик Варен разделался с ней и только после этого вернулся в дом, где без помех смог заняться грабежом. А потом… Потом он просто сел в лодку и уплыл. И никто не хватился пропавших людей, никто бы не нашел их еще очень долго, если бы Антуана не заинтересовало, почему с острова никто не приплыл за продуктами…

– Идем вниз, – сказал Антуан. – Смотри себе под ноги и держись за перила, лестница старая.

– Что вы собираетесь делать? – прошептал Леон, которому инстинктивно не понравился тон инспектора.

– Делать? – хмыкнул инспектор. – Я собираюсь найти Варена и убить его. Только и всего!

Конец первой части

Часть II

Рене

Глава 1

Человек на острове

Треск ломающегося дерева. Крики.

– Помогите!

Помощник палача – дородный господин, похожий на чиновника, который любит сытно поесть, – пытается удержать Фредерика, но упавшее дерево задевает помощника, он валится как подкошенный, и внезапно узник чувствует, что его больше никто не держит. Черный остов гильотины пляшет перед глазами. Бежать, бежать!

– Помогите… Ах, боже мой…

– Госпожа графиня! Скорее, врача сюда!

– А где Варен?

– Боже мой!

– Держите его!

Ветер свистит в ушах. Хорошо, что он знает Кемпер и знает, как оказаться как можно дальше от тюрьмы.

– Стой! Стой!

– Ах, какой кошмар!

– Господи, да уберите же вы куда-нибудь это проклятое дерево… Ай! Только не свалите его на меня! Оно же здоровенное!

Бежать, бежать – оставить все позади: и лица, полные жадного любопытства, и разинутые рты, и палача с засученными рукавами, и полицейских… Он не ощущает ни холода, ни страха, – ничего. Он – беглец.

Одним прыжком он перемахивает через забор, через другой, дальше кривая улочка, истошно лающая собака, какие-то задворки, а вот – не угодно ли – сарай, и дверь, как нарочно, приоткрыта.

Фредерик влетел в сарай и перевел дух. Его шатало, сказывалось чудовищное напряжение и то, что с утра он ничего не ел – только выпил немного кофе.

«Если бы я знал… Если бы я хотя бы мог предположить, я бы съел весь завтрак…»

Немного успокоившись, он огляделся и понял, что попал вовсе не в сарай, а на склад старой мебели. За дверью послышались шаги, и Фредерик юркнул за шкаф и замер. Вошедших было двое: немолодой господин с желчным морщинистым лицом и унылая женщина лет сорока, судя по одежде и внешности, давно махнувшая на себя рукой. Оба негромко цапались, и, судя по всему, это была их привычная манера общения.

– Клер, я же просил тебя сразу же прийти сюда… А ты заставила меня возвращаться за тобой!

– Ну и что? – угрюмо бурчит женщина. – Ничего же не случилось…

– Бесполезно с тобой говорить, как я погляжу…

– Ну и не говори…

– Клер! Смотри, вот мебель, которую надо было доставить еще вчера… Вчера мы не успели, так что придется сегодня этим заняться. Кровати… стулья… стол… И два шкафа.

– Шкафы тоже?

– Да, он хотел сначала, чтобы вышло подешевле… но я уломал его и на шкафы тоже. Там дом старый, долго был заброшен, половина мебели ни к черту…

– Короче, ты всучил ему всю рухлядь, которая у нас завалялась.

– Клер, я тебя умоляю! Мебель отличная… Что-что, а уж хорошая мебель не стареет…

– Это не мебель, а дрянь…

– Клер! С тобой невозможно разговаривать… Одним словом, проследи, чтобы Поль все погрузил и отправил. Путь, прямо скажем, неблизкий, да еще по воде придется плыть…

Фредерик замирает на месте. Неблизкий путь? Плыть по воде? Значит, мебель отвозят далеко? А может быть, вообще за границу?

А если он, допустим, тихонечко заберется в один из шкафов… Только надо прихватить с собой что-нибудь вроде одеяла, потому что в рубашке ему холодно (он только сейчас замечает это).

– Ладно, – снисходительно говорит Клер. – Можешь не волноваться, получит свою рухлядь твой мсье Фализ…


Человеку, который прячется внутри шкафа, в какой-то момент неизбежно начинает казаться, что он находится в гробу.

Дорога кажется чудовищно долгой, мебель гремит и подскакивает на каждом ухабе, а тонкий матрац, в который он кутается, провонял омерзительным запахом чужого пота. Матрац был утащен узником с одной из кроватей, которые продает муж Клер. Единственное, что придает Фредерику силы, – сознание того, что при другом раскладе он сейчас лежал бы в настоящем гробу и некто (он почему-то думает, что это бы оказался тюремный врач) клал бы туда его отрубленную голову.

Что такое, они остановились? Неужели полиция?..

– Меня зовут Эжен Фализ… Я жду вас уже целый час! Вы обещали приехать раньше…

– Извините, мсье, дорога…

Фализ. Заслышав знакомую фамилию, человек в шкафу успокаивается. Все верно, это новый хозяин мебели.

– Я уж не говорю о том, что просил все доставить еще вчера… – ворчит Фализ.

– Мсье, поверьте, мы приехали так быстро, как только смогли. Куда грузить вашу мебель?

– Мы живем на острове… Я уже договорился насчет перевозки. Ставьте мебель сюда…

Он живет на острове, а мебель заказал привезти из Кемпера. Богач, не иначе. Но тут шкаф, в котором находится Фредерик, вытаскивают из подводы, и вчерашний узник стискивает губы, чтобы случайным звуком не выдать свое присутствие. Время идет, потом шкаф опять поднимают, несут, несут…

– Осторожнее, не уроните! Ты, чертов бродяга…

– Да ничего я не уроню… Тяжеленек ваш шкаф-то…

– Да не он тяжелый, а ты слабый, голова, – возражает незнакомый голос, и все смеются.

– Только бы шторм снова не разыгрался… Погодка-то, а?

– Поторопитесь, ребята, поторопитесь! По-моему, скоро опять начнет штормить…

– И что? Остров близко от берега…

– Это вам так кажется, мсье Фализ. Вы не знаете, какое там коварное течение. Если штормит, лодку запросто может отнести в океан.

– Вы обещали помочь перевезти мебель, мсье Руайер. – Голос Фализа становится металлическим. – От берега до острова плыть не больше пятнадцати минут, и не пытайтесь меня убедить, что такой опытный человек, как вы, с этим не справится.

– Разумеется, разумеется, но вы не знаете, как в наших краях может штормить. Бывает такая погода, что даже из дому нельзя выходить, не то что плыть куда-то. Например, прошлой ночью…

– Но пока ведь затишье, верно? Так что я предлагаю сосредоточиться на деле и не забивать голову всякими пустяками.

– Ну, если вам угодно называть это пустяками, – с напускным смирением отвечает Руайер, и Фредерик словно воочию видит, как его люди с усмешкой переглядываются, довольные тем, как хозяин поддел приезжего.

Потом слышен плеск волн, затем лодка останавливается, шкаф вытаскивают, несут…

– Мари, раскройте дверь пошире, не то шкаф не пролезет!

Шкаф ставят, поворачивают, снимают веревки, которыми он был обвязан, и тут Фредерик с ужасом понимает, что совершил чудовищную ошибку. Потому что человек, купивший шкаф, конечно же, сейчас откроет дверцы и посмотрит, как тот выглядит внутри. А там – не угодно ли – узник кемперской тюрьмы, завернувшийся в старый матрац.

– А-а-а!

– Господи, кто это кричит?

– Простите, господа… Кажется, это моя жена. Рене! Рене! Дорогая, что с тобой?

– Там крокодил… – всхлипывает незнакомый женский голос. – Он прячется!

– Ничего, дорогая. Обещаю, я его поймаю и сделаю из него чучело… Господа, прошу вас, поторопитесь! Я жду кровати и все остальное… Идемте, Рене, я отведу вас в вашу спальню.

Звук удаляющихся шагов наполняет узника облегчением. Убедившись, что в комнате никого больше нет, Фредерик вылезает из шкафа и, захватив матрац, крадется прочь.

Комната, еще одна комната, но тут слышны шаги, кто-то спускается по лестнице. Фредерик в панике забивается в какой-то чулан и замирает.

– Не нравится мне все это, – произносит неприятный женский голос. Это не Рене, а другая, возможно, Мари, которая открывала дверь. – Ее видела толпа народу, и все поняли, что она не в себе. А если отец начнет ее искать?

– Да ладно тебе, Мари! Старик собирает деньги. Он ведь знает, что если начнет поиски или заявит в полицию, то получит ее отрезанную голову и больше ничего…

Фредерик вздрагивает и машинально трогает свою собственную шею, как будто речь идет о его голове.

– Она мне не нравится, – упрямо говорит женщина.

– Потому что она чокнутая? Да ну, брось… Она же безвредная.

– Безвредных сумасшедших не бывает, Ив…

– Слушай, она три дня у нас на глазах. Что сказал ее муж? Женщина она покорная, делает то, что ей скажут, на следующий день не помнит, что было вчера… может часами молчать, иногда говорит, что ей нужно на воздух, и убегает… Иногда говорит глупости или кричит из-за пустяков. Не любит, когда ее трогают или запирают, это может вызвать жуткую истерику. Все так и есть. Что еще? Мы ей сказали, что Щеголь – ее второй муж, и она сразу же поверила…

– Ив, я не понимаю, зачем надо было тащиться сюда. Между прочим, я слышала толки о том, что в доме водятся привидения… Ты хоть знаешь, что тут когда-то убили целую семью?

– Ну я тоже когда-то убил целую семью, – спокойно отвечает Ив. – И знаешь, что-то мертвецы ко мне не являлись. Все это вздор…

– Ну, даже если так, мне кажется, проще было снять дом в окрестностях Парижа и запереть ее там.

– Чтобы какой-нибудь сосед услышал крики сумасшедшей и заинтересовался, в чем дело?

– Можно было заткнуть ей рот. И вообще мне не по душе, что мы привлекли к себе внимание.

– Какое еще внимание? Она что, одна сумасшедшая на всю Францию? Бумаги у нас в порядке, в полицию ее отец идти не посмеет… Знаешь, сколько стоило снять этот дом? Гроши, потому что никто не хочет здесь жить…

– Ну да, только потом выяснилось, что мебель никуда не годится и надо везти новую.

– И что? Ведь отец Рене заплатит нам сто тысяч франков выкупа…

Тут Фредерик, прямо скажем, оторопел, потому что сумма эта является эквивалентом нескольких миллионов современных евро.

– Надо было снять дом где-нибудь в Медоне, – упрямо говорит женщина. – Запереть ее в подвале и посадить на цепь. Тогда бы ее никто не услышал…

– Ее мужу это бы пришлось не по вкусу. Он настаивал на том, чтобы ей не причинили вреда…

– Вот сам и украл бы ее, если такой неженка. И сам бы требовал выкуп…

– Он так и хотел сделать, но ему нужно безупречное алиби, потому что иначе старик стал бы его подозревать. Мари! Ну нельзя же так…

– Как?

– Я тебя обожаю, когда ты злишься…

– Я не злюсь, просто это глупо. Папаша заплатит выкуп, затем мы ее отпускаем, и что? Она ведь может нас признать…

– И что она скажет? Она ведь то думает, что ты ее тетка, то называет тебя сестрой, то горничной… Бедняжка совсем плоха. Ее можно только пожалеть…

– У меня нет привычки жалеть богатых. Они все сволочи, и ее отец наверняка многих разорил, чтобы сколотить свое состояние… Ив, пусти!

Шум, смех, возня, сопение.

– Кхм!

– Ой, Щеголь, извини…

– Чем это вы тут занимаетесь?

– А что, не видно? – с вызовом спрашивает Мари.

– Вы меня с ума сведете, – вздыхает тот, кто называл себя Эженом Фализом. – Мы заполучили такое дело, а вы ведете себя как черт знает кто. Хоть подождали бы, черти, когда привезут кровати…

И все трое разражаются дружным хохотом сытых людоедов, от которого у Фредерика, съежившегося в глубине чулана, стынет в жилах кровь.

Глава 2

Разговор с привидением

«Из огня да в полымя».

Прежде Фредерик не придавал значения этой поговорке, но сейчас ее смысл открылся ему со всей беспощадностью. В самом деле, стоило удрать с эшафота, чтобы буквально через несколько часов угодить на остров, на котором обосновалась компания преступников.

Беглецу неодолимо хотелось есть, живот подводило от голода. Улучив момент, он наведался на кухню и стащил несколько кусков хлеба. Здесь, на кухне, нашлись и вино, и молоко, но вина Фредерик пить не стал из боязни захмелеть, а пропажа молока могла заинтересовать тех, кто обосновался в доме, поэтому он только наскоро выпил несколько глотков. Хлеб он доедал уже после того, как выбрался из дома. Кроме того, убегая из кухни, он не забыл захватить с собой спички.

Со всеми предосторожностями обследовав остров, Фредерик убедился, что в остальных домах, частично разрушенных временем, никто не живет. Когда снова налетел шторм и небо стало почти черным от заслонивших его туч, беглец был уже возле маяка.

Спасаясь от дождя, юноша спрятался внутри. То, что маяк заброшен, он понял сразу – внутри башни жили летучие мыши и даже несколько птиц. Сначала Фредерик расстелил свой матрац под лестницей, но потом спохватился, что тут его легко могут обнаружить, и обосновался выше, там, где винтовая лестница переходила в нечто вроде горизонтальной площадки, после чего снова устремлялась вверх. Снизу до этой площадки было около полусотни ступеней, а свет, пробивавшийся в небольшое окно, был достаточным для того, чтобы уверенно ориентироваться. Спички беглец решил пока поберечь.

Поймав себя на том, что ему холодно, он сел, завернулся в матрац и прислонился к стене. Снаружи завывал ветер, и временами Фредерик почти физически чувствовал, как его порывы сотрясают башню. Он зевнул, мельком подумал, что ни за что не уснет, когда над островом такой шторм, и сразу же провалился в глубокий сон.

Когда Фредерик проснулся, стояла ночь и было совсем темно. Спросонья он решил, что находится в тюрьме, но потянулся, стукнулся локтем о стену и разом вспомнил все: и сломавшееся дерево, и свое отчаянное бегство, и женщину, которую удерживали на острове, чтобы получить за нее выкуп. Кроме того, он понял, что ему опять хочется есть.

Чтобы отвлечься, он стал вспоминать картины художников, которыми восхищался, но плоть яростно бунтовала против попытки духа завлечь ее яркими миражами, в желудке бурчало так, словно там обосновалась целая колония лягушек. Чем упорнее он пытался думать об Арчимбольдо, Коро, Эль Греко, тем громче становилось бурчание.

– А, черт побери!

У него не оставалось другого выхода, кроме как вернуться в розовый дом и попытаться поискать там чего-нибудь съестного. Он достал спички, осветил перила лестницы и, крепко держась за них, двинулся по ступеням вниз.

Стуча зубами от холода, он добрался до дома, в котором обосновались человек по кличке Щеголь и его банда. Ни в одном окне не горел свет, и это успокоило Фредерика.

Дверь была заперта, но он вспомнил, что видел в первом этаже окно, разбитое, судя по всему, еще давно. Однако в раме еще оставались осколки стекла, острые как бритвы, и, чтобы не порезаться, он просунул руку в дыру, нащупал задвижку и настежь распахнул окно, которое подалось с легким скрипом. Теперь можно было без помех забраться внутрь.

Эта часть дома была нежилой, и атмосфера, которая тут царила, ему инстинктивно не понравилась. Чиркая спичкой, он разглядел какие-то темные пятна на полу и обоях, густую пыль на разбитом зеркале старого трюмо, хромоногий секретер, пару кресел с безнадежно испорченной обивкой и шкаф с покосившейся дверцей.

«Пора убираться отсюда… Если я правильно помню, кухня должна быть по коридору налево».

Но дверь, ведущая из этой комнаты, была заколочена снаружи. Фредерик тряхнул ее – и похолодел.

«Этого еще не хватало! Зачем они заколотили дверь?»

В отчаянии он налег на дверь плечом, но тут же сообразил, какой грохот поднимется, если он добьется своего и дверь распахнется. Пот тек у него по лицу, и Фредерик вытер его рукавом.

«Замечательно… Может быть, отсюда есть еще какой-нибудь выход?»

Он стал обследовать комнату и возле запыленного портрета хорошенькой кокетливой дамы в розовом платье обнаружил другую дверь, которая, очевидно, вела в смежную комнату. Эта дверь тоже была заколочена, но изнутри, и Фредерик решил попытать счастья, тем более что перегородившая проем доска с одного конца повисла, и гвозди, державшие ее, заржавели.

Не без труда отодрав доску, Фредерик очень медленно, чтобы избежать скрипа петель, растворил дверь и осторожно заглянул в соседнюю комнату. Она была совсем маленькая, и там стояла старая, разломанная колыбелька, а также лежали несколько игрушек и покрытый паутиной детский велосипед.

Тут, как назло, у Фредерика зачесался нос от пыли, и он с ужасом почувствовал, что вот-вот чихнет. Он закружился на месте, зажал рот обеими руками, но все-таки чихнул, – настолько тихо, насколько это вообще было возможно, однако при его натянутых нервах любой неуместный звук казался громким, как выстрел из пушки. Чихнув, беглец несколько минут простоял, напряженно вслушиваясь, но в доме царила тишина. Щеголь, его подельники и женщина, ставшая их заложницей, судя по всему, мирно спали и видели очередной сон.

Наконец Фредерику надоело стоять и бояться неизвестно чего. Приотворив дверь, он выглянул в коридор и понял, что до кухни, в которой можно найти что-нибудь из съестного, рукой подать. Кроме того, он вспомнил, что видел в комнате, в которую забрался через окно, подсвечник с покрытым пылью огарком.

Вернувшись туда, Фредерик зажег свечу и осторожно двинулся к кухне, где его ждали остатки колбасы, галеты, вино, хлеб и даже паштет. Голод требовал, чтобы все эти вкусные вещи были съедены немедленно и подчистую; осторожность нашептывала, что попасться бандитам, промышляющим похищением людей, ничуть не лучше, чем угодить на гильотину за преступления, которых ты не совершал. Поэтому Фредерик, как мышь, отщипнул кусочек тут, кусочек там (по правде говоря, это были довольно приличные кусочки, ну так и мышь была соответствующая), ополовинил паштет, умял шмат колбасы и запил все вином. То и дело он останавливался и прислушивался, не пробудился ли в доме кто-нибудь, но все было тихо, и только снаружи доносились жалобные причитания ветра да стучал по стеклам дождь.

Насытившись, Фредерик приободрился и решил, что теперь самое время заняться еще одной проблемой. В самом деле, для переменчивой бретонской весны он был слишком легко одет.

Он прекрасно понимал, что попытка стащить одежду у кого-нибудь из членов шайки чревата неприятностями. Однако в комнате, в которую он забрался через окно, стоял шкаф с покосившейся дверцей, похожий на гардероб.

«Может быть, там найдется одежда прежнего хозяина?»

Фредерик оглядел напоследок кухню и, убедившись, что не оставил следов своего присутствия, со свечой в руке прокрался обратно в бывшую детскую, а оттуда перешел в заколоченную комнату. Шкаф действительно оказался гардеробом, но состояние одежды, оказавшейся внутри его, было таково, что польститься на нее мог разве что какой-нибудь бродяга. Впрочем, выбирать Фредерику не приходилось. Он накинул на себя драную куртку, замотал шею вместо шарфа какой-то тряпкой и подошел к трюмо, чтобы задуть свечу, которую поставил сюда. Бросив взгляд на покрытое пылью зеркало, Фредерик машинально отметил, что когда-то оно было разбито чем-то вроде пули.

«Да что такое произошло в этом доме?» – подумал он с тревогой.

Огонек свечи затрепетал, над островом Дьявола ветвистым зигзагом сверкнула молния, распоровшая небо надвое, и тотчас же раздался грохот грома. Фредерик вздрогнул… Он только что сообразил, что отражается в зеркале не один. Кто-то стоял позади него – кто-то, кто передвигался по комнатам так бесшумно, что юноша не слышал ни звука шагов, ни даже дыхания незнакомца.

Шарахнувшись в панике прочь, Фредерик врезался локтем в стену и сильно ударился, но в тот миг даже не почувствовал боли. Свеча, которую он не успел потушить, продолжала гореть. Скрипнула половица – человек, стоявший в глубине комнаты, подошел ближе, и тут беглец увидел, что это женщина.

– Кто вы такой? – негромко спросила она.

По голосу он сразу же узнал ее – это была та, кого называли Рене, и Фредерик растерялся. Она показалась ему очень красивой, даже несмотря на то что поднялась с постели посреди ночи, но он ни на минуту не забывал, что она не в себе, а значит, от нее можно ждать чего угодно.

– Я… – пробормотал он, – я – никто.

Ее глаза загадочно блеснули. Тут Фредерик с опозданием почувствовал боль в ушибленном локте и, охнув, схватился за него.

– Вы привидение? – будничным тоном осведомилась Рене.

– В некотором смысле, – поспешно сказал Фредерик, растирая локоть. – Да, можно сказать и так.

– Привидения не отражаются в зеркалах, – хладнокровно заметила его собеседница, демонстрируя безупречную, как и все сумасшедшие, логику. – И они не едят паштет.

– Откуда вы знаете о… – пролепетал Фредерик, угасая.

– У вас на носу кусочек паштета, – отозвалась Рене безмятежно.

Сконфузившись, Фредерик стал поспешно тереть нос. Так как свеча в подсвечнике догорала, Рене достала откуда-то из складок пеньюара новую свечу, зажгла ее и аккуратно налепила на старый огарок.

– Вы рыбак? – спросила она, скользнув взглядом по нелепому наряду ночного гостя.

Фредерик энергично помотал головой.

– Как вы попали на остров?

– Приплыл в вашей мебели.

– Зачем?

Юноша растерялся. В самом деле, что он мог сказать?

– Не знаю… – пробормотал он. – Так вышло.

Еще одна молния вспыхнула над островом, но на этот раз Фредерик даже не обратил внимания на рокот грома. Женщина молчала, и в полутьме он видел, как блестят ее глаза.

– Вам нельзя здесь оставаться, – наконец произнесла она.

– Вам тоже, – вырвалось у Фредерика. – Эти люди могут вас убить.

Он ожидал чего угодно – вспышки гнева, нелогичного ответа, истерического смеха, – но Рене только приподняла свои тонкие брови и поглядела на него с непонятным выражением, в котором, однако, ему почудилось нечто вроде иронии.

– Это было бы чрезвычайно неприятно, – заметила она. – Кажется, Мари проснулась, так что вам лучше уходить, привидение. Днем я буду гулять на берегу, постарайтесь где-нибудь там спрятаться, чтобы вас не заметили. Я принесу вам еду.

Она поправила шаль на плечах и, бросив на своего собеседника загадочный взгляд, удалилась бесшумными шагами.

Когда Мари спустилась вниз, встревоженная тем, что пленницы в ее комнате не оказалось, она увидела, как Рене сидит за кухонным столом и поедает паштет.

– Ну кто же ест ночью? – проворчала служанка.

– Как кто, тетушка? Я ем.

– Я вам не тетка, – хмуро заметила Мари, отбирая паштет у пленницы. – Надо же, и половину колбасы сожрала! Вот что, дорогуша: идите-ка лучше спать. Нечего тут по ночам разгуливать.

– Нечего, – безропотно согласилась Рене. – Потому что здесь ходят привидения.

– Что еще за привидения? – нахмурилась Мари.

– Дети, – шепнула Рене, придвигаясь к ней вплотную. – Вы разве не слышали? Меня разбудил их смех. А потом я увидела еще одного. Он прошел сквозь стену и растворился в ней, представляете?

– Здесь нет никаких привидений, – пробормотала Мари. Но голос у нее был неуверенный.

Как нарочно, именно в это мгновение грянул гром, и служанка аж подпрыгнула на месте. Окно – судя по всему, закрытое неплотно – распахнулось, и дождь стал хлестать косыми струями на пол.

– Да чтоб тебя! – вне себя выкрикнула Мари и бросилась закрывать окно, но внезапно замерла на месте с вытаращенными глазами.

Луна на несколько мгновений вышла из-за туч, и в ее свете стал виден некто, стоявший в саду. Он был бледен как смерть, и глаза казались на его лице двумя провалами, из которых смотрел мрак.

– А-а-а! – завизжала Мари.

– Что вы кричите, кузина? – изумилась Рене.

– Там… там!

Забыв обо всем на свете, Мари вцепилась в пленницу, словно та одна могла спасти ее в этот момент. Рене озадаченно глядела на сад за окном.

– Я никого не вижу, – наконец промолвила она, высвобождая свою руку.

– Никого? – Мари затрепетала.

– В саду никого нет. Что с вами, тетушка?

Луна скрылась за тучами, а когда она показалась вновь, Мари и в самом деле увидела, что сад пуст. В дверях кухни меж тем показался встревоженный Ив с лампой в руке. Он проснулся, услышав крик любовницы.

– Что происходит? – спросил он, зевая и почесывая пузо, заросшее черными волосами, но тут Ив увидел выражение лица Мари, и зевать ему сразу же расхотелось.

– Я видела привидение, – глухо промолвила горничная. – Только что, своими глазами. Не к добру это.

– Тебе померещилось, – поспешно сказал Ив. – Все в доме, а на острове никого нет, кроме нас.

Но Мари только упрямо покачала головой.

– Моя мать тоже видела привидение незадолго до своей смерти. К ней явилась ее мачеха, которая умерла за несколько лет до того.

– И что? – пробурчал Ив.

– Что, что! – передразнила Мари. – А то! Через два дня мы стали ужинать, мать села за стол, взяла в руку ложку и через мгновение умерла. Врач только руками развел, сказал, что у нее было что-то с сердцем. Только я знала свою мать и знала, что сердце у нее было в полном порядке! Это мачеха пришла за ней и утащила ее к себе… Потому что она всегда мою мать ненавидела…

Мари расплакалась, уткнувшись лицом в плечо Ива, в то время как Рене, ни говоря ни слова, поднялась с места и прошла мимо них к выходу – так, словно их тут не было совсем.

Глава 3

План побега

Сидя на лестнице внутри маяка, Фредерик Варен машинально выцарапывал на стене сросшиеся буквы «V» и «F». Когда-то он так подписывал свои работы, но после судебного процесса, после нескольких нервных срывов, которые он во время него перенес, ему казалось, что он никогда больше не сможет рисовать.

Рене пришла днем на берег, но вскоре за ней явилась бдительная Мари, и молодая женщина успела обменяться с Фредериком только несколькими незначительными фразами. Впрочем, она принесла ему еду, воду и даже теплый свитер, чтобы он не замерз.

На острове была лодка – человек, который называл себя Фализом, купил ее у какого-то рыбака из деревни. Но Фредерик даже не думал о том, что можно улучить момент, украсть лодку и сбежать с острова.

Он не знал, является ли Рене сумасшедшей, так сказать, окончательно, или у нее случаются периоды просветления, но ему мучительно не хотелось оставлять ее на острове с людьми, которые заведомо не могли желать ей добра. Он ненавидел ее настоящего мужа, который, судя по всему, вступил с ними в сговор, чтобы заставить раскошелиться ее богатого отца.

Чем больше Фредерик размышлял об этом, тем яснее ему представлялось, что его долг – рассказать Рене все, что он знает, и убедить ее уплыть вместе с ним. Когда они разговаривали ночью в той странной комнате, он взялся за дело слишком неумело. Днем на берегу у них не было времени поговорить откровенно. Значит, надо попытать счастья еще раз.

Когда стемнело, Фредерик пробрался к розовому дому и долго сидел в засаде, вычисляя, где именно находится комната Рене. Заодно он узнал, что слуга главаря курит омерзительные сигареты, от одного запаха которых юношу начинало мутить, и что сам главарь, играя в карты с подручными, не чурается избитых шулерских приемов.

Пока внизу, в бывшей гостиной Спонтини, бандиты азартно шлепали картами о стол и время от времени со смехом переругивались, Рене с задумчивым видом ходила по комнатам и заводила часы. Некоторые из них работали, некоторые были безнадежно испорчены. Но вот в коридоре скрипнула половица, и молодая женщина быстро обернулась.

– Простите, что я вас тревожу, – волнуясь, выпалил Фредерик, – но нам надо поговорить.

– Не надо, – коротко ответила Рене, не переставая прислушиваясь к тому, что творилось внизу. – Они сейчас встанут из-за стола.

– Эти люди – преступники, – горячо сказал Фредерик. – Они украли вас, чтобы получить выкуп, и ваш муж с ними в сговоре. Вам надо бежать, и как можно скорее.

– У меня нет мужа, я в разводе, – отрезала Рене. – И я не собираюсь никуда бежать.

– Но ваш отец… Он собирает деньги, чтобы вас выручить, понимаете?

– Мой отец умер. Черт возьми, вы все испортите!

И прежде чем Фредерик успел сказать что-либо, она схватила его за локоть и потащила за собой.

– Мари сейчас поднимется ко мне, и что она подумает, когда увидит вас? – Она резво взбежала по лестнице, не переставая тащить за собой Фредерика, который, впрочем, и не думал сопротивляться. – Посидите пока на чердаке… И сделайте одолжение, не вздумайте чихать!

Она так сверкнула глазами на бедного художника, что он даже не нашелся, что ответить, и безропотно дал закрыть себя на чердаке. Впрочем, запирать дверь Рене не стала.

Когда Мари зашла в спальню пленницы, та стояла возле старых часов и водила пальцем по циферблату.

– Часы умерли, – констатировала Рене со вздохом.

– Не говорите глупостей, – одернула ее Мари. – Идите лучше спать.

Рене безропотно повиновалась, но Мари, удалившаяся к себе, еще долго не могла уснуть. Игра сложилась для нее удачно, она выиграла, но ее мучило воспоминание о призраке, который она видела прошлой ночью и который, как она думала, мог предвещать ее смерть.

«Кто это был? Смотритель маяка с итальянской фамилией или его друг, которого он убил? Тела нашли в комнате внизу, одна пуля попала в зеркало… Щеголь сказал, что это те комнаты, которые заколочены. И зачем, зачем нас принесло именно сюда?»

Она долго вздыхала и ворочалась, но потом уснула, и сон ее был беспокойным и полным кошмаров.

А Фредерик Варен сидел на чердаке и от нечего делать следил за птицей, которая свила себе гнездо над балкой. Повернув голову, он заметил в углу, среди всякого хлама, ружье.

«Ого, что тут есть! Ну-ка, посмотрим, в каком оно состоянии…»

Но оно оказалось старым, давно не чищенным, и к тому же нигде поблизости не было видно патронов к нему.

Не сдержав вздоха разочарования, Фредерик поставил ружье в угол возле двери и вскоре расслышал легкие шаги на лестнице, ведущей на чердак.

– Идемте, – шепнула ему Рене. Она стояла в дверях, держа свечу.

Вдвоем они спустились вниз и через заброшенную детскую прошли в заколоченную комнату. Фредерику показалось странным, что за все это время его спутница так и не вспомнила о крокодиле, который будто бы живет под ступенями лестницы, но в тот момент он решил не обращать на это внимания.

– На берегу есть лодка, – сказал он. – Нам надо бежать.

– Нет. – Рене покачала головой.

– Но эти люди…

– Я все о них знаю. – Она не сдержала жеста раздражения. – Как я могу вас убедить, что мне не нужна ваша помощь?

Сейчас она казалась совершенно разумной, но Фредерик терялся в догадках, была ли она действительно такой, или он принимал желаемое за действительное.

– И потом, – добавила Рене, – вы можете уплыть один.

Она была права: конечно, он мог в любой момент скрыться с острова. Впрочем, это вовсе не означало, что его не схватят в первой же деревне, на берегу которой он окажется.

– Почему эта комната заколочена? – спросил Фредерик, просто чтобы услышать ее голос.

– Тут когда-то произошло убийство, – Рене поморщилась.

Ее собеседника передернуло. Опустив глаза, он увидел, что стоит прямо на темном пятне, отчетливо видном на полу, и с гримасой гадливости отскочил назад.

– Как вы можете не бояться, когда… когда…

Фредерик задыхался, ему не хватало слов.

– Кажется, опять начинается дождь, – вздохнула молодая женщина, прислушиваясь. – И крокодил снова вылезет из-под лестницы… Прощайте.

И прежде чем он успел удержать ее, она скользнула прочь, аккуратно притворив за собой дверь.

В бешенстве Фредерик стукнул себя ладонью по лбу.

– О, ч-черт…

Он сел, стараясь не смотреть на темное пятно на полу. Конечно, есть лодка, плыть до берега не так уж далеко, и если постараться, можно сделать так, что его никто не узнает (он потрогал щетину, пробивающуюся на щеках). Но разве он сможет бежать, зная, что Рене остается здесь одна и без помощи?

«Я мог бы нарисовать ее портрет… Не хуже тех, что Бреваль рисует для Салона, – надменные княгини, утомленные ничегонеделанием и развратом, или великосветские поэтессы, которых через полвека никто не вспомнит… Но вот ее выражение лица… Удастся ли мне его передать?»

Он задумался, что же такого было в этом выражении, что ставило его в тупик.

«Вуаль… Нет, не то… Нет, то… Болезнь – как вуаль, скрывающая и искажающая нормальные черты характера… Упрямство, ирония, недоверие…»

В поле его зрения снова попало пятно на полу, и Фредерик содрогнулся. Тут в голову ему пришла еще одна мысль.

«Безумный дом, и безумная женщина в нем…»

Ливень обрушился на остров, и когда Фредерик представил, что ему надо выйти наружу и под холодными струями дождя брести обратно к маяку, что-то изменилось в его восприятии заколоченной комнаты. Он даже стал находить ее вполне приемлемой для жилья, хотя из окна немилосердно дуло. И в конце концов, здесь он был ближе к Рене, чем на маяке.

Чтобы хоть как-то переждать непогоду, он зажег свечу и стал рассматривать портрет женщины, висевший на стене. Та, которая была на нем изображена, Фредерику совсем не понравилась – он нашел ее самодовольной и глуповатой, да и качество живописи оставляло желать лучшего.

«Она наверняка спала с художником, это заметно… Обычный человек, конечно, ничего не увидит, но мне достаточно посмотреть на портрет».

Фредерик поморщился. Видеть в полумраке устремленные на него нарисованные глаза было не слишком приятно, и он отвернулся. Взгляд его упал на колченогий секретер, примостившийся в углу, и Фредерик подошел поближе, чтобы рассмотреть его.

Ящички, ящички, нескольких не хватает, но, в общем, стол как стол. Не удержавшись, Фредерик выдвинул наугад несколько ящиков. Он ожидал найти размокшие от сырости старые письма или что-то в этом роде, но вместо них обнаружил неполную коробку револьверных патронов.

Через несколько минут лихорадочных поисков он обнаружил в глубине одного из ящиков патроны для ружья.

Глава 4

Старое ружье

Жизнь на небольшом острове может показаться очень однообразной. Изо дня в день одно и то же – шум прибоя, крики чаек, ограниченное число людей, с которыми имеешь дело; но все меняется, если ты – беглец, а остров – твое временное пристанище, и единственный человек, которому ты можешь довериться, не отвечает за свои поступки.

«Ничего, – думал Фредерик, – хочет она того или нет, я вытащу ее отсюда».

Всего несколько дней назад он пребывал на самом дне пропасти, чье имя – глубочайшее отчаяние, но теперь – о, теперь все было иначе. Фредерик был полон азарта, заставлявшего сверкать его глаза, и мысль, что он не один, что он несет ответственность не только за себя, но и за странную женщину, чья жизнь висела на волоске, придавала ему сил.

Он устроился на ступенях винтовой лестницы маяка, поближе к окну, чтобы лучше видеть окрестности, и тщательно начищал найденное на чердаке ружье. Раньше он не выносил оружия, и при одной мысли об охоте ему становилось не по себе. Среди поклонников его матери был один ловкий малый, который любил стрелять дичь и, чтобы найти общий язык с Фредериком, тогда еще подростком, брал его с собой на охоту. Тогда Фредерик ненавидел эти походы, а теперь вдруг выяснилось, что из всей его жизни в ближайшее время могли пригодиться не любовь к живописи и не умение разбираться в технике различных художников, а те знания об оружии, которые он получил от мимолетного ухажера матери. Оказалось, что Фредерик еще помнит, как надо начищать ружье и как вообще с ним обращаться, а значит, при случае сумеет постоять не только за себя, но и за женщину с золотыми глазами. Но тут, бросив взгляд в окно, он увидел лодку, которая плыла к острову.

Все его страхи ожили разом; по правде говоря, он ощутил такой прилив паники, что на несколько секунд вообще утратил способность соображать. Пока лодка причаливала и пока из нее на берег выскакивал ладно скроенный малый, черноглазый и черноволосый, Фредерик в холодном поту скорчился на лестнице, вцепившись в бесполезное ружье. Незнакомец обменялся с гребцами парой фраз и двинулся по едва различимой тропинке к дому, где засела шайка Щеголя.

Когда он скрылся из виду, Фредерик наконец перевел дух и осторожно выглянул наружу. Ему стало стыдно своего страха.

«И почему я решил, – думал он, – что визит незнакомца как-то связан со мной; может быть, он приехал по делам из деревни, а может быть, это еще один член их шайки. Надо поскорее привести ружье в порядок, чтобы из него можно было стрелять».

Ему казалось, что незнакомец пробыл в доме очень долго; когда же Антуан наконец вышел из дома, Фредерика поразил его хмурый вид. Но самым скверным было то, что незнакомец, поначалу явно возвращавшийся к лодке, в какой-то момент передумал и свернул к маяку.

Холодея, Фредерик стал припоминать, не оставил ли он внизу следов своего присутствия, но он нигде не разводил костер, опасаясь, что его могут заметить из дома, а матрац, ружье и прочие вещи были здесь, рядом с ним. Бросив взгляд на винтовую лестницу, он внезапно вспомнил слова своего учителя, старого Бреваля, о том, что винтовая лестница создана для удобства воинов, которые держат оборону, а обычная – для того, чтобы любовник, горящий нетерпением, мог поскорее попасть к даме своего сердца.

«Если он поднимется сюда, я смогу застать его врасплох и убить… Плохо, что гребцы наверняка придут его искать. Впрочем, они ведь могут решить, что он споткнулся сам и сломал себе шею… Надо будет сбросить труп с лестницы, чтобы они нашли его внизу».

Фредерик взялся за ружье, но оно оказалось слишком длинным и громоздким для того, чтобы ударить им незваного гостя. Осторожно положив оружие, юноша наклонился и подобрал обломок кирпича – достаточный, чтобы проломить голову любому, кто рискнет сюда подняться.

Он услышал звук чиркающей спички, потом еще один, потом еще, а потом сверху спикировали потревоженные летучие мыши и избавили Фредерика от необходимости приканчивать Антуана Молине. Молодой человек услышал ругательство и звук удаляющихся шагов, а когда Фредерик наконец отважился выглянуть в окно, незнакомец уже садился в лодку и гребцы готовились отчалить от острова.

Днем Рене гуляла по берегу и незаметно оставила Фредерику немного еды, но поговорить им опять не удалось – явилась Мари и потребовала, чтобы пленница шла обратно в дом.

К вечеру погода изменилась, стали собираться тучи, полил дождь. Фредерик хотел пробраться к дому, но сквозь пелену дождя он видел свет в окнах и понял, что бандиты бодрствуют.

«Может быть, потом… Когда они уснут».

Сам он был уверен, что не заснет еще долго, но неожиданное появление Антуана на острове так взвинтило ему нервы, что теперь организм настойчиво требовал отдыха. Едва закрыв глаза, Фредерик провалился в сон.

Он проснулся от смутного ощущения тревоги и почти сразу же услышал внизу знакомый звук. Кто-то, стоя в башне маяка, чиркал спичкой о стену, чтобы рассеять мрак.

Фредерик подпрыгнул на месте и быстро стряхнул с себя тряпье, которое позаимствовал из заколоченной комнаты, чтобы укрываться по ночам. Свободной рукой он нащупал в полумраке ружье и, ощутив под пальцами его холодную гладкую сталь, сразу же успокоился.

– Паршивая погодка, – донесся снизу голос, которого юноша прежде не слышал. – Поговорим здесь, если вы не против…

– Разумеется, нет, Мэтр, – ответил второй голос, и Фредерик без колебания признал в его обладателе человека по кличке Щеголь, который большинству был известен как Эжен Фализ. – Я надеюсь, с выкупом все в порядке?

– Как раз наоборот, – ответил незнакомец. – Нам расставили ловушку. Нет никакой дочери банкира, и никакого выкупа, само собой, не будет.

– Но… – пробормотал Фализ. – Я хочу сказать, ведь эта женщина, Рене…

– Я уже сказал вам, что никакой Рене не существует, – с неудовольствием промолвил тот, кого называли «мэтром». – Она приманка, чтобы погубить вас – точнее, меня. Есть люди, которые хотят меня уничтожить в отместку за то, что случилось в Гамбурге.

– А что там случилось? – быстро спросил Фализ.

– Вам не нужно этого знать, поверьте, – сухо отозвался Мэтр. – Достаточно и того, что я предупредил вас об опасности. Теперь слушайте, что вы должны будете сделать. Сейчас вы вернетесь к себе, убьете женщину, которая водит вас за нос, и исчезнете со своими людьми. На острове никого больше нет, и пока ее обнаружат, пройдет достаточно времени, чтобы вы успели скрыться. Да, когда убьете ее, откройте окно, чтобы налетели птицы. Чайки любят падаль, так что не будем их огорчать.

– Хорошо, Мэтр, я сделаю так, как вы приказываете, – промолвил Фализ после паузы. – И все-таки, такое дело сорвалось, а? Это похищение должно было принести нам колоссальные деньги…

– Вот на этом и сыграл тот, кто его вам предложил, – усмехнулся его собеседник. – Мы имеем дело с очень умными и опасными людьми, и не стоит их недооценивать. Когда мой приказ будет выполнен и вы будете уже далеко отсюда, дайте объявление в газете, чтобы я знал, что все прошло благополучно.

– Конечно, Мэтр, я так и сделаю. Спасибо, что предупредили, потому что я сам никогда бы не подумал… Счастливого пути!

Фредерик слушал, холодея, и не понимал, что происходит. «Это ловушка», – сказал незнакомец; и Рене – вовсе не Рене. Значит, она не сумасшедшая? Но ее разоблачили, и тот, кого зовут Мэтром, велел ее убить…

Он схватил ружье и вскочил на ноги, но ему еще надо было спуститься в темноте по винтовой лестнице, а без света сделать это было затруднительно. Когда он, зажигая спички одна за другой, наконец добрался до низа, Фализ и незнакомец уже ушли.


Мари закончила довязывать ряд в свитере для Ива и хмуро покосилась на Рене, которая сидела в кресле, читая книгу. Во входную дверь энергично постучали, и вскоре вошел Щеголь в сопровождении Жюльена. Плащ «Эжен Фализ» не снял, и на нем блестели крупные капли дождя. Руки главарь держал в карманах.

– Значит, под лестницей живет крокодил, да? – не понять к чему проговорил Щеголь и засмеялся нехорошим смехом. – Ловко вы все это придумали, однако…

Он вытащил из кармана руку, и Мари увидела, что он держит в ней пистолет. Но прежде чем Щеголь успел выстрелить, Рене швырнула в него книгу, а затем в ее руке неведомо откуда материализовался небольшой револьвер. Взвизгнув, Мари бросилась на пленницу, но опоздала, потому что та выстрелила первой. Пуля попала Щеголю в грудь, и он медленно осел на пол с недоумением на лице.

– Ив! Сюда! – отчаянно закричала Мари, повиснув на руке пленницы. – Жюльен! Держи ее! У нее пушка!

Рене выстрелила еще два раза, но пули ушли в потолок. Жюльен, который явно трусил, не спешил прийти на помощь Мари, и только Ив, который примчался с кухни, сумел вывернуть пленнице руку и вырвал у нее оружие.

– Ах ты дрянь!

– Он ранен! – пробормотал Жюльен, указывая на лежащего на полу Щеголя.

Убедившись, что Ив крепко держит пленницу, Мари подбежала к лежащему и опустилась рядом с ним на колени.

– Что на тебя нашло? Что ты наделал!

– Мы обла… облажались… – медленно проговорил Щеголь. – Это не Рене… Выкуп – ловушка… Убейте ее и бегите, иначе вам кры… шка…

Из его рта потекла кровь, взгляд застыл.

– Убить так убить, – покладисто согласился Жюльен и вытащил нож. – Держи ее, я перережу ей глотку.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник тот самый призрак, которого Мари недавно видела в саду. Только сейчас было ясно, что это человек, потому что волосы его слиплись от дождя, а глаза горели недобрым огнем. В руках он держал старое ружье.

Выстрелом Жюльена отбросило к стене, он ударился затылком о стену и повалился, выронив нож. Вторым выстрелом Фредерик разнес голову Иву.

– А-а-а! – истошно закричала Мари. – Пожалуйста… Умоляю… Не надо! Не убивайте меня, прошу вас!

Она рухнула на колени, молитвенно сложив руки, и поползла по полу к Фредерику, но он отдернулся резким движением.

– Вы целы? – спросил он у женщины, которую знал только как Рене.

Не сводя с него пристального взгляда, она кивнула и увидела, как он, бледнея, отступает к стене.

– Что с вами? – спросила Рене.

– Я не выношу вида крови, – пробормотал Фредерик, отворачиваясь. – Если я вижу кровь, мне становится нехорошо.

Мари покосилась в его сторону, поняла, что дуралей с разряженным ружьем для нее больше не страшен, и быстрым движением подобрала с пола нож, который выронил Жюльен.

– Вы шутите? – изумилась Рене. – Вы… – Она хотела сказать: «Вы известны как жестокий убийца – и вам становится плохо от вида крови?», но вовремя остановилась.

В конце концов, убийца он или нет, но он спас ей жизнь, и теперь надо было выяснить главное – то, ради чего, собственно, она оказалась здесь.

– Ну что, – сказала Рене, обращаясь к Мари, – поговорим?

– О чем? – мрачно спросила служанка.

– Не о чем, а о ком. Например, о человеке, которого вы называете «Мэтром».

– Никогда о таком не слышала, – ответила Мари, выдавив из себя подобие улыбки, и, как тигрица, бросилась на Рене.

В последний момент молодая женщина успела увернуться, и лезвие, которое иначе угодило бы ей в горло, вонзилось в плечо.

– Сдохни! – заревела Мари, занося руку для второго удара, но тут на нее бросился Фредерик, и они сцепились. Бешенство придало любовнице Ива сил, она едва не ткнула противника ножом, но тут он нащупал рядом с собой, на маленьком столике, спицы, схватил одну из них и ударил, не глядя. Что-то брызнуло ему в лицо, Мари страшно захрипела, потом повалилась на пол… А потом наступила тишина.

Чувствуя дурноту, Фредерик поспешно вытер лицо и увидел на руках чужую кровь. Его зашатало, но тут он заметил, что Рене съежилась на диване, зажав рукой рану на плече. Из-под тонких пальцев молодой женщины растекалось неправдоподобно большое красное пятно, которое занимало уже почти половину лифа.

– Вы ранены? – пролепетал Фредерик и тут же понял, что, в сущности, ничего более глупого в данных обстоятельствах спросить было нельзя.

– Кажется, она задела подключичную артерию, – ровным тоном промолвила Рене, словно речь шла не о ней самой. – Это может быть немного неприятно.

– Надо перевязать рану, – пробормотал Фредерик. – Иначе можно истечь кровью.

– А вы в этом разбираетесь? – с интересом спросила Рене.

– Я? Да, немного. Я когда-то учился… на врача. Здесь нигде нет бинтов? – Рене молча покачала головой. – Тогда я пойду поищу, чем вас перевязать.

– В моей комнате есть запасные полотенца, – сказала молодая женщина. – Они чистые, так что сойдут.

Фредерик открыл рот, чтобы что-то сказать, но бросил взгляд на пятно крови на платье, которое росло на глазах, и выбежал из комнаты. Оставшись одна, Рене прислонилась затылком к спинке дивана и задумалась.

«Он боится вида крови… Верно, он говорил об этом на судебном процессе, но его подняли на смех, ему никто не поверил. Значит, мое первое впечатление оказалось верным… Он не убийца, а «бретонский демон» – кто-то совсем другой. Да, я была права: он не убийца. Иначе он не испугался бы меня, когда я застукала его в той комнате, внизу… Убийца бы знал, что в любой момент сумеет заставить меня замолчать…»

Фредерик с грохотом сбежал с лестницы, влетел в комнату, где сидела Рене, споткнулся о ружье, которое валялось на полу, и со всего маху рухнул к ее ногам. Покраснев как маков цвет, он поднялся. Он не ушибся, но его самолюбие немного пострадало от сознания собственной неуклюжести.

– Уберите ружье, – проворчала Рене. – Положите его… Ну, хотя бы на кресло… Вот так… Отлично. Теперь, хоть вы и не выносите вида крови, вам придется собрать все свое мужество и перевязать меня. Если, конечно, в ваши планы не входит бросить меня тут умирать, – добавила она спокойно.

– Нет, – коротко ответил Фредерик, мотнув головой. – Не входит. – Он немного поколебался. – Как вас зовут, я имею в виду, на самом деле?

– А с чего вы взяли, что меня зовут не Рене? – прищурилась его собеседница, и в глазах ее вспыхнули золотые искры.

– Тот человек на маяке… – Фредерик закусил губу, осматривая рану. – Платье придется разрезать. Не все, но вокруг раны…

– Что еще за человек?

– Этот, – юноша подбородком указал на Фализа, – встречался на маяке с каким-то «Мэтром», и тот ему сказал, что вы – не вы и все это – ловушка…

– С кем он встречался? – пронзительно вскрикнула Рене.

– С Мэтром… – удивленно повторил Фредерик, глядя на нее. – Он сказал, что вас надо убить… И я поспешил сюда…

– Господи боже мой! – застонала Рене. – И вы его не убили?

– К… кого? – растерялся ее собеседник.

– Мэтра! Боже мой, какую услугу вы бы мне оказали, если бы… – Она поглядела на изумленное лицо Фредерика и покачала головой. – Ладно, теперь уже поздно об этом говорить… Как он выглядит? Сколько ему лет? Во что он одет? Как он оказался на острове? Давайте, выкладывайте!

– Но я… – лепетал Фредерик, – я не видел его лица… Я только слышал голоса… Я прятался на лестнице маяка… А они стояли внизу… Потому что снаружи лил дождь…

– Это просто кошмар какой-то… – пробормотала Рене. – Быть в нескольких шагах от… и даже не подозревать! И этот Щеголь, болтун, который всегда всем делился со своими подручными… А тут промолчал, никак не показал, что он пойдет встречаться с… О, черт, черт, черт! Ищи его теперь… Потратить столько времени, чтобы вытащить этого мерзавца из укрытия… и опять ничего! – Она поглядела на тела, распростертые на полу, и досадливо сморщилась. – Основной план, ах, боже мой… Ладно. Возьмите там, на столе, ножницы, чтобы разрезать платье… Надеюсь, господин Ворт[13] никогда не узнает, что стало с его творением…

Частично повинуясь ее указаниям, частично на ходу припоминая знания, полученные в университете, Фредерик перевязал рану. Нельзя сказать, чтобы это далось ему легко – страх перед кровью просто так не проходит, – но его поддерживало сознание того, насколько он сейчас важен для Рене.

– Все-таки, как вас на самом деле зовут? – не удержавшись, спросил он.

– Будем считать, что на самом деле меня зовут Рене, – отозвалась молодая женщина, и что-то было в ее тоне такое, что сразу же отбило у него всякую охоту расспрашивать дальше. – А вы – Фредерик Варен, не так ли?

В глубине души он ожидал чего-то подобного, но услышать свое имя здесь и сейчас, в комнате, где лежали трупы трех человек, которых он убил, оказалось все же гораздо мучительнее, чем он полагал. Его губы дрогнули.

– Я никого не убивал, – пробормотал он, имея в виду преступления, за которые был осужден на смерть.

– Я вам верю, – сказала Рене, и по тому, как она произнесла эти слова, он понял, что она действительно ему верит. – Нам надо выбираться с этого острова, и когда я говорю «нам», это значит, что вы поедете со мной. Надеюсь, вы не против?

– Нет-нет! – горячо воскликнул Фредерик. – Я пойду за вами куда хотите…

– Очень хорошо. – Рене повела раненой рукой и поморщилась. Лицо ее мало-помалу бледнело, теряя краски, и это начало тревожить Фредерика. – Итак, положение наше прескверное. Я ранена, и, боюсь, толку от меня будет мало, а между тем нам надо добраться до Парижа, – то есть с острова перебраться на берег, дальше как-то доехать до станции, сесть на поезд и сделать столько пересадок, сколько понадобится. Беда в том, что вы беглец, вас ищут, а это значит…

Она замолчала, о чем-то размышляя.

– Плохо, все плохо, – промолвила она наконец. – Конечно, на острове есть лодка, но днем мы плыть не можем – если меня узнают, пойдут толки, а если узнают вас, то все окончится совсем скверно. Значит, надо покинуть остров ночью, а лучше всего – как можно скорее, то есть именно сейчас.

– Я согласен, – быстро ответил Фредерик.

– Вам придется грести, а погода сейчас не самая лучшая. Вы к этому готовы?

– Готов.

– Будем плыть вдоль берега и пристанем возле какой-нибудь деревни, где меня не видели и не знают. Дальше вы переоденетесь, и мы выясним, как добраться до ближайшего вокзала.

– На вокзалах по всей Бретани наверняка расклеено мое описание, – сказал Фредерик после паузы. – Может быть, нам стоит…

– Нет, – отрезала Рене. – Мы поедем на поезде, и если вы сделаете все, как я скажу, никто нас не побеспокоит. – Она поморщилась и поглядела на перевязанное плечо. – Я не очень хорошо себя чувствую, поэтому сейчас я коротко перечислю, что надо будет сделать, и если я вдруг что-то забуду, вы мне напомните.

– Да, конечно, – кивнул Фредерик. – Вам достаточно только сказать.

– Хорошо. Во-первых, тут где-то на полу валяется мой револьвер. Подберите его и спрячьте у себя – мало ли что, вдруг он нам пригодится. Во-вторых, надо обыскать вещи этих четверых, а также их самих, и забрать все бумаги, все документы… и деньги тоже. Возможно, что-то из этих бумаг поможет мне отыскать Мэтра, хотя я не очень на это надеюсь, пренебрегать такой возможностью не следует. В-третьих, раз мы поедем на поезде, надо создать видимость багажа. Пары чемоданов хватит. В моей комнате платья, веера, еще что-то… Все это надо собрать и упаковать. В шкафу висит мое пальто, его я надену на себя. Во второй чемодан положите какую-нибудь еду, дорога будет долгой. Я плохо знаю здешние места – вообще их не знаю, если на то пошло, – так что поищите карту, по которой можно ориентироваться. В-третьих… Нет, в‑третьих уже было… Вам нужно будет побриться, Фредерик.

– Если вы так настаиваете…

– Да, побриться и сделать кое-что для меня. – Рене критически оглядела своего собеседника. – Сразу же предупреждаю, что это будет непросто, но считайте, что мы с вами… Ну, хотя бы на маскараде, что ли… Бритву, кстати, вам придется захватить с собой. Еще надо найти подходящее платье у Мари и перчатки… Да, будет нелегко, но придется на это пойти, иначе я не смогу провести вас с собой мимо всех полицейских, которые патрулируют вокзалы. Да, и самое главное: прежде, чем мы сядем в поезд, я должна отправить телеграмму. Если я буду чувствовать себя совсем плохо, вам придется сделать это вместо меня.

Глава 5

Севрский сервиз

Хотя мир литературы теоретически вмещает в себя весь реальный мир, а также все, что об этом мире можно придумать, внимание авторов, так сказать, распределено неравномерно. Есть, к примеру, множество профессий, которые для господ писателей практически не существуют.

За свою не очень долгую жизнь молодой телеграфист Морен прочитал сотни романов, где действовали аристократы, сыщики, разорившиеся князья, преступники, состоятельные буржуа, ослепительно-красивые актрисы и добродетельные, но беспомощные матери семейств. Но никто или почти никто почему-то не сочинял романов о консьержах, крестьянах, садовниках, официантах, продавцах газет и – что было обиднее всего – телеграфистах.

Читая очередную книгу, в которой главными героями выступали сыщики, великосветские дамы и разорившиеся аристократы, Морен вздыхал. Вообще он вздыхал всегда, что бы ни происходило на свете. Он вздыхал, читая роман, вздыхал, покупая газету, вздыхал, принимая телеграмму, вздыхал, отправляя ее… Вечером, перед тем как лечь спать, он тоже вздыхал и продолжал вздыхать в постели, пока не засыпал безмятежным сном младенца.

Однажды, впрочем, он перестал вздыхать на целые сутки, потому что в одном из романов с продолжениями, которые печатались выпусками в газетах, ему повстречался персонаж, который, как и он, работал телеграфистом. Морен очень надеялся на продолжение, на то, что его коллега каким-то образом отодвинет в сторону остальных героев и автор расскажет, чем живет рядовой телеграфист, о чем он мечтает и какие надежды питает. Но подлец-автор уже в следующей главе завел речь о каком-то светском обольстителе с усами штопором, который штабелями покорял женские сердца, и Морен с печалью понял, что жизнь телеграфистов не интересует никого, кроме них самих.

Исправить несправедливость можно было только одним способом: самому сесть и написать роман. Материал, так сказать, под рукой, в главные герои, чтобы долго не мучиться, взять себя самого, а если опус будет иметь успех, то можно рассчитывать на славу и даже на кое-какие деньги. Название напрашивалось само собой: «Жизнь телеграфиста».

Итак, Морен решил написать роман – и сразу же столкнулся с подвохом, который подстерегает всякого начинающего писателя. Да, он знал тему, как никто другой, и к тому же умел вполне сносно излагать свои мысли, но оказалось, что для того, чтобы сочинить книгу, этого мало. Потому что ткань жизни сплетена из хаоса, мелочей, нелогичных поступков, случайностей и неожиданных встреч, а в книге должны быть сюжет, логика и стройность. Жизнь дает в лучшем случае лишь краски; роман – это законченная картина, в которой не должно быть ничего лишнего.

Одним словом, Морен весь извелся. Он раз двадцать приступал к началу своего романа – столько же раз отступал. Он описывал пробуждение телеграфиста, утро на службе, различных посетителей, даже привел подлинные тексты их телеграмм. Все оказалось тщетно: непридуманная жизнь ощущалась, а книга все равно не получалась. От огорчения Морен даже похудел, хоть и до того не мог похвастаться лишним весом, и стал вздыхать гораздо чаще.

«Наверное, писатели не пишут книг о телеграфистах, потому что они умные и знают, что это будет непросто, – размышлял он как-то утром, только-только устроившись на своем рабочем месте. – Но что же мне делать? Может быть, поступить как все и написать о том, как какая-нибудь знатная дама приходит отправить телеграмму… Нет, знатная дама послала бы вместо себя горничную. А вот, например, если бы в истории был сыщик…»

Но Морен ровным счетом ничего не знал о сыщиках и вообще, по правде говоря, не слишком жаловал саму полицию.

«Во всяком случае, можно придумать какой-нибудь детективный сюжет… Приходит, к примеру, преступник отправить телеграмму, а тут…»

Но тут в окошечко заглянула густо напудренная барышня, чья рука в перчатке сжимала какой-то листок.

– Мне надо послать телеграмму, – буркнула она, насупившись.

– Куда?

– В Париж, на Анжуйскую улицу. Получатель – мсье Серж Базиль. Вот текст и полный адрес.

Морен взял листок, пробежал глазами четко написанные строки и по привычке вздохнул.

«Сервиз севрского фарфора частично разбился, прошу возмещения ущерба. Рене».

На своем веку Морен принял сотни подобных телеграмм, деловых и личных, в которых говорилось о фарфоре, улове рыбы, урожае, приездах, отъездах и прочих важных и несущественных элементах человеческого бытия. Вздыхая, он принялся за работу, размышляя о том, как непросто сочинить роман о преступнике, когда ты всего лишь телеграфист, живешь до отвращения размеренной жизнью, и те, что приносят тебе телеграммы для отправки, тоже безнадежно далеки от любых тайн.

– С вас полтора франка, мадемуазель.

Мадемуазель насупилась еще сильнее, залезла в сумочку, чуть не уронила ее, наконец выудила оттуда кошелек, из кошелька достала деньги, отдала Морену и получила квитанцию.

– Всего доброго, мадемуазель.

– И вам того же, – буркнула мадемуазель, удаляясь прочь.

Если бы в это мгновение кто-нибудь открыл Морену, что сюжет, который он так долго и тщетно искал, только что вышел за дверь и сюжетом этим был не кто иной, как переодетый в женское платье Фредерик Варен, отправлявший телеграммы о разбитом фарфоре, телеграфист, наверное, даже не поверил бы в то, что нечто подобное в принципе возможно. Так или иначе, вопрос, насколько знание истинных обстоятельств помогло бы Морену написать роман, все равно остается открытым.

А Фредерик, сутулясь, чтобы сделать менее заметным свой высокий рост, прошел мимо наклеенного на стене объявления о своем розыске, покосился на стража порядка, который проверял документы у какого-то студента, и присоединился к Рене, которая сидела в зале ожидания, время от времени нюхая нашатырь, чтобы не упасть в обморок. Она подкрасила щеки, чтобы ее бледность не привлекала к себе внимания, но Фредерик был не из тех, кого можно обмануть гримом, и он сразу же понял, что ей стало хуже.

– Как только сядем в поезд, я сменю повязку, – шепнул он.

Им предстоял долгий путь в восточном направлении, через Ренн и Ле-Ман, и Фредерик был рад, что им удалось обойтись без заезда в Кемпер – он боялся, что у него сдадут нервы, если он снова увидит этот город.


Пока они ехали, пока пересаживались на другие поезда, пока Фредерик менял своей спутнице повязки, ходил за водой и хмуро огрызался на любые попытки горничных других попутчиц в вагоне наладить с ним контакт, дорога представлялась ему чем-то вроде мучительного испытания, через которое надо было пройти любой ценой. Больше всего он опасался, что у Рене не хватит сил добраться до Парижа, но она держалась и иногда даже позволяла себе пошутить, чтобы разрядить обстановку.

В Ле-Мане они наконец пересели на поезд до столицы, и когда перрон с провожающими медленно начал уплывать назад, Фредерик почувствовал некоторое облегчение. Чем дальше они удалялись от Бретани, тем меньше его искали на вокзалах, а в Ле-Мане так вообще никто ни на кого не обращает внимания.

– В Париже нас кто-нибудь встретит? – спросил Фредерик, просто чтобы услышать голос Рене.

– Нет, они же не знают, когда я приеду. – Она шевельнула раненой рукой и поморщилась.

– И что мы будем делать?

– Отправимся на Анжуйскую улицу.

– Вы там живете?

– Нет, но это надежный дом.

Не удержавшись, Фредерик быстро спросил:

– Скажите, а что случилось в Гамбурге?

Глаза Рене вспыхнули.

– Простите?

– Тот человек… Мэтр… сказал, что ему хотят отомстить за то, что произошло в Гамбурге. Что он имел в виду?

– Значит, он и это понял? – Рене усмехнулась. – В Гамбурге по его приказу убили наших людей – хороших людей. Впрочем, это долгая история… Снимите-ка перчатки и покажите мне ваши руки.

Фредерик повиновался, и теперь, когда он снял перчатки, стало видно, что ладони у него стерты в кровь.


Эта ночь еще долго будет являться ему в кошмарах – после того как он погрузил в лодку чемоданы, помог Рене забраться туда, а затем, спохватившись, принес из дома фонарь, дождь полил с удвоенной силой.

– Может быть, останемся здесь и переждем? – крикнул Фредерик. Вой ветра заглушал его слова и относил их в сторону.

– Нет. – Рене покачала головой. – Непогода поможет нам скрыться незамеченными. Видите вон там огонь? Это действующий маяк на берегу. Примерно туда мы и должны причалить.

Они поплыли – по бушующим водам, сквозь бурю и мрак; и чем дальше они уплывали от острова Дьявола, тем яростнее бесновался шторм, как будто наказывая их за то, что они решили сбежать. Свет маяка едва пробивался сквозь пелену дождя. Фредерик не сразу заметил, что сильное подводное течение, о котором он не имел представления, относит их в океан, и ему приходилось грести изо всех сил, чтобы противостоять волнам.

– Может быть, вернемся? – крикнул он, не выдержав.

– Нет!

В этом коротком возгласе скрывалась такая воля, такое упорство, что Фредерик странным образом взбодрился. На ладонях у него вспухли волдыри, струи дождя хлестали по лицу, волны и ветер раскачивали лодку, словно она была игрушкой, которую они в любое мгновение могли метнуть в бездну небытия. Фонарь, горевший на носу, затрепетал и потух. В какой-то момент Фредерик почти утратил надежду на то, что они доберутся до берега, но тут дождь ослабел, а через несколько минут сквозь разрывы туч показалась луна. Посверкивая недобро и желто сквозь дымку, она осветила черные скалы, черную воду и двух человек в лодке, едва избежавших гибели.

– Плывите вдоль берега, – распорядилась Рене. – Посмотрим, куда удобнее причалить.

Она завозилась с фонарем и зажгла его. Трепещущие блики легли на воду, осветили лицо Рене, светлые пряди, выбившиеся из прически, и Фредерик внезапно подумал, что все это могло бы стать хорошим сюжетом для картины. «Двое в лодке, скалы, ночь… Боже мой, неужели я когда-нибудь снова смогу рисовать?»

– Нас отнесло слишком далеко от маяка, – сказал он вслух.

– В нашем положении это, пожалуй, не так уж плохо, – заметила его собеседница. – Найдем какое-нибудь укрытие, вы переоденетесь, как мы договорились, и отправимся в деревню, а оттуда – на ближайший вокзал.

Лодка ткнулась носом в берег, и Фредерик помог спутнице выйти, а затем вытащил вещи.

– Столкните лодку в воду, не стоит оставлять следы, – распорядилась Рене. Прислушавшись, она сделала несколько шагов по берегу и подняла фонарь повыше. – Однако… что ночью на берегу делает лошадь без хозяина?

Фредерик насторожился. Подойдя ближе, он увидел, что лошадь запряжена в двуколку. Завидев людей, лошадь зафыркала и замотала головой.

– Вы кого-нибудь еще видите? – спросила Рене.

– Нет.

– У меня такое впечатление, что лошадь находится здесь несколько часов, – заметила молодая женщина. – Странно, что хозяин до сих пор не вернулся. Куда он мог деться? Никакого жилья поблизости я не вижу…

– Может, он пошел бродить по скалам и свалился в воду? – предположил Фредерик. – Во всяком случае, теперь у нас есть на чем ехать. Мы можем сразу же отправиться на вокзал и не останавливаться в деревне.

– Главное, чтобы нас не задержали за кражу чужого имущества, – сказала Рене.

Но их никто не задержал. Рене с переодевшимся в горничную Фредериком добрались до вокзала, взяли билеты на первый же поезд, отправили телеграмму и отбыли в Париж.

Дом на Анжуйской улице озадачил Фредерика сразу двумя вещами: во‑первых, парадная дверь была закрыта и входить надо было с черного хода, и, во‑вторых, хотя черный ход тоже был заперт, Рене велела спутнику пошарить в нише за небольшой статуей, и там волшебным образом нашелся ключ.

– А как же слуги? – не удержался Фредерик.

Ему казалось, что хоть особняк и был небольшим, в нем обязательно должны находиться несколько слуг.

– Здесь никто не живет, это временное пристанище, – загадочно ответила Рене. – Ключ мне оставил человек, который получил телеграмму.

В доме действительно не оказалось ни единой живой души, зато в гостиной стоял телефон, а в соседней комнате обнаружились шкафы, набитые самой различной одеждой. Во всех комнатах тяжелые шторы были опущены до самого пола, и хотя уже был день, Рене запретила их поднимать и велела зажечь в камине огонь.

– Можете переодеться, – сказала она, когда огонь в очаге наконец разгорелся, наполняя комнату теплом. – Когда в дверь коротко позвонят три раза, вы ее откроете. Во всех остальных случаях дверь открывать нельзя.

Дивясь все больше и больше, Фредерик удалился в свободную комнату, быстро переоделся и смыл грим. Когда он вернулся, Рене как раз закончила разговаривать по телефону.

– Простите, – произнес Фредерик, нервничая, – но вы… э… революционерка?

– С чего вы взяли? – изумилась Рене.

– Ночью, когда мы ехали в поезде… – Фредерик запнулся. – Вы задремали, и я слышал, как во сне вы произнесли несколько слов по-русски.

– А почему вы думаете, что это был русский язык? – с любопытством спросила его собеседница.

– Ну, я встречал разных художников… И из России тоже.

Рене усмехнулась.

– Нет, я не революционерка, – сказала она серьезно, – а скорее уж наоборот. – Она прислушалась. – Экипаж остановился на улице… Наверное, сейчас позвонят в дверь.

Фредерик поспешил к выходу и, насчитав три коротких звонка, открыл дверь. На пороге обнаружился благообразный господин с седой бородкой и кожаным чемоданчиком в руке. По специфическому запаху, исходившему от господина, и вообще по его внешнему виду Фредерик безошибочно признал в нем доктора.

– Госпожа баронесса здесь, я полагаю? – заметил старик, скользнув взглядом по лицу юноши, и вошел в дом.

Значит, Рене, каким бы ни было ее настоящее имя, являлась баронессой. Фредерик собирался проводить старика в гостиную, но тот, сняв верхнюю одежду, жестом показал, что знает дорогу, и молодой человек закрыл дверь.

Когда через минуту он приблизился к дверям гостиной, то расслышал обрывки слов и звяканье медицинских инструментов, которые кладут в металлическую емкость. Значит, доктор занялся раной его спутницы. Успокоившись, Фредерик стал обследовать дом и на кухне обнаружил недавно приготовленную еду, которую надо было только разогреть. Так как Фредерик был голоден, а еды хватило бы человек на пять, он рассудил, что имеет законное право утолить голод. Через несколько минут от цыпленка, за которого принялся наш герой, остались только обглоданные кости, и Фредерик как раз доедал крылышко, когда услышал три звонка во входную дверь.

Наскоро вытерев руки, он пулей вылетел из кухни. На сей раз на пороге обнаружился господин лет пятидесяти, похожий скорее на отставного военного. У него были темные с проседью волосы, глаза, недружелюбно взиравшие на мир из-под кустистых бровей, и усы щеточкой. Под мышкой незнакомец держал газету, на первой странице которой Фредерик увидел заголовок об убийстве какого-то комиссара.

– Госпожа баронесса здесь? – спросил незнакомец.

– Да, но у нее доктор, – быстро ответил Фредерик.

– Это ничего не значит, – сухо заметил незнакомец, входя в дом. – Заприте дверь и больше никого в дом не пускайте.

Не снимая пальто и шляпы, он быстрым шагом прошел мимо Фредерика. С недоумением поглядев ему вслед, молодой человек закрыл дверь.

Глава 6

Любящий муж

Тут, пожалуй, уместно будет вернуться к событиям, которые произошли примерно месяц назад, поскольку они имеют к нашему рассказу самое непосредственное отношение. Точнее, речь пойдет о разговоре, который происходил на одном из ипподромов вблизи Парижа.

В тот день скачек не было, и на трибунах сидели лишь несколько человек. Большинство из них наблюдало, как на беговой дорожке разминаются жокеи, и только два солидных господина, расположившиеся несколько поодаль от остальных, были заняты беседой, не имевшей к бегам никакого отношения. Одним из них был незнакомец с военной выправкой, который в прошлой главе явился в дом на Анжуйской улице, а вторым – наш старый знакомый Эжен Фализ, он же Щеголь.

– Поверьте, – сказал незнакомец, – быть мужем дочери швейцарского банкира чертовски трудно.

– Охотно верю, полковник, – весьма двусмысленно отозвался Щеголь. – Должно быть, это самая сложная вещь на свете.

Он даже не пытался скрыть своей иронии, и его собеседник раздраженно шевельнул нижней челюстью.

– Ее папаша держит меня в черном теле, – горько сказал полковник. – Особенно с тех пор, как жена потеряла ребенка и повредилась в уме. Впрочем, она и раньше была со странностями… Я говорил вам, что бабка Рене когда-то сошла с ума?

– Гм, – задумчиво молвил Щеголь, водя концом роскошной трости возле своих начищенных ботинок, – чокнутую жену, конечно, подарком не назовешь… С другой стороны, вы ведь всегда можете развестись.

Полковник потемнел лицом.

– В случае развода, – раздраженно заметил он, – я теряю право на ее деньги. Кроме того, если я открыто заявлю, что моя жена не в себе, ее папаша обещал… Впрочем, я не буду повторять, что он мне сказал. Достаточно и того, что он поклялся устроить мне нелегкую жизнь.

– Я все же не понимаю, чего вы хотите от меня, – уронил Щеголь, пристально глядя на своего собеседника. – Разумеется, я вам сочувствую, но я полагаю, что вы пришли сюда не для того, чтобы выслушивать мои соболезнования.

– Конечно, нет! – вскинулся полковник. – Дело в том… – Он повернулся, подозрительно оглядывая сидящих на трибунах, но все они находились далеко. – Вы уверены, что нас никто не слышит?

– Абсолютно уверен, – успокоил его Щеголь. – Говорите смело, я вас слушаю.

– Понимаете, – нерешительно промолвил полковник, – с одной стороны, я человек чести… И мне, так сказать, не совсем удобно… С другой стороны…

– Ближе к делу, – скучающе промолвил Щеголь. Он достал из жилетного кармана золотые часы на массивной цепочке и демонстративно откинул крышку, чтобы узнать, который час. – Чем быстрее вы скажете, чего хотите от меня, тем скорее мы сможем прийти к согласию. Или не прийти, – многозначительно добавил он.

– Хорошо, – заторопился полковник, – хорошо. Итак… м-м… одним словом… В общем, я бы хотел, чтобы вы украли мою жену.

– Украли? – задумчиво повторил Щеголь, словно не понимая смысла этих слов.

– Да, украли, потребовали выкуп и… И мы с вами его поделим. Старик, конечно, кремень, но свою дочь он обожает. А я буду с ним рядом и позабочусь о том, чтобы он вел себя разумно и не обратился в полицию… Ну и вообще, чтобы все прошло без сучка и задоринки.

– Похищать людей адски утомительно, – заметил Щеголь тоном школьного учителя математики, разъясняющего нерадивому школьнику таблицу умножения. – Живой человек причиняет массу неудобств. Может, полковник, вы хотите просто овдоветь?

– Овдоветь? – Полковник вытаращил глаза. – То есть вы предлагаете мне…

– Да, небольшой несчастный случай. Убийство во время ограбления, например. Или дама принимала ванну и случайно утонула. Жизнь человека, в сущности, висит на волоске, и этот волосок так непрочен…

– Когда она принимает ванну, за дверью стоят три служанки, – решительно сказал полковник. – Кроме того, в нашем доме полно прислуги, и просто так залезть туда не получится. И потом, буду с вами откровенен: я все-таки женился на Рене потому, что любил ее.

– И ее деньги, – вполголоса вставил Щеголь, но тут же мило улыбнулся, словно показывая, что это была всего лишь шутка.

– А с какой стати я должен был жениться на нищей? – уже сердито сказал полковник. – Как жена Рене вполне меня устраивает. Она очень красивая женщина, прекрасно воспитанная, образованная…

– Да, только вот не в своем уме.

– Ну да. Признаюсь, тут мне не повезло. – Полковник вздохнул. – Но избавляться от нее я не намерен, тем более что, если я овдовею, эта крошка… Впрочем, не важно… Так вот, одна милая особа, которая скрашивает мое существование… Если я потеряю жену, она начнет приставать, чтобы я на ней женился, а я вовсе не собираюсь этого делать. В общем, в мои планы не входит стать вдовцом… и развод, как вы понимаете, меня тоже не устраивает. Поэтому я и решил, что самое лучшее – если мою жену украдут, потребуют выкуп, и мы с вами его поделим.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Щеголь. – А потом ваша жена вернется домой и все расскажет полиции.

Полковник сердито засопел.

– Какой полиции, о чем вы? Я же говорю вам, что Рене не в себе… Она не буйная, не кидается на людей, она просто потеряла всякое представление о реальности… Она не узнает ни меня, ни отца, и нам все время приходится напоминать ей, кто мы такие. Если вы ее похитите, вы можете ей сказать, что это игра… или что отец отправил ее отдыхать с вами, она всему поверит. Она ничего не помнит, бедняжка… и вообще в своем нынешнем состоянии это совершенно беззащитное существо. Поэтому я против насилия, против убийства… Она этого не заслуживает. И имейте в виду, если вы согласитесь на мое предложение, я требую, чтобы с моей женой обращались прилично. Она не выносит, когда ее запирают или как-то стесняют ее волю. Обижать ее тоже не нужно. Для меня это очень важно, я не хочу, чтобы она пострадала. В конце концов, когда-то я очень ее любил, – добавил полковник, волнуясь.

Тут, признаться, человек по кличке Щеголь задумался о том, сколь причудливы пути человеческой любви и чего она вообще стоит, раз уж любящий муж ищет исполнителя для того, чтобы украсть собственную жену и обменять ее на солидный куш. Но так как Эжен Фализ был человеком практическим, то решил вернуться к предмету разговора.

– Итак, подводя итоги: вы хотите, чтобы вашу жену украли, но не причинили ей вреда, чтобы ее увезли куда-то и держали там до получения выкупа, а потом вернули в целости и сохранности. А если она сбрендит окончательно, что мне тогда делать?

– Говорю вам, она тихая, только иногда говорит всякие глупости, – терпеливо повторил полковник. – Поверьте, у вас с ней не будет хлопот. Она… ну… как неразумный ребенок.

– Сколько вы намерены за нее запросить?

– Я полагаю, пятидесяти тысяч франков будет достаточно. По двадцать пять тысяч вам и мне.

– Нет, – покачал головой Щеголь. – Сто тысяч, двадцать пять – вам, остальное – мне.

– Это грабеж! – пылко вскричал полковник. Даже усы его, и те, казалось, встали дыбом от возмущения.

– Тише, тише, мсье, не надо так громко кричать, – одернул его Щеголь. – Прежде всего я буду действовать не один, так что моя доля делится на несколько человек.

– Об этом я не подумал, – проворчал полковник. – Сколько человек вы собираетесь привлечь? – Щеголь медлил с ответом, и у полковника вырвался нетерпеливый жест. – Послушайте, мне надо это знать, потому что я ведь собираюсь обеспечить вам самые выгодные условия для похищения…

– В деле будут еще четверо, – сдался Щеголь. – Но один не в счет. Он, э-э, должен дать добро на похищение.

– В самом деле? – изумился полковник. – Я полагал, что главный – это вы. По крайней мере, такое у меня сложилось впечатление после беседы с… Ну, вы знаете, с тем, кому вы помогли разрешить его проблему с дядей. Очень, очень остроумно – дядюшка однажды пошел погулять, а на него из окна упал здоровенный цветочный горшок… И любимому племяннику досталось все его состояние.

– Вы мне льстите, полковник, – усмехнулся Щеголь. – Разумеется, я в нашем деле человек вовсе не последний, и мой голос имеет кое-какое значение, но все же я… Ну, чтобы вам было яснее, не главнокомандующий. Мое, э, звание ближе к вашему.

Его собеседник восторженно закудахтал, словно только что услышал самую смешную шутку на свете.

– Как только я вас увидел, – объявил полковник, отсмеявшись, – я сразу же понял, мы с вами поладим. Вы отличный малый.

– Вы тоже малый не промах, мсье, – ответил Щеголь с легкой иронией.

– Я надеюсь, мы с вами поняли друг друга? – спросил полковник после паузы. – Что Рене не должны убивать и вообще причинять ей какой-либо вред…

– Я вас понял, – кивнул собеседник. – Вы светский человек, вы желаете получить большие деньги и не замараться. – Он холодно усмехнулся. – Значит, мы договорились? Относительно суммы.

– Полагаю, что тесть заплатит вам сто тысяч, – буркнул полковник, поразмыслив. – А коли уж я получу свою долю, то не возражаю.

– Хорошо, – подытожил Щеголь, – значит, по сути дела мы договорились. Но нам придется еще встретиться, и не раз, чтобы обсудить кое-какие детали.

– На это я согласен, – объявил полковник. – Для пользы дела – сколько угодно.

– Только не думайте, что вам придется сидеть сложа руки. Вы должны будете следить, чтобы ваш тесть не обратился в полицию…

– Да, да, конечно!

– Если все будет так, как мы с вами рассчитываем, и ваш тесть согласится выплатить выкуп, вы пошлете мне условную телеграмму туда, куда я скажу.

– Что еще за телеграмму?

– Ну, что-нибудь вроде того, что акции проданы с прибылью, деньги скоро будут. Если вдруг что-то окажется не так, шлите другую телеграмму: от акций пришлось избавиться, например…

– Никакой другой телеграммы не понадобится, – заявил полковник. – Я все обдумал, и я точно знаю, что старик отдаст за свою дочь любую сумму. Стал бы я рисковать, если бы не был уверен…

«До чего же приятно иметь дело с этими светскими людьми», – мелькнуло в голове у Щеголя. Он обговорил с полковником, когда и где именно они встретятся в следующий раз, и сообщники расстались.

Покинув ипподром, полковник сел в щегольской экипаж и менее чем через час был уже возле представительного особняка на авеню Монтень, в одной из комнат которого его ждала очаровательная дама с золотыми глазами. Сидя перед зеркалом, она причесывала свои длинные светлые волосы.

– Итак, Сергей Васильевич? – спросила она по-русски после краткого обмена приветствиями. – Вам удалось договориться о, гм, маленькой сделке?

– Амалия Константиновна, – пробурчал тот, кого звали Сергеем Васильевичем, – я по-прежнему считаю, что ваш план крайне опасен… И я по-прежнему думаю, что нам надо действовать так, как я предлагал.

– А, ну да, ваш знаменитый основной план, – вздохнула баронесса Амалия Корф. – Для начала всех прикончить, а дальше действовать по обстоятельствам. Но поскольку мы имеем дело с преступной организацией, надо прежде всего вычислить главаря. Тот, кого называют Щеголем, не главарь, а нам нужен именно Мэтр. Это он спланировал убийство наших агентов в Гамбурге, когда зарезали всех, кто находился в доме, включая и детей… – Глаза Амалии сверкнули. – Заказчика мы уже нашли и уничтожили, теперь дело за исполнителями. Внедриться в их организацию непросто, на это потребуется много времени и усилий, но ведь и внедряться можно по-разному. Например, безвредная сумасшедшая, попав в заложницы к Щеголю, может услышать немало интересного.

– В случае, если останется в живых, – напомнил Сергей Васильевич, упрямо выставив подбородок. – Потому что меня не будет поблизости, и я ничем не смогу вам помочь, если Щеголь и его люди решат, что дешевле и проще с вами расправиться. Я уж не говорю о том, что, по нашим данным, на совести Щеголя и его подручных полно преступлений, этим людям не привыкать убивать…

– За меня можете не беспокоиться, – сказала Амалия. – У меня будет оружие, и в случае чего я смогу за себя постоять. Если что-то пойдет не так и я буду ранена, я пришлю вам телеграмму о сервизе, который частично разбился. Если там будут слова о возмещении ущерба, это значит, что мне понадобится помощь доктора. Если сервиз севрский, это значит, что я возвращаюсь на нашу базу на Анжуйской улице, и ключ от дома должен быть в условном месте. Вы договорились с Щеголем о следующей встрече? – Ее собеседник кивнул. – Вероятно, сейчас они будут проверять, те ли мы, за кого себя выдаем. Главное, что человек, который изображает моего отца, действительно швейцарский банкир, который кое-чем нам обязан, и у него и в самом деле есть несколько дочерей – правда, незаконных, он их не афиширует, но тем не менее известно, что он всячески о них заботится. Вся прислуга в доме – наши люди, которые знают, что нужно отвечать в случае расспросов. Рене, то есть я, родилась в Швейцарии, выросла во Франции, все бумаги у меня есть, у вас – тоже. – Ее собеседник молчал и хмурился. – В конце концов, что со мной может случиться? Если Щеголь попытается нарушить договоренности, я вернусь к вашему плану, вот и все.

– Что ж, будем надеяться, что все пройдет именно так, как мы рассчитываем, – проворчал Сергей Васильевич. – Поверьте, мне не меньше вашего хочется найти Мэтра, но мне совсем не по душе, что я должен буду оставить вас наедине с его головорезами.

Однако Амалия повторила, что опасаться нечего и Щеголь, скорее всего, снимет дом в окрестностях Парижа, привезет ее туда, а дальше она так или иначе разузнает, как на самом деле зовут главаря и где его можно найти. Однако, как уже известно читателю, похищение «дочери банкира» привело к совершенно неожиданным последствиям, предугадать которые не сумел бы ни один человек на свете.

Глава 7

Особняк на Анжуйской улице

– Госпожа баронесса, вам придется провести как минимум неделю в постели, – сказал доктор, убирая в чемоданчик свои инструменты. – Покой и никаких приключений – вот, собственно говоря, и все мои рекомендации. – Он улыбнулся. – Разумеется, я не льщу себя надеждой, что вы станете меня слушаться, и поэтому буду дважды в день приходить и проверять, как вы себя чувствуете…

Он поцеловал Амалии руку на прощание и удалился. Дождавшись, когда доктор скроется за дверью, Сергей Васильевич придвинулся ближе к Амалии и развернул перед ней газету.

– Что это? – спросила молодая женщина.

– А вы читайте, читайте! – сердито отозвался Сергей Васильевич. – Амалия Константиновна, ей-богу, я никогда не сомневался, что вам под силу приручить хоть индийскую кобру… хоть бешеную собаку… Но, воля ваша, Фредерик Варен – это уже чересчур! Когда я увидел на пороге его физиономию, я думал, что меня удар хватит…

Амалия вздохнула, прочитала статью, в которой излагались обстоятельства гибели комиссара Кервелла, который был убит предположительно «бретонским демоном» Вареном, и недовольно покачала головой.

– Чушь, – холодно сказала она, складывая газету. – Когда убивали комиссара, Фредерик Варен находился на острове Дьявола. Кроме того, он вообще никого не убивал… Никого из тех, в чьих смертях его обвинили на судебном процессе, – быстро поправилась Амалия.

Сергей Васильевич открыл рот.

– То есть вы хотите сказать…

– Варен случайно услышал голос Мэтра, – сказала Амалия, – и может помочь нам его опознать. Но, Сергей Васильевич, я говорю: он никого не убивал, вовсе не поэтому, а потому, что он действительно не убивал.

Тут Сергей Васильевич Ломов, секретный агент Российской империи, почувствовал, что совершенно запутался, и потребовал объяснений. Амалия подробно рассказала ему все, что ей было известно, и закончила словами о том, что теперь Варен для них – ценный свидетель, которого ни в коем случае нельзя выпускать из виду.

– Так-то оно так, – проворчал Ломов, – но его ценность представляется мне весьма сомнительной, учитывая все обстоятельства дела. Как только он окажется за порогом этого дома, его могут схватить, и вы отлично понимаете, что потом случится.

– Терпение, Сергей Васильевич, терпение, – сказала Амалия. – Пока я поправляюсь после ранения, продолжайте собирать сведения. Убийства на острове Дьявола не пройдут незамеченными, и я думаю, что Мэтр должен как-то проявиться. А если мы будем хотя бы примерно представлять, кем он является…

– Вы вызовете его на разговор и посадите Варена в соседнюю комнату, чтобы он слышал голос подозреваемого, – быстро закончил Ломов. – Вы это имели в виду, сударыня?

– Нечто вроде этого. – Амалия усмехнулась. – А пока мы с мсье Вареном будем сидеть тут взаперти, вам придется обеспечивать нас всем необходимым.

– Сколько угодно, сударыня. Никакой проблемы с этим не будет.

– Чудно. Да, вот все документы Щеголя и его людей, какие удалось найти на острове после того, как… Ну, вы сами понимаете. К сожалению, там – как мне показалось – нет ничего интересного, но, может быть, вы сумеете обнаружить что-нибудь еще…

Сергей Васильевич взял сверток, который ему протянула Амалия, и спрятал его.

– И еще одна маленькая просьба, – добавила молодая женщина. – Нам с вами известно, что у Мэтра обширная агентура. Через кого-то из своих людей он, в частности, узнал, что мы на него охотимся, и вычислил, что дочь банкира – приманка в ловушке, которая должна была сработать против него. Никому и ни при каких обстоятельствах не намекайте, что у нас имеется свидетель, который в состоянии его опознать. Хорошо?

– Этого, сударыня, вы могли бы и не просить, – обидчиво пропыхтел Ломов. – Но у меня есть еще один вопрос. – Он прищурился. – Вы совершенно уверены, что этот малый не в состоянии причинить вам вред? Потому что, хоть вы и говорите, что он не убивал тех женщин, однако ж с подручными Щеголя он расправился так, что они даже пикнуть не успели.

– Я даю вам слово, Сергей Васильевич, что вам не о чем беспокоиться, – спокойно сказала Амалия. – По правде говоря, я бы очень хотела доказать юридически, что он непричастен к убийствам в Нормандии и Бретани. Будь Варен свободен от подозрений, это упростило бы для нас поиски Мэтра. Но для того, чтобы доказать его невиновность, надо найти настоящего убийцу, и мало того – надо представить непреложные доказательства его вины. Сами понимаете, насколько это сложное и хлопотное дело, тем более сейчас, когда я в таком состоянии…

Сергей Васильевич заверил Амалию, что, в каком бы состоянии она ни была, врагам все равно стоит ее опасаться, поцеловал баронессе на прощание руку и удалился, захватив свои вещи.

Не прошло и минуты после его ухода, как дверь приотворилась и в комнату заглянул долговязый, большеглазый и большеротый юноша с удлиненным лицом.

– Вам что-нибудь нужно, сударыня? – неловко спросил Фредерик. – Если надо, я могу разогреть завтрак…

– Нет, давайте сначала поговорим, – сказала Амалия и шевельнулась, принимая более удобное положение. – Садитесь, Фредерик, потому что беседа будет долгой… Во-первых, меня зовут не Рене, а Амалия. Фамилия моя вам ничего не скажет, так что опустим ее. Во-вторых, дом, в котором мы находимся, принадлежит российскому посольству. Иными словами, он считается территорией Российской империи, и вас не могут тут арестовать. – Фредерик открыл рот. – В ближайшие дни мы будем тут сидеть, так сказать, безвылазно. Пищу и все, что понадобится, нам будут приносить…

– Три коротких звонка, – кивнул Фредерик. – Я запомнил.

– Очень хорошо. В-третьих, мне, наверное, надо объяснить вам, почему я ищу Мэтра, – Амалия вздохнула. – Говорят, что мы живем в эпоху прогресса, но есть одна проблема, и заключается она в том, что преступность тоже совершенствуется. Раньше максимум, на что были способны преступники, – это сколотить шайку и, прячась в лесах, грабить проезжающих. В некотором роде Мэтра тоже можно назвать атаманом шайки, но под его началом уже целая преступная сеть, состоящая из отдельных групп, никак между собой не связанных. Группы эти действуют по всей Европе, то есть не только во Франции, но и в Германии, Голландии, Испании, Австро-Венгрии и еще в нескольких странах. Сам Мэтр решает все вопросы, то есть отдает приказы и дает согласие на проведение преступных операций. Непосредственного участия в них он не принимает, и доказать его вину в суде практически невозможно, тем более что члены шайки боятся своего главаря как огня. – Амалия перевела дыхание. – Возможно, в прошлые месяцы вам на глаза попадались статьи об ограблении венского банка, убийстве политика в Испании и странном отравлении в Лионе. Так вот за всеми этими преступлениями, с виду такими разными, стоит Мэтр. Его деятельность уже некоторое время привлекала наше внимание, но особенность моей службы состоит в том, что с преступниками мы не боремся – для этого есть другие люди. Однако, когда в Гамбурге был зарезан наш агент вместе со всей семьей, решено было принять меры. В результате кропотливой работы мои коллеги собрали данные о некоторых членах преступной группы, которые в основном промышляли шантажом, убийствами и тому подобными милыми делами. Что было дальше, вы, наверное, уже догадались. На сцену выходит богатая, но ненормальная жена бессердечного мужа, которую похищают по его заказу с целью выкупа. Остальное вам рассказывать не надо, вы и сами были там и все отлично видели.

– Вам удалось хоть что-нибудь узнать о человеке, которого вы ищете? – спросил Фредерик. – Я имею в виду…

– Нет, кое-что я, конечно, узнала. – Амалия улыбнулась. – Прежде всего члены шайки считают Мэтра очень умным, очень ловким малым, который своих в беде никогда не бросит, но за предательство карает без пощады. Похоже, он занимает определенное положение в свете, и, насколько я поняла, у него есть семья, которую он в свои дела не посвящает. Приказы он обычно отдает по телефону, телеграфу или посредством условных объявлений в газетах, предпочитая с членами шайки не встречаться. Из тех четверых, что были со мной на острове, никто не имел дела с Мэтром напрямую. По крайней мере, так они все утверждали, но благодаря вам я знаю: один из них лгал…

– Мне очень жаль, что я не видел его лица, – сказал Фредерик, волнуясь. – Если бы я знал…

– Но вы не знали, так что говорить не о чем. Впрочем, не будем забывать, что голос тоже способен кое-что рассказать о человеке. – Амалия прищурилась. – Скажите, Фредерик, что бы вы могли сказать о Мэтре, исходя из его голоса? Может быть, какие-то черты характера, словечки, возраст, наконец…

Молодой человек задумался.

– Я бы сказал, что ему не двадцать лет, но и не пятьдесят. Где-то от тридцати до сорока, наверное… Он умен, привык учитывать все обстоятельства…

– Вот как? Почему вы так думаете?

– Он… Он сказал, чтобы Щеголь открыл окно после того, как они убьют вас. Чтобы чайки склевали тело… Я хочу сказать… – Фредерик багрово покраснел и умолк.

– Предусмотрительно, – пробормотала Амалия. – С другой стороны, поскольку открывать окно не понадобилось… – Она усмехнулась. – Получается, не так уж он и умен, правда? А что вы вообще скажете о его манере выражаться? Может быть, у него какой-нибудь акцент, просторечие или…

– Нет, – твердо ответил Фредерик. – У него, знаете, такая хорошая речь образованного человека… Он даже ни разу не выругался, когда говорил со Щеголем.

– Образованного человека?

– Ну… Так мне показалось.

– Возможно, вы правы. В конце концов, Мэтром обычно называют адвоката, или преподавателя, или мастера в каком-либо деле… или художника, например…

– Странно, что вы это сказали, – пробормотал Фредерик. – Дело в том… Чем больше я думаю, тем сильнее мне кажется, что я уже слышал где-то его голос… Но я никак не могу вспомнить, где это было.

– Кто-то из ваших знакомых? – быстро спросила Амалия.

– Нет.

– Где вы его слышали? В Париже, в Бретани, где-то еще?

– Я не помню. – Фредерик недовольно мотнул головой. – Если бы я вспомнил, я бы сразу же вам сказал… Но я не могу вспомнить.

У него был такой несчастный вид, что у Амалии сразу же пропала охота расспрашивать его дальше. Еще она подумала, что он производит точно такое же впечатление, как какое-нибудь маленькое беззащитное животное, которое долго мучили и обижали, и вот оно наконец-то попало в добрые руки, встречает только хорошее отношение к себе, но дичится и страдает, подсознательно все время ожидая удара или незаслуженной обиды.

– Да, я хотела еще кое-что вам сказать, – негромко проговорила Амалия. – Я намерена добиться пересмотра вашего дела.

Фредерик подскочил на месте.

– Моего…

– По крайней мере, я попробую. Это будет непросто, но настоящий убийца до сих пор находится на свободе, и найти его смогут, только когда с вас снимут обвинения.

Тут у Фредерика сдали нервы, и он расплакался, закрыв лицо руками. Это было ужасно – рыдать вот так, перед ней, в красивой гостиной чужого дома, – но он не мог сдержаться. Он плакал, как никогда в жизни, как не плакал даже тогда, когда умерла его мать – единственный близкий ему человек, и он остался один, совсем один…

– Я принесу вам воды, – сказала Амалия, поднимаясь с места. Ее начал тревожить этот затянувшийся истерический припадок.

– Нет, не надо… Вы же ранены. – Фредерик поднял голову, по его лицу все еще текли слезы. – Вы чудесная, чудесная, чудесная… Если вам когда-нибудь понадобится моя жизнь… Знайте, что я готов умереть за вас.

– Я предпочитаю, чтобы вы были живы, Фредерик, – серьезно сказала Амалия. «Щучья холера, ну и обкорнали его в тюрьме… Надо будет пригласить к нам парикмахера, будто бы ко мне, и пусть он заодно подстрижет и Фредерика. Сейчас лучше об этом не говорить, иначе он опять сорвется в истерику». – А теперь давайте-ка займемся завтраком. Не знаю, как вы, но лично я здорово проголодалась.

Глава 8

Открытое окно

– Говорю вам, госпожа баронесса: все это чепуха, – упрямо сказал Ломов.

– Что именно? Думаете, Фредерик все выдумал про маяк?

– Нет, на маяке он как раз слышал голос Мэтра. Плохо, что он придумал, будто слышал этот голос раньше, но я его за это не виню.

– Сергей Васильевич, – довольно сухо промолвила баронесса Корф, – должна признаться: я вас не понимаю.

– Все-то вы понимаете, Амалия Константиновна, – проворчал ее собеседник. – Бедолага от вас без ума, вот и решил, что, если он скажет, будто встречал Мэтра раньше, вы будете уделять ему больше внимания. Проверить-то мы все равно ничего не можем.

– Тут, пожалуй, вы правы, – вздохнула баронесса Корф, пробегая глазами статью о трупах, обнаруженных на острове Дьявола. – Тела сильно поклевали птицы… хм! – Она нахмурилась. – Ну и, само собой, полстатьи автор толкует о проклятье, будто бы витающем над островом. В прошлый раз там нашли четыре тела, и в этот раз четыре… Фредерик!

У Ломова возникло впечатление, что юноша нарочно околачивался поблизости, чтобы быть под рукой, если его позовут. Во всяком случае, на пороге гостиной он появился подозрительно быстро.

– Я хочу спросить у вас кое о чем, – сказала Амалия, хмурясь. – Скажите, это вы открыли окно перед тем, как уйти из дома?

– Какое окно?

– Там, на острове. В газете пишут, что птицы проникли в комнату через окно и поклевали тела.

– Я ничего не открывал, – быстро сказал Фредерик.

– Насколько я помню, все окна были закрыты, но потом я спустилась к лодке, а вы еще вернулись в дом за фонарем. – Амалия внимательно посмотрела на юношу. – Фредерик, вы действительно не открывали окно?

– Нет, зачем мне это?

Ломов ни капли не доверял Варену и – будем откровенны – недолюбливал его, но молодой человек говорил крайне убедительно, и Сергей Васильевич заколебался.

– Амалия Константиновна, какая разница, почему окно оказалось открытым? – сказал он вполголоса. – Вы же сами говорили, что дул сильный ветер. Окно могло распахнуться под порывом ветра…

– Конечно, Сергей Васильевич, вы правы, – тотчас же согласилась Амалия. Но Ломов был слишком опытным агентом и понял, что согласилась она только для виду и что на самом деле открытое окно не дает ей покоя.

– Кстати, – Амалия решила перевести разговор на другую тему, – вы обещали прислать мне парикмахера.

– Наш парикмахер сейчас в Петербурге, – проворчал Ломов, – а новому я не доверяю. Впрочем, если вы настаиваете…

– Нет-нет, – быстро сказала Амалия. – Вы правы: осторожность превыше всего. Не надо парикмахера.

«Готов держать пари, она хотела, чтобы парикмахер подстриг юного висельника, – мелькнуло в голове у Сергея Васильевича. – Что за женщина, господи боже мой, что за женщина! Мало того что любого заставит плясать под свою дудку – нет, он еще будет счастливчиком себя чувствовать, что именно она им распоряжается. Запри любого мужика в четырех стенах, он на второй день начнет лезть на стенку, а этот сидит тут да радуется, что Амалия находится рядом с ним».

В последнем пункте Сергей Васильевич был не совсем прав. Дело в том, что Фредерик Варен все же размышлял о том, как бы ему незаметно покинуть особняк на Анжуйской улице и быстро вернуться. Он ни в коем случае не хотел подводить Амалию, у него и в мыслях не было возобновить свои парижские знакомства или совершить еще какую-нибудь глупость, которая могла вернуть его прямиком на эшафот. Нет, он просто хотел купить подходящие краски, чтобы нарисовать портрет баронессы Корф.


Едва обосновавшись в доме на Анжуйской улице, Фредерик обследовал особняк сверху донизу и нашел множество любопытных вещей: печати и бланки для подделки документов, одежду на все случаи жизни, несколько наборов париков всех мастей и в соседнем шкафу – чемоданчик с гримом, которому позавидовала бы семидесятилетняя звезда «Комеди Франсез», играющая юную Джульетту. Также юноша обнаружил огнестрельное оружие в количестве, достаточном для взятия Елисейского дворца, множество книжек на самых различных языках, старинные казацкие сабли, персидские ковры и богемский хрусталь, а в подвале – ящики, в которых, судя по надписям, должно было храниться вино, но при этом лежало нечто совершенно иное. Однако куда больше всех этих соблазнительных предметов художника заинтересовали акварельные краски, на которые он случайно набрел в одной из нежилых комнат. Воодушевившись, Фредерик раздобыл бумагу и принялся за работу. В его набросках угадывались бретонские скалы, маяк, океан и очертания острова Дьявола, но больше всего в них было зарисовок, посвященных Амалии. Он изображал ее с разных точек, в разной одежде, с разным выражением лица и сделал пару хорошо проработанных акварельных портретов, но они его не устроили. По мысли Фредерика, такая исключительная женщина, как Амалия, конечно, заслужила только портрет, написанный по всем правилам, маслом на холсте, но как раз этого в особняке не было. И юноша решил, что не будет большой беды, если он на пару часов покинет особняк, чтобы приобрести масляные краски и холст подходящей величины.

Однажды днем, когда Амалия отдыхала в своей комнате, Фредерик нацепил парик, разом превратившись в жгучего брюнета, выбрал из вороха одежды поношенный, но чистый костюм, чтобы походить на бедного художника, и отправился в лавку на Монмартре, в которой бывал и раньше, но редко, так что его там не знали в лицо. Прежде чем войти, он какое-то время ходил по тротуару напротив и ждал, пока хозяин (сам художник-любитель) обслужит находившихся в лавке посетителей, и они уйдут.

Фредерик купил краски, несколько холстов (с запасом, а то вдруг портрет получится не сразу) и еще кое-какие мелочи, которые были ему нужны для работы. Он как раз расплатился и забирал свои покупки, когда зазвенел колокольчик над входной дверью и в лавку вошел еще один человек. Повернувшись, художник оказался с ним лицом к лицу.

– Фредерик? – вырвалось у вошедшего.

Перед юношей стоял высокий тучный старик с копной совершенно седых волос, которые некоторые, чтобы польстить ему, называли львиной гривой. В молодости он был рыж, дерзок, разбивал сердца и, как художник, однажды удостоился похвалы самого Делакруа, а в зрелые годы стал сед, скучен и знаменит тем, что пачками писал льстивые приторные портреты сильных мира сего. Это был Лоран Бреваль, у которого Варен когда-то учился живописи и который, конечно, узнал бы своего ученика в любом гриме.

Чувствуя, как у него холодеет лицо от ужаса, Фредерик пробормотал: «Вы ошиблись, мсье» – и почти бегом выскочил на улицу. Оглянувшись, он увидел, что Бреваль выбежал из лавки, но последовать за ним не решился и лишь с видом крайнего изумления смотрел ему вслед.

«Господи боже мой! Надо же было ему прийти в лавку именно тогда, когда я покупал там краски…»

Он завернул за угол и внезапно почувствовал, что встреча с Бревалем была только началом, опасность по-прежнему витает в воздухе, и мало того – она идет за ним по пятам. Даже не оглядываясь, художник понял: за ним следят.

Фредерик побежал – переулками, которые знал как свои пять пальцев, петляя как заяц и запутывая следы. Пару раз он уловил позади силуэт кого-то в сером костюме и шляпе, неприметного, как стена, и упорного, как рок. Но, спустившись с Монмартра и смешавшись с толпой, Фредерик перевел дух и понял, что его преследователь отстал.

Наверное, никогда еще человек так не радовался виду дома, в котором живет, как обрадовался Фредерик старому особняку на Анжуйской улице. Юноша двинулся к черному ходу, на ходу нащупывая в кармане ключ, а левой рукой прижимая к себе покупки, – и тут между лопаток ему уткнулось дуло револьвера.

– Стой на месте, Варен. – сказал Антуан. – И вытащи руку из кармана.

Желваки на скулах полицейского ходили ходуном, губы сжались в тонкую полоску. Чувствуя страшную опустошенность, Фредерик медленно вытащил из кармана руку, в которой сжимал ключ.

Но уже в следующее мгновение он прянул в сторону, извернувшись всем телом, и взмахнул ключом, пытаясь угодить им инспектору в глаз. Антуан выстрелил, однако пуля только чиркнула Фредерика по щеке, раззадорив его еще больше. Враги схватились: бросив ключ и покупки, художник стал выкручивать руку инспектора, в которой тот держал револьвер. Три выстрела прогремели друг за другом, и все пули ушли в стену. Инспектор брыкался, как лошадь, и знал чрезвычайно болезненные приемы, но художник, как оказалось, тоже был не лыком шит и бил ниже пояса, не задумываясь. Антуан не удержался на ногах, и враги покатились по земле, норовя половчее вцепиться друг другу в горло. Однако, хотя Фредерик был моложе и выше ростом, на стороне инспектора были опыт и яростное желание схватить преступника, к которому у Антуана вдобавок имелись личные счеты. Придавив противника к земле, Молине ударил его ребром ладони по шее, так что Фредерик почти потерял сознание. Из последних сил он сделал попытку вырваться, но тут дверь особняка распахнулась настежь, и из нее к дерущимся метнулась тень в платье цвета бирюзы. Еще через мгновение предмет, который она держала в руках, пришел – если прибегнуть к сухому языку полицейского протокола – в соприкосновение с головой инспектора, который в результате данного взаимодействия провалился в небытие.


Когда Антуан пришел в себя, он ощутил во рту вкус крови и понял, что губа разбита, но зубы, кажется, целы. Голову жутко ломило от удара, и вдобавок скула надсадно ныла – Фредерик успел-таки от души приложиться по ней кулаком.

Едва вспомнив о человеке, которого он выслеживал, Антуан подскочил на месте – и почти сразу же обнаружил, что может сделать это только фигурально, потому что в буквальном смысле у него ничего бы не получилось. Он был усажен на кресло в какой-то комнате и чрезвычайно тщательно прикручен к нему толстенной веревкой.

«Черт! Что этот гаденыш будет со мной делать – резать на куски?»

Антуан завертел головой, пытаясь определить, где именно находится его враг, но в комнате никого не было, и лишь покрытые пылью и грязью покупки, лежащие на столе возле массивного серебряного кофейника, свидетельствовали о том, что Фредерик Варен все-таки одержал над инспектором верх.

Но тут в дверях зашелестело шелковое платье. Антуан поднял глаза – и остолбенел.

– Добрый день, инспектор, – прожурчала Рене своим очаровательным мелодичным голосом. – Полагаю, холодный компресс вам не повредит.

После чего она подошла к Антуану и заботливо приложила к его голове полотенце, смоченное в холодной воде.

– Так он вас похитил? – пробормотал инспектор, глядя на молодую женщину и не веря своим глазам.

– Никто никого не похищал, господин Молине, – веско отозвалась его собеседница. – Кстати, насчет вас я в некотором роде была права. Вы не чайник, а кофейник. Во всяком случае, именно кофейник помог мне вас усмирить, пока вы всех тут не поубивали.

Ее глаза сверкали золотом, в голосе звенела жалящая ирония – она и держала себя иначе, чем Рене, и выражалась в иной манере, и эта метаморфоза сбивала Антуана с толку. Он никак не мог понять, с кем именно он имеет дело.

– Как вас зовут? – прошептал он наконец.

– Ну, допустим, Рене Фализ.

– Рене Фализ не существует, – задиристо отозвался Антуан, чувствуя себя в своей стихии. – Я навел справки.

– Вот как? Что еще вам удалось узнать?

– Что никакого Эжена Фализа, рантье из Парижа, тоже нет в природе.

– Ну, сейчас это вдвойне верно, – небрежно уронила Амалия, не переставая изучать своего собеседника. – В определенных кругах он был известен под кличкой Щеголь. Настоящая его фамилия, насколько я знаю, Сотэ. Искать его досье в полицейских архивах бессмысленно – он был не из тех, кто попадается.

– Что же вы делали в его компании, сударыня? – мрачно спросил Антуан.

– Дышала воздухом, – безмятежно ответила его собеседница. – Впрочем, все это не имеет отношения к делу. Скажите-ка мне, инспектор, откуда это у вас?

Антуан увидел в ее руке записную книжку с наклеенной на обложку лошадью.

– Сударыня, вы не имеете права… Это вещественное доказательство!

– Поскольку записная книжка уже у меня, разговаривать о каких-то правах бессмысленно. Это записи, которые делал ваш друг Жерар Кервелла?

Прежде чем ответить, Антуан долго молчал.

– Кто вы такая? – выдавил он из себя.

– Ну, я не сумасшедшая, если вы об этом. И я очень заинтересована в том, чтобы найти того, кого называют «бретонским демоном».

– Я тоже, ведь «бретонский демон» – Фредерик Варен, которого вы, по-видимому, защищаете, хотя я не могу понять почему.

В голосе Антуана звучала досада, которую он даже не пытался скрыть.

– Потому что у меня есть все основания думать, что он никого не убивал. Не считая трех человек на острове Дьявола, которые пытались убить меня, но там была совершенно другая ситуация.

– У вас есть доказательства? – спросил Антуан с вызовом.

– Есть. Например, в то время, когда были убиты доктор Ривоаль и его жена, и тогда, когда кто-то сбросил со скалы вашего друга, Фредерик Варен находился на острове Дьявола. Он не мог убить никого из этих людей.

– Вы готовы в этом поклясться?

– В суде? Да, разумеется. Однако у меня есть и другие доказательства его невиновности, на которые следствие почему-то не обратило внимания.

– Какие именно?

– Хотя бы то обстоятельство, что он не выносит вида крови. Когда меня ранили на острове, он чуть не упал в обморок.

– Когда он сейчас от души молотил меня, я что-то не заметил, чтобы вид моей крови его остановил, – ехидно заметил Антуан.

– В стычке с вами речь шла о его жизни и смерти, а в такой ситуации человек на многое способен. Конечно, вы можете мне не верить, но то, что на острове ему стало дурно, – чистая правда. Так что Фредерик не мог зарезать этих женщин, и вообще на несколько убийств у него было алиби. Например, он находился в Бресте, когда убийство случилось в Морлэ. В записной книжке вашего друга есть запись, что он уладил этот вопрос. Когда на процессе Фредерик упомянул об алиби, внезапно выяснилось, что в регистрационной книге постояльцев гостиницы «Красная лилия» в Бресте отсутствует одна страница – именно та, где должно было значиться его имя. Другое его алиби сначала подтвердила Кристина Пуарье, а потом отказалась от своих слов, заявив, что она ничего не помнит. Вскоре у Кристины объявились большие деньги, и она уехала в Париж, где открыла шляпную мастерскую. Вы ведь понимаете, инспектор, что именно я имею в виду?

Глава 9

Паутина

– Мадемуазель Пуарье продала картины Варена, которые у нее были, – напомнил Антуан. – На эти деньги она и открыла мастерскую.

– Да неужели? И сколько ей заплатили?

– Три тысячи франков.

– О-о, – протянула Амалия. – Ну так я вас разочарую, инспектор. Три тысячи франков за картины начинающего художника – слишком много, но в то же время слишком мало, чтобы открыть магазин на Елисейских Полях и заполнить рекламой все модные журналы. И, само собой, щедрый покупатель картин пожелал остаться неизвестным, не так ли?

– К чему вы клоните, сударыня? – уже сердито спросил Антуан.

– А вот к чему. Убийца, которого прозвали «бретонским демоном», выбирал легкие жертвы. Проституток, нищенку, официантку, цветочницу. А Фредерик Варен – точно такая же легкая жертва. Кто станет волноваться о каком-то художнике, который ездит по Франции, живет где придется, то рисует картины, то расписывает веера, то разрисовывает тарелки? Общество вообще подозрительно относится к художникам – если, конечно, речь не идет об официально признанных живописцах, которые награждены, выставляются в Салонах и так далее.

– Вы хотите выгородить Варена, потому что он спас вам жизнь, – буркнул Антуан, дернув щекой.

– Не совсем так, инспектор. Я хочу найти настоящего «бретонского демона». И да, когда он будет найден, невиновность Фредерика станет всем очевидна.

– Знаете, Рене…

– Меня зовут Амалия.

– Мне куда больше нравилось, когда вы были сумасшедшей, – пробурчал Антуан. – Я ведь думал, что он убил вас и сбежал. Но если он был на острове, он не мог убить доктора и его жену. А тут еще гибель Жерара… Я запутался, концы не сходились с концами, но я был уверен, что рано или поздно этот… ваш приятель проявится. Я следил за Кристиной Пуарье, следил за Лораном Бревалем, и сегодня мне наконец повезло… Скажите, что вы делали на острове Дьявола? – почти умоляюще спросил он.

– Ну, практически то же, что и вы. Выслеживала очень опасного преступника. – Амалия усмехнулась. – Если я помогу вам найти «бретонского демона», вы окажете мне одну услугу?

– Вы засунете меня в кофейник?

Шутка не удалась совершенно, и Антуан рассердился на себя.

– Нет, инспектор. Мне нужно знать имя и приметы человека, который поздно вечером в прошлую субботу брал лодку на побережье, чтобы отправиться на остров Дьявола. Вот, собственно, и все.

– Так. – Антуан задумался. – Это и есть человек, которого вы ищете?

– Возможно.

– Вы очень самонадеянны, сударыня. Прежде всего, почему вы думаете, что без вас я не найду настоящего «бретонского демона»?

– Потому что вы принимаете это дело слишком близко к сердцу. Был убит ваш друг, и я понимаю, что вы чувствуете. Вы хотите отомстить, и поэтому у вас не получается трезво взвесить происходящее.

– А у вас, значит, получится, потому что Варена вы близко к сердцу не принимаете?

– Да, – сокрушенно промолвила Амалия, – похоже, я все-таки стукнула вас кофейником по голове слишком сильно. Давайте-ка внесем ясность, инспектор. Я нахожусь на стороне Варена не потому, что он спас мне жизнь, а потому, что он невиновен. Ясно вам? И я защищала бы его при любом раскладе, даже если бы он ничем не мог мне помочь, – именно потому, что он невиновен, и потому, что обвинение против него было сфабриковано. Это вовсе не судебная ошибка, инспектор, это был продуманный и хорошо исполненный заговор. А заговор такого рода мог быть только с одной целью: скрыть настоящего убийцу. И ваш друг Жерар Кервелла наверняка в этом участвовал. – Инспектор промолчал. – По вашему лицу я вижу, что для вас это вовсе не новость – вы и сами уже кое о чем догадались, не так ли?

– Может быть, вы все-таки развяжете меня? – почти умоляюще попросил Антуан. – Обещаю, я не буду на вас кидаться, не стану вас арестовывать… и не попытаюсь прикончить вашего протеже, который сейчас мыкается под дверью.

Он с удовлетворением убедился, что угадал, потому что Фредерик тотчас же показался на пороге. Под глазом у него красовался внушительных размеров синяк, а на щеке была видна царапина, оставленная пулей.

– Ваши права на этот дом не распространяются, – запальчиво бросил художник. – Он принадлежит российскому посольству, и это территория Империи.

– Как приятно оказаться в России, не выезжая из Парижа! – хмыкнул неисправимый Антуан, но тут Амалия, развязывавшая узлы, случайно или с умыслом задела шишку на его голове, и инспектор сдавленно охнул.

– Собственно говоря, – сказала Амалия, очаровательно улыбаясь, – мы как раз собирались ужинать, так что я приглашаю и вас, инспектор, присоединиться к нам.

«Нет, она не авантюристка, – мелькнуло в голове у Антуана, – определенно светская дама… с дьявольским самообладанием. Раз особнячок посольский, значит, это птица высокого полета – имперский агент. Нельзя поддаваться на ее обаяние, это ее профессиональное оружие… Потому что если я поддамся, она тут же в два счета докажет мне, что черное – белое, и наоборот».

– Вы отдадите мне записную книжку? – спросил он вслух.

– После ужина, когда мы все обсудим, – последовал ответ.

Антуан не стал настаивать. Еще утром он даже подумать не мог о том, что окажется за одним столом с Фредериком Вареном, однако с реальностью не поспоришь: вскоре они сидели по разные стороны от Амалии, обменивались вежливыми замечаниями по поводу еды, вина, парижской погоды и всего на свете. Однако, как только было покончено с последним блюдом, Антуан преобразился. Не сходя с места, он устроил художнику подробнейший допрос по поводу его перемещений по северу Франции и цепи убийств, которые раскрыл Жерар Кервелла.

Знал ли Фредерик кого-либо из жертв? Да, двоих: официантку в Руане и мадемуазель Массон, последнюю жертву из Кемпера. Для Жанны Массон он разрисовал два веера.

– Как ты можешь объяснить, что голову Жанны нашли у тебя под кроватью? – спросил Антуан с адским блеском в глазах.

– Я думаю, мне ее подбросили.

– Других версий нет?

– Нет, потому что я ее не убивал.

– Все жертвы были похожи друг на друга, не так ли? – вмешалась Амалия.

– А вот тут вы не правы, – с торжеством ответил Антуан. – Первые семь были молодые блондинки, а Жанна Массон – брюнетка средних лет.

Он снова впился взглядом в Фредерика, атакуя его со всех сторон и подстерегая малейшую ошибку с его стороны.

– Почему ты уехал из Парижа? Ты ведь был учеником Бреваля, он уверял, что у тебя талант…

– Мы поссорились, и старик заявил, что не желает меня больше видеть.

– Почему?

Фредерик побагровел.

– Мне обязательно отвечать?

– Считай, что да.

– Бреваль устраивал в своем ателье вечеринки, которые перерастали в оргии. Во время одной из них он чуть не убил женщину.

– А ты?

– А что – я? Я в них не участвовал. Он пустил меня пожить в маленькой квартирке над ателье, и однажды я услышал жуткие крики. Я спустился вниз и…

– Договаривай.

– Он был пьян и совершенно не в себе. Я его ударил. Потом он мне заявил, что я его унизил и что он не желает видеть меня в Париже. Я понял: он испортит мне жизнь, плюнул на все и уехал.

– В Нормандию?

– Да.

– Почему туда?

– Моя мать из Руана.

– А в Бретань ты почему перебрался?

– Искал места, которые раньше не писали художники. Я ведь не оставил мечту стать художником, участвовать в выставках… И потом, мне нравилось путешествовать. Думаешь, что мир большой, а на самом деле люди везде примерно одинаковые. – Он покосился на Амалию и быстро добавил: – Кроме некоторых, конечно…

– Люди слышали, как ты кричал угрозы в адрес доктора Ривоаля, когда узнал, что он дал показания против тебя. Как ты это объяснишь?

– Он соврал. Как он мог видеть меня там, где я не был? Я просто взбесился. Я ведь не воспринимал поначалу всю эту историю всерьез… Мне казалось, что произошла чудовищная ошибка – ведь я-то точно знал, что никого не убивал. А потом я почувствовал себя так, словно попал в паутину. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, все становилось только хуже. На меня смотрели как на убийцу, ни один человек мне не верил…

Антуан задал еще несколько вопросов – точнее, несколько сотен вопросов, постоянно меняя направление беседы. Инспектор был готов к тому, что Амалия будет постоянно вмешиваться и так или иначе влиять на этот странный допрос, но, к его удивлению, она только слушала, лишь изредка вставляя отдельные замечания.

– Двуколка, в которую вы сели, когда сбежали с острова Дьявола, принадлежала Жерару Кервелла, – сказал Антуан, когда Фредерик дошел до описания этого момента. – Значит, она была довольно далеко от маяка на берегу?

– Полагаю, что да, – ответила Амалия, подумав. – Маяк едва был виден. Единственное, что я могу вам точно сказать, – местность там кажется безлюдной, хотя вдоль берега идет дорога.

– А я никак не мог понять, почему ее потом обнаружили возле какого-то вокзала… Ну что ж, одной загадкой меньше. Вы говорите, что по вашим ощущениям двуколка находилась там достаточно долгое время?

– Да, лошадь долго бродила туда и сюда и совершенно промокла.

– Поблизости никого не было?

– Никого, – уверенно ответил Фредерик.

Тут Амалия решила, что настала ее очередь задать свой вопрос.

– Скажите, инспектор, когда вы впервые увидели в двуколке вашего друга, там не было чего-то вроде саквояжа… или чемоданчика… или, может быть, свертка?

– Странно, что вы это спросили, – насторожился Антуан. – Помню, что я заметил чемоданчик, засунутый глубоко под сиденье… А что?

– Да так, – поморщилась Амалия и больше не сказала об этом ни слова.

«Интересно, почему она спросила про чемоданчик? – Антуан озадаченно нахмурился. – Когда двуколку обнаружили возле вокзала, никакого чемоданчика там уже не было…»

– А теперь, инспектор, с вашего позволения, побеседуем о вас и о вашей роли в этой странной истории, – негромко начала Амалия. – Прежде всего, почему вы оказались в этих краях?

Антуан принялся рассказывать все с самого начала – о ранении, об отпуске, о тете Мариэтте. Подсознательно он все еще ждал от собеседницы какого-то подвоха, но все ее вопросы были предельно четкими. Наконец Антуан добрался до описания гибели Ривоалей.

– Значит, жена доктора была еще жива?

– Да.

– Она показала на зеркало и сказала: «Это он»?

– Она показала… – Антуан нахмурился. – Думаю, она имела в виду надпись на зеркале.

– Нет, – покачала головой Амалия. – Она хотела указать вам на человека, который отражался в зеркале. А в комнате были только двое мужчин: вы и ваш друг.

Антуан побледнел.

– Нет… Нет, этого не может быть!

– Может, Жерар Кервелла увидел, что она жива, и испугался. Он понял, что, если она назовет его, ему придется убить и вас. Поэтому у него случилась истерика, которая показалась вам странной. Помните, что он говорил вам? Что он хотел быть рантье, чтобы дети были здоровы, чтобы розы в саду цвели… Это ничего вам не напоминает, инспектор? Не напоминает оправданий преступников, которых вы поймали с поличным?

– Черт бы вас побрал! – вне себя выкрикнул Антуан. – Но если Жерар и в самом деле… Чемоданчик! Ну конечно же…

– Ваша догадка оказалась абсолютно верной: одежда убийцы была вся в крови жертв. Поэтому Жерар Кервелла захватил с собой запасную одежду в чемоданчике – переодеться, и уже по одному этому я скажу, что ваш друг был очень умен и предусмотрителен. Убив доктора и его жену (помните, вашей тете еще показалось странным, что они не сопротивлялись?), Кервелла привел себя в порядок, переоделся, засунул окровавленную одежду в чемоданчик, имитировал проникновение в дом через окно первого этажа и скрылся. Когда вы встретились с ним возле перекрестка, он не к Ривоалям ехал, а от них. Но он вовремя заметил вас и перестроился, а заодно сочинил историю, зачем ему надо проведать доктора. Вы понимаете теперь, почему ваш друг постоянно говорил о жене Ривоаля? Его ужасала не ее смерть, а то, что он не убил ее, только ранил…

– Это какое-то безумие… – прошептал Антуан. – Но если доктор… если он знал, что Варен не убийца… – Он повернулся к Фредерику. – Вот почему Ривоаль не торопился возвращаться в Кемпер! Вот что он имел в виду, когда говорил, что не боится вас… Он понимал, что с вашей стороны ему ничего не грозит…

– Я одного не понимаю, – подал голос Фредерик. – Зачем надо было убивать доктора Ривоаля и его жену?

– Думаю, затем, что доктора замучила совесть. Люди, которые живут душа в душу, не станут ссориться просто так. Из-за чего доктор стал ссориться с женой? Он уехал из Кемпера сразу же после процесса, но в Дуарнене в это время года находиться ничуть не приятнее. Просто ему было не по себе – он отлично сознавал, что натворил, и, когда жена пыталась его успокоить, это его только раздражало. А когда вы, Фредерик, бежали, у Ривоаля не выдержали нервы. Он дал кому-то знать, что намерен рассказать правду о том, что его подкупили… и заставили лжесвидетельствовать.

– Подкупили?

– Ну, мсье Молине, ведь не просто так он дал эти показания… Конечно, ему заплатили. Помните заметки в записной книжке вашего друга? Вы решили, что он искал преступника, но это не так. Он вовсе не преступника искал, а того, на кого можно будет свалить вину. Преступника он знал очень хорошо.

Антуан сидел очень прямо, покусывая изнутри нижнюю губу. Ему мучительно хотелось выдвинуть какое-нибудь возражение, которое разобьет в пух и прах все доводы собеседницы, но в глубине души он понимал: она права. Все шло именно к этому: и странное обогащение Жерара, и противоречия в показаниях свидетелей, и тот факт, что из дома доктора не исчезла никакая одежда, хотя убийце надо было во что-то переодеться, и многое другое…

– Поэтому некто и не поленился залезть ночью в дом к Элен? – Голос Антуана прозвучал пугающе хрипло. – Тот человек понимал, какую ценность представляет записная книжка…

– Ну, он, вероятно, не знал, о чем именно Жерар Кервелла писал, а о чем умалчивал, но наверняка видел эту записную книжку у комиссара в руках и решил подстраховаться. Кстати, инспектор, вы как следует ее осмотрели? – спросила Амалия. – В ней больше ничего нет, кроме записей?

– Уверяю вас, сударыня, мой друг был не из тех, кто станет писать невидимыми чернилами, как в бульварных романах, – колюче заметил Антуан. – В записной книжке есть только то, что есть.

– Нет, – медленно сказала Амалия. – Там должно быть что-то еще.

Она несколько минут сидела, глядя на записную книжку, потом шевельнулась, достала маленький ножичек для разрезания страниц книг и, придвинув книжку к себе, аккуратно сняла с обложки приклеенное изображение лошади.

– Тут на обороте цифры, – сказала Амалия, переворачивая изображение и стряхивая с него остатки клея. – Первая цифра – 10 тысяч франков. Я так и думала, что ваш друг должен был где-то записывать, сколько именно денег он получил.

– И кто их выплатил? – быстро спросил Фредерик.

– Ну, вряд ли у нас будет много версий, – заметила Амалия. – Такие суммы может выплатить только очень богатый человек. Я говорила вам, инспектор, что господин Кервелла был умен, и повторяю это сейчас. Как только он понял, что имели место не разрозненные убийства, совершенные неизвестными, а серия убийств, совершенная одним человеком; как только выяснил, что сразу две жертвы связаны с семьей графини де Кастель – одна бывшая горничная, а другая – внучка дворецкого… О, он сразу же догадался, где искать убийцу!

– Графиня де Кастель? – Антуан оторопел. – Но, позвольте, сударыня, это уже чересчур…

– Нет, не графиня, конечно, – она только платила деньги, чтобы оставить все в тайне, – отмахнулась Амалия. – Я говорю о человеке, которого графиня желала спасти любой ценой. Проще говоря, это ее сын, граф де Кастель.

Глава 10

Цена лжи

– Нет! – вырвалось у Антуана. – Только не графиня…

– Вы невнимательно читали записи вашего друга, – холодно сказала Амалия. – Как только была убита внучка дворецкого, Жерар Кервелла все понял и отправился прямиком к госпоже де Кастель. Что он записал в своем дневнике? «Видел графиню. Велено найти убийцу, любой ценой. Говорили о юридической волоките – убийства в нескольких департаментах. Графиня обещала любую поддержку. Я стану комиссаром и получу орден, если найду убийцу и доказательства его вины». За раскрытие убийства какой-то внучки прислуги комиссарами не становятся и орденов не получают, я уж не говорю о том, что графиню вряд ли выбило бы из колеи, даже если бы всех ее слуг кто-то поубивал вместе с их родственниками. Что Жерар Кервелла до того писал об убийце? «Он перемещается». Ваш друг сразу же понял самое главное. Вам-то он рассказал только часть истины – о бродягах, циркачах, странствующих художниках, но есть еще одна категория, которую он не упомянул, – это богатые и светские люди, которые ездят на курорты, наносят визиты родственникам и вообще ни в чем себе не отказывают. У графини де Кастель и ее сына много имущества в Бретани и Нормандии?

Антуан попытался собраться с мыслями.

– Да, графиня родом из Нормандии, и ее сын, кажется, унаследовал там какую-то собственность… Но зачем?..

Он не договорил, но Амалия и так отлично его поняла.

– Потому что он болен, тяжело болен, и еще там должна быть какая-то причина личного характера. Все это вы выясните потом, когда заставите говорить его врача. Кстати, его жена хоть чем-нибудь похожа на жертвы?

– Я бы так не сказал. Она не блондинка, а шатенка.

– Значит, его безумие связано не с ней. – Амалия вздохнула. – В общем, инспектор, это уже ваше дело – установить передвижения графа де Кастеля и выяснить, замечали ли у него когда-либо психические отклонения. Думаю, семь первых жертв убил именно он. Последнюю, эту несчастную Жанну Массон, убили исключительно для того, чтобы свалить все на Фредерика. Ее выбрали, как я полагаю, только потому, что она заказала у него два веера.

– Вы хотите сказать, что Жанну Массон убил не граф, а тот, кого видел доктор Ривоаль… Тот, кого я потом ранил в доме Элен?

– Скорее всего, да.

– Кто же он такой?

– Может быть, любовник графини. Во всяком случае, речь идет о человеке, который способен исполнить по ее приказу любую грязную работу – например, убить несчастную женщину и подбросить ее голову в комнату Фредерика. Ищите вашего незнакомца в ближнем окружении графини – среди ее прислуги, например. Судя по вашему рассказу, это физически крепкий человек, несмотря на возраст, так что я не думаю, что он подносит стаканы. Скорее уж конюх или кто-то вроде того.

– Графиня не держала любовников, – огрызнулся Антуан, задетый за живое. – Черт возьми, вы даже в глаза не видели людей, о которых тут рассуждаете!

– Дорогой мсье Молине, – сказала Амалия с усмешкой, – вы уж простите меня, но все, что вы мне рассказали о красивой, богатой, знатной даме, которую выдали замуж за старика, и она счастливо с ним прожила, потом родила сына, потом овдовела и всю свою жизнь была чудо как безупречна, – че-пу-ха! Даже в сказке нельзя выйти за старика со скверным характером и быть счастливой, а уж умная женщина никогда не сможет в таких обстоятельствах убедить себя, что ей невероятно повезло в жизни. Поэтому я вижу только одно объяснение: графиня де Кастель обвела окружающих вокруг пальца. Она нашла способ, как устроить жизнь по своему вкусу, а для зрителей продолжала играть роль, в которой они привыкли ее видеть… Кстати, забыла спросить кое-что по поводу ночного гостя, который потревожил вас в Кемпере. Вы ранили его легко или?..

– Меня бы не удивило, если бы я узнал, что его уже похоронили, – отрезал Антуан. – Возможно, хороший врач сумел бы его спасти, но…

Оборвав фразу на половине, он поглядел на вилку в руках молчащего Фредерика.

– Черт побери, вы что, хотите свернуть эту вилку узлом? – вырвалось у изумленного инспектора. – Вы ее согнули, как… как не знаю что!

Фредерик сконфуженно поглядел на изувеченную вилку и положил ее на стол.

– Я видел ее лицо, – сказал он.

– О чем вы? – вмешалась Амалия, которой не понравилась странная интонация молодого человека.

– Я говорю о графине де Кастель. Она ведь пришла смотреть на мою казнь. И меня еще тогда поразило, почему у нее был такой удовлетворенный вид…

Если бы Амалия в тот момент привела сотню доказательств, одно убедительнее другого, Антуан, скорее всего, не отказался бы от своих сомнений окончательно; но, услышав слова Фредерика, инспектор с какой-то особой ясностью ощутил, что его собеседники были правы, а он – не прав. Графиня де Кастель была замешана, и Жерар Кервелла тоже был замешан; и все это они предприняли для того, чтобы…

– Я все-таки не уверен, что графиня выгораживала своего сына, – признался Антуан после небольшого молчания. – Почему уж тогда не любовника?

– Инспектор, вы в своем уме? – сухо спросила Амалия. – Какая женщина будет выгораживать любовника, у которого голова не в порядке? Если бы она узнала, что он убивал, она бы первым делом подумала, что может стать следующей жертвой, и уж точно не платила бы такие колоссальные деньги и не затевала бы всю эту историю с поиском козла отпущения. Нет, не любовника так отчаянно пыталась спасти графиня, а сына. Хорошо воспитанная женщина никогда не станет докучать незнакомому человеку на похоронах его друга, но графине было настолько важно удержать расследование под своим контролем, что она даже на кладбище не оставила вас в покое. Кстати, она объяснила вам, почему она уволила горничную, которую позже нашли убитой?

– Нет, графиня даже не заводила речи об этом.

– А вы не удосужились спросить, а если бы удосужились, то получили бы ответ, что покойная Бланш Дре плохо вытирала пыль или кокетничала с лакеями. – Амалия прищурилась. – Думаю, графиня догадывалась, что с сыном не все в порядке, еще до визита вашего друга, и даже пыталась обезопасить своих людей – по-своему, конечно…

– Но если ее сын ненормальный, то ему место в сумасшедшем доме! – вырвалось у Фредерика. – Неужели она не понимает этого?

– Если признать графа де Кастель ненормальным, то возникнет сразу множество проблем, и вовсе не с семьями жертв, поверьте, – усмехнулась Амалия. – Речь идет о значительном состоянии, о большом имуществе, а у графа нет детей. Кто будет его опекуном? Что станет с молодой графиней? А его великосветские друзья, что будет с ними, когда они узнают, что сидели за одним столом с убийцей? Ведь какое-то время общество по инерции будет поддерживать графиню и твердить, что произошла ужасная ошибка, но в конце концов все поймут, что дело проиграно, а проигравшие никому не нужны. От нее все отвернутся, и первыми забудут о ней так называемые близкие друзья.

– Вы говорите так, как будто все это уже случилось, – буркнул Антуан. – А между тем я не вижу способа, как сейчас можно доказать вину графа де Кастель, чтобы убедить общество. Разумеется, я вычислю его передвижения, но даже если он всякий раз был поблизости от места очередного убийства, с точки зрения закона это ничего нам не дает. Даже если мне станет известно, что несколько дней назад графиня похоронила одного из своих конюхов, который ни с того ни с сего скончался, ее врач наверняка уже заготовил справку, по которой покойный стал покойным по какой-нибудь житейской причине.

– Можете мне ничего не говорить, я уже об этом подумала, – отмахнулась Амалия. – Вообще говоря, дорогой инспектор, нам может помочь только одно: новое убийство.

Тут, признаться, Антуан опешил, причем Фредерик Варен, судя по его лицу, пребывал не в меньшем затруднении.

– Если вы сказали правду, – продолжала Амалия, – то номер второй, которого вы ранили, больше ничем не сможет помочь графине. Доктора Ривоаля убили, потому что он, судя по всему, собирался разоблачить заговорщиков, а Жерара Кервелла – чтобы окончательно замести следы. Ну или кто-то решил, что комиссар и так получил непомерные суммы за свои услуги и пора с этим покончить. Остается Кристина Пуарье, которая тоже получила солидную сумму за свою забывчивость; а что, если к ней вернется память? Да, нового убийства нам не избежать…

– Боюсь, вы не знаете Кристину, – усмехнулся инспектор. – Я-то беседовал с ней, и я сразу же скажу вам: она крепкий орешек. Кроме того, если она сейчас сознается в лжесвидетельстве, это будет означать для нее крупные неприятности.

– Я могу попробовать поговорить с ней, – заметил Фредерик. – Я же помню ее, она хорошая девушка…

– Которая получила хорошие деньги за то, чтобы отправить вас на гильотину, – вернула его с небес на землю Амалия. – Нет, друзья мои, мы поступим иначе. – Она протянула записную книжку и картинку с обложки Антуану. – Прошу, инспектор, сохраните это до процесса… А теперь обсудим то, что я собираюсь вам предложить.

Обсуждение было долгим и весьма подробным, так что, с позволения читателей, я опущу его детали. Впрочем, первым результатом обсуждения стала роскошная шляпка, купленная Амалией в магазине мадемуазель Пуарье на Елисейских Полях, а также счет за нее, выписанный хозяйкой.

На следующий день особа, подозрительно напоминающая мадемуазель Пуарье, отправила графу де Кастель телеграмму: «Условия договора меняются подробности письмом», после чего бросила в почтовый ящик письмо, адресованное тому же лицу.

Вечером Фредерик, который набрасывал портрет Амалии, сидящей в кресле у горящего камина, не удержался и заметил вслух:

– А ведь он может покончить с собой, получив это письмо…

– Не покончит, – отозвалась Амалия. – Он всегда убивал других, а не себя.

Через два дня их навестил инспектор Молине и доложил, что граф де Кастель сегодня утром приехал в Париж.

– А вдруг он заплатит? – спросил Антуан.

Амалия пожала плечами.

– Тогда появится еще какой-нибудь шантажист и тоже будет требовать деньги, пока шантажируемый не сорвется. Будьте осторожны, инспектор: помните, граф знает вас в лицо. Не спугните его раньше времени.

– Слушаюсь и повинуюсь, – промолвил Антуан, отвесив собеседнице иронический поклон. – Кстати, я навел кое-какие справки и выяснил, что действительно несколько дней назад захворал один из кучеров графини де Кастель, который по описанию совпадает с ночным гостем, и этот же кучер – вот беда-то! – скоропостижно скончался. – Антуан прищурился. – Скажите, сударыня: вы угадали, что он связан с лошадьми, или же знали наверняка?

– Ну, я просто предположила, что после немощного старика графине хотелось видеть рядом с собой кого-нибудь помоложе и покрепче, – хладнокровно отозвалась Амалия, и ее собеседник лишился дара речи.

– Тот, кого я ранил, был не так уж молод, – вот и все, что он смог сказать, когда дар речи все-таки вернулся к нему.

– Ну, когда графиня овдовела, он, само собой, был гораздо моложе, но не в этом дело. Кучер – человек, который не вызывает подозрений, даже если находится поблизости от хозяина круглые сутки. Я полагаю, инспектор, что именно он и убил Жерара Кервелла. Впрочем, возможно, вашего друга убил не кучер, а граф – тут уже надо будет проверять, кто и где находился в тот вечер.

– Граф был на балу, где его видели двести человек, – отозвался Антуан. – И я все время думаю… – Он поколебался, но все же сказал: – Я все время думаю, мог ли Жерар просто исполнить свой долг и арестовать настоящего убийцу… Я никогда не подозревал, что он так любил деньги. Ведь из-за того, что он согласился на предложение графини де Кастель, ему пришлось подставлять невиновного, потом убить доктора Ривоаля и его жену, а под конец погиб и он сам… – Антуан горько покачал головой, – тетя Мариэтта часто говорила, что Жерар – гнилое дерево. Неужели она была права?

– Думаю, ваш друг смотрел на вещи несколько иначе, – заметила Амалия. – Он лишь считал, что делает то, что ему выгодно, а кто пострадает в результате его действий, его не волновало.

«И пределом его мечтаний, – мысленно добавила баронесса Корф, – была красивая кокотка в богато обставленном доме, которая изменила любовнику в тот же день, как стало известно о его смерти». Но Амалия не стала говорить этого, чтобы не задеть своего союзника.


Вечером Кристина Пуарье заперла входную дверь в магазин, отпустила служащих и по привычке стала подбирать обрывки лент, кусочки перьев и прочие мелочи, которые обязательно оказывались на полу, когда клиентки встряхивали и примеряли шляпки. Всюду, куда ни кинь взор, громоздились огромные шляпные коробки, а самые красивые шляпки были выставлены на болванках в витринах и вдоль стен.

Кристина жила в квартире над магазином и там же, бывало, придумывала новые фасоны шляпок. Просторная комната позади магазина была отведена под мастерскую, и днем тут щебетали и творили пять очаровательных парижанок, которых Кристина взяла себе в помощники.

Попасть в квартиру можно было прямо по лестнице, которая спускалась в мастерскую, но, прежде чем отправиться к себе, Кристина заперла дверь черного хода и проверила, закрыты ли окна. Этот магазин был мечтой ее жизни, и она не без оснований опасалась воров, которые могли бы позариться на шляпки, некоторые из которых стоили безумно дорого. Шляпка с пышными перьями – или, наоборот, строгая, – с бантами, без бантов, с лентами, цветами, птицами и прочими украшениями была для того времени символом женщины. Платье могло быть каким угодно; шляпка имела право быть только самой лучшей.

Теперь оставалось только потушить свет в магазине, и Кристина так и сделала. В мастерской осталась гореть небольшая лампа, и хозяйка двинулась туда, но на пороге мастерской ее ждал человек.

Завидев в сумерках силуэт, молодая женщина попятилась.

– Что вам надо? Я сейчас закричу!

– Не надо кричать, вы меня знаете, – ответил силуэт, и Кристине показалось, что он усмехнулся.

– А, господин граф! Я и не ожидала увидеть вас в Париже…

– Да неужели? Скажите, милая, кто внушил вам мысль требовать у нас сто тысяч франков? Вы что, считаете, что моя мать и я теперь всю жизнь будем для вас дойной коровой?

Кристина растерялась. Она не понимала, о чем идет речь, но ее настораживала агрессия, исходившая от собеседника.

– Сударь, уже поздно… Рабочий день окончен. Я думаю, нам лучше поговорить в другой раз.

– В другой раз? В полиции, что ли? Ты собралась им все рассказать? – Голос графа стал тонким и пронзительным, лицо задергалось, глаза горели недобрым огнем. – Да ты понимаешь, ты, ничтожество, паршивая тля, что я тебя сейчас раздавлю? Мой предок был графом, когда твой жрал траву… Никуда ты не пойдешь!

Он бросился на Кристину, она отчаянно закричала, заметалась, стала отбиваться… Но она была слабой женщиной, а граф схватил одну из шляпных булавок, которыми шляпы крепятся к волосам, – по сути, это было острейшее шило длиной сантиметров двадцать, которым запросто можно убить человека. Он взмахнул им, целя Кристине в горло, но она закрылась рукой, увернулась, и острие булавки только распороло ей кожу выше локтя.

Потом главная витрина, гордость магазина Кристины, хлынула на пол осколками, потому что в нее швырнули булыжник, и в образовавшуюся брешь протиснулся Антуан Молине с двумя полицейскими. Они скрутили графа де Кастель и не без труда отняли у него булавку, которой он до последнего момента пытался проткнуть хозяйку лавки.

– О, черт! – сказал Антуан, с видом показного удивления почесывая ухо. – Я-то думал сцапать Фредерика Варена, а нашел вас, господин граф… Мадемуазель Пуарье! Вы живы? Если бы я опоздал хотя бы на мгновение…

Кристина всхлипнула.

– Я расскажу вам все, что знаю! Но я даже не подозревала, что это он убивал… Я думала, графиня защищает своего любовника… Мне мсье Кервелла сказал, что она…

Тут Кристина не выдержала и зарыдала, уткнувшись лицом в плечо инспектору.

– Ну что ж, – сказал Антуан, – я к вашим услугам, мадемуазель! Смело рассказывайте все и не бойтесь ничего…

– Я тебя убью! – бешено заверещал граф, извиваясь в руках полицейских. – Я убью вас обоих! Вы не смеете касаться меня! Пустите! А-а!

Все эти крики он перемежал отчаянными ругательствами, но внезапно разразился слезами и сделал попытку повалиться на колени.

– Господин инспектор, отпустите меня! Что я вам сделал? Моя мама не переживет… не переживет!

– Гнилое дерево, – сказал Антуан.

– Что? – Граф встрепенулся.

– Да так, ничего. Наконец-то я поймал тебя, «бретонский демон». Так что ты сполна ответишь за все убийства. И за цветочницу в Руане, и за внучку дворецкого Изабель Морван, и за бывшую горничную Бланш Дре… за всех.

И, услышав эти слова, граф де Кастель упал в обморок.

Глава 11

Разоблачение

Для лиц, так или иначе причастных к громкому скандалу, жизнь превращается в ад.

Для прессы такой скандал – манна небесная, особенно когда все темы написаны, вывернуты наизнанку и описаны снова с другой точки зрения. Кажется, уже вообще не о чем говорить, как вдруг происходит событие, которое можно раздуть до вселенских масштабов, и тысячи перьев принимаются строчить, строчить, строчить…

Для обывателей скандал – некое подобие романа, с той только разницей, что происходит он в действительности, а оттого еще более притягателен. Откровенно говоря, поимка «бретонского демона» (когда им еще считался безвестный художник Фредерик Варен) не произвела в Париже особого шума. Но то всего лишь художник, и пойман он был в захолустном Кемпере, а граф, которого взяли с поличным при попытке зарезать модистку на Елисейских Полях, – совсем другое дело.

А поскольку журналисты привыкли мыслить шаблонами, то первые отчеты об аресте были таковы: «Кристина Пуарье являлась любовницей графа. Они поссорились, и он пытался ее заколоть».

– Шляпной булавкой, господа, шляпной булавкой!

Однако вовремя подоспевшие доблестные полицейские успели предотвратить ужасное преступление.

Позевывая, репортеры писали заметки и вяло размышляли о том, что вся история не стоит выеденного яйца. Раз жертва осталась жива, графа отмажут, но шум все же поднимется, так что родная газета определенно закажет две-три статейки на эту тему.

Но тут в деле произошел крутой поворот.

Именно Кристина Пуарье заявила, что ей когда-то угрожали, что ее заставили дать показания против Фредерика Варена, и полицейский, который вынудил ее к этому, покрывал настоящего убийцу, а еще он упоминал, что действует по поручению графини де Кастель.

– Ха, – в один голос сказали циничные репортеры «Утра», «Ле Пти Паризьен», «Голуа», «Прессы» и прочих изданий, – так угрожали, что мадемуазель Пуарье после процесса над Вареном обзавелась лавкой на Елисейских Полях? Такого не бывает!

Но колесо уже завертелось, тиражи изданий подскочили, ведь все хотели знать подробности странного дела, и каждый час приносил новые подробности.

Граф де Кастель решительно отрицает все предъявленные ему обвинения. Может быть, он и схватил шляпную булавку, когда разговаривал с мадемуазель – как ее? Пуарье? – но он вообще ничего не помнит, потому что у него бывают эпилептические припадки, во время которых он не контролирует себя.

Врач графа, мсье Нантье, в ответ на вопрос, бывают ли у его пациента такие припадки, сослался на врачебную тайну. Однако врачебной тайной сыт не будешь, и пронырливый репортер добрался до слуг, из расспросов которых стало ясно, что никакой эпилепсией граф отродясь не страдал.

– Правда, у него проблемы с… Ну, да, впрочем, это не важно…

Но репортер напирал, и слуга наконец признал, что в отношениях графа и молодой графини что-то не так, потому что они давно не спят вместе.

– Только в отдельных спальнях. И вообще, хотя она его любила, после свадьбы стала очень холодно к нему относиться…

Графиня де Кастель заявила, что все обвинения, предъявленные ее сыну, просто нелепость, но при этом наняла для его защиты лучшего адвоката. «Ого-го, – сказали парижские циники, узнав имя адвоката, – значит, дело точно нечисто! Честные люди этого изворотливого плута нанимать не станут…»

– Я все же думаю, – важно рассуждали в салонах, – что это дело политическое. Наверное, граф де Кастель собирался заняться политикой, как и его отец…

– Да ну, господа, я же отлично его знаю, это тишайший человек, который обожает жену и мать! Смешно утверждать, что он кого-то там мог убить… А что касается модистки, то, поверьте, я и сам сто раз в день покушаюсь убить модистку жены! Вы бы видели, какие гигантские счета присылает эта особа…

Вокруг остряка нарастает одобрительный смех. В самом деле, лучше уж от души посмеяться, чем размышлять на неприятную тему о том, сколько раз ты сам пожимал руку безумному убийце.

Однако вскоре, как назло, полиция произвела обыск в замке графа и нашла не только два документа, посланных Кристиной Пуарье, – телеграмму и письмо с угрозой разоблачения и требованием денег, – но и тайничок со шкатулкой, а в шкатулке этой дешевый медальончик, который носила Изабель Морван, колечко, снятое с пальца убитой Бланш Дре, и прочие мелочи, пропавшие с тел жертв «бретонского демона». И если до этого момента большие деньги семьи Кастель еще могли сделать чудо и как-то выгородить графа, то после того, как шкатулка была найдена, всем стало ясно, что песенка преступника спета, и допоет он ее, скорее всего, на гильотине.

– Но я ничего не понимаю! – жаловалась Кристина Антуану. – Я не посылала письма… и телеграмму тоже не отправляла… Клянусь вам, господин инспектор!

Антуан сочувственно кивал. Письмо вообще-то написал Фредерик Варен под диктовку Амалии, почерк Кристины был взят с ее счета, а телеграмму тоже отправила загримированная баронесса Корф, чтобы, как она выразилась, «расшевелить осиное гнездо».

– Конечно, мадемуазель Пуарье придется пережить несколько крайне неприятных минут, и если вы, инспектор, упустите ее из виду, граф ее убьет. Но, учитывая, что эта милая особа построила свое процветание фактически на убийстве Фредерика, я считаю, мы имеем право рискнуть. Нам, конечно, она нужна живая – от страха и ненависти она выложит все, что знает, а как раз этого мы и добиваемся.

Однако с юридической точки зрения процесс, который состоялся над Фредериком Вареном и признал его виновным в убийствах, которые он не совершал, все еще имел законную силу, равно как и приговор. Об этом, в частности, напомнил Лоран Бреваль, который дал журналистам большое интервью. Художник заявил, что никогда не верил в виновность Фредерика, что он пытался защищать своего ученика, но напоролся на недвусмысленные угрозы со стороны инспектора Кервелла, который вел следствие. Тут газеты слегка покусали президента (мог помиловать осужденного, но не сделал этого), Фемида потопталась на месте, почесала в затылке и стала искать в законах нужную закорючку, которая позволила бы аннулировать результаты процесса. Потому что система есть система, и просто так, из-за одного сбоя, никто не станет ее пересматривать. То, что человек едва не погиб из-за махинаций высокородной дамы, конечно, скверно, но это еще не значит, что ради него станут переписывать законы Третьей республики.

– По моим сведениям, – доложил Амалии Ломов, – наверху не получается пересмотреть результаты процесса, так что готовится бумажка о том, что будто бы апелляция о помиловании была подана не по форме.

– То есть апелляцию подадут вторично, и президент помилует Фредерика? Но тогда ему придется отправиться в тюрьму…

– На этот случай, наверное, заготовят еще одну бумажку – о досрочном освобождении в связи с исключительными обстоятельствами. Но вы сами понимаете, госпожа баронесса, что второпях такие дела не делаются, и это займет долгое время.

Амалия нахмурилась.

– Такое положение вещей меня не устраивает, – заявила она без всяких околичностей. – В тюрьму Фредерик не сядет, и я его не отдам.

– Потому что он нужен вам как свидетель? – спросил Ломов, кротко глядя на Амалию. Только очень внимательный человек мог заметить в его фразе иронический подтекст.

– Дорогой Сергей Васильевич, вы же сами все отлично понимаете, – усмехнулась Амалия. – Я не позволила бы посадить его в тюрьму, даже если бы он не слышал голос Мэтра и ничем не мог быть нам полезен. Считайте, это дело принципа.

По ее тону Сергей Васильевич понял, что обсуждать далее данный вопрос бесполезно.


Однажды вечером инспектор Молине явился к Амалии в гости. Вид у Антуана был мрачный.

– Боюсь, я не сумел выполнить условие нашего соглашения, – сказал он. – Вы помогли мне схватить графа, но я не могу сказать вам, как звали человека, который переправлялся поздно вечером в субботу на остров Дьявола. Поверьте, я был на побережье и опросил там всех, кого только мог, но мне в один голос твердили одно и то же: ни один человек не отплывал туда, тем более что надвигался шторм.

– Но тогда как он оказался на острове? – вырвалось у Амалии. – Он все равно должен был плыть… – Она подскочила на месте. – Боже мой, как я сразу не догадалась! У него есть своя яхта…

– Или лодка, – вставил Антуан.

– Яхта! Потому меня и отвезли на остров Дьявола, что Мэтр плыл на яхте и должен был проезжать мимо… Что сказал ему Щеголь в конце разговора? «Счастливого пути» – так не говорят, когда надо всего лишь плыть несколько минут до берега, так говорят, когда предстоит еще большой путь! И вовсе не случайность, что я оказалась на острове… То-то я ломала голову, к чему такие сложности, зачем уезжать так далеко от Парижа, и подручные Щеголя тоже были удивлены… Теперь понятно, кто открыл окно – возможно, произошла какая-то поломка, из-за шторма Мэтр вернулся на остров, отправился проведать Щеголя, понял, что его план сорвался, и открыл окно, чтобы уничтожить следы.

Инспектор нахмурился.

– Должен вам заметить, сударыня, – проворчал он, – я разговаривал с префектом полиции, и он дал мне понять, что считает все разговоры о каком-то короле европейского преступного синдиката глупостью. По его словам, никакого Мэтра не существует.

– Что ж, тем лучше для всех, – задорно парировала Амалия. – Раз я гоняюсь за тенью, то в конечном итоге поймаю только тень, а французская полиция останется при своем убеждении, что она умнее меня. – Антуан хотел возразить, но Амалия не дала ему вставить и слова. – Раз вы не выполнили мое условие, инспектор, то по справедливости должны мне помочь еще раз. Коротко говоря, мне нужен список всех владельцев яхт, которые в это время курсировали вдоль бретонского побережья. Не знаю, где и как вы его достанете, но у вас большие возможности, тем более что вас наверняка произведут в комиссары, и…

– Не факт, – усмехнулся Антуан. – Наверху считают, что я зря затеял эту историю и поссорил их с представителями одной из старейших аристократических фамилий. Один господин так вообще сказал мне, что я ищу дешевой популярности.

– А вы бы ему сказали, что популярность не бывает дешевой, и вообще это дурной тон – судить о людях по себе, – заметила его собеседница. – Да, да, большинство людей сразу же торопится расписаться во всех своих недостатках. Но у вас мрачный вид, инспектор, и я начинаю думать, уж не жалеете ли вы о том, что я побудила вас довести расследование до конца. – Последние слова баронесса Корф произнесла вполголоса и как бы про себя, но Антуан все равно обиделся.

– Когда я выполнял ваше поручение, мне пришлось заодно заехать в Кемпер, – сказал он. – К вдове Жерара. Я обещал ей сказать, если он окажется замешан в чем-то… в чем-то скверном, и не сдержал своего слова, потому что находился в Париже.

– Разговор вышел нелегким?

– Да, мадам Кервелла сказала, что я опорочил честное имя ее мужа… и еще много всякого в том же духе.

– Это было как раз то, чего она хотела, – пожала плечами Амалия. – Вам не стоит воспринимать ее упреки всерьез.

– Простите? – изумился Антуан.

– Вы все время говорили мне, что Луиза произвела на вас впечатление умной и волевой женщины. Скажите-ка мне, инспектор, как она тогда не догадалась, что ее муж занимается чем-то противозаконным? А если так, почему она просто не уничтожила записную книжку?

– Может быть, она все же надеялась, что я рассею ее сомнения…

– Дочь ростовщика? О нет, инспектор. Среди сентенций, которые она усвоила от своего папаши, должна быть еще одна: о том, что заработать большие деньги честным путем крайне затруднительно. – Амалия вздохнула. – Но довольно о ней. Она, как и многие богачи, полагала, что достаточно купить человека, чтобы он стал твоим, – так вот это большая ошибка. Теперь она утешается тем, что Жерар оказался негодяем, а ей все же достанутся деньги, которые при другом раскладе он бы потратил на любовницу. Однако меня интересует не мадам Кервелла, а то, удалось ли определить причину, по которой высокородный граф де Кастель жестоко убивал женщин. Судя по газетным намекам, там вскрылась довольно неприглядная история.

– Да, – кивнул Антуан. – У графа в молодости была любовница, цветочница. Очень красивая девушка, блондинка. Как выяснилось потом, она заразила его неизлечимой венерической болезнью, которую он потом передал своей жене. Из-за этого отношения между графом и его женой ухудшились, и из-за этого же у них нет детей.

– Первая жертва была цветочницей, – напомнила Амалия.

– Нет, это не она, просто, к несчастью, первая жертва оказалась похожа на ту, другую. Любовница графа сейчас находится в лечебнице для умалишенных.

– А потом он стал убивать всех подряд, кто хоть немного напоминал о его любовнице. Ездил в гости к родным, друзьям, на курорты – высматривал жертв, а безнаказанность подстегивала его продолжать убийства.

– Да, но после убийства Изабель Морван графиня не выдержала. Она поговорила с сыном и заставила его поклясться, что он больше никого пальцем не тронет. Ей казалось, что теперь-то опасаться нечего, но тут к ней пришел Жерар, который рассказал ей о своих подозрениях и одновременно намекнул на то, что только в ее силах сделать так, чтобы он о них забыл. На этом можно было бы и остановиться, но графиню мучила мысль, что о том, о чем уже догадался один, может догадаться и другой, а за ними и остальные. Она сказала Жерару, что согласна на его условия, но он должен найти человека, на которого можно свалить все убийства. В конце концов выбор пал на Фредерика Варена, но, как всегда бывает в жизни, начались непредвиденные сложности. Кристина Пуарье настаивала на его алиби, но ей заткнули рот деньгами. Доктор Ривоаль видел кучера графини возле дома последней жертвы, но его убедили изменить показания. Потом у доктора сдали нервы. Его брат – редактор кемперской газеты, и доктор прислал ему телеграмму, что хочет рассказать нечто сенсационное. Об этом стало известно, и графиня потребовала, чтобы Жерар устранил угрозу, именно он, потому что она не знала, приставлена ли к доктору охрана, и боялась, что ее кучер может попасться.

– Тем более что он и до того вел себя неосторожно и позволил свидетелю увидеть себя, – заметила Амалия. – Конечно, вашему другу пообещали еще денег, но после убийства Ривоалей он стал вести себя подозрительно, сделался нервозен, и решено было покончить и с ним тоже.

– Ну, видите, я не могу сообщить вам ничего нового… Хотя нет, насчет сообщника, которого я смертельно ранил, я выяснил одну вещь, которую рассказал мне дворецкий графини. Когда он понял, что его внучку убил граф, то решил, что хранить преданность семье больше не имеет смысла, и раскрыл тайну графини. На самом деле граф де Кастель – сын не старого графа, а кучера. Когда тот убил Жанну Массон, отрубил ей голову и подбросил Варену, а потом подстерег в безлюдном месте Жерара, завел с ним разговор и убил его, он старался не только ради графини, но и ради собственного сына. – Амалия молчала. – Знаете, когда я вспоминаю графиню молодой – я же говорил вам, что весь Кемпер был в нее влюблен, – меня охватывает оторопь при мысли о том, как с ней обошлась жизнь. Я знаю, что должен быть на стороне жертв, иначе в полиции нечего делать; но все же… все же…

– Вы чувствуете себя обманутым, – сказала Амалия, – но давайте все же договорим до конца. Вы были влюблены не в графиню, а в образ, который она старательно создавала. Это все равно что влюбиться в актера, который играет положительного персонажа, а потом выяснить: в жизни он полон недостатков.

– Нет, – упрямо покачал головой Антуан.

– Да, да, – настаивала Амалия. – И чем раньше вы это поймете, тем лучше будет для вас и вообще для всех. – Она прищурилась. – Кстати, что сказала ваша тетушка, когда обо всем узнала?

– Вы никогда не угадаете, – проворчал Антуан, насупившись. – Она сказала, что в какой-то степени понимает графиню – ведь та хотела защитить своего единственного родственника, а потом добавила, что людей все равно убивать нельзя. Даже Жерара, который ей никогда не нравился.

– Ваша тетушка – замечательная женщина, – серьезно сказала Амалия. – Надеюсь, вы будете навещать ее почаще.

– Это вы к чему? – подозрительно спросил Антуан.

– Так, к слову пришлось, – пожала плечами баронесса Корф. – Не забудьте, что я жду от вас список владельцев яхт.

Глава 12

Имя с секретом

– Значит, Мэтр приплыл на остров Дьявола на яхте? – спросил Фредерик.

– Да, и раз уж вы находились на маяке, может быть, вы сумели что-нибудь заметить? Какую-нибудь яхту, которая шла к острову, например… Лично я ничего подобного не запомнила.

Но Фредерик сконфуженно признался, что просто-напросто заснул и все проспал, а пробудился только тогда, когда Мэтр и его сообщник уже беседовали внизу.

– Потом, когда я побежал вас спасать, мне было уже не до того, чтобы смотреть на море… И погода в тот вечер была просто отвратительная!

– Ну, ничего, – сказала Амалия, успокаивая улыбкой своего собеседника. – Так или иначе, Мэтра я найду, потому что не думаю, что много яхт курсировало в это время вдоль бретонского побережья.

Сидя за столом, Фредерик сжимал и разжимал свои длинные пальцы, машинально передвигая чашку. Наконец он не выдержал.

– А когда вы наконец его найдете, что вы с ним сделаете? – скороговоркой выпалил он.

Он боялся, что его собеседница рассердится, но ничего подобного не произошло.

– Ничего, – ответила Амалия на вопрос Фредерика. – Ничего хорошего, – безмятежно уточнила она.

И так как ей все же не хотелось обсуждать этот вопрос, она перевела разговор на другую тему.

– Вы видели статью в «Утре» о том, что президент вас помиловал? Но это означает только, что смертный приговор будет заменен на пожизненное заключение, если вас найдут.

– В той же статье я прочитал, что мое местонахождение до сих пор неизвестно, – улыбнулся Фредерик, и Амалия впервые заметила, что на щеках у него ямочки. На ее памяти он впервые улыбался так беспечно, так широко. – Некоторые, кстати, считают, что я утонул в шторм, когда пытался уплыть с острова Дьявола.

– Пусть считают, – сказала Амалия. – Бреваль, конечно, понял, что вы живы, и инспектор Молине тоже отлично осведомлен об истинном положении вещей, но посторонним знать правду уже не обязательно. Не обессудьте, Фредерик, но, пока я не отыщу Мэтра, вам придется сидеть в особняке и скучать в моем обществе…

Путаясь в словах и по десять раз повторяя одно и то же, художник заверил свою собеседницу, что он никогда не скучает в ее обществе, а совсем наоборот, и вообще… Видя, что он запутался и покраснел, Амалия сжалилась над собеседником и перевела разговор на достоинства пирожных с лимоном, которые им доставили на обед в этот день.

Вообще-то Фредерик сказал истинную правду – он никогда не скучал, если Амалия была рядом, пусть даже в соседней комнате или на другом этаже особняка на Анжуйской улице. Эта женщина завораживала его – читала ли она роман или просто сидела у камина, глядя на золотистые блики своими странными золотистыми глазами, говорила ли о каких-то повседневных мелочах или обсуждала с Ломовым какие-то свои дела, в которые не посвящала художника, душу Фредерика грел сам факт ее присутствия. Она поверила ему тогда, когда ни одна живая душа не сомневалась в его виновности, она помогала ему, поддерживала и более того – это ее усилиями была разорвана страшная паутина лжи, которая едва не привела его к гибели. Наверное, Фредерик давно бы бросился к ее ногам и признался в своей любви, но Амалия поставила себя так, что он даже не смел заговорить о своих чувствах. Она вела себя как рассудительная старшая сестра, которая опекает хлебнувшего бед брата, – и среди прочего это позволяло ей удерживать между собой и Фредериком известную дистанцию. Само собой, она не могла помешать художнику мечтать, что он однажды все же преодолеет эту дистанцию, но пока он согласен был довольствоваться тем, что рисовал ее и всегда был под рукой, когда ей что-либо было нужно – книга, чашка кофе, недавняя газета. В доме, где из соображений секретности не держали прислуги, он мало-помалу стал играть ее роль. Мать Фредерика была горничной, и от нее он наслышался историй о том, как хозяева унижают и оскорбляют тех, кто у них работает; до недавнего времени он и подумать не мог о том, что сам станет кем-то вроде слуги, но с Амалией это вышло как-то само собой, и он ни разу не ощутил себя задетым своим положением. Все равно она поправлялась после серьезного ранения, а кто-то же должен был накрывать на стол, зажигать огонь в камине и следить за порядком. Он был рад услужить Амалии, именно ей, а она, хоть и внешне уделяла ему ровно столько внимания, сколько принято уделять человеку, с которым живешь в одном доме, тем не менее не переставала внимательно и настойчиво наблюдать за Фредериком.

Его состояние беспокоило ее с первых дней пребывания на Анжуйской улице, когда она ночью просыпалась от его криков в спальне этажом ниже, вызванных кошмарами. Ничего другого, в сущности, нельзя было ожидать от человека, который был приговорен к казни, бежал с эшафота и пережил сильнейшее нервное потрясение. Но Амалия считала глупым и недопустимым разговоры с Фредериком о его кошмарах, равно как и советы подумать о чем-то приятном. Она поставила себе другую задачу – делать все, чтобы он пришел в себя и сумел перевернуть самую тяжелую страницу в своей жизни. Амалия говорила с ним о живописи, о художниках, о его прошлом, несколько раз просила нарисовать для нее веер, позировала для портретов. Она добивалась, чтобы он был в хорошем расположении духа, и шутила, иногда весьма колко. Кроме того, она показывала всем своим примером, что можно пройти сквозь тяжелые испытания, собраться и идти дальше, ни на что не оглядываясь и ни о чем не жалея. Она видела, что избрала правильную тактику, потому что кошмары стали сниться Фредерику гораздо реже, а сам он все чаще улыбался и казался куда более уравновешенным и счастливым, чем в первые дни, когда он мог по любому поводу разразиться слезами.

Он много рассказывал ей о своей жизни, которая состояла из борьбы с нищетой, с неблагоприятным окружением, со своим собственным характером, потому что в юности он был угрюм, застенчив, порывист и несдержан. Напрямую он этого, конечно, не рассказывал, но Амалия и так догадалась – по описанию реакций людей, которые в то время сталкивались с Фредериком. Художники одного возраста обычно легко становятся друзьями, особенно когда речь идет о единомышленниках; Фредерик же рассорился со всеми, с кем только мог, а с некоторыми – из-за сущих пустяков. Даже когда он безуспешно пытался выучиться на врача, он все равно продолжал лелеять мечту об искусстве, которое представлялось ему единственной деятельностью, достойной человека; и оттого, когда он увидел настоящих художников вблизи и понял, какую жизнь они ведут, они жестоко его разочаровали.

– Я думал, люди искусства не такие, как все. Я думал, они лучше, выше… Вы понимаете меня? А оказалось, что на самом деле они еще хуже… Как они интригуют, чтобы получить заказ от государства или медаль на выставке, как толкаются локтями, как обливают грязью конкурентов, как втираются в доверие к тем, кто может быть им полезен… А ведь некоторые из них – просто болваны! Мне встречался один именитый художник, который даже не знал, кто такой Веласкес…

В общем, Фредерик пережил крушение надежд, потом в пух и прах разругался с Бревалем и уехал из Парижа, чтобы начать новую жизнь. Но если он разочаровался в людях искусства, то само искусство манило его по-прежнему. Он продолжал рисовать каждый день и мечтал, что когда-нибудь свершится чудо и его талант признают. Но Амалия, кое-что понимавшая в искусстве, видела его рисунки и понимала, что они просто очень хороши, но не более того. Миллионы людей умеют рисовать, и тысячи из них рисуют очень хорошо, но мало кто добивается успеха на этом поприще, а в веках остаются и вовсе единицы. Фредерик родился в Руане, и Амалии казалось, что в его манере есть нечто от Жерико[14], который тоже там жил. Но такая живопись, с ее точки зрения, с приходом импрессионистов уже потеряла интерес. «Возможно, его картины будут иметь успех из-за скандальной славы, которой оказалось окружено его имя… Но максимум, что после него останется, – пара картин в каком-нибудь провинциальном музее, да хотя бы в том же Руане». Однако ей вовсе не хотелось обижать Фредерика. Она видела: он жаждет ее похвалы, и хвалила его работы за точность рисунка и смелость колорита – то, в чем он действительно был силен. Но Фредерик во всем, что касалось Амалии, был чувствителен до чрезвычайности, и от него не укрылось, что ее отзывы продиктованы скорее вежливостью, чем искренним восхищением.

Однажды он проснулся в половине шестого утра и задумался об Амалии, о ее портрете, о картинах, о Бревале, о живописи вообще. Мысли текли нескончаемым потоком, вовлекая в него все новые и новые темы для размышлений, и, засыпая, Фредерик в полудреме думал уже об острове, о маяке, о таинственном Мэтре, который, по словам Амалии, приплыл на яхте. И внезапно он вспомнил.

– Конечно, вы очаровательно нарисовали мою яхту, мэтр… Но море, мне кажется, должно быть тут другого оттенка… Вы знаете, что вода во всех морях кажется разной, не так ли?

Это был тот же самый голос, который Фредерик слышал на маяке, – один в один; и обладатель его когда-то разговаривал с Бревалем в мастерской художника. Старик, который среди прочего был известен тем, что люто ненавидел слово «очаровательно» («Очаровательно! Чертовы идиоты критики, и публика вслед за ними, повторяют это слово чуть ли не в каждой второй фразе, а ведь это вранье! В настоящем искусстве нет и не может быть ничего очаровательного!»), ответил что-то вроде:

– Ну, Мэтр, вам не угодишь!

Фредерик подпрыгнул и сел на кровати, лихорадочно соображая. Весь его сон как рукой сняло. Точно, Бреваль рисовал чью-то яхту; хозяин пришел смотреть на картину, и было это, когда Фредерик только-только начал учиться у старика. Он даже не мог вспомнить, как собеседник Бреваля выглядел: молодой или старый, блондин или брюнет? Все напрочь стерлось из памяти, кроме слов о том, что оттенки воды в разных местах смотрятся по-разному; Фредерику тогда показалось, что это глупость, но теперь он был склонен думать, что незнакомец был прав.

«Яхта! Бреваль наверняка должен помнить, кто это, ведь мало кто просит нарисовать свою яхту… Старик тоже называл посетителя «Мэтр». Сказать Амалии? Да, конечно; но имя… Если бы я знал имя, она бы посмотрела на меня совсем иначе! Там, на маяке, я слышал только голос, и как же она была недовольна, когда поняла, что я не разглядел лица…»

Его распирало от двух противоположных желаний – немедленно, уже за завтраком поделиться своим открытием с Амалией или промолчать о нем и преподнести ей сюрприз позже. Потом, когда он навестит Бреваля и узнает у него имя человека, который просил нарисовать свою яхту.

«В конце концов, старик не выдал газетчикам, что видел меня в Париже… Я только узнаю имя и сразу же вернусь».

Ему повезло, потому что днем Амалию вызвали в посольство, и ей пришлось отлучиться. Оставшись один, Фредерик переоделся рассыльным, с помощью парика преобразился в блондина, взял для виду пакет с бутылкой вина и отправился в мастерскую Бреваля.

Дверь открыл слуга, которого Фредерик не знал. Он хотел, чтобы рассыльный оставил пакет ему, но юноша заявил, что к вину приложено письмо, на которое должен ответить хозяин.

– Какого дьявола! – взревел Бреваль из мастерской. – Я же человеческим языком просил не шуметь!

Вслед за тем он выскочил в коридор с кистью в руке, в рубашке, заляпанной краской, весь багровый от раздражения.

– Мне нужен ответ, – сказал Фредерик, глядя ему прямо в глаза.

Бреваль попятился, выронил кисть (чего за ним прежде никогда не водилось, даже когда он был порядочно выпивши), потом схватил бутылку вина, чуть не разбив ее, и объявил, что это самый лучший подарок в его жизни. Вслед за тем он услал слугу с поручением к приятелю, который жил на другом конце Парижа, и втащил Фредерика в мастерскую.

– Вино! Вот это здорово! В самом деле, надо выпить, а картину я все равно закончу потом…

Он забросал Фредерика вопросами, перебивая юношу, когда тот пытался отвечать или навести разговор на нужную ему тему. Они опустошили бутылку, затем еще одну, которую Бреваль достал из неприкосновенных запасов. Витиевато выругавшись, старик объяснил, что это превосходное вино ему поднесли от (далее следовала фамилия видного политика) за то, что Бреваль хорошо «намалевал» портрет его любовницы.

– А рожа-то, рожа! Видел бы ты ее… – Он остановился и вгляделся в лицо ученика. – Господи, как ты исхудал! Может, тебе деньги нужны? У меня полно, бери…

Он засуетился, начал доставать деньги, и Фредерику стало не по себе. Почему-то он мог принять помощь от Амалии, но брать деньги Бреваля, которого он, в сущности, презирал, ему претило.

– Мэтр, – поспешно сказал юноша, – у меня есть деньги, не надо…

– Может, ты хочешь уехать из страны? – спросил художник. – В Бельгию хотя бы… Иначе эти сволочи посадят тебя в тюрьму.

– Да, я уеду, наверное, – сказал Фредерик, думая об Амалии. – Но я вообще-то не за этим к вам пришел. Когда-то вы рисовали яхту одного господина… Когда я только поступил к вам… Помните, он еще приходил к вам сюда и говорил, что вода не того оттенка…

– А-а, вот ты о ком! – протянул Бреваль. – Эта сволочь заплатила мне за работу только через полгода, и то лишь половину цены, о которой мы условились… Все эти богачи – проклятые свиньи!

– Кто он такой? – спросил Фредерик, нервничая. – Мне помнится, вы называли его Мэтр… Он художник?

– Какой он художник? Я же тебе внятно объяснил: он свинья! – прогрохотал Бреваль. – Чем ты слушаешь? А Мэтр – это типа как прозвище, с детства. Потому что его фамилия Ренар, понял? Пьер Ренар, вот как его зовут! Ну, давай еще выпьем за твое здоровье!


Возвращаясь из посольства, Амалия на улице столкнулась с инспектором Молине.

– Я подумал, может быть, вы захотите взглянуть… Я не могу ручаться, что тут имена владельцев всех яхт, которые тогда находились вблизи бретонского берега, но я продолжаю искать. А в этом списке те, которые я уже нашел.

– Благодарю вас, инспектор, – сказала Амалия, беря протянутый ей конверт. – Это очень любезно с вашей стороны.

Антуан смутился, хотя вообще-то он был не из тех, кого легко смутить. Ему не давала покоя мысль, что если Мэтр действительно существует и баронесса Корф его найдет, последствия для главы преступного синдиката могут быть самые неутешительные. С другой стороны, если префект прав и все разговоры о каком-то Мэтре – вздор…

– Вам что-нибудь известно об этих людях? – спросила Амалия, пряча конверт.

– Вы имеете в виду, нет ли у кого-нибудь из них криминального прошлого?

– Это в том числе.

– Нет, все они – люди состоятельные, связей с преступностью не имеющие. По крайней мере, по нашим данным, – поторопился добавить он, заметив, как сверкнули глаза Амалии.

Они подошли к дому на Анжуйской улице. Инспектор сознавал, что ему пора прощаться, но отчего-то ему не хотелось уходить.

– Вы скажете мне, если вам удастся его найти? – наконец спросил он.

– Полагаю, вы и сами догадаетесь, если я сумею вычислить Мэтра, – отозвалась его собеседница. – До свидания, Антуан. Была очень рада увидеть вас снова.

Она вошла в дом, не дав ему сказать заготовленную фразу о том, что во Франции не приветствуются убийства, и если с Мэтром что-то случится, он, Антуан, вынужден будет принять меры.

По тому, что Фредерик не вышел ее встречать, Амалия сразу же поняла, что он куда-то отлучился, и рассердилась.

«Надеюсь, у него хватит ума не попасться на глаза полицейским… – Она недовольно покачала головой. – Сколько раз я просила его не выходить… Неужели так было сложно послушаться?»

Она устроилась в небольшом кабинете рядом со своей спальней и достала конверт, который ей вручил Антуан. Внутри оказался лист, исписанный с одной стороны, и в нем было около десятка фамилий, снабженных краткими характеристиками.

«Эдмон Ашар, яхта «Марианна». Сын банкира, двадцать шесть лет.

Анри де Борнье, виконт. Яхта «Попутный ветер». Считает себя литератором, изредка пишет статьи, сорок два года.

Люсьен д’Эннери. Яхта «Красавица». Наследник нескольких состояний. Тридцать пять лет, не занимается ничем особенным.

Александр Леруа. Яхта «Метеор». Сын владельца крупной парижской газеты, девятнадцать лет.

Жозеф Монваль. Яхта «Удача». Зять миллионера, тридцать один год.

Пьер Ренар. Яхта «Лафонтен». Сделал состояние на бирже, тридцать восемь лет.

Констан Савуази. Яхта «Турмалин». Владелец нескольких крупных магазинов, шестьдесят девять лет.

Гастон де Вейран. Яхта «Женевьева». Завсегдатай светских раутов, из богатой семьи, двадцать три года».

Амалия внимательно прочитала список и, вспомнив слова Фредерика о том, что голос, который он слышал, принадлежал человеку средних лет, взяла карандаш и вычеркнула Ашара, Леруа и де Вейрана, как слишком молодых, а Савуази – как слишком старого. В результате у нее остался краткий список всего лишь из четырех фамилий.

«Кто же из них? Виконт де Борнье, считающий себя литератором? Богач Люсьен д’Эннери? Жозеф Монваль, давший своей яхте имя «Удача», или владелец яхты «Лафонтен» Пьер Ренар? И ведь нет никакой гарантии, что имя Мэтра здесь названо, потому что Антуан продолжает поиски… Наверное, Ренар тоже пробует перо в каком-нибудь жанре, раз назвал свою яхту именем баснописца…»

Лафонтен. Ренар.

Тут перед ней забрезжила догадка. Лафонтен, Лафонтен… Как зовут героев одной из самых его известных басен, русскую версию которых создал Иван Крылов? У Крылова это ворона и лисица, а у Лафонтена…

А у Лафонтена это maître Corbeau, то есть Мэтр Ворон, и maître Renard – Мэтр Лис. Лис, он же Ренар.

Как же все оказалось просто! Он Мэтр не потому, что адвокат или художник, а потому, что его фамилия совпадает с героем известной басни. Амалия рассмеялась и тряхнула головой. «Ну что ж, Пьер Ренар, теперь-то уж точно я сумею закрыть счет за Гамбург…» В это самое мгновение она поняла, что в комнате есть кто-то еще, и этот кто-то – вовсе не Фредерик, отлучившийся неведомо куда.

Амалия успела вытащить револьвер и выстрелить несколько раз, но врагов оказалось гораздо больше, и они набросились на нее со всех сторон. Ее схватили, вырвали оружие, потом крепко прижали к лицу пахнущий хлороформом платок – и мир перестал для нее существовать.

Глава 13

Лицом к лицу

– Где я, что со мной? Что случи…

Амалия попыталась подняться, но больно ударилась лбом обо что-то, охнула и откинулась назад. Сознание мало-помалу возвращалось к ней, и, ощутив резкий запах хлороформа, она нащупала повязку, покрывавшую ее лицо, и содрала ее.

Когда Амалия инстинктивным движением отбросила повязку подальше, та стукнулась обо что-то и упала баронессе на грудь. Баронесса Корф попыталась пошевелиться – и поняла, что не может этого сделать. Ее локти натыкались на какую-то деревянную (судя по звуку) преграду. Ворочаясь в разные стороны, молодая женщина поняла, что сесть не сумеет – здесь можно было только лежать. Разглядеть что-либо подробнее Амалия не могла – вокруг царила абсолютная, непроницаемая мгла.

«По крайней мере, руки у меня не связаны, и хлороформ больше не действует. Но где я?»

Она жадно вдохнула воздух – и внезапно уловила какой-то странный запах, который озадачил ее еще больше, чем ловушка, в которую она угодила. Это был смешанный аромат недавно обструганных досок и мокрой земли, в который вплетались вкрадчивые ноты чего-то, похожего на гниющие цветы.

«Боже мой… Боже мой!»

Трепеща, она ощупала вокруг себя все, до чего могла дотянуться руками, но ее пальцы натыкались только на дерево, а ноздри щекотал все тот же невыносимый запах досок и сырой земли с привкусом тления.

«Это гроб, – сказала себе Амалия. – Я в гробу на кладбище, похороненная заживо… Еще несколько минут, и я задохнусь».

От одной мысли об этом можно было сойти с ума, и Амалия, чтобы хоть чем-то занять себя, стала поспешно ощупывать карманы. Но у нее больше не было ни оружия, ни спичек, – ничего.

«Но что же мне делать? Что – мне – делать?»

Конечно, секретных агентов учат выживать в самых разнообразных условиях, но Амалии еще не попадался инструктаж на тему: «Как выжить, будучи похороненным заживо», и она сильно сомневалась, что он будет иметь хоть какую-то практическую ценность.

В самом деле, что она могла сделать? Кричать? Звать на помощь? Рыдать от бессилия, бить кулаками по крышке? Но когда вы лежите под землей в деревянном ящике, все это становится одинаково бесполезным.

«Значит, я умру здесь, – мелькнуло в голове у Амалии. – Это конец».

Она закрыла глаза, думая о своих близких, о том, что они делают сейчас. Но тут до ее слуха донесся какой-то глухой повторяющийся звук, отдаленно напоминающий чавканье.

Он становился все ближе, все громче, и Амалия поняла, что кто-то снаружи пытается добраться до ее гроба. В ее сердце шевельнулась надежда.

«Сергей Васильевич или кто-то другой? Неужели…»

На глазах у нее выступили слезы, но то были самые искренние слезы радости, которыми она плакала в своей жизни. Но тут ей в голову пришла совсем другая мысль.

«А если это вовсе не Ломов? Что, если это Мэтр, который решил таким образом проучить меня, насладиться моим страхом и заодно заставить рассказать, что мне известно? Нет, плакать еще нельзя. Не сейчас…»

Она быстро смахнула слезы со щек, поправила волосы и собрала все свое мужество, которое, как она предчувствовала, может ей скоро понадобиться.

Гроб выволокли из ямы и стали сбивать с него крышку, которую до того предусмотрительно заколотили гвоздями. Наконец ее сняли и откинули в сторону, и в то же самое мгновение Амалия открыла глаза.

Был хмурый, пасмурный день, но свет, разлитый в воздухе, показался ей самым лучшим светом на свете – даже несмотря на то что она не знала ни одного из тех людей, которые обступили сейчас ее могилу. Тут собралось шесть или семь человек, включая тех, кому выпала роль могильщиков.

– Кажись, живая, – пробормотал кто-то несмело.

Амалия скользнула взглядом по лицам и остановилась на лице человека, который стоял чуть впереди и в то же время в стороне от прочих. В руках он держал черный цилиндр, а его пальто и вообще одежда явно были скроены у лучших парижских – а может быть, и лондонских – портных.

– Добрый день, Мэтр, – сказала Амалия, вложив в голос всю язвительность, на которую она была способна. – Чертовски неудобный гроб вы мне выбрали, и дешевый к тому же, – прибавила она, косясь на кое-как сколоченную крышку. – Уверяю, что, если бы мне пришлось хоронить вас, я бы выбрала вам гроб по первому разряду.

Кто-то фыркнул, кто-то смущенно переступил с ноги на ногу, но человек в черном даже не шелохнулся. Это был пухлый, сдобный, представительный господин с довольно широким, маловыразительным лицом, и требовалось немалое воображение, чтобы представить его в роли главаря преступной организации. Он казался безобидным, как мягкий тюфяк, но глаза его, когда он, наконец, заговорил, сверкнули, как лезвие ножа.

– Да, госпожа баронесса, – промолвил он, качая головой, – мне говорили, что вы крепкий орешек. Честно говоря, я буду рад в другой раз обеспечить вам похороны по вашему вкусу, но пока… пока придется их отложить.

Он сделал знак своим подручным, и Амалию вытащили из гроба и заставили подняться на ноги. С обеих сторон ее крепко держали под локти, но сейчас она была скорее рада этому – ноги у нее подкашивались, и она менее всего на свете хотела обнаружить перед смертельным врагом свою слабость.

«Значит, я была права: он решил закопать меня живьем, чтобы испытать. Надо отдышаться, набраться сил, а потом улучить момент и бежать».

– Пошли, и без глупостей, – скомандовал Мэтр, надевая цилиндр. – Если вы попытаетесь кричать или звать на помощь, хуже будет только вам.

– Как скажете, мсье Ренар, – промолвила Амалия сладким голосом.

Рука Мэтра, поправлявшая цилиндр, замерла в воздухе, и Пьер Ренар недоверчиво покосился на Амалию, которая спокойно выдержала его взгляд.

– Что ж, тем лучше, – небрежно уронил этот странный и страшный человек. – Вы избавили меня от необходимости представляться.

Он зашагал впереди, а за ним его сообщники вели Амалию, которая, впрочем, и не думала сопротивляться. Двое могильщиков остались, чтобы заколотить пустой гроб и опустить его в могилу.

Осмотревшись вокруг, Амалия определила, что находится на каком-то бедном кладбище, причем явно не в Париже, а за его пределами. Она стала искать глазами хоть какой-нибудь указатель, но тут ее подвели к карете и втолкнули внутрь, и Амалия так и не успела определить, где именно они находятся.

Щелкнул кнут, застучали подковы лошадиных копыт. Амалия, устроившись на сиденье, с равнодушным видом поправляла складки на платье. Мэтр, сидевший напротив, сверлил ее хмурым взором. Глаза у него, как определила про себя Амалия, были как бы двойные, и верхняя их часть принадлежала маске почтенного буржуа и биржевика, которую он носил на людях, а нижняя принадлежала собственно Пьеру Ренару, главе европейского преступного синдиката. Сейчас, когда Мэтр и Амалия остались наедине, глаза ее противника окончательно утратили благодушное выражение. В эти минуты в них можно было прочитать сложную смесь решимости, нервозности, жестокости и – Амалия даже немного удивилась – страха. Да, да, могущественный Пьер Ренар чего-то боялся – чего-то или кого-то, уж не ее ли? Но ведь Амалию он мог попросту убить в любой момент – как, собственно, едва не произошло.

– Как вам Париж? – уронил Мэтр.

– О, прекрасный город, – в тон ему ответила Амалия.

– Лучше или хуже Петербурга?

– Я нахожу, что в обоих городах есть своя прелесть. – Баронесса Корф очаровательно улыбнулась, словно она беседовала на вечере с гостем, а не разговаривала в едущей неизвестно куда карете с человеком, который пытался закопать ее живьем.

– Рад это слышать, – с расстановкой промолвил Мэтр, пристально глядя на Амалию. – Должен признаться, сударыня, ваши люди самым прискорбным образом сломали мои планы. Я-то хотел просто похоронить вас, а затем, через много месяцев, когда вас перестанут искать, пустил бы слух о вашем ужасном конце. И тогда никто, уверен, уже не осмелился бы мне докучать.

– Боюсь, я не сумею должным образом выразить вам сочувствие из-за того, что ваши планы оказались нарушены, – странным образом язвительные реплики, на которые она сейчас оказалась способна, возвращали ей силы и уверенность в себе.

Пьер Ренар усмехнулся.

– Очень жаль, что вы решили стать моим врагом, – сказал он серьезно. – Вместе мы могли бы оказаться куда эффективнее. До некоторой степени у нас даже методы одинаковые. Мы оба стремимся любой ценой устранить того, кто стоит у нас на пути. – Он завозился на сиденье, принимая более удобное положение. – Должен признаться, что я совершил ошибку, когда решил, что сумею легко разделаться с вами. Я не учел, что вы идете на крайние меры так же легко, как и я.

«О чем он говорит? – думала изумленная Амалия. – Что это за бред, в самом деле?»

– Это вы отдали приказ убить моих слуг и взять в заложники моих близких, если с вами что-то случится? – тяжелым голосом спросил Мэтр.

Амалия оторопела. Сергей Васильевич в своем репертуаре, мелькнуло у нее в голове. Откровенно говоря, раньше она считала коллегу дуболомом, который все проблемы стремился решить одним и тем же способом – сначала старался убить как можно больше народу, а потом уже начинал разбираться, что к чему. Однако сейчас, судя по всему, именно его примитивный образ действий оказался как нельзя кстати, если он сумел нагнать страху на такого человека, как Пьер Ренар.

– Учусь у вас, – беспечно ответила баронесса Корф.

Мэтр дернул челюстью, и в глазах его мелькнула неприкрытая злоба.

– Сударыня, моя семья не имеет никакого отношения к тому, чем я занимаюсь… Для них я просто муж и отец, ясно вам? Я не потерплю, чтобы близкие мне люди пострадали. – Он подался вперед, его глаза угрожающе сверкали. – Если с моими детьми или Эрнестиной что-то случится…

– Эрнестина – это ваша жена?

– Да.

– И сколько же у вас детей?

– Трое.

– Вы собираетесь обменять меня на них?

Мэтр усмехнулся.

– У меня нет выхода. Сегодня я, как обычно, вернулся домой, а там… Там были только трупы. Ваши подручные хорошо поработали – слуг они убили, чтобы избавиться от ненужных свидетелей, а Эрнестину с детьми похитили. А на зеркале в гостиной я увидел выведенное кровью слово.

Амалия затаила дыхание.

– «Телефон», вот что там было написано. Через несколько минут после того, как я вернулся, мне позвонили и велели привезти вас на площадь Согласия, ровно в шесть часов вечера. Иначе, – сказал мне голос на том конце провода, я больше никогда не увижу ни жену, ни детей. Так что мне пришлось пересмотреть свои планы, приехать на кладбище, на котором мои люди уже разровняли вашу могилу, и велеть им срочно вас выкапывать.

– Хорошо, что они не успели посадить там цветочки, – усмехнулась его собеседница, и Пьер Ренар весь подобрался, как кот, которого погладили против шерсти.

– Все-таки мне искренне жаль, что вы не на моей стороне, – промолвил он, качая головой. – Я еще не встречал такого самообладания ни у одной женщины. – Он возвысил голос, его рот недобро искривился. – Думаете, я не знаю, что у вас до сих пор дрожат поджилки? Я почему-то уверен, что вы еще долго будете обходить кладбища стороной…

– Ну, на вашу могилу я всегда приду, и с удовольствием, – протянула Амалия. – Так что не зарекайтесь.

Забегая вперед, откроем маленькую тайну: после этого случая у баронессы Корф действительно появился страх перед кладбищами, и еще долгое время ее мутило от одного запаха обструганных досок и влажной земли.

Карета въехала в Париж, и через несколько минут, промчавшись по Елисейским Полям, Амалия и ее враг оказались возле египетского обелиска на площади Согласия.

– Половина шестого, – удовлетворенно промолвил Мэтр, доставая из жилетного кармана щегольской савонет и открывая крышку. – Посидите-ка пока здесь, сударыня. Эрве, Мишель, приглядите за дамой!

Он вышел, а вместо него в карету сели двое молодцов, физиономии которых отбивали всякое желание шутить. Амалия отвернулась и стала смотреть на обелиск за окном кареты. Неожиданно кто-то постучал в стенку экипажа, и Амалия увидела бойкую нахальную физиономию парижского мальчишки-оборванца. Одежда на нем была на несколько размеров больше, чем следует, а кепка налезала на веснушчатый нос.

– А ну, кыш отсюда! – Пьер Ренар уже возвращался обратно к карете.

– Вы – лис? – деловито спросил мальчишка. – Мне велено дождаться лиса и передать ему кое-что.

– Что еще ты должен мне передать? – мрачно спросил Ренар.

– Так вы лис или нет? – настаивал оборванец. – Тогда покажите даму в сером платье. Пусть она выйдет из кареты и помашет рукой.

Ренар переглянулся со своими подручными.

– Сдается мне, это ловушка, – буркнул один из них.

– Тут толпа народу, – несмело заметил второй. – Место людное, что может случиться?

Мэтр стиснул челюсти. Амалия видела, что ему очень хочется послать нахального оборванца ко всем чертям, но Ренар боялся за свою семью и потому предпочел уступить.

– Выйдите из кареты, сударыня, и помашите рукой… И учтите, – прошипел он, – в кармане у меня револьвер. Если что пойдет не так, в живых вы не останетесь, и не надейтесь!

Амалия вышла из кареты и, повернувшись к оборванцу, неопределенно помахала рукой.

– Годится, – объявил мальчишка и сунул Мэтру в руку какой-то клочок бумаги, после чего со всех ног бросился бежать.

– Постой! – закричал Ренар. – Что это?

– Там все сказано! – прокричал сорванец, прежде чем окончательно скрыться из виду.

– «Жду вас через полчаса у Нотр-Дам вместе с баронессой Корф», – прочитал Ренар и грязно выругался. – Они что, издеваются надо мной?

Амалия заметила несколько экипажей, которые стояли неподалеку, и догадалась, что в них находятся люди Ренара. Итак, Сергей Васильевич собирался заставить Мэтра поездить по всему Парижу, а заодно и предъявить свою армию – потому что подручным главаря в любом случае приходилось ехать за ним.

– Едем! – крикнул Мэтр и подтолкнул Амалию к карете.

Возле собора Парижской Богоматери было меньше народу, чем на площади Согласия, но все-таки более чем достаточно. Но тут Мэтра снова подстерегал сюрприз: к карете подошла старая нищенка и сказала, что у нее есть записка для некоего Мэтра, и ей обещали хорошо заплатить, если она передаст эту записку.

– «Поезжайте к Эйфелевой башне, там вы получите последнее указание», – прочитал Ренар. Оглянувшись на Амалию, он сказал сквозь зубы: – Если бы речь шла не о моей семье, клянусь, сударыня, я убил бы вас на месте!

– Что вы имеете против осмотра парижских достопримечательностей? – пожала плечами баронесса Корф. – Согласна, башня многим не по душе, но, даже если вы увидите ее лишний раз, ничего страшного с вами не случится.

Народу возле Эйфелевой башни было еще больше, чем на площади Согласия. И тут их ждала молодая цветочница, у которой была еще одна записка.

– «Вас ждут в известном вам доме на Анжуйской улице, где и состоится обмен», – прочитал Мэтр. Его лицо просияло. – Едем, скорее, скорее!

Но когда они приехали на Анжуйскую улицу, Ренар достал револьвер и не стал выходить из кареты, держа Амалию на прицеле.

– Это на случай, если ваши друзья решат подстроить какую-нибудь пакость, – объяснил он с усмешкой.

Его подручные отправились звонить в дверь, но внезапно обнаружили, что она открыта. Они вошли в дом, и через несколько минут один из людей Мэтра показался на пороге.

– Мсье, там никого нет… Дом пуст, а на зеркале гостиной написано краской: «Телефон».

– Вы удивляете меня все больше и больше, – проворчал Ренар, косясь на Амалию. – Мишель! Постереги даму и проследи, чтобы она никуда не делась. Я сам отвечу на звонок.

Спрятав револьвер, он покинул карету, а Мишель занял его место. Ежась от холода (апрель в Париже очарователен, но не настолько, чтобы можно было гулять в одном платье), Амалия обхватила себя руками и тут заметила, как уличный торговец, стоявший со своей тележкой под деревьями напротив особняка, подходит к карете. В руке он держал несколько ракет, которые используют для фейерверков.

– Мадам! Такая очаровательная особа… не купит ли у бедного, старого человека… эту милую вещицу?

Торговец был стар и то ли от возраста, то ли от неумеренного потребления напитков, имеющих мало общего с водой, весь трясся. Нос у него был красный, как у клоуна, глаза сверкали сквозь седые космы, падающие на лицо, клочковатая борода доходила до середины груди.

– Старик, пошел вон, – бросил ему Мишель. – Сегодня не четырнадцатое июля.

– Ну и что? – обиделся торговец. – Любой день хорош для праздника! Вы только посмотрите, какие славные у меня ракеты! Не ракеты, а просто загляденье… Сейчас покажу…

– Тебе же говорят, дурья башка… – не вытерпел кучер, свешиваясь к нему с козел, но старик уже достал спичку и зажег одну из ракет.

– На кой черт нам твои фейерверки! – рассердился Мишель. Торговец обернулся к нему, забыв о ракете и направив ее не в небо, как полагалось бы, а в другую сторону. Она влетела в открытое окно на первом этаже особняка, и кучер укоризненно покачал головой.

Через несколько мгновений Анжуйскую улицу сотряс мощный взрыв, вслед за которым прогремели еще несколько. Особняк взлетел на воздух. Взрывной волной Амалию отбросило к стенке кареты, и следующие несколько секунд она слышала только ржание обезумевших лошадей, крики людей и грохот выстрелов. Потому что лжеторговец выхватил револьвер и застрелил в упор сначала Мишеля, потом кучера.

– Держитесь, Амалия!

Сбросив с козел тело кучера, лжеторговец занял его место и схватил вожжи. Лошади послушались его не сразу, но потом рванули с места и помчались как стрела. Через несколько секунд Анжуйская улица осталась позади.

Глава 14

Выстрел

Примерно через два часа после описанных выше событий мрачный инспектор Молине в сопровождении человека с военной выправкой шел по коридору больницы. Вел их, важно семеня, маленький доктор в золотых очках, с бородкой клинышком.

– Собственно говоря, – сказал доктор, когда они подошли к дверям палаты, – я не должен был позволять вам этот визит, потому что Пьер Ренар совсем плох. У него обгорело больше половины тела, и вдобавок его придавило обломками. Мы делаем все, что можем, но вряд ли он доживет до утра. Однако он в сознании, и так как вы говорите, что он мог бы сообщить полезные для следствия сведения…

Антуан дернул щекой.

– Поверьте, доктор, если бы не крайняя нужда, я бы ни за что вас не потревожил, – сказал он. Его раздражало, что приходится объяснять этому маленькому педанту очевидные факты и вдобавок повторять их по десять раз. – Можете идти, мы больше не смеем вас отвлекать.

Инспектор в сопровождении Ломова вошел в палату, а доктор недовольно поглядел им вслед и подумал, что все полицейские – заносчивые грубияны.

То, что оставалось от Пьера Ренара, лежало на отдельной кровати в углу. Под одеялом вместо правой ноги была впадина. Руки Мэтра и половина лица были забинтованы, но даже из-под бинтов виднелись страшные следы ожогов.

Почувствовав, что на него смотрят, он приоткрыл единственный глаз, который у него оставался, и с надеждой посмотрел на Антуана.

– Я инспектор Молине, – буркнул тот, – а это мой помощник. Вы Пьер Ренар? Говорить не обязательно, если можете, кивните или сделайте знак пальцами.

Человек на кровати шевельнулся и прошептал: «Да».

– У нас мало времени, поэтому я буду краток. Мэтр – это вы?

– Где они? – прошептал умирающий.

– Кто?

– Эрнестина… и дети. Где они? Вы нашли их?

– Я отвечу на ваш вопрос, если вы ответите на мой, – хмуро сказал Антуан. Он ненавидел себя за то, что приходилось фактически шантажировать умирающего, но у инспектора не было выбора.

– Чтоб вам всем провалиться, – устало выдохнул Ренар. – Да, я Мэтр. И я проиграл. Вы довольны? Где моя семья?

Антуан замялся, вместо него ответил Ломов.

– Мы их нашли, – сказал Сергей Васильевич. – Обещаю, вы скоро с ними встретитесь.

– Они еще нужны нам, – вмешался Антуан. – Отдыхайте, мсье Ренар. И простите, что пришлось вас побеспокоить.

С лицом мрачнее грозовой тучи инспектор вышел из палаты. Ломов шел за ним, чеканя шаг. В коридоре инспектор внезапно развернулся на каблуках и вскинул сжатый кулак, но Сергей Васильевич был готов к такому повороту и отскочил назад.

– Легче, инспектор, – проговорил он негромко. – А то ведь я могу и ответить, а тут неподалеку морг. Ваш труп туда доставят очень быстро.

– Вы мне омерзительны, – с горечью проговорил Антуан, опуская кулак. – Зачем, зачем вы сказали ему это?

– Он все равно ничего не понял, – холодно сказал Ломов. – Я пообещал ему, что он скоро встретится со своими близкими. Что сказал доктор? До утра Ренар не доживет. Ну и где я соврал?

– Она такая же, как и вы, да? – спросил Антуан, дергая щекой. – Господи, как же я вас ненавижу…

– Бросьте, инспектор. Вы заполучили подручных Мэтра, а кое-кого даже живыми и почти целыми. Трясите их, пока они не опомнились от ужаса и готовы выболтать все, что знают. Я даже боюсь предположить, сколько загадочных дел вам удастся раскрыть за какую-то пару-тройку дней. Выше нос, дружище! Вас повысят до комиссара, а там, чем черт не шутит, вы можете дорасти и до префекта полиции…

– Идите к черту, – огрызнулся Антуан. – По правде говоря, прежде всего мне бы следовало начать трясти вас! Вы можете мне объяснить, откуда в этом милом особнячке взялся целый склад динамита, а?

Ломов вскинул брови, как будто этот вопрос интересовал его еще больше, чем Антуана. На самом деле Сергей Васильевич отлично знал, что динамит раздобыл он сам, какие-то полгода назад, когда почти в одиночку провернул блестящую операцию по изъятию его у российских революционеров, окопавшихся в Париже. Они готовили теракт, но Ломов их опередил, исполнителей по своей привычке пустил в расход, а ценный динамит перевез в особняк на Анжуйской улице и спрятал в подвале, не меняя фальшивых надписей на ящиках, которые уверяли, что внутри находятся обычные бутылки вина. Сергей Васильевич исходил из того, что взрывчатка может в один прекрасный момент понадобиться ему и его коллегам, а так даже искать ее не придется, и в общем-то он оказался прав. Некто, кто имел возможность изучить особняк, догадался, что находится в ящиках, и, когда пришло время, вытащил их из подвала и расставил на первом этаже. Дальше все пошло как по маслу: ракета попадает в один из ящиков, происходит взрыв, остальные ящики детонируют, и как результат – от особняка остаются руины.

– Я понятия не имею, откуда Варен взял динамит, – холодно сказал Ломов, глядя Антуану прямо в глаза. – Я пришел к вам, потому что известная нам обоим особа находится в опасности. Будем сейчас ссориться или все-таки попытаемся ее спасти? Вы видели, что этот ненормальный устроил в доме Ренара, прежде чем увезти Амалию. Его необходимо найти, и как можно скорее, иначе последствия могут быть непоправимыми.


Весна. Весна…

Сена за городом – добродушная, медлительная, живописная, и в ней отражаются заходящее солнце и вечерние облака. На этом берегу – несколько домиков, на том – маленькая гостиница с неразборчивой вывеской, потемневшей от времени, а над рекой – узенький мост. Карета, в которой Фредерик увез Амалию, стоит возле гостиницы.

Амалия лежит на старом пледе под деревом и сквозь его ветви смотрит на небо. Фредерик, который снял грим, бороду, парик и переоделся, сидит рядом, обхватив руками колени и прикусив травинку.

Они приехали сюда, в гостиницу под Парижем, где Фредерик заблаговременно снял номер и куда даже успел перевезти часть вещей из особняка, не забыв при этом и свои картины.

– Я хотел сделать вам сюрприз, сказать сразу имя… Но когда я вернулся в особняк, увидел, что вас нет, а на полу кровь…

– Это не моя, – покачала головой Амалия. – Я ранила кого-то из тех, кто пришел, чтобы меня схватить.

– Но я-то не знал этого… Мне стало страшно. Так страшно, как никогда в жизни… Я чуть с ума не сошел. Я думал, что, если бы я не ушел, я мог бы вас защитить… Потом мне пришла в голову мысль насчет заложников… Я запер их в надежном месте, а потом подумал, что Мэтр ведь никогда не пойдет на честный обмен… Тогда я решил устроить ему сюрприз.

– Фредерик, а заложники? Что будет с ними?

– Их найдут, не беспокойтесь… Никуда они не денутся. С ними больше ничего не случится…

– Скажите, Фредерик, а как вы поняли, что в ящиках динамит?

Художник покраснел.

– У меня был один знакомый художник, анархист… Все носился с мыслью сделать бомбу. Он показал мне однажды кусочек динамита… Кончилось тем, что он сам на своей бомбе и подорвался.

– Какие, однако, у вас знакомые, Фредерик! – засмеялась Амалия.

Но ее смех быстро перешел в слезы. Она вспоминала все, что с ней произошло сегодня, и плакала, плакала так горько, что слезы струились сквозь пальцы, которыми она закрывала лицо.

Фредерик встревожился, бросился к ней, обнял ее так крепко, что у нее перехватило дыхание, и стал целовать ее волосы, щеки, глаза…

А потом Амалия сказала, что хочет пройтись, и они оделись, спустились вниз, сказали хозяйке, что скоро вернутся, перешли по мостику на другой берег и устроились под деревом, покрытым нежной зеленой листвой.

– Я забыла его название, – призналась Амалия. – Как оно называется?

Фредерик посмотрел на дерево, посерьезнел и выплюнул травинку.

– Это вяз, – сказал он.

Амалия вздохнула, Фредерик наклонился, заглянул в ее глаза, и что-то дрогнуло в его лице.

– Если я тебе признаюсь в ужасной вещи, ты меня простишь? – спросил он.

– Ты о взорванном особняке? – Амалия усмехнулась. – Ну, конечно, мое начальство будет не в восторге, но… В сущности, всегда можно найти другой дом…

Она чихнула, поспешно прикрыв ладонью рот, и приподнялась. Для посиделок на природе становилось уже чересчур свежо. С реки дул прохладный ветер, пора было возвращаться. «От гостиницы можно отказаться… Придется ехать в посольство и писать подробное донесение обо всем случившемся. Вся ночь уйдет на отчет. Ах, какая досада…»

– Ты меня простила? – настойчиво повторил свой вопрос Фредерик.

– Конечно, – сказала Амалия. – Если бы не ты, я бы умерла.

Она обняла его, притянула к себе и смутно подумала, что все-таки надо будет его подстричь, потому что сейчас он растрепанный, угловатый и дикий. Фредерик порывисто обнял ее.

– То, что я сделал, я сделал только ради тебя, – шепнул он. – Пожалуйста, не забывай об этом, если захочешь меня осуждать!

Амалия рассеянно погладила его по волосам и поднялась с места. Фредерик тоже встал и забрал плед, а когда Амалия двинулась к мосту, он нагнал ее и взял за руку, крепко сжав ладонь.

Этот жест Амалии не понравился, Фредерик словно заявлял на нее права, а как раз никаких прав Амалия своему спутнику предоставлять не собиралась. Она сочувствовала ему, он был ей симпатичен, и о том, что произошло в гостинице, она не жалела, но делить с художником свою жизнь не входило в ее планы.

– Подожди, – сказала она. – У меня перчатка расстегнулась…

Фредерик отпустил ее руку, и Амалия стала делать вид, что застегивает перчатку.

– Интересно, что у них в гостинице на ужин? – спросила Амалия вслух. – Хорошо бы они подали его поскорее…

– Пойду их предупрежу, – ответил Фредерик со счастливой улыбкой и быстрым шагом двинулся к мосту, держа под мышкой левой руки скатанный плед.

Пожав плечами, Амалия двинулась следом за ним. «Жаль будет его разочаровывать, но придется это сделать… Не сейчас. Потом. Сейчас он и так взвинчен оттого, что из-за меня ему пришлось убить несколько человек…»

Они были уже возле моста – Фредерик шагов на двадцать опережал Амалию, – когда молодая женщина услышала, как зашуршали кусты слева от нее, и из них одновременно вывалились Сергей Васильевич Ломов и Антуан Молине. Вид у обоих был такой, как будто они увидели привидение.

– Амалия Константиновна, стойте! – отчаянно закричал Ломов. – Стойте, не идите за ним!

И, не довольствуясь словами, он кинулся к Амалии и оттащил ее назад, в то время как Антуан Молине достал револьвер. Фредерик был уже на мосту. Услышав крик, он обернулся, и Амалию поразило его напряженное, побелевшее лицо.

– Что это значит? – крикнула она. – Что вы делаете?

– Амалия Константиновна, он сошел с ума… Он убил всю семью Ренара. Жену, детей… Их трупы нашли в дальнем углу погреба, он затащил их туда и заставил ящиками, чтобы их сразу не нашли… Когда он говорил Ренару, что готов обменять их на вас, он лгал! Он уже убил их… Искромсал ножом, как это делал тот, другой, «бретонский демон»…

Амалия похолодела.

– Фредерик, это правда? – отчаянно выкрикнула она. – Зачем, зачем ты это сделал?

– Я хотел взять их в заложники, – ответил художник, гримасничая. – Я бы не причинил им вреда, клянусь! Но эта женщина… его жена… Она знала, чем занимается ее муж, поверь! Она стала угрожать, что Ренар закопает меня живьем, и сегодня уже кое-кому не повезло в этом смысле… Кому? Я решил, что это ты… Понимаешь? И я взбесился…

– Подними руки и держи их так, чтобы я видел! – крикнул Антуан, подходя к мосту. – Я арестую тебя за убийство! И бросай этот чертов плед!

– Пошел к черту, – ответил Фредерик, скалясь по-волчьи. – Я не вернусь в тюрьму. Никогда.

Он сделал резкое движение, то ли пытаясь пригнуться, то ли собираясь бросить плед и бежать, и в то же мгновение Антуан выстрелил. Фредерик пошатнулся, перевалился через перила и упал в темнеющую воду, в которой отражались первые звезды. Сена подхватила его тело и увлекла с собой. Несколько мгновений рядом с ним плыл плед, который он выпустил из рук, но потом плед намок и стал тонуть.

– Ты его ранил? – крикнул Ломов, и сам не заметив, что перешел на «ты».

– Я стрелял наверняка, – угрюмо ответил Антуан. – А, черт побери!

– Отпустите меня, – тихо сказала Амалия Ломову. Опомнившись, тот разжал руки.

– С вами все в порядке, госпожа баронесса? – с тревогой спросил он, вглядываясь в ее лицо.

– Я жива, – просто ответила Амалия. – Что может быть лучше этого? Но вы оба должны мне кое-что объяснить.

Глава 15

Последняя тайна

– После того как вас усыпили хлороформом и привезли в один из домов, принадлежащих шайке Мэтра, они дали знать главарю, что все прошло как по маслу, если не считать того, что вы тяжело ранили двух бандитов. Ренар в это время был на бирже, и люди, которые видели его, вспоминают: у него был вид человека, который только что провернул удачную операцию. Какое-то время он раздумывал, что с вами делать, но потом решил, что живая вы ему все равно не интересны, сведения, которые вы можете рассказать, он может узнать и без вас, и приказал заняться вашими похоронами. За пару часов его люди раздобыли гроб и состряпали все необходимые справки, чтобы похоронить тело – кстати, в документах вы значились как неизвестная, это должно было затруднить любые поиски. В некотором роде эта отсрочка оказалась вам на руку, потому что Фредерик Варен тоже успел предпринять кое-какие меры. Он нашел в особняке оружие и явился домой к Ренару. Ну-с, прислуга не заподозрила ничего неладного и впустила его, а дальше, – Ломов вздохнул, – дальше он просто убил всех, кто там находился. Трупы жены и детей Ренара он спрятал, а остальные оставил на виду, переоделся, потому что его одежда была в крови, написал на зеркале послание для хозяина и отправился в ресторан напротив, где был телефон. Как только Варен убедился, что Мэтр вернулся, он позвонил Ренару и приказал привезти вас, а сам отправился в особняк, устроил ловушку с помощью динамита, да еще успел собрать кое-какие вещи и заплатил за то, чтобы их переправили в гостиницу за городом. Гоняя Ренара по Парижу, он выбирал в толпе посредников и поручал им доставить ему очередную записку. Увидев в особняке знакомую надпись: «Телефон», Ренар подумал, что ему позвонят, и стал ждать. Но Фредерик Варен его перехитрил.

Выслушав Ломова, Амалия долго молчала.

– Мне не следовало втягивать его в наши дела, – сказала она наконец, растирая тонкими пальцами лоб. – Он сломался и перестал понимать, что можно, а чего нельзя.

– Нет, Амалия Константиновна, не вините себя, – покачал головой Сергей Васильевич. – Он уже давно сломался – наверное, еще до процесса, когда Кервелла давил на него и много раз приводил подробности чудовищных убийств, к которым художник не имел никакого отношения. Благодаря вам он еще удерживался какое-то время на тонкой грани, но ваше исчезновение столкнуло его в бездну, и это вовсе не литературный оборот. Он просто сошел с ума, вот и все.

– А что делать мне? – безжизненным голосом спросила Амалия. – Ведь если бы он не пошел к Ренару… Если бы он не совершил эти чудовищные преступления, я бы задохнулась там, под землей. И тогда я, Сергей Васильевич, получаюсь все равно что соучастница… или побудительный мотив, называйте это как хотите…

– Вам жаль семью Ренара?

– Семью? А как насчет слуг Мэтра? Мы все время говорим о семье, но ведь и слуг никто не имел права убивать, – сердито ответила Амалия. – Все должно было закончиться совсем не так!

– Амалия Константиновна, – терпеливо сказал Ломов, – я готов разделить ваше стремление к тому, чтобы по заслугам получали исключительно злодеи, а все остальные хорошие люди жили долго и счастливо, но давайте вернемся на землю. Когда Фредерик Варен понял, что вас похитили и, возможно, вдобавок ранили или убили, он ведь мог пойти ко мне, чтобы обсудить ситуацию или, допустим, спросить совета? Нет, он решил действовать сам, потому что знал, как зовут Мэтра, и полагал – совершенно справедливо, кстати, – что со сволочами лучше всего помогают справиться их же собственные методы. Мог ли я как-то повлиять на ситуацию? Ответ: никак не мог. Могли ли вы как-то образумить своего друга? Исключено. А жене Ренара, вместо того чтобы распускать язык и угрожать человеку, который пришел в ее дом с двумя револьверами и кинжалом, надо было озаботиться тем, чтобы незаметно взять какой-нибудь ножичек для разрезания страниц и воткнуть его в Варена поглубже. Тогда, к вашему величайшему удовлетворению, она с детьми осталась бы в живых, вот только незадача: вы бы не успели этому обрадоваться, потому что задохнулись бы в безымянной могиле.

– Я говорю совсем о другом, – покачала головой Амалия. – Вы меня не понимаете, Сергей Васильевич.

– Я, сударыня, бывал на Востоке, и мне приходилось видеть там такое, после чего бойня, которую Варен устроил в доме Ренара, покажется детской забавой. Да, он свихнулся, перегнул палку, но я не страдаю по этому поводу и вам не советую.

– Вы так говорите, потому что агент, который погиб в Гамбурге, был вашим другом, – бросила Амалия. – Его убили со всей семьей, Мэтра убили со всей семьей… И вы считаете, что он это заслужил, да?

– Нет, – хладнокровно ответил Сергей Васильевич, поднимаясь с места. – Этого он не заслужил. Мэтра должен был убить я, именно по той причине, о которой вы упомянули. Мир, госпожа баронесса, чертовски несовершенен!

Он удалился, оставив Амалию наедине с ее терзаниями, а уже на следующий день она получила предписание немедленно возвращаться в Петербург.

Подумав, с кем ей хотелось бы попрощаться, она отправилась на поиски Антуана.

– Мне очень жаль, что все так обернулось, – сказала Амалия, пожимая руку инспектору. – Поверьте, я этого не хотела.

Антуан вздохнул.

– А вы думаете, я мечтал его убить? Конечно, нет. Когда я понял, в какой переплет он попал… – Он не договорил, дернув ртом. – Я был целиком на его стороне, понимаете? И мне же пришлось его прикончить…

– Тело уже нашли? – спросила Амалия.

– Нет, но найдут. Это ведь Сена, его наверняка отнесло течением. – Антуан промолчал. – Кстати, если вам интересно, взрыв на Анжуйской улице решено списать на анархистов. И само собой, никакого Мэтра никогда не существовало, а Пьер Ренар – честнейший человек. Правда, после него осталось такое состояние, что наследники до сих пор пребывают в приятном удивлении, но ведь он играл на бирже, так что внешне придраться не к чему…

– А его сообщники? – спросила Амалия. – Их тоже отпустят?

– Кто успел признаться в преступлениях, тех будут судить. Но без упоминания Мэтра, конечно. Впрочем, меня это больше не интересует, я ухожу из полиции.

– Почему? – изумилась Амалия.

– Да так, сударыня. Надоело все.

– И что же вы будете делать?

– Поеду к тетке в деревню. Буду ловить рыбу, выращивать кур и продавать яйца. Побыл я парижанином, ну и хватит с меня. – Впервые с начала разговора он улыбнулся, и его лицо просветлело. – Будете еще в наших краях, заглядывайте без церемоний.

– Это вряд ли, мсье Молине, – отозвалась Амалия. – Но за приглашение спасибо.


Однажды пригожим майским вечером в саду кюре Жозефа, под кленовым деревом сидели трое. Первым был сам священник, вторым – Антуан, а третьим – бывший бродяга Леон. Они потягивали сидр и неторопливо разговаривали.

– Так, значит, мадемуазель Алиса – дальняя родственница вашего дяди? – спросил Леон.

– Угу, – кивнул Антуан. – Она хотела найти место учительницы, но пока ничего подходящего не предвидится, и тетка пригласила ее пожить у нас.

– Гм, кажется, я помню эту мадемуазель Алису, – задумчиво заметил Жозеф. – Очень серьезная барышня, и к тому же хорошенькая.

– Блондинка? – спросил Антуан.

– Да.

– Наверняка совпадение, – хмыкнул бывший инспектор, косясь на священника. – Сознавайтесь: ваших рук дело?

– Моих?

– А то я не знаю, что Мариэтта мечтает увидеть меня женатым! Так это вы ей присоветовали?..

– От вас, полицейских, ничего не скроешь, – пробурчал рассерженный Жозеф. – Ну хорошо: идея была моя. В конце концов, посмотрите на девушку, поговорите с ней…

– Поговорить-то поговорю, а насчет того, что ничего не скроешь, – большой вопрос. Взять хотя бы вас…

– Меня?

– Да. Я, например, никак не пойму, отчего вы так не любите тыквы. И народ местный тоже голову ломает, чем они перед вами могли провиниться…

– Тыквы? Ничем, – ответил кюре после паузы. – Еще сидра?

– Да, конечно. Послушайте, но ведь это просто смешно отрицать! Все в округе знают, что от одного вида тыкв вас корежит… Леон, подтверди!

– Ну да. Все гадают, почему вы их так не любите…

Священник вздохнул.

– В сущности, это глупость, но, может быть, и в самом деле пришло время сказать… Ну хорошо. – Он промолчал, собираясь с мыслями. – Я говорил, что был младшим в семье, где имелось одиннадцать детей?

– Я помню, вы упоминали как-то, что семья у вас была большая, – заметил Леон.

– И бедная. Когда отец умер, он не оставил нам ничего, кроме долгов. Моя мать, чтобы нас накормить, водила нас в гости к более зажиточным родственникам. Не всех сразу, а, так сказать, партиями. Несколько детей оставались дома, несколько она забирала с собой. Я был самый младший, и меня она брала с собой чаще прочих. Но никто не любит нахлебников. – Жозеф поморщился. – Богатые кузены издевались над нами, а то и поколачивали, но гораздо хуже их была одна бездетная тетка, которую я люто ненавидел. Она в лицо называла мою мать побирушкой, нищенкой, а та все терпела. И когда приходило время обеда у тетки, мне давали одно и то же: тыкву, приготовленную каким-то жутким образом. Она была клейкая, вонючая и совершенно омерзительная на вкус. Меня тошнило от одного ее вида, но мать говорила, чтобы я ел, и я запихивал ее в себя, давясь и чуть не плача от отвращения. А тетка сидела во главе стола и хохотала, глядя на мои мучения. Ей просто нравилось издеваться над нищими, бесправными людьми, понимаете?

– С тех пор вы не переносите даже вида тыквы? – спросил Антуан.

– С тех пор, – медленно проговорил Жозеф, – как только я вижу тыкву, сразу же вспоминаю все наши унижения, мои слезы и это ужасное, невыносимое ощущение полной беззащитности перед злом. Да, я до сих пор не могу забыть, хотя прошло уже столько лет…

– А что стало с вашей теткой? – спросил Леон.

– Два удара, один за другим. Она была почти парализована, лишилась языка… И протянула так почти двадцать лет.

– Как, по-вашему, она заплатила за те тыквы? – не удержался Антуан.

– Сполна, – усмехнулся Жозеф. – Но мое изуродованное детство уже не перепишешь. – Он шевельнулся. – Я знаю, что это дурно, как христианин, я должен простить ее, но мое сердце говорит категорическое «нет».

После его слов наступило молчание, и было только слышно, как шелестят листья клена да где-то далеко, на скалах, гудит океанский прибой.

– Кстати, вы слышали новость? – спросил Леон. – Представляете, рыбак Журдан бросил любовницу и вернулся к жене!

– Какой кошмар, – пробормотал Антуан, передернув плечами. – Куда только катится мир?

Все расхохотались, а Жозеф, увидев, что сидра осталось уже на донышке, позвал слугу и распорядился принести еще одну бутылку.


В далеком Петербурге Амалия, разбирая почту, обнаружила в ней фотографическую открытку, на которой был изображен остров с маяком. Наверху мелкими буквами было напечатано название острова, а ниже и крупнее следовало: «Так называемый остров Дьявола. Финистер, Бретань».

«Интересно, как Антуан узнал мой адрес?» – подумала Амалия.

Перевернув открытку, она увидела на обратной стороне только адрес, надписанный четким почерком, а вместо текста – две буквы «V» и «F», соединенные в одну.

«Тело так и не нашли… В газетах писали, что пуля пробила плед… Может быть, из-за этого она не убила Фредерика, а только ранила. Или… или кто-то, кто знает, как он подписывался, пытается меня мистифицировать».

– В конце концов, – сказала Амалия вслух, – это всего лишь открытка.

И, пожав плечами, баронесса Корф убрала загадочное послание в особый ящик секретера, где лежали письма, которые могли оказаться важными, но в которых было все же недостаточно сведений для того, чтобы их проверить.


Сноски

1

Фахверк – известный со Средневековья тип строительной конструкции, при котором несущей основой служит пространственная секция из наклонных балок. Они видны с наружной стороны дома и придают зданию характерный вид.

2

Департамент – иными словами, область Франции, административная единица. Финистер – один из департаментов региона Бретань (северо-запад Франции). Кемпер – главный город Финистера.

3

Эжен Видок (1775–1857) прославился как преступник, а потом сыщик. Оставил мемуары, много общался с писателями и послужил прототипом нескольких героев французской классики (среди которых Вотрен Оноре де Бальзака).

4

Казни во Франции оставались публичными вплоть до 1939 года, но в конце XIX века власти стали принимать меры, чтобы процедура происходила по возможности без большого стечения народа.

5

Имеется в виду гражданская война, в которой поддерживавшие короля Бретань и Вандея воевали в конце XVIII века против республиканских войск.

6

Небольшой город на побережье департамента Финистер, в двадцати пяти километрах от Кемпера.

7

Ежегодная выставка в Париже, которой современники придавали огромное значение. Сейчас подавляющее большинство живописцев, сделавших себе имя на Салонах, прочно забыто.

8

Морбиан – соседний с Финистером бретонский департамент. Понтиви – город в Морбиане.

9

Распространенные французские фамилии (вроде наших Иванов, Петров).

10

Здесь безупречная личность (франц.).

11

Оде – река, на которой стоит Кемпер; Стейр – приток Оде, который также течет через город.

12

Морлэ – небольшой город в Бретани. Довиль и Трувиль – нормандские курорты, из них в конце XIX века Трувиль был значительно более популярен.

13

Один из представителей династии знаменитых кутюрье XIX–XX веков.

14

Теодор Жерико (1791–1824) – французский живописец, уроженец Руана. В музее этого города хранится большая коллекция его работ.


home | my bookshelf | | Чародейка из страны бурь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу