Book: Вуаль из солнечных лучей



Вуаль из солнечных лучей

Валерия Вербинина

Вуаль из солнечных лучей

Глава 1

Особое поручение

– Значит, вы отправляетесь в Мадрид, госпожа баронесса? – спросил Осетров.

– Согласно полученному мною предписанию, – отозвалась его собеседница.

– И вы покидаете нас… – Осетров сделал вид, что припоминает, – через три дня, если я не заблуждаюсь?

Амалия бросила быстрый взгляд на человека, сидящего напротив нее в посольском экипаже. Не то чтобы баронесса Корф насторожилась, но она отлично знала, что резидент российской разведки во Франции не принадлежал к числу людей, которые станут растрачивать время на ничего не значащие любезности. Его вопросы явно преследовали какую-то цель, но какую именно?

– Вы никогда не заблуждаетесь, милостивый государь, – промолвила Амалия с улыбкой.

Осетров слегка наклонил голову, словно показывая, что принимает комплимент. Романист классической школы потратил бы немало эпитетов, описывая внешность резидента – его изборожденное морщинами лицо, чем-то неуловимо напоминающее грецкий орех, тщательно зачесанные назад черные волосы с редкими седыми нитями, черные усы и черные же пронизывающие глаза. Романист-романтик непременно отметил бы, что Осетров выглядит старше своих лет, и почти наверняка предположил бы, что виной тому неудачная страсть. Человек с воображением легко мог бы принять резидента за поэта, отказавшегося от стихов ради надежного куска хлеба, а человек, воображения лишенный, увидел бы лишь обыкновенного господина то ли под пятьдесят, то ли за пятьдесят, щегольски одетого и поигрывающего дорогой лакированной тростью. Что же до внешности собеседницы Осетрова, то все романисты на свете сошлись бы в том, что она хороша собой, – хотя, возможно, иные романистки не преминули бы заметить, что встречаются на свете красавицы помоложе и поинтереснее. Амалия была светловолоса, пленительна, и в янтарных глазах ее то и дело вспыхивали золотистые искорки. Серо-голубой костюм баронессы поражал элегантностью линий, и любая дама из общества сразу же определила бы, что его шила первоклассная портниха. Из украшений на Амалии была только брошь в виде корзинки с семью цветами, украшенная мелкими драгоценными камнями.

– Я почти уверен, что Мадрид вам понравится, – промолвил Осетров, не сводя с собеседницы испытующего взгляда. – У него много общего с Парижем, хотя с точки зрения архитектуры он смотрится более… провинциально, что ли.

– Вряд ли у меня будет время на осмотр достопримечательностей, – вполголоса ввернула Амалия, и глаза ее при этом сверкнули.

– Разумеется, разумеется, – добродушно кивнул резидент. И без перехода: – Поскольку вы, сударыня, задерживаетесь в Париже, я рассчитываю на ваше содействие в одном пустяковом дельце. Обещаю, оно не потребует от вас ничего особенного.

У Амалии заныло под ложечкой. Она слишком хорошо знала, какие просьбы – точнее, приказы – могут последовать за столь многообещающим вступлением, и слова вроде «пустяковый» и «ничего особенного» не могли ввести ее в заблуждение. Разумеется, она имела право отказаться на том основании, что Осетров не являлся ее начальником, но по негласным правилам Особой службы, к которой принадлежала Амалия, другие секретные службы могли в случае необходимости привлекать особых агентов. Правда, для этого требовалось, во-первых, согласие самого агента, а во-вторых, чтобы он был в данный момент свободен. Если агент сомневался, он мог запросить мнение своего начальства, но на практике такое случалось не слишком часто, потому что сотрудничество помогало налаживать полезные связи, которые в один прекрасный (или не очень) день могли весьма и весьма пригодиться. Амалия знала Осетрова давно, знала и то, что он не станет просить о помощи просто так, и неудовольствие, которое она испытывала, было связано главным образом с тем, что она рассматривала остановку в Париже как передышку перед мадридским заданием. По сути, баронесса Корф оказалась не готова к подвоху – точнее, к тому, что и здесь не смогут обойтись без ее талантов.

– Надеюсь, дело, о котором идет речь, не заставит меня отложить поездку в Мадрид? – мягко спросила баронесса, покачивая туфелькой. – Генералу Багратионову не понравится, если я прибуду в Испанию позже, чем написано в инструкции.

Генерал, о котором шла речь, уже много лет возглавлял Особую службу и являлся начальником Амалии.

– Сударыня, мое поручение никак не повлияет на сроки вашего путешествия, иначе я не стал бы вас просить, – усмехнулся Осетров. – Беда в том, что все мои парижские агенты сейчас заняты, поэтому я вынужден обратиться к вам.

Амалия метнула на собеседника загадочный взгляд.

– Я слышала, что Сергей Васильевич Ломов вернулся из Лондона, – уронила она со значением.

– Нет, нет, – поспешно ответил Осетров, – Ломов не подходит. Мне нужны именно вы.

– Хорошо, – сказала Амалия, откинувшись на спинку сиденья. – Что именно я должна сделать?

– Я хочу знать, как умрет виконт де Ботранше. И вы выясните это для меня.

Тут, признаться, баронесса Корф на несколько мгновений утратила дар речи, а Осетров меж тем неторопливо продолжал:

– Как видите, сударыня, дело и в самом деле пустяковое, хотя… Кстати, – перебил он сам себя, – вам известно, кто такой виконт де Ботранше?

– Нет, – сухо ответила Амалия, откашлявшись. – Мне ничего не известно об этом господине.

– В таком случае, я полагаю, будет нелишне сказать о нем пару слов. Пьер-Александр-Ксавье де Ботранше был поздним ребенком. Когда он родился, старший из его братьев был уже женат. Младенец появился на свет с бесчисленными осложнениями и казался очень слабым, так что доктора в один голос уверяли, что он не выживет. – Осетров вздохнул и выдержал крохотную паузу. – Сейчас Пьеру уже 32, и он пережил трех своих старших братьев. Занятно, не правда ли?

– Не уверена, – ледяным тоном отозвалась Амалия.

– Впрочем, докторов тоже можно понять: ребенком Пьер постоянно болел и большую часть своего времени проводил в постели. Он рано научился читать и писать и читал подряд все, что попадалось ему под руку. Друзей у него не было, в игры он не играл и вообще редко покидал стены родного замка, потому что любой, даже самый пустячный сквозняк приводил к серьезной простуде. Словом, нет ничего удивительного в том, что книги заменили Пьеру все на свете. Однажды в руки ему попал курс элементарной химии, который, само собой, был рассчитан вовсе не на маленького ребенка. Однако Пьер прочитал его и загорелся химией. Он потребовал достать ему еще книг по этому предмету и прочел их все. Он устраивал всевозможные опыты и увлекся настолько, что даже писал по ночам на простынях химические формулы, когда под рукой не оказывалось бумаги. Теперь, госпожа баронесса, как я уже сказал, виконту де Ботранше 32 года, и он вполне официально признан одним из крупнейших химиков Франции.

– А неофициально? – спросила Амалия, которая слушала своего собеседника очень внимательно.

– Неофициально он просто лучший, – ответил Осетров без намека на улыбку, – и если я вам так говорю, значит, так оно и есть. – Резидент немного помедлил перед тем, как произнести следующую фразу: – Как по-вашему, чем грядущие войны будут отличаться от тех, которые тысячелетиями вело человечество?

– Ну, например, тем, что они еще не начались, – съязвила Амалия.

– Нет, я о другом. Грядущие войны, сударыня, будут сражением умов, и чем дальше, тем больше. Собственно сражения людей отойдут на второй план… хотя, разумеется, полностью без них мы обойтись не сможем. Однако исход войн будут решать умы, и химики наверняка окажутся в их числе.

– Такие, как виконт де Ботранше?

– Разумеется. Мы совершенно точно знаем, что среди прочего он работает над проектом для французской армии. Конечно, сам проект строго засекречен, но его значение уже ни для кого секретом не является. Благодаря одному виконту де Ботранше, точнее, его работам, Франция может получить серьезный военный перевес.

– И именно поэтому он должен умереть? – мрачно спросила Амалия, которая обладала способностью схватывать на лету.

– Да, именно так кое-кто и решил, – с убийственной серьезностью ответил Осетров. – Чтобы Франция не получила решающего военного преимущества.

Амалия уже открыла рот, чтобы весьма ядовито заметить своему собеседнику, что она не считает себя подходящей кандидатурой для выполнения таких заданий, тем более что в Париже сейчас находится столь блистательная личность, как Сергей Васильевич Ломов, которому убить кого угодно – все равно что раз плюнуть; но тут Осетров удивил ее вновь.

– Как я уже говорил, у виконта неважное здоровье, и с годами оно не сделалось лучше. Обычно он живет и работает в своем пиренейском замке, но изредка ему все же приходится наведываться по делам в Париж. Кажется, я не упоминал, что виконт – поклонник оперы, и когда он приезжает в столицу, то обязательно посещает какое-нибудь представление. Так получилось, что позавчера виконт столкнулся в антракте с английским военным по фамилии Уортингтон. Зашла речь об одной из певиц, кто-то усомнился в ее таланте, слово за слово, и последовала ссора, а за ней и вызов на дуэль, которым виконт как дворянин и человек чести пренебречь не может. Завтра на рассвете наш безобидный химик и Уортингтон стреляются в Булонском лесу.

– Позвольте, – медленно проговорила Амалия, – это тот самый Уортингтон, которого еще зовут полковником? Британский агент, который пулей пробивает на лету подброшенную монету?

– Он, – кивнул Осетров. – И как вы понимаете, он совершенно случайно оказался в опере именно тогда, когда там находился виконт де Ботранше, и повздорил с ним тоже совершенно случайно. Кругом сплошные случайности, из которых торчат белые нитки… но следует отдать должное этому господину, для достижения своей цели он избрал самый надежный путь. Дуэль не считается убийством, и если общество и порицает ее, то больше для виду.

– У меня в голове не укладывается, – призналась Амалия после недолгого молчания. – Но ведь англичане и французы – союзники! Зачем же подсылать Уортингтона к этому бедолаге?

– Ах, госпожа баронесса, быть союзником англичан – это все равно что червяку быть союзником рыбака, – хмыкнул Осетров, и его черные глаза насмешливо блеснули. – Не забывайте, что мы говорим и о наших союзниках тоже, коль скоро мы оказались с ними в одной лодке[1]. Впрочем, случай с виконтом очень хорошо показывает, насколько можно им доверять.

Амалия задумалась.

– Скажите, какие у виконта шансы против полковника? – спросила она.

– Ни о каких шансах, сударыня, не может быть и речи, – мгновенно ответил Осетров. – Виконт имел дело с порохом только с точки зрения химии, а сам в руках оружие никогда не держал. Насколько мне известно, его секунданты сняли на сегодня тир и пытаются научить беднягу стрелять, но вы сами понимаете, что это значит. У виконта де Ботранше нет времени, и он обречен.

– Очень жаль, – сказала Амалия, волнуясь. – Если правда то, что вы сказали о его талантах, речь идет о выдающейся личности, и… и такой человек не должен умирать так глупо. – Неожиданно ее осенило. – А может быть, он в последний момент откажется от дуэли?

– Нет, – покачал головой Осетров. – Забудьте об этом. Виконт человек крайне щепетильный, для него честь – не пустой звук. Конечно, он будет стреляться. И если не произойдет чуда, Уортингтон его убьет.

– Допустим, все так и будет, – с неудовольствием промолвила Амалия, которую уже начал утомлять этот разговор. – Но чего, собственно, вы хотите от меня?

– Вы должны приехать в Булонский лес на место дуэли так, чтобы вас не видели, но вы могли видеть все, что там происходит, – ответил Осетров. – После того как дуэль завершится, вы составите для меня письменный отчет об увиденном. Он потребуется мне для отправки в Петербург, где смерть виконта наверняка многих заинтересует. – Резидент позволил себе намек на улыбку и добавил: – Как видите, сударыня, я не лгал, говоря о том, что задание не представляет особых сложностей.

Он был прав – и все же баронесса Корф чувствовала сильнейший внутренний протест при мысли о том, что ей, в сущности, придется выступать свидетелем хладнокровного убийства. Однако при всех своих человеческих качествах Амалия была достаточно профессиональна, чтобы сразу заметить в словах собеседника слабое место.

– Милостивый государь, – с досадой промолвила она, – кажется, вы запамятовали, что Булонский лес огромен. Мне надо точно знать, где именно виконт и Уортингтон будут стреляться.

– У меня еще нет этих данных, секунданты держат рты на замке, – спокойно проговорил Осетров. – Однако я предпринял кое-какие меры и смею вас заверить, что сегодня вечером я буду знать точное место дуэли.

– Значит, завтра мне придется рано вставать, – вздохнула Амалия. Она принадлежала к числу тех людей, которые не прочь понежиться в постели подольше. Другое дело, что жизнь редко предоставляла ей подобную возможность.

Однако баронессе не давал покоя еще один вопрос.

– Как, по-вашему, – начала она, прищурившись, – мсье Ашар в курсе?.. Ведь если вы правы и виконт имеет для Франции такую ценность, подразделение Ашара должно обеспечивать его безопасность.

– Ашар – напыщенный самолюбивый осел, – отрезал ее собеседник. – Разумеется, он не может не знать о Уортингтоне, это входит в его обязанности. Вопрос в том, что он может предпринять. По моим сведениям, он горячо пытался отговорить виконта от дуэли, ничего не добился и сел составлять записку начальству. Он обожает строчить длинные рапорты с множеством несущественных подробностей, – наябедничал Осетров, стиль которого можно было охарактеризовать как «все, что нужно, и ничего лишнего». – Уверен, когда де Ботранше убьют, Ашар патетически воскликнет: «Ах! Я же предупреждал! Бедная Франция!», может быть, даже уронит слезу и преспокойно отправится обедать. По-настоящему Ашара волнуют только две вещи на свете: его желудок и его родные, а если какой-то виконт за 32 года жизни толком не научился стрелять, это уже его проблемы, но никак не Ашара.

– Возможно, – уронила Амалия. – Только вот, если лучшего химика Франции убьют, Ашар может потерять работу. А своим местом он очень дорожит.

– О сударыня, – протянул Осетров, и его глаза зажглись, – если Ашар найдет способ, как избежать дуэли, я только буду рад. Не думайте, что у меня нет сердца – виконт мне очень симпатичен, как человек, который сумел преодолеть свои недуги и в одиночку добился столь поразительных результатов. Однако вам не стоит забывать, что наше дело – наблюдать, но не вмешиваться. Завтра я жду от вас отчет о дуэли. Если Уортингтон убьет виконта, так и напишите. Если же дуэль не состоится – например, Уортингтон выпадет из экипажа и сломает себе шею, тоже так и напишите.

– С чего бы полковнику вдруг ломать себе шею? – спросила Амалия.

– Ну, мало ли, – туманно отозвался Осетров, косясь на собеседницу. – Жизнь вообще непредсказуемая штука, мало ли что может произойти? И даже с самым подготовленным наемным убийцей, – добавил он, усмехнувшись.

Амалия почувствовала, как у нее заныл висок. Она условилась со своим собеседником о том, каким образом он сообщит ей о точном месте дуэли, и попросила остановить карету на улице Риволи.

Впрочем, сегодня ей предстояла еще одна встреча. Поразмыслив, Амалия решила, что нелишне будет спросить совета у одного из своих коллег. Тем более что человек, которого она хотела увидеть, именно сейчас находится в Париже.



Глава 2

Целительные свойства простого кирпича

– Вы правы, виконт де Ботранше является персоной национального масштаба, – сказал Сергей Васильевич Ломов. – И конечно, Ашар допустил ошибку, когда позволил англичанину вызвать виконта на дуэль. Однако, госпожа баронесса, вы должны понимать, что в этом деле пересекаются сферы нескольких служб, и, к примеру, контрразведку Ашар все же не контролирует.

– Думаете, всему виной контрразведка? – спросила Амалия.

– Ну это все-таки их работа – своевременно узнать, для чего такого типа, как Уортингтон, отправляют во Францию. – Сергей Васильевич поморщился. – Полковник вовсе не Красная Шапочка, и его репутация в наших кругах отлично известна. Тем не менее ему беспрепятственно позволили прибыть в Париж, после чего он явился в оперу и разыграл спектакль, суть которого вам уже изложили.

Амалия задумчиво кивнула. Ее нынешний собеседник считался отставным военным и выглядел как типичный отставной военный. В толпе он ничем не привлекал взгляда, но даже вне толпы мало кто обратил бы на него внимание. Тем не менее он являлся коллегой баронессы Корф по Особой службе, и хотя Амалия прекрасно сознавала его недостатки – к примеру, отсутствие гибкости, – он был бы первым, кого в случае нужды она бы взяла в напарники и кому она доверила бы свою жизнь.

– Господин Осетров полагает, – негромко заметила баронесса, – что дуэль может и не состояться.

– Ну кое-кому этого бы очень хотелось, – рассудительно отозвался Ломов, – потому что, если она состоится, виконт – труп, а Ашар почти наверняка теряет свое место.

– А если полковник выпадет из экипажа, сломает себе шею и не доживет до дуэли…

– Ну зачем такие сложности, сударыня, – оживился Сергей Васильевич, – простые методы – самые надежные. Например, гулял человек по Парижу, напал на него грабитель и отнял жизнь вместе с кошельком… удар кирпичом, и готово. И все проблемы Фелисьена Ашара решены.

– В конце концов, он не виноват в том, что для одинокого иностранца Париж полон опасностей, – в тон собеседнику отозвалась Амалия, очаровательно улыбаясь.

Ломов поскучнел.

– Да, но только иностранец, о котором мы говорим, особой породы. Не будет он гулять перед дуэлью по улицам и подставляться тоже не будет. – Сергей Васильевич дернул щекой. – Я уж молчу о том, что его секунданты, Хобсон и Скотт, обязаны заботиться о том, чтобы с ним ничего не случилось.

– Вы даже имена секундантов знаете? – удивилась Амалия.

Ее собеседник на мгновение смешался, но только на мгновение.

– Я знаю многое из того, что касается Уортингтона, – ответил он с такой недоброй усмешкой, что его собеседнице инстинктивно захотелось отодвинуться. – Полковник уже не первый год занимается устранением неугодных королеве людей, и пока что шею он себе не сломал, и никто его в темном углу не подстерег. Ему отлично известны методы противника, и ошибок он не допускает. Что Ашар может против него предпринять?

– Как насчет яда? – подала голос Амалия.

– Да ну, глупости, – отмахнулся Ломов. – Конечно, он сделал все, чтобы исключить такую возможность: ест в посольстве либо в другом проверенном месте. Нет, ядом нашего англичанина не возьмешь.

– Может быть, несчастный случай на улице?

– Маловероятно. Уверен, что Хобсон и Скотт не отходят от него ни на шаг, а в таких условиях организовать несчастный случай весьма проблематично.

Амалия задумалась.

– А прямое убийство? Как по-вашему, Ашар способен на него пойти?

– То есть Уортингтон с секундантами идет по коридору гостиницы, и в него кто-то стреляет?

– Хотя бы так.

– Хм, – сказал Ломов, насупив свои лохматые брови. – Топорно, но… Если Ашар дорожит своим местом, он может пойти и на крайние меры. Беда только в том, что англичане почти наверняка захотят… э… ответить симметрично на своей территории, а это уже слишком многое ставит под удар. – Он пытливо всмотрелся в лицо Амалии. – Вы что-то придумали, госпожа баронесса?

– Все будет очень просто, – объявила Амалия в порыве вдохновения. – Уортингтону подбросят труп и обвинят в убийстве. Он арестован, дуэль не состоится, а виконт тем временем уедет в свой пиренейский замок. Когда я говорю о трупе, – продолжала баронесса Корф, оживляясь, – я имею в виду, что это необязательно будет тело, но уж точно нечто такое, что позволит скомпрометировать полковника и посадить его под замок. Вы понимаете, о чем я?

– Фальсификация, – меланхолически кивнул Ломов. – А вы знаете, Амалия Константиновна, не исключено, что вы окажетесь правы. Мсье Ашар – мастер комбинаций такого рода.

– Кое-кто из наших, – не удержалась баронесса, – считает Ашара напыщенным самолюбивым… господином.

– Конечно, он самолюбив, – тотчас же ответил Ломов, – но его самолюбие… как бы сказать… оно не вредит другим его качествам. В 1870 году Ашар пошел на войну добровольцем и проявил исключительную храбрость – заметьте, на войне, которая закончилась позорнейшим из поражений [2]. Он, конечно, с виду смахивает на колобка, но это боевой колобок, и так просто он не сдастся. В деле с Уортингтоном контрразведка крупно подставила Ашара, и теперь у него мало возможностей для маневра. Как он может спасти положение – да хотя бы так, как вы сказали. Впрочем…

– Что? – спросила Амалия, от которой не укрылись колебания ее собеседника.

– Боюсь, сударыня, я не обрадуюсь, если Уортингтона обвинят в убийстве, которое он не совершал, да еще в придачу отрубят ему голову, – усмехнулся Сергей Васильевич.

– Думаю, до гильотины дело не дойдет, его просто вышлют.

– Я уж молчу о том, что Ашару надо будет как-то организовать жертву, то есть убивать постороннего человека.

– Ну, Сергей Васильевич, вы же понимаете, что труп, о котором я веду речь, чисто условный. Имеется в виду нечто, что позволит арестовать Уортингтона и отменить дуэль.

– Разумеется, но в реальности вы не можете предъявить серьезных обвинений за украденный кошелек, например. Уортингтона нужно не просто арестовать, а исключить всякую возможность того, что он выйдет из-под стражи в ближайшее время. Значит, преступление должно быть тяжким, и значит, вы правы, говоря об убийстве… Вы дурно на меня влияете, сударыня.

– Простите?

– Я терпеть не могу ни на чем не основанные предположения и всякие «если бы», – сухо промолвил Ломов. – Вот уже битых полчаса мы с вами обсуждаем Уортингтона, Ашара и виконта, которому в недобрый час приспичило отправиться в оперу, где он благополучно проиграл свою жизнь. – Судя по тому, как энергично Сергей Васильевич произнес слово «проиграл», он изначально намеревался сказать нечто куда более резкое, но остался в литературных рамках из уважения к собеседнице. – А ведь на самом деле нам мало что известно о происходящем.

– Позвольте с вами не согласиться, Сергей Васильевич. Мы знаем, что жизнь виконта имеет для Франции большую ценность. Мы знаем, что Ашар так или иначе отвечает за нее… Мы также знаем, что виконт не умеет стрелять, а Уортингтон, напротив, стреляет очень даже хорошо. В этих условиях напрашивается вполне логичный вопрос: что может сделать Ашар, чтобы дуэль не состоялась?

– Очень многое, – отозвался Ломов, и по выражению его лица Амалия поняла, что ее коллега готовится сказать нечто язвительное. – Он может, к примеру, помолиться, чтобы сегодня вечером в полковника ударила молния.

– Сергей Васильевич…

– Ну да, ну да, мы только что обсуждали, как можно устранить Уортингтона или подставить его. Хобсон и Скотт, сударыня, Хобсон и Скотт. – Ломов со значением поднял указательный палец, его правую щеку перекосил легкий нервный тик. – Верьте мне, они сделают все, чтобы полковник добрался до места дуэли целым и невредимым, а коль скоро он явится в Булонский лес, виконту крышка. Вы тут говорили о трупе, о том, что Уортингтона могут обвинить в убийстве и арестовать до дуэли. Все взвесив, я все-таки не вижу, каким образом Ашар провернет это дельце. Убить кого-то – кого? – подбросить тело так, чтобы никто не заметил, а ведь тело – не иголка, перемещать его с места на место вовсе не просто. И мало этого: надо выбрать жертву таким образом, чтобы в виновность Уортингтона поверили, чтобы у него не было шансов оправдаться, чтобы никто не мог подтвердить его алиби… Понимаете, к чему я клоню? Сплошные сложности, сударыня, причем на каждом шагу.

– Хорошо, – сказала Амалия. Она умела уступать, но также умела пользоваться этим, чтобы поставить человека в тупик. – Вы считаете, что Ашар будет сидеть сложа руки?

– А вот тут мы возвращаемся к тому, что на самом деле нам ничего толком не известно, – отозвался Ломов. – Может, на место виконта де Ботранше кто-то метит, и Ашар взялся это место расчистить. Может, Ашар в глубине души мечтает об отставке или переводе на другую работу, и ему плевать, жив виконт или мертв. Может, мы зря грешим на контрразведку и Ашару доложили о цели приезда Уортингтона, но он ничего не сделал, потому что его банально подкупили. Мне ли говорить вам, сударыня, что в нашей работе все может оказаться не таким, как кажется. Нельзя сбрасывать со счетов и такие человеческие качества, как разгильдяйство и лень, из-за которых происходит больше катастроф, чем из-за намеренного вредительства. И даже если предположить, что Ашар честный служака и что он действительно из кожи вон лезет, чтобы предотвратить дуэль, я не вижу, что он может противопоставить Уортингтону.

– Полковник настолько серьезный противник?

– О да. Мы с товарищем имели когда-то несчастье с ним столкнуться, – признался Ломов сквозь зубы, и снова нервный тик перекосил его щеку. – Моего напарника полковник убил, а меня тяжело ранил. Если я расскажу вам, как мне удалось тогда выкарабкаться, вы решите, что я сочиняю. Позже я не пересекался с Уортингтоном, но скажу вам честно: если бы не правило, которое строго-настрого запрещает нам на службе сводить личные счеты, я бы его убил.

Так вот, значит, почему Осетров не хотел привлекать Сергея Васильевича – даже в качестве наблюдателя чужой дуэли.

– Теперь вы понимаете, сударыня, что я не могу быть объективным, – продолжал Ломов, недобро скалясь. – Как, кажется, и вы. У меня возникло впечатление, что вы сочувствуете виконту, потому что он талантлив и потому что он обречен. – Амалия вспыхнула, но ничего не сказала. – А я не хочу, чтобы Ашар или кто-то из его людей прикончил Уортингтона. Я сам убью полковника, когда придет час.

– Если вам повезет. – Амалия все-таки не смогла удержаться от колкости. – Вы же сами говорите, что Уортингтон – опасный противник.

– Да, сударыня. И именно поэтому я не завидую мсье Ашару и уж тем более не завидую виконту де Ботранше. Надеюсь, у него хватило ума написать завещание – по правде говоря, его наследники хоть сейчас могут приступить к дележке имущества.

Разговор с Ломовым оставил у Амалии неприятный осадок. Все было предрешено – гибель виконта, который мог бы совершить еще множество научных открытий, и торжество человека, которого язык не поворачивался назвать иначе, чем злодеем. Амалия достаточно знала о Фелисьене Ашаре и не испытывала к нему ни малейшей симпатии, но сейчас ей больше всего на свете хотелось, чтобы он нашел какой-нибудь выход и сумел одержать верх над Уортингтоном.

Ночью баронесса Корф ненадолго забылась сном. Она проснулась очень рано и сразу же вспомнила, что ей предстоит ехать в Булонский лес, куда ее должен отвезти присланный Осетровым кучер. Воздух был прозрачен и чист, чувствовалось, что день будет ясным. Париж еще спал, его широкие улицы были восхитительно пустынны. Когда коляска ехала по набережной Тюильри, Амалия посмотрела на зеленые воды Сены и подумала, что та будет течь точно так же через час, когда виконта де Ботранше не станет. На сиденье рядом с баронессой лежал бинокль, который она захватила с собой. Из-за того, что Амалия не выспалась, она чувствовала себя не в своей тарелке, и в то же время ее охватила странная апатия. Она ничего не могла поделать и желала лишь, чтобы все поскорее кончилось.

В Булонском лесу ее коляску обогнала карета с гербом на дверцах. Амалия повернула голову и встретила взгляд сидящего в карете молодого человека – темноволосого, в очках и с бакенбардами, которые мало того что выглядели старомодно, но и прибавляли ему добрый десяток лет. Лицо одутловатое и не слишком примечательное, сбоку на шее довольно крупная родинка. Хотя баронесса Корф раньше не встречала виконта де Ботранше, она видела его фото и сразу же узнала сидящего в карете.

«Бедняга! Понимает ли он, что его ждет? Или обманщица-надежда, которая до конца не отпускает свои жертвы, постаралась и тут?..»

Амалия не считала себя сентиментальной, но она жалела виконта, и ее не оставляло ощущение несправедливости того, что должно было вот-вот произойти. Карета виконта скрылась в облаке пыли, а коляска Амалии свернула на перекрестке и, проехав несколько сотен метров, остановилась.

Велев кучеру ждать ее, баронесса Корф взяла бинокль и углубилась в кусты. Она собиралась незаметно подобраться к поляне, на которой должна была состояться дуэль, но не рассчитала время, которое уйдет на дорогу. Проплутав среди деревьев, которые норовили вцепиться своими сучьями в ее шляпку, а узловатыми корнями затрудняли ее движение, Амалия наконец услышала в отдалении голос с характерным английским акцентом: это полковник Уортингтон отказывался от перемирия. Солнце всходило над Булонским лесом, золотя листву. Кто-то из французов – должно быть, секундант – произнес ответные слова, которые унес ветер.

«Наверное, предложил приступить к дуэли, – смутно сообразила Амалия. – Сейчас секунданты напомнят правила, кто-то из них принесет ящик с двумя одинаковыми пистолетами, каждый из противников выберет свой…»

Она двинулась туда, откуда доносились голоса, но тут ее нога угодила в прикрытую прошлогодней листвой ямку, полную грязи и воды. В первое мгновение Амалии показалось, что она подвернула ногу, но оказалось, что баронесса лишь безнадежно загубила свой ботинок и вдобавок испачкалась.

«А, щучья холера! Да что же это такое…»

Выбравшись из ямы, Амалия сделала шаг в сторону и на сей раз увязла второй ногой в соседней яме, которая, само собой, образовалась тут не просто так, а со злокозненным намерением и ждала именно появления моей героини. Тут баронессе некстати пришло в голову, что если она подберется к дуэлянтам слишком близко, то может оказаться на линии огня и схлопотать пулю, и задание, которое дал Осетров, разонравилось ей окончательно.

Грязь чавкнула, отпуская ее ногу. Отойдя на несколько шагов назад, Амалия осмотрелась. В листве деревьев заливались птицы, солнечный луч заглянул в темный уголок чащи и осветил в нем верхушки трав и усеянную крошечными капельками росы паутинку, по которой сновал деловитый паучок. Соображая, как подобраться к дуэлянтам без ущерба для себя, Амалия неожиданно встретилась взглядом с белкой, которая притаилась на стволе дерева. Миг – и белка, махнув хвостом, со скоростью молнии промчалась вверх по стволу и скрылась из глаз.

Рукой в перчатке Амалия потрогала кору и машинально подумала, что высота дерева может существенно упростить жизнь того, кому вздумалось бы понаблюдать за происходящей в нескольких десятках метров дуэлью.

«Нет, я туда не полезу! Ни за что!»

Через несколько секунд баронесса Корф уже карабкалась на дерево, одновременно сражаясь со слишком узким подолом юбки и следя за тем, чтобы не уронить бинокль. Амалия никогда никому об этом не говорила, но мне совершенно точно известно, что на своем пути наверх эта очаровательная хрупкая особа вспомнила все русские, польские, французские, английские и немецкие ругательства, которые она знала, успев также прибавить к ним несколько крепких выражений собственного сочинения.

Тем не менее Амалия могла гордиться собой: когда она наконец устроилась на дереве, поляна, на которой была назначена дуэль, была видна как на ладони. В бинокль баронесса разглядела Уортингтона с его типично английским вытянутым лицом. Полковник казался настолько сосредоточенным и в то же время настолько уверенным в своих силах, что отважной наблюдательнице стало не по себе.

«Значит, Ашар ничего не смог поделать… Дуэль состоится».

Вот группа секундантов и немолодой господин с чемоданчиком – очевидно, доктор. А вот и виконт де Ботранше, который стоит, держа в руке пистолет и ожидая команды. У молодого химика была сутулая спина человека, который привык сидеть за книгами, и даже тут он проигрывал своему противнику с его образцовой военной выправкой. Мысленно Амалия оценила позицию: нет, секунданты сработали на совесть, солнце не светит в глаза ни виконту, ни Уортингтону… хотя какое это сейчас имеет значение…

– Сходитесь!

И в следующее мгновение до Амалии донесся сухой треск выстрела.

Глава 3

Ход драконом

Резидент Осетров дочитал до конца отчет баронессы Корф, который занял ровно одну страницу, и с удивлением посмотрел на приложенный к нему листок с цифрами. За окнами стучали колеса экипажей, цокали копыта лошадей, свистели птицы, и продавец газет заученно тянул на одной и той же ноте: «Последний выпуск «Пти Паризьен»! Покупайте «Пти Паризьен»!» Сидящая на стуле напротив стола Осетрова Амалия вздохнула и поглядела на свои туфельки. Она все еще оплакивала потерю ботинок, которые служили ей верой и правдой, но не выдержали утреннего приключения в Булонском лесу.



– Э-э… сударыня, что это такое? – спросил Осетров в некотором замешательстве, кивая на листок.

– Счет, – невинно ответила баронесса Корф. – За издержки, понесенные мной в ходе выполнения задания.

Осетров начал багроветь.

– Шляпка – триста франков… перчатки… ботинки… костюм – тысячу триста пятьдесят франков?!

– Это был очень хороший костюм, – сказала Амалия с укором. – Если вы мне не верите, я могу предъявить вам и его, и все остальное. Увы, костюм починке не подлежит.

– Сударыня, – проговорил резидент, насупившись, – мы так не договаривались.

– Не понимаю, что вас не устраивает, – промолвила Амалия ледяным тоном. – Вы дали мне задание, я его выполнила. Из-за вашего задания я понесла определенный материальный ущерб и теперь прошу мне его возместить. Обыкновенное дело, между прочим.

Осетров некоторое время буравил собеседницу взглядом, но у Амалии был настолько уверенный в себе вид, что, в конце концов, резидент не выдержал. Опустив глаза, он еще раз прочитал представленный ему отчет о дуэли.

– «После того как прозвучала команда сходиться, виконт де Ботранше выстрелил в своего противника, не сходя с места. Полковник Уортингтон упал как подкошенный. Подбежавший к нему доктор объявил, что англичанин убит наповал». – Осетров недовольно шевельнул бровями. – И что это было, госпожа баронесса?

– Дуэль, – с готовностью ответила Амалия, которой сегодня море было по колено.

Собеседник посмотрел на ее улыбающиеся губы, на блестящие глаза и тяжело вздохнул.

– Виконт, который не умеет стрелять, – с раздражением заговорил он, откидываясь на спинку кресла и сцепив пальцы, – убивает профессионала, который до того не допускал ни одной осечки. Вот как вы, госпожа баронесса, это объясняете?

– Полагаю, виконту подсказали правильную стратегию, – отозвалась Амалия, – стрелять первым и постараться ранить противника, а еще лучше – убить. Он и выстрелил. Эта история, милостивый государь, еще раз доказывает, как опасно держать за простофилю человека умственного труда на том лишь основании, что он раньше не имел дела с оружием.

– Нет, виконт все же простофиля, – возразил Осетров. – Ему просто повезло.

– Если он простофиля, кто же тогда покойный Уортингтон? – колюче спросила Амалия, щуря свои необыкновенные золотые глаза.

Не отвечая, Осетров потянулся за счетом и пробежал его глазами.

– Боюсь, что состояние наших фондов не позволит удовлетворить ваши требования в полной мере, – уронил он. – Триста франков.

– Я рисковала жизнью, блуждая по сумеречному лесу и проваливаясь в ямы, и вот мне награда! – возмутилась Амалия. – 2150 франков, и ни сантимом меньше!

– Пятьсот, и то только потому, что я питаю к вам искреннее расположение.

– Может быть, ваше расположение потянет на 2100 франков?

– Ох, какая же вы… Семьсот – и по рукам!

– Милостивый государь!

– Амалия Константиновна, ну честное слово… Уговорили: тысяча. Тысяча франков!

– Покупайте «Пти Паризьен!» – отчаянно прокричал голос за окном.

Торг в кабинете продолжался, и наконец ценой нешуточных усилий Амалия выжала из собеседника полторы тысячи полновесных золотых франков. Но она не была бы Амалией, если бы не добавила:

– В сущности, этих денег хватит только, чтобы у хорошей портнихи косынку заказать.

– Расшитую жемчугами? – невинным тоном поинтересовался резидент.

Амалия расхохоталась. Осетров покачал головой и выдал собеседнице расписку, по которой ей в любое время могли выдать сумму, о которой они условились.

– Надеюсь, вы навестите нас, когда вернетесь из Мадрида, – сказал резидент, когда Амалия поднялась с места, пряча расписку в сумочку.

– Даже не сомневайтесь, милостивый государь, – отозвалась его собеседница.

Когда Амалия покинула посольство, расписки при ней уже не было, зато сумочка заметно потяжелела. Баронесса купила газету, убедилась, что там нет ни слова о дуэли, подумала, что информацию, вероятно, напечатают в вечернем выпуске, и отправилась по магазинам.

Днем, когда Амалия вернулась к себе, она обнаружила, что ее ждет Сергей Васильевич Ломов. Вид у него был на редкость удрученный, и баронесса решила, что у ее коллеги какие-то неприятности или, может быть, проблемы личного характера.

– Прошу вас, присаживайтесь, Сергей Васильевич, – сказала Амалия, раскладывая на столе свертки и пакеты с покупками. – Может быть, вы хотите чаю или кофе? Надеюсь, вам не пришлось долго ждать?

– Собственно говоря, я шел мимо и просто так решил зайти, – буркнул Ломов, опускаясь на диван. – Нет, мне ничего не надо, ни чая, ни кофе. Я слышал, вы присутствовали при дуэли виконта с Уортингтоном?

– Присутствовала – слишком громко сказано, – отозвалась Амалия, не удержавшись от улыбки при воспоминании о том, как ей пришлось взбираться на дерево. – А кто вам сказал, что я…

– Осетров. По его словам, вы написали о виконте отчет в духе Юлия Цезаря: пришел, увидел, победил.

Амалия запротестовала, но она тотчас же заметила, что собеседник не слушает ее возражений.

– В любом случае Уортингтон вам более ничего не должен, – добавила Амалия. – Счет закрыт.

Ломов покосился на нее, словно не решаясь сказать кое-что, но они были коллеги и в известной степени равны, так что он решился.

– Я был в морге, – сообщил он.

– О!

Больше Амалии ничего не пришло в голову.

– Понимаете, – продолжал Ломов, – то, что произошло, не лезет ни в какие рамки. Человек, не державший в руках оружия, укладывает профессионала, с которым и опытный зубр бы не справился… Короче, я не мог отделаться от ощущения, что нас разыгрывают.

– Разыгрывают? – машинально переспросила Амалия, лихорадочно соображая, куда клонит собеседник.

– Ну да. Поэтому мне позарез нужно было видеть труп Уортингтона и убедиться, что это он и что он действительно мертв.

Тут баронесса Корф поймала себя на мысли, что разговор стал приобретать какой-то совсем уж иррациональный оттенок. Кроме того, не стоит забывать, что хорошенькая женщина, которая только что удачно походила по магазинам, в принципе не настроена в такой момент обсуждать столь мрачную тему.

– Э-э… и что же, вы убедились? – неловко спросила Амалия.

Ломов тяжело вздохнул.

– Представьте себе, да. Никто не выжил бы, получив пулю в лоб.

Он замолчал, глядя на пятно солнечного света на полу. Устав стоять, Амалия села. Инстинктивно она чувствовала, что ей следует сказать Ломову что-нибудь ободряющее, но она не могла скрыть от себя, что вся ситуация представляется ей немного комичной.

– Скажите, Сергей Васильевич, вы сердитесь на виконта де Ботранше из-за того, что он лишил вас удовольствия самому прикончить Уортингтона? – спросила она напрямик.

– И это тоже, – ответил Ломов каким-то странным тоном. – Но главное, чего я не могу понять, – как Уортингтон мог так глупо попасться.

– Ему просто не повезло, – сказала Амалия.

– Сударыня, – уже с раздражением промолвил ее собеседник, – давайте не будем говорить о везении, удаче, случайностях и прочих химерах из лексикона дураков. Вам ли не знать, что в нашей работе везение – то, над чем работаешь месяцами, а то и годами.

Амалии очень хотелось возразить, и можете быть уверены, что у нее нашлось бы что сказать, но она была умна и понимала, когда спор заведомо не имеет смысла. Сейчас явно был как раз такой случай.

– Если рассмотреть ситуацию, что мы имеем? – продолжал Ломов. – Виконт де Ботранше занимается какой-то разработкой для военных. Подробностей я не знаю, но они для нас в данном случае несущественны. Англичане узнали, над чем работает виконт, и встревожились – настолько, что решили его устранить. Был разработан план, учитывающий его происхождение и особенности характера – что он, к примеру, не из тех, кто станет увиливать от дуэли. Дальше англичане сделали ход конем и послали Уортингтона. Ну а французы не сделали ничего… вроде бы ничего. Только вот Уортингтон теперь мертв.

– Потому что виконт оказался ферзем, – сказала Амалия.

– Уортингтон сожрал бы любого ферзя, – отмахнулся Ломов, и баронесса поняла, что он по-настоящему глубоко задет. – Тут, Амалия Константиновна, действовал не ферзь, а какой-то дракон.

– В шахматах нет такой фигуры.

– То-то и оно, что жизнь – не шахматы. – Сергей Васильевич со значением посмотрел на свою собеседницу. – Скажите-ка мне вот что, госпожа баронесса: вы не видели в лесу посторонних? Я имею в виду вот что: сидел где-нибудь в засаде неподалеку человечек с ружьем, который выстрелил одновременно с виконтом и уложил Уортингтона. Это объясняло бы сверхъестественную меткость виконта и заодно было бы вполне в духе Ашара, насколько я его знаю.

Амалия задумалась.

– По-вашему, дуэль была нечестной?

– Вы кого-нибудь видели? – настойчиво спросил Ломов, подавшись вперед. – Может быть, заметили что-то подозрительное… какое-нибудь шевеление в кустах, например?

– Я сидела на дереве, – сказала Амалия, – но ничего подозрительного мне в глаза не бросилось. С другой стороны, если человек Ашара сумел хорошо замаскироваться…

– Вспомните, может быть, вы слышали как бы эхо от выстрела, как бывает при двойном выстреле? Или видели нечто вроде вспышки там, где никого не должно быть?

На этот раз Амалия молчала гораздо дольше.

– Боюсь, я не могу вам помочь, Сергей Васильевич, – промолвила она серьезно. – Виконт просто вскинул руку и выстрелил. Полковник упал. Больше ничего не было… А если и было, я ничего не заметила. – Она немного помедлила перед тем, как произнести следующие слова. – Покойный Уортингтон не был нашим другом, и это еще мягко сказано. Почему вас так задела за живое его кончина?

– Потому что я не люблю, когда меня пытаются провести, – отрезал Ломов. – И я нутром чую, что в этой истории есть что-то гнилое. Фелисьен Ашар не из тех, кто станет полагаться на везение стрелка, который только вчера взял в руки пистолет. Уверен: там был второй стрелок, просто вы его не заметили.

Амалия пожала плечами.

– Что ж, следует поздравить мсье Ашара: он поступил бесчестно, но все же добился своего. Пока, потому что англичане вряд ли отступятся после одной попытки. Есть же еще Хобсон и Скотт, которые вполне могут вызвать виконта на дуэль, обвинив в гибели их друга.

– Вы не в курсе? – удивился Ломов. – На секундантов наехала карета, когда они вернулись в Париж. Лошади понесли… жуткая неприятность. У Хобсона сломаны ноги, у Скотта – позвоночник, и он совсем плох. Кроме того, мне стало известно, что виконт уже собрался и в сопровождении надежных людей уехал в свой замок. Нет, сударыня, Ашар не допустит, чтобы его подопечного снова вызвали на дуэль.

– Получается, он выиграл эту партию, а Уортингтон проиграл.

– Получается так. – Ломов промолчал. – Знаете, когда я увидел его мертвым, я… Честное слово, мне стало почти что жаль. Никто, кроме меня, не пришел к нему. Он уже окоченел. Не знаю, почему ему не закрыли глаза, они были открыты. И мне пришлось их закрыть.

– Если бы он был жив, – вполголоса ввернула Амалия, – вы бы даже не помышляли о жалости.

– Конечно, – усмехнулся Ломов. – Я бы помышлял только о том, как его убить.

Чтобы сменить тему, Амалия предложила своему собеседнику остаться на обед, но он отказался и вскоре удалился, оставив ее одну.

Будь Амалия в ином настроении, возможно, она не отказалась бы поразмышлять о том, правда ли, что по-настоящему нас ценят только наши лучшие враги, в то время как лучшие друзья воспринимают нас скорее как данность; но парадоксами баронесса Корф была склонна заниматься на досуге, а сейчас ей хватало своих забот – к примеру, она собиралась оживить в памяти то, что знала из испанского. Амалия всегда считала, что с испанским ей не повезло – когда-то она начала изучать итальянский, но бросила, а потом испанский наложился на похожий итальянский, так что в итоге получилось ни то ни се. Однако баронесса Корф была убеждена в том, что труд и прилежание способны творить чудеса, и принялась перечитывать учебник испанского.

Глава 4

Странности начинаются

Дело, ради которого Амалия приехала в Мадрид, заняло гораздо меньше времени, чем она предполагала, так что через неделю баронесса Корф вернулась в Париж, собираясь далее проследовать на родину. Однако почти сразу же после приезда Амалия получила записку от Осетрова, которая заставила ее пересмотреть свои планы. Постороннему записка могла бы показаться простым приглашением на ужин, но по особым ключевым словам, употребленным в тексте, баронесса сразу же определила, что речь идет о чем-то важном и срочном и что, возможно, снова потребуется ее помощь. В тот же вечер Амалия навестила Осетрова. В силу своей профессии резидент умел прекрасно скрывать свои чувства, но Амалия знала его не первый год и безошибочно определила, что ее собеседник чем-то обеспокоен. Он произносил требуемые приличиями фразы о том, удачно ли прошло путешествие баронессы и не устала ли она, но Амалия видела, что его мысли занимает нечто совсем иное, и приготовилась ждать, когда он наконец заговорит о том, что его волновало.

– Кажется, вы хорошо знаете Сергея Васильевича Ломова? – спросил Осетров после того, как собеседница дала ему понять, что довольна результатами своей поездки и не ощущает никакой усталости.

– Мы работали вместе, – осторожно ответила Амалия.

– И насколько мне известно, виделись с ним до того, как отправиться в Мадрид?

Тон, которым были сказаны эти слова, баронессе не понравился. Слишком многое могло за ним стоять – от подозрения до прямой угрозы. Амалия не знала за собой никакой вины, но отлично знала, как немного порой надо, чтобы испортить жизнь агенту, каким бы добросовестным и надежным он ни был.

– Если вам, милостивый государь, известно о визите Сергея Васильевича, – холодно промолвила баронесса Корф, – то для вас также не должно составлять секрета, о чем мы говорили.

Осетров несколько мгновений буравил собеседницу пронизывающим взглядом, но затем, очевидно, решил пойти на попятный. Он сухо улыбнулся.

– Сударыня, я глубоко сожалею, если вам показалось, что я имел намерение каким-либо образом задеть вас. Когда Сергей Васильевич узнал, что вы присутствовали на дуэли Уортингтона и виконта де Ботранше, он выразил желание встретиться с вами. Зная решительный характер Сергея Васильевича, я, естественно, предположил, что он исполнил свое намерение и что вы с ним виделись еще до вашего отъезда. Я ведь прав?

– Совершенно правы, милостивый государь, – ответила Амалия, принужденно улыбаясь.

– Госпожа баронесса, вы не только прекрасны – вы также самая умная женщина из всех, кого я знаю.

Тут Амалия окончательно убедилась, что все настолько плохо, насколько вообще может быть, потому что за подобными комплиментами неминуемо следует нечто ужасное. А Осетров меж тем продолжал, подавшись вперед:

– Скажите, сударыня, когда вы общались с Ломовым перед отъездом, вы не заметили в его поведении ничего… странного?

– Он был оскорблен до глубины души тем, что Уортингтона убил не он, – сдержанно отозвалась Амалия. – Вам судить, считать это странностью или нет.

– И больше вы ничего не заметили?

– Может быть, вы мне скажете, что происходит? – вопросом на вопрос ответила баронесса Корф. – Вы говорите о Сергее Васильевиче, выпытываете подробности нашей с ним встречи… Мне бы хотелось все-таки понять, к чему все это, потому что тогда мне будет гораздо проще вам помочь.

– К чему все это, – эхом повторил Осетров и с обманчиво рассеянным видом побарабанил пальцами по столу. Амалия, однако, видела, что ее собеседник собран, сосредоточен и лишь мысленно прикидывает, какой ему тактики держаться. Невольно ее охватила тревога. – К чему, к чему… Боюсь, сударыня, что у нас проблемы.

– У нас?

– Да, у Особой службы, у вас, у меня и… Словом, у всех.

– Насколько они серьезны?

– Пока не знаю. Дело в том, что Ломов исчез.

И он впился взглядом в ее лицо, подстерегая малейшее изменение в его выражении. Но Амалия так удивилась, что, не сдержавшись, выпалила:

– Не может быть!

– Чего не может быть, сударыня? – с убийственным сарказмом поинтересовался ее собеседник.

– Я хочу сказать, – пробормотала Амалия, нервничая, – что… что это совсем не в духе Сергея Васильевича. Я имею в виду…

– Тут, как ни странно, я соглашусь с вами, – сжалился над ней Осетров. – Впрочем, у нас есть основания считать, что его исчезновение… оно, так сказать, произошло не вполне… не вполне, кхм, добровольным путем.

– Вы хотите сказать, что его похитили?

– Не так категорично, сударыня, – поморщился резидент. – Скажите-ка мне лучше вот что: в Испании вы получали какие-нибудь известия от Ломова?

– Нет.

– Вы уверены?

– Нет нужды задавать мне подобный вопрос. Разумеется, я уверена, коль скоро сказала «нет».

– А вам, случаем, неизвестно, что Ломов делал в Париже после того, как вы оттуда уехали?

– Насколько я знаю, у Сергея Васильевича не было в Париже никаких дел, – с неудовольствием ответила Амалия. – Он должен был вернуться в Петербург.

– И сесть на Северный экспресс как раз в тот день, когда вы отправились в Испанию на Южном [3], – подхватил Осетров. Его глаза сверкнули. – Однако господин Ломов опоздал на экспресс, потому что, представьте себе, запил.

– Плохо, – пробормотала баронесса Корф, передернув плечами. – В такой профессии, как наша, это серьезная ошибка. Вы кого-нибудь приставили к Сергею Васильевичу, чтобы он не наломал дров?

– Нет, вы сначала послушайте, – усмехнулся Осетров. – Ломов напился и заперся в своем номере. Пока его будили, поезд ушел. На следующий день Сергей Васильевич пришел ко мне, трезвый как стеклышко, и извинился за вчерашнее. Он объявил, что готов вернуться домой следующим экспрессом. Сейчас Северный экспресс два раза в неделю ходит до Петербурга, и раз Ломов пропустил поезд в среду, он должен был уехать на том, который покидает Париж в субботу.

– В два часа с четвертью, – не удержалась Амалия. – С Северного вокзала.

– Совершенно верно. Одним словом, я не слишком беспокоился. В конце концов, человек может выпить лишнего… с кем не бывает, и опоздать на поезд тоже может, ничего особенного тут нет. Однако вскоре я узнал, что в свободное время господин Ломов ходил встречаться с секундантами покойного Уортингтона, с доктором, а также ездил на место дуэли. Скажите, Амалия Константиновна, что бы вы подумали на моем месте?

– Что Сергей Васильевич притворился пьяным и нарочно пропустил поезд, чтобы расследовать смерть полковника, – сказала Амалия.

Осетров удовлетворенно кивнул.

– Вот! И я, госпожа баронесса, решил точно так же. Поэтому один из моих людей сопровождал в субботу Сергея Васильевича на вокзал и проследил, чтобы он сел в вагон.

– А потом? – спросила Амалия.

– Дальше, сударыня, начинается самое интересное. Багаж господина Ломова прибыл в Россию, но хозяина багажа в вагоне не оказалось. Он исчез, и, по нашим сведениям, это случилось еще до того, как поезд пересек французскую границу.

– По вашим сведениям? Значит, вы уже наводили справки?

– Сударыня, вы же знаете, что я некоторым образом отвечаю за всех наших людей, которые находятся на территории Франции, включая агентов Особой службы. Я получил из Петербурга предписание выяснить, что могло случиться с господином Ломовым. Разумеется, я сразу же принял его к сведению и подключил своих людей.

– Надо было осмотреть купе, в котором он ехал, – решительно сказала Амалия. – Опросить кондукторов и пассажиров, особенно тех, которые ехали с ним в одном вагоне. И не забывайте, что из-за разницы в ширине нашей и европейской железнодорожной колеи на станции Вержболово пассажиры переходят из одного состава в другой, то есть осматривать купе надо в том составе, который выехал из Парижа.

– О да, сударыня, я бы действовал именно так, будь я французским полицейским и имей соответствующие полномочия. Проблема в том, что их у меня нет. Многие пассажиры – граждане иных государств, кондуктора – французы и немцы, и мы не имеем права их допрашивать. Разумеется, мои люди употребят все усилия, чтобы узнать, куда пропал Сергей Васильевич. Тем более что все-таки удалось осмотреть купе, в котором он выехал из Парижа, и этот осмотр дал определенные результаты.

– Могу ли я узнать, какие именно?

– Полагаю, что можете, госпожа баронесса. В купе была борьба, на оконном стекле осталась трещина, диванная обивка в одном месте продрана чем-то острым. Следов крови мы не обнаружили, но их могло и не быть, вы же понимаете…

– Кто ехал в купе с Сергеем Васильевичем?

– Никто. Он выкупил оба места. По его словам, он терпеть не может, когда рядом кто-то храпит. Тогда я не обратил на это внимания, а сейчас думаю: может быть, он опасался кого-нибудь?

– Если так, то Сергей Васильевич уж точно не стал бы садиться в поезд средь бела дня на глазах у всех. Кстати, вы узнавали – может быть, кто-нибудь еще из пассажиров исчез? Или, может быть, не пассажир, а кондуктор?

– Если мои сведения верны, – медленно проговорил Осетров, – никто из пассажиров и никто из кондукторов не исчезал. – Резидент выдержал паузу. – Как по-вашему, что там произошло?

– Возможно, Сергей Васильевич узнал что-то о дуэли, – сказала Амалия, хмурясь. – И его решили заставить замолчать. Раз в купе была борьба, значит, на него напали. Если тела нет в поезде, его должны были выбросить наружу, и оно лежит на насыпи… а может быть, и нет, потому что экспресс проезжает по мостам над несколькими реками, и самое надежное – сбросить труп в воду. После этого убийца или убийцы вернулись в свое купе и спокойно вышли на станции, до которой у него или у них был билет. Думаю, расследование надо начать со списка пассажиров. Поскольку речь почти наверняка идет об умышленном убийстве, вряд ли преступники покупали билеты до Петербурга или даже до Берлина. Прежде всего стоит проверить тех, кто покинул поезд еще на французской территории.

– Кажется, мы мыслим в одном направлении. – Осетров сухо улыбнулся. – Проблема в том, что на первый взгляд никто из пассажиров не возбуждает подозрений. Тем более что на Северном экспрессе кто попало не ездит, им пользуется довольно узкий круг лиц, которые в большинстве очень хорошо известны.

– Тогда возникает вопрос, не могли ли находиться в поезде неучтенные пассажиры.

– Вероятно, могли, особенно если принять во внимание то, что происходит сейчас.

– А что именно происходит сейчас? – напряглась Амалия.

– Я не сказал вам еще кое-что, – со значением уронил Осетров. – Уже несколько дней возле посольства и домов, которые нам принадлежат, околачиваются французские агенты. Их много, очень много, и что самое скверное, они даже не пытаются скрываться. Как вы думаете, сударыня, что может означать такое их поведение?

– К чему строить гипотезы, когда можно узнать наверняка? – пожала плечами Амалия. – Допустим, найти кого-нибудь, похожего на Ломова, послать его к дому, возле которого дежурят агенты, и посмотреть, что будет.

Осетров умел владеть собой, но его выдал взгляд, устремленный на собеседницу, – взгляд, в котором недоверчивость смешалась с удивлением и с удовольствием оттого, что резиденту в кои-то веки попался человек, достойный его уровня. Тут, пожалуй, стоит добавить, что самого себя господин Осетров ставил очень высоко, хоть и не кричал об этом на всех углах.

– Вы ведь уже так и поступили, верно? – вкрадчиво осведомилась баронесса Корф. – И что же? Двойника Ломова тотчас задержали?

– Его уже отпустили. – Говоря, Осетров поднес руку ко рту, чтобы скрыть улыбку. – И даже, представьте себе, принесли извинения. Получается, Амалия Константиновна, что наш Ломов жив, раз его столь отчаянно ищут. А еще получается, – продолжал резидент, и теперь уже и тени улыбки не было в его лице, – что он нарушил все наши правила и, действуя на свой страх и риск, разворошил осиное гнездо, о котором мы можем только догадываться. Именно поэтому я еще раз спрашиваю вас: не заметили ли вы чего-то странного, когда видели его в последний раз? Подумайте хорошенько, сударыня, я вас не тороплю.

Выражение «в последний раз» настолько не понравилось Амалии, что ей стоило большого труда сосредоточиться на воспоминаниях о разговоре с Ломовым.

– В нашу встречу перед моим отъездом Сергей Васильевич говорил только о Уортингтоне, – сказала она наконец. – Он был убежден, что с дуэлью что-то не так. По его мнению, в кустах или где-то поблизости находился еще один стрелок, который выстрелил одновременно с виконтом и убил полковника.

– Однако у дуэли был свидетель, и этот свидетель – вы, – напомнил Осетров. – Я читал ваш отчет, занимательный, хоть и несколько поверхностный по форме, и должен сказать, что не помню упоминаний ни о каком постороннем стрелке.

– Я действительно никого не заметила, – призналась Амалия. – Но ведь я следила только за тем, что происходило на поляне. Если стрелок, о котором мы говорим, позаботился как следует замаскироваться… – она запнулась.

– Вы хотите сказать, что могли не увидеть его сверху? – спросил Осетров.

– Не знаю. – Амалия недовольно поморщилась. – Не уверена. По правде говоря, я была так рада, что виконт не пострадал… То есть не то чтобы рада, – быстро поправилась она, – но мне казалось несправедливым, что Уортингтон должен был его убить. Вы понимаете, что я имею в виду?

Глава 5

Версии и предположения

Осетров, потирая пальцем висок, с любопытством смотрел на свою собеседницу.

– Я понимаю, сударыня, – проговорил он негромко, но вместе с тем чрезвычайно внушительно, – что проблемы французов должны волновать нас не больше, чем их волнуют наши. А еще у меня сложилось впечатление, что если бы Сергей Васильевич не стал ломать голову над тем, как убили Уортингтона, а просто сел бы в среду на экспресс и отбыл восвояси, у многих людей, включая меня и вас, было бы куда меньше хлопот.

И, выговорив эту внушительную фразу, которую в разговорной речи мог выдать только человек, горячо интересующийся словесностью и читающий много книг, Осетров сдержанно улыбнулся.

– Думаю, нет смысла говорить об этом, коль скоро хлопот все равно не избежать, – отозвалась Амалия. – Если вам нужна моя помощь, вы можете мной располагать.

– Признаюсь, помощь действительно не повредит, – ответил Осетров. Он поставил локти на подлокотники и сомкнул кончики пальцев. – Во-первых, надо понять, жив Ломов или мертв. Если он мертв, где его тело, если жив, где он находится, а также почему до сих пор от него нет никаких вестей. Во-вторых, мы обязаны разобраться, что произошло в поезде. Кто напал на Ломова, как именно напал, как проник в его купе, и так далее. В-третьих, причина. Что такого мог разузнать Сергей Васильевич, что его стали так спешно и, прямо скажем, неаккуратно убивать. Вы, сударыня, подтвердили мое подозрение, что это как-то связано с гибелью Уортингтона на дуэли. Осталось лишь понять, о чем именно идет речь.

– Знаете, – призналась Амалия после паузы, – по зрелом размышлении у меня все же возникли некоторые сомнения. Допустим, что был некий скрытый стрелок, которого я не заметила. Допустим, что Сергей Васильевич даже узнал, кто это и как его зовут. И что? Французы станут из-за этого сходить с ума? Как по мне, это слишком мелкий повод для столь масштабных действий. Разумеется, то, что узнал Сергей Васильевич, способно вызвать скандал, а скандал всегда означает неприятности. Вероятно, его сведения доказывают, что Ашар пользуется бесчестными методами, чтобы одержать верх над противником, но… простите меня, а когда наши службы вообще пользуются честными методами?

– Должен признаться, Амалия Константиновна, вы не первая, кто задает себе подобные вопросы, – серьезно промолвил резидент. – Давайте все же исходить из того, что если французы решили устранить нашего агента, значит, они считают, что le jeu vaut la chandelle [4]. Далее: вы не правы, считая, что сведения о личности неведомого стрелка ничего не стоят. Я говорю сейчас не о деньгах, само собой, – добавил Осетров. – Даже если стрелок – рядовой агент, какой-нибудь незначительный мсье Дюпон, как минимум англичане будут заинтересованы в том, чтобы узнать его имя. А если речь идет вовсе не о рядовом агенте? Если это кто-то куда более важный и ценный? Или если предположить, что он применил некое усовершенствованное оружие – например такое, которое позволило ему находиться далеко от цели, так что ни вы и никто из присутствовавших на дуэли его не заметили? А Сергей Васильевич, к примеру, смог узнать, что за оружие было использовано, и если эти сведения попадут не к тем людям, Франции не поздоровится. Видите, сколько возможностей сразу возникает?

– Но если Сергей Васильевич узнал некие важные сведения, почему же тогда он не пожелал поделиться ими с вами? – спросила Амалия.

– Ах, госпожа баронесса, только не делайте вид, что вы не понимаете… Ведь и вы, и он – Особая служба, которая никому не подчиняется, кроме генерала Багратионова. Разведка добывает секретные сведения, контрразведка борется с их утечкой, а агенты Особой службы живут себе припеваючи и катаются первым классом в Мадрид, чтобы купить у разорившегося испанского гранда картину для… впрочем, о чем это я? В конце концов, картины тоже нужны, особенно хорошие.

Амалия кисло улыбнулась, напустив на себя вид человека, которого раскусили и которому решительно нечем крыть. На самом деле покупка картины была лишь прикрытием для куда более важной миссии, но так как баронессу Корф обязали хранить эту часть ее поездки в строгом секрете, она не стала поправлять собеседника.

– Значит, Сергей Васильевич вам ничего не сказал и даже не намекнул? – спросила Амалия.

– Нет, госпожа баронесса.

– А что насчет вашего человека? Того, который сопровождал в субботу Сергея Васильевича на вокзал?

– Его зовут Виктор Иванович Елагин, – сказал Осетров, – и я уже обсудил с ним не раз, что господин Ломов говорил и даже как он выглядел, когда ехал на вокзал. По словам Виктора Ивановича, Сергей Васильевич сказал ему следующее, – резидент взял со стола листок. – «Париж – забавный город: вроде и столица Европы, а присмотришься – деревня деревней, только шуму много производит». Еще Сергей Васильевич проехался по поводу Эйфелевой башни, мол, как удобно иметь в стране нечто такое, что можно безнаказанно честить на все корки. Дождь, или засуха, или в правительстве одни остолопы, или война на пороге, или жена изменяет, а поругаешь Эйфелеву башню, и сразу же на душе приятно и легко. «Хорошо бы и нам завести у себя что-нибудь вроде нее», – заметил господин Ломов в конце обсуждения.

– Он говорил что-нибудь еще? – спросила Амалия.

– Конечно, говорил: «Здравствуйте», «До свидания» и еще что-то насчет погоды. – Осетров положил листок на стол. – Но ни слова о дуэли, Амалия Константиновна, ни слова о Уортингтоне и ни слова о том, кто его убил.

– А как Сергей Васильевич выглядел? Вы упоминали, что расспрашивали господина Елагина об этом.

– И Виктор Иванович не раз и не два ответил мне, что господин Ломов выглядел абсолютно обычно и не подавал никаких признаков беспокойства.

– Тогда еще один вопрос. Не заметил ли Елагин, чтобы за ними кто-то следил? Или, может быть, уже на вокзале кто-то уделял Сергею Васильевичу слишком много внимания?

– Виктор Иванович ничего подобного не помнит.

– А на его свидетельство вообще можно положиться?

– Он человек трезвомыслящий и не склонный к преувеличениям. Впрочем, лично я уверен, что если за Ломовым следили, у этих людей хватило ума не попадаться Елагину на глаза.

Амалия считала, что вполне владеет собой, но она едва не подскочила на месте, когда внезапно начали бить стенные часы. Хотя ей не было жарко, она достала веер, раскрыла его и стала им обмахиваться, чтобы выгадать время и привести в порядок мысли.

– По правде говоря, – негромко заговорила она, – меня больше всего беспокоит то, что Сергей Васильевич до сих пор никак не дал знать о себе.

– А меня беспокоит другое, – признался Осетров. – Если Ломов стал обладателем информации, из-за которой можно поплатиться жизнью, он должен был это понять. А раз так, он обязан был обезопасить себя и поделиться ею.

– Именно поэтому вы расспрашивали меня, не получала ли я вестей от него, когда была в Испании?

– Совершенно верно.

– Я уже сказала и повторю еще раз: я ничего не получала.

– А если вы разминулись с письмом? Такое ведь может случиться.

– Тогда оно догонит меня в Париже, – отозвалась Амалия. – Я распорядилась пересылать почту, если таковая будет, на свой парижский адрес.

– Вы сообщите мне, если…

– Само собой. Вы могли и не спрашивать… Скажите, а Сергей Васильевич не мог отправить сообщение напрямую генералу Багратионову?

– Тогда ему пришлось бы воспользоваться нашими службами, – ответил Осетров. – Я уже наводил справки: через посольство Ломов ничего не отправлял.

– Что ж, тогда нам остается ждать, не объявится ли в мадридской почте то, что нас интересует. Скажите мне еще вот что: секунданты покойного Уортингтона…

– Вы имеете в виду Хобсона и Скотта?

– Да. Они уже покинули Францию?

– Возможно, вы не знаете, что с ними произошла неприятность. – Осетров усмехнулся. – Средь бела дня на оживленной улице на них как бы случайно наехала карета. Оба получили серьезные увечья и сейчас лежат в постели. Особенно не повезло Скотту, но сейчас, кажется, его жизни больше ничто не угрожает. – Он пытливо всмотрелся в лицо Амалии. – Вы собираетесь с ними увидеться?

– Да, я хочу повторить расследование, которое предпринял Сергей Васильевич, а раз так, мне придется пообщаться с англичанами, а также с доктором.

– Что ж, это мысль, – заметил Осетров. – Только прошу вас, сударыня, помнить о том, чем расследование господина Ломова завершилось для него. Не повторите его ошибки, госпожа баронесса.

Амалия пообещала Осетрову, что постарается соблюдать максимальную осторожность, и, так как было уже поздно, попрощалась с резидентом и отправилась к себе.

Глава 6

Лотерейный билет

Пробудившись на следующее утро, Амалия не стала сразу вставать, а некоторое время лежала в постели, отдавшись прихотливому течению своих мыслей. Баронесса Корф вовсе не была новичком в своей профессии и прекрасно сознавала все ее риски, но все же исчезновение Сергея Васильевича Ломова встревожило ее – как встревожило бы, например, исчезновение векового дома напротив ее окон. В Ломове, несмотря на его кажущуюся неотесанность и склад характера, обнаруживающий много общего с нижними офицерскими чинами, было нечто от скалы – незыблемое, несокрушимое и потому внушающее уважение. Амалия знала, что ему довелось выбраться живым из нешуточных передряг, и ей казалось, что уж с кем с кем, а с Сергеем Васильевичем никак не может произойти ничего экстраординарного. Теперь он исчез при обстоятельствах, которые нельзя было назвать иначе чем странными, и ей с коллегами предстояло разобраться, что же с ним произошло.

Амалия привела себя в порядок, позавтракала, разобрала почту, позвонила Осетрову и узнала, что о Ломове до сих пор нет никаких вестей.

«Среда, четверг, пятница… в субботу он уже покинул Париж на экспрессе. Не так уж много у него было времени, по правде говоря… Он общался с Хобсоном, Скоттом и с доктором, присутствовавшим на дуэли. Возможно, кто-то из них сказал Сергею Васильевичу нечто такое, что подтвердило его подозрения… – Амалия встряхнулась. – Но начну я вовсе не с них».

Она еще раз позвонила Осетрову и спросила, не может ли он устроить ей срочную встречу с Елагиным.

– Сударыня, я уже передал вам все, что мне удалось узнать от него, – довольно сухо заметил Осетров. – Вы уверены, что встреча необходима?

Положа руку на сердце Амалия должна была ответить «Нет», но она, разумеется, сказала «Да».

– Хорошо, – промолвил Осетров, и, хотя он отменно владел собой, в его голосе все же прорезались нотки легкого раздражения. – Я пришлю к вам Виктора Ивановича.

Амалия и сама не знала, что побудило ее начать поиски Ломова с человека, который видел Сергея Васильевича одним из последних. Впрочем, к чести Виктора Ивановича Елагина следует сказать, что он не заставил себя ждать. Не прошло и часа после звонка баронессы Корф, когда в дверь временно занимаемого ею особняка на улице Риволи позвонили. Через несколько минут перед Амалией предстал молодой человек лет двадцати пяти, русоволосый, худощавый и бледный. Его можно было бы даже назвать ничем не примечательным, если бы не умные светлые глаза, и, увидев их, баронесса Корф отметила про себя, что с Елагиным можно иметь дело.

– Прошу вас, Виктор Иванович, присаживайтесь… Может быть, чаю или кофе? Вы уже завтракали, надеюсь?

Гость сказал, что он уже завтракал, но от чая не откажется, и тот был принесен. Пока Виктор Иванович отдавал должное чаю, Амалия размышляла, с чего ей начать разговор.

«Любой свидетель – нечто вроде лотерейного билета: можно потратиться и ничего не получить, можно выиграть какую-нибудь мелочь, но редко бывает, чтобы сразу выпадал главный приз… А, была не была!»

– Вы давно в Париже, Виктор Иванович? – начала Амалия.

– Второй год, госпожа баронесса.

– Полагаю, вы мечтали о большем, чем сопровождать кого-то на вокзал, – заметила баронесса Корф, испытующе глядя на своего гостя.

Молодой человек смущенно улыбнулся.

– О сударыня, я, конечно… С другой стороны, никогда нельзя знать наверняка, где понадобится твое содействие… Я прекрасно сознаю, что у меня еще мало опыта для того, чтобы выполнять серьезные поручения…

– Вы давно знаете Сергея Васильевича?

– Нет, госпожа баронесса. Я впервые услышал о нем от господина Осетрова.

– Он был сильно недоволен тем, что господин Ломов пропустил поезд и остался в Париже?

– Я бы сказал, что господина Осетрова не волновал пропущенный поезд, – медленно проговорил Елагин, глядя на Амалию. – Куда больше его рассердило то, что он назвал самоуправством.

– То, что Сергей Васильевич стал расследовать гибель полковника?

– Да. Господин Осетров написал ему письмо – довольно резкое, насколько я могу судить.

– Откуда вам это известно?

– Господин Осетров поручил мне доставить его послание господину Ломову.

Ой, как интересно. А ведь Осетров не упоминал ни о каком послании, только о том, что Елагин сопровождал Ломова на Северный вокзал.

– И вы доставили письмо Сергею Васильевичу? – спросила Амалия.

– Да.

– И тогда же познакомились с ним, верно?

– Да.

– Когда это было?

– Дайте-ка подумать… Да, точно, в пятницу. За день до отхода Северного экспресса, на который Сергей Васильевич все-таки сел.

– Скажите, Виктор Иванович, какое он на вас произвел впечатление, когда вы впервые его увидели?

Елагин замялся.

– Сергей Васильевич – очень своеобразный человек, – проговорил он наконец.

– Неужели он обругал Осетрова?

– Э-э… Боюсь, сударыня, я не могу этого повторить, – ответил молодой человек, краснея. – Сергей Васильевич прочитал вслух несколько фраз из письма… вот откуда мне известно, что оно было довольно резким. А потом господин Ломов…

– Полагаю, он сказал, что господин Осетров может подтереться своим письмом, – заметила Амалия. – Или сделать с ним что-нибудь похуже…

Елагин издал горлом какой-то булькающий звук и уставился на собеседницу, не веря своим ушам.

– Было такое? Ну же, Виктор Иванович…

– Было, – выдавил из себя молодой человек.

– Как Сергей Васильевич держал себя во время вашей первой встречи?

– Боюсь, мне не с чем сравнивать, сударыня. Я ведь не имел чести знать его прежде.

– Может быть, он производил впечатление человека, который опасается кого-то или чего-то?

– По-моему, – сказал Елагин после паузы, – Сергей Васильевич вообще никого не опасался. По крайней мере, он производил именно такое впечатление.

– Он жил в гостинице «Нева» на улице Монсиньи. Когда вы приходили к нему и когда уходили, вы не обратили внимания, может быть, кто-то наблюдал за его номером? Или просто околачивался поблизости?

– Я уже думал об этом. Но нет, я ничего такого не заметил.

– В разговоре Сергей Васильевич упоминал о полковнике Уортингтоне? Говорил о дуэли, о том, что с ней что-то не так?

– Нет, сударыня. Вообще наша беседа получилась короткой. Я представился и передал ему письмо. Он прочитал его, некоторые фразы повторил вслух, потом… потом грубо сказал, что господин Осетров может сделать со своим письмом. «Передай этому любителю просиживать штаны в уютном кабинете, – сказал мне господин Ломов напоследок, – что я ему не подчиняюсь и чихать хотел на его указивки».

– Узнаю стиль Сергея Васильевича, – пробормотала Амалия. – Не указания, а именно указивки… Что было дальше?

– Дальше, сударыня, я откланялся и ушел. По правде говоря, оказавшись за дверью, я вздохнул с облегчением. Не сочтите за дерзость, но…

– Я вполне вас понимаю, – успокоила собеседника Амалия. – Когда господин Осетров известил вас, что вы должны будете сопровождать Сергея Васильевича на Северный вокзал, вы, вероятно, не испытали особого восторга?

– Боюсь, что нет.

– Каким вам показался Сергей Васильевич в вашу вторую встречу?

– Таким же, как и в первую. Он абсолютно не производил впечатления человека, который чего-то опасается или боится. Я имел несчастье сказать ему, что мне нравится Париж и я нахожу Эйфелеву башню смелым творением. Сергей Васильевич возразил, что Париж – та же деревня и что значение Эйфелевой башни – отвлекать людей от их забот. По-моему, ему просто нравилось мне противоречить. Не думаю, чтобы он воспринимал меня всерьез.

Как Осетров охарактеризовал Елагина – трезвомыслящий? Действительно, весьма трезвомыслящий молодой человек. Амалия взглянула на собеседника с невольным одобрением.

– Вы ехали в наемном экипаже? – спросила она.

– Да.

– У вас не возникло впечатления, что за вами кто-то следил?

– Нет.

– А у Сергея Васильевича?

– По-моему, нет. Я хочу сказать, если бы он заметил слежку, он бы насторожился, верно? И я бы это заметил.

– Но вы ничего не заметили?

– Нет. По-моему, он был рад, что вскоре вернется в Петербург. И он выглядел и вел себя абсолютно естественно.

Амалия задумалась, машинально мешая ложечкой остывший чай. Ну и что такого особенного она узнала, настояв на беседе с Елагиным? Что Осетров был недоволен, что он прислал Сергею Васильевичу резкое письмо и что Виктор Иванович не заметил абсолютно ничего подозрительного или угрожающего.

– Вы остались на перроне до отхода поезда? – спросила она.

– Согласно полученным мной от господина Осетрова инструкциям. Я ведь должен был убедиться, что господин Ломов… э… словом, что ему не взбредет в голову покинуть поезд.

– Скажите, Виктор Иванович, вы хорошо видели его вагон?

– Разумеется. Я остался стоять возле него.

– Скажите, когда прозвучал сигнал к отправлению и состав тронулся, кто-нибудь пытался вскочить в поезд?

– Нет.

– Вы уверены? Может быть, кто-то пытался запрыгнуть не в вагон Ломова, а в другой…

– Нет, госпожа баронесса. Я бы заметил, если бы что-то такое имело место. Но никто не пытался догнать поезд.

– То есть все было как обычно: последний свисток, паровоз тяжело трогается с места, набирает скорость, вагоны плывут мимо вас…

– Да, сударыня, все именно так и было. Паровоз шипел и плевался паром, вагоны стали удаляться от меня, и последний раз я увидел Сергея Васильевича, когда он сидел у окна купе и говорил с кем-то.

– Говорил?

– Да, он сидел, повернув голову, и явно обращался к кому-то. А что?

– С кем он мог говорить? Он ехал в купе один.

– Может быть, к нему зашел кондуктор?

– Зачем кондуктору входить в купе, если поезд еще не отошел от вокзала?

– Я не знаю, – удрученно пробормотал Елагин. – Я просто не обратил внимания… Мне казалось, это неважно…

– Вы видели, с кем говорил Сергей Васильевич?

– Нет, сударыня.

– Хотя бы очертания фигуры, не знаю, перья на шляпке, хоть что-нибудь…

– Но я не запомнил ничего такого… Я видел только Сергея Васильевича у окна, и то недолго, потому что поезд уже катил прочь.

Амалия нахмурилась. Что, собственно, следует из слов Виктора Ивановича? Что кто-то заглянул к Ломову в купе. Можно подыскать десятки причин для того, отчего кому-то понадобилось побеспокоить Сергея Васильевича. К примеру, один из пассажиров перепутал его со своим знакомым. Или обратил внимание на незанятое место, а в соседнем вагоне едет разлученный с семьей бедолага-кузен, и место в купе Ломова непременно облегчит воссоединение родственников. Почему бы и нет, ведь сама Амалия нередко сталкивалась с тем, как назойливы бывают люди, которые уверены, что имеют право решать свои проблемы за ваш счет. Или, к примеру, продолжала фантазировать баронесса Корф, кто-то из кондукторов заметил в коридоре багаж, загромождающий проход, ошибочно решил, что это багаж Сергея Васильевича, и обратился к нему…

Да, можно изобрести объяснения, одно правдоподобнее другого, но Амалия внезапно поняла, почему не верит ни одному из них. Елагин не заметил слежки, и Ломов, судя по словам своего спутника, тоже ее не заметил. Конечно, Виктор Иванович молод и вполне мог что-то упустить, но Амалия знала Ломова слишком хорошо и верила, что уж он-то не упустил бы ничего. Значит, слежки не было, а не было потому, что она не нужна, когда ты точно знаешь, что твой объект в определенный день и час сядет на поезд. Сергея Васильевича ждали уже в экспрессе, и в купе к нему заглянули, чтобы проверить, на месте ли он.

Амалия услышала, что Елагин обращается к ней, и повернулась к нему.

– Мне очень стыдно, сударыня, что я так вас разочаровал, – сокрушенно промолвил молодой человек.

– Что вы, Виктор Иванович, даже не смейте так думать, – вполне искренне ответила баронесса Корф. – Наоборот, вы очень мне помогли!

Глава 7

Первый секундант

Даже самый незначительный успех окрыляет, и, узнав от Елагина, что Ломов разговаривал с кем-то в своем купе, Амалия почувствовала прилив сил. В сущности, разговор с молодым человеком являлся самой легкой частью намеченного ею плана; дальше могли начаться сложности, причем вместо слова «могли» баронесса Корф уверенно ставила «были должны». Но она не видела для себя другого выбора, кроме как сделать все возможное, чтобы эти сложности преодолеть.

Надев темный костюм в английском стиле и скромную шляпку с вуалеткой, Амалия отправилась на Шоссе д’Антэн, где проживали Руперт Хобсон и Джереми Скотт. Баронесса Корф предполагала, что оба джентльмена будут у себя, учитывая характер полученных ими травм, но она вовсе не была уверена, что они согласятся ее принять. Ее не удивило бы, если бы секунданты покойного Уортингтона отказали ей под каким-нибудь благовидным предлогом, и, отдавая свою визитную карточку коренастому шотландцу, слуге Хобсона, она мысленно приготовилась к худшему. Однако через минуту слуга вернулся и объявил, что мистер Хобсон ничего не имеет против разговора, если госпожа баронесса соблаговолит извинить то прискорбное обстоятельство, что он лежит в постели.

Возможно, в другом настроении Амалия не преминула бы съязвить, что она вообще ничего не имеет против мужчин, лежащих в постели; но ведь не для того же она сегодня так придирчиво выбирала одежду и гладко зачесывала волосы, чтобы одной неосторожной фразой разрушить образ правильной, слегка деревянной и довольно-таки чопорной леди. Поэтому она с достоинством ответила слуге, что, разумеется, она извиняет мистера Хобсона и вообще отдает должное широте его натуры, которая позволяет ему в его болезненном состоянии выкроить время для беседы с нею.

Проследовав за слугой, Амалия оказалась в просторной комнате, обставленной ничем не примечательной мебелью. Руперт Хобсон лежал на кровати, укрытый одеялом по грудь. Возле его правой руки баронесса Корф заметила небольшой томик и поняла, что до ее прихода он читал стихи Уильяма Блейка. На вид секунданту полковника было около сорока, и сейчас он выглядел не самым лучшим образом: лицо желтоватое, редкие русые волосы растрепаны, из воротника торчит тощая жилистая шея с выступающим кадыком. Но водянистые глаза казались умными и проницательными, и мысленно Амалия приготовилась к тому, что разговор окажется нелегким. Жестом Хобсон отпустил слугу, и тот исчез, бесшумно притворив за собой дверь.

Амалия села на стул возле постели и произнесла несколько продиктованных приличиями фраз о том, что она слышала о мистере Хобсоне от общих знакомых и сочла своим долгом нанести ему визит. Ей очень жаль, что с ним произошло такое несчастье, но она все же надеется, что он поправится.

– О не беспокойтесь, госпожа баронесса, – ответил Хобсон с тонкой улыбкой. – Чтобы убить меня, нужно что-то посущественнее, чем вульгарная карета.

Амалия поймала себя на мысли, что будь на месте ее собеседника Ломов, он выразился бы точно так же. А Хобсон меж тем продолжал:

– Должен признаться, я не припомню, чтобы нас представляли друг другу. Вы, кажется, изволили упоминать неких общих знакомых…

– Я имела в виду мистера Ломова, – сказала Амалия. – Который заходил к вам несколько дней назад.

В сущности, она могла бы не говорить этого. Инстинкт, отточенный годами работы в Особой службе, говорил Амалии, что собеседнику отлично известно, кто она такая, и что он догадывается, почему она решила нанести ему визит. Вопрос был только в том, согласится ли он пойти ей навстречу и рассказать то, что ее интересовало.

– Ах да, мистер Ломов, – протянул Хобсон, не отрывая своих водянистых глаз от лица Амалии. – Кажется, у него когда-то случилось небольшое недоразумение с моим другом Джеральдом Уортингтоном?

– Весьма возможно, дорогой сэр, – сказала Амалия, с преувеличенной скромностью опуская длинные ресницы. – Мир полон недоразумений.

– О!

– Именно так.

– А мне казалось, мистер Ломов хотел его убить, – небрежно уронил Хобсон.

– Держу пари, это желание было взаимным, – заметила Амалия, метнув на собеседника быстрый взгляд.

– Возможно, но со стороны вашего знакомого оно было весьма опрометчивым, – отозвался Хобсон.

Судя по всему, этот словесный пинг-понг мог длиться бесконечно, и баронесса Корф поймала себя на мысли, что он стал ее раздражать. И еще она подумала, что если Хобсон так держался, несмотря на свои травмы, насколько же более неприятное впечатление он должен был производить в здоровом состоянии.

– Кто убил полковника Уортингтона? – спросила вслух Амалия, решив отбросить всякие околичности.

Хобсон озадаченно моргнул, но упрямство, которое читалось в его лице, никуда не делось.

– Я полагал, вы знаете, – промолвил англичанин с иронией. – Виконт Пьер де Ботранше.

– Нет, – покачала головой Амалия.

– Это был виконт де Ботранше. Дуэль…

– К черту дуэль, – отмахнулась Амалия, разом выходя из образа леди. – Вы отлично знаете, что там находился еще один стрелок.

У баронессы Корф не было глаз на затылке, но чутье редко ее подводило, и она готова была поклясться, что сейчас слуга за ее спиной бесшумно приотворил дверь и взглядом спрашивает у хозяина, не пора ли выставить незваную гостью за порог. Хобсон едва заметно покачал головой.

– Значит, вот зачем вы пришли, – сказал он Амалии с подобием улыбки на тонких губах. – Стало быть, это правда?

– Что именно?

– То, что говорят о мистере Ломове.

– А что о нем говорят?

– Разное.

– И все же?

– Кажется, он должен был приехать куда-то, но не приехал. По правде говоря, я запамятовал, потому что мистер Ломов не слишком меня интересует.

Опустив глаза, Амалия увидела синяки на шее Хобсона под воротником пижамной рубашки. Судя по виду синяков, им было несколько дней, и молодую женщину разобрал смех. И как она не догадалась раньше, что Сергей Васильевич не стал тратить время на лишние разговоры с упрямым англичанином, а сразу приступил к делу?

– Что? – кисло спросил Хобсон, но от Амалии не укрылось, что он вздрогнул и переменился в лице, услышав ее смех.

– Ничего, сэр, ровным счетом ничего! – ответила баронесса и засмеялась еще громче. Кровь бросилась в лицо Хобсону.

– Миледи, вы не обидитесь, если я попрошу вас уйти? Боюсь, что я переоценил свои возможности, согласившись вас принять.

– Там был еще один человек, – сказала Амалия, перестав смеяться и глядя в упор на собеседника. – Он выстрелил одновременно с виконтом де Ботранше и убил вашего друга. Ломов догадался об этом и стал искать стрелка. Теперь у него неприятности, и все из-за вас. Никто не просил его найти стрелка, он сам решил разобраться с убийцей Уортингтона. Но вам ведь все равно, не так ли? Что вы себе говорите – что вашего друга не воскресить, что случившееся не касается Ломова, что это вообще не наше дело? Стихи читаете, да? Ну и читайте дальше, раз вы ни на что больше не способны!

Резким движением она поднялась на ноги. Слуга уже стоял возле двери, распахнув ее настежь.

– Постойте, миледи, – сказал Хобсон, и Амалия, к удивлению своему, увидела, что он нервничает. – Я не знаю, почему мистер Ломов решил, что там был еще один стрелок. Дело в том, что перед началом дуэли я осмотрел все поблизости и убедился, что… Ну, словом, что никто нам не помешает. И я готов поклясться, что там не было никакого другого стрелка.

То, что говорил англичанин, меняло все дело, разумеется, при условии, что он не лгал. Но баронесса Корф слишком хорошо знала правила игры и знала, что в их профессии правда – роскошь, которую мало кто может себе позволить. Никто и никогда не говорит ее целиком, и уж тем более – представителю конкурирующей службы.

– Скажите, мистер Хобсон, почему вам вообще пришло в голову осматривать прилегающую территорию? – спросила Амалия.

– Это входило в мои обязанности.

– У вас были сведения, что… что некий знакомый виконта что-то готовит? Допустим, знакомый по фамилии Ашар.

– Ступайте, Джеймс, – сказал Хобсон слуге, который по-прежнему стоял в дверях. – Я позову вас, если вы мне понадобитесь.

Слуга исчез, словно его тут и не было. Амалия села на прежнее место.

– Что касается вашего вопроса, миледи, – негромко проговорил Хобсон, разглаживая какую-то складку на одеяле, – то я, пожалуй, признаюсь сразу: меня бы не очень удивило, если бы мсье Ашар разместил поблизости целую роту стрелков. Фантазия у него, прямо скажем, небогатая.

– Вот как?

– Да. Поэтому я был очень внимателен.

– И вы ничего не заметили, вас ничто не насторожило…

– Нет, миледи.

– Вы сказали Ломову, что осматривали лес рядом с местом дуэли? – спросила баронесса Корф.

– Мне пришлось. – Хобсон недовольно поморщился и непроизвольно дотронулся до шеи.

– Но он вам не поверил?

Англичанин развел руками.

– Думаю, нет. И вы – вы сейчас мне тоже не верите.

– Видите ли, сэр, – заговорила Амалия, тщательно подбирая слова, – если вы не правы, а Ломов прав и Уортингтона убил другой стрелок, тогда исчезновение моего коллеги обретает смысл. В противном случае…

– Миледи, прошу меня поправить, если я заблуждаюсь, – с необычной для него кротостью промолвил Хобсон, – но, учитывая богатое прошлое мистера Ломова, очередь из желающих его прикончить может выстроиться… – он сдвинул брови, припоминая географию чужой страны, – ну хотя бы от Петербурга до Москвы.

– Дорогой сэр, – строго заметила Амалия, – я нахожу ваше замечание крайне обидным для моего друга мистера Ломова. Уверена, сам он не согласился бы на меньшее, чем очередь от Петербурга до Владивостока.

– О! – Англичанин испустил конфузливый смешок.

– Именно так, мистер Хобсон.

– Но тогда вы тем более должны признать, миледи, что случившееся с мистером Ломовым вовсе не обязательно должно быть связано с… с дуэлью.

– Мистер Хобсон, скажите мне, только честно: вас не настораживает, что человек, едва умеющий стрелять, убил вашего друга Уортингтона? Вы считаете, что то, что с ним произошло, в порядке вещей?

Прежде чем ответить, англичанин долго молчал.

– Была дуэль, миледи, – произнес он наконец. – Это все, что я могу сказать.

– Хорошо, – проговорила Амалия. – Расскажите мне о визите Ломова, ничего не опуская.

– Я принял его, но в мои планы вовсе не входило обсуждать с ним смерть Джеральда Уортингтона, – буркнул Хобсон. – Я был уверен, что мистер Ломов… что он не откажет себе в удовольствии позлорадствовать.

– И когда вы поняли, что он вовсе не рад смерти вашего друга, а скорее даже наоборот, вы насторожились, не так ли?

– Скажем так, миледи: мне показалось это странным. Я попытался его выпроводить, но ваш друг не из тех, кто уходит, не получив ответы на свои вопросы. – Хобсон снова дотронулся до шеи и поморщился.

– О чем он вас спрашивал?

– Все его вопросы были об одном и том же: мог ли кто-то подобраться незамеченным и убить Уортингтона. Не видел ли я какую-нибудь подозрительную вспышку, не слышал ли звук от двойного выстрела, и тому подобное.

– А вы ничего такого не заметили?

– Миледи, я сто раз думал об этом еще до прихода мистера Ломова. И я все же вынужден ответить: нет, нет и нет. Поймите, там был не только я – там находились и Джереми Скотт, и доктор, и еще двое секундантов противника – граф де Ранси и лейтенант Форже, и наш кучер ждал в карете неподалеку. Конечно, мы были поражены исходом дуэли, поражены до глубины души, но… ни тогда, ни позже никто не сомневался, что стрелял именно виконт.

– Скажите, а секунданты виконта де Ботранше тоже были удивлены исходом дуэли?

– Миледи, мы ведь говорим о французах, – усмехнулся Хобсон. – Когда первый порыв удивления прошел, они стали жать руку виконту, который от ужаса еле стоял на ногах, и наперебой уверяли, что всегда верили в него и знали, что он не подведет. Виконт никак не мог взять в толк, что убил противника, он все время спрашивал, что можно сделать для Джеральда. Когда доктор в сотый раз повторил ему, что полковник Уортингтон мертв, виконт подошел посмотреть на тело и упал в обморок.

Амалия хорошо помнила, что произошло после того, как дуэль, в сущности, окончилась, и пересказ англичанина ее интересовал лишь с точки зрения точности передаваемых им деталей. Если он не солгал здесь, возможно, он говорил правду и раньше.

– А второй кучер? – спросила баронесса Корф.

– Что? – Хобсон озадаченно уставился на нее.

– Вы упоминали вашего кучера, а ведь противники должны были явиться со своим. Что он делал во время дуэли?

– Да, там был второй кучер, француз, но простите меня, миледи, подозревать его в чем-то просто нелепо. Все время, пока шла дуэль, он болтал с нашим кучером.

– О чем?

– У слуг всегда найдется, о чем поговорить, – усмехнулся Хобсон. – Кажется, они обсуждали, кому больше платят. Еще сравнивали преимущества жизни в Лондоне и Париже.

– Как зовут кучера? Француза, не вашего.

– Не помню, – недовольно ответил англичанин. – Кажется, Матье… Матье Эпиналь, вот.

– А как имя доктора?

– Доктор Монруж. Огюст Монруж. Почему вы спрашиваете? Имя доктора было указано в газетах. Это известный и весьма уважаемый человек.

– Искать старые газеты чертовски скучно, – ответила Амалия с ослепительной улыбкой. – Я задам вам еще один вопрос, мистер Хобсон. Вы не обязаны на него отвечать, но мне все же хотелось бы, чтобы вы ответили. Вопрос, собственно, такой: среди ваших посетителей за последние дни был ли кто-то, кто особенно интересовался тем, что вы сказали Ломову?

– Разумеется, был, – усмехнулся англичанин.

– И кто же?

– Вы, миледи.

– А еще?

– Из посторонних – никого, – с нажимом ответил Хобсон.

Значит, он докладывал о визите Ломова своему начальству. Но ничего особенного в этом не было, более того – он был обязан сообщить о посетителе, который вдобавок ко всему взял его за горло, чтобы получить нужные сведения.

– Полагаю, я должна извиниться за поведение мистера Ломова, – начала Амалия.

Хобсон усмехнулся.

– Не утруждайтесь, миледи. Полагаю, Джеральд был бы в восторге, если бы видел, как его враг рвется расследовать его гибель. Полковник всегда говорил, что жизнь полна сюрпризов и в ней ни в чем нельзя быть уверенным. Увы, сюрприза, который ему преподнес французский химик, он предвидеть не смог.

Говорить больше было не о чем. Амалия попрощалась с хозяином, пожелала ему скорейшего выздоровления и отправилась навестить Джереми Скотта.

Глава 8

Второй секундант

– Не думаю, миледи, что мистер Скотт сможет вас принять, – сказал старый слуга, держа двумя пальцами карточку Амалии так, словно это было нечто заразное. – Мой хозяин серьезно пострадал в результате несчастного случая, и доктор предписал ему полный покой, а о каком покое может идти речь, когда к нему то и дело ходят посетители и трезвонит телефон! – Слово «телефон» слуга произнес с особенным отвращением, но именно оно подсказало Амалии, как ей себя вести.

– Я знаю, что мистер Хобсон звонил, – сказала она. – Он должен был предупредить о моем приходе. Обещаю, я не отниму у вашего хозяина много времени.

Слуга мрачно посмотрел на посетительницу сверху вниз (он был немолод, поразительно худ и больше чем на голову выше ее), но лицо Амалии излучало такую безмятежную уверенность, что старик покорился и вышел, шаркая ногами. Через несколько минут он вернулся и пригласил баронессу следовать за собой.

Джереми Скотт уже попал в поле зрения Амалии, когда она следила за дуэлью со своего наблюдательного пункта на дереве. Он показался ей молодым – лет двадцати пяти или около того, но теперь, видя его лицо, обращенное к ней с подушек, она убедилась, что ему и того меньше, и сердце у нее сжалось. Слишком велик был контраст между его юностью и тем особенным выражением, какое появляется у человека после того, как смерть погладила его по голове, постояла рядом и скользнула прочь. Амалия знала, что Джереми Скотт пострадал куда больше своего коллеги, знала и то, что врачи до недавнего времени опасались за его жизнь. Вероятно, он не будет ходить, а раз так, получается, что до конца своих дней он останется калекой. Разумеется, секретная служба выделит ему пенсию, но Амалии было отлично известно, что сломанные агенты, как и сломанные игрушки, никому не нужны и что пенсии хватит только на то, чтобы кое-как сводить концы с концами. Слуга придвинул к постели небольшое кресло, и гостья села. Забрав стоявший на столе поднос, старик удалился.

– Я взяла на себя смелость навестить вас, потому что у нас есть по меньшей мере двое общих знакомых: мистер Хобсон и мистер Ломов, – начала Амалия.

Джереми моргнул и обеими руками быстро провел по светлым волосам, чтобы пригладить их. Амалию нелегко было смутить, но она поймала себя на том, что под взглядом его блестящих голубых глаз ей становится немного не по себе. В нем не было ничего от секретного агента – просто юноша, вероятно, вчерашний студент, возможно, ставший заложником своего идеализма, из-за которого он и выбрал такую работу. Какое это было задание для него – первое, второе?

…И вот он лежит в постели со сломанным позвоночником, и вся его жизнь перечеркнута, хотя он, скорее всего, не догадывается об этом.

– Я знаю, кто вы такая, – сказал Джереми.

Большая ошибка – с самого начала показывать, что именно ты знаешь. Нет, он все-таки непрофессионал… и очень хорошо.

– Полагаю, мистер Хобсон наговорил обо мне всяких ужасов, – отозвалась Амалия, успешно имитируя легкомысленный тон.

– Нет, для этого он слишком вас уважает.

– Неужели?

Гостья ухитрилась вложить в эту простую фразу столько двусмысленности, что Джереми даже покраснел.

– Ну, он… Он, конечно, попросил меня следить за языком… простите, миледи.

– Вы меня расстроили, мистер Скотт, – вздохнула Амалия. – Я как раз собиралась выведать у вас парочку военных тайн. Например, какой город является столицей Англии или сколько пенсов в шиллинге.

Не удержавшись, молодой человек фыркнул.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Амалия.

– Неужели вас это интересует, миледи?

– Представьте себе, да. Мне не нравится, когда людей давят.

– Мне тоже, особенно когда задавить пытаются меня. – Джереми вздохнул. – Я проиграл, но я не в обиде. Так уж сложилось. Я должен был вызвать на дуэль виконта, если мистер Уортингтон не справится. Сам полковник, правда, все время подтрунивал надо мной и говорил, что я могу ни о чем не беспокоиться. Забавно, правда? Кстати, мистер Хобсон говорил мне то же самое.

Значит, начальство Уортингтона все же предусматривало возможность его провала и позаботилось принять на этот счет меры. Получается, что несчастный случай, который разом вывел из строя и Скотта, и Хобсона, был подстроен Ашаром и его людьми не просто так.

Но почему после дуэли, а не до? Получается, Ашар был уверен, что его подопечному на дуэли с Уортингтоном ничего не угрожает? Почему?

– Разве вы успели вызвать виконта на дуэль? – спросила Амалия вслух.

Джереми покачал головой:

– Нет. Когда полковник Уортингтон рухнул с пулей в голове, я растерялся. Мы все растерялись… Потом виконт упал в обморок, и его отнесли в карету. Я не успел ничего ему сказать…

– Вы полагаете, виконт действительно убил полковника?

– Да. Он стрелял… – Джереми шевельнул рукой, словно ему не хватало слов, – как стреляют, чтобы убить. Понимаете, о чем я?

– А вы хорошо разбираетесь в том, кто как стреляет?

– Конечно, – с готовностью ответил молодой человек. – Я стреляю не хуже Уортингтона. Мой отец брал меня с собой на охоту с тех пор, как мне исполнилось шесть. Если бы я вышел на дуэль против виконта, у него не было бы шансов. Его тактика правильная – стрелять первым и стараться уложить противника, но я сумел бы его опередить.

Да-с, Амалия Константиновна. Вот вам и непрофессионал, и первое задание, и бедный покалеченный юноша. Сделал бы он то, о чем говорил? Как пить дать сделал бы – Амалия видела это по выражению его лица. И тогда жалеть пришлось бы точно не его.

– Вы можете поручиться, что там не было еще одного стрелка? – спросила баронесса Корф настойчиво.

– Я не уверен, – промолвил Джереми с расстановкой. – Дело в том, что там совершенно точно был какой-то человек.

– Что за человек? – насторожилась Амалия.

– Не знаю. Он прятался на дереве. Я заметил его только потому, что увидел блеск какого-то стекла на солнце. Бинокль, очки или что-то подобное.

– О! – вырвалось у Амалии. – Скажите, а этот джентльмен… он, случаем, не мог оказаться тем самым стрелком?

Баронесса Корф отлично знала, что речь шла вовсе не о джентльмене, а о ней самой, но если бы она прекратила расспросы, это могло бы вызвать у собеседника сильнейшие подозрения.

– Нет, он не стрелял, это исключено, – уверенно ответил Джереми. – Видите ли, миледи, траектория пули совершенно иная. Если бы стреляли с той стороны, полковник получил бы пулю в висок, а не в лоб. Думаю, тот, на дереве, просто наблюдал.

– Кто-то из людей мсье Ашара?

– Скорее всего.

– Как хотите, – небрежно уронила Амалия, – но лично меня уже одно присутствие наблюдателя наводит на… на определенные мысли.

– Такие же мысли появились и у меня, поэтому я сразу же осмотрел место дуэли. Понимаете, если бы я ошибся и полковника убил не виконт, пуля из пистолета виконта должна была куда-то деться.

– Вы чертовски сообразительны, мистер Скотт. Вы нашли пулю?

– В том-то и дело, что нет. Как, в сущности, и должно быть, потому что она застряла в голове мистера Уортингтона.

– А пуля не могла улететь так далеко, что вы ее не нашли?

– Вокруг нас были деревья и кусты. Я почти уверен, что летящая пуля оставила бы хоть какой-то след. Застряла в стволе, сбила листья с куста, и так далее…

– Но таких следов не было?

– Лично я ничего не заметил.

Амалия задумалась. Когда виконт после дуэли потерял сознание, она решила, что ничего интересного уже не случится, и стала слезать с дерева, почему и не обратила внимания на деятельность, которую развил Джереми Скотт.

– Раз уж вы разбираетесь в тонкостях стрельбы, скажите мне вот что, – начала она. – Возможно ли за один день научиться стрелять так, чтобы убить человека на дуэли, да еще таким метким выстрелом?

– Думаю, что это практически невозможно. Но удача и желание выжить творят чудеса, миледи.

Странное дело: чем больше доводов Хобсон и Скотт приводили в пользу того, что стрелял и убил противника именно виконт де Ботранше, а не кто-то иной, тем меньше Амалии хотелось им верить.

– Мистер Скотт, а что вы можете сказать о секундантах противоположной стороны? – спросила она, чтобы сменить тему.

Джереми улыбнулся.

– Просто поразительно – вы задаете такие же вопросы, как и брат полковника…

– Брат? Что за брат?

– Э… полагаю, я не должен был этого говорить, – признался собеседник после секундной паузы. – С другой стороны, вы ведь наверняка узнаете о нем… Капитан Тревор Уортингтон – младший брат полковника. Он приехал в Париж, как только узнал о случившемся. Весьма шумный… э… джентльмен. И он точно так же, как и вы, убежден, что его брата убил не виконт де Ботранше.

– Почему?

– Капитан Уортингтон показал мне письмо, полученное им от полковника. В письме тот весьма фамильярно отозвался о виконте и его способностях. Капитан Уортингтон и мысли не допускает о том, что полковник мог недооценить своего противника. Сейчас младший брат полон жажды мести, он рвет и мечет. Мистеру Хобсону пришлось приложить немало усилий, чтобы его утихомирить, но строго между нами, я сомневаюсь, что это надолго.

– Мы начали говорить о секундантах виконта, – заметила Амалия. – Скажите, какое они произвели на вас впечатление?

– Граф де Ранси – старый джентльмен, весьма достойный человек, – ответил Скотт, с любопытством глядя на собеседницу. – Второй, мсье Форже – из военных, лейтенант 24-го пехотного полка. Он все время порывался командовать, и граф уступил ему эту честь. Граф де Ранси – дальний родственник виконта, а лейтенант был в опере, когда там произошла стычка между виконтом и полковником Уортингтоном. Что, собственно, вы хотите о них узнать, миледи? Никто из них не стрелял в полковника, и свои обязанности секундантов они выполняли на редкость добросовестно.

– Исход дуэли их удивил так же, как и вас?

– Лейтенант был просто ошеломлен, а граф даже проснулся. То есть не проснулся, я неудачно выразился, – поправился Джереми. – По-моему, граф де Ранси не выспался, и когда дуэлянты занимали свои места, он незаметно прислонился спиной к стволу дерева, закрыл глаза и задремал. Выстрел виконта разбудил его, он дернул головой и спросил: «Что, уже все?»

Оказывается, сколько любопытных деталей можно заметить, если находишься неподалеку от основных действующих лиц. Сама Амалия не запомнила ни задремавшего графа, ни его возглас. Правда, справедливости ради надо сказать, что ее внимание было целиком поглощено дуэлянтами.

– Мистер Скотт, скажите: когда вы беседовали с Ломовым, он задавал вам еще какие-нибудь вопросы? Может быть, не только по поводу дуэли, но и… вообще.

– Я тогда себя неважно чувствовал, и наша с ним беседа длилась едва ли десять минут, – ответил молодой человек. – Его заинтересовало только то, что я искал пулю виконта, но не нашел.

– Я надеюсь, – Амалия замялась, – мистер Ломов не позволил себе… э… лишнего во время разговора?

Ей было неприятно думать, что Сергей Васильевич мог применить силовые методы к человеку, который на всю жизнь останется калекой.

– Нет, он был очень вежлив, – ответил Джереми с легкой улыбкой. – Не хватал меня за горло и даже не обещал выкинуть в окно. – Амалия с облегчением выдохнула. – Правда, он на прощание назвал меня младенцем. «И куда вы полезли, младенец», – вот его собственные слова. Должен признаться, миледи, меня это немного задело.

– Я очень признательна вам, мистер Скотт, за то, что вы уделили мне время, – сказала Амалия, поднимаясь с места. – Я надеюсь, что вы поправитесь и что… ну, словом, у вас все будет хорошо.

– Что до меня, миледи, то я очень рад нашему знакомству, – отозвался Джереми. – Не очень-то весело целыми днями лежать вот так, – он глазами указал на свое тело, покрытое одеялом. – Хотя я ни о чем не жалею, нет, ни о чем не жалею.

Последние слова явно были предназначены для того, чтобы убедить самого себя, а не собеседницу. Чтобы его приободрить, Амалия заметила, что современная медицина способна на многое и что падать духом никогда нельзя, еще раз пожелала молодому человеку скорейшего выздоровления и удалилась.

Глава 9

Доктор Монруж

Амалии было над чем подумать. Судя по всему, секунданты полковника Уортингтона были готовы к любому подвоху, но, если верить им, не обнаружили ничего подозрительного. Виконт де Ботранше просто выстрелил и просто убил своего противника. Могло такое случиться? Теоретически могло, и Джереми Скотт совершенно правильно заметил, что удача и желание выжить творят чудеса.

Одним словом, если бы не случившееся с Ломовым, который взялся расследовать гибель своего старого врага, а потом таинственно исчез, Амалия бы приняла на веру предложенную ей версию.

«Нет, он наверняка что-то обнаружил… что-то крайне важное, иначе французская контрразведка не стала бы сейчас так суетиться…»

Сергей Васильевич успел побеседовать с тремя очевидцами дуэли: Хобсоном, Скоттом и доктором по имени Огюст Монруж, который, как выяснилось, жил на улице Аркад. Первый раз баронессе Корф не повезло – ей сказали, что доктор уехал к больному, и затруднились ответить на вопрос, когда он вернется.

– Вы можете позвонить по телефону, сударыня. Или, если вам угодно, записаться на прием…

– Я подумаю, – уклончиво ответила Амалия.

Она вновь приехала на улицу Аркад вечером, рассудив, что доктор, как француз и человек семейный, будет, скорее всего, ужинать дома. Баронесса Корф не ошиблась в своих ожиданиях: семья доктора, которая, помимо него, включала жену и пять детей разного возраста, как раз собиралась садиться за стол. Амалия мысленно отметила про себя, что жена казалась намного младше мужа, а по манере держаться немного особняком и интонациям двух старших дочерей заключила, что нынешняя мадам Монруж является их мачехой.

Доктор пригласил Амалию перейти в свой кабинет, и она последовала за хозяином дома. На вид Огюсту Монружу было около пятидесяти. Темные волосы с проседью, умное лицо, окаймленное небольшой ухоженной бородкой, красивые руки, но общие очертания фигуры скорее крестьянские, и плечи для потомственного интеллигента слишком широки. Амалия подумала, что предкам доктора пришлось немало потрудиться на земле, прежде чем он сумел оторваться от своих корней, получил высшее образование и благодаря ему значительно поднялся по социальной лестнице.

– Итак, сударыня, что именно вас беспокоит? – спросил Монруж, окидывая свою гостью особенным, профессиональным взглядом врача, который стремится считать недуги пациента прежде, чем тот о них заговорит.

– Речь пойдет не о здоровье, – сказала Амалия, кладя на стол купюру весьма приятного достоинства. – Мне очень жаль, что я побеспокоила вас и оторвала от семейного ужина, но есть кое-что, что можете рассказать только вы.

Монруж покосился на купюру, на лицо Амалии, усмехнулся и двинулся к массивному столу, за которым он наверняка выписал до того не одну сотню рецептов.

– Прошу, – отрывисто бросил доктор, указывая гостье на стул. – Речь, случаем, пойдет не о дуэли химика де Ботранше и английского полковника?

Доктор Монруж был на памяти Амалии первым, кто назвал французского участника дуэли не виконтом, а химиком, опустив титул. «Да, он действительно должен быть из крестьян… и уж точно – убежденный республиканец. Вероятно, своего нынешнего положения добился сам, без всякой поддержки. С такими людьми стоит вести себя осторожно – они обычно считают, что сам черт им не брат, но на самом деле до ужаса обидчивы».

– А что, вас многие уже расспрашивали о дуэли? – спросила Амалия, садясь на стул. Доктор занял свое место за столом и, потирая лоб, с любопытством поглядел на гостью.

– Разумеется, сударыня, – ответил Монруж на вопрос Амалии. – Знакомые, жена, дети, родственники. Еще брат убитого приходил, а до него – один русский, который объявил, что очень сожалеет о смерти полковника.

– Мсье Ломов?

– Да, кажется, именно так его звали.

– Что именно он пытался у вас узнать?

– Могу ли я спросить, сударыня, почему это вас так интересует?

– Скажу вам откровенно, мсье Монруж: меня интересует все, что связано с дуэлью.

– Охотно верю, но все же: почему?

– А вы еще не догадались? – Амалия напустила на себя скорбный вид. – Скажем так: я была неравнодушна к одному из участников.

Если ты собираешься лгать, то ложь должна быть простой, понятной и такой, которую невозможно опровергнуть.

– Признаюсь вам, – продолжала баронесса Корф, – исход дуэли поразил меня до глубины души. Кроме того, до меня дошли слухи…

Тут она выдержала многозначительную паузу. Доктор поморщился.

– Да, я тоже их слышал, – признался он. – Брат убитого англичанина решил, что стрелял кто-то другой. И мсье Ломов, кажется, придерживался того же мнения.

– Вот как?

– Да, он спрашивал, не насторожил ли меня вид раны, не заметил ли я эха в момент выстрела, и все в таком же духе.

– И что вы ему ответили?

– Что я мог ответить? – Доктор Монруж повел плечами. – Сударыня, я был там. Я видел все, что происходило. Мсье де Ботранше выстрелил первым и попал. Мне оставалось только засвидетельствовать смерть вашего… простите, господина полковника.

– Вы когда-нибудь раньше присутствовали на дуэлях?

– Никогда.

– Почему же вы…

– Меня попросил мсье де Ранси.

– Секундант?

– Именно.

– Вы хорошо с ним знакомы?

– Я лечил его внучку. Она была серьезно больна, но я сумел ее спасти. Мсье де Ранси отблагодарил меня очень щедро, хотя ее родители до того уже заплатили мне всю сумму. – По тону доктора, по тому, как потеплели его глаза, Амалия поняла, что ее собеседника больше тронула забота графа о ребенке, чем солидное вознаграждение. – Позже он два или три раза вызывал меня к себе, проконсультироваться по поводу своих болезней. Не могу сказать, чтобы мы были друзьями, но все же, когда он рассказал о дуэли и попросил меня об услуге, у меня не хватило духу ему отказать.

– Вы встречали раньше мсье Пьера де Ботранше?

– Нет. Я знал, что он выдающийся химик, но я и подумать не мог, что он окажется в этом замешан.

– А что вы можете сказать о лейтенанте Форже?

– Я не был с ним знаком. По-моему, во время дуэли он чувствовал себя в своей стихии. Но я бы не назвал его умным человеком.

– Почему?

– Ну, к примеру, пока англичане что-то обсуждали между собой по-английски, лейтенант повернулся ко мне и сказал: «Жаль, что тут не принимают ставки, хоть я и секундант виконта, я бы все свои деньги поставил на его противника». А ведь мсье де Ботранше стоял в нескольких шагах от нас, и когда он посмотрел на лейтенанта, я понял, что виконт все слышал.

Все-таки хозяин дома увлекся и вопреки своим принципам назвал титул дуэлянта.

– Как он вообще себя вел? – спросила Амалия. – Я имею в виду мсье де Ботранше, разумеется.

– Он держался очень спокойно и с большим достоинством, – ответил доктор, подумав. – Не хуже полковника, если вас это интересует. Вообще, к моему удивлению, никто из присутствующих не волновался, по крайней мере, внешне. Никто не суетился, кроме, пожалуй, мсье Форже. Он строго следил, чтобы все было по правилам, не стеснялся делать замечания и вообще, кажется, получал большое удовольствие от того, что ему позволили распоряжаться.

– А что делал мсье де Ранси?

– Ну, он, так сказать, присутствовал, но почти ни во что не вмешивался. Впрочем, у лейтенанта Форже хватало энергии на двоих, так что мсье де Ранси мог и не утруждать себя.

– Скажите, он как-то напутствовал виконта перед дуэлью? Может быть, сказал ему что-то?

– Нет. Ничего. Но, вероятно, у них было достаточно времени для разговоров раньше, потому что мсье де Ботранше остановился у мсье де Ранси. Правда, я заметил, что англичане обменялись несколькими фразами. Я не говорю по-английски, но, судя по выражениям их лиц, секунданты не сомневались в успехе своего товарища. Да и он сам, по-моему, в нем не сомневался.

– Что было потом, мсье Монруж?

Доктор вздохнул.

– Я смотрел, как дуэлянты занимают свои места, и мне было очень не по себе, сударыня. Я никак не мог отделаться от мысли, что присутствую при убийстве, и меня вовсе не утешал тот факт, что это убийство, освященное традициями. Потом я увидел вспышку и одновременно услышал выстрел. Не было никакого эха, никакого другого выстрела, понимаете? Полковник Уортингтон упал не сразу, но так бывает при смертельных ранениях. Когда я подбежал к нему, я сразу понял, что он мертв. Поднялась суматоха, англичане были просто ошеломлены, а лейтенант Форже кинулся к мсье де Ботранше, стал трясти его левую руку – в правой тот все еще сжимал пистолет – и сыпать поздравлениями. Лейтенант даже объявил, что он всегда верил в успех господина виконта и совсем, совсем в нем не сомневался… представляете? Он говорил с таким убеждением, что я готов был усомниться в том, что слышал от него же всего несколько минут тому назад…

– А что граф де Ранси? – спросила Амалия.

– Он был озадачен, но вел себя очень сдержанно. Пожал руку виконту и сказал что-то вроде «Прекрасный выстрел».

Амалия знала, что разные люди, ставшие очевидцами одного и того же события, будут рассказывать о нем по-разному, и от нее не укрылось, что доктор был более точен в передаче некоторых деталей. Хобсон, к примеру, уверял, что оба секунданта-француза кинулись к виконту и стали наперебой его поздравлять.

– Потом мсье де Ботранше спросил меня, серьезно ли полковник ранен, – продолжал доктор. – Он никак не мог взять в толк, что только что убил человека. Когда он увидел, что его противник мертв, он упал в обморок. Мсье де Ранси попросил отнести его в карету, что мы и сделали.

– Кстати о карете, – вмешалась Амалия. – Там был кучер, некий Матье Эпиналь. Вы можете сказать о нем что-нибудь?

– Это не кучер, это слуга мсье де Ботранше, – ответил доктор. – То есть он умеет править лошадьми, но в первую очередь он все-таки слуга. Мсье де Ранси объяснил, что его взяли, чтобы не посвящать в дело посторонних людей.

– Полагаю, после дуэли Эпиналь уехал из Парижа вместе со своим хозяином?

– Вероятно. Впрочем, я не интересовался. Я был до смерти рад, что все закончилось… но, как оказалось, я все же заблуждался. Похоже, мне придется еще не раз рассказывать о той дуэли, – добавил Монруж с легкой улыбкой.

– Я должна вам сказать одну вещь и надеюсь, что это останется между нами, – проговорила Амалия. – Насколько мне известно, мсье Ломов никогда не был другом покойного полковника. Поэтому его визит к вам меня весьма озадачил. Чего, собственно, он от вас добивался?

– Он расспрашивал меня о дуэли, но вовсе не так дотошно, как вы, сударыня. И его, и брата мсье Уортингтона интересовал только один вопрос: мог ли стрелять кто-то посторонний, кого мы не заметили. Когда я ответил отрицательно, мсье Ломов не стал настаивать на своей версии, а вот англичанин позволил себе усомниться в моей порядочности, после чего я был вынужден просить его покинуть мой дом.

– Скажите, а никто из ваших посетителей не упоминал, к примеру, что у них есть какие-то доказательства?

– Насколько я понял, – усмехнулся доктор, – как раз доказательств им и не хватает. Правда, сударыня, вы должны понимать, что я не могу утверждать наверняка. Возможно, вам лучше задать свой вопрос мсье Уортингтону? Если старший брат, м-м, питал к вам дружескую привязанность, младший вряд ли станет что-то от вас скрывать. По крайней мере, мне трудно представить, чтобы он решился оставить без внимания просьбу столь очаровательной дамы, как вы.

Глава 10

Человек со шрамом

– Разумеется, у нас есть досье на капитана Уортингтона, – сказал Осетров, поудобнее устраиваясь в своем кресле. – Не сказать, чтобы объемное, но есть. Могу я узнать, почему этот джентльмен вас так заинтересовал?

– Его имя упомянул Джереми Скотт, а затем доктор Монруж, – отозвалась Амалия. – По их словам, капитан хочет разобраться, кто на самом деле убил его брата. Так как его интерес отчасти совпадает с нашим, мне бы хотелось узнать о младшем Уортингтоне побольше.

– Боюсь, когда вы узнаете о Треворе Уортингтоне побольше, у вас пропадет всякая охота с ним общаться, – ответил Осетров, усмехаясь. – Капитан Уортингтон – хвастун, задира, горлопан и coureur de femmes [5]. Его единственный талант, с лихвой возмещающий отсутствие остальных талантов, – влипать во всякие истории, и можете не сомневаться, что он весьма в этом преуспел. Он сводный брат покойного полковника, который долго с ним возился, пытаясь приставить к делу, но, в конце концов, сдался и махнул на Тревора рукой. В армии тот постоянно оказывался в центре всевозможных скандалов, так что, в конце концов, его услали в Гибралтар, где он служил до недавнего времени. Узнав о том, что случилось с братом, он выхлопотал себе отпуск – опять же со скандалом, если верить слухам, – и явился в Париж. Толку вам от него не будет никакого: все, кто с ним сталкивался, в один голос характеризуют его как дурака, причем опасного.

– Гм, – сказала Амалия, с преувеличенным вниманием разглядывая потолок, – как говорит Петр Петрович Багратионов, «нет на свете такого дурака, которого мы не могли бы использовать в своих целях».

– Должен признаться, лично я в таких случаях вспоминаю другую поговорку, – любезно отозвался ее собеседник. – А именно «есть такие дураки, с которыми лучше не связываться». Никогда.

– По-вашему, младший Уортингтон именно из таких?

– Совершенно верно, сударыня. Пытаясь наладить с ним контакт, вы не получите ничего, кроме неприятностей. Потому что капитан Уортингтон, помимо всего прочего, – большой мастер создавать другим проблемы на ровном месте. Верьте мне, пользы от него не будет никакой, зато вреда – предостаточно. Он не умеет держать язык за зубами, не уважает женщин и не подчиняется ничему, кроме собственных прихотей, которые меняются по двадцать раз в минуту. Ни к каким особенным данным он доступа не имеет, потому что ни одна секретная служба не возьмет к себе человека с таким характером, так что ценность капитана Уортингтона для нас нулевая. Вы меня знаете, сударыня, я редко даю советы, но в данном случае я бы не советовал вам тратить на него ваше драгоценное время.

– Хорошо, раз вы так говорите, я не буду искать с ним встреч, – сказала Амалия. – Хотя должна признаться, что расследование пока продвигается туго. Кое-что я узнала от Виктора Ивановича, после чего побеседовала с Хобсоном, Скоттом и доктором Монружем, а также побывала на месте дуэли. Правда, поездка в Булонский лес мне ничего не дала – после публикации в газетах туда потянулись любопытные и все затоптали. Если бы стадо слонов сбежало из зоологического стада, оно и то не могло бы навредить больше, – добавила баронесса Корф с обидой.

– Но вам все же удалось что-то выяснить?

– Елагин рассказал, что Ломов разговаривал с человеком, который зашел в его купе. Англичане уверяют, что никакого постороннего стрелка на месте дуэли не было. Доктор Монруж говорит то же самое. – И Амалия вкратце пересказала содержание своих встреч со свидетелями.

Осетров очень внимательно выслушал свою собеседницу, вертя в пальцах карандаш. Когда она закончила свой рассказ, резидент некоторое время молчал.

– Итак, по поводу того, что произошло в Булонском лесу, у нас есть показания четырех человек. Вы уверяете, что не видели никаких посторонних лиц. Хобсон клянется, что осмотрел все возле места дуэли и тоже никого не видел. Молодой Скотт искал пулю виконта и ничего не нашел. Доктор Монруж считает, что причиной смерти полковника Уортингтона стал выстрел, произведенный его противником. Таковы факты. Что мы можем им противопоставить? Уверенность Сергея Васильевича, что с дуэлью что-то нечисто, последующее нападение на него и его исчезновение.

– И мое ощущение, что что-то было не так, – подала голос Амалия.

– И то обстоятельство, что Хобсон и Скотт вовсе не обязательно сказали вам правду. Да и доктор Монруж тоже мог соврать, если его подкупили или, к примеру, на него как следует надавили.

– Разумеется.

– Что касается незнакомца, с которым говорил Сергей Васильевич в своем купе, давайте будем честны: данный факт вам кажется подозрительным, потому что вы знаете, чем все кончилось. Нет никаких доказательств того, что собеседник господина Ломова имел отношение к его исчезновению.

– Как и никаких доказательств обратного, – отозвалась Амалия с легкой улыбкой.

– Хорошо, сударыня, будь по-вашему. В принципе любой человек, с которым Сергей Васильевич общался в последние дни, вызывает определенные подозрения… Что-нибудь не так?

Амалия только что поднялась с места, подошла к окну и встала за портьерой так, чтобы ее не было видно снаружи.

– Похоже, я оказалась права, – негромко проговорила она, оборачиваясь к Осетрову. – Он до сих пор здесь.

– Кто, госпожа баронесса?

– Филер. Я заметила его вчера, когда вышла из дома и отправилась на Шоссе д’Антэн. Потом, когда я в первый раз поехала на улицу Аркад, филер следовал за мной в экипаже. Доктора дома не было, и я решила отправиться в Булонский лес. Затем я поела дома и вернулась на улицу Аркад, но этот господин не отставал. Сегодня он снова ходит за мной по пятам… – Амалия нахмурилась. – Кстати, у него военная выправка. А это не может быть капитан Уортингтон?

Осетров поднялся на ноги, подошел к окну и выглянул наружу.

– Нет, это не Тревор Уортингтон, – сказал он спокойно. – У капитана шрам через все лицо, его легко узнать. Думаю, это кто-то из контрразведки. Получается, вы у них тоже под колпаком.

– Чем это мне грозит? – спросила Амалия.

– После исчезновения Сергея Васильевича нас очень стараются не выпускать из виду, – усмехнулся Осетров. – Но более никаких действий они не предпринимают… если не считать задержания двойника Ломова.

– Когда я сегодня утром просматривала почту, – медленно проговорила Амалия, – я заметила, что кто-то уже смотрел ее до меня. Конверты аккуратно расклеивали и потом заклеивали.

– Плохо, – уронил ее собеседник. – Значит, речь действительно идет о неких сведениях, огласки которых французы очень и очень опасаются. Что же такого Сергей Васильевич мог узнать?

Он вернулся на свое место за небольшим, но изящным бюро палисандрового дерева, сел и мрачно задумался. Амалия опустилась в кресло, в котором до того сидела.

– Возможно, через некоторое время кое-что прояснится, – сказал наконец резидент, глядя на Амалию. – По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы понять, что происходит. А вам, госпожа баронесса, я предлагаю вернуться в Петербург следующим экспрессом. В нынешних условиях, оставаясь в Париже, вы ничем не сможете помочь.

– Я никуда не уеду, пока не выясню, что произошло с Сергеем Васильевичем, – отрезала Амалия.

– Даже если вас потребует к себе генерал Багратионов?

– Если он вызовет меня, я могу вспомнить, что давно не брала отпуска.

Осетров невольно улыбнулся ее горячности, но Амалия видела, что в глубине души он одобряет ее.

– Хорошо. Могу я спросить, что вы намерены предпринять, госпожа баронесса?

– Навещу несколько больниц для душевнобольных, – в высшей степени загадочно ответила Амалия. – Куплю двести мелочей в лавках и попрошу прислать их на мой адрес. Пусть агенты с ног собьются, выясняя, не подаю ли я кому тайного знака и не прячется ли Сергей Васильевич среди сумасшедших…

На следующий день Амалия объездила несколько больниц, предварительно убедившись, что за ней по-прежнему ведется слежка. В одной больнице она представлялась членом благотворительной организации (что, кстати сказать, было чистой правдой), в другой говорила, что ищет своего дальнего родственника, потерявшего память, в третьей спрашивала, не работает ли здесь доктор такой-то, который будто бы обещал жениться на ее сестре (разумеется, вымышленной). Покончив с больницами, Амалия поехала по магазинам, где провела не один час, а затем вернулась в посольство и написала сама себе две дюжины писем, которые при желании можно было истолковать как завуалированные шифры с упоминанием различных адресов. Осетров, хоть для виду и пожурил баронессу за стремление водить противника за нос, пообещал немедленно все отправить, и Амалия вернулась к себе, предвкушая, как агенты контрразведки собьются с ног, выясняя, что на самом деле стоит за текстами загадочных посланий.

Утром Амалия просмотрела почту, убедилась, что кто-то изучил все ее письма до того, как они были доставлены, и поехала в посольство. Телефону она не доверяла – было очевидно, что все ее разговоры станут прослушивать.

– Новостей нет?

– Пока нет.

Амалия сделала круг по кабинету Осетрова, поглядела из-за портьеры на филера, ждавшего ее на противоположном тротуаре. «Хвосты», следившие за ней, периодически сменялись. Нынешний был маленький и невзрачный, и баронессу бог весть отчего разобрала досада.

– Терпение, – шепнул Осетров, оказавшийся возле нее, – только терпение. Я жду сообщения от моего осведомителя. Тогда нам станет понятно, с чем мы имеем дело.

– Знаете, – начала Амалия, – я тут думала насчет дуэли… Я не могу понять, почему он сказал «Что, уже все?».

– Кто сказал?

– Граф де Ранси. Секундант виконта. Он закрыл глаза и открыл их только после выстрела, словно не хотел видеть чего-то… чего?

Осетров едва заметно поморщился.

– Думаю, госпожа баронесса, исчезновение Ломова все же не связано с дуэлью.

– А с чем же тогда? – Собеседник баронессы молчал. – У него было какое-то задание в Париже? Или это как-то связано с тем, что он до того делал в Лондоне? Вам что-то известно?

– Мне ничего не известно, – уже с раздражением промолвил Осетров, и тут только Амалия разглядела, что он бледен той особой болезненной бледностью, которая появляется у человека после долгой бессонницы. – Если хотите, можете побеседовать с графом де Ранси, но не забывайте, что он секундант виконта, а вдобавок еще и его родственник. Вряд ли вы от него чего-то добьетесь.

Амалия не любила того, что ее коллега Ломов обозначал емким глаголом «темнить». Осетров явно темнил и что-то от нее скрывал, поэтому на бульвар Османа, где жил граф де Ранси, она отправилась не в самом лучшем настроении. Карета с филером следовала почти вплотную за ее экипажем.

Граф занимал бельэтаж особняка, куда менее представительного снаружи, чем внутри. Поднимаясь по великолепной мраморной лестнице, Амалия услышала громкие голоса. Первый, с типично парижским прононсом, принадлежал, судя по всему, старому слуге или дворецкому; второй – гораздо более молодому человеку, который прилагал нешуточные усилия для того, чтобы говорить по-французски, но чудовищный британский акцент забивал все.

– А я повторяю вам: господин граф не принимает, – говорил слуга.

– Но мне очень нужно его увидеть!

– Приходите в другой раз, месье.

Слуга сделал попытку захлопнуть дверь, но не тут-то было: заморский нахал налег плечом на дверь и не дал ее закрыть.

– Какого черта вы не пускаете меня, – возмутился он по-английски, – я же знаю, что ваш хозяин дома! Можно подумать, у него много дел…

Тут он повернул голову, увидел Амалию и расплылся в улыбке. В свою очередь, баронесса Корф увидела высокого, светловолосого, загорелого господина с шрамом наискосок через все лицо и, вспомнив предостережения Осетрова, мысленно приготовилась к худшему.

– Только не говорите мне, что вы будущая вдова графа, – объявил капитан Уортингтон, ухмыляясь, – иначе я окончательно разочаруюсь в человечестве.

Фраза, судя по всему, была рассчитана на даму, которая не понимает по-английски, но Амалия все прекрасно поняла, взяла свою длинную перчатку и хлестнула ею наглеца по физиономии.

– Выбирайте выражения, сэр, – посоветовала баронесса по-английски, – иначе все кончится тем, что вас спустят с лестницы.

– Черт возьми! – вскричал капитан, с изумлением глядя на Амалию. – Я даже и подумать не мог… Дорогая леди! Тысячу извинений! Этот чертов лягушатник, – он ткнул пальцем в слугу, – вывел меня из себя. Позвольте представиться: капитан Тревор Уортингтон. – Он церемонно поклонился и сделал попытку завладеть рукой Амалии, но она успела руку отдернуть. – Ей-богу, до сегодняшнего дня… я хочу сказать, до сего момента я и сам не знал, зачем оказался в этом омерзительном городе, где никто не говорит по-английски. Вы, без сомнения, моя соотечественница? – спросил капитан с надеждой.

– Нет, сэр, – ответила Амалия, забавляясь, – я русская. Баронесса Амалия Корф.

И она с интересом стала следить, какой эффект окажет ее имя на собеседника. Глаза у Тревора были светло-серые, шальные, а общее выражение лица Амалия определила про себя как типично ноздревское – смесь нахальства, бьющей через край энергии и уверенности в собственной неотразимости. Впрочем, у него были некоторые основания считать себя неотразимым – даже плохо зарубцевавшийся шрам, шедший через левую часть лба и правую щеку, не смог его изувечить и придал его правильным чертам своеобразный шарм, который, вероятно, покорил немало женских сердец.

Услышав имя своей собеседницы, капитан явно насторожился и собрался, как встревоженный кот. Глаза стали колючими и льдистыми, улыбка застыла на губах. Отвернувшись от Тревора, Амалия обратилась к слуге и спросила по-французски, дома ли господин граф.

– Я сожалею, но он болен и не принимает, – последовал ответ.

– Да он просто боится! – громогласно объявил капитан. – Когда человеку нечего скрывать, ему скрывать нечего! – И, выпалив эту в высшей степени глубокомысленную фразу, он покосился на Амалию с надеждой, что сумел произвести на нее впечатление.

– Что происходит, Оноре?

Голос принадлежал только что появившемуся в прихожей немолодому седовласому господину с бородкой и усами, напоминавшими об императоре Наполеоне III, чье царствование закончилось более четверти века тому назад. Взгляд бесцветных старческих глаз скользнул по лицу баронессы и переместился на капитана, который напыжился и взял под мышку свою трость.

– Господин граф, капитан Уортингтон и баронесса Корф настаивают на том, чтобы видеть вас, – почтительно ответил слуга.

– Хорошо, Оноре, впустите их.

И, не сказав более ни слова, хозяин дома скрылся в дверях гостиной. Амалия собиралась возразить против того, чтобы ее объединяли с капитаном Уортингтоном, и уточнить, что она явилась сюда сама по себе, но тут ей в голову пришла другая мысль.

Глава 11

Старый аристократ

Гостиная, в которой граф де Ранси ждал своих посетителей, не заигрывала с современностью и не пыталась удивить подчеркнутой старомодностью. Добротная мебель, ковры, камин, на стене картина, изображающая девочку с собакой, – ничего кричащего, ничего, в сущности, особенного, но тем не менее ощущалось, что это естественная оправа для человека, не лишенного вкуса и, пожалуй, характера. По некоторым книгам, которые попали в поле зрения Амалии, она заключила, что хозяин дома предпочитает хорошую французскую прозу восемнадцатого века.

Граф де Ранси предложил гостям сесть и объяснил, что из-за не вполне хорошего самочувствия не собирался сегодня никого принимать. Однако он готов войти в положение мсье капитана, который потерял своего брата, и ответить на его вопросы. Что же касается госпожи баронессы…

– Господин граф, капитан Уортингтон не вполне владеет французским языком, поэтому я буду переводить то, что вы скажете, – объявила Амалия, лучась улыбкой.

– Я не владею французским языком? – удивился капитан.

– Ну разумеется, – ответила баронесса Корф, посылая ему предостерегающий взгляд.

– Ах да, в самом деле. – Капитан приосанился и выпятил подбородок. Граф де Ранси едва заметно поморщился и отвел глаза. Вообще, хотя хозяин дома держался крайне учтиво, в его тоне чувствовался легкий холодок, и по тому, как граф смотрел на Амалию, она заключила, что его, пожалуй, предупредили о том, кем она является. Что же касается капитана Уортингтона, то было очевидно, что он не внушает хозяину дома особой симпатии – но, как аристократ и человек воспитанный, граф выдавал свое отношение только крайне незначительными изменениями мимики, на которые наблюдатель менее тренированный, чем баронесса Корф, даже не обратил бы внимания.

– Прежде всего позвольте мне заметить, что дуэль состоялась строго в рамках правил, – проговорил хозяин дома. – Лично я и лейтенант Форже готовы засвидетельствовать это кому угодно, и, насколько мне известно, секунданты господина полковника также с нами согласны.

Капитан набрал воздуха в грудь, и по выражению его лица Амалия поняла, что он готов разразиться негодующей тирадой.

– Простите, сэр, но мой брат… стреляя так, как он стрелял! И виконт… этот мозгляк… который впервые в жизни взял в руки оружие! Черт побери! Я не позволю морочить себе голову! Я доберусь до истины!

В таком духе капитан говорил несколько минут кряду. Когда он наконец умолк, Амалия очаровательно улыбнулась и перевела:

– У господина капитана имеются некоторые сомнения в том, что дуэль была честной.

– Для подобных сомнений нет ни малейшего основания, – все тем же ровным, рассудительным голосом отозвался граф. – Мне жаль капитана Уортингтона, я искренне сочувствую его потере. Возможно, его брату не стоило бы… э… столь категорично высказывать свое мнение о французской опере.

У Амалии мелькнула мысль, что с человеком, который столь невозмутимо выдает такие шпильки, надо держать ухо востро. Она внимательно посмотрела на своего собеседника, но перед ней был все тот же безупречно воспитанный, учтивый, немолодой господин, который вроде бы не таил в себе никакой загадки и казался – в своем роде – простым и вполне предсказуемым.

«Щучья холера, да ведь это человек-крепость, – неожиданно поняла Амалия. – Снаружи любезность и ничего, кроме нее, но… попробуй заставь его сказать хоть слово сверх того, что он изначально намерен тебе сообщить. Скорее всего, не просто так его выбрали секундантом… именно его…».

– Скажите, господин граф, вам часто доводилось выступать секундантом? – спросила она вслух.

– Я присутствовал на трех дуэлях, – последовал исполненный достоинства ответ.

– И последняя была еще во времена императора, не так ли? – Перед тем как нанести графу визит, Амалия озаботилась тем, чтобы по максимуму выяснить подробности его биографии.

– Отдаю должное вашей осведомленности, сударыня. – Хозяин дома улыбнулся каким-то своим мыслям. – Признаюсь, я считал, что давно покончил с дуэлями, и именно поэтому не спешил с согласием, когда мой внучатый племянник попросил меня быть его секундантом. Однако Пьер был настойчив, и, в конце концов, я уступил.

– Кто готовил вашего племянника, виконта де Ботранше, к дуэли?

– Я. И господин лейтенант. Правилами это не запрещается.

Капитан шумно вздохнул и заерзал на месте. Ему очень хотелось вмешаться, но Амалия вовсе не собиралась предоставлять ему такую возможность – по крайней мере, пока.

– Скажите, господин граф, кто именно подал виконту мысль стрелять первым?

– Я, представьте, – с легкой иронией отозвался хозяин дома. – Лейтенант Форже поддержал меня – он тоже считал, что для Пьера это будет единственный шанс. По правде говоря, моего племянника нелегко было уговорить – он никак не мог поверить, что его будут убивать всерьез.

– Что ж, получается, вас можно поздравить: ваша тактика оправдала себя.

Граф пожал плечами.

– Должен заметить, сударыня, что в делах, подобных этому, правильно выбранной тактики мало. Куда большее значение имеет ее исполнение.

– О чем он говорит? – не удержавшись, просипел капитан Уортингтон по-английски.

– Я вам потом объясню, – отозвалась Амалия и вновь повернулась к графу. – Что произошло во время дуэли?

– Пьер выстрелил, его противник упал. На этом дуэль закончилась.

– Вы видели момент выстрела?

– Разумеется.

– А один из свидетелей уверяет, что вы закрыли глаза, когда прозвучала команда сходиться. Почему?

Граф нахмурился.

– Должен признаться, сударыня, я не понимаю вашего вопроса…

– Все очень просто: если вы закрыли глаза, вы не могли видеть момент выстрела. Не так ли?

– Да, я закрыл глаза, – медленно проговорил граф. – Вам угодно знать причину? Вот она: я был почти уверен, что Пьер замешкается, или не станет стрелять, или противник его опередит… Я… я просто не хотел видеть, как убивают моего родственника.

– А когда вы услышали выстрел, вы открыли глаза и…

– Я увидел, что Пьер стоит на прежнем месте, а полковник Уортингтон упал. Признаюсь, я растерялся в тот момент, но… там были люди, которые растерялись куда сильнее моего, особенно когда доктор объявил, что полковник мертв, – добавил граф, усмехнувшись.

– Вы имеете в виду секундантов мистера Уортингтона?

– Именно так.

– Вы помните, что сказали, когда открыли глаза?

– Боюсь, что ничего умного я не сказал, – ответил хозяин дома, испытующе глядя на Амалию. – Я был… ну да, просто изумлен.

– Вы сказали: «Что, уже все?» – напомнила баронесса Корф.

– Может быть. Я не помню.

– Какая разница, что он сказал? – не выдержал капитан Уортингтон. – Простите меня, миледи, но моего брата убил лягушатник, который до того не брал оружия в руки. Вот что я хотел бы понять! Как он смог? Или ему кто-то помогал? А? А?

Опустив излишне экспрессивное слово «лягушатник», Амалия перевела графу вопрос капитана.

– Разумеется, сударыня, Пьеру помогли, – ответил граф невозмутимо. – На его стороне было провидение. Только так я и могу объяснить себе случившееся.

Капитан вытаращил глаза.

– Провидение?

– Судьба, если угодно. Небеса.

– Сэр, – капитан откашлялся и перешел на чудовищно звучащий французский, – я ничего не имею против провидения, но мой опыт учит меня, что оно всегда будет на стороне того, кто стреляет лучше.

– Боюсь, я не столь компетентен в вопросах провидения, как вы, – с убийственной иронией отозвался граф. – Во всяком случае, я не пытаюсь решать за него, как оно должно действовать.

– Капитан Уортингтон, – вмешалась Амалия, – весьма удручен гибелью своего брата. Вполне естественно, что он ожидал другого исхода дуэли.

– Мы все на что-то надеемся, но наши надежды не всегда оправдываются. – Хозяин дома тонко улыбнулся. – Вы должны понимать, госпожа баронесса, что я тоже надеялся. И я тоже очень привязан к своему племяннику, если уж на то пошло.

– Разумеется, это более чем естественно.

– Я сочувствую капитану Уортингтону и соболезную его горю, но я нахожу намеки на то, что дуэль состоялась не по правилам, совершенно беспочвенными и более того – оскорбительными. В конце концов, на дуэли присутствовал не только я – там были и другие люди, причем весьма уважаемые. И мне совершенно точно известно, что никто из них не смог назвать никаких фактов, которые подтверждали бы измышления господина капитана.

– Что такое измышления? – с беспокойством спросил Уортингтон у Амалии.

– Что-то вроде подозрений, – небрежно отозвалась баронесса.

– Поэтому прошу меня простить, но я более не намерен обсуждать эту тему. – Граф де Ранси поднялся с места. – Желаю вам всего наилучшего, сударь… и вам, сударыня. Надеюсь, госпожа баронесса, когда мы увидимся с вами в другой раз, это произойдет по более приятному поводу. В молодости дуэли казались мне невероятно романтичными, но теперь я совершенно точно знаю: нет никакой романтики в том, на чем лежит тень смерти. – Он смерил капитана взглядом, исполненным ледяного достоинства, галантно поклонился Амалии и дернул за сонетку, вызывая слугу, чтобы тот проводил гостей.

Глава 12

Неожиданный союзник

Вновь оказавшись на бульваре Османа, Амалия даже зажмурилась в первое мгновение. Солнечные лучи окутали парижские улицы золотистой вуалью, путались в ветвях деревьев, играли на сбруе лошадей и окнах омнибусов, но тут баронесса Корф увидела соглядатая, который околачивался на тротуаре, делая вид, что рассматривает витрины, и ее лирическому настрою тотчас же пришел конец.

– Хороший город, – снисходительно пробухтел капитан над ее ухом. – Только вот французов очень много. Было бы тут побольше англичан…

Амалия не любила категоричных суждений, но последние слова собеседника окончательно убедили ее в том, что Осетров был совершенно прав в своей оценке младшего Уортингтона и его умственных способностей. Возможно, при других обстоятельствах баронесса Корф и согласилась бы закрыть на них глаза, но сейчас она поймала себя на мысли, что капитан не на шутку ее раздражает.

– К сожалению, мне надо идти, – сказала Амалия. – Была рада с вами познакомиться, сэр.

– Идти? Куда идти?

– Полагаю, сэр, – с достоинством ответила баронесса Корф, – вас это не касается.

– Я имею в виду, что если нам по пути, то я был бы счастлив сопровождать вас, миледи.

– Нет, – покачала головой Амалия, – нам не по пути.

И она двинулась по направлению к опере, боковым зрением отметив, что соглядатай идет за ней, соблюдая дистанцию примерно в полтора десятка шагов. Однако не прошло и минуты, как Амалию нагнал капитан Уортингтон.

– Готов поклясться, – объявил он с широкой улыбкой, – что нам все-таки по пути. – Амалия молчала. – Кроме того, я еще не поблагодарил вас за помощь.

– Помощь? – равнодушно переспросила баронесса Корф, размышляя, взять ли ей экипаж или продолжать идти пешком, испытывая терпение шпика.

– Граф ни за что не принял бы меня, если бы не вы, – ответил капитан, поудобнее перехватывая свою тяжелую трость и оглядываясь на кого-то в толпе. – А мне очень нужно было его увидеть. Ведь, кроме него, я уже со всеми поговорил.

– Вы имеете в виду тех, кто присутствовал на дуэли?

– О да, миледи. Хобсон, Скотт, доктор-француз, рыжий лейтенант…

– А виконт де Ботранше? С ним вы тоже виделись?

Капитан смутился, но только на мгновение.

– Нет, он вовремя сбежал в свой замок среди скал. Хобсон уверяет, что его теперь охраняют почище, чем английскую казну. – Уортингтон покосился на Амалию, и его глаза блеснули. – А еще Хобсон мне сказал, что если я где-нибудь встречу леди, которую зовут баронессой Корф, мне лучше молчать и не говорить ей ни слова.

– Ну так молчите, – отозвалась Амалия, забавляясь.

– Молчу, – вздохнул капитан и в самом деле умолк.

В этот час бульвар был заполнен оживленной толпой, но англичанин двигался посередине тротуара так, словно никого, кроме него и Амалии, тут не было. Он не уступал дорогу встречным и шагал, выпятив грудь и с вызовом поглядывая на любого, кто хоть как-то пытался выразить неудовольствие его манерами. В результате все прохожие старались обходить задиристого незнакомца, так что можно сказать, что его тактика приносила свои плоды. Однако от баронессы Корф не укрылось, что при всем при том капитан старался приноровить свои широкие шаги к ее походке, чтобы не обгонять ее, и она подумала, что, пожалуй, избавиться от Тревора Уортингтона будет нелегко.

– Мне кажется, или этот плюгавый тип в серой шляпе следует за нами? – подал голос капитан после того, как в очередной раз обернулся, чтобы поглядеть на кого-то в толпе.

– Вам вовсе не кажется.

– Думаю, я мог бы поучить его хорошим манерам. – Уортингтон воинственно стиснул трость.

– Не советую, – шепнула Амалия. – Видите вон тот экипаж, который на малой скорости едет вдоль тротуара? Там наверняка его приятели.

Капитан надулся и поглядел на свою спутницу с некоторой обидой.

– Один англичанин, – важно объявил он, – стоит десятка французов.

– Только не тогда, когда они с оружием.

– А у них есть оружие? – встревожился Уортингтон.

– Наверняка. Может быть, вы хотите со мной попрощаться?

– С какой стати?

– Ну, например, вы только что вспомнили, что у вас есть неотложные дела.

– У меня в Париже только одно дело: узнать, кто убил моего брата, – твердо ответил капитан.

– Виконт Пьер де Ботранше. Разве нет?

– Все хотят, чтобы я так думал, – сообщил Уортингтон, доверительно понизив голос. – На самом деле никто ни черта не знает. Хобсон уверяет, что поблизости не было посторонних, Скотт клянется, что на дереве кто-то сидел, но стрелять оттуда не мог. Наш кучер божится, что не видел никого подозрительного и что кучер французов все время был в поле его зрения. Доктор считает, что обсуждать вообще нечего – раз виконт выстрелил и мой брат повалился с пулей в голове, значит, это была пуля виконта. Рыжий лейтенант… как же его…

– Кажется, его зовут Форже.

– Да-да. Мне пришлось с ним выпить, чтобы он разоткровенничался. Ей-богу, я бы предпочел другой повод для выпивки, хотя я ничего не имею против лейтенанта. Славный малый, даром что француз. Пьет как рыба… так о чем это я? Ах да. По словам Форже, он совершенно не ожидал такого исхода. Каково? И в то же время он уверяет, что когда за день до дуэли виконт упражнялся в стрельбе, у него случилось несколько замечательных попаданий в цель. Случайных, конечно, но они были.

– Случайное попадание? – задумчиво протянула Амалия. – Что ж, это многое объясняет…

– Нет, нет, – покачал головой капитан. – Миледи, случайных попаданий такого рода не бывает! Ладно бы виконт ранил Джеральда или оцарапал его… Но сразу в голову! Даже не сближаясь! Чтобы поверить в такое, надо… словом, надо верить в провидение так же крепко, как и старый граф. – Он хитро прищурился. – Кстати, почему вы спросили его о том, что он сказал после выстрела?

– Я проверяла, насколько точен он был в деталях, – уклончиво ответила Амалия.

– Точен? Да он вообще ничего нам не сказал!

Амалию не покидало ощущение, словно она, сама того не желая, приманила громадную лохматую дворнягу, которая увязалась за ней и от которой теперь будет сложно отделаться. Однако последнее замечание капитана Уортингтона доказывало, что если он был шумен, бесцеремонен и навязчив, то, уж во всяком случае, не так глуп, как она предполагала.

– Думаете, граф де Ранси что-то скрывает? – спросила баронесса Корф напрямик.

– Откуда мне знать? – Капитан повел своими широкими плечами. – Но если мистер Кармоди установит, что пуля вылетела не из того пистолета, я буду знать, к кому мне идти в первую очередь.

– Мистер Кармоди?

Уортингтон замялся.

– Он эксперт. Хобсон спросил, согласен ли я. Потому что пуля застряла глубоко в голове, и ее нелегко было вытащить. – Капитан дернул челюстью, его шрам зловеще перекосился. – Я сказал: валяйте! Наш доктор извлек пулю. Пистолеты, из которых стрелялись на дуэли, тоже у нас. Кармоди знает, как установить, из какого ствола она вылетела. Улики отправили с курьером ему в Лондон, и теперь надо только ждать.

Весь этот набор слов казался сущей ахинеей, но суть Амалия вычленила мгновенно: Тревор Уортингтон, как ближайший родственник покойного, дал согласие на извлечение пули из головы полковника. Некий Кармоди, находящийся в Лондоне, должен провести экспертизу и установить, является ли пуля той, что вылетела из пистолета виконта.

– Что ж, – сказала Амалия, с любопытством глядя на своего собеседника, – если мистер Кармоди справится со своей задачей, вы точно узнаете, как погиб ваш брат.

– О, только не говорите, что вы тоже переживаете из-за Джеральда, – буркнул капитан, насупившись. – Вас же интересует только мистер Лемон, который влип из-за луны.

– Что?

– Я ничего не знаю, просто слышал краем уха… – пробормотал Уортингтон, меняясь в лице. – И не надо меня расспрашивать, я все равно ничего не скажу!

Они дошли до площади Пале-Рояль, и капитан, даже не прощаясь, удалился быстрым шагом. «Уж не дурачит ли он меня? – думала заинтригованная Амалия. – Если ему говорили обо мне… Лемон – это наверняка Ломов, капитан плохо запомнил имя и ухватился за похожее слово. А луна? При чем тут луна? Что за вздор…»

Она поймала себя на том, что почти жалеет, что ее странный собеседник спасся бегством. Но оказалось, что далеко он не ушел: Уортингтон купил у цветочницы букет и нагнал Амалию, когда она свернула на улицу Риволи. Прежде чем баронесса Корф успела возразить, капитан уже вручил ей охапку пестрых роз.

– Мистер Уортингтон, – проговорила Амалия, – к чему такие старания? Если уж вас предупреждали, чтобы вы держались от меня подальше, может быть, стоит последовать этому совету? Вдруг у вас будут неприятности…

– О миледи, я привык к неприятностям! – жизнерадостно сообщил капитан. – Позволено ли мне спросить… э… а что поделывает ваш супруг, барон Корф? Потому что о вас мне говорили, но я не припомню, чтобы… – Он смущенно закашлялся и умолк.

– Барон Корф, – сжалилась над собеседником Амалия, – отдыхает от моего общества.

– О!

– Но это вовсе не значит, что кто-то другой может занять его место, – добавила Амалия с очаровательной улыбкой.

– Я сразу же понял, что у вас есть характер, миледи, – объявил Уортингтон в порыве вдохновения. – Как только вы хлестнули своей перчаткой меня по физиономии… и поделом мне! Признаю: кругом виноват. В этом чертовом Гибралтаре я совершенно отвык от общения с настоящими леди…

У Амалии имелись некоторые сомнения относительно того, что ее спутник вообще когда-либо умел общаться с настоящими леди, но она решила оставить их при себе. Выражение «болтун – находка для шпиона» возникло вовсе не на пустом месте, а учитывая разговорчивость капитана, он вполне мог сообщить ей нечто такое, что искупило бы все неудобства нахождения в его обществе.

– Это в Гибралтаре вы заполучили свой шрам? – спросила Амалия.

В сущности, ей не было никакого дела до шрама капитана, но известно же, что легче разговорить кого-то, начав беседу с него самого.

– Нет, его я привез из Индии, – ответил капитан на вопрос своей собеседницы.

– О! Так вы и в Индии успели побывать?

– Где я только не был, – вздохнул Уортингтон и пустился в обстоятельное перечисление мест, которые он осчастливил своим присутствием. Амалия не мешала ему говорить, изредка вставляя односложные реплики.

– Покупайте «Голуа»! Покупайте «Фигаро»! – кричали газетчики.

Прервав свой рассказ, капитан оглянулся и нахмурился.

– И не надоест им следить за нами? – бросил он с раздражением.

«Хвост» в серой шляпе и люди в экипаже по-прежнему следовали за нашими героями, даже не давая себе труда особо скрываться.

– Последний выпуск «Пти Паризьен»! – надрывался газетчик. – Испано-американская война! Беспорядки в Италии! Убийство на бульваре Пуассоньер! Тайна тупика Примул! Новости о выборах… ой!

Неожиданно для Амалии Уортингтон круто развернулся и ринулся на филера. Верный своему правилу никому не уступать дорогу, капитан едва не сбил с ног молодого газетчика, и тот только в последний миг успел отскочить в сторону.

То, что произошло в следующие несколько минут, только по недоразумению не вошло в учебники истории как пример битвы, в которой численно превосходящие силы противника едва не потерпели поражение. Капитан Уортингтон сражался как лев. Он сбил с ног филера и успел несколько раз ударить его тростью, после чего на помощь избиваемому явились его коллеги из экипажа и еще один неприметный господин из толпы, который до того не попадался Амалии на глаза. Однако попытка окружить англичанина, вырвать у него трость и скрутить его привела только к тому, что вскоре противники капитана кто лежал, кто стоял, согнувшись и едва дыша. Только удар сзади, нанесенный еще одной неприметной личностью, до поры до времени прятавшейся среди зевак, решил исход дела в пользу французов, после чего на место происшествия явилась полиция. Что было дальше, Амалия не видела, потому что сочла за лучшее скрыться, пока агенты о ней не вспомнили.

Глава 13

Кое-что проясняется

– Двое в экипаже, явный филер и еще двое на подстраховке – итого пять, – подытожила баронесса Корф. Осетров, слушая ее, молчал и хмурился. – Пять человек, чтобы следить за мной. Есть еще агенты, которые просматривают мою почту и наверняка прослушивают мой телефон. Воля ваша, но такие усилия должны быть оправданными. Не знаю, что сумел узнать Сергей Васильевич, но это совершенно точно должны быть сведения исключительной важности. Капитан Уортингтон сказал странную фразу, что некий Лемон «влип из-за луны». Если считать, что Лемон – это на самом деле Ломов…

Осетров шевельнулся – всего лишь на несколько сантиметров сместился в кресле, но по его напряженной позе и блеску черных глаз Амалия безошибочно определила, что резиденту что-то известно.

– Впрочем, должна признаться, что я не понимаю, при чем тут луна, – добавила она вслух.

Ее собеседник усмехнулся.

– А я, кажется, понимаю, – проговорил он, растягивая слова так, словно ему было невыносимо тяжело с ними расставаться. – «Красная луна» – кодовое название проекта, который виконт де Ботранше делает для французских военных.

– Того самого, из-за которого виконта хотели убить англичане? Значит, этот проект настолько важен?

– Как видите.

Амалия молчала, собираясь с мыслями. «Красная луна»… луна, из-за которой «влип» Сергей Васильевич… Как? Почему? Он ведь хотел лишь выяснить, кто на самом деле убил его старого недруга…

– Ваши сведения, госпожа баронесса, – негромко заговорил Осетров, – только подтверждают те, которые я только что получил от моего осведомителя. Ломова ищут не из-за дуэли, а из-за того, что он что-то узнал о «Красной луне». Учитывая степень секретности проекта, любая информация о нем может иметь колоссальное значение. Теперь становится понятным не только исчезновение Сергея Васильевича, но и то, почему некие неустановленные лица тщательно осмотрели багаж, который он взял с собой.

– Вы не упоминали раньше о багаже, – пробормотала Амалия.

– Не было нужды. – Осетров сделал плавный жест, который можно было при желании истолковать как невысказанное извинение. – В данный момент, сударыня, ситуация такова: Ломов исчез и не выходит на связь. Не исключено, что его больше нет в живых. В его багаже… точнее, в той части, которую мы смогли заполучить, не обнаружено ничего, что указывало бы на «Красную луну». Из всех коллег он вроде бы лучше всего ладил с вами, но вы тоже не получали никакой весточки, никакой информации о «Красной луне».

– Он мог отправить мне сообщение, – возразила Амалия, – но его перехватили.

– Если сообщение перехватили и мы проиграли, тогда непонятно, почему за вами так пристально следят, – парировал Осетров. – Получается, что либо Ломов жив, либо сообщение еще в пути.

– Вы забываете, что англичане тоже знают о Ломове, – заметила Амалия. – Им тоже нужна «Красная луна». Что, если они сумели перехватить сообщение?

– На французской территории, где все козыри у французов? Вы же понимаете, сударыня, что досматривать почту, прослушивать телефон… для этого надо иметь соответствующие полномочия. Никто англичанам таких полномочий не даст. Что, конечно, не помешает им попытаться… попытаться добиться своего другими методами.

– Нам известно хоть что-то о «Красной луне»?

– Известно. Название и то, что всю работу осуществляет виконт де Ботранше. Так как он химик, можно предположить, что проект каким-то образом связан с химией.

– И все?

– А вы думаете, почему сведения о «Красной луне» имеют такое значение? Именно потому, что ничего толком не известно.

– Но англичане, судя по всему, узнали достаточно, раз прислали полковника Уортингтона.

– Вопрос в том, насколько их знания соответствуют действительности, – усмехнулся Осетров. – Генерал Дассонвиль – тот еще мастер подбрасывать наживки, которые потом оборачиваются пшиком.

– Странно, что он до сих пор не возглавил контрразведку, – заметила Амалия, – с его-то талантами.

– А зачем ему проявляться? Он второе лицо, которое фактически главнее первого и все решает. Своего рода серый кардинал – всегда в тени, никогда на виду, ну так это вполне во французском духе. Правительства здесь меняются с головокружительной быстротой, так что даже газетчики устали над ними потешаться, но генерал Дассонвиль всегда на своем посту. Время от времени его пытались сожрать то одни, то другие, но этот орешек оказался едокам не по зубам. Максимум, чего удавалось добиться его врагам, – оттеснить генерала на вторые роли, но через некоторое время он все равно возвращал себе прежнее положение. Вы знакомы с ним, Амалия Константиновна?

– Видела его однажды на каком-то приеме. Учтивый, спокойный, немногословный господин, очень привязан к своей семье. Женат он, кстати, на сестре Ашара.

– Который благодаря этому обстоятельству получил свою должность, – ввернул Осетров с тонкой улыбкой. – Но, конечно, тут мы имеем дело с обычным совпадением, ведь при демократической республике семейные связи ничего не значат. Только талант, сударыня, только собственные заслуги!

Но у Амалии не было сейчас никакого желания обсуждать Фелисьена Ашара и то, насколько заслуженно он занимает свое место.

– Вы упоминали, что Дассонвиль работал по англичанам, ну а что насчет нас? – спросила она. – Я имею в виду вот что: если мы знаем, какие ложные наживки он нам подбрасывал, нельзя ли по ним вычислить, где находится истина?

– Почему вас так интересует этот вопрос?

– Потому что нам надо понять, каким образом Сергей Васильевич вышел на «Красную луну» и, судя по всему, провалил все усилия генерала держать проект в строгом секрете. Сведения не падают с неба, их всегда кто-то приносит. Допустим, есть вероятность, что «Красная луна» – взрывчатое вещество. Допустим, Сергей Васильевич узнал, что виконт обсуждал его с коллегой в Париже, который занимается схожими вопросами… вы понимаете, о чем я? И визит к этому коллеге позволил получить нужные данные.

– В таком случае у меня возникает множество других вопросов, – заметил Осетров. – Потому что Сергей Васильевич – как меня клятвенно заверил генерал Багратионов – ничем подобным во Франции не занимался. Если верить самому Сергею Васильевичу, его насторожила гибель полковника Уортингтона, которого он намеревался прикончить сам. Он говорил вам о «Красной луне»? Нет? Вот и мне тоже он ничего не говорил. Заметьте, расследовать гибель человека – одно дело, а искать сверхсекретные сведения – совершенно другое. Я уж молчу о том, что рвение, с которым Сергей Васильевич искал убийцу своего врага, само по себе кажется подозрительным. И теперь я сижу и думаю: уж не дурачил ли меня господин Ломов? И вы тоже, коли уж на то пошло, госпожа баронесса…

– Вы обвиняете меня в том, что я пытаюсь действовать за вашей спиной? – спросила Амалия мрачно.

– Я? Обвиняю? Боже упаси! – Осетров сделал большие глаза. – Но вы очень умны, Амалия Константиновна. Почему бы вам не вести свою игру, разумеется, с благословения начальства? Тот, кто первым узнает, что такое «Красная луна» и чем она может угрожать нашей державе, всегда может рассчитывать на щедрую награду.

– Милостивый государь, я не занималась «Красной луной», – сказала Амалия, чувствуя, что начинает сердиться. – И генерал Багратионов ни на что меня не благословлял. Я впервые услышала о проекте от… нет, не от вас, а от капитана Уортингтона – и то мне показалось, что он водит меня за нос…

– Вот как? Почему?

– Почему? – Амалия нахмурилась. – Не знаю. Наверное, потому, что у меня нет привычки доверять кому бы то ни было, пока он не доказал, что достоин доверия. Однако вы подтвердили, что Ломов действительно в опасности и что все действительно произошло из-за луны. Получается, что я только зря потратила время, распутывая версию о дуэли.

– Раз уж мы заговорили о дуэли, объясните мне вот что, – потребовал Осетров. – Почему вы решили, что вам необходимо навестить именно графа де Ранси?

– Меня насторожило его поведение.

– Когда он закрыл глаза, потом открыл их и спросил: «Что, уже все?»

– Да. Если бы он знал, что полковник обречен, он не стал бы смотреть на его смерть.

– Но граф сказал вам, что боялся за племянника и потому не смотрел.

– А где волнение? Где радостное удивление? Где возгласы вроде «Боже мой, ты жив! Какое счастье!» и тому подобное? Понимаете, в ситуации, когда близкий человек чудом сумел избежать огромной опасности, люди теряют голову. Они говорят глупости, задают нелепые вопросы, суетятся. Граф де Ранси не суетился, он даже не радовался, и единственное, что он себе позволил, была его странная фраза. Одним словом, он вел себя так, словно точно знал: полковник Уортингтон умрет.

– Сударыня, я прошу меня простить, но… ваши доводы… Вам не кажется, что они слишком шатки для столь категоричных умозаключений? Граф де Ранси просто может быть скуп на эмоции или его привязанность к племяннику существует только на словах. Так или иначе, он не обязан терять голову или суетиться лишь оттого, что так хочется вам.

Но Амалия упрямо покачала головой:

– Нет, нет. Ему неприятно было говорить о дуэли, неприятно было даже вспоминать о ней. Его тяготило присутствие капитана Уортингтона, – я это чувствовала. И если уж быть до конца откровенной, я не удивлюсь, если мистер Кармоди выяснит, что пуля, которая оборвала жизнь полковника, была выпущена вовсе не из пистолета виконта.

– Амалия Константиновна, прошу вас… Забудем о дуэли. Теперь мы знаем, что Ломов пострадал не из-за нее, а потому, что узнал что-то важное о «Красной луне». Вот что нас должно интересовать, а вовсе не убийство полковника Уортингтона. В конце концов, – прибавил Осетров, усмехаясь, – сей джентльмен получил ровно то, что ему причиталось, не больше и не меньше.

Баронесса Корф могла бы возразить, что не все разделяют точку зрения ее собеседника, и сослаться не только на капитана Уортингтона, но и на Сергея Васильевича Ломова, но она предвидела, что подобная дискуссия приведет лишь к бессодержательному обмену колкостями, то есть окажется пустой тратой времени. В их случае ценность времени была слишком велика, чтобы позволить себе отвлекаться на словесные поединки.

– Если Сергей Васильевич жив, – сказала Амалия, – полагаю, он как-нибудь даст знать о себе, но если нет… Я каждый день читаю газеты и пока не видела сообщений о том, чтобы рядом с железной дорогой нашли труп мужчины, похожего на Ломова. Впрочем, если его сбросили с моста в воду… или похитили…

– У меня есть контакты во французской полиции, – сознался Осетров, – но у них пока тоже ничего нет. Возможно, Ломов все-таки жив. У вас с ним оговорены какие-нибудь способы связи?

– О каких способах связи может идти речь, – с раздражением промолвила Амалия, – если мы не работали вместе? Он возвращался после своего задания, я, наоборот, только ехала на свое… Словно вы не знаете, что связь всегда оговаривается отдельно, для определенного задания.

– Ну мало ли, – вывернулся Осетров, – вдруг вы привыкли использовать какие-то коды… Розы определенного цвета или открытки с каким-то рисунком, газетные сообщения, наконец…

– Опять вы за свое, – вздохнула Амалия. – Поймите наконец: мы с Сергеем Васильевичем не были друзьями. Если с ним что-то случилось… или если он захочет послать сообщение, он вовсе не обязательно станет меня искать. Да, возможно, что он позовет меня на помощь, но возможно и то, что он вообще не станет ни к кому обращаться и, например, попытается вернуться в Россию самостоятельно. Поскольку мы до сих пор в точности не знаем, что произошло в его купе, строить можно любые предположения.

– Госпожа баронесса, давайте все-таки будем реалистами, – сказал Осетров, морщась. – В Сергея Васильевича не ударила молния, он не дрался на дуэли и, простите меня, не прыгал с колокольни. Он что-то узнал о «Красной луне», и люди Дассонвиля – почти уверен, что это была контрразведка, – стали убивать его в поезде. Дальше три варианта: они убили его, они ранили его, но он скрылся, и последний вариант – он их убил, избавился от тел и сбежал.

– Их?

– Амалия Константиновна, если бы вам, не дай бог, понадобилось прикончить Сергея Васильевича, вы бы стали подсылать к нему одного-единственного человека? Конечно, нет – он бы просто не справился с таким, как Ломов. Там был как минимум один убийца и еще один на подстраховке.

– Проблема в том, – медленно проговорила Амалия, – что если из поезда не исчезал никто из пассажиров, получается, что Ломов все-таки мертв. Если бы он раненый выпрыгнул из поезда, им пришлось бы последовать за ним.

– В таком случае непонятно, почему парижские агенты так вцепились в двойника Ломова, которого я им подбросил. Возможно, он все же жив, а что до пропавших пассажиров, они же убийцы, то их просто не было в списке. Могли они предъявить некие документы и сесть в экспресс не в Париже, а, например, в Сен-Кантене? Разумеется. Могла ли потом контрразведка запугать свидетелей, чтобы они никому не говорили о посторонних в вагоне? Даже не сомневайтесь.

– Хорошо, допустим, Сергей Васильевич сумел скрыться. Но он до сих пор никак не дал знать о себе, и я не стану скрывать, что это меня тревожит.

– Я думал, у вас может быть некоторое представление о том, где он может прятаться, – уронил Осетров, пристально следя за своей собеседницей. – Сами знаете, как это бывает… друзья, знакомые, какие-то контакты…

Однако Амалия объявила, что ей ничего не известно о том, куда Сергей Васильевич Ломов мог податься в случае опасности. И так как она казалась вполне искренней, Осетрову пришлось этим удовлетвориться.

Глава 14

Ожидания и реальность

– Нарушение общественного порядка, – объявил капитан Уортингтон, важно задрав нос. – Причинение телесных повреждений! Черт побери, сэр, говорю я, на меня напали сзади и стукнули по голове. Почему мои телесные повреждения не считаются? Тут этот лягушатник и говорит…

– Мистер Уортингтон, – не выдержала Амалия, – я буду вам чрезвычайно признательна, если вы прекратите использовать слово «лягушатник» по отношению к жителям страны, в которой вы сейчас находитесь. Это невежливо, некрасиво и… и, в конце концов, характеризует вас как весьма ограниченного человека.

Разговор этот происходил в особняке на улице Риволи, где временно поселилась баронесса Корф. Особняк ей не принадлежал – им владела ее знакомая из семьи Орловых, которая разрешила Амалии оставаться сколько ей будет угодно. В доме имелось минимальное количество слуг – дворецкий, горничная, кухарка, садовник, – которые, по мнению хозяйки, вполне заслуживали доверия. Впрочем, данное обстоятельство вовсе не мешало Амалии принимать свои меры предосторожности, и, к примеру, газеты она всегда ходила покупать сама. Сегодня, как только она нацелилась тщательно изучить отдел объявлений в «Жиль Бласе», горничная доложила о приходе капитана Уортингтона. Едва переступив порог гостиной, капитан словно занял своей особой все пространство. Он кланялся, улыбался, жестикулировал, махал новой тростью (ибо старая погибла при стычке с агентами), умильно косился на Амалию, облизывал губы языком и красочно рассказывал о своих вчерашних злоключениях. Услышав последнюю фразу баронессы, Уортингтон распрямился и недоверчиво поглядел на собеседницу.

– Ограниченный? Я? Миледи, да разве я виноват, что эти… что французы и впрямь едят лягушек? И улиток! – Его аж передернуло от гадливости. – Клянусь, я человек широких взглядов… например, в Индии мне как-то довелось есть павлина, но ведь это птица, в конце концов! А лягушки…

Он продолжал разглагольствовать в том же духе, сотрясая воздух и нанизывая одну чепуху на другую, а Амалия сидела и пыталась понять, отчего буквально несколько секунд назад у нее по позвоночнику словно пробежал холодок. Опасность таилась где-то поблизости, подстерегая ее, и баронесса Корф пристально посмотрела на капитана. Могла ли угроза, которую она только что почувствовала, исходить от него? Или все дело было в шпиках снаружи, которые следили за домом и не выпускали ее из виду, едва она выходила на улицу?

Занятая своими мыслями, она не обратила внимания на то, что совершенно упустила нить разговора и что капитан, который уже несколько раз ждал от нее ответной реплики, но так и не дождался, безнадежно заплутал в дебрях собственного красноречия. Он ухитрился договориться даже до того, что если миледи прикажет ему есть лягушек, он готов глотать их хоть живьем. Тут только Амалия очнулась и укоризненно поглядела на своего гостя.

– Не говорите глупостей, капитан, – попросила она.

– Когда это я говорю глупости? – искренне изумился Уортингтон. – Наоборот, я всегда стараюсь… И вообще! Жизненный опыт дает мне некоторое право…

Тут плотину полуфраз прорвало, и капитан пустился в пространные объяснения, как и почему он стал таким рассудительным человеком. Амалия слушала вполуха своего собеседника и размышляла, указать ему на дверь теперь же или еще немного потерпеть его присутствие – вдруг он окажется чем-либо полезен.

«Разумеется, он опасен, как может быть опасен всякий глупец… С другой стороны, именно благодаря его вчерашней выходке я узнала, что за мной следят даже тщательнее, чем я думала. С третьей стороны…»

– Мистер Уортингтон, – спросила Амалия вслух, – как вы отнесетесь к тому, что я приглашу вас отобедать?

Капитан просиял, выронил трость, поднял ее, объявил, что он рад, признателен, безмерно счастлив и вообще целью всей его предыдущей жизни было отобедать с баронессой Корф в особняке на улице Риволи. Возможно, слова были не точь-в-точь такие, но преувеличенные изъявления восторга, которые их сопровождали, заставляли предположить именно такой смысл.

У Амалии не было никакого продуманного плана по поводу Тревора Уортингтона. Сам он не внушал ей особой симпатии – как, впрочем, и особой антипатии. Но, как женщина, она чувствовала, что небезразлична ему, а раз так, не стоило сбрасывать со счетов вероятность того, что он снова увлечется и проговорится о чем-нибудь важном.

Столовая, обставленная старинной массивной мебелью, произвела на капитана большое впечатление. Он рассыпался в похвалах и объявил, что она напоминает ему столовую в доме одного пэра, у которого Тревор с братом были в гостях.

– Бедный Джеральд! – вздохнул капитан. – Как мне будет его не хватать…

Но он забыл о своей скорби где-то между первым и вторым блюдами, потому что не меньше, чем мебель, ему понравился тонкий фарфор и серебряные приборы, которые Амалия распорядилась подать. (Тут, пожалуй, стоит упомянуть, что баронесса Корф действовала не без задней мысли – ей почему-то казалось, что человек с характером Уортингтона не преминет стянуть серебряную ложку или вилку, и она, если можно так выразиться, решила поставить эксперимент, чтобы понять, оправдаются ли ее ожидания.)

– Это дом знакомых, – сказала Амалия в ответ на восторги своего гостя. – Я лишь временно живу здесь.

Капитан выразился в том духе, что этот особняк идет ей так, словно она в нем родилась. С точки зрения баронессы Корф, он явно перебарщивал с лестью, и она почувствовала разочарование. «Неужели англичане решили, что достаточно подослать ко мне столь примитивного типа, как капитан Уортингтон, и я растаю? Зря я все-таки пригласила его остаться на обед. Теперь он возомнит бог весть что…»

– Слышала, вы нас скоро покидаете? – как бы между прочим осведомилась Амалия.

– Я? – изумился капитан, вертя в пальцах серебряную ложечку.

– Мне говорили, вы будете сопровождать тело брата в Англию. – Никто не говорил баронессе Корф ничего подобного. Просто она по привычке пыталась собирать сведения, которые могли в какой-то момент оказаться полезными.

– Нет, нет. – Капитан поморщился. – Тело увез Джон, его слуга. По правде говоря, миледи, я тоже собирался ехать, но потом передумал.

– Парижский воздух? – спросила Амалия с легкой улыбкой, нет-нет да поглядывая на ложечку в пальцах своего собеседника.

– Э-э… можно сказать и так, миледи. И потом, буду с вами откровенен: я не любитель похорон. Опять же, мисс Хиггис будет легче, если меня там не будет.

– Мисс Хиггис?

– Ах да, вы, наверное, о ней не слышали. Мисс Хиггис – невеста Джеральда.

Значит, в личной жизни наемный убийца секретной службы мало чем отличался от простых смертных. У него даже невеста была.

– Весьма достойная молодая особа, – продолжал капитан, помешивая ложечкой в чашке. – Ужасный удар для нее, конечно…

– А почему вы сказали, что ей будет легче, если вы не приедете?

– Ах, вот вы о чем. – Тревор испустил конфузливый смешок. – Понимаете, она не слишком меня жалует. Нет, не так: она терпеть меня не может, а сейчас – в особенности.

– Почему?

– Как – почему? – изумился капитан. – Она двенадцать лет была его невестой и верила, что станет хозяйкой нашего фамильного имущества. А теперь Джеральд мертв, и все переходит ко мне.

– Двенадцать лет проверять чувства леди, – задумчиво уронила Амалия, – сдается мне, сэр, что ваш брат был весьма обстоятельный человек.

– О да, миледи, но строго между нами: лично я совсем не таков.

– Думаю, вы правильно делаете, что остаетесь здесь, – сказала баронесса Корф, пропустив мимо ушей более чем многозначительный намек собеседника. – Кто знает, что взбредет в голову разочарованной леди, которая обманулась в своих ожиданиях. Она, пожалуй, еще захочет, чтобы вы заняли место ее жениха.

Капитан Уортингтон поперхнулся.

– Миледи, клянусь, вы не правы… Мисс Хиггис никогда меня не одобряла. Она считала, что Джеральд уделяет моим делам слишком много времени. Ей казалось, что я дурно на него влияю, хотя на него в принципе нельзя было повлиять. Отчасти из-за нее мы в последние годы почти не виделись и только изредка обменивались письмами…

Ах ты, щучья холера, да там, оказывается, целая драма в этом респектабельном викторианском семействе.

– Почему-то мне кажется, – уронила в пространство баронесса Корф, – что мисс Хиггис порицала вас, когда у вас не было за душой ничего, кроме вашего офицерского жалованья. Зато теперь, когда вы заняли место брата, она быстро поймет, как была не права.

– Вы ведь даже не знаете ее, миледи, – сказал капитан после паузы.

– Зато я достаточно знаю людей, – усмехнулась Амалия. – Еще кофе?

Когда обед был закончен, баронесса Корф вернулась в гостиную, а капитан Уортингтон вышел в сад, чтобы покурить. Сев у окна, Амалия следила за действиями своего гостя. Она и сама не знала, чего именно ожидала от него. Агент, наблюдающий за домом, сделал несколько шагов вперед, чтобы разглядеть, кто только что появился в саду. Англичанин показал ему кулак, и шпик ретировался.

Эта маленькая сценка расположила Амалию в пользу ее шумного гостя, и оттого, когда он вернулся и завел разговор о скачках, она не стала перебивать его, а терпеливо выслушала до конца.

– Вы были очень добры ко мне, миледи, и я…

– Нет, – сказала Амалия.

– Что? – с удивлением спросил капитан.

– Я вовсе не была добра, капитан Уортингтон, и вы прекрасно это понимаете.

– Ничего я не понимаю, – проворчал Тревор, косясь на свою собеседницу. – Что, если я приглашу вас на скачки в Лоншан… или в Венсенн… или куда вам будет угодно?

– Боюсь, я вынуждена буду ответить отказом. – Амалия улыбнулась и взяла со столика газету, которую читала до прихода капитана.

– Я бы пригласил вас в театр, но я не доверяю их пьесам, – доверительно сообщил Уортингтон, наклоняясь к собеседнице. – Кто знает, что они могут напридумывать… может, там будет что-нибудь такое, на что леди и смотреть неприлично…

Не отвечая, Амалия взяла карандаш и отчеркнула одно из объявлений. От нее не укрылось, что капитан явно заинтересовался ее действиями.

– Что-то интересное, миледи? – спросил он с надеждой.

– Да как сказать. – Амалия повела плечом. – «Расследования, розыск, сбор сведений. Конфиденциальность, надежность, расторопность». Обращаться к такому-то, бульвар Сен-Мартен, 27. Кратко, выразительно и энергично, вы не находите? Так и видишь автора, который старался, ужимал длинное объявление, чтобы не переплатить, и в конце концов, остались только две строки… нет, две с половиной.

– Мне показалось, вы смотрели на другое объявление, – вырвалось у Уортингтона.

– Ах, это? По правде говоря, я впервые вижу, чтобы… Вот, слушайте: «Уступлю подлинный и весьма старинный титул маркиза посредством брака или в знак признательности. Бульвар Османа, 35»… ну, имя мы опустим. «Посредством брака» – это я понимаю, но при чем тут признательность? Как титул можно передать в знак признательности?

– Миледи, – объявил капитан, насупившись, – должен сказать, что нахожу данное объявление весьма… весьма неприличным.

– А что в нем неприличного? В конце концов, речь идет о маркизе – настоящем, не каком-нибудь поддельном, да еще с отличной родословной. Признательность – вот что неясно. Или имеется в виду, например, усыновление?

– Это возмутительно, вот что я скажу, – воинственно пропыхтел Уортингтон. – В высшей степени недостойно! Лично я отказываюсь верить, что такое вообще возможно. Тут явно какая-то афера, или розыгрыш, или не знаю что еще…

– Надо навести справки, что там за маркиз, – уронила Амалия, забавляясь.

– Миледи!

– А что? Вдруг он мне понравится… Конечно, я предпочла бы герцога, а еще лучше – принца, но… маркиз тоже ничего.

Мистер Уортингтон взвился как ужаленный, выпалил, сверкая глазами, несколько в высшей степени загадочных фраз и бросился к дверям. На прощание он объявил, что ноги его больше не будет в этом доме.

«Интересно, насколько он искренен? – подумала Амалия, когда гость скрылся за дверью. – Так или иначе, он нашел удачный предлог, чтобы удалиться… и, к примеру, прямиком отправиться к Хобсону и рассказать ему, какими объявлениями я интересовалась. Уверена, их авторов будут проверять на совесть… ну и пусть, надо же англичанам хоть чем-нибудь заняться…»

Она скомкала газету и бросила ее на стол. Амалия была недовольна собой, потому что отлично понимала шаткость своих построений. Она могла только надеяться, что Ломов остался жив, что он не покинул Францию, что он попытается связаться с ней и, заметив слежку, разместит объявление в газете. Проблема была в том, что Амалия понятия не имела, какого рода объявление он может дать. Конечно, оно будет составлено так, чтобы она сумела понять, кто его поместил, и вышла на связь. Но точно так же могло оказаться, что она ошиблась, что Ломов уже умер где-то от ран, не получив помощи, или – в лучшем случае – что он покинул Францию и окольными путями возвращается в Россию.

Для очистки совести Амалия просмотрела объявления в остальных газетах, обращая особое внимание на инициалы подателей и адреса, но не нашла ничего интересного. Вечером она прочитала найденный в хозяйской библиотеке том рассказов Баранцевича [6] и отправилась спать, но менее чем через час ее разбудила горничная и сообщила, что месье Уортингтон вернулся, то есть не то чтобы вернулся – его доставил в бесчувственном состоянии какой-то господин, потому что капитан где-то напился.

– А почему, собственно, его привезли ко мне? – спросила Амалия. Таким тоном, должно быть, выражался бы благовоспитанный айсберг, если бы был наделен даром речи и не выносил пьяниц так же, как баронесса Корф.

– Говорят, он сумел назвать только этот адрес, – ответила горничная.

– Хорошо, – сказала Амалия, поразмыслив несколько мгновений, – я сейчас приду.

Спустившись вниз, она, к своему удивлению, увидела второго секунданта виконта де Ботранше – маленького рыжего лейтенанта с торчащими усами. Лейтенант, конфузясь, объяснил, что он случайно столкнулся с Уортингтоном, и… в общем, они решили отметить встречу, но англичанин пил за двоих…

– А то и за троих, судя по его состоянию, – не удержавшись, заметила Амалия.

Во время разговора капитан делал героические усилия, чтобы не рухнуть на пол, и, в конце концов, прислонился к стене и задремал. Судя по исходившему от него запаху, он успел отдать должное французским винам и, вероятно, опустошил не одну бутылку. Свою новую трость он уже успел где-то благополучно потерять.

– Хорошо, мсье, – сказала Амалия лейтенанту, – час уже поздний, а в доме достаточно комнат. Полагаю, вы можете оставить господина Уортингтона у меня.

Капитан приоткрыл глаза, что-то промычал и сделал попытку рухнуть к ногам Амалии, но лейтенант Форже успел его подхватить.

– Мне, право, ужасно неловко, госпожа баронесса, – пробормотал лейтенант, краснея. – Давайте я хотя бы доведу его до спальни…

Так как спальни были на втором этаже, Уортингтона пришлось потащить вверх по лестнице. Амалия указывала дорогу. Когда капитана кое-как уложили на кровать, лейтенант Форже в который раз витиевато извинился и поцеловал хозяйке дома руку, после чего откланялся.

Когда горничная заперла за ним дверь, Амалия отпустила служанку и поднялась в гостевую спальню. Живописно раскинувшись по диагонали кровати, капитан Уортингтон громко храпел, и от него по-прежнему невыносимо разило вином.

Поглядев на капитана своими загадочными золотыми глазами, Амалия усмехнулась и на цыпочках вышла из комнаты, словно не желала будить незваного гостя. На самом деле баронесса Корф не сомневалась, что перед ней разыгрывают спектакль, целью которого было проникновение в ее дом. Изобразить пьяного легче легкого – знай себе неси чепуху заплетающимся языком, шатайся на ногах и для пущего правдоподобия полей одежду вином. Храпеть, чтобы усыпить чужую бдительность, тоже не составляет большого труда. Амалия была готова держать пари на что угодно, что вскоре, когда все в доме уснут, капитан Уортингтон откроет глаза, выйдет из спальни твердой походкой, совершенно не шатаясь на ходу, и отправится обыскивать комнаты в надежде найти хоть что-нибудь, что указывает на местонахождение Ломова.

«И тогда, – мысленно сказала Амалия, доставая из ящика стола револьвер, – капитана поджидает большой сюрприз».

Она проверила, заряжено ли оружие, и заняла позицию в комнате, дверь которой находилась напротив спальни Уортингтона. Разумеется, баронесса не собиралась убивать своего гостя – она полагала, что выстрела в воздух окажется достаточно, чтобы его образумить.

«Он испугается, потом станет нести чепуху и клясться, что я не так все поняла. И конечно, как у всех, кого взяли с поличным, у него будет на редкость жалкий вид».

Часы пробили полночь, затем – половину первого. Уортингтон не показывался. Забеспокоившись, Амалия отправилась проверять, на месте ли он. Капитан спал на боку и теперь уже не храпел, а только посвистывал. Когда Амалия на цыпочках выходила из спальни, Тревор заворочался на кровати, приподнял голову, невнятно потребовал от какого-то Раджива, чтобы тот снял с него сапоги, свирепо хрюкнул и вновь провалился в сон.

Хотя все вроде бы указывало на то, что капитан Уортингтон просто-напросто пьян в стельку и благополучно отсыпается, Амалия покинула свой наблюдательный пост только в седьмом часу утра. В это время начинали вставать слуги, и дом оживал. Чувствуя глубокое недовольство собой и всем на свете – как обычно бывает с людьми, которые слишком полагались на свой обширный опыт и тем не менее ошиблись в расчетах, – баронесса Корф вернулась к себе и легла в постель. Амалия была почти уверена, что досада не даст ей даже задремать, но в действительности она уснула, едва закрыв глаза.

Глава 15

Пуля и пистолет

Дзинь! Дзинь!

Где-то за стеной бьют часы.

Осторожные шаги за дверью.

– Госпожа баронесса!

– Который час? – сонно спрашивает Амалия.

У горничной сконфуженный вид.

– Уже одиннадцать… Я не решилась вас будить. Вы так крепко спали!

Одиннадцать… газеты… Осетров… Сергей Васильевич… капитан… капитан… Ах, щучья холера…

– А что наш ночной гость? – вырвалось у Амалии.

– Он ушел, мадам.

Ушел… Ну и ладно.

– Он только что вернулся, – добавляет горничная.

Амалия от неожиданности даже села на постели.

– Зачем?

– Не знаю, мадам. Но он принес вот столько цветов, – и горничная руками показала размеры букета.

– Где он сейчас? – спросила Амалия.

– В гостиной.

Отдав распоряжения насчет завтрака, Амалия оделась, привела себя в порядок и отправилась – нет, вовсе не в гостиную, а в кабинет. По ее мысли, люди, которые за ней следили, непременно должны были попытаться заглянуть в ее бумаги, и поэтому она не поленилась заблаговременно расставить ловушки, которые способен распознать только тренированный взгляд того, кто их создает. Записные книжки и вырезки, сложенные в хитроумном порядке, крошечные волоски на определенных страницах, имитация пыли, на которой остаются отпечатки пальцев, и тому подобные мелочи способны серьезно усложнить жизнь любому шпиону. Но, к разочарованию Амалии, все ее ловушки остались нетронутыми. Она предполагала, что капитан Уортингтон мог вернуться, чтобы все же вызнать ее секреты, но он явно оказался лучше, чем она о нем думала; по крайней мере, он точно не предпринимал попыток рыться в ее бумагах.

Смирившись со своим поражением, Амалия спустилась в гостиную. Вид Тревора Уортингтона, неловко державшего огромный – и наверняка дорогой – букет, навел ее на мысль о том, что военным все-таки привычнее сжимать в руке пистолет или любое иное оружие, и потому с цветами они выглядят немножко нелепо. Хотя капитан явно успел предпринять нешуточные усилия для того, чтобы вернуть себе цивилизованный вид, с похмелья он выглядел малость помятым, и светлые волосы его предательски торчали в разные стороны.

– Миледи, – объявил он после первых приветственных фраз, – вчера я был чудовищем. Я вел себя ужасно. Мне безумно стыдно, и я надеюсь только на то, что ваше доброе сердце… и безграничная снисходительность… Кхм! – Голос у Уортингтона был более хриплый, чем обычно. Откашлявшись и, видимо, исчерпав все слова, он низко поклонился и вручил Амалии тяжелый букет.

– Что ж, сэр, я бы, разумеется, предпочла, чтобы люди вокруг меня не пили и вообще вели себя исключительно благопристойно, – заметила баронесса, нюхая розы. – Но…

Капитан Уортингтон всполошился.

– Миледи! Я надеюсь, вчера я не позволил себе ничего неблагопристойного? Мне невыносимо думать, что я мог опуститься настолько низко, чтобы…

– Увы, увы, – промолвила Амалия, сокрушенно качая головой, – вы вели себя почти прилично, так что сегодня даже не о чем и вспомнить. – Капитан вытаращил глаза. – Вы не пели песен, не били стекол и только однажды позвали какого-то Раджива, чтобы он снял с вас сапоги.

– Он был моим слугой в Индии. Значит, я упоминал его? Странно! Вообще-то именно из-за него я заполучил… – не договорив, Уортингтон указал на свой шрам.

– Он пытался вас убить?

– Нет, конечно! Я бы в жизни не взял к себе слугу, который попытался бы меня прикончить.

– Значит, вы стали жертвой несчастного случая?

– Ну, в общем, да. Я велел Радживу принести шампанское, он не мог открыть бутылку, а когда я потерял терпение и решил открыть ее сам, она лопнула у меня в руках.

– И что потом стало с вашим слугой? Вы его прогнали? Или убили на месте?

– С какой стати? Нет, конечно, я хотел его убить, – простодушно признался Уортингтон. – Но тогда пришлось бы искать другого слугу, а в Индии с приличной прислугой большие проблемы. Вообще у меня к Радживу не было претензий, кроме, ну, того случая с бутылкой.

– Знаете, капитан, – медленно проговорила Амалия, – вы просто неподражаемы.

– Почему? – забеспокоился ее собеседник.

– Потому. – И почувствовав, что она устала держать тяжелый букет, Амалия вызвала горничную и велела ей поставить цветы в вазу.

– Все же я рад узнать, что вчера не сильно набедокурил, – добавил Уортингтон, глядя на то, как Амалия поправляет цветы в вазе. – Разумеется, с моей стороны было недостойно так себя вести, но чертово письмо выбило меня из колеи, да еще подвернулся этот лягу… пардон, француз, который предложил отметить встречу.

– Что еще за письмо? – спросила Амалия машинально.

Капитан тяжело вздохнул, достал из кармана измятый листок и молча протянул его баронессе.

– Мне казалось, вы тоже хотели узнать, кто убил моего брата, – проговорил Тревор, насупившись. – Что ж, мистер Кармоди точно установил, кто это был.

Амалия поглядела на Уортингтона, на листок, взяла его и, развернув, пробежала глазами строки. У мистера Кармоди оказался решительный, временами не слишком разборчивый почерк, и баронесса подумала, что эксперт должен быть человеком с характером, который признает только черное и белое, отметая полутона. В письме мистер Кармоди сообщал, что пуля, убившая полковника Уортингтона, вне всяких сомнений, вылетела из пистолета виконта. Таким образом, можно считать стопроцентно доказанным, что английского агента убил виконт де Ботранше и никто другой.

– И что же вас так расстроило, сэр? – спросила Амалия, возвращая письмо Тревору. – Насколько я помню, и Хобсон, и Скотт, и секунданты виконта, и доктор – все в один голос уверяли, что дуэль была честной.

– А тип, засевший на дереве? – сердито напомнил капитан. – Что, если стрелял все-таки он? Вы же понимаете, миледи, что он не мог оказаться там просто так…

Миледи все понимала, и даже очень хорошо, однако признание, что на дереве находилась именно она, вовсе не входило в ее планы, поэтому она просто сочувственно кивнула.

– Можно сказать, я привык к мысли, что все не правы, а я прав, – продолжал Уортингтон горестно. – И я ждал, что пуля все-таки окажется от неизвестного оружия. Но мистер Кармоди разбил мою версию в пух и прах. Джеральда убил виконт, а я – я просто не знаю, что мне делать.

– А что вы можете сделать? Вызвать виконта на дуэль? Полно, мистер Уортингтон. Вас даже не подпустят к нему.

– Может быть, – произнес капитан каким-то странным тоном, который безотчетно не понравился его собеседнице. – Да, наверное, вы правы. Но и сидеть сложа руки я тоже не могу.

Дворецкий доложил, что завтрак подан, и Амалия, спохватившись, спросила у своего собеседника, не голоден ли он.

– Миледи, – в некотором смущении произнес капитан, – я боюсь вас скомпрометировать, потому что… вчера я обедал у вас… а сегодня… и вообще…

– Дорогой сэр, вы в Париже, – отозвалась Амалия. – Тут, чтобы скомпрометировать даму, нужно нечто большее, чем совместные обеды и завтраки.

И пока опешивший Уортингтон подыскивал подходящий ответ, она повернулась к дворецкому и распорядилась поставить второй прибор.

– Кроме того, – добавила Амалия, – не забывайте, что я всерьез подумываю стать маркизой. Если уж я дам себя скомпрометировать, то кому-то не меньше герцога.

– А вы о том объявлении? – развеселился ее гость. – Мне жаль вас разочаровывать, миледи, но я оказался прав, когда говорил, что там что-то нечисто.

– Что, никакого маркиза не существует?

– Почему? Существует, но ему за пятьдесят, и он вполне счастливо женат – то есть, может быть, не очень счастливо, но свою жену он пока не убил, а это уже кое-что значит. Объявление дал его секретарь, которого он уволил за какую-то мелкую провинность. Весьма оригинальная месть, надо признать! Теперь все знакомые маркиза шокированы и спрашивают у него, с чего ему вздумалось искать новую жену, да еще в такой неприличной форме. Почтальоны носят ему сотни писем, при виде которых он впадает в форменную ярость. – Капитан Уортингтон хохотнул. – Что же до секретаря, то его история уже стала известна, и какой-то драматург даже предложил ему сочинить пьесу о его случае…

– А что насчет сыщика с бульвара Сен-Мартен? Того, который «конфиденциальность, надежность, расторопность»?

– О миледи, это просто бывший бухгалтер, который слишком увлекся историями о Шерлоке Холмсе. Впрочем, ему помогает отставной полицейский, так что не исключено, что их предприятие будет иметь успех.

– Как мило было с вашей стороны навести справки по тем объявлениям, которые меня заинтересовали, – промурлыкала Амалия, и глаза ее засверкали. – Как же вы так быстро успели, а, мистер Уортингтон?

Капитан растерялся и забормотал, что он всегда рад служить миледи – и он не понимает, что она имеет в виду, – а если она так расстроена из-за маркиза, то маркизов на свете много, и некоторые даже утверждают, что не в титуле счастье.

– Кто поручил вам следить за мной – Хобсон? – спросила Амалия, переходя в наступление. – Вы рассказали ему об объявлениях, и он распорядился навести справки? Ну же, капитан, сознавайтесь!

– Я ничего ему не рассказывал! – возмутился Уортингтон. – Мы говорили о моем брате… и мистер Хобсон как-то ловко перевел разговор на вас… Я и опомниться не успел, как все ему выложил! Но он не поручал мне следить за вами, клянусь!

– Я вам не верю, – отрезала Амалия, сжигая капитана взором. – Что это за история с мистером Лемоном и луной? Откуда вы узнали о ней?

– Случайно услышал, как Хобсон говорил с кем-то по телефону. Но я уже рассказал вам все, что знаю!

– Что именно сказал Хобсон? Вспоминайте, капитан! Что он сказал, дословно?

– Я стоял за дверью и не очень хорошо слышал, – отозвался Уортингтон, жалобно глядя на Амалию. – Прозвучало ваше имя, потом Хобсон сказал, что вы ищете Лемона, у него неприятности из-за луны, но вы думаете, что из-за дуэли. Когда я постучал в дверь, он сказал собеседнику, что перезвонит, и повесил трубку. Я бы вообще не запомнил его слова, но они показались мне странными, и я не смог выбросить их из головы.

– И больше Хобсон не упоминал ни луну, ни мистера Лемона? Или упоминал?

– Нет, мне он о них не говорил. И я больше не слышал, чтобы он обсуждал их с кем-то.

– Ну допустим, – буркнула Амалия, поразмыслив. – А заключение эксперта по поводу пули, которая убила вашего брата, разумеется, фальшивое?

– Почему фальшивое? – растерялся капитан.

– Потому, что вы так легко его мне показали.

– По-вашему, я способен врать о смерти своего брата?

Уортингтон явно был задет, но Амалия все же решила зайти с другой стороны.

– Ну, может быть, Кармоди прислал одно заключение, а Хобсон подал вам мысль показать мне совсем другое, – сказала она.

– Я не понимаю вас, миледи, – пробормотал Уортингтон, передернув плечами. – Почему я должен слушаться Хобсона и говорить вам неправду?

Он казался очень искренним, очень убедительным и смотрел на нее так, словно она была центром его маленькой вселенной. Амалия вспомнила, что завтрак стынет, и ослепительно улыбнулась.

– Забудьте, капитан, – сказала она. – Сами знаете, как женщины иногда бывают мнительны. Пойдемте лучше завтракать – и обещаю, говорить мы будем только о приятном!

Глава 16

Откровенный разговор

Состоявшийся в двенадцатом часу совместный завтрак баронессы Корф и капитана Уортингтона стоит признать удавшимся с точки зрения гастрономии и совершенно неудачным – с точки зрения всего остального. Тревор сделал то, что лучше всего выходит у детей, – он обиделся, ребячливо, откровенно и бескомпромиссно. Он сидел за столом, надувшись, глядел букой, отвечал односложно и вообще всячески демонстрировал, как его задели подозрения Амалии. Что же касается баронессы Корф, то она поначалу пыталась отвлечь своего гостя беседой на нейтральные темы, но потом, поняв, что ее усилия тщетны, умолкла и стала терпеливо ждать, когда Уортингтону надоест дуться. Когда подали чай, капитан и в самом деле снизошел до признания, что тот не плох и, пожалуй, даже не хуже английского.

– Вы пьете чай с молоком, сэр? – спросила Амалия.

Уортингтон мрачно покосился на нее.

– Я терпеть не могу молока, – признался он. – С детства.

Получалось, что она снова его обидела. Хотя откуда она в самом деле могла знать, что он любит, а что не любит?

– Как здоровье мистера Скотта? – спросила Амалия первое, что пришло ей в голову.

– Как? – Уортингтон насупился, его шрам шевельнулся, и молодая женщина невольно приготовилась к худшему. – Доктора в ужасе, если честно.

– Он настолько плох? – вырвалось у Амалии.

– Какое там! Поднялся на ноги и начал ходить.

– Вы шутите! Мне говорили, что его позвоночник…

– Мне тоже, миледи, и тем не менее он встал с постели и уже осваивает костыли. Врачи не могут понять, что с ним происходит. Раньше они в один голос утверждали, что он не сможет передвигаться самостоятельно.

– Что ж, – сказала Амалия, – должна признаться, что я очень рада. Если вы увидите мистера Скотта, передайте ему мои наилучшие пожелания.

– Вы же не можете говорить этого всерьез, – проворчал Уортингтон, косясь на нее исподлобья. – Или вы думаете, что вы сильнее всех, и потому можете позволить себе быть великодушной?

– О-о, – протянула Амалия, заинтригованная выпадом своего собеседника. – Я чувствую, мистер Хобсон рассказал вам обо мне много… интересного.

– Ничего он мне не говорил!

– Фи, мистер Уортингтон. Как вам не совестно лгать…

– Хорошо, он сказал, что вы непредсказуемы, опасны для врагов, сказал, что вы можете убить человека шпилькой, что вы способны вытянуть из собеседника все, что он знает, и даже больше… – капитан сделал вынужденную паузу, чтобы набрать воздуха в грудь, – сказал, что вас нельзя подкупить, что вы крайне изворотливы, и еще, что вы можете очаровать любого и заставить плясать под свою дудку. Вот!

– О да, я само совершенство, – вздохнула Амалия. – Не хотите ли пирожное? У нас прекрасная кухарка, а на пирожное у нее особенно легкая рука.

– Как хорошо, что я не знаю никаких государственных секретов, – промолвил Уортингтон после паузы, сокрушенно качая головой. – Иначе я бы все их вам уже выдал. – Тут в голову ему пришла совсем другая мысль, и он с подозрением уставился на свою чашку. – А чай не отравлен?

– Разумеется, нет – вас же предупредили, что я убиваю исключительно шпильками, – любезно отозвалась Амалия.

Похоже, что Уортингтон, как и большинство мужчин, плохо переваривал женский сарказм. Он отставил чашку, скороговоркой пробормотал несколько фраз о каких-то делах, которые требовали его немедленного присутствия, и ретировался, едва не прихватив с собой серебряную ложечку. Впрочем, в последний момент капитан все-таки оставил ее на блюдце.

«Интересно, расскажет ли он Хобсону о нашем разговоре? Оказывается, я непредсказуема и крайне изворотлива. Ну-с, после такого избавиться от капитана будет нелегко. Он из тех людей, кого предупреждения способны только раззадорить».

Поднявшись к себе, Амалия переоделась в светло-зеленое закрытое платье, украшенное цветами в тон и лентами, и отправилась на прогулку. Купив газеты, она сделала круг по набережным, полюбовалась на серую громаду Лувра, миновала помпезный памятник Гамбетте, который не любила, и побродила по саду Тюильри, думая о дворце, который стоял тут когда-то [7]. Амалия всегда считала, что есть места, где словно чувствуешь на своем лице дыхание истории, и в центре Парижа ее не покидало ощущение, что она, конечно, находится в своем времени, но ушедшие эпохи никуда не делись, они незримо присутствуют здесь, и, может быть, вот-вот из-за поворота аллеи выйдут Генрих Наваррский [8] или Мария-Антуанетта [9], окруженные своей свитой. Машинально баронесса Корф обернулась и увидела агента, который следовал за ней в некотором отдалении, усиленно делая вид, что ему просто пришла в голову фантазия прогуляться.

«Уж лучше бы это был Генрих, – подумала Амалия, рассердившись. – Я согласна даже на Екатерину Медичи или кого-нибудь из ее ничтожных сыновей, чьей единственной заботой было развалить Францию, чтобы следующая династия могла вновь ее собрать… Ну и, в конце концов, Франциск Второй был женат на Марии Стюарт. Уверена, я бы прекрасно смотрелась в ее свите…» [10]

Баронесса Корф нарочно задержалась в саду, испытывая терпение агента, и даже обменялась несколькими незначительными фразами с незнакомыми людьми, рассчитывая, что ее преследователь насторожится и непременно пожелает выяснить, о чем она с ними говорила, а значит, потратит время впустую. По правде говоря, Амалию не покидало ощущение ненужности всего, что она делала. Расследование обстоятельств гибели полковника Уортингтона завело ее в тупик, и единственным его результатом можно было считать лишь знакомство с капитаном, которое, с ее точки зрения, принесло больше хлопот, чем практической пользы. Тайна «Красной луны» так и оставалась тайной, причем было совершенно непонятно, с какой стороны можно к ней подобраться. И оттого баронесса Корф возвращалась домой в настроении, далеком от праздничного.

Однако в особняке на улице Риволи ее поджидал сюрприз: дворецкий объявил, что прибыл родственник хозяев, который настаивает на том, чтобы с ней поговорить. Едва увидев лицо родственника, Амалия отослала дворецкого и сама закрыла за ним дверь гостиной.

– Не ожидала увидеть вас в Париже, Петр Петрович, – сказала она гостю. – Что-нибудь случилось?

Генерал Багратионов (ибо это был именно он) ответил, что все зависит от того, с какой стороны посмотреть, и спросил, насколько Амалия доверяет прислуге.

– Они не говорят по-русски, но я могу отослать их, чтобы вы не беспокоились, – сказала баронесса Корф. – Кстати, вы должны знать, что за домом следят.

– Да, я заметил, – кивнул Багратионов. Он был в штатском, но любой мало-мальски наблюдательный человек сразу же определил бы, что перед ним военный или бывший военный.

– Вы могли остановиться в посольстве и вызвать меня туда, – заметила Амалия.

– Там Осетров. – Генерал поморщился. – У него возникли бы вопросы, и он непременно захотел бы узнать ответы. Присаживайтесь, госпожа баронесса. Нам многое надо обсудить.

Амалия села, изнывая от любопытства, как гимназистка. Она сознавала, что ей следует держать себя в руках, но ничего не могла с собой поделать. Визит Багратионова в Париж был делом исключительным, и то, что могло его оправдать, тоже должно было выбиваться из общего ряда.

– Я получил вашу шифровку из Мадрида, но в свете того, как разворачивается война Испании с Америкой, результаты вашей миссии… – Багратионов выразительно скривился.

– Больше не имеют значения? – пришла ему на помощь собеседница.

– В ближайшем будущем – нет.

Одним словом, можно было и не утруждать себя. Большое спасибо, все свободны. Амалия не питала иллюзий относительно своей работы, но ее все же задевало, когда задание, на которое были затрачены серьезные усилия, внезапно объявлялось несущественным. Она понимала, что ей приходится считаться с интересами, направление которых задавали люди, стоящие куда выше ее, но ей стоило большого труда смириться с тем, что она считала пренебрежением к своей работе.

– Ну-с, а теперь поговорим о текущих делах, Амалия Константиновна, – продолжал генерал, хмурясь. – По дороге сюда я долго думал, как лучше всего приступить, так сказать, к предмету разговора… Ничего, знаете ли, на ум не приходит, кроме дурацкой фразы: все плохо.

– Плохо у кого?

– У нас, госпожа баронесса. У Особой службы. Существуют люди, достаточно могущественные, которым мы как кость в горле. Напирают они главным образом на то, что в приличной державе должны быть разведка, контрразведка – это само собой, но вот Особая служба… чепуха какая-то. Анахронизм. И что такого особого мы делаем?

– Вы и сами прекрасно знаете, Петр Петрович. Мы занимаемся тем, что по каким-то причинам не входит в компетенцию разведки и контрразведки, а в случае необходимости – оказываем им содействие.

– Вот, госпожа баронесса, вы говорите как человек, который понимает. А есть люди, которые не понимают и, самое скверное, не желают понять. Они считают, что можно нас распустить, агентов разбросать по другим секретным службам, и все будет прекрасно. Не говоря уже об экономии, которая выйдет государству – ведь у Особой службы есть свой бюджет, а если ее прихлопнуть, можно будет деньги пустить на другие нужды. На себя, например.

– Вы не сказали, насколько высоко эти люди стоят, – негромко заметила Амалия.

– Достаточно высоко. И что самое скверное, они вхожи к государю.

– Как и вы, Петр Петрович. Уверена, вы сумеете с ними справиться.

– Ах, сударыня, да будь все так просто, я даже не стал бы о них упоминать. Можно подумать, раньше у нас не бывало трудностей… однако справлялись, еще как справлялись. – Багратионов изучающе посмотрел на Амалию. – Я подготовил для его императорского величества записку об успехах нашей службы и среди прочего упомянул и кое-какие ваши достижения. Однако, сударыня, я весьма опасаюсь, что прошлых побед нам окажется недостаточно. Необходимо… да, необходимо нечто такое, что мы сможем предъявить здесь и сейчас.

Ах вот, значит, зачем генерал приехал в Париж.

– Речь, насколько я понимаю, пойдет вовсе не о моей мадридской миссии? – промолвила Амалия с подобием улыбки.

Багратионов пропустил ее слова мимо ушей.

– Предположим, сударыня, вам станет известен некий секрет, за которым охотятся разведки всех стран Европы. Предположим, этот секрет имеет колоссальное значение… Если вы сумеете его раздобыть, мне будет гораздо проще защитить нашу службу от нападок. Даже так: я совершенно уверен, что мне удастся ее отстоять.

– Говоря о секрете, вы имеете в виду проект «Красная луна»? – спросила Амалия.

Собственно говоря, она ни капли не сомневалась в том, что генерал говорил именно о нем, но ей наскучили недомолвки и туманные упоминания о неких недругах Особой службы, которые хотят уничтожить ее, а освободившиеся суммы пустить на собственные нужды.

– Да, Амалия Константиновна, – ответил генерал. – Нам нужна «Красная луна». На кону стоит слишком многое, но я всегда верил в вас. Я знаю, что если кто-то и сумеет узнать, о чем идет речь, то это будете только вы.

Баронесса Корф продолжала по инерции улыбаться, но ее янтарные глаза потемнели. По правде говоря, сейчас Амалию так и подмывало напомнить собеседнику о том случае, когда он без зазрения совести сдал ее. Конечно, ситуация тогда выдалась непростой, и Багратионов, в сущности, подчинился чужому приказу, и вообще с той поры много воды утекло, но Амалия ничего не забыла. Позже она простила генерала – ровно настолько, чтобы прошлое не мешало их совместной работе; но не надо быть особым мудрецом, чтобы понимать, что прощение наполовину – не прощение вовсе. И вот теперь Багратионов говорит ей, что он всегда в нее верил – скажите, пожалуйста, – и что только ей под силу узнать секрет, который так ревностно оберегают французы.

Встав со своего места, Амалия подошла к окну. Среди ее предков попадались люди весьма своенравные и склонные к вспышкам бешеного гнева, и сейчас она ощущала, что ее вот-вот словно охватит темное облако, выбраться из которого будет чрезвычайно трудно. Но она вспомнила о Ломове, вспомнила, что он находится в беде, и это помогло ей перебороть себя.

– Сергей Васильевич узнал о «Красной луне», – проговорила она немного неестественным голосом, так что возникало впечатление, что она цедит слова сквозь зубы. – Скажите, он не…

– Нет, Амалия Константиновна, – покачал головой Багратионов. – Он не объявлялся в России, от него не было вестей, и никто из наших людей не знает, где он находится.

– Я не могу ничего обещать, Петр Петрович, – устало промолвила Амалия. – Дело сложное, очень сложное, а оттого, что за мной следят, оно не становится легче. Конечно, я приложу все усилия, чтобы выяснить то, что вас интересует. Но… – Она недоговорила и лишь развела руками.

Хотя ответ баронессы никак нельзя было назвать обнадеживающим, генерал Багратионов просиял и рассыпался в благодарностях. Слушая его, Амалия подумала, что такое поведение совершенно не характерно для ее начальника, а раз так, Особой службе и впрямь угрожает серьезная опасность.

– И помните, Амалия Константиновна, – со значением уронил генерал. – Мы никому не можем доверять. Ни чужим, ни – как бы прискорбно это ни звучало – своим.

По сути, это был приказ мало того что узнать тщательно охраняемую военную тайну, но и сделать так, чтобы сведения о ней не попали к Осетрову или его людям. Амалии было что сказать о конкуренции служб, которая обычно не заканчивается ничем хорошим, и, разумеется, баронесса Корф сумела бы найти нужные слова, но она понимала, что генерал Багратионов ее не услышит. Поэтому она лишь повторила, что постарается сделать все от нее зависящее, чтобы загадочная «Красная луна» осветила триумф Особой службы, и заговорила о том, надолго ли Петр Петрович собирается задержаться в Париже.

– Я возвращаюсь в Петербург первым же Северным экспрессом, – ответил генерал. – И очень рассчитываю по возвращении получить от вас обнадеживающие новости. Кстати, я распорядился установить для нашей службы особые шифры. Теперь вы сможете отправить мне сообщение так, что служащие посольства его не поймут.

И он увлек собеседницу в лабиринты криптографии, где мы, пожалуй, временно оставим наших героев.

Глава 17

Первый приз

Амалия оказалась права в своих предположениях, что от капитана Уортингтона будет не так легко отделаться. На следующий день он нарисовался на пороге особняка на улице Риволи. Капитан был трезв, как мормон, и улыбчив, как манекен в витрине универсального магазина. Он объявил, что передал Джереми Скотту пожелания Амалии и что молодой человек был весьма тронут.

– По-моему, он был чертовски рад, что вы о нем не забыли, – сказал Тревор. – Кстати, мистер Скотт раздобыл у посла автомобиль и приглашает вас прокатиться на моторе. – Так в те времена называли прогулку на машине. – Я сказал ему, что у него нет ли малейшего шанса добиться вашего согласия, но Джереми ответил, что сегодня чудесная погода и что вы вряд ли захотите сидеть взаперти. Кроме того, автомобиль, о котором идет речь, может обогнать любой экипаж.

Амалия задумалась. Посланец Джереми Скотта недвусмысленно намекал на то, что они смогут улизнуть от агентов, следящих за ней, чтобы – чтобы что? Побеседовать без помех?

Интересно, что именно Скотт собирается ей сказать?

– Передайте вашему другу… – начала Амалия.

– Он мне не друг, – объявил капитан Уортингтон, надувшись.

– Хорошо, передайте вашему недругу, что я как раз подумывала о том, чтобы совершить прогулку по Парижу, так что его приглашение пришлось весьма кстати, – кротко промолвила Амалия.

Уортингтон поглядел в ее золотые глаза, вздохнул (баронесса Корф потом утверждала в кругу друзей, что от его вздоха даже всколыхнулась занавеска) и, прежде чем Амалия успела отодвинуться, завладел ее рукой и почтительнейше ее поцеловал.

– По-моему, сэр, вы позволяете себе возмутительные вольности, – сказала Амалия, напустив на себя строгий вид. – Впрочем, можете продолжать в том же духе, – добавила она совершенно другим тоном.

– Должен вас предупредить, миледи, – сказал Уортингтон, не отпуская ее руки, – что мистер Скотт к вам неравнодушен.

– В этом месте мне, очевидно, следует покраснеть и сказать: «Ну что вы, сэр» – или что-то подобное, – отозвалась Амалия, высвобождая свою узкую ручку из его цепких пальцев. – Дорогой капитан, мне не двадцать лет и даже не тридцать, и, уж конечно, ко мне много кто был… как вы выражаетесь, неравнодушен.

Однако если она рассчитывала смутить Уортингтона своим ответом, стоит заметить, что ее ожидания не оправдались.

– Осмелюсь спросить, миледи: а к кому неравнодушны вы? – храбро спросил капитан, нет-нет да косясь на длинные прогулочные перчатки, которые лежали на столике в углу комнаты и до которых Амалия не сумела бы сразу дотянуться.

– Не дерзите, капитан. – Баронесса Корф укоризненно покачала головой. – Перчатки далеко, но тяжелая ваза как раз поблизости.

Уортингтон поглядел на расписную фарфоровую вазу, в которой стояли подаренные им вчера розы, и приосанился.

– Осмелюсь доложить, меня били предметами и потяжелее, – объявил он, блестя шальными светлыми глазами и улыбаясь, как Чеширский кот. – Что ваза, ваза – пустяк!

Тут Амалия поняла, что в словесном поединке ей сегодня капитана не победить, и перевела разговор на предстоящую прогулку.

…Без четверти три длинный черный открытый автомобиль, которым управлял Тревор Уортингтон, подкатил к дверям особняка Орловых. Несмотря на протесты Амалии, Джереми Скотт взял костыли, вышел из машины и открыл перед ней дверцу.

– Значит, вы действительно пошли на поправку! – вырвалось у Амалии, пораженной до глубины души. – А я думала…

Спохватившись, она рассыпалась в извинениях, после чего повернулась к Уортингтону:

– Вы сегодня за шофера, капитан?

– Как видите, миледи. Чем меньше посторонних, тем проще общаться, не правда ли?

Он метнул свирепый взгляд на агентов, которые из своего экипажа наблюдали за тем, как Амалия устраивается на сиденье машины.

– Между прочим, двоих из них я уже знаю, – громогласно объявил Уортингтон, кивая в их сторону. – О толстяка с усами я сломал свою трость, и фингал под глазом коротышки – тоже моя работа.

– Капитан, давайте уже поедем, – предложил Джереми Скотт, улыбаясь Амалии. – Посмотрим, сумеем ли мы обогнать этих бездельников.

И машина покатила по улице Риволи по направлению к улице Сент-Антуан. На площади Бастилии капитан свернул не туда, и путешественники оказались возле Венсенского вокзала, но затем Уортингтон вырулил на проспект Ледрю-Роллена, и вскоре они миновали Аустерлицкий мост.

– Кажется, это о нем рассказывает мсье Шатобриан [11] в своих мемуарах, – заметил Джереми Скотт, поглядывая на Амалию. – Когда ваш император Александр со своей армией оказался в Париже, его спросили, стоит ли переименовать мост, названный в честь одной из самых знаменитых побед Наполеона. На что Александр ответил: «Не надо, достаточно того, что я прошел по этому мосту со своей армией».

Амалия только улыбнулась. По правде говоря, ее беспокоило то, что машина, которая вроде бы должна была обгонять любой экипаж, тащилась еле-еле, и французские агенты неотступно следовали за ней в своей карете.

– Не очень-то быстро мы едем, – не удержавшись, заметила баронесса Корф.

– Не беспокойтесь, миледи, – ответил Джереми. – Всему свое время.

Они свернули на набережную Святого Бернара и вдоль Сены двинулись обратно в центр. Тут Уортингтону пришлось ехать еще медленнее, потому что омнибус маршрута «Т» только что двинулся в путь с конечной остановки и расположился так, что обогнать его было весьма непросто.

– Я хотел увидеть вас, чтобы выразить свою благодарность, – сказал Джереми. – Ведь это благодаря вам я сумел подняться на ноги. – Амалия взглянула на него с удивлением. – Сейчас я могу признаться, что чувствовал себя ужасно. Я хотел – да, я даже подумывал о том, чтобы умереть. Но потом появились вы и сказали, что никогда не стоит отчаиваться. Вы говорили с таким убеждением, что мне захотелось поверить в себя…

Он продолжал изливать душу своим негромким, хорошо поставленным голосом, а Амалия слушала его – и не могла опомниться от изумления. Она уже забыла почти все, что говорила ему, точнее, все, что не касалось исчезновения Ломова. Более того – она готова была поклясться, что не сказала Джереми Скотту ничего примечательного. Однако ее слова оказали на молодого человека такое действие, что он сумел подняться на ноги и снова начал ходить.

«Либо его травмы были менее опасны, чем думали доктора, либо… либо не знаю что. Впрочем, все это может быть и ловушкой, чтобы втереться ко мне в доверие. Посмотрим, что он захочет мне рассказать».

Едва обогнав один омнибус, Уортингтон на набережной Монтебелло едва не врезался в другой, но вовремя затормозил. Машину тряхнуло. Одни пассажиры омнибуса свесились с крыши, другие высунулись наружу из окон и громко высказали все, что они думают о чертовых пижонах, которые ездят на треклятых железках вместо того, чтобы, как все порядочные люди, пользоваться гужевым транспортом.

– Прошу вас, капитан, держите себя в руках, – вмешался Джереми, видя, что Уортингтон весь кипит и готов ринуться в драку. – Поезжайте до набережной Орсе и дальше поворачивайте на мост Согласия, как мы с вами условились. – Он обернулся и бросил быстрый взгляд на агентов, которые в своем неприметном темном экипаже не отставали от них.

Машина мирно доползла по мосту до площади Согласия и, завидев обелиск, Амалия подумала, что теперь они вернутся на улицу Риволи. Стало быть, вся польза от общения с Джереми Скоттом заключалась в том, что он пожелал выразить ей свою благодарность, покатав ее в автомобиле. Но на Королевской улице Уортингтон неожиданно прибавил скорость и помчался в северном направлении так, что любо-дорого было глядеть. По широким бульварам, по улице Лаффита, все дальше и дальше, до самого Монмартра, где Уортингтон наконец сбросил скорость и вновь пополз как черепаха, чтобы не привлекать внимания. Преследователи давным-давно отстали – еще до того, как капитан вырулил на бульвар Капуцинов.

– Однако! – промолвила Амалия, переводя взгляд с одного своего спутника на другого. – Значит, вы нарочно ехали медленно, чтобы преследователи расслабились?

– Я же сказал, миледи, – всему свое время, – улыбнулся Джереми. – Здесь поблизости есть одно тихое кафе…

– Уже не тихое, – буркнул Уортингтон, вертя головой. – Похоже, возле него устроили народное гулянье. – Он показал на балаганы, между которых сновала пестрая толпа обитателей Монмартра. Слышался смех, нестройные звуки музыки, торговцы наперебой зазывали покупателей, из тира доносились хлопки выстрелов.

– Шум мне не мешает, – сказала Амалия. – Можем поговорить в кафе, если хотите.

Хозяин заведения – неразговорчивый толстяк с бритой головой, на которой отрастала седая щетина, – освободил для Джереми, которого, по-видимому, хорошо знал, небольшую террасу. Скотт устроился за столом напротив Амалии и прислонил костыли к стене. Прежняя скатерть в пятнах вина была убрана, и взамен нее принесена новая. Уортингтон не стал подниматься на террасу: он заявил, что ему надо поставить машину так, чтобы в нее не забрались любопытные и ничего не поломали, и ушел.

– Итак? – спросила Амалия, выжидательно глядя на своего собеседника.

Скотт усмехнулся.

– Да, вы правы. Лучше перейдем сразу к делу, чем попусту говорить о солнце, звездах и луне. – Последнее слово он подчеркнул голосом, не сводя глаз с Амалии.

– Смотря какая луна, – последовал ответ. – Красная, например, явление чрезвычайно любопытное.

– Правда, ее никто не видел. – Джереми откинулся на спинку стула. – Может быть, вы не знаете, но я больше года пытался подобраться к «Красной луне». Не только я, разумеется, – поправился он, – но другим повезло не больше моего. Некоторое время тому назад я пришел к выводу, что никакой «Красной луны» на самом деле не существует.

– Вот как?

– Да, именно так. Если речь идет – как нам пытается внушить Дассонвиль через своих марионеток – о сложной научной разработке, которая имеет военное значение, виконт де Ботранше не может заниматься ею один. У него должны быть ассистенты, помощники помощников и так далее. Он должен с кем-то обсуждать результаты своего труда. Далее, раз речь идет об оружии, оно должно проходить испытания. Это значит полигон, участники, транспорт и множество человек, которые вовлечены в процесс. А что мы видим вместо всего этого? Одинокий гений сидит в пиренейском замке и что-то там выдумывает такое страшное, что врагам Франции не поздоровится, если она применит это против них. – Джереми Скотт пренебрежительно сморщил нос, и, завидев его гримасу, Амалия подумала, до чего же он еще молод. – Простите, сударыня, но в серьезном государстве так дела не делаются. Поэтому некоторое время тому назад я подготовил доклад, в котором указал, что нас водят за нос и отвлекают от чего-то действительно важного.

– Например?

– У меня слишком мало данных, чтобы судить с уверенностью. Но взять хотя бы летательные аппараты – говорят, у них большое будущее.

– Ваша гипотеза весьма интересна, – начала Амалия, тщательно подбирая слова, – но…

– Миледи, подумайте сами. Больше года разведки Европы охотятся за «Красной луной», и ничего. Данные, которые удается получить, всегда оказываются фальшивкой, а почему? Потому что никакой «Красной луны» в природе не существует. Это миф, и я отдаю должное гению Дассонвиля – он сумел сделать этот миф чертовски живучим.

– Скажите, мистер Скотт, – негромко промолвила Амалия, покачивая в пальцах бокал с белым вином, – как ваша гипотеза о том, что «Красная луна» – миф, согласуется с миссией покойного Уортингтона? Потому что такие действия не станут предпринимать из-за… из-за пустышки.

– Я не рассказал вам, что случилось после моего доклада, – ответил Скотт. – Начальство сообщило, что моя версия весьма интересна и ее рассмотрят на самом верху. Проходит несколько дней, и нам внезапно становится известно, что виконт работает над новым взрывчатым веществом чудовищной силы. Раньше у него были проблемы с формулой, но он обещал их устранить, и военное ведомство собирается провести в июне первые испытания. Данные были приняты к сведению, и во Францию отправили полковника Уортингтона. Что случилось потом, вам уже известно. Лично я считал и продолжаю считать, что генерал Дассонвиль устроил одну из своих блистательных провокаций, и не исключено, что по личным причинам. Вы знаете, что полковник Уортингтон убил его старшего сына?

– Не убил, – поправила собеседника Амалия, – а создал ситуацию, в результате которой младший Дассонвиль погиб.

– Не люблю держать пари, – отозвался молодой человек, – но готов спорить на что угодно, что старый генерал смотрит на вещи иначе.

– Нет, нет. Он не мог знать, что во Францию пошлют именно полковника. И вообще, если бы речь шла о мести, ему не составило бы труда просто отдать приказ об устранении Уортингтона, где бы он ни был. А почему вы решили, что данные о том, что «Красная луна» – взрывчатое вещество, неверны?

– Потому что взрывчатку не создают голыми руками, сидя в замке на скале. Нужно сырье, которое поставляет ограниченное число военных заводов. А они не получали заказов от виконта де Ботранше или заказов, которые предписывали бы отправить сырье ему.

– Но ведь над чем-то он все-таки работает? Или вы скажете, что виконт де Ботранше тоже не существует?

– К сожалению, он существует, – усмехнулся Скотт. – И даже, как выяснилось, умеет стрелять. Я читал работы виконта и говорил о них со знающими людьми. Он теоретик, миледи. Он указывает пути для химии будущего и высказывает гениальные догадки, но все его достижения – несколько реакций, которые вне науки никого не интересуют. Местной публике импонирует образ, который он создал, – отшельник благородного происхождения, поборовший свои болезни и целиком посвятивший себя науке. И публика охотно приписывает ему гениальность, тем более что ни черта не смыслит в предмете, которым он занимается.

Из зала донесся взрыв смеха и шум откупориваемой бутылки с шампанским. Какие-то девицы завизжали – очевидно, часть вина попала на них. Повернув голову, Амалия увидела, как на террасу входит Тревор Уортингтон. Вид у него был хмурый и недовольный.

– Кажется, мы недооценили лягуша… то есть французских шпиков, – объявил он. – Они только что появились на ярмарке и расспрашивают посетителей, не видели ли те большую черную машину.

– Думаю, нам пора уходить, – сказала Амалия, поднимаясь с места.

Джереми расплатился с хозяином, и трое искателей приключений покинули кафе через боковой выход. Почти сразу же они попали в ярмарочную толчею, а так как Скотт передвигался на костылях, им не удавалось идти так быстро, как хотелось бы. Заметив в толпе агента с подбитым глазом, Амалия затащила своих спутников в первый попавшийся балаган, который оказался тиром. Набор призов метким стрелкам не поражал воображение, исключая разве что первый приз – щекастую куклу в коробке.

– Не понимаю, почему мы должны от них бегать, – объявил Уортингтон, нахохлившись. – Сейчас я выйду и опробую на нем парочку приемов бокса.

– Валяйте, – усмехнулся Скотт. – Только учтите: второго подряд афронта они не стерпят, и вас просто выкинут из страны.

– Ну, тогда я просто постреляю, – ответил Уортингтон, который заметил, что Амалия смотрит на куклу.

Скотт, который не так истолковал слова капитана, нахмурился, но Уортингтон уже решительно двинулся к прилавку и стал на своем чудовищном французском расспрашивать хозяина, что надо сделать, чтобы получить первый приз.

– Миледи, может быть, вы скажете ему, что уже не играете в куклы? – шепнул Джереми Амалии.

– Боюсь, это ничего не изменит, – отозвалась баронесса Корф с улыбкой. – Он уже принял решение и не уймется, пока не добьется своего.

Капитан Уортингтон взял пистолет, из которого полагалось выбить десять из десяти, чтобы получить куклу, встал в позицию и вскинул руку для выстрела, практически не тратя время на то, чтобы прицелиться. И внезапно Амалия поняла, где она прежде видела стрелка, который действовал точно так же.

«Не может быть! Не может быть… Но ведь…»

Память развернула бобину прошлого и безошибочно выдернула из нее раннее утро в Булонском лесу. Под ногами – ветка дерева, по коре бежит муравей, бинокль стал скользким от пота и норовит выпасть из рук, и Амалия видит, как там, внизу, на поляне один из дуэлянтов вскидывает руку, не сходя с места, словно бы и не целясь, и стреляет.

Безобидный французский химик Пьер де Ботранше.

Вернее, тот, кого считали таковым.

Глава 18

Объявление

На следующее утро Амалия сидела в гостиной особняка на улице Риволи и мрачно смотрела на куклу в открытой коробке, которую Тревор Уортингтон презентовал ей вчера, выиграв первый приз. Тогда баронессе Корф пришлось приложить нешуточные усилия, чтобы не выдать себя. Впервые за долгое время она чувствовала, что столкнулась с достойным соперником – возможно, даже более сильным, чем она сама. А раз так, ей следовало взвешивать каждый свой шаг и крайне тщательно следить за тем, чтобы ненароком не дать противнику преимущества, которое он наверняка сумеет обратить против нее.

«Хорошо, что я одна смотрела на него, когда он стрелял в тире… а Скотт в этот момент глядел только на меня. Если бы Джереми его узнал, он бы не сумел сдержаться… что сильно усложнило бы ситуацию. Так что…»

Горничная доложила о приходе господина Елагина, и Амалия велела его пригласить. Виктор Иванович почтительно поздоровался и передал баронессе небольшой запечатанный пакет.

– Господин Осетров просил вам передать, что вы найдете здесь то, о чем спрашивали вчера вечером, – сказал Елагин.

Амалия вскрыла пакет, бросила взгляд на находящиеся в нем фотографии и усмехнулась.

– Передайте господину Осетрову, что я весьма ценю его содействие.

От баронессы Корф не укрылось, что Виктор Иванович немного замешкался.

– Меня просили также узнать у вас, сударыня, не получали ли вы от Сергея Васильевича каких-либо известий, – промолвил наконец Елагин.

Амалия покачала головой:

– К сожалению, нет.

Когда Виктор Иванович ушел, она взяла пакет, вытряхнула фотографии на стол и, разложив их по годам, стала внимательно рассматривать. Вчера Амалия попросила Осетрова прислать ей все известные публике снимки виконта Пьера де Ботранше. Когда резидент поинтересовался, зачем они ей нужны, она дала понять, что собирается навестить его в пиренейском замке и хочет как следует подготовиться. Однако на самом деле Амалия преследовала совсем иную цель.

Вот групповой снимок во дворе замка: Пьер де Ботранше, которому лет 10–12, стоит среди родственников. Он еще ребенок, но выражение лица у него замкнутое, отчужденное, словно он ждет, когда закончится глупая съемка и можно будет вернуться в свой мир, к любимым книгам и химическим опытам.

Вот портрет, сделанный в Париже у профессионального фотографа. Пьеру 21 год, судя по дате на обороте. Вероятно, фотограф счел модель малоинтересной, потому что сосредоточился на том, чтобы преподнести в наиболее выигрышном ракурсе модный костюм. Его покрой, а также галстук, часы и великолепно начищенные ботинки призваны свидетельствовать, что перед вами не какой-то там босяк, а сын уважаемых родителей. Лицо по-юношески округлое, еще не одутловатое, усы несерьезные, солидности не добавляют, зато очки Пьеру идут.

Еще два фото сделаны, когда виконту было 25 и 29 лет. Здесь он уже с бакенбардами, оба раза снят на общем плане и оба раза у него обманчиво покорный вид человека, который ждет не дождется, когда фотограф закончит свою работу. Больше снимков в пакете не было.

Присланные Осетровым фотографии позволили Амалии окончательно оформить ее версию. Итак, жил-был виконт Пьер де Ботранше, который интересовался химией, и дожил он как минимум до 29 лет. По причине своего слабого здоровья он вел затворнический образ жизни вдали от Парижа, и когда виконт скончался (скорее всего, от болезни), некто на самом верху принял решение не предавать его смерть огласке. Пусть считается, что виконт жив, здоров и работает на благо Франции над сверхсекретным проектом «Красная луна». На случай, если виконту все же приходилось показываться на публике, был подготовлен двойник, который играл его роль.

«И как он ее играл! – думала Амалия с невольным восхищением. – Ладно волосы – парик, конечно… наклеенные бакенбарды и нарисованная родинка на шее… одутловатое лицо – подумаешь, большое дело вставить тампоны за щеки… Но сгорбленная спина! И этот застенчивый взгляд из-под очков… Понятно, почему мне было не по себе в присутствии Тревора – я же довольно близко видела лжевиконта, когда мы ехали по Булонскому лесу… Конечно, я не узнала его в громогласном напористом Уортингтоне – и никто не узнал, – но подсознательно я все же чувствовала, что что-то не так…»

Но как бы хорошо двойник ни исполнял роль виконта де Ботранше, оставалась опасность того, что кто-то может вывести его на чистую воду. Подавляющее большинство людей знало виконта только по четырем фотографиям, снятым общим планом, где лицо, конечно, было видно, но производило неопределенное впечатление и запоминалось, как написанная крупными мазками картина – одутловатость, родинка на шее, бакенбарды, очки. Что, если бы нашелся такой знакомый, который усомнился бы в том, что перед ним именно Пьер де Ботранше?

И тут в дело вступает граф де Ранси, у которого, кстати, лжеплемянник жил перед дуэлью. Тот самый граф, который не волновался за судьбу виконта – а не волновался он потому, что двойник не был его родственником, и потому, что исход дуэли был предрешен. Граф действительно закрыл глаза, зная, что полковник Уортингтон обречен – но обречен не потому, что где-то неподалеку засел еще один стрелок, а потому, что двойник оказался заведомо сильнее. Ведь полковник был уверен, что имеет дело с совершенно неопытным противником, но на самом деле противостоял ему тот, кого Сергей Васильевич Ломов назвал драконом. И в притворный обморок после дуэли лжевиконт упал только для того, чтобы помешать Джереми Скотту вызвать себя еще раз.

Однако роль старого графа вовсе не ограничивалась присутствием на дуэли в качестве секунданта. Если бы кто-то посмел высказать сомнение в том, что Пьер де Ботранше настоящий, граф де Ранси с негодованием бы опроверг подобные наветы.

«Па-азвольте… – бухнул кто-то в голове Амалии. – Моя первая встреча с Тревором Уортингтоном… так она была подстроена, чтобы втереться ко мне в доверие! Граф играл роль, которую ему отвели, и нельзя сказать, что она ему нравилась… Мне казалось, что Тревор ему не по душе – нет, графу была не по душе вся ситуация… А как ловко капитан вмешался в разговор, когда я стала допытываться, почему граф сказал после выстрела ту странную фразу… И в конце нашей беседы…»

«Нет никакой романтики в том, на чем лежит тень смерти», – сказал тогда граф и посмотрел на капитана Уортингтона. Амалии тогда показалось, что ее собеседник имел в виду дуэли, но на самом деле граф говорил о другом: о человеке, приносящем смерть.

«Кто же он такой? – напряженно думала Амалия. – Уж точно не француз, раз говорит по-английски как англичанин и даже такие профессионалы, как Хобсон и Скотт, ничего не заподозрили… Международный авантюрист? Сыграл роль виконта де Ботранше, затем превратился в капитана Уортингтона, шумного, нахального и развязного… Куда же тогда делся настоящий капитан? Его перехватили на полпути, чтобы самозванец мог занять его место? И самое главное, как мне объяснить генералу Багратионову, что «Красная луна» – фальшивка для отвлечения внимания и никакого виконта де Ботранше нет в природе?»

От всех этих мыслей у Амалии даже заныл висок, и она приняла решение переменить обстановку, которое было проще всего выполнить, отправившись на прогулку. На улице Риволи баронесса Корф купила последние газеты и заодно отметила про себя, что слежка за ней не ослабевает, что навело ее на новые размышления.

«Предположим, Сергей Васильевич догадался, что виконт – вовсе не виконт и что никакой «Красной луны» не существует. Неужели это и есть та великая тайна, из-за которой его пожелали устранить? Нет, тут определенно замешано что-то еще…»

Вернувшись домой, Амалия устроилась в кабинете, тщательно задернула занавески, чтобы ее не было видно с улицы, и стала изучать объявления. Она начала с менее популярных газет, где объявлений попадалось немного, но не нашла в них ничего интересного и взялась за «Голуа».

«Хорошая кухарка, 36 лет, ищет место. Хорошие рекомендации. М. Б., ул. Клемана Маро, 22». Можно было составить текст так, чтобы избежать повторения слова «хороший», но к чему эти мелочные придирки? Тут не литература, а жизнь, человек ищет работу и, если повезет, найдет…

«Кухарка, вдова, 40 лет, ищет работу в Париже или окрестностях, может заниматься хозяйством, 5 лет проработала на одном месте. Писать Ж. Г., Королевская улица, 21».

Подавляющее большинство объявлений было посвящено поискам работы, и Амалия терпеливо прочитала их все. Одно, более пространное, чем остальные, привлекло ее внимание:

«Светская дама, вдова офицера высокого ранга, образованная, музыкальная (пианино, пение) ищет место секретарши или чтицы с 10 утра до 6 вечера. Писать в газету, инициалы М. Ж. Л.»

М. Ж., скорее всего, означает Мари-Жанна. Амалия подумала, что подательнице объявления должно быть лет 50 и она, скорее всего, никогда в жизни не работала, иначе бы знала, что от секретарш не требуется игра на пианино и уж тем более – умение петь.

«Если ее муж был офицером, она должна получать пенсию… Живет не по средствам? Или дети вытянули у нее все деньги? В любом случае, – мысленно заключила Амалия, – к тому, кого я ищу, это объявление не имеет никакого отношения…»

Покончив с чтением «Голуа», Амалия перешла к разделу объявлений в «Фигаро», который оказался настолько значительным, что занимал две полосы, хоть и неполные. Чего тут только не было – и реклама крема, начинающаяся словами «Даже феи не могли так омолаживать, как чудодейственный крем такой-то», и адреса докторов, которые делали любые медицинские анализы, и «ученый аббат гарантирует успех на экзаменах по риторике и философии»…

Так как плата была построчной, в некоторых объявлениях попадалось столько сокращений, что над их расшифровкой приходилось поломать голову.

«Дама, 37 л., образов., музык., игр. на пиан., ищет место комп. Ул. Акаций, 7…»

То есть «дама 37 лет, образованная, музыкальная, играет на пианино, ищет место компаньонки». Другие объявления содержали приемлемое количество сокращений, но их содержание поставило бы в тупик кого угодно.

«Молодой чел. 35 л., без родств., с капиталом, желает жениться на вдове или богатой сироте».

«Во-первых, с чего он решил, что в 35 лет он еще молод? – сварливо помыслила Амалия (которой, кстати, было как раз 35). – И почему уточнение «без родственников» должно обнадеживать соискательниц? Подавай ему непременно вдову или сироту с деньгами… мне одной перечень вариантов кажется странным? И ведь я не удивлюсь, если, в конце концов, он найдет то, что ему нужно… или не найдет».

В последующих строках «рисование за месяц по методу Эмиля» соседствовало с объявлением какой-то американки, которая уверяла, что знает французский и немецкий и ищет место компаньонки, причем текст был почему-то на английском.

«Либо она не знает французского, либо ищет работу только в англоязычной семье… что отсекает многих возможных работодателей. Большая ошибка – полагать, что французы станут добровольно говорить или читать по-английски».

Амалия немного приуныла. Дальше сплошным потоком шли объявления только о поиске работы. Новое место искали лакеи, дворецкие, горничные (часто с пометкой «умеет шить»), повара, кухарки, которые все как один готовы были предъявить отличные рекомендации. Слугам, состоящим в супружестве, была отведена отдельная рубрика, причем чаще всего почему-то попадались пары лакей и кухарка, что лишний раз подтверждает, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

«Интересно, а через что лежит путь к сердцу женщины?»

Служанки, готовые на любую работу, кучера, гувернантки и няньки, консьержи, сторожа, садовники… Амалия чувствовала, что зря тратит время, но добросовестно читала все подряд, чтобы быть уверенной, что она ничего не пропустила. В конце раздела были помещены немногочисленные объявления о потерянных животных и вещах. Возле парка Монсо убежал пудель, нашедшему обещалось вознаграждение. На улице Варенн пропала белая кошка с разноцветными глазами…

«В районе улицы Св. Августина потеряна золотая брошка в виде корзинки с семью цветками. Нашедшему просьба вернуть за вознаграждение. Обращаться к мадам Гри, ул. Лепик, 11».

Глава 19

Красное и черное

Амалию так и подмывало вскочить с кресла и пуститься в пляс или – как вариант – выкрикнуть что-нибудь торжествующее, но она ни на секунду не забывала, что кто-либо из слуг может быть подкуплен и следит за ней. Поэтому она отбросила газету, состроила скучающую гримасу и даже деликатно зевнула, прикрыв рот рукой.

Брошь в виде корзинки с семью цветками была на ней, когда она приезжала посоветоваться к Сергею Васильевичу в гостиницу «Нева», которая формально расположена на улице Монсиньи, а точнее – на углу улиц Монсиньи и Святого Августина. И Амалия помнила, что в тот день она надела серо-голубой костюм – тот самый, который позже не пережил ее прогулки по Булонскому лесу. А фамилия Gris, упомянутая в объявлении, есть не что иное, как «серый» по-французски.

Амалия воспрянула духом. Сергей Васильевич был жив, он находился в Париже и этим объявлением вызывал ее на связь. С точки зрения баронессы Корф, он составил текст весьма тонко – от его внимания не ускользнуло даже количество цветков на таком небольшом предмете, как брошка. Сам того не подозревая, Ломов подтвердил теорию Амалии, которая в глубине души была уверена, что мужчины, которые не замечают, как одета женщина, немногого стоят. Теперь оставались, можно сказать, сущие пустяки – придумать, как ускользнуть от агентов, которые следили за ней, и отправиться на улицу Лепик.

«Это 18-й округ, Монмартр… совсем неблизко от улицы Риволи. Забавно, только вчера я была на Монмартре, и вот опять…»

Но сейчас не могло быть и речи о том, чтобы ехать туда на машине англичан, а если Амалия сядет в наемный экипаж, агенты будут следовать за ней и уж точно приложат все усилия, чтобы не повторить вчерашней ошибки и не потерять ее из виду.

Подумав, баронесса Корф поднялась с места, подошла к книжным полкам и сняла оттуда один из томов всезнающего справочника Боттена – своеобразную поэму о Париже в форме списка адресов и перечня всевозможных сведений.

Боттен просветил Амалию, что от улицы Риволи проще всего будет добраться на омнибусе линии «Г» до площади Клиши, откуда легко дойти пешком до улицы Лепик. Проблема была в том, что она не могла просто покинуть дом и сесть в омнибус.

Размышляя над тем, как ей оставить агентов с носом и не привести на встречу «хвост», Амалия почему-то вспомнила бульвар Османа и находящиеся на нем огромные универсальные магазины с их толчеей и множеством покупателей. Обычно она не заходила в подобные места, и вовсе не из снобизма, а потому, что не любила толп и в большом скоплении народа чувствовала себя неуютно. Однако сейчас баронесса Корф сообразила, какое преимущество может дать ей наполненный людьми колоссальный магазин, который ни одна спецслужба не сможет контролировать целиком, и у нее тотчас же сложился дерзкий план.

Первым следствием этого плана стало то, что Амалия надела яркий костюм красно-оранжевого оттенка, очаровательную шляпку и нарядные атласные туфельки, взяла бархатную сумочку в тон одежды, покинула особняк и села в наемный экипаж, велев извозчику везти себя в «Бон Марше». Знаменитый универмаг, расположенный между Севрской и Вавилонской улицами, являл собой мечту шопоголика, если бы такое слово существовало в то время. Напустив на себя вид скучающей дамы из высшего общества, Амалия без малого два часа ходила от отдела к отделу, рассматривая ткани, готовые платья, шляпки и мелочи дамского туалета. Изредка она бросала рассеянный взгляд через плечо и убеждалась, что два агента ходят за ней как приклеенные. Яркий наряд баронессы Корф облегчал им слежку, и они ни разу не потеряли ее в толпе, но когда Амалия отважилась на пятый или шестой круг по периметру второго этажа, на лицах агентов выразилось неподдельное страдание. Тут, впрочем, баронесса заметила еще один отдел с дамскими шляпками и устремилась туда. Всего каких-то полчаса примерок, и она стала обладательницей нарядной соломенной шляпки, украшенной васильками.

– По какому адресу доставить вашу покупку, мадам? – спросила продавщица.

Амалия назвала адрес, оплатила свое приобретение и переместилась на первый этаж, где ее атаковали два продавца и одна продавщица, каждый из которых сулил невиданное счастье, но только в том случае, если она обратит внимание именно на его товар. К их разочарованию, покупательница не захотела ничего брать и направилась в туалет.

Через некоторое время из дамской комнаты семенящей походкой вышла сутулая особа лет 50 в костюме унылого коричневого оттенка. Темные с проседью волосы незнакомки были убраны под небольшую шляпку, больше, по правде говоря, напоминающую старомодный чепчик. На носу сидели очки в дешевой оправе, верхняя челюсть выдавалась вперед, так что верхняя губа задиралась, обнажая желтые неровные зубы. На руках у дамы красовались дешевые кружевные перчатки, а возле локтя висела черная сумочка самого скромного вида. На ногах были надеты видавшие виды ботинки на плоской подошве. Больше всего незнакомка смахивала на строгую гувернантку, засидевшуюся в старых девах. Один ее вид убивал всякую охоту шутить в ее присутствии.

Унылая особа в коричневом костюме просеменила мимо двух агентов, которые околачивались возле дамской комнаты, поджидая, когда оттуда выйдет баронесса Корф, и покинула универмаг. Сев в наемный экипаж, она приказала везти себя на улицу Оперы, где перебралась в омнибус «Г», который довез ее до площади Клиши.

Как уже догадался читатель, страхолюдная дама являлась не кем иным, как баронессой Амалией Корф. Красный костюм, в котором она вышла из дома, а также сумка были двусторонними: вывернутый наизнанку костюм превращался в коричневый, а бархатная сумочка из красной становилась черной. Переодевшись в туалете, Амалия позаботилась снять с пальцев кольца и убрать их в карманы. Перчатки она захватила из дома, так же, как парик, шляпку-чепчик, очки и накладную верхнюю челюсть. Собираясь для похода в «Бон Марше», Амалия едва не забыла об обуви, но в последний момент сообразила, что модные туфли неминуемо выдадут ее, и взяла с собой старые ботинки. Увы, шляпка, в которой она приехала в универмаг, не помещалась в сумочку, и Амалии пришлось скрепя сердце оставить головной убор в туалетной кабинке.

Сидя в душном вагоне, пропахшем потом и дешевыми духами, баронесса Корф нет-нет да поглядывала через заднее окно, не преследует ли кто омнибус, в котором она ехала, но не обнаружила ничего подозрительного. Осмотрев пассажиров, она убедилась, что они тоже не представляют для нее опасности. Здесь были рабочие, студент, читавший газету, пара бледных девушек изрядно потасканного вида и несколько мелких буржуа, которых можно было легко отличить по более дорогим цепям от часов и чистеньким костюмам. Под щелканье кнута кучера и перестук подков омнибус дотащился до площади Клиши, где Амалия его покинула и перебралась на одноименный бульвар. Тихая и мало чем примечательная улица Лепик отходит от шумного бульвара Клиши, и баронесса нашла ее довольно быстро. Убедившись, что за ней никто не следит, Амалия зашагала по улице Лепик и вскоре поравнялась с домом номер 11. Скользнув взглядом по вывескам, баронесса Корф увидела, что в нем находятся аптека, винный магазин, пошивочная мастерская и еще несколько заведений, но нигде не было упоминания ни о какой мадам Гри. Двинувшись к входу для жильцов, Амалия через несколько шагов столкнулась с молодым консьержем, который окинул ее внимательным взглядом:

– Добрый день, мадам, вы кого-то ищете?

В свою очередь, баронесса поглядела на консьержа и увидела, что ему лет 25, что он высокий, худой и довольно симпатичный, но чисто инстинктивно он Амалии не понравился. Консьерж производил впечатление человека, который относится к своим обязанностям слишком серьезно, а баронесса Корф уже успела уяснить, что посторонние люди такого типа, вклинивающиеся в планы секретных агентов, чаще всего способны только навредить.

– Я по объявлению, месье, – закудахтала она, не выходя из образа гувернантки. – Мне нужна мадам Гри, она потеряла брошку, и мне кажется, что я ее нашла.

– Брошку? Какую еще брошку?

– Дама потеряла брошку и поместила объявление в газете, – ответила Амалия, поджимая губы, как человек, которому приходится разжевывать совершенно элементарные вещи. – Она живет на этой улице, дом 11. Я хочу вернуть ей брошку и получить вознаграждение. Деньги, знаете ли, никогда не бывают лишними…

– И вы уверены, что нашли именно ее брошку? – спросил консьерж недоверчиво.

– Абсолютно уверена, – и Амалия кивнула так энергично, что ей пришлось даже поправить очки, которые соскользнули на кончик носа. – Разве я стала бы беспокоить мадам Гри, если бы не была уверена? Все приметы, описанные в объявлении, совпадают. Брошь в виде корзинки, и семь цветков тоже на месте.

– То есть брошь с вами?

– Конечно, со мной! Я же не с пустыми руками пришла…

Консьерж явно находился в затруднении.

– Идемте, – сказал он наконец. – Я должен проверить список жильцов, но мне все же кажется, что никакая мадам Гри тут не живет.

Амалия оглянулась на окна дома. По правде говоря, она не сомневалась в том, что указанное в объявлении имя не соответствует реальности. Она надеялась на то, что Ломов, который скрывается в одной из квартир, увидел ее и понял, что это она. С другой стороны, как он мог догадаться, если она ухитрилась так замаскироваться, что ее не признала бы родная мать?

Чувствуя недовольство, как человек, который был близок к цели и обнаружил, что она опять оказалась вне пределов его досягаемости, Амалия все же последовала за консьержем в его каморку, где он просмотрел список жильцов и вежливо, но непреклонно объявил, что она ошиблась.

– Вы уверены, что… – начала Амалия.

– Совершенно уверен, мадам.

– Может быть, имя напечатали с ошибкой? В газетах всякое бывает. Скажите, вы не слышали, чтобы кто-то из жильцов потерял брошь?

– Нет.

– Но ведь объявление… – проговорила Амалия, не зная, как объяснить собеседнику, что никакой ошибки быть не может и ее ждут в этом доме, хоть она и не знает точно, в какой именно из квартир.

– Смотрите сами, мадам, – спокойно ответил консьерж и подвинул список к ней вместе с газетой, на которой тот лежал. От его движения список сместился, и стало видно, что газета – сегодняшний выпуск «Фигаро». На верху страницы почерком Ломова была по-русски нацарапана всего одна строчка: «Улица Норвэн, 9, спросить г-жу Фромон, брошь».

Глава 20

Странное свидание

Подняв голову, Амалия внимательно посмотрела на молодого консьержа, который невозмутимо притянул к себе газету с лежащим на ней списком и ответил баронессе Корф кристально ясным взором человека, который ничего знать не знает, ведать не ведает и словно бы вообще не показывал ей только что никаких секретных записок от третьих лиц.

«Замечательное самообладание, просто удивительное… впрочем, оно и понятно. Вряд ли Сергей Васильевич стал бы посвящать в дело кого попало, – мелькнуло в голове у Амалии. – И почему у меня такое впечатление, что консьерж мне кого-то напоминает, но при этом я почти уверена, что не видела его раньше?»

– Кажется, месье, я действительно ошиблась, – промолвила она вслух.

– Ничего страшного, мадам, – отозвался консьерж хладнокровно. – Бывает.

– Кстати, я вспомнила, что мне надо навестить кое-кого на улице Норвэн, – сказала Амалия. – Не знаете, как до нее добраться? Я помню только, что это где-то на Монмартре.

– Вы совершенно правы, мадам. Смотрите: вам надо пойти дальше по улице Лепик. – Молодой человек махнул рукой, указывая направление. – Она изгибается в форме серпа, но вы продолжайте идти прямо – это будет уже улица Толозе. В конце улицы Толозе вы сворачиваете направо и снова оказываетесь на улице Лепик. Идете по ней до конца и там увидите улицу Норвэн. Если что, ориентируйтесь на Сакре-Кёр: он всегда должен находиться справа.

– Вы очень любезны, мсье, благодарю вас, – сказала Амалия. Она сделала движение, чтобы достать кошелек, но консьерж покачал головой.

– Мне ничего не нужно, мадам. Я ведь почти ничего не сделал. – На слове «почти» он сделал легкое ударение, показывая тем самым, что оно являлось во фразе ключевым.

Попрощавшись с консьержем, Амалия вышла на улицу Лепик и двинулась по ней мимо мелочных лавочек, магазинчиков, где торговали птицей и дичью, мастерских часовщиков и прочих заведений подобного рода. Благодаря точным указаниям, полученным от консьержа, баронесса Корф сумела без труда отыскать улицу Норвэн. Вывеска на доме номер 9 гласила, что здесь шьет наряды мадам Фромон. Когда Амалия вошла, зазвенел колокольчик над дверью, и почти тотчас же из глубины помещения показалась женщина лет 50, полноватая, довольно красивая, в светлом платье – как написал бы романист той эпохи – «с покушеньями на моду».

– Добрый день, – сказала Амалия. – Я ищу мадам Фромон.

– Добрый день, мадам. Брошь при вас?

Амалия поняла, что после ее ухода консьерж, очевидно, успел позвонить и предупредить портниху, что к ней идут. Достав брошь в виде корзинки, баронесса Корф вручила ее хозяйке ателье.

– Подождите здесь, – промолвила мадам Фромон и удалилась. Хотя она носила туфли на небольших каблуках, шаги ее были удивительно бесшумны.

Амалия стала рассматривать обстановку – зеркала, стулья, манекен с готовым платьем горчичного цвета, но тотчас же заметила, что находится в помещении не одна. Девочка-подросток лет 15 вышивала, сидя в большом кресле возле окна. Судя по скорости стежков и отточенности движений, она занималась этой работой явно не первый раз. Бросив быстрый взгляд на посетительницу, девочка вернулась к шитью, но Амалию не покидало ощущение, что юная работница исподволь следит за ней. Хлопнула дверь, из глубины помещения показалась мадам Фромон.

– Идемте, – коротко бросила она.

Они прошли через маленькую комнатку позади ателье, где на столе валялись куски материи, иглы, ножницы и прочие принадлежности, а в углу стояла швейная машинка, возле которой дремал большой трехцветный кот. Коридор, небольшая лесенка со скрипучими ступенями, и внезапно – просторная спальня с кроватью, на которой лежит Сергей Васильевич и вертит в пальцах брошь, которую Амалия передала в качестве опознавательного знака.

Баронессе Корф всегда казалось, что если она вновь увидит Ломова, то засыплет его радостными восклицаниями, но в действительности она смогла лишь чинно промолвить: «Здравствуйте». Она даже не рискнула назвать его по имени – он находился в столь странной обстановке, по соседству со столь неподходящими людьми, и кто знает, что он успел наговорить им о себе?

– Все хорошо? – спросила мадам Фромон, обеспокоенно глядя на Ломова.

И, услышав волнение в ее голосе, Амалия решила, что, пожалуй, поторопилась с эпитетом «неподходящий». Во всяком случае, так не говорят, обращаясь к совершенно чужим людям.

– Да, Луиза, все замечательно, – буркнул Ломов, косясь на наряд Амалии, и протянул ей брошь. – Где твоя закройщица?

– Я отпустила ее, как только позвонил Филипп.

– И правильно. Присматривай за улицей. Если вдруг заметишь что подозрительное, сразу же дай знать.

Мадам Фромон поглядела на Амалию, вздохнула и двинулась к выходу из комнаты. Она аккуратно затворила за собой дверь, но все же баронесса Корф заговорила только тогда, когда услышала, как скрипят ступени лестницы под ногами спускающейся хозяйки.

– Вы даже не представляете, как я рада вас видеть, Сергей Васильевич, – начала Амалия, поворачиваясь к Ломову. – Мне в голову лезло столько скверных мыслей…

– Мне тоже, представьте, особенно когда пришлось спешно покинуть экспресс с колотой раной, – буркнул Сергей Васильевич, садясь в постели и передвигая подушки под спину. Амалия помогла ему устроиться поудобнее и, придвинув стул к кровати, села. – Сейчас я, кажется, пошел на поправку… – Он окинул собеседницу быстрым взглядом. – Коль скоро вам пришлось прибегнуть к подобному маскараду, я так понимаю, за вами следят?

– Следили, – поправила его Амалия. – Кое-кто считает, что если бы вам понадобилась помощь, вы бы постарались отыскать меня.

– Кое-кто – французская контрразведка?

– Боюсь, что да.

– И правильно боитесь, – усмехнулся Ломов. – Учтите, я в деле давно и знаю все их приемы, но тем не менее меня чуть не шлепнули.

– Почему?

– Кажется, я им не нравлюсь, – промолвил Сергей Васильевич с расстановкой. Он улыбался, но глаза его угрожающе сузились. – Поезд еще не отошел от перрона, а ко мне в купе уже наведалась дамочка. Ах, она перепутала купе, она просит прощения. Но мне достаточно было увидеть ее глаза, чтобы забеспокоиться. Когда вы чувствуете, что на вас смотрит ваша смерть, вы тоже начнете волноваться.

– Елагин видел, как вы разговаривали с кем-то в купе, когда поезд тронулся, – заметила Амалия. – Но не видел, с кем.

– Это она и была. А через некоторое время появился кондуктор. То есть, конечно, он не был кондуктором, хоть и носил их форму.

– А как вы поняли, что он не тот, за кого себя выдает?

Ломов, потирая пальцем висок, с иронией взглянул на Амалию.

– Ну, когда он попытался оглушить меня ударом по голове, а потом начал душить, я окончательно убедился, что он вовсе не кондуктор. Будь он один, я бы с ним в два счета справился, но тут примчалась та дамочка и стала тыкать в меня стилетом. Больше всего она хотела воткнуть его мне в глаз, – со смешком добавил Сергей Васильевич.

Амалия поежилась.

– Что же случилось потом? – спросила она негромко.

– Я сломал ей шею, а его зарезал ее стилетом.

– Один удар, прямо в сердце?

– Почему вы так решили?

– По нашим сведениям, в купе не было крови. Я подумала… зная вас… что вы обошлись одним ударом, а свои раны успели перевязать до того, как кровь попала на пол или обивку дивана.

– Ваши сведения неверны – там была кровь, совершенно точно. Понятия не имею, куда она делась. – Ломов шевельнулся. – Впрочем, вы все равно правы насчет того, как я прикончил этого сукина сына.

– А от трупов вы избавились, выбросив их в окно?

– Средь бела дня? Нет, конечно же. Я уложил их на диван, прикрыл одеялом и сбежал, когда поезд сбавил ход на одном из поворотов.

– То есть вы оставили тела в купе? Но… но…

– Конечно, я же читал газеты, – хмыкнул Ломов. – Нигде не упоминалось ни о каких трупах в купе скромного русского путешественника. Кто-то забрал их оттуда еще до того, как экспресс пересек бельгийскую границу. И он же, судя по всему, постарался навести порядок в купе.

– Полагаю, вы все же обыскали убитых перед тем, как покинуть поезд.

– Конечно, обыскал. И конечно, ничего не нашел. Люди Дассонвиля знают свое дело, поверьте мне.

– Вы поняли, что вас хочет убить контрразведка, – и все же вернулись в Париж?

– Я был ранен. Мне была нужна помощь, и я знал, что получу ее в Париже.

– Почему? Кто эти люди? – Сергей Васильевич хмурился и не отвечал. – А консьерж на улице Лепик? Столько посторонних осведомлены о том, где вы находитесь…

– Я думал, вы умнее, Амалия Константиновна, – с неудовольствием промолвил Ломов. – Они мне вовсе не посторонние, ясно? Луиза – моя жена, хоть мы и не венчаны. А Филипп – мой сын.

– Филипп – это консьерж?

– Ну да.

…Ах вот почему ей смутно казалось, что Филипп ей знаком, хотя она не видела его раньше… Просто он походил на своего отца – и свою выдержку уж точно унаследовал от Сергея Васильевича.

– А девочка в мастерской…

– Она тоже моя дочь, – сухо сказал Ломов. – Но я не вижу смысла в ваших вопросах, сударыня.

– Послушайте, – заговорила Амалия, оправившись от удивления, – мне всегда казалось, что вы живете одиноким холостяком, что вне работы у вас нет интересов, и вы никогда даже не давали понять, что…

– Знаете, госпожа баронесса, – проворчал Сергей Васильевич, насупившись, – я всегда хотел сделать вам замечание, что ваша частная жизнь слишком на виду, но всегда удерживался, потому что терпеть не могу объяснять очевидные вещи. Вы, конечно, вправе говорить, что это не мое дело и оно меня не касается, но при нашей работе и при нашем образе жизни любая мелочь о том, кто мы и особенно – кто нам дорог, может в любой момент обернуться против нас.

– И поэтому вы скрывали правду о своих отношениях с мадам Фромон?

– Отношениях? – Ломов усмехнулся. – Поначалу у нас не было никаких особенных отношений. Мы случайно встретились и никак не думали, что нас затянет. У нее был муж, горький пьяница, у меня – планы на жизнь, в которые она не входила. Но потом все как-то… как-то изменилось. Родился Филипп, произошли разные другие события. И еще Луиза доказала, что я могу на нее положиться.

– Она знает о том, чем вы занимаетесь?

– Конечно, нет. – И, ничуть не смущаясь, Сергей Васильевич добавил: – Конечно, да! Как вы себе представляете женщину, которая живет с мужчиной столько лет… хоть и с перерывами… и не представляет себе, чем он занимается? Напрямую она никогда меня не расспрашивала, но я уверен, что она обо всем догадывается.

– Вы ведь бывали по службе не только в Париже, но и в других городах, – заметила Амалия, с любопытством глядя на собеседника.

Она не ошиблась – Сергей Васильевич не то чтобы смутился, но немного занервничал. Так, самую малость.

– Что вы имеете в виду, госпожа баронесса? – довольно сухо осведомился он.

– Ровным счетом ничего, – ответила Амалия, улыбаясь. – Всегда хорошо, когда во враждебном месте имеется кто-то, к кому можно безбоязненно обратиться за помощью. Впрочем, лично меня больше всего интересует вот какой момент: что такого вам удалось узнать, что контрразведка объявила на вас охоту?

Глава 21

Триста франков

Ломов вздохнул.

– И вот тут мы подходим к самому интересному вопросу, – без тени иронии промолвил он. – Потому что я вел себя тише воды ниже травы.

– То есть вы никого не убили?

– Даже не пытался.

– Сергей Васильевич, незадолго до того вы находились в Лондоне. – Амалия замялась, так как отлично знала, что ее собеседник вряд ли станет откровенничать о деле, которое ему было поручено. – Не может ли быть так, что ваше пребывание там каким-то образом…

Ломов поглядел на Амалию и укоризненно покачал головой.

– В Лондоне, – объявил он, – я тоже вел себя тише воды ниже травы.

– Неужели?

– Уверяю вас.

– Вы хотите убедить меня, что вы пересекли целый континент для того, чтобы… э… можно сказать, ничего не делать?

– Конечно, госпожа баронесса, у меня было занятие, – ответил Сергей Васильевич с некоторой обидой. – Проследить за тем, чтобы с неким человеком, находящимся в Британии, ничего не случилось. Можете мне поверить, что это бывает даже труднее, чем… ну, скажем, избавиться от кого-то.

– Скажите-ка мне вот что: пока вы охраняли этого человека, вы не могли сделать чего-либо такого, что бы разозлило французов? Допустим, лишили жизни пять-шесть агентов, которыми они очень дорожили.

– Пять-шесть?

– Или сразу дюжину.

– Я польщен, сударыня, что вы обо мне так думаете, – улыбнулся Ломов. – Но вынужден вас разочаровать: все обошлось без осложнений, никто ни на кого не покушался. Так что можете забыть о моем лондонском задании, оно уж точно ни при чем.

– Сергей Васильевич, вы все же чего-то недоговариваете, – промолвила Амалия, не скрывая своего неудовольствия. – Положим, ваше лондонское задание никак не могло встревожить генерала Дассонвиля. Значит, уже во Франции вы допустили какую-то ошибку, после которой у вас начались… так сказать, неприятности.

– Сударыня, – отозвался Ломов с жалящей иронией, – я не допускаю ошибок. Агенты, которые позволяют себе такую роскошь, очень быстро оказываются на том свете.

– Тем не менее вы стали расследовать гибель полковника Уортингтона и увлеклись настолько, что пропустили свой экспресс. А сейчас о вас ходят слухи, что вы будто бы узнали тайну «Красной луны», и из-за этого Дассонвиль полон решимости заставить вас замолчать.

– Какой еще «Красной луны»? Что за вздор?

– Речь идет о проекте, которым занимается виконт де Ботранше. Правда, есть одна проблема: виконт мертв и никакого проекта на самом деле не существует.

– Я вижу, госпожа баронесса, вы не теряли время зря, – пробормотал Сергей Васильевич, с любопытством глядя на Амалию. – Можно узнать, на чем основаны ваши соображения?

– Извольте. Полагаю, будет лучше, если я начну с самого начала.

И баронесса Корф рассказала, как после возвращения из Мадрида она узнала об исчезновении Ломова, как она связала происходящее с дуэлью, как она опрашивала тех, с кем ранее встречался Сергей Васильевич, как она познакомилась с капитаном Уортингтоном и как, наконец, поняла, что он и есть виконт Пьер де Ботранше. Не стала она умалчивать и о визите в Париж генерала Багратионова, а также о том, какие надежды он возлагал на «Красную луну».

– Ну-ну, – протянул Ломов, потирая подбородок. – Лично я полагал, что Петр Петрович все же умнее. – Амалия вопросительно вскинула брови, и ее собеседник пояснил: – В России если кого-то решили сожрать, то все равно сожрут, и никакие заслуги уже не помогут. Странно, что он этого не понимает.

– Боюсь, я не готова оценивать генерала Багратионова с вашей точки зрения, – довольно сухо промолвила баронесса Корф. – Он хочет сохранить Особую службу, и я нахожу его стремление вполне оправданным.

– Службу он хочет сохранить, потому что возглавляет ее, – желчно ответил Сергей Васильевич. – А без нее ему ничего не светит.

– Хорошо, пусть так. Но я не представляю, как мне сообщить ему, что «Красная луна» – вымысел Дассонвиля.

– «Красная луна» существует, – заявил Ломов.

Амалия выпрямилась и недоверчиво посмотрела на него.

– Послушайте, после того, как вы мне сказали, что вам ничего не известно… Значит, у вас есть сведения о ней?

– Никаких. Но если тот англичанин, Скотт, говорил вам, что ее нет, значит, она существует. – Амалия собиралась возразить, но собеседник сделал нетерпеливый жест, и слова замерли у нее на устах. – Вы прониклись к нему симпатией, и он это почувствовал и попытался использовать, чтобы внушить вам то, что ему выгодно. Люди его склада могут говорить правду, но только для того, чтобы запутать вас и под прикрытием правды преподнести нужную им ложь.

– По-моему, вы слишком суровы к мистеру Скотту.

– Само собой, сударыня. Никогда в жизни я не стану доверять человеку, которому поручили доделывать грязную работу за полковником Уортингтоном. Ваш Джереми Скотт может быть молодым, несчастным и вызывающим жалость, но если его поставили на такое дело, значит, сочли достойной кандидатурой. Другой вопрос, что по неопытности он растерялся, и лжевиконт сумел избежать второго вызова на дуэль, симулировав обморок.

– Но раз нет никакого виконта де Ботранше, – возразила Амалия, решив не обращать внимания на слово «ваш», – значит, нет и проекта.

– Как знать? Проектом ведь может заниматься и кто-то другой, если уж на то пошло. Кстати, насчет того молодчика, который сначала изображал виконта, а потом превратился в капитана Уортингтона…

– Вы знаете, кто он на самом деле?

– Так, слышал кое-что. Имя не знаю, только прозвище – Хамелеон. До вашего рассказа я думал, что его способности сильно преувеличены, а теперь… Полковник Уортингтон был крайне опасен, но этот еще хуже, раз справился с ним, не моргнув глазом. В общем, советую вам убить его, как только вы его увидите.

– Боюсь, я вряд ли смогу последовать вашему любезному совету.

– Тогда будьте готовы к тому, что он убьет вас. – Поморщившись, Ломов поправил одну из подушек, на которые опирался, и расположился в кровати поудобнее. – А теперь я должен вам рассказать кое-что. Я никак не мог взять в толк, за что меня преследуют. Лондон исключен, в Париже, конечно, я натворил глупостей, но они никак не тянули на такое внимание со стороны Дассонвиля. Короче, я могу припомнить только одно происшествие, которое выбивалось из общего ряда. Дело было в пятницу. Я повздорил с Виктором Ивановичем, которого Осетров прислал ко мне с выговором, словно я какой-нибудь гимназист. Елагин от греха подальше убрался, а я сидел в номере и чувствовал, как меня распирает от злости. Короче, я не выдержал и пошел шататься по улицам. Выпил там, выпил тут… не подумайте, что я был пьян, Амалия Константиновна. Просто мне докучали кое-какие мысли, и я не знал, как от них избавиться.

– Что за мысли? – спросила его собеседница.

– Разные. – Сергей Васильевич сморщился как от физической боли. – Ладно, я сейчас расскажу вам кое-что. Когда я приехал из Лондона в Париж и услышал, что полковник Уортингтон находится здесь, я почти решил наплевать на правила нашей службы и поквитаться с ним. Один на один, но честно. Поэтому я стал затягивать свой отъезд в Петербург. Как и все, я не сомневался, что он легко разделается с виконтом. А потом я узнаю, что полковник убит. На меня это подействовало… – Ломов запнулся, подбирая нужные слова, – в общем, гораздо сильнее, чем я думал. Я не мог понять, как сопляк, не державший в руках оружия, мог уложить полковника. И вы теперь понимаете, что я был прав, когда подозревал нечистую игру.

– Абсолютно правы, – подтвердила Амалия, чтобы хоть что-то сказать.

– Ну вот. Глупо, наверное, говорить такие вещи, но у меня было ощущение, словно… ну да, словно я лишился близкого человека. Дуэль не давала мне покоя. Я побывал в морге, чтобы убедиться, что убитый действительно полковник Уортингтон. Убедиться-то я убедился, но легче мне не стало. В голову лезли всякие мысли… ну, знаете, о том, куда все девается, когда человек умирает. Только вчера, допустим, был полон сил и его все боялись, а сегодня лежит на столе, и ничего ему не нужно, и сам он никому не нужен. Я же отлично знаю, – перебил сам себя Сергей Васильевич, – что есть темы, над которыми ломать голову бесполезно и бессмысленно. Но смерть Уортингтона так на меня повлияла, что прежние правила, которых я придерживался, словно перестали действовать. Я думал, что его мог убить посторонний стрелок, и даже навестил англичан и доктора Монружа. Они в один голос уверяли, что полковника уложил виконт де Ботранше, и я решил прекратить поиски. Пятница была моим последним свободным днем перед отъездом домой. Мне бы радоваться, а я все думал о Уортингтоне, и самым скверным было сознание, что на его месте легко мог оказаться я. И никто, понимаете, никто не пришел бы ко мне в морг, кроме моего главного врага.

– Значит, вы решили выпить, чтобы все забыть?

– Вроде того. Нет, – поправился Ломов, – забыть я, конечно, ничего не мог. Просто мне стало тоскливо от своего собственного общества. Выпил я в одном месте, выпил в другом, а потом пошел бродить по улицам. Пешком дотащился аж до Райской улицы и тюрьмы Сен-Лазар, которая стоит неподалеку. Вид тюрьмы меня отрезвил окончательно, и я решил, что пора вернуться в гостиницу. В общем, я двинулся обратно, малость заплутал, пару раз свернул не туда и оказался на улице Сен-Мартен.

– Вы могли сесть в наемный экипаж, чтобы вернуться в гостиницу.

– Мог. Но я не очень доверяю экипажам, которыми может управлять кто угодно. Были в моей жизни случаи, когда… И вообще бесполезно теперь рассуждать о том, что я мог сделать. Куда интереснее, что случилось на самом деле.

– А что случилось, Сергей Васильевич?

– Я зашел в церковь.

– На улице Сен-Мартен?

– Да.

– Зачем?

– Понятия не имею. Я устал, мне все надоело. Хотя что я вам рассказываю… Откровенно говоря, я находился в том настроении, когда тянет именно в церковь.

– Из-за мыслей о полковнике Уортингтоне?

– Из-за разных мыслей, скажем так. Я сел на одну из скамей сзади и осмотрелся. Церковь была довольно большая, по-моему, готическая, хотя в стилях я не очень разбираюсь. Служба уже кончилась, и внутри оставалось не больше десятка человек, считая священника. Кто-то собирался уходить, кто-то зажигал свечи, одна женщина о чем-то взволнованно беседовала с кюре, держа за руку больного ребенка, а другая просто сидела возле прохода на одной из передних скамей. Помню, когда я вошел, она обернулась, но я не обратил на это внимания. Потом я решил узнать, сколько времени, и полез за часами. Она снова обернулась, а потом встала и подошла ко мне. Не успел я опомниться, как она уже плюхнулась на мою скамью, подвинув меня.

«Вы всегда опаздываете, мсье?» – спросила она. «Простите?» – пробормотал я. «Ладно, – продолжала эта баба с усмешкой, – я на вас не в обиде. Но я хочу еще триста франков сверх того, что вы мне обещали». Я посмотрел на нее пристально: явно из деревни, не так давно перебралась в столицу, выражение лица – примитивная смесь глупости и хитрости. «Триста франков за что?» – машинально спросил я. «Как за что? – изумилась она. – Дело-то громкое. Он сказал, что был дома, но я точно знаю, что он соврал. Это он убил бедную мадемуазель Менар. У него была кровь на рубашке, когда он вернулся». Тут я решил, что речь идет о каком-то шантаже, и развеселился. «Может, у него кровь из носа пошла? – заметил я. – Это не доказательство». «Вам, репортерам, виднее, – отозвалась баба. – Но доказательство у меня тоже есть. Я же сказала, я точно знаю, что он убил. И я хочу не пятьдесят франков, а триста пятьдесят». Тут я понял, как можно от нее отвязаться. «У меня нет таких денег», – сказал я. «У вас, может, и нет, а у вашей газеты точно есть. Подумайте, мсье. Если до завтра я не получу от вас ответа, то пойду в «Фигаро», вот». С этими словами она встала и гордо промаршировала к выходу. Никто не мог заранее знать, что мне вздумается зайти в церковь, так что провокация исключалась, но сознание, что какая-то мутная особа перепутала меня с репортером, которому она назначила встречу, тоже не добавляло оптимизма. Короче, я убрался оттуда, решив, что происходящее меня никак не касается. А на следующий день, едва я сел в Северный экспресс, стало ясно, что мне не дадут доехать до дома. И теперь я рассказал вам все, чтобы вы попытались разобраться в той чертовщине, которая происходит.

Глава 22

Жизнь в четырех строках

По правде говоря, когда Амалия выслушала ни с чем не сообразную историю, которую ей поведал Сергей Васильевич, ее первым побуждением было рассердиться. Но, поглядев внимательно на Ломова, она поняла, что он не шутит и что по каким-то причинам он действительно считает, что странный эпизод, участником которого ему довелось стать, и стал причиной его злоключений.

– Итак, в церкви на улице Сен-Мартен некая особа, которую вы до того не видели в глаза, приняла вас за репортера и потребовала триста франков…

– В придачу к пятидесяти, о которых они условились до того, – напомнил Ломов.

– И она заявила, что знает, кто убил мадемуазель Менар. У меня вопрос: кто такая мадемуазель Менар?

– Вы не читаете хронику?

– По правде говоря, в последние дни я читала только объявления.

– Мадемуазель Менар – дочь столяра, которую зарезали в тупике Примул. Полиция подозревала жениха, с которым она поссорилась незадолго до гибели, но его пришлось отпустить.

– Ах, вот оно что, – протянула Амалия, припоминая заголовки, которые выкрикивали газетчики. – Убийство на бульваре Пуассоньер, тайна тупика Примул… А почему тайна?

– Потому что никто не понимает, кому она могла помешать. Милая девушка девятнадцати лет, родители убиты горем. В статьях все это подробно описано.

– Сергей Васильевич, – промолвила Амалия после паузы, – вы всерьез считаете, что контрразведка стала охотиться за вами из-за того, что вы могли что-то узнать о смерти дочки столяра?

– Признаться, госпожа баронесса, я думал так же, как и вы, – усмехнулся Ломов. – Но меня насторожил вот какой момент. В пятницу я встречаю особу, которая уверяет, что знает убийцу, а в субботу меня самого начинают убивать. И мало того – кажется, я нашел репортера, который должен был оказаться на моем месте.

– В самом деле?

– Я рассудил так: особа, с которой я беседовал, упомянула о том, что пойдет в «Фигаро», если я окажусь несговорчивым. Это одна из крупнейших газет, и у нее не так много конкурентов. Один из них – «Пти Паризьен». Я попросил Филиппа найти его выпуски за всю неделю, включая субботу, когда я должен был уехать. А теперь внимание. – Ломов протянул руку и снял с прикроватного столика пачку лежащих на нем газет. – Убийство Сюзанны Менар произошло в ночь с понедельника на вторник. В среду, четверг и пятницу о нем пишет журналист Р. Траншан, который в одной подписи обозначен своим полным именем Робер Траншан. В воскресенье в той же газете появляется краткая заметка в четыре строчки… где же она? А вот. – Ломов развернул одну из газет и сложил ее заново, чтобы удобнее было читать. – «С прискорбием сообщаем», бла-бла-бла, «что наш коллега Робер Траншан вчера покончил с собой, выбросившись из окна. Более десяти лет плоды его талантливого пера украшали наши страницы, редакция приносит свои соболезнования близким», и все в таком же духе. – Сергей Васильевич положил газету на одеяло и со значением посмотрел на Амалию. – Понимаете, к чему я клоню?

– Думаю, да. Женщина, с которой вы говорили, решила, что знает убийцу. Но она не пошла в полицию, потому что полиция не платит деньги за сведения. Она читала «Пти Паризьен» и назначила встречу Траншану, который писал об убийстве. По каким-то причинам он опоздал, и когда появились вы, она приняла вас за него.

– На следующий день меня попытались прикончить в экспрессе, а Траншан почему-то выпал из окна, – подытожил Ломов. – Скажете, совпадение?

– Надо будет отыскать ту женщину, – решительно сказала Амалия. – Вы запомнили, как она выглядела?

– Я же говорил – как крестьянка, которая перебралась в Париж, чтобы заработать денег. Таких здесь тысячи. Обычно они идут в услужение, если только их не привлекает древнейшая профессия. Почти уверен, что та, которая говорила со мной, была служанкой. На вид ей 23–26 лет, брюнетка, карие глаза, круглое лицо, широкие плечи, крупные руки. Зубы не очень хороши, между верхними передними резцами щель, снизу слева не хватает клыка. В общем и целом, красавицей ее не назовешь. Когда я ее видел, она была одета в темно-синее платье из недорогой материи. Лично я совершенно уверен, что вы ее не найдете – среди живых, я имею в виду. Я и то с трудом спас свою шкуру, а ей против людей Дассонвиля уж точно ничего не светит.

– Но если она не знала, кто вы такой, как его люди сумели вас вычислить?

– Следили за ней, к примеру, и увидели, с кем она разговаривает. Почти уверен, что так оно и было.

– Вы помните, как называется церковь, в которой вы с ней встретились?

– Я потом нашел ее название в справочнике. Церковь Святого Николая в полях.

– Послушайте, – заговорила Амалия, вздохнув, – свой секрет она оценила в 50 франков, пусть даже потом подняла цену еще на 300. Как-то слишком мелко, вы не находите?

– Нет, не нахожу. Вы забываете, что для людей ее круга деньги имеют иную стоимость, чем, к примеру, для вас. Вы, наверное, с легкостью можете выложить триста франков за шляпку, а они на эти деньги будут жить несколько месяцев. К слову, вы тут упоминали убийство на бульваре Пуассоньер. Знаете, в чем там было дело? Рабочий убил хозяина за то, что тот должен был заплатить ему 15 франков, но отдал только 5, сославшись на то, что 10 рабочий ему задолжал. Так что я не вижу ничего удивительного в том, что служанка сначала запросила 50 франков за свои сведения, а потом передумала и взвинтила цену.

– Она сказала, что у нее есть доказательство ее слов. О чем может идти речь?

– Не знаю. Но говорила она очень уверенно. Не удивлюсь, если у нее и впрямь было что-то такое, что могло привести убийцу на гильотину.

– И Дассонвиль бросает чуть ли не все силы своей службы, чтобы замять дело?

– Почему нет? Убийца может быть высокопоставленным лицом. Или просто какой-нибудь нужной сволочью – как Эстергази, к примеру.

Ломов имел в виду нашумевшее дело капитана Дрейфуса, которого обвинили в государственной измене и сослали на пожизненную каторгу, хотя улики указывали на другого человека – некоего Эстергази.

– Некоторые считают, что Эстергази на самом деле был двойным агентом – за деньги передавал немцам сведения, которые в действительности были ложными, – негромко заметила Амалия. – Контрразведка своими необдуманными действиями поставила его под удар, началось расследование, и потому понадобился козел отпущения в лице Дрейфуса.

– Надо было найти такого козла отпущения, который покончил бы с собой до процесса и заодно оставил бы покаянную записку, что это он во всем виноват, – холодно промолвил Ломов. – Кстати, при известной сноровке не потребовалось бы даже самоубийства: предъявили бы чей-нибудь убедительный труп, а козлу отпущения дали бы повышение, сменили фамилию и отправили бы работать дальше на благо родины. Но нет, обязательно надо было устроить показательный процесс, который вылился в такой скандал, что страна из-за него разделилась на два лагеря.

– Ну, теперь-то, похоже, Дассонвиль усвоил урок и устраняет всех, кто мог хоть что-то знать об убийстве мадемуазель Менар. Если, конечно, вы не ошиблись и все дело именно в ней.

– Не в ней, а в том, кто ее убил.

– Скажите, Сергей Васильевич, вы совершенно исключаете возможность того, что люди Дассонвиля могли охотиться за вами по другой причине? – настойчиво спросила Амалия, подавшись вперед.

– Госпожа баронесса, я несколько дней провел в постели и только и думал над тем, почему на меня так взъелись и почему в пятницу я не ощущал никаких неудобств, а в субботу меня настойчиво пытались отправить к праотцам. Скажу вам откровенно: если и существует другая причина, я понятия о ней не имею.

– Передайте мне газеты, – попросила Амалия, протягивая руку.

Сергей Васильевич отдал ей пачку растрепанных номеров «Пти Паризьен», и Амалия, сняв очки, которые помогли ей создать образ старой вредной гувернантки, прочитала все заметки об убийстве мадемуазель Менар, а также сообщение о гибели Траншана. Пока она знакомилась с ними, входная дверь скрипнула, и трехцветный кот, которого баронесса Корф видела в комнате возле ателье, проскользнул в спальню. Сверкнув глазами в сторону гостьи, он забрался на одеяло Ломова, улегся и подсунул голову под его руку.

– Коты, – пробормотал Сергей Васильевич, гладя его, – дивные существа. Вы и глазом моргнуть не успели, а они уже вас приручили. Собаки тоже дивные – на свой лад. Лошади вообще прекрасны, всегда и во всем… Только человек как-то не удался, ни с какой точки зрения.

– Сюзанна Менар была убита на улице, в нескольких шагах от своего дома, – сказала Амалия, складывая газеты. – Никто не слышал ни криков, ни звуков борьбы. Очевидно, она даже не успела позвать на помощь. Кто-то из соседей вроде бы видел, как с места происшествия убегал мужчина, но назвать его приметы свидетель затрудняется. В той заметке, которая была опубликована в четверг, Траншан сообщил, что убийца ударил девушку ножом с такой силой, что его кончик сломался и застрял в теле жертвы. Может быть, ваша собеседница нашла орудие убийства с отломанным кончиком и поняла, что это и есть доказательство?

– Может быть. Я не знаю.

– Если верить заметкам Траншана, Сюзанна Менар была самой обыкновенной девушкой, не выше и не ниже своей среды. Какой смысл убивать ее и затем прилагать нешуточные усилия, чтобы покрывать убийцу?

– Госпожа баронесса, я не знаю. Если бы у меня были ответы на вопросы, которые вас интересуют, разве я стал бы вас беспокоить? Но я решил, что сведения, которые у меня есть, могут представлять интерес, и потому вызвал вас на связь. Сложнее всего было выдумать текст объявления. Луиза почему-то была уверена, что явится много охотников за наградой – мол, таких брошек в Париже может быть сколько угодно. Я велел Филиппу смотреть в оба и сказал ему, что если появится дама – или не дама – с необыкновенными золотыми глазами, пусть он покажет ей мою записку. Как видите, это сработало.

Амалия вздохнула, вытащила изо рта вставную челюсть (которая успела порядком ей надоесть, так как то и дело затрудняла произношение), сняла шляпку-чепчик, парик и принялась стягивать перчатки.

– Как я понимаю, у вас уже сложился некий план? – осведомился Ломов, и его глаза блеснули.

– Он напрашивается сам собой, – отозвалась Амалия. – Раз генерал Дассонвиль придает такое значение тому, что произошло в тупике Примул, надо разобраться, в чем там дело. Но мне потребуются кое-какие мелочи – например, другая шляпка. Думаю… то есть почти уверена, что мне также понадобится и другое платье. Может быть, мадам Фромон сумеет мне помочь?

Глава 23

Мать

– Боюсь, сударыня, – сказала горничная извиняющимся тоном, – мадам Траншан не сможет вас принять. В семье горе… Ее сын погиб. Такое ужасное происшествие!

– Я знала Робера, – отозвалась Амалия, нарочно употребляя имя вместо фамилии, чтобы навести служанку на мысль, что речь идет не о простом знакомстве, а о чем-то большем. – Я была за границей, когда узнала о случившемся. Уверена, Робер… то есть мсье Траншан плохо бы обо мне подумал, если бы я по возвращении не зашла к его матери. Должна признаться, что я совершенно не ожидала от него ничего подобного…

Горничная нерешительно посмотрела на богатую, красивую, уверенную в себе даму в элегантном черном платье и, попросив ее немного подождать, удалилась вместе с визитной карточкой гостьи. Прислушавшись, Амалия расслышала за дверями голос служанки, которому отвечал другой, женский и плачущий. Баронесса Корф не сомневалась в том, что делает благое дело, но ей все же стало не по себе при мысли о роли, которую она явилась играть перед страдающей матерью, потерявшей сына.

– Прошу вас, сударыня, – промолвила вернувшаяся горничная, – сюда…

И Амалия вошла в гостиную – или, вернее, в святилище, где безраздельно царил покойный Робер Траншан. Повсюду висели и стояли его фотографии, а на столе были разложены вещи, очевидно, принадлежавшие ему: трубка, ручка-перо, жилетные часы с цепочкой. Возле стола застыла немолодая дама в трауре, совершенно седая, с потерянным выражением лица. Горе окружало ее невидимым, но оттого не менее плотным облаком, и оно ощущалось так отчетливо, что хотелось немедленно, сию же секунду бежать, неважно куда – в солнечный свет, к спешащим по своим делам прохожим, даже к поездам, которые отходили с Венсенского вокзала и мчались, стуча колесами, вдоль проспекта Домениля, на котором жила мать репортера.

– Рада вас видеть, баронесса Корф, – сказала мадам Траншан, поднося карточку Амалии близко к глазам и напряженно щурясь. – Простите, я не помню, что сын говорил мне о вас… Присаживайтесь, прошу вас. Вы знаете, что с ним случилось? С моим бедным мальчиком… – У нее задрожали губы.

Судя по самым поздним фотографиям, бедному мальчику было не меньше 35 лет. Впрочем, для родителей дети остаются детьми в любом возрасте.

– Мадам Траншан, я в совершенном недоумении, – проговорила Амалия, присаживаясь на сиденье стула. – Я до последнего верила, что произошла какая-то ошибка. Что случилось? Вам известно, что стало причиной его… его поступка?

– Я всех расспрашивала, и никто ничего не знает! – с отчаянием промолвила несчастная мать. – Он был в редакции, потом приехал к себе домой… он жил на улице Пяти Бриллиантов, недалеко от площади Италии… Ему нравилось название улицы, он все шутил по его поводу… там когда-то была вывеска с таким названием, по ней улицу и назвали в свое время… Он поднялся к себе в квартиру, а потом выбросился из окна. Почему? Почему? Как он мог…

Снаружи со свистом и грохотом промчался поезд, но мадам Траншан, судя по всему, не слышала его. Она сделала несколько шагов по направлению к креслу, но Амалии показалось, что хозяйка дома находится в таком состоянии, что или сядет мимо него, или упадет в обморок. Баронесса Корф поднялась с места и подвела мадам Траншан к креслу.

– Может быть, вы предпочитаете, чтобы я ушла? – спросила Амалия.

Глаза матери журналиста скользнули по ее лицу. Мадам Траншан медленно покачала головой.

– Скажите, ваш сын в последнее время ни с кем не ссорился? – спросила Амалия.

– Нет.

– Он не был в подавленном настроении, не переживал… к примеру, из-за долгов?

– Нет. За день до того, как… за день до этого ужаса он пришел сюда, на мой день рожденья. – Мадам Траншан всхлипнула. – Он был так счастлив…

Ах вот оно что. День рожденья матери состоялся в 12-м округе, а церковь, в которой он должен был встретиться с собеседницей Ломова, находилась в 3-м. Вот почему репортер не успел – или, возможно, за праздничным столом вообще забыл о назначенной встрече.

– Я и подумать не могла, что он… что он… – Хозяйка дома достала платок и вытерла слезы. – Мы веселились, пили за мое здоровье, потом за его здоровье… Правда, сначала он говорил, что ему надо куда-то идти, но сестры уговорили его остаться…

– Сестры?

– Да, Жанна и Матильда… Вы не знали?

– Он упоминал только об одной, – вывернулась Амалия. – Больше всего он говорил о своей работе. Я читала его последние заметки, в которых Робер писал об убийстве в тупике. У него такой выразительный стиль…

– Он мечтал стать писателем, – поделилась мадам Траншан. – Написал пьесу, но пробиться в театр безумно сложно. Потом он сочинил роман. О том, как русский революционер приезжает в Париж и хочет убить нашего премьер-министра…

– Э… зачем? – неосторожно спросила Амалия.

Тут, наверное, стоит заметить, что во второй половине XIX века русские революционеры пользовались в европейской литературе такой же популярностью, какой сейчас пользуется в той же литературе русская мафия. Из этого занимательного факта наверняка можно сделать какие-нибудь выводы, но я предпочту воздержаться. Замечу только, что и революционеры, и мафия в сюжете, как правило, служат двум целям – устрашить читателя (как минимум – пощекотать ему нервы) и, самое главное, скрыть недостаток таланта у автора.

– О, там все так сложно, так сложно! – оживилась мадам Траншан. – Все произошло из-за того, что премьер-министр совратил невесту героя. Увы, из-за того, что в тексте упоминались политики, ни одно издательство не решилось напечатать роман. Бедный мой Робер! Он ведь мог прославиться… Вы знаете, ему было тесно в газете. Он чувствовал в себе большие силы…

Амалия знала, как устроена жизнь, и могла бы сказать своей собеседнице, что если человек в 35 лет все еще пишет уголовную хронику, ему уже ничего не светит ни в журналистике, ни – тем более – в литературе. Но бывают моменты, когда правда должна отступить перед тактом, и потому баронесса Корф лишь выразила сочувствие мадам Траншан, что мечты ее сына так и остались мечтами.

– Я даже не знаю, где теперь взять рукопись романа, – продолжала почтенная дама. – Полиция забрала все бумаги Робера.

– Вот как? Почему?

– Ах, мадам, я и сама не понимаю! Они обыскали его квартиру и вынесли все бумаги, до последнего клочка. Я захотела узнать, что происходит, и отправилась в полицейский участок. Там мне заявили, что никакого обыска они не делали и бумаги не забирали. А потом, представляете, ко мне явился комиссар, извинился и сказал, что они ошиблись, все в порядке и бумаги мне скоро вернут.

– Как он объяснил то, что случилось?

– Он вообще ничего не стал объяснять, – с обидой ответила мадам Траншан. – Только спрашивал, с кем Робер встречался в последние дни, но мне сын ничего об этом не говорил. – Она понизила голос. – Я все думаю: может быть, они считают, что он вовсе не покончил с собой? Может быть, его убили?

– Если его вытолкнули из окна его квартиры, значит, убийца был в ней, – сказала Амалия. – Что сказал консьерж? Кто-нибудь спрашивал мсье Траншана в тот день? Или, может быть, проходил в дом за некоторое время до него?

– На тамошнего консьержа никакой надежды, – вздохнула хозяйка. – От него ушла жена, и он запил. Я сама пробовала его расспросить – без толку.

– А Робер не мог пострадать из-за своих заметок? Взять хотя бы последнее дело, о котором он писал…

– Сюзанна Менар? Да что вы, мадам… Ее убил обычный грабитель. Робер даже не стал бы писать о ней так подробно, если бы ей не было всего 19. Понимаете, читатели любят… ну, не то чтобы любят, но когда жертва молодая и красивая, это их больше трогает. Робер мне говорил – знаешь, мам, хорошо бы ее убийство раскрыли через недельку, тогда интерес публики не успеет угаснуть, и я напишу больше, чем обычно, а значит, денег будет больше… Вон о бульваре Пуассоньер сколько писали – как его ловили, того рабочего, как водили на опознание убитого в присутствии чиновников, как он показания давал…

Значит, в убийстве несчастной девушки Робер Траншан видел лишь заурядный – выражаясь современным языком – новостной повод, и, уж конечно, ему и в страшном сне привидеться не могло, что мертвая Сюзанна Менар, которую он даже не знал, утащит его за собой на тот свет. Поскольку бумаги журналиста изъяли, причем явно не полиция, получается, что Ломов все-таки оказался прав. Кто-то очень не хотел, чтобы убийца дочери столяра был найден, и прилагал для этого нешуточные усилия.

– Простите меня, мадам, но я знаю, зачем вы пришли, – сказала хозяйка дома.

Амалия напряглась. Очередной поезд прогремел за окнами. Локомотив сипло засвистел.

– Вы писали Роберу письма, верно? – продолжала мадам Траншан. – И хотите получить их обратно? Поэтому ведь вы спрашивали меня о его бумагах? Не волнуйтесь, мадам: как только я получу их обратно, я все вам верну. Даже не сомневайтесь!

Глава 24

Мадемуазель де Скюдери

Когда Амалия покинула квартиру в доме на проспекте Домениля, день уже клонился к вечеру, и баронесса Корф могла побиться об заклад, что теперь она может составить исчерпывающий портрет Робера Траншана, которого никогда в жизни не встречала.

Всю свою жизнь он подавал надежды, но верила в них только его мать, которая по причине, известной лишь ей одной, предпочитала его остальным своим детям. Некоторые на этом основании поторопились бы назвать Робера маменькиным сынком, но, похоже, все было несколько сложнее: он стремился извлекать практическую выгоду из привязанности, которую к нему питали женщины, причем самые разные. Некоторые всерьез им увлекались, и три-четыре раза он был в шаге от того, чтобы жениться, но репортеру хотелось, чтобы супруга принесла ему солидное приданое или, на худой конец, обладала знакомствами, которые помогут ему сделать карьеру. Как назло, те, кто был готов связать свою жизнь с его жизнью, не обладали ни достаточным капиталом, ни достаточным влиянием. В 36 лет (Амалия почти угадала его возраст) Робер Траншан все еще рассчитывал, что у него все впереди, а впереди оказалась только смерть.

«Возможно, его жизнь сложилась бы иначе, если бы не слепая вера матери в него и его силы… А впрочем, книга его жизни уже написана, и ничего в ней не исправить. К тому же мне нужно думать не о Робере, а о том, как бы установить личность собеседницы Сергея Васильевича».

Амалия была почти уверена, что возле дома мадам Траншан не околачивались шпики, способные ее выследить, но все же решила не рисковать. Заметив свободный экипаж, она села в него и попросила кучера поскорее отвезти ее в универсальный магазин «Весна».

Там баронесса Корф в очередной раз преобразилась, купив довольно скромное темно-зеленое платье в отделе готовой одежды. Чтобы добавить себе серьезности, отважная авантюристка нацепила очки, которые носила в образе гувернантки. Уже собираясь покинуть магазин, она неожиданно вернулась и купила недорогое золотое кольцо, которое попросила не вынимать из коробочки.

В своем новом образе Амалия отправилась в церковь Святого Николая, где Сергей Васильевич столкнулся с незнакомкой, которая объявила, что знает убийцу мадемуазель Менар. Баронессе пришлось подождать священника, потому что он принимал у кого-то исповедь, и, чтобы не тратить время зря, она обошла церковь, изучая все надписи, которые попадались ей на глаза. Среди прочего она обнаружила, что здесь похоронена Мадлен де Скюдери, некогда известная писательница, чья слава ушла вместе с воспоминаниями об эпохе «короля-солнца». Даже для начитанной Амалии мадемуазель де Скюдери была лишь героиней одноименного рассказа Гофмана – между прочим, исторического детектива, в котором писательница помогает поймать одержимого преступника. Но тут баронесса Корф заметила, что священник уже вышел из исповедальни, и направилась к нему.

– Я могу вам чем-то помочь, мадам?

– Ах, господин кюре, я не знаю, что мне делать! – жалобно воскликнула Амалия и, предъявив коробочку с кольцом, рассказала, что ее брат Жозеф питал серьезные чувства к одной из прихожанок этой церкви. Сама Амалия живет не в Париже, она приехала, когда ее брата сразил удар, и он уже умирал. Жозеф из последних сил просил ее передать кольцо женщине, на которой собирался жениться, но он не успел сказать ее имя, так как скончался. Из писем брата Амалия, однако, знает некоторые приметы его невесты и очень рассчитывает на то, что господин кюре поможет ее найти.

– Боюсь, мадам, вы требуете от меня невозможного, – ответил священник. – Разумеется, я знаю многих прихожан, но…

– Ах, господин кюре, но ведь я должна исполнить волю моего бедного брата! – сказала Амалия, вложив в голос всю силу убеждения, на какую была способна. – На кого же мне надеяться, как не на вас?

И она описала незнакомку со всеми подробностями, которые ей сообщил Ломов.

– Увы, я знаю, о ком идет речь, – серьезно промолвил кюре, выслушав Амалию. – Мне жаль вас огорчать, но вы не сможете передать кольцо этой бедной женщине.

– Но почему? – всполошилась его собеседница.

– Ее звали Франсуаза Шапото, – сказал священник. – Она угодила под трамвай несколько дней тому назад.

– Как? Где?

– Здесь же, на улице Сен-Мартен.

– Какой ужас…

– Такова цена прогресса, который марширует по человеческим жизням, – несколько напыщенно заметил кюре. Амалия подумала, что эту фразу он вычитал в какой-нибудь газете.

– Я так хотела поговорить с ней о моем брате! – воскликнула баронесса, заметив, что священник собирается уходить. – А кем она была? Я хочу сказать, чем она занималась, где жила?

– Она служила у мсье Сезара Пелиссона, насколько мне известно, – ответил кюре, которому, судя по выражению его лица, уже порядком наскучили расспросы провинциальной дамы. – Жила там же, на улице Монморанси. С его стороны было очень любезно оплатить ее похороны – после нее осталось не так много денег.

Фамилия Пелиссон ничего не говорила Амалии, но она не сомневалась, что ее собеседник сможет сообщить ей больше, если захочет.

– Пелиссон, Пелиссон… что-то очень знакомое! – объявила она. – Кажется, он служит в каком-то министерстве?

– Не совсем, мадам, – в генеральном штабе, – отозвался кюре. – Прошу меня извинить, я должен идти.

Он направился к немолодой даме, которая, судя по величине бриллианта на ее желтом сморщенном пальце, носила на руке целое благосостояние какого-нибудь рабочего округа Парижа, а то и двух. Священник заговорил с ней, склонившись в почтительном полупоклоне, а Амалия убрала в сумку коробочку с кольцом и отошла к алтарю.

«Итак, Франсуаза Шапото служила у некоего Сезара Пелиссона из генштаба и догадалась, что кто-то – возможно, ее хозяин – убил Сюзанну Менар. Ей захотелось денег, и она связалась с репортером Робером Траншаном, который писал об убийстве в крупной газете. Однако вместо репортера явился Сергей Васильевич, а дальше… Дальше Траншан будто бы сам выбрасывается из окна, Франсуаза попадает под трамвай, а Сергея Васильевича пытаются убить, но терпят фиаско. Пелиссон, Пелиссон… кто же он такой? В генштаб кого попало не берут… Зачем убили Сюзанну Менар? И почему Дассонвиль идет на такой риск, заметая все следы? И почему…»

Даже не оборачиваясь, она почувствовала, что за ней снова следят. Занятно, но Амалия могла даже точно назвать место, куда был устремлен взгляд агента, – точку в верхней части спины между лопатками. И хотя баронесса Корф была женщиной вовсе не робкого десятка, она почувствовала, как по телу у нее струится пот.

«Ну-с, взвесим наши шансы… Допустим, огнестрельное оружие, холодное… и решения, как кто-то выразился, без фантазии – толкнуть под трамвай, к примеру. Стрелять в церкви они, пожалуй, не будут, но на улице – вполне могут… Или постараются ткнуть ножом, если я позволю сократить дистанцию. Надо бежать… И во что бы то ни стало добраться до телефона».

Прячась за спинами прихожан, за скамьями и колоннами, Амалия стала пробираться к выходу. Агент – лопоухий господин средних лет с красным носом человека, уважающего горячительные напитки, – занервничал и стал тянуть шею, высматривая, что она делает.

«Так он один! Отлично, это упрощает дело…»

Неожиданно баронесса Корф резко присела – и скрылась из глаз как раз в то мгновение, когда в церковь входила довольно большая группа людей.

Решив, что Амалия ускользнула, агент бросился за ней и выбежал наружу. По улице Сен-Мартен сплошным потоком двигались экипажи, омнибусы и редкие автомобили. Агент дернулся в одну сторону, в другую, бросился за удаляющейся женщиной, чье платье походило на наряд Амалии, но по росту незнакомки и цвету ее волос тотчас определил, что это не она, и остановился, лихорадочно соображая.

В следующее мгновение ярко-голубое с сиреневым оттенком парижское небо обрушилось на него, а потом обрушилось еще раз, и все поглотила тьма. Подкравшись сзади, Амалия оглушила своего преследователя ударом револьверной рукоятки по голове и для верности добавила еще один удар.

Не обращая никакого внимания на рухнувшего, как сноп, агента, она спрятала револьвер и двинулась по улице так быстро, как только позволяли приличия. План Амалии был прост: забежать в ресторан или крупное модное ателье, где наверняка есть телефон, и вызвать на помощь Осетрова. Но внезапно она увидела человека, который двигался ей наперерез с широкой улыбкой на устах, и поняла, что ее неприятности только начинаются.

– Миледи! Какая встреча!

Перед ней стоял капитан Уортингтон.

Глава 25

Рубец по-нормандски

– Добрый вечер, сэр, – сказала Амалия, храбро глядя на капитана сквозь свои очки. – Прекрасная погода, не так ли?

– Просто дивная, миледи!

– И вы решили прогуляться, как я погляжу.

– Вы совершенно правы, миледи. Могу ли я спросить, куда вы направляетесь?

– Куда может направляться женщина моего возраста, мистер Уортингтон? К портнихе, к парикмахеру или к любовнику.

В соответствии с избранной им ролью англичанина, который, несмотря на свою бесцеремонность, все равно остается в некоторых вопросах ханжой и чопорным чурбаном, агент Хамелеон изобразил на лице смущение – причем оно выглядело настолько естественно, что в других обстоятельствах Амалия, возможно, восхитилась бы его способностью перевоплощаться.

– Я сегодня на моторе, – доверительно промолвил Уортингтон, наклонившись к Амалии, – и буду совершенно счастлив отвезти вас к портнихе, миледи… или к парикмахеру.

– Вы меня очень обяжете, капитан, – сказала Амалия, и бок о бок они двинулись к машине, стоящей возле тротуара. Баронесса Корф сразу же заметила, что это был вовсе не кабриолет, в котором они с Уортингтоном и Скоттом недавно удирали от погони, а совершенно другой автомобиль, закрытый и с массивным кузовом. Амалии даже на мгновение показалось, что машина выглядит представительно, как дорогой катафалк.

– Неужели вы получили наследство после покойного брата? – спросила она.

– Нет, миледи. Собственно, я одолжил автомобиль по знакомству. – Говоря, Уортингтон уже открыл дверцу.

– У вас шрам отклеился, капитан, – промолвила Амалия с лучезарной улыбкой.

Ее собеседник дернулся и рефлекторно схватился за лицо. Тотчас же сообразив, что выдал себя этим движением, он опустил руку, но было уже поздно. Не вытаскивая револьвер из сумочки, Амалия дважды выстрелила сквозь ее ткань в капитана. Прежде чем Уортингтон повалился на асфальт, она успела подхватить его и затолкать в машину. Захлопнув дверцу, Амалия повернула сумочку другой стороной, чтобы не были заметны отверстия от пуль, и быстро огляделась. Ткань сумочки отчасти сыграла роль глушителя, так что звук выстрела получился негромким, а шум оживленной улицы поглотил два хлопка. Казалось невероятным, но никто из прохожих не обратил внимания на убийство, которое, можно сказать, произошло у всех на глазах.

«Однако его труп вскоре обнаружат… Второй агент, которого я оглушила возле церкви, придет в себя и отправится искать меня. Лучше мне поторопиться…»

Нервным движением она сорвала очки и почти бегом двинулась по улице. Яркая вывеска ресторана привлекла ее внимание, и, решившись, Амалия толкнула дверь.

В общем зале к ней подлетел официант, заученно нахваливая рубец по-нормандски, который тут подавали, но баронесса Корф оборвала его:

– У вас есть телефон?

– Да, мадам, но только в кабинете хозяина. А…

– Где он? – спросила Амалия, одновременно вкладывая в руку официанта хрустящую бумажку. Официант привычно скосил на нее один глаз, кашлянул и приосанился. Купюра исчезла в его кармане с быстротой, которую смело можно назвать космической, хоть и считается, что тот неспешный век не знал космических скоростей. Поклонившись, официант пригласил странную даму следовать за собой.

Они пересекли общий зал, миновали коридор, по обе стороны которого располагались отдельные кабинеты для посетителей, и поднялись по довольно широкой лестнице. Кабинет владельца располагался возле нее, и Амалии сразу же бросилась в глаза надпись: «Без стука не входить».

Официант постучал и после раздавшегося изнутри «Войдите!» толкнул массивную дверь. За ней обнаружились пол, стены, потолок с великолепной хрустальной люстрой, большое окно, выходящее на улицу Сен-Мартен, солидные дубовые шкафы с какими-то гроссбухами, стол, на котором среди всевозможных бумаг стоял телефонный аппарат, и, наконец, сидящий за столом господин меланхоличного вида – на вид лет сорока, брюнет с усами, в меру упитанный. Он покосился на Амалию и, вопросительно вскинув брови, повернулся к официанту:

– Что такое, Жюль? Даме пришлась не по вкусу наша кухня?

– Никак нет, месье. Она уверяет, что ей срочно надо позвонить.

– По телефону? – недоверчиво спросил господин, бросая опасливый взгляд на сверкающий аппарат.

– Да, месье.

– Это вопрос жизни и смерти, – вмешалась Амалия, решив, что ее слишком простой наряд произвел не самое выгодное впечатление.

– Что ж, звоните, если все так серьезно, – со вздохом промолвил хозяин. Баронесса подошла к столу, левой рукой сняла наушник и прижала его к уху, а правой взяла аппарат и в микрофон назвала телефонистке нужный ей номер. Официант тем временем удалился и закрыл за собой дверь.

«А ведь Осетров может и не оказаться на месте… И что мне тогда делать?»

– Алло! – донесся до Амалии глуховатый голос резидента.

– Это баронесса Корф. Прошу вас, выслушайте меня, не перебивая. В генштабе служит человек, которого зовут Сезар Пелиссон. Его служанка Франсуаза Шапото считала, что она знает, кто убил Сюзанну Менар. Речь идет о дочери столяра, которую недавно зарезали в тупике Примул, – на всякий случай пояснила Амалия. – Служанка хотела продать сведения журналисту, которого зовут – вернее, звали – Робер Траншан, но обозналась и приняла за него Сергея Васильевича. По ее словам, у нее было доказательство, которое подтверждало виновность убийцы, но она не назвала ни имя, ни то, о каком именно доказательстве шла речь. Дальше последовали известные вам события. Ломова пытались убить, служанку, судя по всему, толкнули под трамвай, а репортера выбросили из окна. Я понятия не имею, в чем там дело, но на меня теперь тоже открыта охота. Мне нужна ваша помощь.

– Где вы находитесь? – спросил Осетров.

– Я на улице Сен-Мартен. – И она добавила к своим словам длинную кодовую фразу, которая расшифровывалась как «ресторан "Марианваль"».

– Хорошо, ждите нас. Мы скоро будем.

– Вы поняли, что я вам сказала? По какой-то причине генерал решил убрать всех, кто мог что-то знать об убийстве Сюзанны Менар. У меня…

Амалия хотела закончить фразу словами: «…было слишком мало времени, чтобы разобраться, что там произошло», но Осетров перебил ее:

– Кажется, я догадался, что это за причина. Ждите нас, госпожа баронесса, и будьте крайне осторожны.

Амалия повесила наушник на рычаг и поставила телефон обратно на стол. Нельзя сказать, что она чувствовала себя так, словно у нее гора свалилась с плеч, но ей все же стало немного легче. Конечно, она не забыла, что Багратионов фактически приказал ей не посвящать в дело Осетрова и его людей, но Амалии пришлось пренебречь его указаниями, так как дело шло ни много ни мало о ее собственной жизни.

– Какой интересный язык, – невозмутимо промолвил хозяин, который наблюдал за ней со все возрастающим любопытством. – Это венгерский?

– Нет, месье. – С Осетровым Амалия говорила, разумеется, не по-французски, а по-русски. – Позвольте отблагодарить вас за любезность. Надеюсь, 50 франков возместят неудобство, которое я вам причинила, – добавила баронесса Корф, кладя на стол золотые монеты.

– Разговор по телефону столько не стоит, – меланхолично промолвил ее собеседник, но все же придвинул к себе сверкающий столбик. – Скажите, вы случайно не анархистка?

Анархисты пользовались дурной славой как террористы, которые устраивали взрывы в общественных местах.

– Нет, – ответила Амалия.

– У меня будут неприятности? – поинтересовался хозяин.

– Не думаю.

– Поразительно, – заметил собеседник баронессы, глядя то на телефон, то на свою загадочную гостью. – Я установил его почти месяц назад, но так и не смог заставить себя им пользоваться.

– Почему?

– Вам не кажется, что в таких вещах есть что-то… потустороннее? Вы слышите голос, но не видите того, с кем говорите, и сам он находится где-то далеко. – Хозяин передернул плечами.

– Нет, месье, – сказала Амалия, думая о человеке, которого она застрелила всего несколько минут назад, – мертвые не говорят.

– Наверное, я просто старомоден, – вздохнул хозяин. – Скажите, а как вы относитесь к нормандскому сидру?

– Положительно, месье…

– Лакомб. Марсель Лакомб.

– Я буду весьма признательна, если для меня найдется отдельный кабинет с окном на улицу, чтобы я могла видеть, кто входит в ресторан, – сказала Амалия. – И разумеется, я заплачу.

– Вы кого-то опасаетесь? – спросил Лакомб.

– Разумеется. Старости. Одиночества. Ощущения жизни, прожитой впустую. И еще множества вещей.

– За всем этим стоит смерть, – заметил хозяин, поднимаясь с места. – Странно, по вам я бы не сказал, что вы боитесь смерти.

– А по вас я бы не сказала, что вы похожи на обычного владельца ресторана, – отозвалась Амалия, испытующе глядя на собеседника.

– И все-таки я обычный владелец ресторана, – вздохнул Лакомб. – Все, что вы видите вокруг, я унаследовал три года назад… Прошу.

Он открыл дверь перед Амалией, и она вышла. Лакомб проследовал за ней, и вдвоем они спустились на первый этаж.

– Возможно, вы захотите занять кабинет недалеко от черного хода, – заметил хозяин как бы между прочим.

– Возможно, захочу, – в тон ему ответила Амалия.

Кабинет, в который ее провел хозяин, мало чем отличался от своих собратьев в заведениях средней руки. Он был рассчитан на то, чтобы тут уместилась как парочка, так и компания человек в 8—10. Для парочки были предусмотрены целых два дивана, один в углу и другой – у дверей, а для компании – стол размерами больше обычного.

– Что будете заказывать, мадам? – спросил Лакомб.

Амалия собиралась ответить «Ничего», сославшись на то, что от волнения у нее пропал аппетит, – и неожиданно поняла, что ей очень хочется есть. Утром она позавтракала, после чего ей пришлось исколесить порядочную часть Парижа, и тут уж было не до еды. Сейчас организм, судя по всему, решил потребовать свое.

Ресторан славился своей нормандской кухней, в которой Амалия ничего не понимала, и баронесса стала обсуждать со своим собеседником блюда, значащиеся в меню. С вином Амалия мудрить не стала – она уже поняла, что от нормандского сидра ей не отвертеться. Впрочем, сидр был одним из немногих вин, который действительно ей нравился, без всяких оговорок.

Лакомб отправился отдавать указания шеф-повару, потом вернулся и сел напротив баронессы, которая выбрала место с таким расчетом, чтобы ее нельзя было увидеть в окно. Амалия никогда не была склонна к излишней доверчивости, и ее очень занимал вопрос, уж не попытается ли хозяин ресторана предпринять какие-то действия против нее. Но ее интуиция, которая раньше била тревогу, стоило поблизости появиться лже-Уортингтону, не чувствовала в Лакомбе ничего угрожающего. Тем не менее Амалия видела, что у этого корректного, буржуазного, представительного господина душа не на месте, и дело явно было вовсе не в том, что он побаивался телефонов и не доверял им.

– Рад, что вам нравится, – сказал Лакомб, наблюдая, как Амалия отдает должное рубцу по-кански. – Я уже говорил вам, что получил ресторан – и еще один в придачу – в наследство?

– Три года назад. Да, вы говорили.

– А полгода назад я женился. На женщине, в которую был влюблен… ну да, с 19 лет.

– Похвальное постоянство, – заметила Амалия. Ее ничуть не удивило, что ресторатор, которого она видела первый раз в жизни, решил поделиться с ней чем-то сокровенным. Она знала, что в ней есть нечто такое, что толкает людей на откровенность, и ей даже не надо было прилагать никаких усилий, чтобы собеседник переходил к признаниям.

– Да, наверное, – рассеянно сказал Лакомб в ответ на ее слова. – Она не была свободна, и я долго ждал, когда… ну, вы понимаете. Я мечтал о том моменте, когда мы сможем быть вместе. Теперь она моя, мы муж и жена, все должно быть хорошо. А все совсем не так.

– Почему?

– Не знаю. Она все переделывает, переставляет мебель, рассчитывает прислугу, нанимает новую. Меня это раздражает. От предыдущего брака у нее остались дети. Она хочет, чтобы я жил их интересами, а они терпеть меня не могут. Почему я должен притворяться, что они так же важны для меня, как и для нее? А еще… еще она подкрашивает волосы, представляете?

– Сколько ей лет? – спросила Амалия.

– 38. Но она говорит всем, что 33. Смешно – у нее оба сына уже студенты.

– Обычно после 30 у женщин появляются седые волосы. Она красится, потому что ей хочется лучше выглядеть. В конечном итоге, она красится ради вас.

– Может быть, вы и правы, – сказал Лакомб со вздохом. – Но она тратит деньги, не считая. Я никогда не думал, что она так расточительна. Хотя мог бы догадаться – ее предыдущий муж умер банкротом…

Какой-нибудь циник, вероятно, съязвил бы, что мечты обходятся дешевле всего в отличие от реальности, но Амалия только что выпила прекрасного сидра и обнаружила, что собеседник значительно вырос в ее глазах.

– Не думаю, что вам грозит банкротство, – заметила она. – У вас очень хороший ресторан.

Однако даже похвала его детищу оказалась бессильна изменить меланхолический настрой Лакомба.

– Рад, что вы так считаете, мадам, – отозвался он без малейшего энтузиазма в голосе. – Хотя свою работу я тоже разлюбил. Раньше мне нравилось то, чем я занимаюсь, а теперь мне все равно, и меня только раздражает, когда официанты или повара о чем-то меня спрашивают. – Он слабо улыбнулся. – Понятия не имею, зачем я вам это рассказываю…

«Потому что я упомянула старость, одиночество, ощущение жизни, прожитой зря, и ты решил, что у нас общие страхи. Полжизни потратить на мечту и понять, что она того не стоила… да, судьба бывает жестока».

– Предлагаю тост, – сказала Амалия, взяв бокал. – За то, чтобы мечты нас никогда не разочаровывали.

Они выпили, и, ставя бокал на стол, баронесса Корф добавила:

– А если серьезно, что я могу вам посоветовать? На сложные вопросы нет простых ответов. И на простые вопросы, кстати, тоже. Каждому приходится решать так, как он считает нужным.

Бросив взгляд в окно, она увидела, что к ресторану подъехали два экипажа. Из первого показался Осетров, которого сопровождали три человека, включая Виктора Ивановича Елагина. Из второго вышел маленький кругленький брюнет лет 50 с лихо закрученными кверху усами, призванными придать его добродушной физиономии свирепый вид. Спутника брюнета Амалия признала сразу: это был тот самый агент, которого она стукнула по голове возле церкви Святого Николая.

– Что-то случилось? – спросил Лакомб, от которого не укрылось, как напряженно его собеседница смотрит в окно.

– Кажется, ко мне прибыли гости, – сказала баронесса Корф, поднимаясь с места. – Сколько я должна вам за ужин?

– Вы уже заплатили, и я больше не возьму с вас ни сантима, – возразил хозяин. – Скажите, мадам, вы уверены, что вам не нужна помощь?

– Вы очень добры, мсье Лакомб, – серьезно промолвила Амалия, покрепче стискивая сумочку, в которой лежал револьвер, – но я привыкла обходиться своими силами. Если вам не трудно, пожелайте мне удачи. Полагаю, сегодня она мне понадобится.

– Я желаю вам удачи, – торжественно промолвил Лакомб, и Амалия вышла из кабинета, полная решимости встретить свою судьбу.

Глава 26

Родня

– Ах, месье, какая удивительная встреча!

– Действительно, месье. Кажется, Париж стал слишком уж тесен.

– Что вы, месье, как можно так говорить! – запротестовал полковник Ашар. – Просто я обожаю нормандскую кухню, потому и решил заглянуть сюда.

– Прямиком из военного министерства? – сквозь зубы спросил Осетров.

– А почему бы и нет? – Ашар сделал большие глаза.

Официанты, решив, что господа явились сюда с целью хорошенько кутнуть, окружили их и стали наперебой предлагать свои услуги. В общем зале еще достаточно мест… но, может быть, посетители предпочитают отдельный кабинет?

Елагин первый заметил приближающуюся Амалию и кашлянул, привлекая внимание своего начальника. Осетров повернулся и расцвел улыбкой, чего нельзя сказать об Ашаре. Тот нахохлился и одновременно попытался принять вид человека, которому все равно и которого вообще ничем не пронять, даже если очень постараться. Однако тревога, притаившаяся где-то на дне его маленьких глаз, похожих на темные пуговицы, выдавала напряжение полковника.

– Добрый вечер, госпожа баронесса, – промолвил Осетров светским тоном. – Вы уже знакомы? Полковник Ашар – баронесса Корф. Что касается второго месье…

– Не трудитесь, – вполголоса заметила Амалия, – мы уже познакомились.

– Хм! Вот как?

– Да, он выследил меня в церкви, а потом упал.

Агент насупился.

– Я упал, потому что вы меня ударили, – пробормотал он.

– Ничего, – утешил его Осетров. – Как говорят у нас в России, до свадьбы заживет.

– Месье, я уже женат! – вскинулся агент.

– Значит, заживет до второй свадьбы. – И, сочтя, что агент более не стоит его внимания, Осетров повернулся к Ашару. – Как поживает ваша матушка, полковник?

– Благодарю вас, хорошо, – холодно ответил полковник.

– А ваши уважаемые сестры?

– Просто прекрасно.

– О! А ваш любезный племянник, как бишь его… Сезар Пелиссон, верно? Который еще числится в генштабе.

Ашар помрачнел и дернул шеей так, словно воротник оказался ему тесен.

– У моего племянника все хорошо, – сухо промолвил полковник. – Благодарю вас.

– А я слышал, его собираются обвинить в убийстве, – вкрадчиво уронил Осетров.

– Это чепуха! – запротестовал Ашар, оскалившись. – Сезар и мухи не обидит. Совершенно не понимаю, с какой стати вам вздумалось выдвигать столь нелепые обвинения!

– Что ж, я готов обсудить данный вопрос, – сжалился над ним Осетров. – Но не с вами, а с генералом Дассонвилем.

– Не слишком ли много вы на себя берете, месье?

– Ну уж точно гораздо меньше, чем генерал, который приложил такие усилия, чтобы скрыть преступление, совершенное его сыном.

Ашар больше не дергал челюстью, не скалился – он весь как-то заиндевел.

– У нас подают лучший нормандский сидр… – попытался встрять официант, видя, что странные господа стоят у дверей и не садятся.

– Пошел вон, – проскрежетал полковник, после чего повернулся к Осетрову. – Не знаю, кто внушил вам мысль шутить такими вещами, месье. Отец Сезара – майор Пелиссон, давно погибший в Африке…

– Нет, мсье Ашар. Мы оба с вами отлично знаем, что его настоящий отец – генерал Дассонвиль. Бывают же такие истории, когда человек женится на одной сестре, а потом понимает, что ему надо было жениться на другой, но пути назад уже нет. Кстати, это ведь генерал настоял на назначении старшего Пелиссона в Африку, где тот вскоре умер. Как удобно, не правда ли?

– Я вызову вас на дуэль, – хрипло объявил Ашар, вскидывая голову. – Вы оскорбили мою семью! Вы…

– Полно вам, полковник… Я не дерусь на дуэлях. Или вы вызываете сюда Дассонвиля, или приготовьтесь к тому, что все завтрашние газеты объявят вашего племянника убийцей. И тогда встанет очень интересный вопрос о тех, кто покрывал его и, к примеру, устранял нежелательных свидетелей. Генерал вылетит со службы… и вы тоже, потому что без него вы ничто и прекрасно это знаете. Так каким будет ваше решение?

– Где вы хотите встретиться с генералом? – мрачно спросил Ашар после паузы.

Осетров повернулся к Амалии.

– Госпожа баронесса, как вам местная кухня? Сносно? Что ж, тогда я жду генерала здесь, – обратился он к Ашару. – У него есть час, чтобы приехать сюда, на улицу Сен-Мартен. Если в течение часа он не появится, пеняйте на себя. Да, и кстати: ваши методы ни для кого не являются секретом. Я уже известил достаточное количество людей о том, какую позорную тайну вы с генералом пытались скрыть, так что бесполезно пытаться заставить меня молчать.

– Что вы, месье, – хладнокровно ответил Ашар, – что за намеки! Мы же союзники, в конце концов…

– Иногда я жалею, что мы не враги, – отрезал Осетров и поглядел на часы. – У вас есть ровно 60 минут, чтобы привести сюда Дассонвиля. Я жду.

Не прощаясь, Ашар удалился вместе со своим сопровождающим.

– Полагаю, хозяин заведения не откажется выделить нам отдельный кабинет, – сказала Амалия.

С кабинетом все разрешилось очень просто – Лакомб разрешил занять уже знакомый ей кабинет с большим столом и диванами, обитыми пыльным темно-синим бархатом. Осетров тотчас же нашел занятие для приехавших с ним агентов – Елагина услал в посольство с поручением, а двух остальных отправил наружу, следить, как бы Ашар, несмотря на все свои заверения, не подстроил какую-нибудь каверзу.

– Расскажите мне все, – попросила Амалия.

– А что рассказывать, госпожа баронесса? Вы ведь уже все слышали. Дассонвиль женился на одной сестре Ашара, а потом влюбился в другую, которая была женой Пелиссона. Сезар – его сын, единственный, который остался у Дассонвиля после смерти законного наследника. Как только вы сказали, что речь идет о Сезаре Пелиссоне, все встало на свои места. Конечно, Дассонвиль пытался спасти сына, а для всех выдумал версию, что враги завладели информацией о «Красной луне», которая держится в строгом секрете.

– А за что Сезар Пелиссон убил Сюзанну Менар? Я могу понять, что она, например, была его любовницей и стала его шантажировать чем-то. Но почему он не обратился к отцу, чтобы тот помог решить проблему?

– Боюсь, что никакой проблемы не было и в помине, – ответил Осетров со смешком. – Сезар с детства был странноватым. Был у него, к примеру, любимый щенок, а потом мальчик взял и отрубил ему лапы.

– Вы хотите сказать, что Сезар Пелиссон…

– Я тут поговорил кое с кем из полиции. За последние месяцы в Париже случилось несколько необъяснимых убийств по одной и той же схеме. Вечером или ночью преступник подстерегает жертву, обычно женщину, убивает ее и бесследно исчезает. Все убийства происходят недалеко от третьего округа, где живет мсье Пелиссон. Угадайте почему.

– Потому что он ходил пешком, – мрачно сказала Амалия.

– Ну да. Ему казалось, что так его запомнит меньше людей. Но тут служанка поняла, что это он убил девушку из тупика Примул, и решила сорвать куш. Либо ей не хватило осторожности, либо Сезар Пелиссон заметил пропажу улики, с помощью которой она рассчитывала доказать его вину. У него оставался только один выход: пойти к отцу, что он и сделал. Ну, а как его отец попытался спасти положение, вы уже знаете… Впрочем, довольно о них. Вы сумели найти Сергея Васильевича? Надеюсь, с ним все в порядке?

– Он сумел выйти на связь и кое-что мне рассказать, – сказала Амалия спокойно. – Полагаю, что с ним все будет хорошо.

Осетров понял, что его собеседница не настроена откровенничать, и не стал настаивать.

– Я сегодня так и не успел поужинать, – промолвил он непринужденным тоном, беря меню. – У них тут есть что-нибудь стоящее? Рубец, еще один рубец… нет, честно говоря, я не любитель требухи. К счастью, я тут вижу и нормальные блюда…

– О чем вы собираетесь говорить с Дассонвилем? – не удержавшись, спросила Амалия.

Осетров бросил на нее быстрый взгляд поверх меню.

– Вряд ли разговор пойдет о погоде… Впрочем, вы можете остаться и послушать, госпожа баронесса.

Последняя фраза, сказанная как бы между прочим, была призвана указать Амалии на ее место. Разумеется, сударыня, словно говорил Осетров, вы сделали большую часть работы, и без вас мы бы, скорее всего, не справились, но теперь – теперь настало время отойти в сторону и превратиться в скромного наблюдателя (ключевое слово «скромный»). Но хоть и говорят, что скромность – лучшая форма гордости, Амалии она всегда давалась нелегко.

Тем не менее баронесса осталась и даже позволила вовлечь себя в беседу о положении дел в Европе, о метро, которое собирались строить в Париже, а также о современном французском театре. Полчаса пролетели незаметно, а после них – еще четверть часа. Генерал Дассонвиль не показывался. Два или три раза заглянул мсье Лакомб, чтобы убедиться, что посетители всем довольны, но от Амалии не укрылось, что, разговаривая, он смотрел главным образом на нее. Когда до крайнего срока, назначенного Осетровым, осталось всего пять минут, баронесса Корф не выдержала.

– Он не придет, – сказала она.

Осетров сухо улыбнулся.

– Разумеется, придет, госпожа баронесса. Сейчас он где-то здесь, поблизости, и тянет время, чтобы явиться в последний момент. Такая уж у него тактика.

Официанты убрали со стола и по просьбе Осетрова сменили скатерть. Не зная, чем себя занять, Амалия вспомнила, что сегодня истратила две пули, и под неодобрительным взглядом резидента перезарядила оружие. Как раз когда она прятала его в сумочку, дверь отворилась без стука. На пороге стоял один из агентов Осетрова, которого тот отправил наружу следить за происходящим.

– К вам гость, – проговорил он по-русски.

Рядом с ним Амалия увидела высокого седоватого брюнета пятидесяти с лишним лет в военном мундире, но вовсе не незнакомец привлек ее внимание, а человек, который держался чуть позади. Когда он поднял голову, Амалия мгновенно его узнала. Это был Тревор Уортингтон, он же виконт Пьер де Ботранше, он же агент Хамелеон.

Глава 27

«Красная луна»

– Добрый вечер, господин генерал, – промолвил Осетров, поднимаясь с места. – Рад вас видеть… Вы уже знакомы с баронессой Корф?

– Понаслышке, если можно так сказать, – ответил Дассонвиль, и, когда Амалия увидела, как он улыбается, она сразу же поняла, что справиться с таким соперником будет крайне непросто. Кто-то из журналистов, желая польстить генералу, однажды написал, что у него стальной профиль и мужественная челюсть, и с той поры к нему приклеилась кличка «стальной профиль». У баронессы Корф мелькнула мысль, что Дассонвиль хорошо смотрелся бы на открытках с подписью «Наши доблестные генералы», если бы занимаемое им положение позволяло такой градус публичности. Конечно, Дассонвиль был таким же человеком из плоти и крови, как и любой другой, и все же малограмотный подхалим-репортер оказался в чем-то прав: в генерале и в самом деле чувствовалось стальное начало. Можно было только посочувствовать тому, на кого Дассонвиль по какой-то причине решил бы ополчиться.

Впрочем, несмотря на свой стальной характер, генерал все же поцеловал Амалии руку самым что ни на есть учтивым образом и даже сказал несколько любезных слов.

– Это мсье Дюбуа, – добавил Дассонвиль, кивая в сторону своего спутника. – Надеюсь, вы не будете возражать, если он будет присутствовать на нашей встрече.

Мсье Дюбуа, который уже успел где-то оттереть загар капитана Уортингтона, а также избавиться от его шрама, церемонно поклонился. По правде говоря, больше всего Амалию интересовал вопрос, как он ухитрился заодно избавиться от двух пуль, которые она в него всадила.

– Кажется, мы уже встречались с вами, мсье Дюбуа, – уронила она со значением. – Вы очень напоминаете мне одного известного дуэлянта… виконта Пьера де Ботранше.

По блеску глаз Осетрова она поняла, что намек не прошел мимо него.

– А также, – продолжала Амалия безмятежно, – вы до ужаса похожи на одного английского капитана… некоего Тревора Уортингтона.

– Надо же, какое удивительное совпадение, – отозвался агент Дюбуа сипловатым голосом, совершенно не похожим на звучный тенор капитана. – По правде говоря, госпожа баронесса, я не знаю по-английски ни слова.

– Ступайте, Федор Сергеевич, – вполголоса сказал Осетров своему агенту. – Но далеко не уходите.

Агент удалился, и в кабинете осталось всего четыре человека. Осетров улыбался, как игрок перед решающей партией, Дассонвиль казался невозмутим, как камень, Амалия приготовилась к роли простой наблюдательницы. Что же касается того, кого назвали мсье Дюбуа, он старался подражать невозмутимости своего начальника, но огненные взгляды, которые «Дюбуа» нет-нет да бросал в сторону баронессы Корф, могли кого угодно ввести в заблуждение относительно его истинных чувств.

– Я думал, вы предпочтете взять с собой Ашара, – сказал Осетров. – Речь пойдет… да, речь пойдет о делах семейных.

– Можете смело говорить при мсье Дюбуа, – отозвался Дассонвиль, садясь за стол. Дюбуа прошелся по кабинету, выглянул в окно и плотно задернул портьеру, чтобы снаружи никто не мог их видеть. Амалия устроилась на диване, расположенном у входа, и положила сумочку себе на колени.

– Хорошо, будь по-вашему, – сказал Осетров, вернувшись на свое место. – Ваш сын, который носит фамилию Пелиссон, – убийца. Собираетесь это отрицать?

Дассонвиль сделал рукой неопределенный жест, который при желании можно было истолковать как отрицательный.

– Продолжайте, – только и промолвил он.

– Я мог бы предать данный факт огласке, – продолжал Осетров. – Но, раз уж наши страны являются союзниками, я, наверное, повременю.

– Факт без доказательств не значит ничего, – равнодушно отозвался Дассонвиль. – У вас есть доказательства?

– А вы как думаете?

Генерал нахмурился и поглядел на Дюбуа, который остался стоять в углу, скрестив на груди руки.

– Значит, нож все-таки у вас, – медленно проговорил Дассонвиль. – Сколько?

– Что?

– Сколько вы за него хотите?

– Не притворяйтесь, мсье, – усмехнулся Осетров. – Вы же прекрасно понимаете, что речь пойдет вовсе не о деньгах.

– А о чем же?

– Некоторые сведения стоят дороже любых денег.

– Вы хотите, чтобы я предал свою страну?

– Нет, я хочу, чтобы вы спасли жизнь сыну. Вы ведь знаете, что он убил не только Сюзанну Менар.

На этот раз генерал молчал долго.

– Что еще вы знаете? – спросил он наконец, уже не скрывая своего раздражения.

– Можем поговорить о действиях, которые вы предприняли, чтобы защитить мсье Пелиссона. Ваши люди толкнули служанку под трамвай и позаботились о том, чтобы репортер, который писал об убийстве Сюзанны Менар, выпал из окна. А затем ваши агенты взялись за одного из наших.

– Судя по результату, скорее уж он взялся за них, – колюче парировал Дассонвиль. – Поговорим о том, как он их убил?

– Во всяком случае, мы благодарны вам за то, что вы позаботились убрать трупы из купе, – заметил Осетров, изображая благодушие. – Северный экспресс вполне заслужил свою репутацию одного из лучших поездов. Не нужно, чтобы на ней образовалось пятно… особенно кровавое.

Генерал нахмурился и дернул челюстью. Амалия видела, что шутка Осетрова пришлась Дассонвилю не по нутру.

– Мои люди устранили двоих, и двоих устранил ваш агент. Полагаю, на этом можно остановиться… если, конечно, вы не возражаете.

– Все зависит от того, согласитесь ли вы на мои условия, – отозвался Осетров, пристально глядя на собеседника.

Устав стоять, Дюбуа вздохнул и сел на ближайший диван, но тотчас же подпрыгнул на месте и извлек затесавшуюся среди подушек острую шляпную булавку. Взгляд, который он метнул на Амалию, красноречивее любых слов говорил о его уверенности в том, что именно она подбросила булавку, на которую он напоролся. Встав с места, Дюбуа обошел стол и присел на самый краешек дивана, на котором устроилась Амалия.

– Кажется, это ваше, сударыня, – проговорил он негромким голосом капитана Уортингтона, протягивая своей соседке булавку.

– В жизни таких не носила, – шепнула в ответ Амалия. – Но я не возражаю, если вы будете верить, что она моя и что я нарочно смазала ее ядом.

Человек без имени, без труда надевающий различные личины, начал багроветь. В жизни у него были правильные и, пожалуй, даже красивые черты лица, но им словно не хватало какой-то определенности, которую, возможно, они приобретали только при очередном перевоплощении.

– Вы хотели меня убить!

– Нет, я лишь хотела спасти свою жизнь.

– Вы стреляли в меня!

– Всего два раза. Знала бы я, что вы носите защиту от пуль… Увы, наше знакомство не зашло так далеко, чтобы я успела изучить вашу одежду.

И, произнеся эту в высшей степени двусмысленную фразу, Амалия очаровательно улыбнулась.

– Не было никакой защиты, – буркнул Дюбуа, кладя булавку на круглый одноногий столик возле дивана. – Пули ударили во фляжку этого пьяницы, которую он таскал в кармане. Я носил ее с собой, чтобы не выходить из образа.

– Кстати, что с ним стало? Я имею в виду настоящего капитана Уортингтона.

– Кажется, его съели рыбы.

– Значит, он жив и здоров? Иначе вы бы не говорили об этом так просто.

– Мы поместили его в сумасшедший дом, чтобы он не путался у нас под ногами.

– Не боитесь, что от его общества там все сойдут с ума?

– Так они уже сумасшедшие, чего бояться? – ответил Дюбуа, сделав вид, что не заметил тонкой иронии собеседницы.

– Ну, вдруг они сойдут с ума еще больше. А врачи? Я очень беспокоюсь за врачей. По-моему, вы обошлись с ними безжалостно.

– Это вы безжалостны, мадам.

– Когда это я…

– Всегда! Взять хотя бы тот чертов обед, когда вы велели подать серебряные приборы. И смотрели на меня так, словно предвкушали, когда я их наконец стащу!

– Скажите-ка мне вот что, – перебила своего собеседника Амалия. – Куда это вы хотели увезти меня с улицы Сен-Мартен?

Дюбуа насупился.

– Во всяком случае, убивать вас я не собирался.

– Месье, вы меня просто убиваете своей заботой! И раз уж мы так разоткровенничались: может быть, вы объясните, где вы научились так замечательно говорить по-английски?

– Вам я, так уж и быть, скажу, – усмехнулся ее собеседник. – Дома. Я наполовину англичанин и на четверть эльзасец, что вовсе не мешает мне чувствовать себя французом. И ради моей страны я готов на все.

Меж тем разговор за главным столом продолжался своим чередом.

– Во-первых, вы должны прекратить слежку и оставить моих людей в покое, – сказал Осетров. – Всех без исключения.

– Считайте, что ваше условие уже выполнено, – ответил Дассонвиль. – А во-вторых?

– Во-вторых, вы обязуетесь не предпринимать никаких мер против известного вам лица, которое ехало в Северном экспрессе и столкнулось с вашими агентами. Также вы обязуетесь не чинить ему препятствий в том случае, если он пожелает въехать во Францию или, напротив, покинуть ее.

Генерал метнул быстрый взгляд на Амалию, которая сидела на диване и, поглаживая пальцем слегка обгоревшие дыры на ткани своей сумочки, слушала, что ей говорит Дюбуа.

– Хорошо, – сказал Дассонвиль, – я не стану преследовать господина Ломова. А в-третьих?

– В третьих, – эхом откликнулся Осетров, – я хочу, чтобы вы рассказали мне правду о «Красной луне».

Генерал усмехнулся.

– Мой генерал, – вмешался Дюбуа, – позвольте вам заметить, что если вы согласитесь на его требование, вы совершите предательство.

– Молчите, капитан, – холодно промолвил Дассонвиль. – Не говорите о том, о чем не имеете ни малейшего понятия. – Он повернулся к Осетрову. – Значит, вы желаете знать о «Красной луне»? А вы уверены, что правда придется вам по вкусу?

– Что может быть лучше правды? – ответил Осетров безмятежно. – Позвольте лишь напомнить вам, что если вы вздумаете кормить меня сказочками вроде тех, которые вы внушили англичанам, я буду вынужден принять меры.

– Странно, что вы сейчас упомянули именно англичан, – сказал Дассонвиль, морщась. – Потому что весь проект был создан в расчете именно на них. Точнее, не сразу, но…

– Вы очень красивы, вы чертовски обаятельны и даже умны, – говорил меж тем Дюбуа Амалии. – Но вы никогда не сможете заставить меня забыть, что вы враг.

– Черт возьми, – сказала Амалия, изобразив смущение, – как мало надо, чтобы вынудить мужчину сказать комплимент! Всего-то пару раз выстрелить в него…

– Да, вы в меня стреляли, и я вам этого никогда не прощу, – шепнул Дюбуа. – И учтите: в следующий раз я не стану тратить время на разговоры, а просто сверну вам шею.

– Ну, лично я не могу обещать, что именно сделаю с вами в следующий раз, – отозвалась Амалия с улыбкой. – Возможно, что-нибудь ужасное… к примеру, поцелую вас.

– Ваше самомнение просто поразительно, – начал Дюбуа, но баронесса Корф перебила его:

– Помолчите, месье, вы мешаете мне слушать.

– Некоторое время назад с виконтом де Ботранше произошел несчастный случай, – сказал Дассонвиль, обращаясь к Осетрову. – Он ставил сложный химический опыт, что-то не рассчитал и погиб.

– Давайте все же внесем некоторую ясность, – попросил Осетров. – Виконт испытывал по вашему заказу взрывчатые вещества?

– Совершенно верно. Ашар получил телеграмму от агента, которому было поручено присматривать, чтобы с виконтом ничего не случилось, и пришел ко мне. Поначалу я не собирался держать смерть молодого человека в секрете, тем более что расследование – весьма тщательное, кстати сказать – показало, что виконт стал жертвой собственной ошибки, а не чьего-то злого умысла. Однако позже я сообразил, как даже преждевременную смерть Пьера де Ботранше можно обратить на благо Франции. Я запустил слух, что он занимается сверхсекретным проектом под кодовым названием «Красная луна». Поначалу я воспринимал мой вымысел… ну, знаете, как липучку для мух. Иностранные агенты – в особенности немцы – из кожи вон лезли, чтобы узнать секрет, который так строго охранялся. Все, что требовалось от меня и моих людей, – распространять ложные данные и перехватывать тех, кто стремился получить к ним доступ. Однако вскоре я заметил, что англичан «Красная луна» волновала даже больше, чем немцев. Как же так, вдруг французы разработают какое-то оружие, которое даст им военное преимущество, вдруг во Франции появится новый Наполеон и захочет свести с британцами старые счеты! – Дассонвиль усмехнулся. – Что такое, мсье Осетров, вы зеваете?

– По-моему, вы лжете, – ответил резидент. – И даже не слишком ловко. Вам самому не надоели эти игры, генерал?

– А я ведь предупреждал вас, что правда вам не понравится. – Глаза Дассонвиля угрожающе сверкнули, хотя с самого начала беседы он старался держать себя в руках и вообще, по правде говоря, замечательно владел собой. – Я придумал «Красную луну», чтобы выводить на чистую воду шпионов врага. А потом я использовал ее, чтобы уничтожить полковника Уортингтона. Я нарочно организовал несколько утечек, чтобы англичане встревожились. Мне нужно было, чтобы они потеряли голову и решились на физическое устранение виконта де Ботранше, который к тому времени давно лежал в могиле, но ведь они же не знали этого. И когда они отправили полковника во Францию, я понял, что наконец-то смогу с ним поквитаться за гибель моего сына.

– Вы снова лжете, – сказал Осетров. – Допускаю, что вы могли спровоцировать англичан, но вы никак не могли быть уверенным, что они отправят именно его. Уортингтон был вовсе не единственный, кто промышлял делами такого рода.

Дассонвиль подался вперед и насмешливо оскалился.

– А вы наведите справки о его коллегах, – вкрадчиво шепнул он. – О тех, которые, по вашим же словам, «промышляли делами такого рода». Хикса застукали в китайском опиумном притоне и вышвырнули со службы, Сандерс удачно женился и вышел в отставку, Уэст, Морган и О’Хара имели задания в других частях света и не могли быстро прибыть во Францию. Оставался только полковник Уортингтон.

– Опиумный притон – ваших рук дело? – спросил Осетров.

– Нет. Но я приложил некоторые усилия, чтобы об увлечении Хикса стало известно. Только и всего.

– Скажите, генерал, почему тогда вы не могли приложить некоторые усилия, чтобы прикончить Уортингтона прямо в Лондоне? Зачем столько сложностей? Разве обязательно было заманивать его во Францию?

– Наши правила строго запрещают нам сводить на работе личные счеты. Да, я мог приказать убить его там, но все бы поняли, почему я это сделал. И к тому же англичане не оставили бы такое убийство безнаказанным. Я не мог поставить под удар наших людей, которые находятся в Британии.

– Боюсь, генерал, я не верю ни одному слову из того, что вы мне тут рассказали, – уронил Осетров, пристально наблюдая за своим собеседником.

– В таком случае я не понимаю, чего вы от меня требуете, – пожал плечами Дассонвиль. – Вы хотели знать суть проекта «Красная луна» – я вам его рассказал. Понимаю, вы бы предпочли, чтобы это была какая-нибудь сверхмощная взрывчатка, или новый вид оружия, или что-то подобное. Но на самом деле «Красная луна» – всего лишь липучка для мух, нравится вам это или нет.

Генерал поднялся с места и шагнул к дверям.

– Наш разговор не окончен, – заметил Осетров.

– Сегодня он окончен, – твердо ответил Дассонвиль. – Я обещал жене сводить ее вечером в театр «Варьете»… Идемте, капитан. Разумеется, мсье Осетров, мы продолжим нашу беседу при первой же возможности.

Он попрощался с Амалией и скрылся за дверью в сопровождении капитана Дюбуа.

Глава 28

Встреча

– Должна признаться, я кое-что не поняла, – сказала баронесса Корф. – О Сезаре Пелиссоне вы узнали от меня совсем недавно. Когда вы успели раздобыть нож, которым он зарезал Сюзанну Менар?

– Неважно, – буркнул Осетров. – Главное, генерал думает, что нож у меня.

– То есть на самом деле орудия убийства у вас нет?

– Даже если так, что это меняет? И без орудия убийства Дассонвилю придется со мной считаться. Кстати, как вы относитесь к тому, что он рассказал о «Красной луне»?

– Его история выглядит вполне правдоподобно.

– Значит, вы не поверили ни единому слову?

– Дело не в том, поверила я или нет. На встречу с вами генерал взял с собой постороннее лицо.

– Чья роль – быть свидетелем и, если понадобится, удостоверить перед третьими лицами, что генерал не рассказал ничего, что могло бы повредить Франции. – Осетров усмехнулся.

– Иными словами, Дассонвиль с самого начала не собирался идти на откровенность. А раз так, большой вопрос, можно ли верить его рассказу.

– Кстати, я заметил, как вы выбрали позицию у двери и все время следили, что делает мсье Дюбуа. А еще до появления Дассонвиля вы позаботились перезарядить свой револьвер. Вы никому не доверяете, госпожа баронесса.

– Я не исключала, что на нас могут напасть, – коротко ответила Амалия.

– Поэтому я привел с собой людей, чтобы этого не случилось.

Баронесса Корф хотела заметить, что вряд ли они остановили бы Дассонвиля, если бы он решился на серьезный шаг, но внезапно поймала себя на мысли, что ей наскучило спорить и вообще хочется поставить в деле точку. А Осетров тем временем продолжал:

– В сущности, Дассонвиль ведет себя именно так, как я и ожидал. Конечно, я не думал, что он возьмет и сразу выложит мне все секреты. Он приперт к стенке и знает, что выхода у него нет, но делает вид, что не сдается.

– Выход есть, – отозвалась Амалия. – Он всегда может застрелиться.

– О нет, Амалия Константиновна. Поверьте мне, генерал не из тех, кто стреляется. А так как он очень дорожит своим сыном, рано или поздно Дассонвиль расскажет мне все.

– Должна признаться, – помедлив, промолвила баронесса Корф, – лично я бы предпочла, чтобы вы отправили его сына за решетку. Он убивает людей, он опасен.

– Люди умирают, это не новость. Большинство вообще живет непонятно зачем, без цели, без смысла, и дохнет точно так же. А Сюзанне Менар просто не стоило шляться по ночам непонятно где. О ее убийстве написали все газеты, но ни один репортер так и не задался вопросом, почему она возвращалась домой в два часа ночи.

Амалия поняла, что Осетров недоволен собой, а некоторые люди так устроены, что когда они недовольны собой, они становятся утомительно резки. Поэтому она предпочла попрощаться с резидентом и покинула кабинет.

В коридоре она столкнулась с ресторатором, о котором, по правде говоря, успела уже забыть.

– Надеюсь, мадам провела у нас приятный вечер? – спросил Лакомб.

– Даже не сомневайтесь, месье, – отозвалась Амалия.

Она попросила вызвать ей экипаж и вскоре вернулась в знакомый особняк на улице Риволи. В глаза ей сразу же бросилось, что никто больше не следил за домом. Ни один агент Дассонвиля не околачивался поблизости, подпирая дерево или прячась за газетным листом.

Почему-то баронесса Корф тотчас же вспомнила слова Багратионова: «Если кто-то слишком быстро идет на уступки, значит, они для него вовсе не важны». И почему-то сразу вслед за ними ей пришло на ум выражение Осетрова «приперт к стенке», сказанное об их противнике. По правде говоря, Амалия вовсе не была уверена, что генерал Дассонвиль находился в столь плачевном положении.

«А что можно сказать обо мне? Только то, что я не оправдала доверия генерала Багратионова. Да, я нашла Сергея Васильевича, но то, что удалось узнать о «Красной луне», никак не поможет спасти Особую службу… И конечно, коль скоро речь идет о фактическом провале, мне придется выслушать немало нелицеприятного, и все мои заслуги и прошлые успехи уже не будут значить ничего. Rien. Niente. Nothing. Nichts [12]… – Она отчего-то вспомнила сверкающие бешенством светлые глаза капитана Дюбуа и усмехнулась. – Поразительно – он вел себя так, словно потерпел поражение первый раз в жизни. Чего стоит одна угроза свернуть мне шею… люди его склада обычно предпочитают словами не разбрасываться. Сергей Васильевич вообще считает, что угрозы – признак слабости… А да ну их всех!»

И, приняв это поистине мудрое решение, Амалия отправилась спать.

Проснувшись на следующее утро, она какое-то время пыталась вспомнить свой сон. Во сне она ходила по зданию, напоминающему огромные универсальные магазины, в которых ей недавно приходилось бывать, но, разумеется, продавцы и товары оказались вовсе не такими, как в жизни.

«Кажется, я даже видела Дюбуа… – Но вспомнить точно никак не удавалось, и Амалия принялась фантазировать: – Он был одет как индеец, с длинными волосами и перьями в них, и предлагал купить мне по сходной цене связку скальпов. Конечно, если вдуматься, я рада, что не убила его, он довольно-таки занятный мерзавец, у которого есть чему поучиться, но… какого черта он делает в моем сне?»

Зазвонил телефон, и Амалия проделала все привычные манипуляции: левой рукой прижала к уху наушник, а правой поднесла к лицу сам аппарат с микрофоном.

– Алло!

– Амалия Константиновна, это Осетров. Вы уже знаете?

Баронесса Корф тотчас обратила внимание на то, что вежливый обычно резидент даже не поздоровался, и насторожилась.

– Что я знаю? – на всякий случай спросила она.

– Сезар Пелиссон застрелился сегодня ночью.

– Застрелился или его застрелили? – осведомилась Амалия после паузы.

– Пока все вроде бы указывает на самоубийство.

Итак, Пелиссон мертв, а значит… Значит, сведения о том, что он совершал убийства, уже не имеют никакой ценности. И значит, у Дассонвиля полностью развязаны руки.

– Он меня переиграл, – мрачно промолвил Осетров. – Мне стало известно, что вчера после нашей встречи генерал отправился вовсе не в театр, а к сыну на улицу Монморанси. О чем они говорили, мне неизвестно, но когда Дассонвиль вышел, он казался взволнованным и споткнулся на тротуаре. Вечером его сын рассчитал всю прислугу и выплатил им даже больше, чем они должны были получить. Когда утром он не явился на работу, к нему послали курьера, но тот не смог достучаться до Пелиссона. Кто-то из соседей вспомнил, что слышал громкий хлопок незадолго до полуночи. В конце концов, дверь сломали и обнаружили труп с простреленной головой… Как вы думаете, госпожа баронесса, он сам решился на самоубийство или ему приказал отец?

– Приказал – нет, вряд ли, – ответила Амалия, поразмыслив. – Посоветовал, настойчиво намекнул… что-нибудь в этом роде.

– Да уж. – Осетров вздохнул. – Никогда я не мог подумать, что Дассонвиль отважится на подобное. Надо отдать ему должное, времени зря он не терял: я объявлен персоной нон грата и мне предписано покинуть Францию в течение двух дней.

– А что насчет меня?

– Официально против вас ничего нет, госпожа баронесса. Но вы наверняка понимаете, что иметь такого врага, как генерал Дассонвиль, – большая роскошь, которую не каждый может позволить.

– Я учту, – мрачно сказала Амалия.

– Хорошо. Приезжайте к нам, для вас есть кое-что.

В посольстве Амалию ждал пакет от Багратионова, в котором генерал требовал отчета о том, чего ей удалось добиться. Подавив соблазн отправить шифрованную телеграмму с текстом «Ничего», Амалия остановилась на другом варианте – «Работа продолжается. Ждите известий». Так как генерал теперь требовал, чтобы в сообщениях использовался новый шифр, у нее ушло едва ли не полчаса на то, чтобы зашифровать два коротких предложения.

Покинув посольство, Амалия задумалась о том, чем ей заняться, и решила отправиться туда, где жил покойный Пелиссон. Улица Монморанси казалась респектабельной и довольно тихой, здесь не было ни омнибусов, ни шумных трамваев, зато попадалось много вывесок ювелирных лавок. Дом, в котором находилась квартира Пелиссона, ничем не выделялся среди прочих. На первом этаже находились ювелирная лавка, булочная и магазин игрушек. Таблички возле входа указывали, что среди жильцов имеются вышивальщица вееров, гравер и доктор. Немолодой консьерж, у которого одна нога была деревянная, стоял на крыльце и, попыхивая трубкой, разговаривал с булочником и молодой женщиной, судя по ее виду – горничной одного из жильцов.

– Репортеры теперь повадились ходить, – говорил консьерж. – И вот что странно: вроде все из разных газет, а вопросы задают одни и те же. Хорошо ли я знал месье Пелиссона, не бросила ли его женщина и не слышал ли я звук выстрела. Откуда же мне слышать? Его квартира в другом конце здания.

– А где его окна? – с жадным любопытством спросила горничная.

В ее тоне чувствовалось неприкрытое торжество, что незнакомый ей Пелиссон, живший как буржуа, имевший приличную работу и вовсе не бедствовавший, умер, а она, только два-три месяца назад покинувшая свою деревню в Берри или Нормандии, жива, здорова и даже не собирается умирать. Амалия собиралась поговорить с консьержем, но теперь, при взгляде на его слушателей, у нее пропала всякая охота. Она резко повернулась, чтобы уйти, и едва не столкнулась с господином, который стоял позади нее.

– Мадам! Я прошу прощения… Боже мой, это вы?

Узнав Марселя Лакомба, Амалия испытала довольно странное ощущение. Вот, к примеру, встречаете вы человека, который вам скорее симпатичен, и вдруг обнаруживается, что он карточный шулер, или бросил жену с тремя детьми, или обобрал беспомощную старушку. По мысли баронессы Корф, появление ресторатора на улице Монморанси именно тогда, когда она сама туда приехала, никак не могло быть простым совпадением, и она не собиралась даже притворяться, что верит в подобные случайности.

– Нет, – твердо промолвила Амалия, глядя в лицо Лакомбу своими безжалостными золотыми глазами, – этого не может быть!

От нее не укрылось, что ресторатор смутился.

– Вы следили за мной? – требовательно спросила Амалия.

– О нет, мадам! – Лакомб смутился еще больше. – Собственно говоря… я приехал сюда из-за некоего Пелиссона.

– Некоего?

– Вы вряд ли его знаете, – поспешно добавил ее собеседник. – Ко мне в ресторан ходит один полицейский, и он сказал мне, что Пелиссон покончил с собой.

– Вам-то что за дело до этого?

Лакомб замялся.

– Видите ли, – проговорил он, – человек, о котором мы говорим, убил мою сестру. То есть я так думаю.

Амалия поглядела на лицо ресторатора, пытаясь уловить хоть малейший признак фальши, – но тщетно. Между Лакомбом и Сергеем Васильевичем было очень мало общего, но все же баронесса Корф уловила нечто знакомое – какую-то нотку, интонацию, гримасу, которая поразительно напоминала о Ломове, а точнее, о его настрое в тот момент, когда он пришел к Амалии и дал ей понять, что враг, некоторым образом придававший его жизни дополнительный смысл, исчез.

– Просто поразительно, – сказала Амалия. – Если вы не против, я приглашаю вас вон в то кафе на углу улицы, и мы поговорим о вашей сестре.

Они сели на террасе, и баронесса Корф спросила себе чашку кофе. Лакомб последовал ее примеру.

– Понимаете, – начал он, – у меня нет никаких доказательств. Помните, я говорил вам, что три года назад унаследовал дело?

– Да, теперь я припоминаю, – сказала Амалия, размешивая кофе.

– Мой отец был женат дважды. – Лакомб едва заметно поморщился. – Моя мать умерла от чахотки, когда мне было десять. Через некоторое время мой отец женился на вдове с капиталом. Она родила ему дочь, а на деньги жены он купил сначала один ресторан, а затем другой. Я не должен был их унаследовать – они должны были отойти Дезире.

– Вашей сестре?

– Да. А потом ее не стало.

– Почему вы думаете, что ее убил Сезар Пелиссон? – спросила Амалия.

– Все произошло во время лодочной прогулки по Сене. Одна из лодок опрокинулась, и Дезире пошла ко дну. Сезар Пелиссон и еще два человека выплыли. Позже девушка, которая плыла в соседней лодке, рассказала мне кое-что. Ей показалось, что она видела, как Сезар держал голову Дезире под водой. Он утопил мою сестру, понимаете? Она плавала очень хорошо, она бы выплыла, тем более что река в том месте была спокойной.

– Боюсь вас огорчить, – вполголоса заметила Амалия, – но с такими подозрениями, да еще со свидетелем, надо идти в полицию.

– Та девушка не была уверена. Она говорила: «Мне казалось». И потом, у нее было не то ремесло, с которым обращаются в полицию. Понимаете, да? Ей бы сказали, что она пытается оболгать почтенного человека.

– Но вы все же ей поверили?

– Я не знал, что думать. Я немного знал Сезара. Он казался таким… ну, знаете, обыкновенным. Мог выпить лишнего, мог взять денег в долг. Я не хотел верить, что он мог… у меня просто в голове не укладывалось.

– А какой резон был Сезару убивать вашу сестру?

– Разве я не упоминал? Простите. Дело в том, что он был к ней неравнодушен. Но она не обращала на него внимания. Она любила другого и была с ним помолвлена. – Лакомб вздохнул. – На похоронах Дезире ее жених потерял сознание. Все жалели его, некоторые уверяли, что он был совершенно раздавлен и считал себя конченым человеком. Но не прошло и полгода, как он женился на другой.

– Мсье Лакомб, я правильно понимаю, что ваша семья не выдвигала против Сезара официальных обвинений?

– Моя мачеха говорила с ним, но он все горячо отрицал. Она недолюбливала меня и объявила, что я просто-напросто все выдумал. Потом ее сразил удар, и она умерла. Отец пережил ее на несколько месяцев. Я больше не общался с Сезаром, у меня хватало хлопот по работе, но… я не мог заставить себя не думать о нем. Чем больше я размышлял о той лодочной прогулке, тем яснее мне становилось, что он виновен. Я поговорил с полицейским, который ходит в мой ресторан. Он сказал, что доказать злой умысел при происшествиях такого рода практически невозможно. Даже если свидетельница поклянется, что видела, как он топил Дезире, Пелиссон заявит, что она все перепутала и он, наоборот, пытался спасти мою сестру. И даже посредственный адвокат сумеет его вытащить.

– Скажите, мсье Лакомб, почему вы приехали сегодня к его дому?

Ресторатор пожал плечами:

– Не знаю. Честно говоря, я ведь бывал тут, и не раз. Все хотел зайти к нему и… хотя бы набить ему морду. Но не решался. Понимаете, мадам, не такой я человек. Даже жена говорит мне, что я бываю чересчур мягким.

– Вы хотели увидеть его мертвым, не так ли? – спросила Амалия.

– Надеялся, да, – пробормотал Лакомб, косясь на нее. – Даже не знаю, как я себе представлял, что меня пустят туда… И почему он выстрелил себе в голову? Он ведь не любил огнестрельное оружие.

– Вот как? Почему?

– Просто не любил. Я знаю, что одно время он увлекался фехтованием и добился недурных результатов. Он говорил, что в холодном оружии есть благородство, а в огнестрельном – нет. Хотя, конечно, он выбрал его, потому что застрелиться ведь проще, чем зарезаться. – Лакомб поежился. – Полицейский, который мне рассказал о его смерти, уверял, что мозги разлетелись по всей комнате. Простите, я, конечно, не должен был упоминать такие ужасы…

– Ничего, – отозвалась Амалия, – я не из пугливых. Зря вы не пьете свой кофе: он тут вполне сносный.

Лакомб поглядел на нее, колеблясь.

– Можно задать вам вопрос? – наконец решился он.

– Какой?

– Я хотел задать его вчера, но так и не решился. – Ресторатор глубоко вздохнул. – Скажите, мадам, как вас зовут?

Глава 29

Вечерний выпуск

Три дня спустя Амалия сидела возле стола и смотрела на запечатанный пакет, который из Петербурга доставил нарочный. Обстоятельства требовали от нее, чтобы она немедленно открыла пакет и приняла к сведению его содержимое, но баронесса Корф не торопилась, потому что слишком хорошо знала, что увидит внутри.

«Понукания вперемежку с похвалами, – думала она с досадой, – на одну чайную ложку похвал сто понуканий. – Шутка вышла не слишком удачной, и все же Амалия улыбнулась. – Подайте луну с неба, не то – что? Сам ведь знает, что ничего со мной сделать не может. Уволить – да сделайте одолжение… Ах, щучья холера!»

Сломав печати, она достала два листа, исписанные размашистым генеральским почерком. В глаза немедленно бросилась фраза: «Боюсь, милостивая сударыня, что вы не представляете себе всей сложности положения…», и настроение Амалии тотчас же ухудшилось.

На четырех страницах генерал приказывал, просил, а затем умолял предпринять все возможные, а также невозможные усилия и раскрыть секрет «Красной луны» – либо равнозначный ему. Кроме того, Багратионов требовал немедленного и подробного отчета о действиях Амалии, пусть даже нешифрованного, который следовало отправить с тем же нарочным обратно в Петербург.

Баронесса Корф откинулась на спинку кресла и задумалась. За три истекших дня она проводила изгнанного Осетрова на вокзал и пообщалась с временно замещающим его агентом, который на словах обещал ей всяческую поддержку. Кроме того, Амалия зачастила в ресторан на улице Сен-Мартен – возможно, потому, что открыла в себе любовь к нормандской кухне. Еще она встречалась с Джереми Скоттом, но вполне сознательно ограничилась общими темами – здоровьем молодого человека, парижскими театрами и погодой. А вчера…

Вчера хоронили Сезара Пелиссона, причем отпевание состоялось в церкви – генерал Дассонвиль использовал свои связи, чтобы его сына признали погибшим в результате несчастного случая, а не самоубийства. Однако Амалии даже не дали войти в церковь – у самого входа ее перехватил капитан Дюбуа.

– Вам не кажется, что это уже чересчур? – прошипел он, преградив Амалии дорогу. – Между прочим, он погиб из-за вас!

– Между прочим, – спокойно промолвила Амалия, высвобождая свой локоть из поразительно цепких пальцев своего недруга, – Сезар Пелиссон однажды потерпел неудачу в любви и утопил девушку, которая предпочла ему другого. Так как ее убийство сошло ему с рук, он не стал останавливаться… Мне продолжить или как?

– Сделайте одолжение, сударыня, – шепнул капитан, наклонившись к ней, – катитесь к дьяволу! Самая подходящая для вас компания, я уверен!

– Так и знала, что он – не вы, – съязвила Амалия, отступая на шаг. – Вы слишком мелки, капитан Дюбуа, или как вас там на самом деле зовут…

Она смерила его ледяным взглядом и удалилась, оставив-таки последнее слово за собой.

Но не может же она в самом деле писать в отчете генералу, как она пикировалась с Дюбуа, самую малость флиртовала с Джереми и наслаждалась нормандским сидром в компании Марселя Лакомба.

На самом деле Амалию не покидало ощущение – или предчувствие, называйте как хотите, – что надо подождать, выдержать паузу, и что-то обязательно случится, ситуация изменится или повернется в нужную ей сторону.

«А может быть, и нет… Может быть, и нет».

Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором вновь возникла улица Монморанси и таблички у входа для жильцов. Вышивальщица вееров… гравер… доктор… Доктор, конечно же.

В ушах Амалии зазвучал голос Сергея Васильевича:

– Надо было найти такого козла отпущения, который покончил бы с собой до процесса и заодно оставил бы покаянную записку, что это он во всем виноват. Кстати, при известной сноровке не потребовалось бы даже самоубийства: предъявили бы чей-нибудь убедительный труп, а козлу отпущения дали бы повышение, сменили фамилию и отправили бы работать дальше на благо родины.

«Консьерж, – думала Амалия, – вот в чем дело. Он бы заметил, если бы Пелиссон покинул дом. Однако для таких случаев имеются свои методы… Допустим, два человека приводят к доктору кого-то, у кого разбита голова и кто еле-еле стоит на ногах. Лицо, вероятно, перевязано подручными средствами и плохо видно. Через некоторое время из дома опять выходят два человека и с ними – перевязанный. Консьерж делает вывод: ясное дело, это тот же пациент, который побывал у доктора. А вот и нет… Второй раз из дома вышел Пелиссон в сопровождении людей своего отца. Какого-то бродягу напоили и, судя по всему, определили на место Сезара… Потому и выстрел в голову – и наверняка таким образом, чтобы лицо нельзя было опознать. Конечно, все так и было… Не зря мне с самого начала показалась странной легкость, с которой Дассонвиль пожертвовал своим сыном – единственным, который у него оставался. Остальные решили, что карьера для генерала оказалась важнее всего… но нет. Человек все равно остается человеком, кем бы он ни был. Дассонвиль не подталкивал сына к самоубийству – он решился на рокировку, только и всего. И что же мне дает это знание?»

Амалия встряхнула головой. Если Пелиссон жив, получается, у них по-прежнему есть рычаг давления на его отца.

«Дело только за тем, чтобы найти, где месье скрывается. Учитывая ресурсы его отца… задача не из легких».

Баронесса Корф оделась для прогулки и отправилась пешком на улицу Монморанси, где собиралась задать несколько вопросов консьержу и доктору. Но на улице Тампль ее внимание привлекли крики газетчиков:

– Вечерний выпуск! Последние новости! Кошмар в Нейи! Подробности леденящего душу убийства! Двойное убийство в Нейи!

Нейи – пригород Парижа, расположенный по соседству с Булонским лесом. Не то чтобы Амалия ощутила нечто вроде предчувствия, но она купила выпуск и, сложив газету, чтобы удобнее было читать, на ходу просмотрела первые строки.

…В особняке убиты женщина и ее 12-летняя дочь Элен…

…Полиция подозревает попытку ограбления…

…Зверски зарезаны…

…Женщина, мадам Тейседр, была дочерью графа де Ранси…

– Щучья холера! – вырвалось у Амалии.

Де Ранси был связан с Дассонвилем, граф покрывал агента, который действовал под видом его племянника… Амалия перечитала заметку, теперь гораздо внимательнее. Ну да, так и есть – от Нейи до Парижа рукой подать, уединенный дом… Вероятно, Дассонвиль просто попросил приютить одного человека…

Решив, что на улице Монморанси ей больше нечего делать, Амалия взяла фиакр и велела отвезти ее на бульвар Османа.

Знакомый слуга не хотел ее пускать, но баронесса Корф потребовала ручку, быстро написала на своей визитке несколько слов и попросила передать ее хозяину. Через минуту слуга вернулся и пригласил Амалию следовать за собой.

Граф стоял у окна, и в ярком солнечном свете сразу же стало видно, насколько он одряхлел и ссутулился. Глаза его были прикованы к играющей с собакой девочке, которая была изображена на портрете, висящем на стене. Впрочем, когда Амалия появилась в дверях, он перевел взгляд на ее лицо.

– Если вы согласились принять меня, – начала баронесса Корф после слов приветствия, – это значит, что я права.

Не сводя с нее глаз, де Ранси механически кивнул.

– У меня только один вопрос: где он?

– Вы полагаете, я знаю? – Граф горько усмехнулся. – Я совершил страшную ошибку, и она стоила жизни всем, кого я любил. Моя дочь… А Элен! О Элен…

– Вам было известно, что Пелиссон – убийца?

– Был какой-то мутный слух… – Граф страдальчески сморщился. – Впрочем, зачем я лгу? Капитан Эвре сказал мне, что Пелиссон не в себе, еще до того, как генерал попросил меня об услуге.

– Капитан Эвре? Кто это?

– Вы его знаете… Он же капитан Уортингтон.

Амалию больше всего заинтересовало не то, что человека, которого она наблюдала как виконта де Ботранше, а затем узнала как Тревора Уортингтона и капитана Дюбуа, на самом деле звали Эвре. Куда любопытней оказалось то, что он почти открытым текстом предупредил старого графа, что Пелиссон опасен – предупредил, понимая, что рискует навлечь на себя немилость начальства.

– А я не послушал его… – бормотал граф, ломая руки. – Генерал дал мне слово чести, что это ложь. Он уверял, что Пелиссон вынужден был убить женщину, которая бессовестно шантажировала его…

По его старческой ссохшейся щеке покатилась слеза, и видеть это было настолько невыносимо, что Амалия предпочла отвести глаза.

– Вы ведь не сказали полиции, что в доме находился еще один человек? – негромко проговорила она.

Ничего не ответив, граф только потряс головой.

– Скажите мне вот что: как Дассонвилю удалось прибрать вас к рукам? – не выдержала Амалия. – Потому что… я наводила о вас справки, и все в один голос говорят, что вы человек абсолютно порядочный…

Граф де Ранси усмехнулся:

– Мой зять влез в спекуляции и, чтобы спастись, пошел на мошенничество… Генерал помог замять дело, но, разумеется, потребовал ответных услуг. Каких – я полагаю, вы догадались.

– Мне очень жаль, что все так обернулось, – искренне сказала Амалия. – Я… нет, лучше я ничего не буду говорить. Я слишком хорошо знаю, что нет таких слов, которые могли бы утешить в потере близких.

Она шагнула к дверям, но остановилась, услышав голос графа.

– Что вы собираетесь предпринять? – спросил он, и в тоне его прозвенело нечто, похожее на острое любопытство.

– Не знаю. Я думала, вам известно, где Пелиссон может скрываться теперь.

– А если вы найдете его, что вы сделаете?

– Думаю, я его убью.

– Я бы очень хотел вам помочь. – Граф вздохнул. – Но увы, мне ничего не известно. Я бы и сам… – Его руки сжались в кулаки, и он не стал продолжать.

Бросив последний взгляд на девочку на картине, Амалия попрощалась с хозяином и удалилась. Ей нужно было время, чтобы кое-что обдумать.

Глава 30

Полуночники

– Вы ничего не едите, – сказал Лакомб, с тревогой глядя то на Амалию, то на почти нетронутое кушанье на ее тарелке. – Неужели вам не понравилось? Мой повар уверял, что это настоящий русский салат.

Стоит отдать ресторатору должное – он все-таки сумел вывести свою гостью из задумчивости. В некотором удивлении поковыряв вилкой в блюде, Амалия заметила овощи, вареные яйца и рыбью икру, смешанные с небольшим количеством майонеза. Принять эту смесь за русский салат мог только человек, который не имел о русской кухне ни малейшего понятия.

– Э-э… У меня нет сегодня аппетита, – вывернулась посетительница.

– Почему же?

– Так, – неопределенно отозвалась Амалия. – Я никак не могу отделаться от мысли, что Сезар Пелиссон на самом деле жив.

Бутылка вина, которую держал Лакомб, выскользнула у него из рук. Казалось, что она вот-вот разлетится на куски, ударившись о пол, но Амалия поймала ее на лету, продемонстрировав завидную скорость реакции.

– Терпеть не могу разлитое вино, – сварливо объявила баронесса Корф, возвращая бутылку сконфуженному ресторатору. – В чем дело, Марсель?

– Ни в чем, – поспешно ответил Лакомб. – Просто… просто я решил, что мне показалось. А теперь, после ваших слов, я уже так не думаю.

– Показалось что?

– Я пришел на похороны, но потом решил, что мне не стоит туда идти. Как раз когда я повернул обратно, я заметил в толпе возле церкви человека, который… Словом, я был готов поклясться, что видел Сезара Пелиссона. Но когда я посмотрел туда снова, он уже исчез.

– Как он выглядит? – спросила Амалия.

– Довольно высокий, худой, бледный.

– Блондин или брюнет?

– Брюнет. Я помнил его с усами, но возле церкви он был без усов, не знаю почему… А черное платье вам идет.

– Простите?

– Вы тоже там были, говорили с кем-то. Я ушел, когда убедился, что вы тоже ушли.

– Дорогой мсье Лакомб, – сердито начала Амалия, – почему вы не рассказали мне раньше?..

Ресторатор надулся.

– А что я должен был рассказать? Как видел в толпе мертвеца? Вы бы сочли меня ненормальным…

Амалия задумалась. Получается, что Пелиссон прятался в Нейи, а потом явился на свои же похороны. Интересно, знал ли об этом его отец? И как он мог разрешить сыну появляться там, где его вполне могли бы узнать?

Нет, скорее всего, Дассонвиль ничего не знал. А вот у Пелиссона после зрелища собственных похорон окончательно – выражаясь современным языком – поехала крыша. Ничем иным нельзя объяснить дикое двойное убийство, которое он совершил.

– Я вижу, что расстроил вас, – начал Лакомб. – Не стоило мне упоминать об этом человеке…

– Нет, – поспешно сказала Амалия, – все в порядке.

Впрочем, чтобы успокоить ресторатора, ей пришлось вечером сходить с ним на представление пьесы, которая восхищала весь Париж.

После гораздо более тонкого русского театра французский кажется утомительно однообразным и – если уж называть вещи своими именами – довольно-таки убогим. Времена Мольера, Расина и даже куда менее известных за пределами своей родины Мариво и Мюссе остались в прошлом. Вместо старых классиков явилась целая плеяда авторов, не сказать чтобы совсем бесталанных, владеющих искусством диалога, даже способных создавать запоминающиеся характеры. Но писали они исключительно об одном – об адюльтере. В лучшем случае сюжет вертелся вокруг обсуждения вопроса, кто с кем спит, и главное – за сколько. Традиционно волнующие литературу проблемы – жизнь, смерть, судьба человека – мало волновали французских драматургов. Они продолжали плодить однообразные пьесы про супружеские измены, и успех их творений укреплял авторов в мысли, что все прекрасно и что нечего даже пытаться свернуть с избранного пути.

Амалия провела в театре утомительный вечер. Шутки, звучавшие со сцены, ее не смешили, актеры раздражали своими заученными ужимками, и она не могла не заметить, что актриса, исполняющая главную роль, играла из рук вон плохо – впрочем, так как она была любовницей директора театра, особого таланта от нее и не требовалось. Однако публика была в восторге, и занавес давали бессчетное количество раз.

Отклонив приглашение Лакомба проводить ее, Амалия вернулась на улицу Риволи и принялась составлять отчет для генерала Багратионова. Перечитав текст в первом часу ночи, она поняла, что он никуда не годится. Скомкав исписанные листы, Амалия положила их в пепельницу, чиркнула спичкой и стала смотреть, как они горят. Неожиданно до ее слуха донесся негромкий стук – словно кто-то осторожно открыл окно на первом этаже дома.

Воображение тотчас же нарисовало Амалии картину, как Сезар Пелиссон, заприметивший ее на собственных похоронах, впечатлился настолько, что решил выследить ее и прикончить. Раньше, конечно, он убивал, подстерегая жертвы на улице, но Амалия отлично знала, что логика – плохой помощник в общении с людьми (причем не только сумасшедшими).

Баронесса Корф проверила, заряжен ли револьвер, выключила свет и приготовилась ждать. Скрипнули ступени лестницы: незнакомец уверенно двигался на второй этаж. Затаив дыхание, Амалия выскользнула в коридор. Здесь было темно, но света от луны и фонарей снаружи оказалось достаточно, чтобы обрисовать силуэт ночного гостя. Выждав удобный момент, Амалия левой рукой зажгла свет, продолжая держать оружие в правой руке.

– А ч-черт! – вырвалось у ночного визитера, когда вспыхнул свет.

Признаться, баронесса Корф даже ощутила легкое разочарование, поняв, что ее решил навестить не Сезар Пелиссон, а капитан Дюбуа, также известный как Эвре, Тревор Уортингтон и виконт де Ботранше. Правая рука у него была в крови, он недовольно поглядел на нее и быстро спрятал за спину.

– Добрый вечер, капитан Эвре, или как вас там, – сказала Амалия, усмехаясь. – Надеюсь, вы проникли ко мне в дом исключительно с неприличными намерениями, иначе я буду сильно разочарована.

– Вы же говорили, это не ваш дом, – заметил гость, косясь на револьвер в ее руке. – Вы просто тут живете.

– Когда придираются к словам, значит, по сути дела сказать нечего, – уронила Амалия, пристально наблюдая за своим собеседником. – Предупреждаю: в доме достаточно прислуги. И я очень громко кричу.

– Может быть, вы уберете оружие, и мы поговорим?

– Может быть, вы сначала удосужитесь объяснить, какого дьявола вы сюда залезли? – в тон капитану отозвалась Амалия.

– Я хотел поговорить с вами.

– Оригинальный же способ вы выбрали, капитан Эвре.

– Так, чтобы о нашем разговоре никто не узнал, – закончил фразу капитан. – И меня зовут вовсе не Эвре.

– А как? – Ее собеседник передернул плечом, не отвечая. – Хотя бы имя свое назовите. Должна же я знать, как к вам обращаться.

– Ну, допустим, Раймон.

– Допустим? И что же вы собирались со мной обсудить?

– Вы ездили на бульвар Османа и узнали, что Сезар Пелиссон жив. Как по мне, это достаточный повод для разговора.

– Маленькая поправка, – вмешалась Амалия. – Я знала, что он жив, еще до того, как приехала к графу. Кстати, это, случаем, не вы стреляли в голову бедолаге, которого похоронили под именем Пелиссона?

– Нет. Я понял, что Сезар жив, когда увидел его в толпе возле церкви.

– Врете. Вы еще раньше предупреждали насчет него графа де Ранси.

– Хорошо, будь по-вашему. Я видел, как Дассонвиль относится к своему сыну. И я совершенно точно знал: что бы Сезар ни натворил, генерал сделает все, чтобы его защитить. Но…

– Но?

– Но это не значит, что я не понимал, как Пелиссон может быть опасен. – Раймон дернул щекой. – Может быть, мы продолжим беседу где-нибудь в другом месте?

– Идите в гостиную, – велела Амалия. – Но помните о дистанции и не делайте резких движений. – Раймон нахмурился. – Вы обещали свернуть мне шею, так что не обессудьте.

Они перешли в гостиную, и от Амалии не укрылось, что ее гость заметил обгоревшие клочки бумаги в пепельнице. Он сел на диван, а баронесса Корф устроилась в кресле возле стола, на который положила револьвер, чтобы он всегда был под рукой.

– За разбитое стекло, – негромко заметила Амалия, глядя на окровавленную руку Раймона, – вам тоже придется заплатить. Вас послал ко мне генерал?

– Если бы он послал меня, я пришел бы открыто. Просто… просто все усложнилось.

Тут Амалии, разумеется, полагалось спросить, что именно усложнилось, но она предпочла молчать и ждать следующей фразы. Раймон заерзал на диване.

– Могу я спросить, что вы намерены предпринять теперь, когда вам известно, что Пелиссон жив? – не выдержал он.

– Можете. Но это не значит, что я вам отвечу.

– Вы известите полицию?

– А вы боитесь полиции?

– С чего вы взяли?

– С того, что убийство какой-то дочки столяра и убийство уважаемых людей – разные вещи. Генерал Дассонвиль много раз выходил сухим из воды, но теперь ему крышка.

– Возможно. – Раймон усмехнулся. – Вы знаете, он был о вас высокого мнения. По-моему, он даже восхищался вами… Самую малость – насколько он вообще способен был кем-то восхищаться. Вы знали Сезара Пелиссона?

– В жизни его не видела.

– Его беременная мать не смогла выехать из осажденного Парижа, а потом ей пришлось пережить все ужасы Коммуны. Однажды толпа чуть не растерзала ее, узнав, что ее муж – офицер. Возможно, все эти обстоятельства повлияли на будущего ребенка.

– Капитан, – сказала Амалия, покачивая носком туфли, – меня не интересует родословная бешеных собак. Меня интересует, чтобы эти собаки сдохли как можно скорее. Надеюсь, моя мысль ясна?

– Думаю, генерал Дассонвиль не согласился бы с вами. Он считал, что его сын просто… просто сбился с пути.

– Кровь на вашей руке несвежая, – сказала Амалия спокойно. – И я не слышала звона разбитого стекла. Почему вы все время говорите о генерале в прошедшем времени?

Раймон закусил губу и откинулся на спинку дивана.

– Потому что он мертв.

– Вы его убили?

– Как вам такое могло прийти в голову? – возмутился ее собеседник, и Амалия увидела, что ей удалось задеть его за живое. – Нет, конечно. Его убил Сезар. Если бы я появился на пять минут раньше, я бы поймал его.

– Если генерал Дассонвиль мертв, – сказала Амалия после паузы, – тогда я действительно не понимаю, что вы делаете в моем доме.

– Там, возле церкви, Пелиссон смотрел на вас, – мрачно сказал Раймон. – Он запомнил вас, ясно? Боюсь, он может прийти за вами.

– И что, мне теперь не ходить по улице? – спросила Амалия, натянуто улыбаясь.

– Улица? Пелиссон убил отца в его квартире, – ответил Раймон. – Заколол старинной рапирой, которую снял со стены. Теперь вы понимаете, что вы тоже находитесь в опасности?

Глава 31

Букет фиалок

– Видите ли, капитан Как-вас-там, – заговорила Амалия, усмехаясь, – все это, конечно, звучит очень внушительно, но я люблю факты. А они говорят, что вам доверять нельзя. Ни единому вашему слову.

– Но…

Баронесса Корф покачала головой.

– Вы являетесь ко мне среди ночи, с рукой, измазанной кровью – неизвестно чьей, кстати, – и рассказываете историю, которую я не могу проверить. Знаю, знаю: вы сейчас предложите позвонить генералу Дассонвилю, поговорить с его прислугой, с женой… и так далее. Но посудите сами: откуда мне знать, что вы с ними не сговорились? Я уж не говорю о том, что после тех любезностей, которыми вы меня угощали, ваша забота… она, прямо скажем, настораживает.

– Любезности стали следствием того, что вы в меня стреляли, – не утерпел Раймон. – Сейчас совершенно другая ситуация.

– Нет, дорогой мсье Хамелеон. Ситуация все та же: есть некий месье, который совершает убийства и которого генерал Дассонвиль покрывает, потому что месье – его незаконный сын. Плевать, сколько народу погибнет по вине этого ублюдка: два человека, пять, десять, женщины, дети, даже ваши лучшие агенты – на все плевать, потому что в глазах генерала овчинка стоит выделки. Плевать на слезы матерей, плевать на то, что Робер Траншан ничего в жизни не видел, знай писал себе заметки в газету. Плевать на дочку столяра – сама виновата, что возвращалась домой ночью. Только вот с графом де Ранси вышла промашка, потому что, когда он поймет, что терять ему нечего, он поднимет шум. И выйдет скандал до небес, не исключено, что похлеще дела Дрейфуса. И тогда, дорогой Хамелеон, вы пожалеете, что вы не заяц.

– Я попросил бы вас…

– Не стоит, только время зря потратите. Вопрос, в сущности, такой: потянет ли ваша служба два грандиозных скандала кряду? Что-то мне говорит, что нет. И как же избежать огласки? Убрать, само собой, Пелиссона, убрать генерала Дассонвиля, рассыпаться в извинениях перед графом и объявить, что больше никогда – и вообще генерал был негодяем, жаль только, его поздно распознали. Всю жизнь его знали, но раскусили вот только сейчас. Ну, убить Пелиссона проще пареной репы – формально он уже мертвец, но смерть генерала для публики надо будет повесить на кого-нибудь. На меня, да? – уронила Амалия в пространство. – Вы, наверное, и орудие убийства с собой прихватили, чтобы мне подбросить. Какой у вас был план – подушкой меня придушить? Ах да, разговор был про шею, но тогда останутся следы, а вам же нужно, чтобы все выглядело правдоподобно…

Не обращая внимания на револьвер, лежащий на столе возле руки Амалии, Раймон поднялся с места.

– Я очень хорошо относился к генералу, – проговорил он каким-то странным, неестественным голосом. У его собеседницы мелькнула мысль, что так обычно говорят люди, которые привыкли все время лгать, но однажды жизнь вынуждает их сказать правду. – Можете верить мне или нет, но я пришел сюда только потому, что рассчитывал застать его убийцу. Зря я пытался вас предупредить – вы с Пелиссоном вполне стоите друг друга, и я не завидую, если он на вас наткнется.

– Вы возвращаете мне веру в себя, капитан, – иронически заметила Амалия. – Скажите-ка мне вот что: это вы выбросили Робера Траншана в окно?

– Нет, не я.

– И конечно, не вы толкнули под трамвай служанку Пелиссона?

– Вы совершенно правы. Не я.

– Ну конечно, и полковника Уортингтона тоже убили не вы. – Амалия вздохнула. – Считайте, что вам повезло, месье. Я очень люблю этот ковер, и ваша кровь на нем будет смотреться… неуместно.

Раймон поглядел на толстый ковер «савоннери» под своими ногами и насупился.

– Шагайте к выходу, месье. – Амалия поднялась с места. – И не забывайте, что я вам говорила про дистанцию и резкие движения.

– Можно подумать, что-то может помешать вам меня прикончить, – пробормотал Раймон себе под нос, но Амалия отлично его услышала.

– Конечно, может – мое доброе сердце, – объявила она. – Ведите себя хорошо, и у вас не будет никаких проблем.

– Когда вы так говорите, – не удержался Раймон, – мне кажется, что вы издеваетесь!

– Шагайте лучше к дверям, месье. – Амалия махнула револьвером. – Я устала и хочу спать.

Они вышли из гостиной, спустились по лестнице, и Амалия отперла входную дверь.

– Не то вас может арестовать полиция, если кто-то увидит, как вы лезете в окно, – заметила она, усмехаясь.

Судя по лицу Раймона, он собирался дать ей достойный ответ, но баронесса Корф не стала его дожидаться и, захлопнув дверь, заперла все замки и задвинула засовы.

«Окно… В самом деле надо его закрыть. Еще влетит какой-нибудь воробей…»

Амалия стала обходить помещения первого этажа и, поняв, откуда тянет прохладным ночным воздухом, догадалась, что Раймон проник в дом через окно кухни. Оно и в самом деле было приоткрыто, и в свете висящей за окном луны Амалия видела, как развевается белая занавеска.

«Где же тут выключатель…»

Она пошарила рукой по стене, но не нащупала его. Негромко чихнув, Амалия двинулась через кухню к окну, ориентируясь по тому немногому, что ей было видно в лунном свете. Неожиданно под ее ногой заскрежетали куски стекла.

«Раймон же не разбивал стекло, – сообразила она. – Откуда…»

В следующее мгновение сгусток тьмы, притаившийся в углу, бросился на нее. Но Амалия отпрыгнула в сторону прежде, чем увидела, как струится лунный свет по лезвию ножа, которым размахивала тьма.

– А-а-а-а!

Револьвер уже несколько минут лежал в кармане пеньюара, но она успела достать его и выстрелить – только один раз. Тьма отозвалась странным звуком – средним между уханьем и удивленным возгласом – и ударила ее по руке. Револьвер отлетел в сторону и упал на пол.

– На помощь! – завопила Амалия, не соображая, что кричит она по-русски, а надо бы, наверное, по-французски. Тьма ринулась в ее сторону, она увернулась, больно врезалась в стол, из тьмы протянулись руки – много, много рук, – которые пытались одновременно схватить ее за волосы, за плечо, за одежду… Схватив первое, что попалось под руку – какой-то ковш, – Амалия приложила им своего невидимого врага. Загремели рассыпавшиеся столовые приборы, что-то разбилось, падая на пол, – должно быть, тарелки. Скользя по осколкам, Амалия бросилась к выходу, но тут одна из многочисленных рук все-таки поймала ее, дернула назад – она упала, перевернулась на спину и увидела, как сверкает над ней занесенный нож. Нащупав упавшую на пол сковородку, Амалия наугад ударила ею своего врага, но нож успел скользнуть вниз, и она почувствовала, как кровь струится по ее шее. Потом луна за окном разлетелась на осколки, и в кухню снаружи ворвался второй сгусток тьмы.

– Амалия!

– У него нож! – заверещала Амалия, отбиваясь.

Тьма схватилась с тьмой, и молодая женщина получила передышку. Кашляя и держась рукой за шею, Амалия кое-как доползла до стены, и как раз когда она пыталась подняться на ноги, ее плечо уперлось в выключатель. Она щелкнула им и в залившем кухню электрическом свете заметила под шкафом, в метре от себя, револьвер. Повернув голову, Амалия увидела, как незнакомый ей человек с бледным бритым лицом душит Раймона, прижав его к полу. Отлепившись от стены, Амалия взяла тяжелую чугунную сковородку, собрала все свои силы и ударила ею незнакомца по голове. Он упал не сразу – только крякнул и покачнулся, но через несколько мгновений все же повалился на бок. Кашляя и бормоча ругательства, Раймон сбросил его руки со своего горла.

– Вы целы? Он не порезал вас? У вас на шее кровь…

– Царапина, – отозвалась Амалия, силясь выдавить из себя улыбку. – Была бы артерия, тут бы уже стояла лужа крови. Вы-то как?

– Кажется, он меня полоснул, – пробормотал Раймон, проведя рукой по порезу на рубашке, из которого сочилась кровь.

– Глубоко?

– Пока не знаю.

– Сядьте-ка. – Амалия пододвинула табурет. – Что это у вас тут – пистолет? Что ж вы не выстрелили в него?

– Я плохо вижу в темноте… Не хотел попасть в вас.

– Вот что, – объявила Амалия, изучив ранения своего спасителя. – Сестра милосердия из меня никакая, так что я сейчас вызову по телефону доктора. Сидите смирно и…

Услышав невнятный стон, оба агента одновременно повернули головы. Лежащий на полу человек начал приходить в себя. Он пошевельнулся и открыл глаза.

– Мсье Сезар Пелиссон, если не ошибаюсь? – осведомилась Амалия столь вежливым тоном, что Раймон невольно затрепетал.

– Он самый, – ответил лежащий на полу и хихикнул. Чертами лица он напоминал генерала Дассонвиля, но если в облике последнего преобладали сталь и воля, у сына проглядывали зыбкость и безумие.

– Он еще жив, – мрачно сказал Раймон, обращаясь к Амалии.

– Вам показалось, – отрезала она. И взяв его пистолет, выстрелила в голову Пелиссону.

– Могли бы не утруждать себя, – заметил Раймон, который не выказал ни малейшего удивления. – Я бы все равно его убил.

– Да?

– Да. Кстати, вы мне зря не поверили. Все, что я сказал вам сегодня, было правдой. Я поспешил к вам, потому что боялся опоздать.

– Ну что ж, – сказала Амалия, – вы не опоздали.

Держа в одной руке пистолет Раймона, она нагнулась и не без труда вытащила из-под шкафа свой револьвер, после чего направилась к дверям.

– Куда вы? – окликнул ее Раймон.

– Я же сказала. Звонить доктору.

– А кое-кто, – уронил в пространство собеседник Амалии, – обещал меня поцеловать.

– Вам показалось.

– Черт! – только и мог сказать обескураженный агент. Но Амалия уже скрылась за дверью, унося с собой оружие (на всякий случай, чтобы ее непредсказуемому знакомому не вздумалось использовать его против нее). По пути она встретила испуганных слуг, которых разбудил странный шум, и успокоила их, сказав, что беспокоиться абсолютно не о чем. Просто в кухне сидит раненый месье, но на него не надо обращать внимания, а еще там лежит труп, кажется, грабителя, и о нем вообще можно забыть. Слуги ахали, охали и ужасались.

…В среду, через три дня после описанных выше событий, баронесса Корф садилась на Северный экспресс. Хотя Пелиссона удалось выдать за ночного грабителя, а убийство Дассонвиля подать как самоубийство, репортеры держались начеку, особенно после того, как стало известно, что генерал ухитрился заколоться старинной рапирой. Напрямую, конечно, никто из представителей властей не просил госпожу баронессу покинуть Францию. Ей просто намекнули, что в связи с печальными обстоятельствами… и вообще… Ведь ей небезразличны интересы союзников Российской империи?

Амалия с комфортом расположилась в своем купе первого класса. По примеру Ломова она выкупила оба места, чтобы никто не мешал ей в дороге. Однако за пять минут до отхода поезда к ней заглянуло знакомое лицо.

– Господин граф, – сказала Амалия, бросив быстрый взгляд на часы, – вы сильно рискуете… Первая остановка только через несколько часов.

– Третьего свистка еще не было, – ответил граф де Ранси, осторожно присаживаясь на диван напротив Амалии. – Скажите, это правда, что вы убили Пелиссона?

– Он был застрелен из оружия агента контрразведки, – спокойно ответила Амалия. – Больше я ничего вам сказать не могу.

– Значит, все-таки вы добрались до него. – Граф улыбнулся и положил на столик небольшой конверт. – Возьмите, сударыня. Мой племянник полагает, что будет лучше, если эта формула окажется у всех заинтересованных лиц… Тогда ни у кого не возникнет соблазна применить его изобретение в деле.

– Ваш племянник? – переспросила озадаченная Амалия. – Вы имеете в виду виконта де Ботранше? Но мне говорили, что он… что он…

– Пьер сильно пострадал во время взрыва в лаборатории несколько лет назад, – промолвил граф, хмурясь. – Он обжегся и частично потерял зрение, но… на его энтузиазм это никак не повлияло. Мой племянник, сударыня, – совершенно исключительный человек.

Значит, генерал Дассонвиль в свое время сказал правду – но не всю.

– Поезд еще стоит у перрона, – быстро проговорила Амалия, видя, что граф поднялся с места. – Скажите, эта формула имеет отношение к «Красной луне»?

– Нет, мадам. «Красная луна» – мираж, фикция… дымовая завеса. Она была создана, чтобы отвлечь внимание от букета фиалок.

– Простите?

– «Букет фиалок» – кодовое название проекта, которым занимался мой племянник. – Граф де Ранси шагнул к дверям. – Газ, который убивает человека за доли секунды. Прощайте, сударыня. Кажется, мне и в самом деле пора сойти.

Когда он вышел, Амалия заперла дверь, задернула занавески, изучила содержимое конверта и тщательно спрятала его. Прозвучали три свистка, и экспресс, медленно набирая скорость, стал выползать из-под стеклянного купола Северного вокзала. Локомотив засвистел, зашипел, пуская пар, и, волоча за собой вереницу коричневых пассажирских вагонов, багажный вагон и вагон-ресторан, бодро застучал колесами по рельсам.

…После прохождения таможни на бельгийской границе Амалия решила, что настало время перекусить, и отправилась в вагон-ресторан. Она заняла столик в углу, рассчитывая, что ее никто не побеспокоит, но не прошло и пяти минут, как появился немолодой кюре и, застенчиво покашливая, глуховатым голосом спросил, свободно ли второе место.

– Разумеется, свободно, святой отец, – ответила Амалия и, когда кюре сел, вполголоса добавила: – хоть я и нахожу ваше поведение крайне непристойным.

– Простите? – изумился кюре, глядя на нее сквозь очки с толстыми стеклами.

– Хватит, Раймон, – оборвала его Амалия. – Кончайте маскарад. Нет слов, вы чертовски талантливы, и я до сих пор не могу понять, как такой плечистый детина превращается в сутулого виконта или в согбенного старика, как сейчас, но… довольно. Я вас узнала, как только вы вошли. – Она сразу же поняла, что появившийся в вагоне кюре не смотрит ни на кого, кроме нее.

– Будь по-вашему, – вздохнул Раймон, снимая очки и протирая глаза. – Сдаюсь!

– Вас отрядили следить, как бы я не украла какой-нибудь государственный секрет? – поинтересовалась Амалия, делая вид, что изучает меню.

– Ну вот, вы опять начинаете… Конечно, вы воровка, мадам. – Амалия нахмурилась. – Вы украли мое сердце!

– Ах, какой пустяк! – вырвалось у нее.

– Ну, знаете ли! – Раймон тотчас сделал вид, что обиделся.

– Хорошо, я поняла причину вашего… негодования. Сердца я вожу с собой в особом чемоданчике. Как только приедем в Петербург, я найду ваше и верну. Только напомните мне его особые приметы. Ну там, с ленточкой, с цветочком, в полосочку…

– А какое сердце у ресторатора? – как бы между прочим осведомился Раймон. – Он подает его по-нормандски или как?

– Фи, капитан, как нехорошо завидовать! Мы с мсье Лакомбом просто хорошие друзья. Кстати, я обещала ему прислать рецепт настоящего русского салата. Не забудьте сообщить об этом в вашу службу, пусть они хорошенько изучат ингредиенты, которые я перепишу. Вдруг я только притворяюсь, а на самом деле обмениваюсь с ним шифрами…

«Кюре» помрачнел.

– Вы мне не доверяете?

– Конечно, нет! Как можно доверять человеку, который сегодня один, завтра другой… и который даже не помнит, в полосочку у него сердце или с цветочком?

– А может быть, это потому, что я не хочу получить его обратно, – заметил «кюре», глядя на Амалию своими шальными светлыми глазами. – Вам не приходил в голову такой вариант?

– Значит, так, да?

– Конечно. Знаете, когда я впервые увидел вас на аллее Булонского леса, я сразу же понял, что мы обязательно встретимся. И вы так на меня посмотрели…

– Как?

– Словно вы думали обо мне и были полны сочувствия. Я знаю, что все это относилось не совсем ко мне, но… я бы все отдал, чтобы вы так посмотрели на меня снова.

К ним подошел официант. «Кюре» тотчас надел очки и принял серьезный вид.

– Мадам, месье, вы готовы сделать заказ?

– Конечно, – отозвалась Амалия с лучезарной улыбкой. – После вас, святой отец!

1

Речь идет о военном союзе между Францией, Британией и Россией (Антанта, или «Сердечное согласие») в противовес альянсу Германской и Австро-Венгерской империй.

2

Имеется в виду франко-прусская война 1870–1871 годов, завершившаяся полным разгромом Франции и утратой областей Эльзас и Лотарингия.

3

Северный экспресс (Норд экспресс) с мая 1896 года связывал Париж с Петербургом. Южный экспресс шел из Парижа в Лиссабон через Мадрид.

4

Игра стоит свеч (фр.).

5

Бабник (фр.).

6

Казимир Баранцевич (1851–1927) – русский писатель-реалист, современник и хороший знакомый А. П. Чехова.

7

Памятник политику Леону Гамбетте (1838–1882), весьма неоднозначной личности, стоял возле Лувра вплоть до 1954 года. Дворец Тюильри был сожжен во время Парижской коммуны (1871).

8

Он же Генрих IV из династии Бурбонов (1553–1610), французский король.

9

Жена Людовика XVI (1755–1793), казнена во время революции.

10

Екатерина Медичи (1519–1589) – французская королева, мать трех последних королей из династии Валуа. Франциск II (1544–1560) – ее старший сын. Мария Стюарт (1542–1587) – королева Шотландии и во время своего недолгого первого брака – королева Франции.

11

Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) – французский писатель и дипломат.

12

Ничего (франц., итал., англ., нем.).


home | my bookshelf | | Вуаль из солнечных лучей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу