Book: Замок четырех ветров



Замок четырех ветров

Валерия Вербинина

Замок четырех ветров

© Вербинина В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Родственные узы

Мне хочется начать свой рассказ с того весеннего дня, когда я впервые приехала в Митаву. Шел одиннадцатый час утра, когда состав, пыхтя и изрыгая пар, подкатил к перрону и остановился. Со мной был только один небольшой чемодан, и, поудобнее перехватив его ручку, я двинулась к выходу из вагона.

Пассажиры, встречающие, носильщики, от услуг которых я отказалась, красно-бурое здание вокзала, и, наконец, привокзальная площадь, на которой стоят извозчики.

– Барышня! Фрейлейн! Доставлю, куда вам угодно…

Я заколебалась. Дом, в котором жила тетка, находился довольно далеко от вокзала, и извозчик бы мне не помешал.

– Сколько? – спросила я.

– Пятнадцать копеек по городу. За город – дороже…

Я посмотрела на чемодан, словно он мог помочь мне решить, брать извозчика или нет. Утром я заплатила за билет третьего класса от Риги до Митавы 44 копейки, а ведь на билет до Риги от Двинска тоже пришлось потратиться…

– Спасибо, – сказала я наконец, – пройдусь пешком.

Шел первый месяц весны, и прекрасная погода располагала к прогулке, хотя для меня эта прогулка получалась скорее вынужденной. Дом тетки находился на Лилиенфельдской улице, и, как я поняла из ее письма, если двигаться от вокзала прямиком вдоль реки, то в конце концов как раз попадешь в нужное место. Но когда идешь по Александровскому проспекту, который переходит в Дворцовую улицу, реки за домами не видно. Сама улица упирается в Рыночную площадь, на которой в то утро царила сутолока, тянулись бесконечные возы и телеги, ходили покупатели, которые приценивались к товару и торговались на нескольких языках. Устав пробираться сквозь толпу, я свернула на Большую улицу, так как решила, что она выведет меня к реке, но она увела меня совсем в другую сторону, и вскоре я оказалась возле Яковлева канала. Канал окончательно сбил меня с толку – я подумала, что уж он-то точно должен идти к реке, но на самом деле он с ней не связан. Не меньше получаса я шла вдоль него, но, поняв, что он ведет не в город, а из города, остановилась. Чемодан за все время моих блужданий по Митаве словно стал во много раз тяжелее весом и уже порядком оттягивал руку. Не выдержав, я поставила его на землю и села на него.

Ну что мне стоило взять извозчика, в самом деле? Если бы не безденежье, которое вынуждает экономить каждый грош… ах, если бы не оно!

Время близилось к полудню, на воде канала вспыхивали золотые блики, по каналу медленно плыла лодка. В лодке сидел человек – сейчас, к стыду моему, я не вспомню ни его лица, ни примет. Приблизившись, он вынул изо рта длинную трубку и сначала по-немецки, а затем на ломаном русском спросил, не нужна ли мне помощь.

– Я ищу Лилиенфельдскую улицу, – призналась я.

Мой собеседник изумился.

– Вы совсем не там ее ищете… Смотрите, вам надо вдоль канала вон туда, – он показал рукой, куда именно, – канал приведет вас на Писарскую улицу, вы идите по ней и дальше, пока слева не увидите Зеештрассе… Озерную улицу. Справа будет рынок, слева та улица, которая вам нужна. Поворачиваете на Озерную улицу и дальше прямо, после нее и начинается Лилиенфельдская. Но лучше возьмите извозчика, – прибавил он, – все-таки вам далеко идти.

Я от души поблагодарила собеседника, встала и взяла чемодан. Теперь, когда я точно знала дорогу, блуждания по незнакомому городу уже не казались такими мучительными. Кажется, на Писарской улице я впервые обратила внимание на то, что вывесок на немецком языке было едва ли не больше, чем на русском, что неудивительно, так как Митава – главный город Курляндской губернии, долгое время тяготевшей к Германии, и половину населения в ней составляют немцы. До того как я приехала сюда, мне почему-то казалось, что в облике Митавы будет проглядывать что-то французское – недаром же в ней долго жил изгнанный французский король и выходила замуж дочь несчастной Марии Антуанетты [1]. Но французского я не заметила ровным счетом ничего, и даже парфюмеры с парикмахерами, судя по их вывескам, были сплошь немцы. На Озерной улице я уточнила у городового, правильно ли я иду к Лилиенфельдской улице, и, услышав, что до нее осталось не так уж много, двинулась туда, где меня ждала встреча с теткой и ее семьей.

Улица, о которой идет речь, расположена на окраине города. Название ее, как я позже узнала, происходит от выражения «поле, на котором растут лилии», но если там когда-то и водились эти цветы, то от них не осталось и следа к тому моменту, когда я впервые ее увидела. Тетка жила в небольшом домике с черепичной крышей, принадлежавшем ее мужу – третьему по счету, если быть точной. Я постучала в дверь; открыла горничная.

– Я Анастасия Ланина, – сказала я. – Дарья Семеновна знает о моем приезде.

Горничная посмотрела на меня, на мой коричневый чемоданчик и снова перевела взгляд на мое лицо. Она словно колебалась, впускать меня в дом или нет, и, не стану скрывать, меня это озадачило.

– Они не ждали вас сегодня, – наконец нехотя выдавила из себя горничная. По-русски она говорила с небольшим, но все же заметным акцентом.

Она посторонилась, пропуская меня, – а потом, заперев дверь, как-то очень ловко пробралась между мной и дверью в комнаты, пока я снимала шляпку, перчатки и пальто. Горничная была раза в три шире меня, и то, как она стояла, словно загораживая от меня дверь в гостиную, мне не понравилось.

– Подождите здесь, фрейлейн, – сказала горничная.

И удалилась, плотно прикрыв за собой дверь.

Я не считала себя обидчивой (хотя кто из нас не обидчив в 17 лет?), но такое поведение меня все же задело. В голове у меня даже мелькнула мысль, что Митава, превратившаяся в лабиринт, который уводил меня далеко от цели, на самом деле жалела меня, потому что знала, какой прием мне предстоит. Впрочем, тотчас сказала я себе, все это мои фантазии, развившаяся от чтения книг привычка находить скрытые смыслы там, где их нет. Любой может заблудиться в городе, в котором он не бывал прежде, и это ровным счетом ничего не значит.

Но тут передо мной вновь возникла горничная, с поклоном выхватила у меня пальто и перчатки (шляпку я успела положить на стоявший возле меня низенький комод), очень ловко убрала их и помогла мне снять обувь, хоть я и сказала, что разуюсь сама.

– Прошу, фрейлейн… Сюда!

И я оказалась в гостиной, где стояли этажерки с какими-то фарфоровыми безделушками, на столе лежали немецкие газеты с готическим шрифтом, а с синего дивана мне навстречу поднималась тетушка Дарья Семеновна, протягивая обе руки.

– Настенька! А мы думали, ты приедешь позже… Почему ты нас не предупредила? Мы бы тебя встретили! Твой отец часто о тебе писал… Я так рада тебя видеть! Нам столько надо обсудить… Мария! Приготовь комнату для нашей гостьи…

Она тараторила без умолку, не ожидая ответа. Передо мной была дородная, энергичная дама лет 50, с темными волосами без намека на седину и румянцем во всю щеку. Если бы я не знала, что ее отец был скромным служащим министерства путей сообщения, я бы заподозрила, что он был военный не ниже полковника – настолько в его дочери ощущался командирский дух. Не прошло и минуты, как вокруг хозяйки дома все пришло в движение; казалось, еще немного, и стулья со столом, и этажерки с фарфоровыми фигурками сорвутся с места и начнут кружиться в воздухе. Горничная получила два десятка точнейших указаний и убежала их выполнять; на ее место был вызван слуга, которому поручили передать кухарке, что обед надо готовить на троих человек, после чего началось подробное обсуждение самого обеда на немецком, которым я не владела. Наконец Дарья Семеновна угомонилась и взмахом руки отпустила слугу, который с поклоном удалился.

– Вот так-то, – неизвестно к чему промолвила тетка, опускаясь на диван и пытливо глядя на меня. – Домашние дела требуют внимания, чуть зазевался и… Ты ведь любишь курицу?

Ее слова напомнили мне о том, что я проголодалась, и я ответила утвердительно; впрочем, сейчас я бы не отказалась от любой пищи.

– Придется только подождать Густава, а он будет не раньше четырех, – вздохнула тетка. – Он сейчас в Либаве, по делам… Ну, присаживайся, что же ты стоишь? Рассказывай: как Михаил, что с ним?

Михаилом звали моего отца, который приходился Дарье Семеновне двоюродным братом. Когда они еще были детьми, их родители много общались, но потом жизнь как-то незаметно развела родственников. Дарья Семеновна рано вышла замуж, но ее первый муж, как утверждали злые языки, пил больше, чем следует, и лет через пять она стала вдовой. Должно быть, она сумела учесть ошибки прошлого, потому что ее второй муж даже не приближался к выпивке. Она родила ему трех сыновей и, судя по всему, была вполне счастлива, но счастью пришел конец, когда супруг погиб в результате несчастного случая. После этого Дарья Семеновна посвятила себя детям. Время идет быстро: не успеешь опомниться, как старший сын уже женат, средний поступает на службу в губернское правление, а младший отправляется учиться в университет. И вот тут-то на ее пути и возник Густав Эссен, солидный торговец из Митавы, которого ветры судьбы занесли в Орловскую губернию – занесли, судя по всему, лишь для того, чтобы он увидел румянец Дарьи Семеновны, ее пышный стан, услышал ее громкий голос и влюбился, хотя ему было уже сорок с лишком лет.

– Замуж в третий раз – да ни за что! – помнится, написала Дарья Семеновна моему отцу.

Однако, как истинная женщина, слова не сдержала: обвенчалась со своим Густавом, дом оставила на среднего сына, а сама перебралась в Митаву, к мужу.

…И вот я сижу напротив нее на краешке стула, чинно сложив руки на коленях, и не знаю, что сказать.

– У отца все хорошо, – наконец промолвила я. – Он получил новое назначение…

– Куда?

– В Шёнберг.

– В Шёнберг? – изумилась моя собеседница. – Это который в Бауском уезде, что ли? Да ведь это дыра!

– Тетушка…

– Я понимаю, был бы город… Вот Орел – город! Петербург – город! – Так как она родилась в Орле, то ничего удивительного, что она ставила его перед столицей Российской империи. – Митава – город! А Шёнберг – что это такое? Неужели твой отец не мог добиться, чтобы его перевели на более приличное место?

Я закусила губу.

– Он просил, чтобы его отправили куда-нибудь подальше от Иллукста, – наконец выдавила я из себя.

– А что твоя мать? Не одумалась?

Я побагровела.

– Она… Нет.

Тут, пожалуй, стоит сказать, что мой отец, Михаил Арсеньевич Ланин, после неоднократных попыток найти свое место в жизни поступил на службу в почтово-телеграфное ведомство. Некоторым его сотрудникам удается сделать карьеру, не покидая конторы в большом городе, но мой отец к числу этих сотрудников не принадлежал. Раз в несколько лет его переводили с места на место, и мы, его семья – мать, я и младший брат Саша, – были вынуждены следовать за ним. Не скажу, чтобы эти переезды были затруднительны или неприятны, но одним из их следствий было то, что я училась урывками и так и не смогла получить хорошего образования. Жили мы в уездных городах Смоленской губернии – в Дорогобуже, Рославле, Поречье, а еще какое-то время провели в деревне с дивным названием Блинные Кучи, где незадолго до нашего приезда открылось новое почтовое отделение. Мать, конечно, мечтала о том, чтобы отца перевели в Смоленск, откуда была родом она сама и где жила вся ее родня. Она возлагала на возвращение в город своего детства большие надежды; но к Смоленскому почтово-телеграфному округу также относятся почтовые отделения в Иллуксте и Гриве, находящиеся в Курляндии, и года два тому назад отец получил назначение в Иллукст. Хорошо помню, что, узнав об этом, моя мать не выдержала и устроила отцу то, что в романах именуется «сценой». В жизни, впрочем, никто не бил посуду, не заламывал рук и даже не особенно кричал; мою мать просто возмущало, что отец не может – «как все люди» – как-нибудь так «устроиться», чтобы получать приличное жалованье и не переезжать с места на место.

– Настеньке скоро о замужестве думать надо! А Саше – учиться! Мотаемся по губернии, как проклятые, угла своего не имеем… теперь вот Курляндия какая-то… О боже мой!

Мой отец попытался терпеливо втолковать ей, что если он поедет в Иллукст, его повысят до помощника начальника почтовой конторы, а значит, он будет получать больше жалованья.

– А Тадышев в твои годы уже начальник конторы! – вырвалось у матери. – Да еще в Смоленске, и ему не надо скитаться по уездным городам…

Позже я не раз вспоминала эту ссору, которая стала как бы предвестьем последующих событий. Конечно, мы собрались и переехали в Иллукст; хоть и уездный центр, официально он числился не городом, а всего лишь местечком. Жить там было не так уж плохо, неподалеку находился большой женский православный монастырь, мать помогала отцу разбирать письма, поступающие на почту, а потом туда пришел за каким-то заказным пакетом помещик Колесников. Обменялся с моей матерью ничего не значащими фразами, затем зашел еще раз, и еще один, а через некоторое время мать забрала Сашу и ушла из семьи.

Любое местечко являет собой пример достаточно замкнутого мира, и, разумеется, случившееся в нашей семье дало пищу для множества пересудов. И вот ведь что интересно: не был Колесников гусарским поручиком, не слыл донжуаном и вообще до поры до времени ничьих сердец не разбивал; внешности самой обыкновенной и даже по возрасту чуть старше, чем мой отец. Ничего, ну ничего в Колесникове не было такого (казалось мне), чтобы из-за него уходить из семьи. Добродушный, немножко рыхлый, с рыжеватыми усами, – одним словом, человек как человек. Захоти я на этих страницах изобразить его злодеем, посягнувшим на покой домашнего очага, мне бы пришлось прибегнуть к самым черным краскам, но изображенный ими в итоге оказался бы вовсе не тем вполне заурядным существом, которое разрушило нашу крепкую – как я верила – семью.

На лестнице унижения много ступеней, и в той ситуации мы с отцом прошли их все: попеременно искали встреч с матерью, уговаривали ее одуматься, пытались напомнить ей, как нам было хорошо вместе… Как-то раз отец сказал мне, что жалеет о том, что он не дворянин и не может вызвать Колесникова на дуэль. Он измучился, и мне было больно глядеть на него. Поэтому я была рада, когда он завел разговор об отъезде.

– Я попрошу Ивана Яковлевича, – это был начальник почты в Иллуксте, – чтобы он похлопотал за меня… Согласен на назначение куда угодно, только подальше отсюда!

Но на тот момент свободной вакансии помощника начальника в Смоленском почтово-телеграфном округе не оказалось. Имелось одно место в соседнем Рижском почтово-телеграфном округе, к которому относится почти вся Курляндия, и потребовались дополнительные бюрократические формальности, чтобы отца в конце концов перевели туда.

О том, что в Митаве живет его двоюродная сестра, я знала уже давно, но долгое время общение нашей семьи с ней ограничивалось обменом короткими письмами два или три раза в год. Когда же стало ясно, что никакой семьи больше нет, Дарья Семеновна прислала длинное послание, в котором предлагала забрать племянников (то есть меня и Сашу) к себе. Впрочем, Саша остался с матерью, и у отца не хватило духу возражать – он знал, как мой брат к ней привязан. Я же, напротив, всегда была «папиной дочкой».

– Может быть, тебе действительно будет лучше в Митаве? – нерешительно заметил отец, прочитав вслух ту часть письма, которая касалась меня. – Губернский город – это губернский город, а Шёнберг – всего лишь небольшое местечко.

– Но я совсем не знаю Дарью Семеновну, – сказала я. – Какая она?

– Какая? – Отец усмехнулся. – Ну, она… Мне кажется, она совсем не плохая. Впрочем, может быть, я ничего не понимаю в женщинах…

Облачко набежало на его лицо. О чем бы он ни заговаривал, он всегда рано или поздно начинал думать о той, которая променяла его на помещика с рыжими усами.

Мне не хотелось оставлять отца одного. С другой стороны, я слышала о Митаве и была не прочь съездить туда. В конце концов мы условились с отцом, что он отправится в Бауск, а я по железной дороге доберусь до Митавы, пообщаюсь с двоюродной теткой и уже на месте решу, останусь ли жить в ее доме или нет.

– Три дня тебе хватит, чтобы принять решение? Мне все равно придется задержаться в Бауске. Если решишь ехать, вышли мне телеграмму только из одного слова: «Еду». Тогда я подожду, когда ты приедешь в Бауск, и поедем в Шёнберг вместе. Если останешься в Митаве, ничего не высылай.

– А на чем мне добираться до Бауска, если я все-таки решу уехать?

Этот вопрос пришлось разъяснять дополнительно, так как между Митавой и Бауском все-таки целых 43 версты. Впрочем, выяснилось, что из Митавы в нужном мне направлении ежедневно отходят дилижансы, но поездка в один конец обойдется куда дороже железнодорожной.

Итак, из Иллукста в Двинск, дальше по железной дороге до Риги, ночь в дешевой гостинице, утренний поезд от Риги до Митавы – и вот я сижу в домике с черепичной крышей на улице с цветочным названием, где нет цветов.



Глава 2

Нелегкий выбор

– Ведь кончится тем, что он ее бросит, – сказала Дарья Семеновна, имея в виду мою мать и Колесникова, – и хорошо, если она детей не приживет.

В это мгновение я поняла, что выражение «провалиться от стыда сквозь землю» вовсе не метафора, потому что мне захотелось именно провалиться и именно сквозь землю. Я не одобряла поведение моей матери, но мне претило, когда ее обсуждали при мне посторонние, в сущности, люди, да еще таким тоном.

– Может быть, зря я это говорю, – добавила хозяйка дома, посмотрев на мое пылающее лицо, – но ты уже взрослая, должна понимать, что к чему.

Я не хотела ничего понимать, что, впрочем, вовсе не помешало Дарье Семеновне гнуть свою линию и долго еще толковать о том, как опрометчиво поступила моя мать и как ее поступок отразится на добром имени нашей семьи.

– Ну а Михаил? Как же он мог ничего не заметить, скажи на милость? Ведь когда затеваются такие дела, – тетушка заколыхалась от возмущения, – только слепой не увидит, что что-то готовится…

Я попыталась объяснить, что когда ты привык доверять человеку, в голову не придет, что он собирается поступить с тобой дурным образом.

– Ха, доверие! – фыркнула тетушка. – Доверие – это вздор! А я тебе скажу, отчего все происходит. Сначала граф Толстой напишет роман о том, как хорошо изменять мужу, а потом кто-то прочитает его – и что? Воспримет как руководство к действию!

Я вытаращила глаза.

– Ведь если сам граф Толстой написал, что можно изменять мужу, – увлеченно продолжала Дарья Семеновна, – значит, так оно и есть! Можно забыть и стыд, и элементарную порядочность, и… и про близких своих забыть, например!

И тут я поняла, что жестоко ошиблась в Дарье Семеновне. Повелительный тон, румянец, объемистый стан – ничто из этого, по сути, не имело значения, потому что прежде всего она была просто-напросто глупа.

У глупости есть множество оттенков, но глупость в сочетании с непробиваемой уверенностью в своей правоте – явно не то, с чем имеет смысл бороться. Я могла бы сказать, что граф Толстой – великий писатель и что «Анна Каренина» написана вовсе не для оправдания супружеских измен, могла бы доказывать, что жены уходили от мужей задолго до появления этой книги, могла бы привести десяток других доводов – они бы ровным счетом ничего не изменили, потому что Дарье Семеновне было удобнее верить, что граф Толстой сочинил роман сомнительной моральной ценности, что моя мать – бесстыдница, а отец – по меньшей мере слепец. Таким образом тетушка возносилась над моими родителями – и заодно над каким-то графом, которого знает и уважает весь мир.

– Хорошо хоть у Михаила хватило ума добиться перевода в другое место, – добавила Дарья Семеновна. – Могу себе представить, какие толки шли в уезде о вашей семье, а для девушки на выданье нет ничего хуже, чем такая вот история!

Тут довольно некстати я вспомнила, как развязно со мной стали разговаривать некоторые лавочники в Иллуксте, а еще – как местный священник перестал с нами здороваться, и отвела глаза.

– Значит, я права, – удовлетворенно констатировала моя собеседница. – Мать твоя и себе жизнь испортила, и вам.

– Но она все равно моя мать, – выдавила я из себя.

Теперь я уже жалела, что вообще приехала в Митаву.

– Ну вообще-то да, но когда будешь общаться с другими людьми здесь, в городе, лучше не упоминай о ней. Говори, что твоя мать умерла. Поверь, так будет лучше для всех, и в первую очередь для себя.

Я подумала, что тетушка не только глупа, но и бессердечна. Фарфоровые дети смотрели на меня с этажерки нарисованными глазами. Наверное, им было проще в тот момент, чем мне… Хотя, может быть, они тоже страдали – от сознания, что когда-нибудь кто-нибудь может их разбить, например.

«Я уеду, уеду, уеду… В Бауск, Шёнберг, куда угодно. Мое место все равно не здесь».

Но Дарья Семеновна еще не считала нашу беседу законченной. Она заговорила о том, где я училась, и о том, что я умею делать. Я призналась, что систематического образования не получила, немного знаю французский, совсем не знаю немецкого, но люблю читать и верю в самообразование.

Я ничуть не удивилась, услышав в ответ, что тетушка не видит в образовании для женщин никакой практической пользы. Разумеется, они должны уметь читать, писать и считать, но вот все эти новомодные бредни… женщины-врачи… женские курсы… Она говорила и говорила без устали, а я думала, что мне хочется есть.

– Зря Михаил позволил твоему брату остаться с матерью, – добавила Дарья Семеновна после того, как женская тема была более или менее исчерпана. – Уж поверь мне, это совершенно ни к чему! Твоя мать своим поведением доказала, что ни во что не ставит семейные узы, а раз так, доверять ей детей никак нельзя.

Она бросила на меня острый взгляд, ожидая одобрения своим словам – или намека на сопротивление, которое позволит ей развить тему и нагородить еще тысячу слов только для того, чтобы заставить меня с ней согласиться. Я, однако, молчала и поглядывала в окно, за которым был виден кусок двора и три дерева, возвышающиеся над оградой. Дарья Семеновна поджала губы.

– Ты всегда такая молчунья? – не удержалась она.

– Извините, – пробормотала я. – Просто я устала после долгой дороги. – Положим, дорога была не такой уж долгой, от Риги до Митавы ехать всего час и восемь минут, но не стоит забывать о том, что мне еще пришлось порядочно поблуждать по самой Митаве. – И… я с утра ничего не ела.

Тетушка всплеснула руками, заахала, заохала и вызвала Марию.

– Густав не любит, когда садятся за стол без него, – доверительно сообщила она мне. – Ну ничего, мы что-нибудь придумаем…

После переговоров на немецком горничная принесла хлеб, сыр и ветчину, немногим позже явились кофе и конфеты местной фабрики Ланковского. Тут, должна признаться, мое мнение о тетушке изменилось в лучшую сторону, потому что она настаивала на том, чтобы я ела, не стесняя себя, и велела Марии унести заветренный кусок сыра, а вместо него подать другой, свежий.

– Это все влияние Густава, – объяснила Дарья Семеновна. – Немцы – жуткие скопидомы, над каждой черствой коркой трясутся. Я пытаюсь его отучить, но пока не очень получается.

И она засмеялась неожиданно молодым смехом, который окончательно меня с нею примирил.

– А чем занимается ваш муж? – спросила я.

Дарья Семеновна оживилась и с увлечением стала рассказывать о своем Густаве: чем он торгует, как она его встретила, как он сделал ей предложение, как к этому отнеслись ее сыновья и их жены. Она была неутомима и неистощима на подробности, а по некоторым ее замечаниям я заключила, что она вовсе не так глупа, как мне сгоряча показалось. Верно, что ей недоставало тонкости и, может быть, умения воздерживаться от суждений о материях, которые находились выше ее понимания, но этим и исчерпывались ее недостатки.

Я уверена, что тетушка могла бы рассказывать о своем муже еще долго, но ее прервало появление горничной, которая доложила, что пришли от портнихи. Дарья Семеновна отпустила меня, и вызванный ею лакей проводил меня в приготовленную для меня комнату на втором этаже. Чемодан мой уже стоял там; я села на кровать напротив него. Перину нельзя было назвать ни слишком мягкой, ни слишком жесткой, мебель тоже была какая-то средняя, правильная, без собственной физиономии, на стене висела приторная красочная картинка, изображавшая замок с островерхими башнями. Сейчас мне кажется, что этот нарисованный замок – первый, который попался мне на глаза в Курляндии, – являлся предвестником того, что должно было случиться со мной в будущем, но если судьба и посылала мне тогда намек, признаюсь, я его не распознала. Куда больше меня заинтересовал увиденный за окном пестрый кот, который пытался подкрасться к голубям во дворе. Но голуби с шумом улетели, и кот стал разочарованно вылизывать лапку.

У меня было три дня, чтобы принять решение, оставаться ли в Митаве в семье Дарьи Семеновны или уехать с отцом в Шёнберг. Пока, признаться, я колебалась. Меня привлекала мысль жить в губернском городе возле железной дороги, ходить по замощенным улицам и записаться в библиотеку, чтобы без помех знакомиться с книжными новинками. Цивилизация очень облегчает жизнь; для того, возможно, она и придумана. Раньше мне доводилось жить в основном в уездных городках, а ведь Шёнберг – даже не город, там нет железной дороги и вряд ли обнаружатся мостовые и библиотека. Одно то, что в почтовом ведомстве несколько месяцев не могли найти человека, который согласился бы ехать туда помощником начальника отделения, говорило о многом. Может быть, Дарья Семеновна права и мне и впрямь лучше остаться в Митаве?

Возможно, все эти доводы убедили бы меня, если бы я не ощущала беспокойства за отца. Мать ушла и забрала с собой Сашу, и теперь, если я тоже оставлю отца, он будет совсем один, далеко от меня. Имею ли я право так поступить? Конечно, я могла успокоить себя соображением, что он сам уговорил меня ехать в Митаву. И все же… все же…

Чтобы немного отвлечься, я открыла чемодан и стала раскладывать свои вещи, но мне пришлось прерваться, потому что вернулся хозяин дома, и Дарья Семеновна пожелала познакомить нас. Густав Эссен оказался невысоким худощавым господином лет 45, с редкими светлыми волосами; по его жилету вилась солидная золотая цепь от карманных часов, в галстуке красовалась дорогая булавка. Рядом со своей дородной, ширококостной супругой, которая к тому же была на полголовы выше его, он смотрелся довольно забавно. Он неплохо говорил по-русски и пожурил меня за то, что я не телеграфировала им, каким именно поездом приеду, – они бы непременно встретили меня на вокзале.

Ужин получился почти семейный, не считая того, что Мария опять подала на стол заветренный сыр, причем хозяин дома с аппетитом его съел. На другой день я решила погулять по городу и без приключений добралась до набережной, напротив которой впервые увидела остров и выстроенный по приказу Бирона замок, где сейчас размещаются присутственные учреждения и губернская типография. Сияло весеннее солнце, вода казалась синей, как сапфир, по волнам плыли лодки и баржа, груженная песком, в лицо мне дул теплый ветер. В эти мгновения я почувствовала, что Митава мне решительно нравится. Когда нам кажется, что перед нами открывается новая жизнь, что угодно может вызвать наше воодушевление. Я прогулялась по мосту на остров, осмотрела замок вблизи и немного побродила по замковому саду и примыкающим аллеям, где было тихо, тенисто и лишь кое-где виднелись редкие прохожие. Мне захотелось купить открытку и отправить ее брату, но в ближайшем почтовом отделении почти все открытки были с немецкими надписями, а те, которые были с русскими, мне не понравились. Когда я вернулась домой, Дарья Семеновна встретила меня со строгим лицом.

– Где ты пропадала, скажи на милость?

Ее тон меня покоробил, но я тем не менее ответила, что гуляла по городу, хотела купить открытку, но так и не нашла подходящей.

– Тебе не следует много бродить одной, если ты собираешься устроить свою жизнь и выйти замуж, – заметила тетушка.

Озадаченная, я только и могла переспросить:

– Замуж? Я?

– Конечно! Или ты собираешься заняться чем-то другим? Учиться в твоем возрасте уже поздно, жалованье у твоего отца небольшое…

– Я могу пойти работать, – обидчиво промолвила я.

– Кем? Прислугой ты быть не сможешь. Образования у тебя нет, значит, преподавать тебя не возьмут. – Она всмотрелась в мое лицо и добавила: – Впрочем, мы еще поговорим об этом. Разумеется, если ты будешь жить в моем доме, я постараюсь сделать для тебя все, что смогу!

Я тогда еще не знала, что людям, которые привыкли командовать, удобнее всего распределять окружающих по воображаемым клеточкам – как фигуры на шахматной доске. Мне было всего 17, с точки зрения окружающих, я не представляла собой ничего особенного – стало быть, для Дарьи Семеновны я попадала в разряд девушек на выданье, которых во что бы то ни стало необходимо пристроить. То, что у меня могут быть другие устремления, ее не интересовало, потому что она верила, что и без моего мнения знает, как для меня будет лучше.

В тот день произошло еще кое-что, что повлияло на мое решение уехать из Митавы. После ужина я удалилась к себе в комнату, а тетушка и Густав остались в столовой одни. Тут я вспомнила, что забыла внизу книгу, которую начала читать. Не то чтобы она была интересной или какой-то особенной, но мне хотелось ее закончить, и я спустилась по лестнице. Хозяева дома все еще разговаривали в столовой, и, когда я была уже возле двери, я расслышала слова Густава:

– Но она очень много есть!

– Да нет же, ты преувеличиваешь!

– Мария мне сказала, что тфой племянниц зъела вчера шесть кусков ветчины! – сокрушался Густав. – А мясо, а сыр, а яйца? Просто erstaunlich! [2] Такой тихий дефушка – и столько ест! Она разорит нас!

– Гусик, ну перестань…

– Я фсегда тебе говориль: нелься быть такой расточительной, mein herz! [3] А портниха? Зачем ты сразу заплатила ей за платье? Гофорил я тебе, она могла еще подождать…

Я не стала слушать дальше и вернулась в свою комнату, чувствуя, как у меня пылают щеки. Решение было принято мгновенно: не имело смысла оставаться в доме, где за мной будут следить и считать каждый съеденный мной кусок.

Утром, после завтрака, я сообщила тетушке о том, что решила поехать с отцом в Шёнберг. Дарья Семеновна была неприятно удивлена и потребовала объяснений. Конечно, я не могла сказать ей, что слышала, как ее муж говорил обо мне. Я сослалась на то, что не могу оставить отца одного, теперь, после всего, что случилось с нашей семьей в Иллуксте. Но так как тетушке было нелегко расстаться с мыслью о бедной племяннице, которую она решительно была настроена облагодетельствовать, мне в конце концов пришлось прибегнуть к нечестному приему и туманно сослаться на некий сон, который меня встревожил, да так, что я теперь не успокоюсь, пока не увижу отца.

– Если с ним что-нибудь случится, – добавила я, – я никогда себе этого не прощу.

– Да что может случиться с Михаилом? – проворчала тетушка. – Он взрослый человек и вполне способен сам о себе позаботиться.

В конце концов мне удалось уломать ее, и я отправилась на телеграф, чтобы послать сообщение о своем приезде.

На другое утро я уехала в Бауск, где меня ждал отец. Прощаясь, Дарья Семеновна сунула мне в руку пять рублей.

– Только Густаву не говори! – прибавила она шепотом. – Ни к чему ему об этом знать…

Я пообещала, что буду аккуратно ей писать, и не без сожаления покинула город герцога Бирона и императрицы Анны [4]. На прощание я все-таки успела купить две открытки: на одной был изображен замок, на другой – канал и красовалась надпись «Gruss aus Mitau» [5]. Я решила, что оставлю их у себя на память о своем пребывании в Митаве. К сожалению, обе открытки погибли во время пожара, речь о котором еще впереди, а пока – пока я еду в Бауск с одним чемоданом, зажатая в тесном экипаже между лютеранским пастором и пахнущей кислым потом крестьянкой, которая всю дорогу что-то жует. Холмы Курляндии проносятся мимо, экипаж подрагивает на поворотах, и у меня такое чувство, словно мне всегда будет 17 лет.

Глава 3

Почтмейстер и его жена

Отец встретил меня в Бауске. При встрече он, кажется, не сказал ничего особенного, но по его виду я сразу же поняла, что в глубине души он доволен тем, что я приехала. Мы пообедали в гостинице, а потом отправились в Шёнберг.

Энциклопедическим словарям положено знать все, и еще до поездки в Митаву я заглянула в увесистый том Брокгауза, чтобы узнать побольше о новом месте службы отца. Выяснилось, что Шёнберг находится в 30 верстах от Бауска, на юге Курляндии, и из него рукой подать до соседней Ковенской губернии. Сам Шёнберг целиком разместился на одном берегу речки Неменек, а из достопримечательностей может похвастаться католической церковью, построенной еще в XVII веке, которую словарь Брокгауза (точнее, его автор) находил «красивой».

Приехав на место, мы увидели обыкновенное село, состоящее из одной главной улицы, спускающейся к реке, и некоторого количества боковых. Большинство домов были деревянные, в один, редко два этажа, с двускатными крышами. Католическая церковь с двумя колокольнями, упомянутая в словаре, казалась огромной. Она располагалась в стороне от главной улицы, но так, что ее можно было видеть из любой части Шёнберга.

Почтовое отделение находилось в небольшом кирпичном домике, стоящем в центре села. Позади него в некотором отдалении был виден еще один домик, деревянный. Во дворе копошились куры, а в стороне от них важно прохаживался аристократ птичьего двора – большой белоснежный гусь, даже не подозревающий о том, что хозяева откармливают его к какому-нибудь празднику.

Наше прибытие произвело на почте небольшой переполох. Начальника на месте не оказалось – он ушел на обед, и в его отсутствие за какие-нибудь пять минут мы познакомились со старшим сортировщиком Лихотинским, почтовым чиновником по фамилии Крумин и телеграфистом Гофманом. Пока отец разговаривал с двумя последними, Лихотинский куда-то исчез и вскоре вернулся с незнакомым нам господином средних лет. Если бы потребовалось охарактеризовать его внешность одним словом, я выбрала бы эпитет «представительный». Он был среднего роста, русоволосый, круглолицый, с небольшими усами щеткой, но все эти незначительные, в сущности, приметы меркли по сравнению с общим впечатлением, которое он производил. Он заполнял собой пространство так уверенно, что внушал невольное уважение одним своим присутствием.



– Михаил Арсеньевич Ланин, только что прибыл на новое место службы, – объявил Лихотинский. – Анастасия Михайловна, его дочь… А это Джон Иванович Серафим, начальник нашего отделения.

– Вы… э… англичанин? – удивился мой отец.

По тому, как блеснули глаза Серафима, я поняла, что этот вопрос задавал ему едва ли не каждый, кто был ему представлен.

– Шотландец, – коротко ответил Джон Иванович. По-русски он говорил совершенно правильно, без акцента и без запинки. – Очень рад, что вы к нам приехали. Работы у нас хватает, а сейчас, когда одна за другой пойдут местные ярмарки, будет еще больше. Мы – единственная почта на огромном участке. В округе множество имений и замков, один конный завод барона Корфа чего стоит…

Отец сказал, что работы не боится, но мы хотели бы сначала освоиться на казенной квартире, которую ему обещали как помощнику начальника.

– Это дом позади почты, – ответил Джон Иванович. – На одной половине живу я с семьей, на второй будете жить вы. – Теперь мне стало понятно, почему Лихотинский смог так быстро его привести. – Я пришлю слугу, чтобы он помог перенести ваши чемоданы.

Он не произносил ни одного лишнего слова, и я подумала, что такой человек, должно быть, на своем месте незаменим. Говорят, мир тесен; но нет ничего теснее мира почтового отделения где-нибудь в глуши, и очень многое в таком мире зависит как раз от начальника почты. Плохой начальник способен сделать жизнь служащих невыносимой – как, например, некий Боков, под началом которого отец работал до перевода в Иллукст. Боков пил горькую, притеснял подчиненных, которые отказывались с ним пить, а когда был трезв, придирался к каждой мелочи. И это из-за него в конце концов отца перевели на службу в Иллукст, где случилось то, что случилось.

Покинув почтовое отделение, мы с отцом направились к деревянному домику. Гусь, завидев нас, расправил крылья и недовольно загоготал. Из-за дома выскочил пес размером с теленка и разразился хриплым лаем. Он явно не желал пропускать нас во двор, и положение спасло только появление молодой женщины в ситцевом платье, светловолосой и веснушчатой, которая отогнала пса.

– Заходите! – крикнула она, лучась улыбкой. Зубы у нее были изумительные. – Джон мне уже сказал, что вы приехали…

– Вы его жена? – спросила я.

Она засмеялась и тряхнула головой.

– Эвелина Леонардовна, но для вас – просто Эвелина! Ну, входите же!

Половина дома, отведенная помощнику начальника, на деле оказалась тремя крошечными комнатушками, которые скорее напоминали каморки. Четыре остальных занимали Джон Иванович, Эвелина и трое их детей. Заметив мое недоумение, жена почтмейстера пояснила:

– У Джона есть слуга, он спит на чердаке. Мне по хозяйству помогает девочка из деревни, но она у нас не живет: негде. Нянька мне ни к чему, старший и так присматривает за младшими, да и я всегда поблизости…

Мебель в комнатах была старая, скрипучая, двери висели криво и не закрывались до конца. Из окна нашей будущей гостиной было видно поленницу, кусок плетня и колокольни костела. Эвелина объявила, что по случаю нашего приезда приглашает нас вечером на совместный ужин, и удалилась.

Когда дверь за женой почтмейстера закрылась, отец вздохнул.

– Н-да…

– Ничего, – сказала я, чтобы подбодрить его. – В Блинных Кучах было не лучше.

– Я-то перетерплю, – отозвался он. – Но мне жаль, что я заставил тебя ехать сюда.

– Никто меня не заставлял, – упрямо возразила я. – Я сама так решила. Ты берешь себе спальню слева или справа?

– Выбирай какую хочешь, я займу оставшуюся.

Спальни были почти одинаковыми. Я выбрала себе ту, которая была немного меньше; но провести отца было нелегко.

– Эта хуже, – заметил он.

– Как раз по мне, – отозвалась я. – А тебе нужно больше места.

– Ну, как скажешь, – отозвался он с улыбкой.

Узкая кровать, небольшой стол возле окна, стул, почему-то приставленный к стене, рукомойник и гардероб, в который можно было втиснуть только самую необходимую одежду, занимали почти все пространство моей спальни. Я переставила стул к столу и обнаружила, что в этом случае буду натыкаться на стул всякий раз, как вздумаю идти к кровати. Пришлось вернуть его на место. Чемодан я положила на кровать, собираясь приняться за разборку вещей, но тут пришел слуга, которого прислала Эвелина. Он принес ковш с водой, чтобы я могла умыться.

Приведя себя в порядок, я почувствовала себя значительно увереннее. Открытки с видами Митавы я прикрепила над кроватью, застелила ее привезенным с собой постельным бельем, одежду убрала в шкаф, а немногие книги, которые у меня были, поставила на стол. Мысленно я составила список вещей, которые придется купить: лампа или свечи, иголки, нитки и ножницы, грелка для постели, чернильный прибор и бумага, а также посуда для нас с отцом. О том, чтобы нанять прислугу, было нечего и думать: она бы просто здесь не поместилась.

Я отправилась искать жену почтмейстера, чтобы узнать у нее, в какой лавке можно купить то, что мне нужно.

– Лампу я вам дам, – отозвалась Эвелина, – грелку тоже, иголки и нитки можете брать у меня, если вам нужно. Чернила и бумагу я попрошу у Джона. И зачем вам тратиться? Посуду можно купить в местной лавке, но вообще у нас хватает и тарелок, и вилок. И не забудьте о сегодняшнем ужине!

Стоит сказать, что ужин удался на славу, тем более что на стол подали того самого гуся, который всего несколько часов назад разгуливал по двору. Вообще почтмейстер и его жена произвели на нас очень приятное впечатление: он – флегматичный британский джентльмен, которого судьба занесла в Россию, она – неутомимая хлопотунья, которая то занималась хозяйством, то шила, то придумывала всякие развлечения для детей. У меня самой не очень получалось справляться с хозяйственными заботами – я привыкла, что все они лежали раньше на матери. На другой день, выслушав мой рассказ о том, как я ходила по лавкам, Эвелина сказала:

– А знаете что, Настя? Раз мы будем жить вместе, давайте устроим общий стол. Мне не сложно готовить на двоих человек больше. Вы только будете платить за продукты треть того, что я потрачу на всех.

Я немного растерялась и сказала, что очень благодарна ей за великодушное предложение, но мне надо посоветоваться с отцом.

– И потом, – несмело добавила я, – нам совестно вас обременять.

Эвелина с изумлением посмотрела на меня и рассмеялась так, как будто услышала хорошую шутку.

– Обременять! Настя, да если бы это было бременем, я бы вам не предложила…

В конце концов мы с отцом согласились на предложение Эвелины и с тех пор завтракали, обедали и ужинали с четой Серафимов.

Мало-помалу я осваивалась на новом месте. Я обошла главную улицу и отходящие от нее переулки, осмотрела снаружи костел и нашла, что он выстроен довольно неуклюже и с претензией на доминирование, хотя католиков в этой местности меньше, чем лютеран. Всего в Шёнберге и его окрестностях живет несколько сот человек, в основном немцы, латыши и евреи. Русских мало, но есть несколько семей раскольников: это суровые, малоразговорчивые люди, которые держатся особняком от всех остальных. Владельцы имений почти все из немцев, но многие из них предпочитают жить в городах, а землю сдают внаем. В округе есть конный завод и пивоварня, чье пиво – если не ошибаюсь, «Шёнберг № 69» – пользуется местным успехом. Весной здесь начинается пора ярмарок, которые проходят почти каждый месяц вплоть до осени, так что в год получается от 5 до 8 ярмарок.

Я перезнакомилась со всеми местными лавочниками и с немцем-аптекарем, заглянула к единственному в Шёнберге фотографу и снялась у него на карточку. Обрадовавшись новому лицу, молодой фотограф по имени Юрис вывалил на меня целый ворох местных сплетен, пока я позировала. В каждой деревне можно найти свою илиаду и свою одиссею, которые никто никогда не напишет и которые так и останутся на уровне пересудов, пока обывателям не надоест перемывать косточки их участникам. Я узнала душераздирающую историю отца и сына, которые поссорились из-за одной женщины до того, что прекратили всякое общение, а сын к тому же сменил веру. Узнала другую, не менее волнующую историю о том, как богатый лавочник женился вторым браком на бедной сироте, рассчитывая, что она будет дешевой заменой прислуги, ан сирота-то оказалась не промах, прибрала весь дом к рукам и методично выживала оттуда пасынков и падчериц. В третьей истории, которую мне сообщил неутомимый Юрис, фигурировал жадный муж, который, когда его горячо любимая жена заболела, не стал посылать за доктором, – хотя известно, что доктор Мюллер лечит всех, кто к нему обращается, и с ним можно договориться об отсрочке платы за услуги.

– Давайте-ка я попробую угадать, что случилось дальше, – не выдержала я. – Жена умерла, не так ли?

– А вот и не угадали! – воскликнул Юрис. – Она выжила, но ее разбил паралич, и теперь она не может говорить и двигаться. Впрочем, местные верят, что это с ней случилось не из-за болезни, а оттого, что она увидела Белую даму.

– Кого? – с удивлением спросила я.

– Не вертитесь, не вертитесь, – говорил Юрис, – голову чуть ниже! Левее! Вот! Замрите, я снимаю… Белая дама – это местная легенда. Когда в эти края пришли немецкие крестоносцы, они захотели построить возле озера замок, но всякий раз, когда его начинали строить, поднимался страшный ветер, и ничего у них не выходило. Однако глава крестоносцев граф Рейтерн был умен и догадался, что ветер всегда прилетает с озера. Он пришел к озеру и спросил: озеро, чего тебе надобно? Почему ты не даешь нам построить замок? Тогда из озера вышла фея и сказала, что оно принадлежит ей, и все, что находится рядом – тоже ее, и она не хочет, чтобы рыцари строили тут свой замок. У нее есть упряжка с четырьмя конями, это четыре ветра, северный, южный, западный и восточный, и она будет выпускать их, чтобы они разрушили рыцарский замок. Граф Рейтерн ответил, что ему не хочется ее огорчать, но у него есть приказ строить замок, и он ничего не может с этим поделать. Если он не выстроит замок, ему отрубят голову. Тут фея посмотрела на него – а он, надо вам сказать, был хорош собой, как все герои легенд, – и сердце ее смягчилось. Она сказала, что выпустит своих коней – то есть четыре ветра, – но на этот раз они помогут строить замок. Только в награду за такую услугу граф должен на ней жениться.

Я слушала болтовню Юриса с улыбкой. Фотограф мне нравился: светлоглазый, светловолосый, плечистый, некрасивый, но с ямочкой на подбородке. На вид ему было лет 25, и он явно желал произвести на меня впечатление; но мне не хотелось выглядеть совсем уж легковерной.

– Если граф Рейтерн был крестоносцем, – заметила я, – то есть, судя по всему, рыцарем Тевтонского ордена, он ни на ком не мог жениться, потому что дал обет.

– Это всего лишь легенда, – отозвался Юрис, – хотя я согласен с вами: фее следовало сначала разобраться, может ли ее избранник жениться, и уже потом требовать свадьбы. Так или иначе замок был построен, и очень быстро, но на фее граф Рейтерн не женился. От горя она прокляла его и его потомков. Фея пожелала, чтобы они никогда не знали счастья в любви, а потом превратилась в привидение, ту самую Белую даму. Говорят, она всегда появляется перед тем, как в графской семье происходят какие-нибудь беды.

– Постойте, – сказала я, – так замок на самом деле существует?

– Ну разумеется. Замок Фирвинден, и владеет им молодой граф Рейтерн.

– Молодой? Значит, есть и старый граф?

– Был. Это отец нынешнего графа. Он умер лет пятнадцать назад. Хотите верьте, хотите нет, но перед его смертью в замке видели Белую даму. Графиня, его жена, была не слишком суеверна, но после смерти мужа она забрала сыновей и уехала жить в Кенигсберг.

– А почему именно туда? Это же в другой стране.

– Графиня родом из Кенигсберга, – ответил Юрис, и по его лукавому взгляду я поняла, что он собирается сообщить мне еще кое-что сногсшибательное. – Она была дочерью врача, когда старый граф с ней познакомился. Его первая жена была из Остен-Сакенов, но родила ему только одну дочь, а Фирвинден, между прочим, – майорат. Его нельзя продавать, только передать по наследству по мужской линии. Когда граф овдовел, он объявил о своей помолвке с Юлией Медем. Тоже хорошая курляндская фамилия, старинная, титулованная. Но семья Медемов отнеслась к идее родства с графом без особого энтузиазма – во-первых, он был в два раза старше невесты, а во-вторых, растратил значительную часть состояния и не мог с ними равняться. Кончилось все тем, что раздосадованный граф расторг помолвку и женился на барышне из Кенигсберга, о которой до того никто слыхом не слыхивал. Ей было восемнадцать, ему – сорок шесть…

Тут Юрис прервался и стал возиться с фотоаппаратом, заставив меня изнывать от любопытства.

– Это был несчастливый брак? – спросила я наконец.

– Почему? – искренне изумился мой собеседник. – Графиня, как я слышал, носила великолепные платья, и граф во всем ей потакал, особенно после того, как она родила ему двоих сыновей. Нет, это был вполне гармоничный брак.

Тут во мне взыграл дух противоречия.

– Речь не о том, гармоничный это брак или нет, – довольно сухо промолвила я, – а о том, был ли он счастливым.

– Какая разница? – пожал плечами фотограф. – Граф уже умер, его жена далеко, и если она действительно боится замка, вряд ли мы когда-нибудь ее увидим. – Он поглядел на меня, на декоративный красный занавес за моей спиной, на фоне которого наверняка снимались все зажиточные жители Шёнберга, и с надеждой спросил: – Может быть, сделаем еще одну фотографию?

Глава 4

Легенды старинного замка

История, которую я услышала от фотографа, взбудоражила мое воображение. С детства я любила читать, и все же книги, действие которых происходило в замках, напичканных привидениями, попадались мне нечасто. Тем легче было счесть авторской фантазией все, о чем в них говорилось, – и тут я сама оказываюсь недалеко от одного такого замка, да еще с привидением, которое явилось прямиком из легенды. Само собой, я не сумела удержаться и при первом же удобном случае подступилась с расспросами к всезнающей Эвелине.

– Да, я слышала об этом замке, – подтвердила она. – Господин Блуменау – это прежний управляющий – был нами недоволен, он считал, что письма долго лежат на почте, и постоянно куда-то жаловался. Из-за его жалоб у Джона были неприятности. Его должны были еще в прошлом году перевести во Фридрихштадт, но в результате мы застряли здесь.

– А почему вы назвали господина Блуменау прежним управляющим? – спросила я. – С ним что-то случилось?

– Случилось, он простудился в январе и умер, – равнодушно ответила Эвелина. Разговаривая со мной, она одновременно шила шапочку для младшего сына, чрезвычайно ловко орудуя иголкой. – Сейчас, я слышала, приехал новый управляющий, Крейцер… нет, Креслер. Но он, кажется, гораздо моложе и не такой придира, как прежний.

Она перекусила нитку и попросила меня подать ей катушку. Я выполнила ее просьбу.

– А призрак Белой дамы действительно существует? – не утерпела я.

– М-м, – неопределенно отозвалась Эвелина, выворачивая шапочку и любуясь ею. – Про этот замок вообще ходят разные слухи. Но я бы не стала верить всему, что рассказывают глупые крестьяне, – заключила она.

Эвелина была из ливов. Я даже не знала о том, что такой народ существует, но Эвелина объяснила мне, что ливы когда-то занимали почти всю Курляндию и что именно по названию их племени эти края когда-то именовали Ливонией. Если верить Эвелине, ливы были отчаянно храбрыми людьми со склонностью к авантюрам, пиратами и рыбаками, и они сражались за свою землю с немецкими рыцарями до последнего – что, впрочем, не уберегло маленький мужественный народ от поражения. Сейчас, вздыхала Эвелина, ливов осталось очень мало – всего несколько тысяч человек. В силу своего происхождения она привыкла смотреть свысока на представителей более многочисленных соседских народов и не жаловала ни немецких помещиков, ни латышских крестьян. Первые были для нее потомками завоевателей, которые некогда пришли в Ливонию незваными гостями, а вторые – теми, кто вытеснил ливов и захватил их земли.

– А что именно рассказывают о замке? – спросила я.

– Ну, про Белую даму ты уже знаешь, – протянула Эвелина. – А еще много чего говорят о покойной графине Рейтерн и ее псе.

– Разве она умерла? – изумилась я.

– Нет, это не нынешняя графиня. Та, о которой речь, жила много лет назад, и она была католичкой. Она заставила мужа обратиться в католичество, а потом он захотел, чтобы все его вассалы тоже стали католиками. Графиня позвала иезуитских священников, и они стали обращать народ. Еще начались всякие притеснения и поборы… Кончилось все тем, что как-то раз графиня, ее муж и разные важные господа поехали на охоту. Граф и его спутники увлеклись процессом, а когда затравили зверя, внезапно поняли, что графини среди них нет. Стали искать ее и нашли на поляне, мертвую. Неподалеку бродила лошадь графини, а возле тела стоял ее любимый черный пес и выл не переставая. – Рассказывая, Эвелина драматически понизила голос и широко распахнула глаза, чтобы усилить впечатление. – Сначала думали, что лошадь понесла, сбросила графиню и та умерла от падения, но граф не поверил. Он знал, что его жена отлично ездила верхом и никогда не падала. Он вызвал лучших докторов, каких только мог найти. Те осмотрели тело и сказали, что графине проломили голову.

Тут Эвелина отвлеклась на вдевание очередной нитки в иголку.

– То есть ее убили? – тихо спросила я.

– Да. Граф решил найти убийцу, он верил, что пес, который был с графиней, может узнать преступника. Но на следующую ночь псу перерезали горло. Тогда граф велел через глашатаев объявить, что дает убийце графини день, чтобы тот явился по доброй воле. Его четвертуют, и больше никто не пострадает. Само собой, никто не пришел и не повинился. Окрестные жители были рады, что графиня умерла, им казалось, что с ее смертью их оставят в покое. И так как граф не мог выяснить, кто именно убил его жену, он решил убить всех, кто мог желать ей зла.

– О! – вырвалось у меня. – Какая-то очень уж мрачная легенда…

– Это вовсе не легенда, – отрезала Эвелина, сверкнув глазами. – Люди графа сожгли и разорили несколько деревень и убили всех, кто не успел убежать. Граф велел обрядить тело жены в лучшее ее платье и усадить на кресло во дворе замка, а мертвого пса положить с ней рядом. И всех убитых его люди привозили в тот двор и складывали к ногам мертвой графини, и уже на следующий день во двор нельзя было въехать – столько там было трупов мужчин, женщин и детей. Священники были в ужасе, но не могли ничего поделать с графом, потому что он словно обезумел. Наконец его убедили, что убийца наверняка уже поплатился жизнью и лежит среди трупов, и граф приказал прекратить резню. Кое-кто говорит, – задумчиво прибавила Эвелина, – что он потом выстроил костел в Шёнберге, чтобы замолить грех кровопролития, а другие говорят, что он никакого отношения к костелу не имел. А еще говорят, что убитая графиня до сих пор иногда показывается в замке в сопровождении своего пса, и если пес завоет, значит, быть большой беде.

– А что все-таки стало с убийцей графини? Удалось выяснить, кто это был?

– Нет, – покачала головой Эвелина. – Но, конечно, ее убил кто-то из тех, кого она притесняла.

– А Юрис… фотограф мне ничего про нее не говорил.

– Может, просто забыл? Да и призрак графини давно не появлялся – гораздо дольше, чем Белая дама. М-м… Что еще рассказать тебе о замке? Ну, еще судачат, что где-то в нем спрятан клад. Но я достаточно поездила по Курляндии с Джоном и скажу тебе так: о каждом курляндском замке непременно рассказывают, что в нем есть клад. Только вот почему-то никто этих кладов никогда не находил… должно быть, они все сплошь заколдованные и их охраняют призраки, – закончила она, весело блеснув глазами.

Тут прибежали двое ее старших детей, которые играли на улице, и стали требовать, чтобы она рассудила какой-то их спор. Эвелина напустила на себя строгий вид и стала задавать точные вопросы, которые помогут ей выявить истину. Я поймала себя на мысли, что женой почтмейстера можно любоваться всегда, чем бы она ни занималась – будь то дети, вышивание или готовка. Она была образцовой хозяйкой, у нее в руках все кипело и все спорилось. Дети обожали ее и слушались беспрекословно, с мужем она жила душа в душу. Я подумала, что испокон веков писатели пытаются выдумать идеальную героиню, и у них получается то нежизнеспособная барышня, созданная для того, чтобы ее вечно спасал главный герой, то романтическая лентяйка, не знающая особых хлопот. На самом деле, конечно, идеальной героиней должна была стать Эвелина и ей подобные, но вот беда – ведь о ней никогда никто не напишет, а если и напишет, кто захочет читать о том, что кажется совсем обыкновенным – о жизни жены почтмейстера в ничем не примечательном курляндском местечке?

Через несколько дней я зашла к Юрису узнать, готовы ли карточки, и в приемной фотографа столкнулась с довольно занятным молодым человеком. Он был высокий, русоволосый, чисто выбритый, с длинными руками и ногами. Глаза у него искрились озорством, и вообще он производил впечатление человека смешливого и открытого, что, однако же, не очень вязалось с его облачением католического священника. От Эвелины я слышала, что ксендз местного костела враждует с местным же пастором, и воображение сразу же услужливо нарисовало мне двух престарелых фанатиков, которые отводят душу во взаимной ненависти. Пастора Тромберга я, кстати сказать, как-то видела возле почты. Невысокого роста, он казался выше из-за того, что был тощ, как спичка, и нес с собой зонтик, хотя на небе не было видно ни облачка. Лицо худое, изрезанное морщинами, губы плотно сжаты – в общем, если и не фанатик, то в любом случае не слишком приятная личность. Не стану скрывать, я воззрилась на странного ксендза с любопытством, и тут, представьте себе, он меня передразнил: повернул голову и с точно таким же преувеличенным любопытством уставился на меня. Я почувствовала, что краснею, но меня спасло появление Юриса, который вышел в приемную.

– Ах! – воскликнул он, потирая руки, на которых кое-где были видны пятна от каких-то химических реактивов, – вы уже знакомы? Нет? Это мадемуазель Ланина, ее отец – помощник нашего Серафима. Ксендз Бернацкий, Августин Каэтанович… кхм!

– Оставьте серафимов в покое, несчастный еретик, – объявил странный ксендз, улыбаясь во весь рот, – и покайтесь в грехах, пока не поздно. – Он повернулся ко мне. – Очень рад с вами познакомиться. А то я ломал себе голову, что это за незнакомая барышня бродит возле собора, смущая моих учеников.

– Он преподает в католической школе, – счел нужным объяснить Юрис. – Будьте с ним осторожны, Анастасия Михайловна: он очень серьезно относится к своим обязанностям и до ужаса любит обращать в свою веру. За полтора года, которые я с ним знаком, он обратил аж двух с половиной человек.

– Э… а почему с половиной? – озадаченно спросила я. Юрис расхохотался, но тут же поторопился принять серьезный вид.

– Потому что обращенный имел наглость обратиться обратно, – пояснил он, – как только отец дал понять, что лишит его наследства. Из этого можно сделать вывод, что люди больше склонны верить в деньги, чем в спасение души, но я, пожалуй, все же воздержусь.

– И правильно, – спокойно ответил Августин Каэтанович. – Не стоит мерить всех одной меркой.

Тут Юрис спохватился, что я, должно быть, пришла за фотографиями, и пригласил меня войти.

– Сейчас я принесу ваши карточки… Айн момент!

Он отправился за фотографиями, а я подошла к окну. Солнце светило так ярко, что становилось больно глазам. Я отвернулась от окна и словно увидела другое ателье, не такое, каким оно предстало передо мной всего несколько минут назад. Все вещи словно как-то поблекли, и стало заметно, что с отороченного бахромой красного занавеса, на фоне которого позировали клиенты фотографа, давно не стряхивали пыль. Кресло, скамья, которую ставили, когда делали групповые снимки, невысокая декоративная колонна с книгой на ней – когда я позировала, я сидела в кресле, а потом стояла возле колонны, положив руку на раскрытую книгу. И тут меня ужалила тоска. Это ателье было словно сгустком провинциальности, ее апофеозом: пыльный занавес, обшарпанное кресло, фальшивая колонна, а ведь именно здесь делали самые торжественные, парадные фотографии, которые рассчитывали потом передать детям и внукам, и все это словно олицетворяло узость, затхлость и мелочность провинциального бытия. Казалось почти невозможным, что где-то есть и другая жизнь, с театрами, нарядными бульварами, большими магазинами и всеми обольщениями большого города. Уж не поэтому ли моя мать ушла от отца, мелькнуло у меня в голове, что она тоже чувствовала себя попавшей в капкан провинциальных городков и местечек, из которых не выберешься и которые способны затягивать похлеще, чем трясина. Но тут мне стало стыдно себя самой, своих никчемных мыслей. К тому же Юрис уже вернулся и протягивал мне небольшой пакет.

– Вот… Здесь все.

Я отдала ему пять рублей, полученные от тетки, он отсчитал мне сдачу, и я вышла наружу, чувствуя, что мне надо глотнуть свежего воздуха. Глупо, сказала я себе, глупо было тратить подарок тетки на фотографии; и зачем вообще я их сделала? Чтобы послать карточку брату или матери – тем, кто предпочел бросить нас с отцом, как ненужную вещь?

Кажется, я была готова расплакаться прямо посреди улицы, но в это мгновение я заметила, что ксендз не ушел. Он стоял на крыльце и с видом Васко да Гамы, который прикидывает глубину Индийского океана, прежде чем пуститься вплавь, рассматривал невысохшую до конца лужу у своих ног.

– Вам понравились фотографии? – спросил Августин Каэтанович, бросив на меня быстрый взгляд. – Даже если нет, не советую говорить этого Юрису. Когда он слышит, что его фотографии кому-то не понравились, он обижается… просто ужасно обижается.

– Вы его хорошо знаете? – спросила я, просто чтобы поддержать разговор.

– Я тут знаю всех, – ответил мой собеседник, вздергивая плечи, как если бы его удивил мой вопрос. – В Шёнберге простая жизнь, и если вы простой человек, вы к ней привыкнете. Но если вы чуть-чуть сложнее устроены, начинаются проблемы.

Августин Каэтанович говорил по-русски не так гладко, как я тут передаю – он то и дело останавливался, подбирая нужное слово, и порой употреблял польские выражения, переделанные, так сказать, на русский лад. Ударения он тоже нередко ставил на польский манер – на предпоследний слог.

– У Юриса, – продолжал ксендз, – есть богатый дядя, который живет в Либаве. У дяди долгое время не было детей. Он забрал к себе Юриса и воспитывал его, тратил на него много денег и даже собирался определить его в университет. Все было прекрасно, а потом тетя Юриса на пятом десятке родила близнецов. И тогда Юрису пришлось вернуться в Шёнберг. Впрочем, дядя не забыл о нем и время от времени высылает ему что-то. После своего возвращения Юрис стал много пить, и только мне удалось отговорить его от этой пагубной привычки. Но он до сих пор очень раним, очень обидчив, и если он слышит, что кому-то не нравятся его фото, его опять тянет к бутылке.

– С чего вы взяли, что мне не понравились его фото? – уже с досадой спросила я.

– Просто у вас было такое лицо, когда вы вышли от него… Конечно, вы скажете, что это не мое дело, и будете правы. Но поверьте, ни одно фото на свете не стоит того, чтобы испортить жизнь человеку.

Теперь Августин Каэтанович вовсе не казался таким открытым и смешливым, как несколько минут назад, и даже выражение глаз у него изменилось. Вообще я не могла решить, нравится ли он мне или нет. Иногда бывает так, что читаешь книгу и натыкаешься на какого-нибудь персонажа, который словно попал сюда из совершенно иной истории. Продолжаешь читать книгу и чем дальше, тем больше убеждаешься, что ты прав, и тот персонаж попал в книгу по ошибке, а в каком-нибудь другом сюжете он бы оказался вполне к месту. Так вот, мой новый знакомый казался мне кем-то вроде такого персонажа. Было в нем что-то неумолимо светское, что плохо вязалось с его саном, даже когда он говорил почти наставительным тоном, как сейчас.

– Если я пообещаю не портить жизнь Юрису Ансовичу, – наконец сказала я, – вы ответите на один мой вопрос?

Августин Каэтанович удивился, но осторожно заметил, что если это в его силах и вообще…

– Раз уж вы тут все обо всех знаете, – продолжала я, – то скажите мне вот что. Во всех этих легендах, которые связаны с замком Фирвинден, есть хотя бы крупица истины?

– Ах, вот вы о чем! – протянул мой собеседник и засмеялся. – Нет, конечно. Это всего лишь легенды, понимаете?

– То есть графиню Рейтерн никто не убивал, и ее пса, который мог узнать убийцу – тоже? – спросила я.

– Должен признаться, я не слишком хорошо знаю историю рода Рейтерн, – ответил ксендз, с любопытством всматриваясь в меня. – В нашей церкви хранятся самые разные бумаги, и недавно я закончил их изучать. Нигде не встречается упоминаний об убийстве или чем-то подобном. С другой стороны, церковь ведь была выстроена уже после того, как графиня, по легенде, была убита. Полагаю, ответ на ваш вопрос можно найти в архивах семьи Рейтерн, но это фамильные бумаги, и надо просить разрешения у нынешней госпожи графини или ее сыновей, чтобы с ними ознакомиться.

– Спасибо, – вполне искренне сказала я. – Я так и думала, что эта мрачная легенда – выдумка, и что никакой Белой дамы тоже не существует.

Мы обменялись еще несколькими незначительными фразами, после чего я отправилась к себе, а Августин Каэтанович зашагал к костелу, возле которого стоял небольшой домик, в котором он жил.

Глава 5

Шестого разряда, низшего оклада

Все было ужасно, и все никуда не годилось.

Прическа растрепанная – ну кто же делает такую прическу перед тем, как идти фотографироваться? И еще этот бантик, приколотый к волосам! Зачем? Что на меня нашло?

Но хуже всего была одежда. Блузка – слишком простая. Юбка – полосатая, на светлых полосах мелкие цветочки, и все вместе словно кричит: «Мы давно вышли из моды! Мы выглядим некрасиво, бедно, убого… Но раз ты пожелала запечатлеть нас навсегда – что же, любуйся!»

В комнату заглянула Эвелина, чтобы звать меня к ужину – и, как назло, ей на глаза сразу же попались карточки, лежащие на столе.

– Надо же, какие фотографии! – немедленно восхитилась жена почтмейстера. – Это ведь Юрис, да? Я всегда ему говорю, что в приличном городе он бы сделал состояние! Он очень хороший фотограф, к нему со всей округи люди ездят…

Я возмущенно воззрилась на нее, но Эвелина говорила совершенно искренне и, казалось, не имела намерения посмеяться над моим горем.

– Но… – только и могла пробормотать я, – но бантик…

На большее у меня не хватило сил.

– А что бантик? – пожала плечами Эвелина. – Бантик на своем месте. Тебе он очень идет!

Тут я подумала, что большеглазая темноволосая барышня на карточке не совсем безнадежна и, пожалуй, если не обращать внимания на одежду… и на растрепанные волосы… Все это я довольно неумело изложила Эвелине.

– Где растрепанные? – возмутилась она. – Хватит выдумывать… Иди лучше есть, в самом деле!

Но я заметила, что она не упомянула ни о юбке, ни о блузке, и укрепилась в своем мнении, что они немногого стоят. Эвелина придерживалась своеобразного кодекса честности – если ей что-то нравилось, она не скупилась на похвалы, а если не нравилось, она предпочитала обойти этот момент молчанием. Я догадалась, что она щадит мое самолюбие, и была ей за это очень благодарна.

На другой день я отправилась в поход по лавкам и заодно заглянула к местным портным, чтобы прицениться к их услугам. Но когда я вечером завела с отцом разговор о том, что мне требуется новая одежда, я услышала, что пока мы не можем себе этого позволить.

Этот разговор произвел на меня неприятное впечатление, потому что я точно знала, что незадолго до того мой отец получил первое жалованье, и его должно было хватить на все насущные нужды. Утром отец ушел на почту, а я бесцельно слонялась из угла в угол. Косо висящая на петлях дверь заскрипела – вошла Эвелина (она обычно входила без стука, но почему-то никогда не появлялась не вовремя или некстати).

– Я слышала твой вчерашний разговор с отцом, – проговорила Эвелина без всяких предисловий. – Это, конечно, меня не касается, но мне кажется, он все же должен был тебе сказать.

– Что сказать? – мрачно спросила я. (В романах после слов вроде тех, которые только что произнесла Эвелина, обычно начинаются самые скверные разоблачения.)

– Что он послал половину своего жалованья в Иллукст. Мне Джон сообщил – он всегда проверяет денежные пакеты перед отправкой почты.

Я остолбенела. Половину в Иллукст – это могло значить только одно.

– Но ведь…

Я остановилась. По справедливости, надо было продолжить: но ведь это глупо, глупо, глупо! Колесников богат, моя мать ни в чем не нуждается (она сама много раз это говорила). Однако мой отец решил таким образом напоминать о себе и щедро посылать половину своего жалованья, потому что рассчитывал исподволь смягчить ее сердце.

…А нам придется жить на вторую половину жалованья помощника начальника почтового отделения, и это значит, что я не смогу позволить себе новую одежду – по крайней мере, в ближайшем будущем.

– Все плохо? – проницательно спросила Эвелина.

– Нет, – отозвалась я. – Впрочем, неважно. У меня есть три блузки и две юбки. Как-нибудь проживу.

Эвелина шмыгнула носом (что означало, что она только что приняла нелегкое решение).

– Я могу поговорить с Джоном, – неожиданно промолвила она.

– О чем? У него все равно нет права задерживать пакет. И вообще, это бессмысленно.

– Ярмарки, – совершенно нелогично на первый взгляд ответила Эвелина. – В апреле начались ярмарки, понимаешь? Много писем, много денежных пакетов, много всего. Крумин не справляется, даже если Джон отправляет кого-то ему на помощь. На почте нужен еще один человек, и Джон уже третий год пишет об этом бумаги начальству. Если сейчас он их уломает, а дело как раз к тому и идет, у нас будет свободная вакансия.

Я начала понимать.

– И вы… И Джон Иванович согласится меня взять на это место?

– Ну да, а почему нет? Будешь работать на почте, Джон тебе все объяснит, твой отец рядом, он тоже поможет. Крумин, Лихотинский и Гофман – приличные люди, иначе Джон бы их не держал. Конечно, почтовые чиновники получают не как управляющие у Корфа или Рейтерна, но это все же свои деньги, которые можно тратить на себя как захочешь.

Эвелина предложила выход из положения, который единственный чего-то стоил, потому что мне наскучило сидеть дома или бродить по Шёнбергу, а ссора с отцом из-за денег была бы бесполезной и только бы все ухудшила. В конце концов, он имел право распоряжаться своим жалованьем так, как считает нужным, а я – если я буду получать хотя бы 20 рублей в месяц, этого вполне хватит на мои скромные нужды.

Я засыпала жену почтмейстера словами благодарности, и она пообещала поговорить обо мне с Джоном Ивановичем. Вечером, когда отец вернулся с работы, он протянул мне письмо, и я узнала почерк матери.

– Она написала мне? – вырвалось у меня. – А… ты от нее что-нибудь получил?

Отец потемнел лицом и отошел к окну, словно его интересовал вид за окном.

– Да. Она прислала мне открытку.

– Ты послал ей деньги, – не удержалась я. – Зачем?

– Затем, – ответил отец обманчиво ровным тоном, призванным скрыть настоящую степень его гнева, – что я не желаю, чтобы мой сын был хоть чем-то обязан этому… этому! Саша должен знать, что у него есть отец, который заботится о нем. И я не желаю это больше обсуждать.

Мне стало стыдно: он так переживал, а я своими словами доказывала, что осуждаю его. В то же время было что-то, что мешало мне считать, что он поступает правильно; и поверьте, я думала бы точно так же, даже если бы не полагала, что мне нужна новая одежда.

– Расскажешь, что она тебе пишет? – попросил отец после паузы.

Я вскрыла письмо; конверт разорвался с каким-то неприятным хрустом, и я ежусь даже сейчас, когда вспоминаю этот звук. Ровно две страницы, заполненные аккуратным почерком, не слишком крупным и не слишком мелким. Я до сих пор не постигаю, как можно было написать так много – и так мало. Это было самое пустое послание, которое я получала в своей жизни, и написано оно было, очевидно, в расчете на то, что отец не устоит перед соблазном и вскроет конверт, потому что любые упоминания о Колесникове и совместной жизни с ним отсутствовали. По некоторым фразам можно было подумать, что пишет своей бедной знакомой богатая дама, скучающая на водах. Мать рассказывала о визите к портнихе, настоящей француженке, которая заломила за платье несусветную цену, о том, что Сашу решено определить в гимназию, и о каких-то знакомых женского пола, которые не слишком ее жалуют. Недавно я получила письмо от тетки, с которой, как известно читателю, встречалась всего раз в жизни, так вот, оно было в сто раз сердечнее и в тысячу раз непосредственнее. Но тут я увидела лицо отца, то, как он кусает губы, и протянула ему листок.

– Читай… Я даже не знаю, что можно об этом сказать.

Отец поглядел на меня с благодарностью и выхватил у меня письмо. Он прочитал его два раза, задерживаясь на некоторых фразах.

– Мне кажется, ей с ним плохо, – промолвил он наконец, возвращая мне листок.

«А мне кажется, что она абсолютно счастлива без нас», – должна была ответить я, и это было бы сущей правдой. Но общение с мудрой Эвелиной научило меня, что в жизни случаются моменты, когда лучше промолчать, чем навредить самой истинной истиной на свете, и я ничего не сказала.

– Люди пишут о пустяках, – продолжал отец, – когда у них нет желания писать о главном. – Он покачал головой. – Триста пятьдесят рублей за платье, ну надо же! По-твоему, такое возможно?

Я могла бы сказать ему, что очень даже возможно и что нас променяли – в том числе – на это платье, сшитое знаменитой Амели Дюпен де Сент-Андре. Но внезапно меня охватило странное ощущение: мне просто-напросто надоело терзаться. Нет ничего утомительнее, чем изводить себя из-за людей, которые все равно никогда этого не оценят.

– Джон Иванович еще не получил ответа по поводу новой вакансии? Ну, в конторе?

– Нет, – ответил отец, явно удивленный неожиданной переменой темы, – а что?

– Эвелина думает, что если нам выделят еще одну вакансию, я могу ее занять.

Мой отец был передовым человеком и в принципе добрял желание женщин самим зарабатывать себе на жизнь; но то, что я собиралась стать почтовой служащей, его все же озадачило.

– Ты? Пойдешь работать на почту?

– Почему нет? Ведь женщины могут там работать…

– Да, но ты не справишься! Половина здешнего населения не говорит по-русски, а ты не знаешь ни немецкого, ни латышского. Ты просто не сможешь с ними объясниться.

– Там будут Гофман и Крумин, – напомнила я. – Думаю, они помогут мне с переводом, если потребуется. И потом, я вовсе не сказала, что не хочу учиться.

Отец поглядел на меня и покачал головой.

– Не знаю, что у тебя в голове, – проворчал он, – но если ты думаешь, что работа поможет тебе найти жениха, ты заблуждаешься.

– Ну знаешь ли! – возмутилась я. – При чем тут жених? Я просто… просто не могу сидеть в четырех стенах! Вся домашняя работа на Эвелине, а я не знаю, что мне делать. Я уже сто раз прочитала свои книги и выучила их наизусть, еще немного – и я их возненавижу, а ведь это очень хорошие книги! Джону Ивановичу как начальнику почты присылают «Курляндские губернские ведомости», и я уже прочитала все номера, которые сохранились в доме. Ты знаешь, что в Либаве ходит электрический трамвай? Трамвай! А моя жизнь проходит тут, пока другим везет, и они могут ездить на трамвае!

– Но ведь в этом нет никакого счастья, – ответил мой отец, которого слегка утомил наш спор. – Трамвай, автомобиль и даже дирижабль… они ничего не меняют в самом человеке.

– У меня чулки сношены, – выпалила я, – и даже если зима будет теплой, мне нужно новое пальто. Избавь меня от разговоров о счастье и несчастье, я просто хочу, чтобы у меня было пальто, и чулки, и красивое платье!

Отец хотел что-то сказать, но я решила поставить в нашем разговоре точку и вышла, хлопнув дверью – настолько, насколько вообще можно это проделать с дверью, которая не закрывается до конца.

Через несколько недель, в конце мая, Джон Иванович Серафим принял меня на работу почтовой служащей «шестого разряда, низшего оклада». Мне казалось, что я вступаю в новую жизнь, и я почти забыла о замке, который совсем недавно занимал мои мысли; но в действительности замок никуда не делся, он терпеливо ждал своего часа, чтобы стать частью моей судьбы, и работа, которую я получила, только должна была приблизить этот час.

Глава 6

Ружка

Я быстро освоилась на почте, хотя мое появление в числе служащих озадачило некоторых из местных жителей. Они привыкли иметь дело исключительно с мужчинами, и в начале моей работы мне несколько раз пришлось столкнуться с тем, что люди, которые пришли отправить письмо или денежный пакет, просили, чтобы ими занимался только Нил Федорович Крумин. Хотя в Шёнберге, при всей его захолустности, уже имелись телеграф и даже телефон, с техническими новинками все же проще смириться, чем с чем-то, что идет вразрез с вашими представлениями, пусть даже самыми пустячными. Но мне повезло: при малейшем намеке на какую-то неприятную ситуацию я всегда ощущала поддержку Джона Ивановича, отца и остальных служащих. Кроме того, я использовала любую возможность набраться знаний и усердно практиковалась в немецком, который вскоре стала более или менее хорошо понимать. Не прошло и месяца, как большинство обитателей Шёнберга привыкло к моему присутствию на почте, и даже больше того – насмешливый Гофман утверждал, что никогда еще наше отделение не пользовалось таким успехом. Еще немного, говорил он, весело блестя глазами, и мы сделаемся даже популярнее, чем трактир папаши Мозеса и казенная винная лавка.

– Ну что за глупости вы говорите при барышне, Карл Людвигович, – ворчал Лихотинский. – Нехорошо, ей-богу, нехорошо! Разумеется, наше отделение куда интересней, чем какой-то там трактир. Лично я совершенно в этом не сомневаюсь!

Доминик Адамович Лихотинский был наполовину поляк и внешне производил впечатление этакого сухаря – строгого неулыбчивого господина из тех, которые кажутся столь скучными в жизни и столь незаменимыми на работе, требующей пунктуальности и аккуратности. На самом деле он обладал отменным чувством юмора, которое выражалось не только в словах, но и в интонации, и в выражении лица, и его пикировки с маленьким язвительным Гофманом порой выглядели уморительнее любого выступления дуэта комиков.

– Да что в нашем отделении хорошего, скажите на милость? – наскакивал Гофман на коллегу.

Гофман служил телеграфистом, и хотя в почтовом ведомстве телеграфисты стоят особняком, на их доходах это никак не отражается. Худой, остролицый, с большим ртом, он телосложением походил на подростка, но глаза у него были умные и ироничные, и многие побаивались его острого языка.

В ответ на замечание Гофмана Лихотинский закатывал глаза и, величественно обводя рукой все, что нас окружало – пожелтевшие почтовые правила на стене, эмблему нашего ведомства, конторки служащих, газеты, телеграфный аппарат и прочее – важно изрекал:

– Культура, милостивый государь, культура!

– Ничего не имею против культуры, – хмыкал Гофман, – но когда я вижу, как часто к нам является фотограф… или как сын местного арендатора каждый день приходит на почту…

– Карл Людвигович!

– Нет уж, дайте мне закончить! Когда я вижу, как этот Янис всякий раз покупает у Анастасии Михайловны копеечную марку, всячески затягивая свои визиты, в мою душу закрадываются подозрения!

Я почувствовала, что краснею, а Нил Федорович Крумин, который сгорбился за конторкой и заполнял какие-то бумаги, поднял голову и послал телеграфисту предостерегающий взгляд. Крумин был человеком основательным, серьезным и малочувствительным к юмору. Он редко участвовал в шуточных перепалках Лихотинского и Гофмана, а если и ввязывался в них, то неизменно терпел поражение.

– Господа, ну что вы, ей-богу… Я очень хорошо знаю Яниса и его семью. Не стоит приписывать ему намерения, которые… которых нет.

– Ну раз вы его знаете, может, объясните, зачем ему столько марок? – спросил Лихотинский. – Я же сортирую почту и отлично знаю, что вся его семья за год посылает, дай бог, пять писем…

Гофман привстал и вытянул шею, вглядываясь в окно.

– Вот он опять приехал, кстати, – торжествующе объявил он. – Держу пари, ему опять позарез понадобилась копеечная марка… правда, не знаю для чего.

– Держите себя в руках, Карл Людвигович, – кисло попросил Крумин.

Лихотинский кашлянул и напустил на себя серьезный вид.

– Как насчет пари? – спросил у него Гофман.

– Да ну вас, Карл, – отмахнулся Лихотинский. – И так уже все известно заранее: он будет полчаса хлопать глазами, переступать с ноги на ногу, вытирать лоб платком, мямлить о погоде и в конце концов купит эту чертову марку.

Однако на этот раз сортировщик оказался прав только отчасти: марку Янис покупать не стал, а вытащил из-за пазухи свернувшегося калачиком котенка и протянул его мне.

– Вот… Для вас.

Я немного растерялась. Котенок был крошечный и теплый, но я совершенно не представляла, что с ним делать; кажется, у него только-только открылись глазки. Однако это был подарок, и не принять его значило бы обидеть молодого человека, который (как верно подметили мои сослуживцы) зачем-то взял привычку появляться на почте каждый день, – не считая, конечно, тех, когда отделение было закрыто.

Я поблагодарила Яниса, произнеся все банальности, которые принято говорить в таком случае, но в голове у меня все же вертелась неотвязная мысль – а не подаю ли я таким образом надежду этому симпатичному, но неотесанному юноше, не воспримет ли он мою вежливость как намек на нечто большее. К счастью, тут появились новые посетители – доктор Мюллер и господин лет 35, которого я видела впервые. Доктор отошел к Крумину, а незнакомец подошел ко мне.

– Здравствуйте, фрейлейн, мне нужно отправить заказные письма, – сказал он по-немецки, протягивая мне несколько конвертов. – Для меня не было телеграммы? – Должно быть, он уловил тень колебания на моем лице, потому что быстро добавил: – Я Креслер, Рудольф Креслер, управляющий графа Рейтерна.

Посетитель не слишком походил на управляющего. Те обычно солидные, уверенные в себе, гладкие господа, а этот выглядел до странности нервозным, и, когда я взяла у него письма, он судорожно стиснул руки. Одно веко у него слегка подергивалось.

– Большая честь видеть вас, герр Креслер, – ответил за меня Гофман. – Нет, никаких телеграмм не было. А что с Теодором? Обычно ведь он привозил письма.

Теодор был слугой в замке Фирвинден – и, кроме того, тем самым человеком, о котором Юрис рассказывал, что его жена увидела привидение Белой дамы и тяжело заболела. Толки о том, случилась ли болезнь до или после того, как бедная женщина увидела привидение, весьма занимали окрестных жителей, но большинство склонялось к версии, что именно Белая дама навлекла на нее несчастье.

– Теодор болен, – коротко ответил управляющий. – А наш дворецкий утром упал с лестницы и умер.

– О! – только и мог сказать Гофман.

Креслер дождался, когда я заполню все необходимые бумаги и зарегистрирую письма, расплатился и удалился странной, подпрыгивающей походкой.

– Что вы об этом скажете, доктор? – не удержался Лихотинский. – Вы ведь наверняка там были.

Мюллер сердито засопел.

– Я скажу, – сухо промолвил он, – что дворецкому было уже восемьдесят лет, хотя он выглядел в лучшем случае на семьдесят. Апоплексический удар, мгновенная смерть. С лестницы он упал, потому что шел по ней в момент удара. Но досужие сплетники, – он засопел еще выразительнее, – конечно, будут говорить, что над замком тяготеет проклятие, и приплетут сюда привидения или еще какую-нибудь антинаучную чепуху.

Слово «unsinn» [6] он произнес с особым раздражением, после чего попрощался, забрал свою трость и удалился. Тут я спохватилась, что котенок ползает по моему столу и пытается вскарабкаться на заказные письма, и отдала их Лихотинскому.

Янис (надеюсь, вы еще не забыли о нем, потому что он никуда не делся) вздохнул и хотел что-то сказать, но пока он подбирал слова, на почте появилось новое лицо. Это была невероятно красивая молодая еврейка с тяжелыми золотыми серьгами в ушах, еще одна героиня местных пересудов – вторая жена лавочника Левенштейна, та самая, которая методично выживала из дома его детей от первого брака и ссорила их с отцом. Она не шла, а словно скользила, и держала себя отстраненно и холодно, словно твердо знала себе цену и была намерена заставить весь свет заплатить ее. Юрис рассказывал про нее, что до своего замужества она была крайне бедна и вместе с матерью жила чуть ли не в хибаре, перебиваясь случайными заработками, но моего воображения не хватало представить ее голоногой оборванкой в лохмотьях. Она была из тех людей, которым к лицу самые дорогие, самые вычурные украшения, ткани и меха, и я ничуть не удивилась, что Левенштейн, о котором говорили, что он черта надует так, что тот еще останется ему должен, потерял от нее голову. Ее появление всегда производило на меня странное впечатление: я видела перед собой героиню какой-то пронзительной оперы, которая лишь по недоразумению оказалась не на подмостках, а в реальной жизни. Надо сказать, что мои коллеги, которые знали все обо всех в округе, смотрели на посетительницу совсем иначе. Крумин и Гофман, не сговариваясь, характеризовали ее емким русским словом «пройда», в то время как Лихотинский предпочитал польское «курва», но, как человек воспитанный, тут же добавлял: «А впрочем, меня это не касается. Хотя запомните мои слова: ее муженьку здорово повезет, если однажды ночью она не удавит его подушкой».

Посетительница скользнула взглядом по Янису, едва заметно усмехнулась и повернулась ко мне.

– Что вам угодно? – произнесла я.

– Дайте мне открытку. И марку.

– А какую именно открытку, сударыня? – спросила я, сбитая с толку. Не сказать, чтобы у нас продавалось много открыток, но выбор все же был.

– Что-нибудь покрасивее, – равнодушно ответила моя собеседница.

Я выбрала ей пеструю поздравительную открытку, на которой были нарисованы цветы и птицы.

– Такая подойдет? – осведомилась я, показывая ей, что именно я выбрала.

– Да, очень хорошо.

Дверь хлопнула, в отделение почты вбежал молодой человек без шляпы и стал что-то горячо втолковывать моей собеседнице на идише. Она даже не стала отмахиваться от него, как от мухи – по ее поведению можно было подумать, что его вообще здесь нет. Гофман и Лихотинский переглянулись. Я знала, что молодой человек – последний из детей Левенштейна, которого она еще не рассорила с отцом, но, судя по его интонациям и выражению лица, он тоже проиграл ей. Нет, она вовсе не была злой мачехой из старинных сказок; пасынки и падчерицы мешали ей, потому что она хотела забрать торговлю мужа в свои руки, а после яростной ссоры с очередным отпрыском старик к тому же вычеркивал его из завещания, и доля будущей вдовы увеличивалась.

Посетительница расплатилась за открытку и марку, но, когда я брала деньги с прилавка, она неожиданно придержала меня за запястье и, наклонившись ко мне, так что золотые серьги в ее ушах закачались, шепнула:

– Эта лошадь – дохлая. Не ставь на нее.

Она блеснула глазами в сторону Яниса, показывая, что я правильно ее поняла и она имела в виду именно его, усмехнулась и вышла, по-прежнему не обращая никакого внимания на растерянного пасынка, который пытался что-то ей сказать.

Мне было неловко и крайне неприятно. Я погладила котенка и попробовала расспросить Яниса, чем его кормить, но мой поклонник плохо говорил по-русски и отвечал невпопад. Вскоре настало время закрываться, Джон Иванович с ключами в сопровождении моего отца вышел из внутреннего помещения, и Янис ушел, несколько раз попрощавшись.

На следующий день его не было, и последующие три дня он тоже не приходил. Не утерпев, я спросила у коллег, не случилось ли с ним что-нибудь.

– Ага! – обрадовался Гофман. – Скучаете, Анастасия Михайловна? Ну признайтесь: скучаете! Тем более что фотограф тоже куда-то пропал…

– Юрис уехал в Либаву, – буркнул Курмин. – А Янис дома лежит.

О крестьянах обычно не говорят «лежит дома», да еще сейчас, когда в поле столько работы. Встревожившись, я спросила, что с Янисом такое.

– Его отец избил, – неохотно объяснил Крумин. – Два ребра ему сломал.

– За что? – только и могла вымолвить я.

– Отец хочет, чтобы Янис на дочке богатого мельника женился. А тот все на почту заворачивал. Ну, отец его и вразумил.

Я расстроилась. В моей семье никто никогда ни на кого не поднимал руку, и люди, которые бьют своих родных, казались мне существами из другого мира. И конечно, мне было неприятно сознавать, что все произошло из-за меня – хотя я не могла ни в чем себя упрекнуть.

– Какая дикость! – проговорила я в сердцах.

– Ну-ну, Анастасия Михайловна, не переживайте, – вмешался Лихотинский. – Янис парень крепкий, выздоровеет. Но здесь, конечно, мы его уже не увидим.

Янис и в самом деле выздоровел и в свой срок обвенчался с дочкой мельника, которую ему прочил отец. А у меня остался его подарок, за которым я ухаживала как могла. Боюсь, я была неважной хозяйкой, но когда котенок стал расти не по дням, а по часам, и на ушах у него стали видны замечательные кисточки, даже я догадалась, что это вовсе не кошка, а рысь.

– Послушай, – сказал мне отец, – рысь не держат в доме… Сейчас она, конечно, маленькая, но ведь скоро она вырастет и будет величиной с собаку. И пришло же кому-то в голову дарить тебе такое!

Но я уже привязалась к моей питомице. В доме было несколько кошек, и рысь переняла от них некоторые повадки. Например, она любила устроиться на подоконнике и смотреть на улицу; она терлась головой о мою ногу, когда хотела привлечь внимание; она научилась ловить мышей и особенно крыс с таким азартом, что даже переплюнула кошек. Иногда рысь являлась со мной на почту и, пока я сидела за конторкой, лежала у моих ног, изумляя посетителей. Долгое время я никак не могла подобрать моей необычной спутнице имя: я перебрала все известные мне кошачьи клички, но они казались несерьезными, затем я взялась за героинь Дюма и других авторов, но имена, которые приходили мне на ум, рыси не шли. Несколько вариантов предложили сослуживцы, но они мне не понравились. Потом на почту как-то зашел Августин Каэтанович и в ходе беседы предложил имя Ружка. Почему-то именно оно в итоге и прижилось, хотя ксендз тоже сказал, что мне придется отпустить рысь в лес.

– Я не могу, – сказала я, – ее охотники убьют.

– Ну, сейчас охота на рысь запрещена, по-моему, – произнес Августин Каэтанович. – В нашей губернии на этот счет строгие законы.

– Ничего-то вы не знаете, – проворчала я, – местные охотничьи законы как раз разрешают убивать рысей круглый год, и других хищников тоже.

– Боюсь, вы правы, – со смешком ответил ксендз. – Я не охотник.

Он получил объемистый заказной пакет, за которым пришел, и удалился. Я поглядела на Ружку, которая лежала у моих ног, и погладила ее по голове.

– Никому я тебя не отдам! – шепнула я.

В те дни как раз закончилась одна из ярмарок, во время которых нам с сослуживцами приходилось работать больше обычного, и я предвкушала, что вскоре нам станет немного легче. Не тут-то было: в Шёнберге случилось нечто, из-за чего наше село несколько дней подряд упоминали в «Курляндских губернских ведомостях». Жену Левенштейна зарезали, и это убийство всколыхнуло всю округу. Из Бауска приехал судебный следователь Чиннов, из Митавы – репортер, куривший на редкость вонючие сигары, от которых у меня болела голова, и отправивший какое-то немыслимое количество телеграмм, так что Гофман даже стал ворчать, что «из-за этих чертовых щелкоперов» у него скоро сломается телеграфный аппарат. Чиннов состоял в чине коллежского секретаря (позволю себе этот каламбур), говорил только по-русски и всех уверял, что не понимает ни немецкий, ни латышский, ни какой-либо иной из языков, которые существуют в мире после падения Вавилонской башни. Он вздыхал, в беседах как бы вскользь давал всем понять, что Шёнберг – сущая дыра, а сам он совершенно не знает, для чего пошел работать следователем. Кроме того, Чиннов охотно пил местное пиво со всеми, кто искал его общества, ездил во все концы на лошадях, которые ему выделили из имения барона Корфа, и производил самое никчемное впечатление. Меня, кстати сказать, он тоже на всякий случай допросил, но мне нечего было рассказать о жертве, кроме того единственного случая, когда я видела ее на почте.

– Гм… Значит, купила открытку? Гм… И кому же она ее отправила, вам неизвестно? Нет? Гм… А это у вас настоящая рысь? По-ра-зительно!

Впоследствии выяснилось, что никчемный будто бы Чиннов, может быть, и предпочитал общаться на русском, но также отлично понимал все языки, на которых говорят в Курляндской губернии, схватывал сведения на лету и умел быстро делать выводы, и вообще ему палец в рот не клади, потому что он за несколько дней успешно раскрыл убийство. Как выяснилось, жену Левенштейна зарезала служанка, которой падчерица убитой посулила 200 рублей, если та избавит семью от ненавистной мачехи. Чиннов арестовал обеих – и убийцу, и подстрекательницу, которая позже повесилась в тюремной камере, потому что отец ее проклял.

После окончания следствия жизнь в Шёнберге вернулась в свою колею. Я получила письмо от матери, в котором она приглашала меня приехать к ней погостить, и отложила его, не зная, как мне на него ответить. Пока я размышляла, произошли новые события, которые отодвинули все остальное на задний план.

Глава 7

Удар молнии

С появлением Ружки моя жизнь осложнилась. Когда она была еще котенком, ее вид приводил большинство окружающих в умиление, но, как я уже говорила, рысь росла быстро. С одной стороны, ей требовалось много еды; с другой, мы находились в доме, где было трое детей, которые пытались обращаться с ней как с обычной кошкой или как с игрушкой. Ружка вообще плохо подходила для игр любого рода. Это было спокойное, исполненное чувства достоинства – если так можно выразиться о животном – существо. Я не припомню, чтобы она грызла предметы или царапала стены; она никогда не пыталась укусить меня, даже в шутку, но вскоре выяснилось, что она сможет дать отпор, если захочет. Один из детей Серафимов как-то решил, что может схватить Ружку за хвост. У рысей короткие хвосты, и им, естественно, не по нраву, когда с ними так обращаются. В результате Ружка так располосовала руку обидчика, что кровь хлынула ручьем. Все закончилось детскими слезами и негодующими воплями Эвелины, которая обожала своих детей и их переживания принимала близко к сердцу. Кое-как удалось уладить скандал, руку перевязали, я извинилась и пообещала, что ничего подобного больше не повторится, но тут появилась другая проблема.

У Серафимов был пес, которому Эвелина, верная себе, дала кличку Лив. Он охранял наш домик, а кроме того, курятник и небольшой огород на заднем дворе, в котором Эвелина любила возиться в свободное время. Лив был неглупым псом, но присутствие в доме хищника с кисточками на ушах не давало ему покоя. Стоило Ружке появиться в окне, как Лив мчался по двору к этому окну и начинал яростно лаять. Если же она покидала дом, он прямо-таки сходил с ума и всеми средствами пытался добраться до нее. Кончилось тем, что его посадили на цепь, но он так и не унялся и каждое появление рыси в поле его зрения встречал хриплым лаем. Мало-помалу шум, который он производил, начал всех раздражать, и естественно, что Эвелина больше винила Ружку как причину этого шума, а я – ее пса, который не мог оставить мою рысь в покое. Из-за этого отношения между нами и Серафимами стали немного натянутыми, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не вмешались небеса.

Август выдался жарким, одна за другой шли грозы. Я была на рабочем месте, Лихотинский отпросился у начальства и ушел к жене, которая ждала ребенка и очень волновалась. Гофман, позевывая, читал немецкую газету, потом принялся за русскую. Крумин считал деньги в кассе. С дождя зашел пастор Тромберг, сложил свой большой черный зонт и сказал, что хотел бы купить марки. На нем был черный непромокаемый плащ, который блестел, как шкура какого-то странного животного. Гофман начал на немецком какую-то вежливую фразу насчет погоды и того, что пастор бесстрашный человек, раз рискнул выйти из дома, но тут снаружи что-то ослепительно сверкнуло, озарив ярчайшим светом все уголки почтового отделения. Я почувствовала, как подо мной слегка подрагивает пол, и гром загрохотал так жутко, так неистово, что я решила, что сейчас оглохну. Ружка вскочила и забралась под мою конторку, я видела, как блестят ее глаза.

– Что? Что случилось? – твердил Крумин, вцепившись в свой стол.

Он переживал момент паники, когда человек словно прикипает к месту и не может пошевелиться.

– Как близко гремит, – спокойно промолвил пастор, снимая свое пенсне и протирая стекла платком. – Может быть, молния попала в телеграфный столб?

У Гофмана оказалось больше присутствия духа, чем у меня и Крумина. Он подошел к двери и распахнул ее. Снаружи лил дождь, но сквозь его пелену была видна цепочка телеграфных столбов, которая заканчивалась возле нашего отделения.

– С теми столбами, которые я вижу, вроде бы ничего не случилось! – крикнул Гофман, поворачиваясь к нам.

Дверь во внутреннее помещение распахнулась, и оттуда выбежали Серафим и мой отец. В первое мгновение я даже не узнала лица Джона Ивановича: так оно было искажено тревогой.

– В наш дом ударила молния! – крикнул мой отец, предваряя любые расспросы. – А его семья там…

Я похолодела.

– Нил Федорович, вы остаетесь за главного! – распорядился Джон Иванович. – Простите, господа, но обстоятельства…

– Я могу пойти с вами, – предложил Гофман.

– Благодарю вас, но мы справимся сами. По крайней мере, – добавил Джон Иванович, – я очень на это надеюсь…

Он вместе с моим отцом скрылся во внутреннем помещении, где имелся отдельный выход для служащих. Пастор надел очки и повернулся ко мне.

– Дайте мне четыре копеечные марки, пожалуйста… Благодарю вас.

Я взяла деньги, положила их в кассу и умоляюще покосилась на Крумина.

– Идите, Анастасия Михайловна, – вмешался Гофман. – Все равно, какие сейчас посетители?

И я выбежала наружу, даже не поблагодарив его за вмешательство, а Ружка последовала за мной.

Не знаю, что я ожидала увидеть… Меня поразило, что наш дом по-прежнему стоит на месте и не обратился в груду развалин. Потом уже мне сказали, что крыша с одной стороны была черной, как сажа – наверное, оттуда и начался пожар.

Лив на цепи метался и скулил во дворе. Моего отца я нашла в одной из комнатушек. Тут же находился Джон Иванович, который успокаивал жену и детей, а в углу стояли слуги – его лакей и приходящая служанка из деревни, которые жались друг к другу от ужаса, хотя раньше не слишком ладили между собой.

– Я даже не успела ничего понять! – кричала Эвелина. – И вдруг грохот! И меня отбросило куда-то… Кажется, я даже потеряла сознание! Но хорошо, что дом не загорелся! От удара молнии бывают такие пожары…

Ружка негромко зарычала. Я подняла голову и увидела, как надо мной на потолке растет огненный цветок.

– Горим! – закричала я.

Нужно было срочно принести воды. Неменек был близко, но все равно, что за тридевять земель. Пока мы будем таскать ведра, все сгорит! И даже дождь кончился.

– Детей, детей спасайте! Вещи! Господи, что с вещами-то делать… Кошки! И Лив во дворе привязан! И мой курятник, мой огород…

Служанка бросилась спасать кур и Лива, слуга кинулся наверх – собирать вещи.

– Куда ты, дурак, – закричал отец, – чердак уже горит! Не глупи!

– Мое жалованье там! – хрипло отозвался слуга. – Все деньги…

– Джон, выноси детей! – распоряжалась Эвелина. – Я за вещами… Спасайте, все спасайте, пока можете! Настасья! Не стой столбом!

Отец побежал в свою комнату, я бросилась к себе, вытащила чемодан и принялась лихорадочно закидывать в него вещи. Ружка вертелась вокруг, но не мешала. Деньги, документы, книги, одежда, немногие предметы, которыми я успела обзавестись – например, зеркальце, купленное в местной лавке… Сообразив, я стащила с постели белье и тоже затолкала его в чемодан. В носу уже начало щипать от дыма.

– Ружка! За мной!

Мы с отцом столкнулись у выхода, кошки Эвелины бежали за нами. Я распахнула дверь, и мы все вместе протиснулись наружу.

Крыша уже полыхала. Дети рыдали в голос, собравшись вокруг Серафима. По двору метались куры, которых служанка выпустила из курятника.

– Ты все взял? – спросила я. – Ничего не забыл?

Отец поставил на землю свои два чемодана – те самые, с которыми он приехал сюда – и горько усмехнулся.

– Можешь быть спокойна, Настя. Я ничего не забыл.

Я поискала взглядом слугу, но он стоял в стороне, прижимая к груди узелок с вещами, словно окаменел. Одна прядь волос у него немного обгорела. Служанка бегала по двору, пытаясь собрать кур, и с ужасом косилась на пылающий дом.

– А где Эвелина? – спросила я.

Джон Иванович обернулся ко мне.

– Она в доме. Не хочет оставить там ни одной вещи.

– Да она же сгорит там!

Бросив чемодан, я побежала обратно в дом, но половицы возле двери уже полыхали, и я не рискнула входить.

– Эвелина! – истошно закричала я, мечась вокруг дома. – Эвелина!

– И нечего тут кричать, – прозвенел ее голос из окна, возле которого я стояла. – Держи!

И прежде чем я успела опомниться, она передала мне в окно стопку тарелок.

– Эвелина! Дом горит!

– Пустяки, выберусь в окно. Не для того мой Джон столько лет работал, чтобы я оставила все здесь!

Я охрипла от крика, умоляя ее не глупить, но она передавала мне в окно все новые и новые вещи: посуду, узлы из скатертей и простынь, набитые чем попало, и даже кое-что из мелкой мебели. Отец и Джон Иванович тоже подошли к окну и принимали то, что Эвелина спасала от огня.

Сама она согласилась вылезти в окно только в самый последний момент – за две или три минуты до того, как провалились крыша и горящий пол.

Кашляя и плача от дыма, который ел глаза, мы отошли подальше от пожарища, но никто из нас не ушел, пока дом не сгорел дотла.

– Прощай, казенная квартира, – мрачно промолвил мой отец. – Джон Иванович, что мы теперь-то делать будем?

– Я думаю, – рассудительно ответил тот, поправляя золотую цепь часов, – мы пойдем сейчас на почту. Полагаю, это будет разумнее всего.

– А мои куры? – жалобно спросила Эвелина. – С ними-то что делать?

– Пусть слуги их пока здесь постерегут. Лив и кошки тоже пусть останутся здесь, пока мы не определимся.

И мы вернулись на почту – где Крумин и Гофман, увидев наши лица, даже не стали задавать вопросов. Я села на свое место за конторкой, а Ружка улеглась у моих ног.

– Нам надо где-то переночевать, – сказал Джон Иванович. – Что с тобой? – обратился он к Эвелине, видя, что она плачет.

– Огород пропал, – пожаловалась она сквозь слезы. – Я так старалась, столько всего посадила…

Она не выдержала и разрыдалась, уткнувшись лицом мужу в плечо.

– Ну… будет, будет, – бормотал он, осторожно разглаживая ее волосы и вынимая из них попавшие туда частички пепла и сажи. – Новый огород сделаем. Я тебе лучшие семена выпишу по почте… Главное нам сейчас – хоть как-нибудь устроиться.

– В крайнем случае, – заметил Крумин нерешительно, – можно переночевать на постоялом дворе.

Джон Иванович неодобрительно шевельнул широкими бровями. Разумеется, в Шёнберге имелись постоялые дворы, но проблемы они не решали, потому что там было очень мало того, что именуется комфортом. В случае необходимости можно было провести там ночь или две, но никто не рискнул бы поселиться там надолго. Кроме того, вскоре начинается очередная ярмарка, на которую съедется вся округа, и жить на постоялом дворе будет совсем невмоготу.

– Я, конечно, доложу начальству о случившемся, – заговорил Джон Иванович после тяжелого молчания, – но не следует думать, что почтовое ведомство сумеет выстроить для нас новый дом завтра или послезавтра. – Хотя он был чрезвычайно корректным и сдержанным человеком, в его тоне промелькнуло нечто похожее на раздражение. – А ночевать в отделении почты мы не можем, это запрещено правилами. Да и места тут нет.

– Может быть, кто-нибудь из жителей согласится пустить нас к себе? – спросила я.

– Кстати, – вмешался Гофман, – мне только что пришла в голову мысль. Наш аптекарь Оттон Иванович недавно унаследовал дом от деда, но сам там не живет. Дом не так уж далеко от почты, на работу ходить удобно. Там даже есть старый курятник, который, правда, собирались сносить, но не успели. – Эвелина встрепенулась. – Имеется только одна загвоздка. Дом по размерам примерно такой же, как ваш, но комнаты там больше. Две семьи там не поместятся.

– А… а огород там можно устроить? – спросила Эвелина.

– Я думаю, можно, Эвелина Леонардовна, – ответил Гофман, улыбаясь. – Вряд ли мой приятель будет возражать.

Джон Иванович нахмурился. Как человеку щепетильному, ему не хотелось решить проблемы своей семьи, оставив нас наедине с нашими.

– Может быть, у вас есть на примете кто-нибудь еще? – спросил он. – Потому что, по правде говоря, я нахожусь в затруднении. Насчет дома Оттона Ивановича мы подумаем, но…

Пока шло обсуждение доводов за и против, на почту стали заглядывать любопытные, которые прослышали о том, что в дом почтового начальства ударила молния и он сгорел. Я заметила, что всякий раз, как открывалась дверь, Эвелину аж передергивало. Думаю, она, как и я, не могла забыть того, что, когда мы сражались с огнем, никто не пришел нам на помощь, только несколько зевак глазели на происходящее с безопасного расстояния. Заметив состояние жены, Джон Иванович откашлялся, громко объявил, что уже пять часов и пора закрываться (хотя была только половина пятого), после чего достал ключи и двинулся к двери, но тут она в очередной раз растворилась, и на пороге появился взволнованный Августин Каэтанович.

– Благодарение небесам, все живы! – воскликнул ксендз. – Я только сейчас узнал, что произошло.

– От коллеги? – с невинным видом спросил Гофман. Он отлично помнил, что оба священнослужителя терпеть друг друга не могут. Однако ксендз воспринял его вопрос всерьез.

– Нет, звонарь заметил пожар с колокольни, спустился и сказал мне. – Он покачал головой. – Когда я увидел, что осталось от вашего дома… Где же вы будете теперь жить?

– Собственно говоря, мы как раз сейчас обсуждаем, что нам делать, – сдержанно отозвался Джон Иванович. – Вопрос непростой, потому что у моей жены хозяйство, куры…

Августин Каэтанович задумался. В дверях тем временем появились доктор Мюллер, который пришел узнать, не нужна ли кому-либо его помощь, и пастор Тромберг – все в том же черном плаще и с тем же черным зонтом.

– Сочувствую вашему горю, – промолвил пастор, обращаясь в основном к Эвелине, ее мужу и моему отцу. – Тяжело терять дом, в котором ты жил.

– А найти новый будет нелегко, – заметил ксендз. – Завтра я поговорю с Ильдефонсом Казимировичем. Надеюсь, он согласится, чтобы они какое-то время пожили у него.

Это был один из его прихожан, богатый поляк, которому принадлежало небольшое поместье в нескольких верстах от Шёнберга – на другом берегу Неменека, то есть уже в Ковенской губернии. Честно говоря, я сомневалась, что нам удастся с ним поладить – у Ильдефонса Казимировича была репутация крепкого кулака, который не имеет привычки делать одолжений.

– У меня есть мысль получше, – вмешался пастор. – Я только что видел герра Креслера. Его жена неуютно чувствует себя в замке, а хозяева, очевидно, туда уже не вернутся. Полагаю, он не станет возражать, если вы какое-то время поживете в замке. И фрау Креслер будет спокойнее, и… да, наверное, и ему тоже.

– Конечно, он не будет возражать! – поддержал его доктор. – У него нервы совсем расшатаны. Хорошая компания живо приведет его в чувство, а всех вас мы хорошо знаем и можем за вас поручиться…

Эвелина подошла к мужу и посмотрела ему в глаза.

– Джон, – мягко промолвила она, – я не поеду в замок с привидениями. Даже не проси!

Одним словом, после недолгого обсуждения было решено поселиться у аптекаря, если он не заломит слишком большую цену и если в доме удастся разместиться нам всем.

Глава 8

Переезд

С помощью Гофмана быстро удалось договориться с аптекарем. Он не любил деда, который, судя по всему, был домашним тираном, и потому дом, доставшийся Оттону Ивановичу в наследство, пустовал уже несколько месяцев.

– Я, признаться, даже подумывал его продать, – сказал аптекарь. – Но если вы захотите в нем поселиться, я ничего не имею против. Мебель там вполне приличная, хоть и старая. Единственно, мне кажется, что дом хорош для небольшой семьи, а семь человек с прислугой… – он не договорил и покачал головой.

Нас в некотором смысле успокоило, что дом был каменный, в отличие от нашего прежнего жилища, которое сгорело за считаные минуты. Однако, прибыв на место, мы убедились, что аптекарь был прав и что пять комнат – слишком мало для семи человек и одного слуги.

С присущей ей энергией Эвелина тотчас принялась хлопотать и обустраиваться на новом месте. Куры были определены в старый, но еще достаточно прочный курятник, Лива посадили на цепь во дворе. Одну комнату Эвелина разгородила ширмами и определила ее под детскую для всех отпрысков. Вторая комната стала супружеской спальней Серафимов, третья – гостиной и по совместительству общей столовой. Нам с отцом достались две комнатки без кроватей, которые надо было как-то превратить в спальни. Для отца переставили диван из гостиной, вытащили из чулана старую кровать для меня, а в чулане пока поселился слуга Джона Ивановича. Пока шли все эти перестановки, успокоившиеся кошки занялись охотой на мышей, и сразу же выяснилось, что в заброшенном доме последних развелось видимо-невидимо.

– Ничего, – бодро сказала Эвелина, – будем жить!

Ружка поймала двух мышей и принесла их мне как охотничий трофей. Вечером зажгли свечи, и Джон Иванович стал писать к начальству обстоятельный отчет обо всем, что произошло. Целью отчета было среди прочего добиться, чтобы почтовое ведомство, пока не построен новый дом для его служащих, согласилось оплачивать аренду жилья.

Однако, когда я после ужина осталась одна в комнатке, ставшей моей спальней, я остро ощутила, что все не так, как должно быть, и что жить на новом месте будет непросто. Кровать, которую мне нашли, предназначалась для подростка лет 12 – возможно, на ней спал аптекарь, когда он был мальчиком, – и оказалась для меня слишком коротка. На комодах стояли семейные фотографии, и от колеблющегося пламени свечей казалось, что изображенные на них люди недоброжелательно косятся на меня, досадуя на вторжение чужаков в привычное им окружение. От старости обои на стенах кое-где отстали и висели лохмотьями, большие стоячие часы молчали и не поддавались попыткам завести их. Я легла в постель, поджала ноги и накрылась простыней вместо одеяла, но мне было грустно, не спалось, и я стала вспоминать, как ходила по Замковому острову в Митаве и как на веранде кафе «Сан-суси», которое прячется там среди деревьев, красиво одетая дама влюбленно ворковала по-немецки с молодым человеком, нежно пожимая его руку, лежавшую на столе. Не скрою, мне вдруг ужасно захотелось обратно в Митаву – и только тут я вспомнила, что открытки, привезенные оттуда, висели над моей кроватью в сгоревшем доме, и я забыла их, когда собирала вещи. Но мне так не хотелось думать, что я могла их оставить, что я встала и посреди ночи проверила все, что успела спасти из горящего дома. Сомнений больше не оставалось: я действительно забыла открытки, они сгорели, и тут, не выдержав, я расплакалась.

От всех этих переживаний я не выспалась и не услышала утром, как отец стучит в мою дверь. Проснулась я только после того, как он приотворил дверь и Ружка, спавшая у порога, проскользнула в комнату, забралась на мою кровать и стала тыкаться мне носом в лицо.

Днем на почте было много посетителей, но никто не покупал открыток и не отправлял телеграмм. Пожар, случившийся накануне, сделался предметом всеобщего обсуждения, и все рвались узнать подробности из первых рук. Кое-кому известие о случившемся оказалось даже на руку: в Шёнберге имелся агент Второго Российского страхового от огня общества, и после вчерашнего у него заметно прибавилось клиентов.

Ближе к вечеру в отделении появился Рудольф Креслер и о чем-то заговорил с Гофманом по-немецки, после чего подошел ко мне. Боюсь, я поглядела на управляющего с неприкрытой враждебностью: мне уже успели порядком надоесть вопросы о пожаре и о том, сколько мы потеряли.

– Господин пастор рассказал мне о том, что с вами случилось, – сказал Креслер. – Я слышал, вы поселились у аптекаря, это так?

Я уточнила, что дом раньше принадлежал деду Оттона Ивановича.

– Его я и имел в виду, – ответил Креслер. – Но мне говорили, что там может жить только одна семья.

– Да, там не очень много места, – подтвердила я. – Но…

Пока я искала подходящие немецкие слова, чтобы выстроить фразу в духе русской пословицы «в тесноте, да не в обиде», управляющий быстро продолжил:

– Я сказал вчера, что вы могли бы пожить в замке Фирвинден, пока все не устроится, и сегодня я не отказываюсь от своих слов. Если вы с отцом захотите перебраться туда, мой экипаж ждет на площади. – Площадью назывался пятачок в центре села, где обычно проходили ярмарки. – Мы могли бы сразу же захватить ваши вещи.

Признаться, я была немного озадачена настойчивостью Креслера, потому что мой отец был всего лишь помощником начальника почтового отделения, а обо мне вообще говорить нечего. В Курляндии управляющие большими имениями, как правило, люди обеспеченные, и они скорее будут водить компанию с местными аристократами, чем со служащими. К тому же нельзя сказать, чтобы мы с Креслером часто пересекались вне почты. Джон Иванович был человеком компанейским, и гости в доме бывали, но вовсе не управляющие, а, к примеру, кассир ссудо-сберегательной кассы, волостной старшина, Лихотинский с женой и другие почтовые работники.

– Вы очень великодушны, – сказала я наконец, – но замок в нескольких верстах от Шёнберга… нам с отцом придется ездить на работу… и платить за проживание в замке… и…

– Я не возьму с вас ничего, – поспешно ответил управляющий. – Я дам вам кучера и экипаж, и вас будут возить на почту и отвозить обратно. – Он заметил, что я колеблюсь, и добавил: – Мы с женой давно думали поселить кого-нибудь рядом с нами, чтобы… чтобы было не так скучно. Все, кого я знаю, говорят о вашей семье только хорошее. А сейчас, когда вы оказались в таком положении, я был бы счастлив оказать вам посильную помощь.

И он несколько раз повторил, что нам не придется платить ни за проживание, ни за лошадей, ни за экипаж, который понадобится нам для поездок.

– Почему вы обратились ко мне, а не к моему отцу? – не удержалась я.

– Полагаю, вам будет легче его уговорить, – ответил управляющий с улыбкой. – Мне сейчас надо заехать в пару лавок. Я вернусь через час за вашим ответом.

Он поклонился, надел шляпу и удалился. Я обратила внимание, что даже походка у него немного переменилась, стала более спокойной. Поглядев на часы, я поняла, что до закрытия отделения остается ровно 45 минут.

– Нил Федорович, мне надо отлучиться, – сказала я своему коллеге. – На несколько минут.

Крумин не возражал, и я отправилась поговорить с отцом, у которого с Джоном Ивановичем был один кабинет на двоих. Сам начальник стоял в коридоре и отчитывал нашего почтальона – безобидного, но пьющего человека – за то, что тот ухитрился потерять какое-то письмо.

– Что случилось? – спросил отец, завидев меня.

Я сказала, что Креслер предлагает нам перебраться в замок, причем не хочет брать денег за наше проживание и обязуется выделить нам кучера для поездок в Шёнберг. Мой отец задумался.

– Как, по-твоему, – решился он наконец, – что за этим стоит?

– По-моему, все очень просто, – произнесла я. – В замке есть что-то, что нервирует управляющего и его жену, и они хотят, чтобы рядом были другие люди.

– В молодости мне приходилось спать на диване, – признался отец, – но сегодня ночью я понял, что молодость давно прошла. И честно говоря, я не верю в привидения.

– Я тоже, – сказала я. – Так ты согласен? Креслер приедет после того, как почта закроется. – Уловив, что отец колеблется, я добавила: – И Серафимам без нас будет легче. Я все время боюсь, что Ружка кого-нибудь укусит, когда дети опять попытаются с ней играть, и тогда мы с Эвелиной окончательно рассоримся.

– Хорошо, – решился отец, – ты права. Переберемся в Фирвинден. В конце концов, – добавил он с улыбкой, – вряд ли нам когда-нибудь еще выпадет возможность пожить в настоящем замке!

Управляющий вернулся к почте за пять минут до назначенного срока, и отец сообщил ему о нашем решении. По-моему, Креслер искренне обрадовался – так, словно это мы разрешали ему жить в замке, а не он нам. Серафимы, судя по всему, тоже были довольны, что в домике аптекаря им достанется на две комнаты больше. Мы с отцом собрали вещи за несколько минут и забрались в коляску управляющего. Ружку я взяла на колени, но она вела себя спокойно, как будто все происходящее было в порядке вещей.

– Трогай! – крикнул Креслер кучеру.

Экипаж выехал из Шёнберга и покатил по дороге. Я сидела, подставив лицо ветру, и прислушивалась к разговору, который вели между собой Креслер и мой отец, который говорил по-немецки гораздо лучше, чем я. Управляющий был подданным Германии, но это в Курляндии обычное дело; жену его звали Минна, детей у них не было – один младенец родился мертвым еще до приезда сюда. Доктора, впрочем, обещали, что Минна сможет родить нормального ребенка, если будет вести здоровый образ жизни и перестанет волноваться. Дойдя до этого места в своем рассказе, управляющий помрачнел.

– Я никогда не считал себя суеверным человеком, – промолвил он наконец, – но этот замок… в нем есть что-то странное. Однажды Минна услышала звуки клавесина. Мы со слугами обошли второй этаж и наконец нашли заброшенный клавесин в одной из комнат. Крышка была поднята, на инструменте лежала пыль, но на клавишах ее не было – значит, крышку подняли только что. Я спросил, кто играл на клавесине. Слуги посмотрели на меня как на сумасшедшего и сказали, что они тут ни при чем. Я вскоре выяснил, что действительно никто из них не умеет играть на музыкальных инструментах. И потом, зачем кому-то трогать старый клавесин? А еще иногда в замке слышны шаги и какие-то странные шумы. Я проверял – слуги в это время находились у себя, мы с женой сидели в гостиной. И все же кто-то там ходил…

– Я тоже человек несуеверный, – сказал мой отец. – Полагаю, кому-то все же захотелось побаловаться со старинным инструментом, но вам он побоялся признаться. А что касается шагов и звуков, возможно, ветер шумел в дымоходе или что-то в этом роде.

– Вы думаете? – недоверчиво спросил Креслер.

– Конечно. У всех этих происшествий, какими бы странными они ни казались, должно быть рациональное объяснение.

– Мне бы очень хотелось так думать, – произнес управляющий после паузы. Он снял шляпу и вытер платком лоб. – Но есть некоторые вещи, которые трудно объяснить.

– Например?

– Да взять хотя бы то, что происходит со слугами. Жена Теодора сказала ему, что видела Белую даму, а вскоре ее парализовало. Дворецкого Вебера несколько месяцев назад сразил удар. Да, я знаю, доктор Мюллер всем говорил, что наш дворецкий был уже старым человеком. Только вот за день до смерти Вебер сказал мне, что видел ночью женщину в старинном платье, какие не носят уже лет триста. Я попытался убедить его, что он ошибся или видел сон, но он сказал мне, что женщина поманила его к себе. Он был уверен, что встретил привидение графини Рейтерн, и что ее жест означал, что он скоро умрет. Так оно и произошло.

– Старым людям, – спокойно заметил отец, – порой приходят странные фантазии…

– Я и сам себе это говорю, – ответил Креслер, – но как тогда быть с женой Теодора? Ей чуть больше тридцати.

Отец бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла, о чем он думает. Вместо того, чтобы жить в тесноте и обедать с милыми Серафимами, мы теперь едем в замок, где будем находиться среди взвинченных малознакомых людей, которые вздрагивают от каждого шороха.

– Скажите, герр Креслер, – решилась я, – а вы сами или ваша жена хоть когда-нибудь кого-нибудь видели? Я имею в виду привидения из историй о замке.

Управляющего передернуло.

– Нет, мы с Минной никого не видели, – поспешно ответил он. – Но это ведь не обязательно значит, что ничего на самом деле нет.

Но тут коляска повернула в последний раз и выехала на прямую дорогу, в конце которой был Фирвинден, и я привстала на месте, забыв обо всем на свете.

Замок надвигался на меня с неотвратимостью судьбы. Он был сложен из серого камня, с мощными круглыми башнями по углам. В нем не было ничего игрушечного, ничего живописного; вовсе не такие замки рисуют в книжках про принцев и принцесс. Это был замок-воин или, если угодно, замок-завоеватель. Я заметила, что в одной из башен сохранились совсем узкие окна-бойницы, которые наверняка не менялись с момента постройки. Остальные окна были с течением времени расширены, и вообще было заметно стремление хозяев сгладить изначальный характер их владения. Надвратную башню пытались переделать в неоготическом стиле, с зубцами и карнизами, к фасаду добавили дополнительные входы и выходы, с боков соорудили террасы, а одну из башен в задней части здания надстроили, из-за чего утратилась целостность первоначального плана и эта башня стала нависать над постройкой. Однако все эти добавления и изменения, модная уступка скоротечному времени, выглядели, как шелковая одежда на старом разбойнике, покрытом шрамами: как его ни наряжай, все равно чувствуется, кто перед тобой. Фирвинден дышал историей, он сам был историей, и сколько бы рассказали его неприметные камни, если бы умели говорить!

– А где озеро? – спросила я. – Я не вижу озера.

– Может быть, тут когда-то и было озеро, – ответил Креслер с подобием улыбки, – но его больше нет. Остался только пруд с той стороны замка, которая не видна с дороги. И ров вокруг Фирвиндена давно засыпали, еще в восемнадцатом веке, если не ошибаюсь.

Коляска въехала в открытые ворота, миновала запущенный сад и остановилась во внутреннем дворе замка – где когда-то, если верить легенде, граф Рейтерн усадил свою мертвую жену и складывал у ее ног тела всех тех, кто мог желать ей смерти; но сейчас это был всего лишь двор, вымощенный серым булыжником. В окне мелькнуло миловидное женское лицо.

– Идемте, – сказал управляющий, – я познакомлю вас со своей женой.

Глава 9

Замок Четырех ветров

Опрокинутые башни замка отражались в воде пруда, а рядом с ними покачивались распустившиеся кувшинки. С этой стороны Фирвиндена был отчетливо виден выбитый в верхней части стены равноконечный красный крест, сохранившийся на той из башен, которую не успели перестроить.

Ружка понюхала траву на берегу, покрутилась вокруг и подошла ко мне. Я села на пень, расправила складки юбки и погладила рысь по голове. Она сощурила свои необыкновенные глаза и устроилась возле моих ног.

Солнце уползало за деревья, в листве которых щебетали птицы. Легкий ветерок морщил воду пруда, и тогда казалось, что башни замка дрожат.

Я уже познакомилась с Минной, а также со слугами, которые обитали в замке. При жизни старого графа Рейтерна тут находилось не меньше тридцати человек прислуги – повара, горничные, лакеи, конюхи, кучера, садовники, няньки и прочие; но потом, когда граф умер, а его вдова с детьми уехала, забрав все личные вещи, управляющий Блуменау решил, что в отсутствие хозяев кормить столько народу не имеет смысла, и уволил большую часть. Некоторые слуги ушли сами, обидевшись на то, что Блуменау стал меньше платить. А потом его сменил Креслер, который обнаружил, что в его распоряжении остались дворецкий, лакей, горничная, повар, приходящая прачка, сторож и конюх, который также исполнял обязанности кучера. Вскоре дворецкий умер, а горничную – это была как раз жена лакея Теодора – разбил паралич. Вместо нее взяли новую горничную, но она ушла, не проработав и месяца, причем не пожелала объяснять причин и лишь дала понять, что ни за какие коврижки не останется в таком месте. После нее Креслер согласился взять на службу сестру Теодора Лизу, о которой было известно, что у нее крепкие нервы и привидениями ее не напугать. Впрочем, она была так некрасива, что, если бы какое-нибудь привидение с ней столкнулось, пугаться бы пришлось ему, а не ей.

Что касается жены управляющего, Минны Креслер, то я не могла сказать, что она мне не нравится, но она явно принадлежала к тем легковозбудимым, чрезмерно впечатлительным натурам, общество которых в какой-то момент начинает утомлять. Она вздрагивала, когда слышала чьи-то шаги за дверью, вздрагивала, когда начинали бить часы, и ее муж всегда с готовностью бросался ее успокаивать. Когда мы были в гостиной, я заметила в углу пианино и машинально подняла крышку, чтобы потрогать клавиши и проверить его звучание. Надо было видеть выражение лица Минны, с каким она обернулась ко мне: я еще никогда не видела в глазах человека столько ужаса.

– Простите, ради бога, – сконфуженно пробормотала я, – я просто хотела…

Мы обе рассыпались в извинениях, и Минна, конечно, объяснила свое волнение тем, что стояла ко мне спиной и не видела, как я подняла крышку.

– Я думала, это опять… впрочем, неважно. – Она нервно провела тонкой рукой по лицу. – Руди рассказывал вам, что случилось с клавесином?

Звук клавесина совсем не похож на звук пианино, и, каюсь, я с некоторым неудовольствием подумала, что жене управляющего нужен только предлог, чтобы испугаться. За ужином я обратила внимание на то, что Минна принадлежит к людям, которые то ли из извращенно понятой вежливости, то ли от неумения отстоять свою точку зрения всегда соглашаются с собеседником. Речь зашла о мужском портрете, который висел в большой гостиной на втором этаже; я нашла, что он глуповат и помпезен, управляющий же нашел его необыкновенно удачным, и оба раза Минна согласилась с нами в самых восторженных выражениях.

Ружка ее восхитила, и жена управляющего стала расспрашивать меня, как я сумела приручить такое дикое животное, как рысь. Я честно ответила, что Ружку мне принесли совсем маленькой, и я никогда специально не занималась ее приручением – просто заботилась о ней как умела и привязалась к ней так же, как она ко мне.

– А меня животные не любят, – пожаловалась Минна. – Ни кошки, ни собаки – никто!

Она вздохнула и покачала своей хорошенькой кудрявой головкой, словно сетуя на несправедливость этого мира.

– Зато я тебя люблю, – сказал Креслер с улыбкой.

Минна с сомнением взглянула на него, словно прикидывала, является ли он равноценной заменой кошкам и собакам. Может быть, вы сочтете, что я, как автор, стремлюсь задним числом проявить проницательность, но хотя я тогда мало что знала об отношениях мужчины и женщины, у меня все же мелькнула мысль, что зря управляющий во всем потакает жене. Они вообще казались людьми из разных миров: он – серьезный, работящий и, вероятно, чуточку педант, а она – нервная, избалованная и недалекая женщина. Но когда после ужина Минна объявила, что прислуга приготовила наши комнаты, и изъявила желание проводить нас туда, я очень быстро раскаялась в том, что думала о ней плохо.

Полагаю, что не ошибусь, если скажу, что моя спальня была по размеру больше всего нашего сгоревшего домика, а еще к ней примыкали ванная комната и очаровательный кабинет, обставленный старинной мебелью. А сама спальня… кровать с балдахином, вы понимаете? С бал-да-хи-ном! Потолки высотой до облаков – и окна, которые выходят прямо на пруд с кувшинками…

– Я так и думала, что вам понравится, – торжествующе объявила Минна, увидев выражение моего лица.

Отцу досталась другая спальня, не меньше, чем моя. Оправившись от изумления, он поблагодарил управляющего и его жену за их заботу, но… ему, честное слово, неловко… ведь мы даже не платим за наше пребывание в замке…

– Не думаю, чтобы гости графа Рейтерна когда-нибудь платили ему, – ответил Креслер с улыбкой, глядя на свою жену. – Это обычные гостевые комнаты. Мы живем в точно таких же, рядом с вами, немного дальше по коридору. Раньше мы жили в башне над склепом, но…

– Тут есть склеп? – спросила я.

– И часовня. Это часть башни, а склеп под ней, в подвале.

– Я думал, – заметил мой отец, – часовня и склеп обычно находятся на территории замка, но в отдельном здании.

– Да, так и было, – подтвердил Креслер, – до графини-католички. Вскоре после того, как ее похоронили, часовня сгорела. Не исключено, что это был поджог, но склепа огонь не коснулся. Муж графини приказал сделать часовню в замке и перенести сюда же гробы с телами предков. Он не успел восстановить разрушенную часовню, а последующие поколения привыкли к тому, что все находится в замке. Кроме того, у них были дела поважнее, потому что надо было справляться с местными крестьянами, которые то и дело восставали против них.

– Я смотрю, вы хорошо знаете историю рода Рейтернов, – сказала я.

– Да, в библиотеке замка есть рукопись книги, которую писали для кого-то из семьи в середине прошлого века. Вероятно, ее собирались издать, но потом передумали. В тексте куча шпилек против герцога Бирона и Остен-Сакенов, ну и сведения о Рейтернах, которые больше нигде не найдешь.

– А в замке большая библиотека? – заинтересовалась я.

– О очень большая, но большинство книг на немецком.

– Я все же взгляну на нее как-нибудь, если вы не против.

Управляющий заверил меня, что он не имеет ничего против, и, поблагодарив Креслеров за великолепный ужин, я отправилась с Ружкой на прогулку.

Сев на пень возле пруда, я попыталась собрать воедино свои впечатления об уходящем дне, но мои мысли потекли совсем в другую сторону, и вскоре я уже думала о рыцарях, о какой-то крестьянской девушке, которая назвалась феей, чтобы привлечь к себе внимание, и о том, что в замке, конечно, нет никаких привидений, но если бы Минна думала иначе, она бы никогда не пригласила сюда посторонних людей.

Кисточки на ушах Ружки затрепетали, рысь вскочила: кто-то шел к пруду. Я обернулась.

– Тихо, Ружка, тихо! Это всего лишь Теодор.

Слуга подошел и с любопытством посмотрел на меня. Передо мной стоял флегматичного вида блондин с заурядной внешностью; на вид ему можно было дать лет 40. Во рту у Теодора была трубка, и он вытащил ее, чтобы заговорить.

– Рад приветствовать вас в замке Фирвинден, фрейлейн, – сказал он. – Надеюсь, вы тут задержитесь, потому что фрау Креслер места себе не находит, когда ее муж уезжает по делам и она остается одна.

– Но она ведь не одна, – возразила я. – Вы ведь в замке… и остальные слуги тоже.

Теодор усмехнулся.

– Фрейлейн слишком добра, – промолвил он серьезно. – Какая из нас компания фрау Креслер? – Он выколотил свою трубку и доверительно наклонился ко мне. – Хорошенько проверьте запоры на дверях, фрейлейн. Лично я не ложусь спать, пока не запру свою комнату крепко-накрепко.

– Вы тоже верите в эти толки о привидениях? – не удержалась я. Лицо Теодора омрачилось.

– Как же мне не верить? Ведь моя жена…

Он замолчал.

– Но я слышала, что она болела, прежде чем ее парализовало, – сказала я.

– А заболела она после того, как увидела Белую даму, – тихо ответил Теодор. – Но я ей не поверил, понимаете? Я решил, что она выдумывает… а потом… Вам известно, что предыдущий управляющий тоже заболел после того, как встретил Белую даму? Воспаление легких прикончило его за несколько дней… Не хотел говорить об этом, но в Фирвиндене такое творится, такое…

Он отвернулся, не договорив.

– Почему бы вам не найти другое место, если вы боитесь оставаться в замке? – спросила я.

Теодор живо повернулся ко мне.

– А вы думаете, я не пытался? Но у меня ничего не вышло. – Он посмотрел на отмеченную крестом башню, и на его лице появилось странное выражение. – Можно подумать, что замок не хочет меня отпускать.

У меня мороз по коже пробежал от его слов. Теодор заметил это и усмехнулся.

– Да, – продолжал он, – я ведь служу здесь уже много лет, фрейлейн. Дольше, чем остальные слуги.

– Значит, вы еще помните прежнего графа Рейтерна? – спросила я.

Теодор покачал головой.

– Нет. Меня взял на службу господин Блуменау уже после того, как граф умер и графиня с сыновьями уехала отсюда. Дворецкий рассказывал, что при старом графе замок был очень веселым местом: охоты, званые вечера, даже, бывало, фейерверки устраивали. Сейчас, конечно, ничего этого больше нет, хотя земля приносит хороший доход. Нынешний управляющий почти все деньги отсылает вдовствующей госпоже графине, а на содержание замка оставляет ровно столько, сколько необходимо.

Я расспросила Теодора о дворецком, действительно ли тот умер после того, как увидел привидение графини Рейтерн. Теодор оживился и рассказал, что графиня была исчадьем ада не только при жизни, но и после смерти, и все в округе знали, что она была ведьмой.

– А ксендз говорил мне, – заметила я, – что он не нашел документального подтверждения тому, что говорится о ней в легенде. Ну, что она притесняла окрестных жителей… и что после ее смерти муж убил множество людей.

– Не знаю, что он там нашел, – проворчал Теодор, – но старый могильщик из Шёнберга рассказал мне, что он как-то копал могилу и наткнулся на огромное количество костей. Это и были те, кого убили по приказу графа Рейтерна, и поэтому душа графини до сих пор не знает покоя.

Он поглядел на Ружку, которая, казалось, внимательно слушает его рассказ, и добавил:

– Главное, фрейлейн, не забудьте на ночь помолиться и запереться покрепче. Тогда, даст бог, привидения не появятся.

Легко себе представить, с какими мыслями я в тот вечер ложилась спать. В двери моей спальни был замок, но ключ от него я не отыскала; впрочем, замок уже отчасти проржавел, и я сомневалась, что ключ мог мне помочь. Зато выходившая в коридор дверь кабинета, который примыкал к спальне, была снабжена такими засовами, словно жители замка приготовились обороняться от внешнего врага и не собирались сдавать без боя ни одну из комнат. Ружка с любопытством смотрела, как я запираю дверь; лязг засовов ей не понравился, и она недовольно прижала уши.

Я вошла в спальню и поставила лампу на стол. Комната казалась огромной; ее углы тонули во мраке, а потолок словно утекал куда-то в бесконечность. На меня нахлынули странные мысли: я спрашивала себя, правильно ли мы с отцом сделали, что согласились жить в старинном замке, о котором ходило столько жутких слухов. Тут до моего слуха донесся стук в дверь, которая выходила в коридор.

«Что бы это могло быть?» – тревожно подумала я. Но на пороге обнаружился всего лишь мой отец.

– Зашел пожелать тебе доброй ночи, – сказал он, – и заодно спросить, как ты устроилась.

Тут мне стало стыдно своих страхов, и вполне непринужденно я ответила:

– Ну, привидений я еще не видела, если ты об этом.

Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись; но смех умолк через несколько секунд.

– С одной стороны, я рад, что Креслер предложил нам жить в замке, – произнес отец. – Серафимы – прекрасные люди, но если бы мы остались в том домике, мы бы непременно под конец поссорились. Не знаю, замечала ли ты, но теснота обостряет всякую пустячную размолвку. С другой стороны…

Он замялся.

– Конечно, нам было бы проще, если бы о замке не ходило столько мрачных легенд, – пришла я ему на помощь. – Но тогда Креслеры не пригласили бы нас тут жить.

– Понимаешь ли, в чем дело, – проговорил отец, тщательно выбирая слова, – если бы речь шла только о фрау Креслер, я бы сказал, что она чрезмерно впечатлительна, и более ничего. Но в том-то и дело, что все боятся этого замка. Я говорил со слугами, и кучер сказал мне, что он счастлив, потому что живет с женой не в замке, а в домике при конюшне. То же самое заявил мне сторож, у которого своя сторожка. Еще он рассказал мне, что до нас Креслеры пытались убедить пастора, чтобы он с семьей перебрался в замок, но он отказался. Такое же предложение сделали доктору Мюллеру и даже пообещали ему, что разрешат охотиться на графских землях, сколько ему захочется. Мюллер – страстный охотник, он заколебался, но его жена узнала о планах мужа и устроила скандал, так что он тоже был вынужден отказаться.

– И только мы согласились, – произнесла я.

– Может быть, нам не стоило этого делать, учитывая все обстоятельства, – заметил мой рассудительный отец. – С другой стороны, на дворе двадцатый век. С какой стати я должен бояться привидений, которым самое место в сказках?

– Послушай, – сказала я, – мы ведь здесь не одни. Креслеры не просто так выделили нам комнаты в этом крыле, рядом с их спальнями. И потом, если вдруг что-то окажется не так, мы не привязаны к этому замку. Мы в любой момент можем уехать в Шёнберг и поселиться там. Хотя, – добавила я, – мне не очень хочется туда возвращаться, потому что, по правде говоря, замок мне нравится.

– По крайней мере, – проговорил отец, глядя на Ружку, которая вертелась возле нас, – пока тебя охраняет такой зверь, я спокоен…

– Ружка вовсе не собака, – возразила я, – и она не обязана меня охранять. А что касается замка, поживем – увидим.

Глава 10

Голос в ночи

По законам повествования после столь внушительного вступления мне в ту же ночь должны были явиться все замковые привидения разом. Но ничего, ровным счетом ничего не произошло. Я прекрасно выспалась в роскошной кровати под балдахином, с аппетитом позавтракала (причем завтрак был много лучше того, который обычно готовили в доме Эвелины) и вместе с отцом и Ружкой уехала в Шёнберг.

На почте сослуживцы засыпали меня градом вопросов, а я смущалась, не зная, как на них ответить.

– Ну, замок… в плане похож на квадрат, с внутренним двором. Вокруг сад, позади замка пруд, а в нем чудесные кувшинки…

– Подводя итоги: кувшинки Анастасия Михайловна заметила, а призраков – нет, – объявил Гофман, улыбаясь во весь рот.

Я не стала рассказывать ни про то, как тщательно запирала засовы на двери, ни про кровать под балдахином. Первое выглядело бы глупо, второе звучало бы неуместным хвастовством среди людей, которые с трудом сводили концы с концами.

Во второй половине дня на почту пришла Эвелина.

– А я все глаз не могла сомкнуть, все думала, как вы там! – сказала она. – Ужасно обидно, что наш новый дом такой маленький. Я себя чувствую так, словно выжила вас оттуда…

Она пожелала в подробностях узнать, как я устроилась, а потом, улучив момент, когда ее никто не видел, сунула мне в руку какую-то тряпочку. Развернув ее, я увидела нечто вроде фигурки, сделанной из янтаря.

– Возьми, – произнесла Эвелина, – тебе он нужнее, чем мне. Это талисман моего народа, который оберегает от злых духов.

Я растерялась – как растерялся бы любой человек, считающий себя несуеверным, когда получает такой подарок от того, кто как раз придает суевериям большое значение. Отказаться было нельзя – я видела, что Эвелина не без труда отрывала от себя эту вещь, и мой отказ оскорбил бы ее до глубины души.

– Большое спасибо, – пробормотала я. – Теперь, кажется, я ничего не боюсь.

Эвелина расцвела и сказала, что еще от призраков помогает соль: насыплешь ее у порога, и они к тебе не войдут. Оборотни и вампиры боятся серебра, но, впрочем, это всем известно.

– Хотя, что я говорю, – добавила Эвелина, – ведь соль не всегда спасает от призраков. Плохо, что они уже много веков находятся в замке; земля питает их, понимаешь? Просто так их не прогнать, поэтому я ни за что не согласилась бы там жить.

Я рассказала ей, что фамильный склеп тоже находится в самом замке.

– О-о, так это совсем скверно, – протянула Эвелина, качая головой. – Правильно я сделала, что отдала тебе талисман. Держи его при себе, тогда никто тебе не сможет навредить.

– А зачем призраки вредят живым? – не удержалась я.

– Как же ты не понимаешь? Вы живые, а они мертвые. Им завидно, и они ненавидят вас.

Но когда я вечером возвращалась в замок, и ветер дул мне в лицо, и башни Фирвиндена летели мне навстречу, облитые солнцем, так что казались почти золотыми, я не удержалась от мысли, что все слухи о замке – сущий вздор, домыслы недалеких людей.

Впрочем, это спасительное соображение почему-то не помешало мне перед сном запереть дверь, выходящую в коридор, так же тщательно, как и вчера.

Спала я недолго: сквозь сон я расслышала ворчание Ружки в кабинете и настойчивый стук в дверь.

– Кто там? – спросила я не без трепета, подойдя к двери.

– Это я, Минна! Откройте, ради бога…

Я впустила жену управляющего. Она держала в руке подсвечник с высокой свечой и дрожала всем телом, как осиновый лист.

– Вы слышите? – прошептала она.

За окнами что-то загрохотало, загремело и заворочалось. Бушевала ночная гроза, которую я спросонья даже не заметила.

– Буря, – сказала я. – Ветер.

– Нет, не снаружи. – Она мотнула головой так энергично, что волосы рассыпались по плечам. – В замке! Вы слышите?

Я прислушалась и уловила какой-то жалобный звук, похожий на собачий вой.

– Собака воет, – ответила я.

Минна отчаянно вцепилась свободной рукой в мою руку.

– В замке нет собак, – прошептала она. – У сторожа есть две собаки, но их не пускают в замок. Это воет мертвый пес. – Должно быть, на моем лице было написано полное непонимание, потому что она торопливо добавила: – Черный пес убитой графини, помните? Убийца перерезал ему горло…

Во мне взыграл дух противоречия.

– Если ему перерезали горло, как он может выть? – буркнула я.

– Он же призрак! – испуганно ответила Минна. – И воет перед очень, очень большим несчастьем… Руди сказал, что пса не слышали в замке больше ста лет!

– Откуда вашему мужу это известно?

– Он прочитал в записках, которые находятся в библиотеке. Они написаны полвека назад. Дворецкий, который служил здесь много лет, тоже говорил мужу, что пса давно не слышали и о нем почти забыли.

– Отпустите меня, – сказала я. – Мне надо взять лампу.

Минна все еще держала меня за руку, но при этих словах разжала пальцы. Я вернулась в спальню, чувствуя, как Ружка сопит и беспокойно вертится вокруг меня. Талисман Эвелины лежал на столе, и, почти не раздумывая, я схватила его, после чего зажгла лампу. Тут мне в голову пришла еще одна мысль, и я вернулась к Минне, которая успела войти в кабинет и запереть дверь.

– А где ваш муж?

– Я не могу его добудиться, – ответила она сдавленным голосом. – Он принял снотворное и спит. Он теперь постоянно принимает на ночь снотворное…

– Пусть спит, – произнесла я. – Тогда мы пойдем за моим отцом.

Я разбудила отца и вкратце объяснила ему ситуацию.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Найти эту чертову собаку, которая испугала Минну.

Отец оделся и взял лампу, после чего мы втроем двинулись наугад, ища источник странного звука. Я сказала – втроем, но по справедливости надо сказать «вчетвером», потому что Ружка пошла с нами. Помню коридор, лестницу, какие-то сумрачные анфилады комнат, где стояла покрытая чехлами мебель и со стен на нас загадочно смотрели старинные портреты. Вой, который мы слышали, то был совсем близко, то отдалялся и чем дальше, тем меньше походил на голос живого существа. Неожиданно Ружка прыгнула куда-то в сторону и скачками ринулась в темноту.

– Ружка, стой, стой! – в отчаянии закричала я и бросилась за ней следом. Сопровождающие, растерявшись, побежали за мной. Пятна света от фонарей мотались по стенам и полу, выхватывая то искаженное страхом лицо, то оборки пеньюара Минны. Мелькнул чей-то портрет, доспехи рыцаря, стоящие в углу, и тут в большой зале я наконец увидела Ружку, которая бегала возле камина, тревожно принюхивалась к нему и время от времени вставала на задние лапы, царапая стенку. Увидев меня, рысь мотнула головой и довольно оскалилась. Внезапно откуда-то сверху донесся такой страшный вой, что все мы похолодели, и я покрепче стиснула в руке талисман Эвелины.

Мой отец, как обычно, оказался рассудительнее всех. Он залез в камин и высоко поднял лампу.

– Это не вой, – сказал он наконец, вернувшись к нам. – Это акустический эффект, понимаете? Из-за грозы в трубу попала какая-то птица. По-моему, у нее сломано крыло. Она бьется там и кричит, и… Фрау Креслер, что с вами?

Минна рухнула в кресло и, закрыв руками лицо, разрыдалась.

– А я думала… – лепетала она. – Мне было так страшно… вы и представить не можете, как страшно!

Отец покосился на меня и еле заметно пожал плечами.

– Днем надо будет вызвать людей, чтобы они достали птицу и заодно прочистили дымоход, – проговорил он. – А сейчас лучше всего успокоиться и идти спать, потому что ночью в трубу никто не полезет.

Мы вернулись в спальни, но я долго не могла уснуть: мне мешала гроза, которая никак не кончалась. В конце концов я встала, перебралась в кабинет и принялась один за другим выдвигать ящики стола. В нижнем ящике отыскалась тонкая тетрадка, которая вполне подходила для моих целей. Подумав, я размашисто написала внутри слово «Дневник», добавила ниже «Замок Четырех ветров» и, прежде чем лечь спать, кратко описала то, что произошло ночью.

Днем на почте появился Юрис, который ездил к дяде в Либаву и задержался там на несколько недель. Фотографу уже рассказали, что наш домик сгорел после того, как в него попала молния, и Юрис искренне жалел, что его тогда не было в Шёнберге и он ничем не мог нам помочь.

– Я бы нашел для вас подходящее жилье, – сказал он.

– Лучше, чем замок Фирвинден? – спросила я с улыбкой.

– Уж, по крайней мере, без привидений.

– Ну, единственное привидение, которое нам попалось, оказалось диким гусем! – засмеялась я.

– Рад это слышать, – отозвался Юрис. – Хотя я по-прежнему считаю, что этот замок неподходящее для вас место. Не зря же владельцы бросили его на произвол судьбы и не показывают туда носа.

– Ну, мы-то люди простые, нас не испугаешь диким гусем! – весело ответила я.

Юрис улыбнулся.

– Вы очаровательны, Анастасия Михайловна, – промолвил он серьезно. – Очень буду рад, если слухи об этом проклятом замке окажутся пустой болтовней. Я ведь вам и половину не рассказал того, что о нем говорят.

– Знаю, – важно сказала я, чтобы скрыть смущение. – Вы умолчали о призраке убитой графини и ее черном псе, вой которого возвещает всякие ужасы.

Фотограф фыркнул, и Крумин неодобрительно покосился на нас со своего места.

– Собственно говоря, я ведь неспроста завел речь о замке, – продолжал Юрис. – Мой дядя торгует всякими фотографическими принадлежностями, и недавно он получил из-за границы нечто любопытное. Не знаю, известно ли вам, Анастасия Михайловна, но сейчас уже возможно делать цветные фотографии.

– О! – только и могла произнести я.

– Ну так вот-с, – продолжал Юрис, вертя перо в чернильнице, стоящей на стойке для посетителей почты, – запечатлеть, так сказать, жизнь в цвете. Беда в том, что все пока очень сложно, причем сложности возникают на каждом шагу. И съемка, и обработка, и получение снимка… одним словом, едва начинает казаться, что решили одну проблему, как возникает десяток других. В общем, дядя хотел сделать несколько фотографий, чтобы заинтересовать богатых клиентов, но в результате только испортил пластинки. А каждая пластинка, между прочим, стоит в пересчете на наши деньги около 10 рублей. Правда, дяде они достались бесплатно, в качестве любезности от фирмы, но не суть. Тогда он вызвал меня, чтобы во всем хорошенько разобраться, потому что при правильной постановке дела оно сулит хорошую прибыль. Так что я собираюсь поснимать в окрестностях Шёнберга, а раз уж вы уверяете, что замок чудо как хорош, я, наверное, его и сниму.

– А почему вы не снимали в Либаве? – спросила я.

– Вы-держ-ка, – отчеканил Юрис. – Я же сказал, что все пока очень непросто. Нужно, чтобы снимаемый объект был неподвижен как минимум несколько секунд. Пейзаж при хорошем свете можно снять, или даже портрет… А Либава – город бойкий, только появишься на улице с фотоаппаратом, сразу же вокруг начнут сновать любопытные и мешать. Кстати, я, несмотря на все трудности, все же сумел сделать в городе вполне пристойную фотографию в цвете. – Он покосился на Ружку, которая лежала у моих ног и дремала. – Вот бы снять вас вместе – какой был бы кадр! Думаю, его бы даже в журнале не отказались напечатать.

– Нет, Ружка не сможет долго сидеть на одном месте, – сказала я. – А что касается замка, вам лучше приехать самому и посмотреть на него. Может быть, он вам не понравится, потому что он… – я замялась, – словом, в нем нет ничего сказочного, если вы понимаете, о чем я.

Когда вечером я рассказала управляющему о том, что местный фотограф собирается запечатлеть замок на цветном снимке, Креслер, по-моему, не знал, как на это отреагировать; но все решила восторженная реакция Минны. Через несколько дней Юрис наведался в Фирвинден и был принят очень радушно. Он казался таким увлеченным своим делом, что расположил к себе всех жителей замка. Из Либавы, кроме странного аппарата, пластин и химикалий, он привез множество фотографических журналов – отечественных, французских и немецких, и теперь носился с идеей улучшить пластины, чтобы облегчить работу с ними. Вскоре цветная фотография заинтересовала других наших знакомых, среди которых были телеграфист Гофман и ксендз Бернацкий, и они вместе с Юрисом зачастили в замок. Они обсуждали фотохром, приемы светописи, ракурсы, композицию и прочие тонкости, причем нередко задерживались до самого ужина. Выяснилось, что Августин Каэтанович обожает музыку, и инструменты, находящиеся в замке, произвели на него большое впечатление.

– Вообще я больше всего люблю орган, – признался он, блестя глазами, – органная музыка – это нечто небесное… словами ее не описать. Но у вас в замке… прекрасные вещи, просто прекрасные! И сразу же видно, что все содержалось в образцовом порядке… никаких расстроенных роялей, лопнувших струн…

Музыка придала нашим встречам особую прелесть, потому что, согласитесь, трудно целый вечер обсуждать только фотографию и ее будущее. Августин Каэтанович прекрасно играл на любых инструментах, у Гофмана обнаружился приятный тенор, а Минна с удовольствием играла роль хозяйки и выслушивала комплименты. На ее бледных щеках появился румянец, и я не раз ловила себя на мысли, что она выдумала себе компанию несуществующих призраков только потому, что ей, в сущности, было скучно находиться с любящим, но ограниченным мужем и слугами в курляндской глуши. Она баловала Ружку, закармливая ее отборным мясом, и подарила мне набор гребней, а также восхитительные туфельки – как уверяла Минна, выписанные из Гамбурга, но для нее великоватые. При этом я заметила, что восторженность вовсе не мешала Минне проявлять редкостную практичность, и особенно это было заметно в ведении хозяйства. Она не то чтобы держала слуг в ежовых рукавицах, но поставила себя так, что ни у кого не возникало и мысли исполнять свои обязанности спустя рукава. Горничная Лиза надраивала серебро так, что в него можно было смотреться, как в зеркало, повар Фердинанд готовил лучше всех в округе, да и остальные слуги от них не отставали.

– Думаю, нам стоит нанять садовника, – говорил Креслер. – После того, как хозяева уехали, сад стал совсем запущенным.

Но Минне не понравился ни один из садовников, которые претендовали на эту должность. Кроме того, Юрис сказал ей, что так сад выглядит очень живописно, и он намерен запечатлеть его на цветной фотографии. Поэтому Минна ограничилась тем, что договорилась с женой сторожа, что та будет расчищать дорожки и следить за тем, чтобы сорняки не слишком разрастались.

– Ее услуги обойдутся нам дешевле, чем садовник, – заметила Минна. – Ни к чему тратиться, ведь ясно, что хозяева никогда сюда не вернутся.

Что касается меня, то я вполне освоилась в замке и в свободное время обошла большинство его помещений, оставив без внимания разве что погреба, откуда тянуло сыростью, и склеп под часовней, куда мне не хотелось спускаться. Кое-где внутри замка до сих пор попадались винтовые лестницы, и я заметила, что стена возле одной из них была в характерных зазубринах – кто-то с кем-то здесь сражался, но это было так давно, что и победитель, и побежденный давно исчезли в непроницаемой тьме веков. На одном из чердаков, где находилась всякая рухлядь, в том числе пришедшая в негодность мебель и переставленный туда клавесин, который испугал Минну, я потревожила большую сову, и она вылетела в разбитое окно, громко хлопая крыльями. Некоторые комнаты были необитаемы, судя по всему, уже много лет, а то и десятилетий; некоторые были обставлены так роскошно, что вызывали в памяти королевские дворцы. Но больше всего мне понравилась библиотека, занимавшая целый этаж в одной из башен, так что получалась анфилада комнат, сплошь уставленных шкафами с томами в разномастных переплетах. Там было прохладно, сумеречно и восхитительно спокойно, как обычно бывает в местах, где долго живут книги.

Я сняла наугад с полки том, открыла его, уперлась взглядом в готические завитушки и вернула том на место. Затем я просмотрела еще несколько книг. Все они были с экслибрисами графа Рейтерна, содержались в полном порядке и все, как назло, были на немецком, которым я еще не овладела настолько, чтобы читать без словаря. Иные издания сверкали золотыми обрезами и поражали своей роскошью, в других попадались превосходные гравюры, но тексты по-прежнему оставались для меня малодоступными. Досада моя возрастала по мере того, как я переходила от шкафа к шкафу. В одном, впрочем, обнаружились французские романы; эти я, пожалуй, смогла бы читать, но имеющиеся в наличии авторы показались мне безнадежно устаревшими, и среди них не было ни Дюма, ни Понсон дю Террайля [7], которые обладают способностью скрасить любой досуг. Зато в последней комнате меня ждало открытие: целый шкаф, если не больше, был забит переплетенными томами «Русского вестника» [8], начиная с первого номера, вышедшего аж в далеком 1856 году. Я воспрянула духом; даже то, что тома были собраны из разрозненных комплектов, и кое-где не хватало отдела современности или приложений к журналу, меня не охладило. Взяв под мышку первый том, я собралась уже идти к себе, когда до моего слуха донеслись суховатые, но мелодичные звуки. Кто-то играл на клавесине, который находился на чердаке, расположенном как раз над библиотекой.

Ружка замерла возле меня, и я видела, как тревожно шевельнулись кисточки на ее ушах: она тоже слышала странную мелодию, это не было игрой моего воображения. День клонился к вечеру, солнце ушло за облака, и из-за этого казалось, что в библиотеке стало совсем темно.

Я положила том на стол, зажгла свечу и поспешила к лестнице… слово «поспешила», пожалуй, будет тут совершенно излишним, потому что ноги мои словно налились свинцом. И все же я шла, черпая мужество не то в своей самонадеянности, не то в присутствии верной Ружки, которая не отставала от меня ни на шаг.

На чердак вела короткая лесенка: это был единственный вход и в то же время единственный выход оттуда. Наклонив голову, чтобы не стукнуться о балки, я медленно двинулась туда, где находился клавесин – и застыла на месте.

Крышка инструмента была откинута, я видела, как опускаются и поднимаются клавиши, но за клавесином никого не было. Кроме нас с Ружкой, которая с недоумением смотрела на инструмент, на чердаке не находилось в тот момент ни одного живого существа.

Я всегда считала фразу «кровь от ужаса заледенела в жилах» мелодраматичной и нелепой, но оказалось, что она в точности передает то, что ощущает человек, переживающий кошмар наяву. Не спуская глаз с клавесина, я попятилась к лестнице, потом побежала по ступеням вниз настолько быстро, насколько позволяли мне ноги и довольно тесная серая юбка, в которой я была. В библиотеке я схватила том со стола и поспешила в свою спальню, но тут мне в голову пришла неожиданная мысль.

Оставив том в кабинете, я спустилась в кухню, поговорила с поваром Фердинандом о том, что будет на ужин, потом отыскала горничную Лизу и задала ей какой-то пустячный вопрос. Креслер разговаривал с Теодором, которому собирался дать какое-то поручение, и я не стала им мешать. Минна, как я видела, находилась в саду и лежала в гамаке, который в прошлое воскресенье помогали устроить Юрис и Карл Гофман. Парализованная жена Теодора отыскалась в своей комнате, она сидела в кресле у окна, безучастно глядя в него. Не ограничиваясь этим, я прогулялась до конюшен, отыскала кучера Арнольда, который возился с каретой, а затем проведала сторожа Вильгельма. Жена кучера и жена сторожа обе заверили меня, что их мужья никуда не отлучались.

Я села на пень возле пруда, повернувшись к замку спиной, и стала смотреть на кувшинки. Воображение еще пыталось нарисовать картину с участием некоего шутника, который мог спрятаться на чердаке и с помощью каких-нибудь веревочек привести клавесин в действие, но здравый смысл убеждал меня, что на чердаке не было никого, потому что все занимались своими делами, и факты оказались на его стороне. Итак, в замке Фирвинден все же таилось нечто непостижимое, и предчувствия говорили мне, что вряд ли оно обернется для нас добром.

Глава 11

Видение

Если с вами произошло нечто необъяснимое, очень важно выбрать подходящего конфидента, который будет готов вас выслушать и который, по крайней мере, не станет поднимать вас на смех. Я подумала об Эвелине, о Юрисе, об отце, о Карле Гофмане, о Минне, но все эти кандидатуры по разным причинам отпали. Юрис в последнее время был способен говорить только о фотографии и различных реактивах, Гофман казался чересчур ироничным, Минна и отец бы встревожились, а Эвелина редко показывалась на почте; к тому же я знала, что один из ее детей сейчас болеет, и мне не хотелось обременять ее своими заботами. В конце концов я решила поговорить с Августином Каэтановичем и пришла в собор. Служка сказал мне, что ксендз находится у себя, и в самом деле, я нашла его в саду возле его домика, где росли щекастые розы, над которыми вился мохнатый шмель. Хозяин, одетый в старенькую заплатанную ряску, поливал из лейки цветы и, как мне показалось, немного смутился при моем появлении.

– А, панна Анастасия! Рад вас видеть… вот скамеечка, присаживайтесь, только осторожно, не запачкайте юбку, я тут все полил… То дожди шли один за другим, а то ни капли воды целую неделю, что поделаешь? Кстати, вы уже знаете, что Юрис обработал первые два снимка Фирвиндена в цвете?

– Нет, мне он ничего не говорил, – сказала я.

– Грешный я человек, испортил ему сюрприз! – вздохнул Августин Каэтанович. – Теперь он носится с мыслью снять вас, но боится, что вы ему откажете.

Я вспомнила дурно одетую барышню на фоне занавеса ателье – свои карточки, одну из которых я послала Саше, а остальные убрала на дно чемодана и не вспоминала о них.

– Мне кажется, – несмело заметила я, – я плохо выхожу на фотографиях. Может быть, ему лучше снять Минну? Мне кажется, она будет счастлива ему позировать, она уже не раз на это намекала…

– Вы очень скромны, – промолвил Августин Каэтанович, всматриваясь в мое лицо. – Простите меня, но если бы Юрис хотел снять Минну, он бы так и сказал. Вы ему откажете?

– Нет, – буркнула я, сердясь, что никак не могу заговорить о том, что меня интересует. – Собственно говоря, я здесь вовсе не из-за фотографий. Я видела в замке нечто странное и не могу этого объяснить.

Мой собеседник кашлянул, поставил лейку и сел на скамью возле меня.

– Вы пришли ко мне, потому что… э… считаете меня специалистом по потустороннему?

– Клавесин, который играет сам собой, – это потустороннее или нет?

– Вы слышали то же, что и панна Креслер?

– Не только слышала, но и видела.

И я рассказала ксендзу, что произошло на чердаке.

– Шел восьмой час вечера, я видела эти прыгающие клавиши, как сейчас вижу вас, и я не пила в тот день ни вина, ни…

– Довольно. – Августин Каэтанович поднял руку. – Я вам верю, и не надо мне ничего доказывать. Кто-нибудь был там, кроме вас?

– Да. Ружка.

– Вы говорили кому-нибудь о том, что вы видели?

– Нет.

– Могу ли я спросить почему?

– Мне не хотелось никого беспокоить. И я не знаю, как можно объяснить то, что я видела своими глазами.

Августин Каэтанович задумался.

– Когда я приехал сюда несколько лет назад, – сказал он, – и впервые услышал толки о замке, я решил, что это… скажем так, россказни малограмотных крестьян, которыми они мстят Рейтернам за их обращение.

– А что с Рейтернами не так?

– Много чего, – туманно ответил Августин Каэтанович, глядя на шмеля, который никак не мог выбрать, на какую из роз священника ему сесть. – Начнем с того, что тех, кто строил замок, крестоносцы перебили.

– Зачем?

– Чтобы строители не могли никому рассказать о потайных ходах, например. Ведь в каждом таком замке устраивали потайные ходы. Потом орден прекратил свое существование, и замок с прилегающими землями стал собственностью графов Рейтерн. – Мой собеседник вздохнул. – Я долго сомневался в правдивости легенды о графине-католичке, которую убили во время охоты, но доктор Мюллер отыскал дневник своего предка, который жил в этих краях, и показал его мне. Так вот, оказалось, что легенда почти не лжет.

– Почти?

– Ну да. В реальности пса графини убили вместе с ней, а не позже, и граф Рейтерн не давал убийце сутки, чтобы тот объявился. Он сразу же пошел на крестьян войной и… – Августин Каэтанович нахмурился, – и убил много ни в чем не повинных людей. Отчасти, впрочем, его можно понять – у него не было наследника, а графиня, как написал предок доктора, ждала ребенка.

– А кем был этот предок?

– Тоже доктором, как и Мюллер. И я сказал «понять», но это не значит, что я хоть в малейшей степени оправдываю действия графа Рейтерна.

– А потом он утешился и женился снова, – усмехнулась я. – Не так ли? Если замок до сих пор принадлежит его потомкам…

– Семье Рейтерн, но они не его прямые потомки. Это потомки его младшего брата, которому достался замок. Тот граф Рейтерн, о котором мы говорим, больше не женился.

Но я думала сейчас не о свирепом графе Рейтерне, чья жена неприкаянным призраком до сих пор, судя по всему, скитается по переходам замка. Незадолго до того Юрис целый вечер рассказывал о том, что пластины, которые употребляются для цветной съемки, должны быть более чувствительны к определенным цветам, и сейчас у меня возникло впечатление – нелепое, конечно, – что я сама стала такой сверхчувствительной пластиной. Мой собеседник не сказал ничего особенного, но по его взгляду, по его мимике и каким-то особенностям интонации я неожиданно поняла, что ему известно о драме, которая разыгралась в нашей семье, и мои разговоры о втором браке – более резкие, чем следовало – подразумевавшие, что даже самой пылкой любви приходит конец, ничуть его не удивили.

– Впрочем, – продолжал Августин Каэтанович, – мы, кажется, собирались говорить не о прошлом, а о настоящем. Боюсь, я могу дать вам только один совет: покиньте замок как можно скорее. Как это говорится по-русски: не буди лихо…

– Пока оно тихо, – закончила я. – Но…

– Вам негде жить?

– Дело не в этом, – сказала я после паузы. – В век электричества и телеграфа бежать от призраков… И потом, Креслеры очень добры к нам с отцом. Я… Мне бы не хотелось оставлять их наедине с тем, что творится в замке.

– Рудольф Креслер взрослый человек, – спокойно ответил ксендз, – и он в любой момент может уволиться. Не стоит брать на себя ответственность за судьбу тех, кто в состоянии сам о себе позаботиться.

В сущности, он был прав; но мне его правота не понравилась. Боюсь, что я распрощалась с моим собеседником довольно холодно.

Конечно, мне следовало улучить удобный момент и убедить отца под благовидным предлогом покинуть замок; но я этого не сделала. Возможно, свою роль сыграл комфорт – мне нравилось просыпаться в огромной спальне и видеть из окна пруд с кувшинками, нравилось ходить по библиотеке, трогать перила старинных лестниц и думать о людях, которые здесь жили. Кроме того, из головы у меня не шли слова ксендза о том, что в замке должны быть потайные ходы. Я расспросила Креслеров и прислугу, но никто ничего о потайных ходах не знал. И все же я предпочитала думать, что кто-то из обитателей замка решил меня разыграть и, пробравшись по потайному ходу, каким-то образом устроил трюк с клавесином, который стал играть сам по себе. Но тут я спотыкалась о простейшее соображение: зачем кому-то тратить на меня столько сил? Не говоря уже о том, что все мои попытки отыскать что-то, хоть отдаленно напоминающее потайной ход, ни к чему не привели.

Юрис приехал в следующее воскресенье и с гордостью продемонстрировал нам два цветных изображения. К моему разочарованию, он ухитрился выбрать едва ли не единственный ракурс, с которого Фирвинден мог с грехом пополам сойти за идиллический замок из сказок о принцах и принцессах. Стена с этой стороны была густо оплетена плющом, который скрывал серый камень постройки, а зубцы и прочие украшения в готическом духе, налепленные в угоду кому-то из прежних владельцев, ласкали взгляд. Цвета, впрочем, были вполне сносные, хотя при ближайшем рассмотрении бросалась в глаза некоторая зернистость и неоднородность изображения; но Юрис уверял, что со временем и эта трудность будет преодолена.

– Очень красиво, – промямлила я. Но так как Минна восхищалась за двоих, я могла не опасаться, что моя сдержанность будет дурно истолкована.

Тут-то Юрис и напомнил, что он мечтает запечатлеть меня в цвете вместе с Ружкой. Рысь, услышав, что о ней говорят, зашевелила своими ушами с черными кисточками.

– Мне нужно только полминуты, Анастасия Михайловна! Вы ведь сможете сделать так, чтобы она полминуты не двигалась?

Я пообещала, что попробую позаниматься с Ружкой, чтобы приучить ее сидеть смирно, и, воспользовавшись случаем, спросила, не получится ли сделать так, чтобы на фото были видны кувшинки.

– Тогда мне понадобится лодка, – сказал Юрис. – Я хочу снять вас на фоне замка, а Ружка будет у ваших ног. И пруд с кувшинками тоже будет виден, не беспокойтесь.

Мы говорили по-русски, и Минна, не удержавшись, спросила, о чем мы беседуем.

– Сфотографируйте ее, – шепнула я фотографу. – Она ведь только об этом и мечтает… Минна, Юрис хотел бы сделать ваш портрет. В цвете, но он боится, что вы откажете.

В порыве радости Минна обрушила на нас целый поток восклицаний. Она и не предполагала, что Юрис захочет… но она так счастлива! И она даже выбрала для съемки платье, которое больше всего ей идет…

– Какое? – спросила я.

Жена управляющего объявила, что сейчас покажет, и убежала быстрее ветра. Юрис сердито посмотрел на меня.

– Вы немилосердны, Анастасия Михайловна! Зачем вы пообещали, что я буду ее снимать? У нее обыкновенное лицо, черты мелкие, но хуже всего, что от нее за версту разит мещанством. На фото выйдет самодовольная мещанская кукла, пошлость с кудряшками, только и всего…

– Перестаньте, она очень милая, – сказала я, примирительно дотрагиваясь до его руки. – Благодаря ей и ее мужу у нас с отцом есть крыша над головой. Она с самого первого дня хотела, чтобы вы ее сняли. Не надо ее разочаровывать, и обижать тоже не надо.

– Слушаюсь и повинуюсь, – проворчал Юрис, остывая. – Хотя мне жаль, что цветная пластинка, которая стоит как пачка черно-белых, уйдет на эту глупую куклу.

Но тут появилась Минна в великолепном платье цвета шампанского, которое украшал огромный пояс-бант из фиолетового шелка, подчеркивавший ее осиную талию. На голове у жены управляющего красовалась шляпка в тон платью с огромным количеством пестрых перьев и цветов.

– Ну, что скажете? – спросила она, покружившись на месте, и лукаво посмотрела на нас.

– Минна, вы выглядите потрясающе! – вырвалось у меня. – Какая чудесная шляпка… А пояс!

– Очень, очень нарядно, – сказал Юрис. – И где же вы хотите сняться?

Минна оживилась и стала вслух размышлять, где она будет позировать. Размышлениями, впрочем, дело не ограничилось: она долго ходила по террасе, советуясь с фотографом по поводу вида, который попадет в кадр, потом забралась в гамак, затем позвала Теодора, чтобы он принес из столовой старинный стул с высокой спинкой, похожий на трон. Теодор безропотно таскал этот стул туда и сюда по саду, и всякий раз Минну что-то не устраивало. Наконец Юрис посмотрел на солнце и авторитетно объявил, что света уже недостаточно, чтобы правильно оценить перспективы будущей съемки. По-моему, он просто сказал первое, что пришло ему в голову, чтобы избавиться от Минны.

– Я приеду через несколько дней, когда будет подходящая погода, – произнес он. – Подумайте хорошенько и решите, где вы хотите сняться.

– Везде! – со вздохом ответила Минна и первая же разразилась заразительным смехом.

Если у вас создалось впечатление, что при разговоре присутствовали только мы с Юрисом, это моя вина, потому что Гофман, Августин Каэтанович, управляющий и мой отец тоже были с нами и поддерживали беседу. Креслер и телеграфист в основном выдвигали свои соображения, где Минна лучше всего будет смотреться, а мой отец обсуждал со священником технический прогресс.

– А ведь лет через сто, – сказал мой отец, – цветная фотография станет делом настолько обыденным, что ее перестанут замечать, и уж точно никто не станет думать о том, каким трудом давались первые кадры.

Августин Каэтанович улыбнулся.

– И все будут летать на дирижаблях, – заметил он. – Но, несмотря на это, человек не изменится или изменится слишком незначительно.

– Мне кажется, вы не правы, – отозвался мой отец. – Человечество тоже эволюционирует. Например, всего одно-два поколения назад считалось обычным делом ходить смотреть на публичные казни. Теперь же этого нет.

– О-о, не зарекайтесь, – протянул Августин Каэтанович. – Мой опыт, к сожалению, учит меня тому, что человек с трудом поднимается над собой, но быстро скатывается. Я мог бы сказать – до состояния животного, – продолжал он, глядя на Ружку, которая бродила возле нас, – но не хочу обижать животных.

После ужина гости отправились обратно в Шёнберг, а я поднялась к себе в комнату и села за том «Русского вестника». Помещенные там художественные произведения я читала не подряд, а выборочно, кое-что пропуская, а кое-где, наоборот, задерживаясь. На этот раз мне попалась дамская повесть, великосветская героиня которой разрывалась между неким Леоном и неким Фрицем, причем последний мало того что был молодец хоть куда и имел титул барона, но и вдобавок ко всему происходил из Курляндии [9]. Некогда единственным недостатком Леона казалась его бедность, но потом он разбогател и женился-таки на героине, после чего она поняла, что он был вовсе не так хорош, как она думала вначале. Тут-то ей и подвернулся курляндский барон, который был готов ради нее на все, но героиня осталась верна своему недостойному мужу, а Фриц умер холостым и одиноким. Я не люблю, когда положительного героя заставляют мучиться из-за любви к женщине, которая строит из себя недотрогу и страдалицу одновременно, и повесть оставила у меня смешанное впечатление. По меньшей мере одна фраза – «На Кавказе всякий воин» – имела все шансы стать крылатым выражением, если бы ей посчастливилось попасть в более известное произведение, а не сгинуть на журнальных страницах. Что же касается сюжета, то я почти не сомневалась, что в его основе лежали какие-то реальные факты, и мне показалось, что Фриц был назван курляндцем просто так, для красоты слога, а его прототип – если он существовал на самом деле – никакого отношения к Курляндии не имел. Было совершенно очевидно, что авторша ничего не знает об этом крае. Я стала листать том дальше и убедилась, что прочие материалы я либо уже прочитала, либо спустя столько лет они перестали быть интересны. Часы показывали четверть десятого, и я решила отправиться в библиотеку и взять второй том. Ружка дремала в углу кабинета на своей подстилке из старого одеяла, которую Минна для нее устроила, и я постаралась выйти в коридор как можно тише, чтобы не разбудить рысь.

На полпути к библиотеке, в галерее, меня укололо странное чувство. Мне вдруг померещилось, что я здесь не одна и кто-то следит за мной. Это ощущение было настолько неприятным, что я едва поборола желание немедленно вернуться в свои покои и запереться на все имеющиеся там засовы. И тут до моего слуха донесся звук чьих-то шагов – приглушенный, едва различимый, как будто кто-то крался в полумраке.

В правой руке у меня была лампа, в левой я несла тяжелый том. Я подняла лампу, которая отбрасывала желтый круг на стены и пол.

– Кто здесь? – громко спросила я. – Отзовитесь!

Замок молчал. Я постояла на месте, прислушиваясь, но не различила ничего, кроме толчков своего бешено бьющегося сердца. Пот градом катился у меня по груди и по вискам.

Я вытерла лоб (едва не стукнув себя при этом тяжеленной книгой) и двинулась дальше. У входа в библиотеку я вспомнила, что шкаф с томами «Русского вестника» находится в дальнем конце, и мне снова захотелось уйти. Но тут я разозлилась на себя за свои страхи.

«Возможно, это был ветер… Или крысы возились в подполе. Как тогда, когда мы решили, что воет собака, а это оказалась птица, застрявшая в трубе».

Я вернула первый том на место, взяла второй и потянулась к лампе, которую поставила на выступ шкафа. Машинально я бросила взгляд в сторону выхода – и вот тут-то я и увидела это.

Паря над полом, в проходе возле дверей покачивалось нечто вроде женской фигуры в старинном темном платье, но не было видно ни лица, ни рук – лишь жуткий, потусторонний свет, который лился от призрачного видения.

Я застыла на месте от ужаса, и тут произошло нечто, что испугало меня еще больше. Из мрака вышел черный как сажа пес и остановился возле призрака. В бледном колышущемся свете, который источала жуткая соседка пса, стало заметно, что поперек горла у него красуется кровавая рана.

В следующее мгновение я услышала глухой стук – это увесистый том, который я машинально продолжала держать, выпал из моих рук. Странным образом он привел меня в чувство, потому что приземлился аккурат мне на ногу. Я ойкнула и отскочила в сторону.

Пес задрал морду и завыл. Его вой разнесся по галереям и переходам замка, и позднее мне сказали, что люди, которые мирно готовились ко сну, похолодели от ужаса, услышав в ночи этот адский зов.

Ничего не соображая, ничего перед собой не видя, я метнулась к боковому выходу из библиотеки, которым никто не пользовался, так как он выходил на старую, давно не чиненную лестницу. Лампа осталась в библиотеке, но это не помешало мне быстрее молнии мчаться вниз, перепрыгивая через четыре ступени. В одном месте я оступилась и едва не упала, но в последний момент удержалась, схватившись за перила.

Помню, как я бежала по анфиладе комнат, мимо равнодушных портретов и закутанной в чехлы мебели, как навстречу мне спешили какие-то люди, как откуда-то огромными прыжками выскочила Ружка и бросилась ко мне. Но у порога моей комнаты силы оставили меня, и я потеряла сознание.

Глава 12

Минна

– Нервы, нервы и ничего, кроме нервов, – провозгласил доктор Мюллер. – Сильное волнение… возможно, переутомление… Грхм! – У него была манера в разговоре то и дело произносить этот звук, являющийся чем-то средним между ворчанием и громким кашлем. – Лежать в постели, ничего не делать. Отдых и успокоительное вот по этому рецепту, – он кивком указал на рецепт, который выписывал, примостившись у низенького столика. – Принимать три раза в день.

Он говорил отрывисто, как бы пунктиром обозначая основные условия моего выздоровления и умалчивая о причине; вероятно, именно это и вывело меня из себя.

– Доктор, – закричала я в волнении, подскакивая в постели, куда меня перенесли, – как вы не понимаете! Я видела призрак графини, и черного пса, и…

Но доктор Мюллер был упрямым материалистом – из той разновидности врачей-материалистов, которые верят только в клизму и вскрытие, и с которыми не поспоришь, потому что они признают лишь факты, имеющие научное объяснение.

– Это был не призрак, – хладнокровно возразил он.

– Почему вы так думаете?

– Потому что призраков не существует. Грхм!

– Но я ее видела!

– Вам показалось.

– Но мне не могло показаться! И черный пес…

Креслер и Минна, стоявшие у дверей, переглянулись.

– Со всем уважением к вам, доктор, – негромко промолвил управляющий, – мы собственными ушами слышали вой этого пса.

– Грхм! – хладнокровно промолвил Мюллер, оборачиваясь к моему отцу, который стоял возле моей постели. – А вы, герр Ланин? Вы тоже его слышали?

Отец кивнул.

– Значит, – с удовлетворением констатировал доктор, – это был живой пес.

– И откуда же он тут взялся? – с вызовом спросил мой отец. – В замке нет собак, они есть только у сторожа. Но он не держит пса, похожего на того, которого описала моя дочь.

– У него было перерезано горло, – напомнила я сдавленным голосом. – Это не живой пес, нет, нет!

Доктор поднялся на ноги и, заложив большие пальцы в карманы жилета, с неудовольствием воззрился на меня. Его широкое красное лицо с пышными русыми усами стало еще краснее: очевидно, его так и подмывало сказать что-нибудь резкое, но он помнил, что тут находятся дамы, и из последних сил сдерживал себя.

– Науке известны вещества, под действием которых человек способен видеть галлюцинации, – разъяснил он тоном лектора, поучающего нерадивых студентов. – При этом он будет до последнего считать, что его видения реальны. Когда вы увидели то, что называете призраком графини и призраком пса с перерезанным горлом, вы находились в библиотеке?

Я кивнула.

– Вы пытаетесь нас уверить, что моя дочь надышалась в библиотеке каких-то ядов? – недоверчиво спросил мой отец.

– Я слышал, – хладнокровно ответил доктор, поворачиваясь к нему, – что привидение графини Рейтерн явилось дворецкому тоже где-то возле библиотеки.

– И что из этого следует? – спросила Минна, не скрывая своего раздражения. – Вы пытаетесь нас убедить, что фрейлейн Ланиной все померещилось, потому что она была в библиотеке, а как тогда быть с нами? Я слышала этот вой, как и Руди, и герр Ланин, и наши слуги, а ведь мы находились в разных частях здания…

– Вы могли слышать вой одной из собак, находящихся у вашего сторожа, – упрямо возразил доктор, – а когда фрейлейн Ланина пришла в себя после обморока и поведала вам о призраке графини и псе с перерезанным горлом, вы вообразили, что слышали вой именно этого пса. Но на самом деле, – продолжал он, багровея, – вы все слышали реальный вой реальной собаки. А то, что привиделось фрейлейн Ланиной, есть, вне всякого сомнения, результат галлюцинации.

– Вызванной книгами? – довольно сухо спросил мой отец.

– Нет, – отрубил доктор Мюллер. – Возможно, типографская краска в старых книгах содержит какие-то вредные вещества, но я не думаю, что дело в ней.

– А в чем же? – спросил Креслер.

– Склеп. – Доктор многозначительно поднял толстый указательный палец. – Вы забываете о десятках мертвецов, которые веками разлагаются в своих гробах совсем рядом с вами. Да, я знаю, что склеп находится в другом крыле замка, но не исключено, что все эти вредоносные миазмы сквозь трещины в стенах время от времени просачиваются в ту часть здания, где находится библиотека, и тогда люди воображают себе невесть что.

Он говорил так убедительно, что я заколебалась. Но тут я вспомнила клавесин на чердаке и тягучую, однообразную мелодию, которую он играл. Если это тоже было игрой моего воображения, почему оно не придумало какой-нибудь более интересный мотив?

– Какое платье было на призраке? – внезапно обратился ко мне доктор Мюллер. – Опишите его.

– Я плохо помню, – пробормотала я. – Оно было темное, но все светилось… И на рукавах кружева, ну, знаете, вместо манжет… Как на старинных портретах.

– Вот, вы сами назвали ключ, – удовлетворенно констатировал доктор. – Ваше воображение оживило платье, которое вы увидели на какой-нибудь картине.

Я была слишком слаба, чтобы спорить, и закрыла глаза.

– Оставим больную, – донесся до меня голос доктора. – Пусть бедняжка отдохнет.

«Нет, я не больна, – вяло думала я, прижимаясь щекой к подушке. – Я не больна… Клавесин играл… и мне явилась мертвая графиня Рейтерн, а потом пришел ее пес и завыл… Чего она хотела от меня? Зачем пришла? А может быть, это значит, что я скоро умру?»

От таких мыслей мне сделалось совсем скверно, но тут я почувствовала, как в ногах кровати кто-то завозился, и догадалась, что Ружка забралась на постель и теперь ходит по ней. Не открывая глаз, я протянула руку, и рысь подсунула под нее свою ладную маленькую голову, которую я погладила.

По звукам шагов и приглушенному стуку двери я догадалась, что все вышли из комнаты, но мой отец через минуту вернулся и остановился на пороге. Я открыла глаза и повернулась на постели.

– Мне ужасно стыдно, – сказала я. – Но я действительно видела… ну, то, о чем я рассказала. А еще я недавно видела клавесин, который играл на чердаке, и за ним никто не сидел.

Отец поморщился.

– Госпожа Креслер пошла учинять сторожу допрос с пристрастием, – промолвил он. – По поводу собак. Кого из них он выпускал бегать возле замка. – Он промолчал. – Беда в том, что я готов поклясться – и все остальные, я думаю, тоже – что вой, который мы слышали, шел не снаружи замка. То существо, которое выло, находилось внутри.

– Не знаю, я уже ничего не знаю, – пробормотала я, натягивая повыше одеяло, – один раз мы уже слышали жуткий вой, а оказалось, это кричит птица в трубе…

– Нам нужно найти другое жилье, – решительно произнес отец.

– Наверное, – вздохнула я. – Дай мне, пожалуйста… там в кабинете… в верхнем ящике стола… такой кусочек янтаря в тряпочке.

Отец вышел в кабинет и через минуту вернулся, неся талисман, который мне дала Эвелина. Я спрятала фигурку под подушку и – возможно, это действовало самовнушение – почувствовала себя немного увереннее.

– Тебе не стоит ехать на работу, – сказал отец. – Я объясню Джону Ивановичу, в чем дело. – Он промолчал и добавил: – Ты ужасно меня напугала. Когда мать писала тебе недавно и приглашала к себе, ты отказалась… Может быть, ты сейчас передумаешь?

– Я не передумаю, – отрезала я и закрыла глаза.

– Я могу попросить Лизу, чтобы она посидела с тобой.

– Нет, не нужно.

Говоря, я внезапно вспомнила, что дверь в коридор запирается только изнутри, и подскочила на месте.

– Куда ты? – встревожился отец.

– Хочу запереть дверь, когда ты уйдешь.

Отец поглядел на меня, покачал головой, но не стал спорить. Когда он удалился, я заперлась на все засовы и вернулась в спальню. Из окна была видна поверхность пруда, которую серебрила луна, и до меня доносились рулады лягушек, которым уж точно не было никакого дела до привидений старого замка.

Стыжусь сознаться, но именно это лягушачье кваканье, бурчанье и квохтанье подействовало на меня лучше любого успокоительного. Я вернулась обратно в постель, мельком подумала, что после таких ужасов ни за что не засну, зевнула…

…и пробудилась в одиннадцатом часу утра.

В коридоре я столкнулась с женой управляющего и стала путано извиняться за то, что поздно встала.

– Ничего страшного, – проговорила Минна, – я велю подать вам завтрак отдельно. Ваш отец хотел разбудить вас утром, он боялся, не случилось ли с вами чего, но я сказала, что в таком случае мы бы услышали, как Ружка волнуется. Раз она ведет себя тихо, значит, все в порядке.

Она ободряюще улыбнулась мне и отправилась отдавать указания повару.

После завтрака я призналась Минне, что хочу вернуться в библиотеку.

– Зачем?

– Я оставила там второй том журнала, – сказала я. – И лампу.

Минна встала и через минуту вернулась с книгой.

– Вот ваш том, – произнесла она, протягивая его мне. – Эти бездельники – я имею в виду слуг – не хотели вчера идти в библиотеку, пришлось мне и Руди пойти с ними. Нельзя же было оставлять среди книг горящую лампу.

– Вы что-нибудь заметили? – быстро спросила я. Минна покачала головой.

Тогда я рискнула задать следующий вопрос:

– Как вы думаете, доктор прав? Ну, что в замке есть нечто такое… что может вызывать галлюцинации.

Моя собеседница нахмурилась.

– Может быть, я и не доктор, но мне все же кажется странным, что разные люди видят и слышат одни и те же галлюцинации. Я слышала клавесин, а сегодня за завтраком ваш отец сказал, что вы тоже его слышали. Вы слышали странные шаги, и я тоже. Дворецкий видел призрак убитой графини Рейтерн, как и вы. Вы видели черного пса, а мы все слышали его вой. И это выли не собаки сторожа – он не выпускал их вчера.

Я не стала уточнять, что я не только слышала клавесин, но и видела, как он играет без исполнителя. Минна всмотрелась в мое лицо.

– Вы хотите уехать, не так ли? – прошептала она.

Что я могла ей ответить? Что любой человек, столкнувшийся с тем, с чем я столкнулась вчера, попытается спастись бегством? Но это была только часть правды, потому что я внезапно с некоторой тревогой поняла, что не хочу никуда уезжать. Я вспомнила слова старого слуги о том, что Фирвинден не отпускает его – похоже, замок не хотел отпускать и меня; он пугал и притягивал одновременно.

…Но что же такое тут творится, в самом деле?

– Послушайте, – решилась Минна, – я скажу вам все как есть. Когда графиня наняла Руди, она мельком упомянула о том, что не любит бывать в замке, но не назвала причины. Когда мы с мужем приехали сюда и услышали, что говорят о Фирвиндене, мы просто сочли, что это вздор. Но потом начались разные странные происшествия, которые нам трудно было объяснить.

– Вроде клавесина? – спросила я.

– Клавесин, шаги по ночам, какие-то шумы, стуки… – Минна страдальчески поморщилась и провела рукой по лицу. – Я вам скажу то, что никому не говорила. Мы с мужем стали бояться замка. Руди вечно находил предлоги, чтобы пропадать где-нибудь. Он навещал арендаторов, сам ездил на почту, хотя этим должен заниматься Теодор. А еще, – Минна понизила голос, – он стал подолгу задерживаться в имении Корфов, где собралась компания людей, которые играют в карты. Руди раньше к ним не прикасался, а потом я узнала, что он проигрывает деньги… не то чтобы много, понимаете, но ведь с картами так и начинается – сначала человек что-то проигрывает, что-то выигрывает, а потом он и его семья оказываются на улице без крыши над головой, потому что он не смог вовремя остановиться. И я испугалась… тем более что Руди стал пить много пива, чего за ним раньше не водилось. На людях он еще держался, но я видела, что с ним творится, и сходила с ума от беспокойства. А потом в замке появились вы с отцом…

– Не хотите же вы сказать, что мы… – начала я в некотором смущении.

– Но ведь это правда! – горячо воскликнула Минна. – Руди перестал ездить к Корфам, он больше не пьет, и… ваши друзья, которых вы пригласили, очень нам понравились. И ваша ручная рысь такая забавная, мы к ней привязались. Если вы с отцом уедете, – прибавила Минна, качая головой, – я не знаю, что мне делать.

Я задумалась.

– Понимаете, – решилась я наконец, – мне очень трудно говорить об этом, потому что… Я не понимаю, с чем мне приходится иметь дело. Вчера в библиотеке я видела нечто сверхъестественное, но здравый смысл… он упорно отказывается верить в это, и в то же время доводы доктора Мюллера… они показались мне недостаточными, понимаете?

Минна вздохнула.

– Наш великий Гёте сказал, что сущее не делится на разум без остатка, – промолвила она. – То, что мы с вами видели и слышали, и есть этот остаток. И я считаю, что на этом можно остановиться. Вы ведь говорили с ксендзом о привидениях, не так ли?

Немного удивленная, я утвердительно кивнула.

– А я говорила с пастором Тромбергом, и не раз, – усмехнулась Минна. – И ничего дельного от него не услышала, хотя он вовсе не глупый человек. Просто случаются такие явления, которые ставят в тупик и науку, и религию. Ведь объяснения доктора Мюллера тоже никого не убедили.

Я нащупала в кармане талисман Эвелины, который захватила с собой, и подумала, что Минна права. Когда ни наука, ни религия не спасают, остается только принять происходящее как данность.

– В замке, – продолжала моя собеседница, – вполне можно жить, если соблюдать некоторые правила. Я всегда запираю дверь на ночь и стараюсь никуда не выходить из комнаты после наступления сумерек. А если возникнет такая нужда, зову кого-нибудь на помощь, чтобы не быть одной.

Солнечные лучи лились в открытые окна, возле тяжелой занавески темно-алого бархата порхала стрекоза, в саду жена сторожа Марта расчищала дорожки, а две женщины сидели в обставленной мебелью красного дерева гостиной и говорили о привидениях. Я поймала себя на мысли, что со стороны мы, должно быть, выглядим до крайности нелепо.

– Я не могу понять, – призналась я, – почему призраки графини Рейтерн и ее собаки явились именно ко мне.

Минна пожала плечами.

– Кто знает? Белая дама явилась жене Теодора, а призрак графини до вас показался дворецкому. – Она зябко передернула плечами. – И я тоже видела Белую даму, если уж на то пошло.

Она никогда не упоминала об этом, и я недоверчиво уставилась на свою собеседницу.

– Вы видели Белую даму?

– Да. То есть я так думаю. Это случилось вскоре после того, как мы с Руди приехали сюда. Что-то белое парило в воздухе под люстрой, когда я однажды вечером проходила через желтую гостиную. – Желтая гостиная находилась в другом крыле и называлась так по цвету ткани, которой была обита мебель.

– И что было дальше? – спросила я.

– Ничего. Я убежала к себе. Я… я очень испугалась.

– И вы ничего не сказали мужу?

– А что он мог сделать? Но когда я стала упрашивать его перенести наши спальни в это крыло, думаю, он все понял.

Я засыпала Минну градом вопросов о призраке, который она видела, но она отвечала с явной неохотой. Нет, этот призрак не светился, он был белый, бесформенный и почти прозрачный.

– Руди мне потом зачитал описание Белой дамы из старой рукописи, и я поняла, что это именно она.

– А кто-нибудь из слуг видел привидения?

– Видел. Лиза видела что-то белое, но тотчас убежала. Теодор уверяет, что не видел, но я думаю, что он врет, потому что он приделал на свою дверь новые запоры. Фердинанда я поймала на том, что он тратит много соли. Когда я попросила объяснений, он сознался, что это вовсе не для еды. Кто-то из местных сказал ему, что если насыпать ее на порог, злые духи не смогут войти.

Значит, Эвелина не только мне говорила о том, что соль помогает избавиться от призраков. Минна пытливо всмотрелась в мое лицо.

– Вы можете брать столько соли, сколько захотите. – Она конфузливо рассмеялась. – Не стану скрывать, я теперь тоже сыплю ее на порог. Чувствую себя при этом по-дурацки, но утешаюсь соображением, что хуже все равно не будет.

Мы обе замолчали, думая о своем. Стрекоза наконец отыскала путь наружу и вылетела обратно в сад. Странным образом слова Минны успокоили меня: она видела Белую даму, и Лиза видела Белую даму, но ничего страшного с видевшими не случилось. В следующее мгновение я вспомнила, что мне встретилась не Белая дама, а призрак убитой графини Рейтерн, которая до сих пор не знает покоя; но тут до меня донесся голос Минны.

– Я конечно, прошу прощения, если это не мое дело. А это не мое дело, но я думаю, что нам все же стоит поговорить. Скажите, какие у вас планы на Юриса?

Я изумилась. Странным образом Минна всегда знала все обо всех, но ее нельзя было назвать навязчивой сплетницей, и при мне она никогда не касалась личных дел.

– Планы? Мы… мы хорошие друзья… он увлечен своей фотографией…

Вот и все, что я могла сказать.

– Вы бы вышли за него? – настойчиво спросила Минна.

Я вытаращила глаза. Только что мы мирно беседовали о привидениях, а тут – нате вам!

– Но… почему вы решили…

– Мне кажется, вы все же должны знать кое-что, – сказала Минна, выбирая слова тщательнее, чем обычно. – Богатый дядя Юриса подыскал для него невесту в Либаве. Они должны были обручиться, я имею в виду Юриса и ту девушку, но он сказал, что ему надо подумать, и вернулся в Шёнберг под тем предлогом, что ему нужно довести испытания цветных пластинок до конца, а в Либаве это будто бы невозможно.

– Это Юрис вам все рассказал? – недоверчиво спросила я.

– Нет, – безмятежно ответила Минна, – я случайно слышала кое-какие его разговоры с Карлом Гофманом. Они говорили по-немецки, поэтому я все поняла. Конечно, Юрис не выражался так прямо, как я вам передала, но суть была ясна. Дядя подыскал для него хорошую партию. У его будущей невесты много денег, и ей достанется дом в Либаве. Девушка она болезненно застенчивая, прилично воспитанная, но уродливая, как смертный грех. Юрис уверял, что сделал пять ее фото, и все пять пластинок не выдержали ее уродства и безнадежно испортились.

– Зачем вы мне это говорите? – уже с досадой спросила я.

– Чтобы вы подумали. Вы хорошая, очень хорошая. Если бы у меня была сестра, я бы хотела, чтобы она была такой, как вы. Но вы не замечаете, какое действие вы производите на мужчин, по крайней мере, на некоторых. Даже Августин ездит сюда вовсе не потому, что его так уж интересует цветная фотография.

– Ну, знаете ли, – возмутилась я, – он все-таки католический священник!

– О нет, – протянула Минна. – Он прежде всего мужчина, и ему всего двадцать семь лет. Я надеюсь, вы не обидитесь на меня за то, что я говорю с вами так откровенно. Вы очень хорошо поставили себя, вы ведете себя по-товарищески и ни с кем не заигрываете. Другой вопрос – надолго ли этого хватит. Вы очень нравитесь Юрису, и достаточно вашего слова, чтобы он отказался от предложения дяди и остался в Шёнберге, где его не ждет ничего хорошего. Да и Карл – он изо всех сил разыгрывает из себя весельчака и циника, но если бы у него было что вам предложить, он бы завтра же пришел к вашему отцу и стал бы просить вашей руки.

Слушая Минну, я то краснела, то бледнела. Мне очень хотелось возразить, что она ошибается и что мои друзья один-два раза в неделю наведываются в Фирвинден по причинам, которые не имеют ко мне никакого отношения, но у меня так путались мысли, что я не могла вымолвить ни слова. Для меня Шёнберг был просто местечком, с которым я не связывала никаких особенных планов, равно как и с его жителями. Я знала, что рано или поздно отца переведут на другое место службы, и тогда я уеду вместе с ним. Пределом моих мечтаний было, чтобы он устроился на приличной должности в Митаве или каком-нибудь другом большом городе. О замужестве я почти не думала – то есть размышляла о нем как о чем-то общем, а не конкретном, потому что не видела поблизости ни одного человека, с которым я захотела бы связать свою судьбу. Возможно, я начиталась книг, но мне казалось, что когда на моем пути возникнет такой человек, я обязательно это пойму, потому что не смогу без него обходиться. Я была готова позировать для фотографий Юриса или смеяться над шутками Гофмана, далеко не всегда безобидными, но это не значило, что я собираюсь разделить с кем-то из них свою жизнь. Я хорошо относилась к ним – как, впрочем, и к Августину Каэтановичу, – но это хорошее отношение не выходило за рамки дружбы.

– Простите меня, Минна, – наконец пробормотала я, – но мне все же кажется, что вы ошибаетесь.

– Нет, я не ошибаюсь. Я долго размышляла и делала наблюдения, прежде чем решилась поговорить с вами. Вы должны подумать не только о себе, но и о Юрисе. Что его ждет в Шёнберге? Другое дело, если он примет предложение дяди. Возможности бедняка и возможности богача не равны и никогда не будут равны. Бедность сужает все горизонты, а с деньгами жены у него будет шанс чего-то добиться. Я-то хорошо знаю, что такое бедность, – добавила Минна изменившимся голосом. – Мы жили в достатке, но мой отец проиграл в карты почти все состояние семьи, а потом умер.

Значит, вот почему она терпеть не могла картежников.

– Вы хотите, чтобы я убедила Юриса жениться на девушке, которую он не любит? – спросила я сердито.

Минна всплеснула руками.

– Боже мой, ну конечно нет! Если вы любите его, если вы чувствуете, что он вам нужен, никому его не отдавайте. Но если вы не собираетесь отвечать ему взаимностью, лучше отпустите его со всем тактом, на какой вы способны. Раньше он много пил – после того, как перестал быть дядиным наследником. Убедите его не делать глупостей и по-умному распорядиться собой.

– И все же я не буду советовать ему, на ком жениться, – сухо сказала я. – Иначе, если этот брак окажется несчастливым, я всю жизнь буду себя винить.

Моя собеседница усмехнулась и покачала головой.

– Ах, Настя, вы все-таки слишком хорошая… Запомните: если бы Юрис хотел сказать «нет», он бы сразу же сказал «нет», а не просил время на раздумья. У моего Руди тоже была когда-то богатая невеста, и его мать хотела видеть их вместе, но он сказал «нет», потому что знал, что ему не нужен никто, кроме меня. В любом случае решение остается за вами, и я очень надеюсь на ваше благоразумие.

Глава 13

Серый автомобиль

На следующее утро я вышла на работу, как обычно. Джон Иванович был со мной вежлив и любезен, но меня неприятно задело, когда он дал понять, что собирается вычесть из моего жалованья за день, который я не была на службе.

Не удержавшись, Гофман заметил начальнику:

– Ей-богу, вы несправедливы к Анастасии Михайловне! Вчера почти никого не было, и Нил Федорович один прекрасно справлялся…

В ответ Джон Иванович произнес короткую речь о том, что почта является государственным учреждением, ее служащие обязаны подавать пример и т. д. Он говорил, поглаживая свою золотую цепь от часов, а я слушала его и думала, до чего же он глуп.

Это было некрасиво с моей стороны, тем более что раньше я никогда не считала начальника отделения глупцом. В сущности, он имел полное право наказать меня за отсутствие на рабочем месте, но такая мелочность взбесила меня. Я помогала его жене вытаскивать из огня тарелки и стулья, а он лишал меня денег, хотя прекрасно знал, что я получаю совсем немного. Кусая губы, я уставилась в какие-то новые дополнения к правилам, которые прислали недавно. Ружка, которой передалось мое взвинченное состояние, заерзала под конторкой, и тут начальник решил, что пора сделать мне еще одно внушение.

– Я давно уже хотел поговорить с вами, Анастасия Михайловна, по поводу вашего животного, – сказал он. – Пока ваша рысь была совсем маленькой, она забавляла посетителей, но это все же дикий зверь, и правила не предусматривают его нахождение в почтовом отделении. Будьте любезны, сделайте так, чтобы с завтрашнего дня его здесь не было.

– Да, Джон Иванович, – сдавленно промолвила я. – Разумеется.

Я была готова расплакаться. Две придирки подряд не могли являться случайностью, а в моем возрасте недоброжелательность воспринимается очень остро. Когда рабочий день окончился, Гофман сказал мне:

– Не принимайте близко к сердцу, Анастасия Михайловна. Даже самый лучший человек иногда поступает как начальник…

Но слова Джона Ивановича имели куда более серьезные последствия, чем он предполагал. После вчерашнего разговора с Минной, обдумав все хорошенько, я решила, что нам с отцом надо потихоньку искать жилье в Шёнберге, а на первых порах попроситься жить к Серафимам. Однако теперь они стали мне решительно неприятны, и я не могла представить себе, что по доброй воле соглашусь терпеть общество Джона Ивановича и его семьи чуть ли не круглые сутки. Все это я изложила отцу, когда коляска везла нас обратно в замок.

– Я думал просить перевода на другое место, – сознался отец, – но я не проработал в Шёнберге и года, поэтому мне наверняка откажут. К тому же я теперь помощник начальника отделения, а свободные вакансии такого уровня появляются нечасто.

– Может быть, мне лучше вообще уйти с почты? – предложила я. – Как ты думаешь?

– Нет, не стоит, – ответил отец, поразмыслив. – Джон Иванович столько сделал, чтобы устроить тебя туда. Он может обидеться, и это отразится на моей службе.

Если бы мы были персонажами романа какого-нибудь автора, который ставит принципы превыше здравого смысла, в этом месте мне полагалось бы произнести негодующую речь по поводу того, что моему отцу работа дороже его дочери, и завершить вечер грандиозной ссорой; но, разумеется, я ничего подобного не сказала. Мы были небогаты, мы зависели от других людей и вдобавок жили в замке, напичканном привидениями. Никому из нас не хотелось нагромождать новые проблемы в дополнение к существующим.

В воскресенье выдалась великолепная погода, и днем приехал Юрис со своим громоздким аппаратом и уже привычными спутниками. В замке поднялась суматоха: жена управляющего отнеслась к съемке так серьезно, словно от небольших цветных пластинок зависела по меньшей мере ее жизнь.

– Шлейф не испачкался? – с тревогой спрашивала окружающих Минна, оглядывая свое платье. – Может быть, мне взять какой-нибудь яркий зонтик? Ах! – Она всплеснула руками. – Шляпка! Я забыла шляпку!

Она сорвалась с места и побежала за шляпкой, потом вернулась, затем стала сомневаться в платье, сетовать, что будет выглядеть плохо, что пояс-бант выйдет недостаточно эффектно и что, наверное, шляпку тоже стоит заменить. Юрис не без труда успокоил капризную модель и снял ее в сидячей позе на террасе, а затем – в полный рост в саду. Настала моя очередь, но праздничный вариант моего гардероба – белая блузка и темно-синяя юбка – фотографу не понравился. Юрис потребовал больше цвета. Минна оживилась и притащила отрез шелка пурпурного оттенка, которому она до сих пор не нашла применения из-за его непростой расцветки. Несмотря на мои протесты, она намотала на меня шелк поверх одежды и заколола булавками так, что он стал похож на вечернее платье. После этого начались бесконечные мучения. Гофман сел в лодку на весла, Юрис погрузил аппарат, и они отплыли от берега пруда, чтобы сфотографировать меня на фоне Фирвиндена и вдобавок с кувшинками в кадре. Когда снимали Минну, я держала Ружку возле себя, но сейчас она стала бродить вокруг и волноваться, потому что не понимала, отчего все так суетятся. Так как она могла испортить кадр, пришлось Минне заманить ее в замок и запереть там. Едва я присела на пень, солнце решило, что пора передохнуть, и скрылось за облаком.

– Левее! Правее! Ближе! Дальше! Не сюда! Стоп! Стоп, я сказал!

Повинуясь командам Юриса, Гофман пытался направить лодку в нужную точку, чтобы на фотографии хватило места и кувшинкам, и мне, и замку. Юрис смотрел, примерялся, качал головой и наконец крикнул, что снимать не имеет смысла.

– Мало света? – крикнула Минна. Она вместе с ксендзом отошла за кусты, чтобы не попасть в кадр. Управляющий и мой отец предпочли, как они выразились, не мешать съемке маэстро и благоразумно остались в замке пить лимонад.

– Не в свете дело, – ответил Юрис с досадой. – Масштаб! Получится очень маленькая фигурка на фоне замка. И кувшинки на фото будут не видны.

– Так что, на сегодня все? – спросила я.

– Нет, что вы! Я сделаю несколько кадров. Вы на берегу пруда, вы на фоне замка. Обещаю, вам понравится!

Лодка причалила к берегу, Юрис выгрузил аппарат, а тем временем вернулось солнце. Фотограф велел убрать лодку с глаз долой, а сам принялся высматривать ракурс для съемки. Наконец он поставил меня на берегу, велел повернуться спиной к пруду, а лицом к камере и замереть.

– Внимание! Не моргать! Снимаю! Снимаю! Снимаю! Не двигайтесь, Анастасия Михайловна… Все! Можете отдохнуть… Будет прекрасный кадр на фоне кувшинок!

Я расслабилась и тут увидела, как к нам подбегает негодующая Ружка. Судя по всему, она выскочила в открытое окно.

– Давайте я сяду на пень, – предложила я, – возьму ее на колени, и вы попробуете нас снять на фоне замка.

Юрис заворчал, что Ружка будет вертеться, но я не желала слушать возражений. Я села и пристроила рысь у себя на коленях. Она вопросительно глядела то на меня, то на объектив аппарата, который, судя по всему, не внушал ей никакого доверия.

– Тихо сидим, не ерзаем, – шептала я, гладя Ружку, – сидим смирно, смирно… Нет, не зеваем! И ушами не шевелим! Не вертимся, тихо сидим…

Так я говорила несколько минут, пока рысь полностью не успокоилась и не расслабилась. Юрис поглядел на солнце, на Ружку, которая застыла у меня на коленях, и решился.

– Снимаю! – преувеличенным шепотом объявил он. – Осторожно… вот так… не моргать… Снимаю, снимаю! Все!

Я отпустила Ружку и поднялась на ноги.

– Кадр будет – просто загляденье, – посулил Юрис. – У меня осталась еще одна цветная пластинка. Сейчас я поищу хороший ракурс…

Минна ободряюще улыбнулась, а я внезапно поняла, что устала, и это было странно, потому что я всего лишь позировала фотографу. Мы обошли сад, Гофман, ксендз и Минна по очереди предлагали разные живописные уголки, но Юрису ничего не нравилось. В конце концов он выбрал место со стороны фасада, где обвивающий стену плющ уже начал алеть и лиловеть. Минна вызвала Теодора и велела ему принести для меня похожий на трон стул, на котором она сама недавно позировала. Стул был принесен и водружен возле стены, и я устроилась на нем. Тут Юрис объявил, что мне чего-то не хватает.

– Руки! Вы не знаете, что с ними делать, на фото это будет заметно… – Он повернулся к Минне. – Вот что: мне нужен веер! Чем ярче, тем лучше…

Мина принесла веер, я раскрыла его и приняла позу, но тут Ружка принялась бегать взад и вперед передо мной. Снова рысь пришлось заманить в дом и запереть, чтобы она не мешала. Юрис стал возиться с фотоаппаратом, но внезапно выпрямился и с сожалением покачал головой.

– Нет, – сказал он, – ваш наряд будет плохо смотреться на фоне осеннего плюща, они слишком похожи.

Он бросил взгляд через плечо, и тут его внимание привлекла растущая в саду липа со стволом, раздвоенным на высоте примерно в половину роста взрослого человека. Оба ее черных ствола красиво обвивали нежно-зеленые побеги вьюнка.

– И как я ее раньше не приметил? – изумился Юрис. – Поразительно! Знаете что, Анастасия Михайловна, снимайте-ка вы вашу накидку, забирайтесь на липу и становитесь между стволами.

– А веер? – с удивлением спросила я. – Что делать с ним?

– Нет, веер пока не нужен, а впрочем – поглядим!

Минна бросилась раскалывать булавки и снимать с меня шелк, а Гофман со священником помогли мне залезть на дерево. Признаться, в этот момент я желала только одного: чтобы фотографирование поскорее закончилось.

– Правую руку на ствол… Выше! Ниже! Голову поверните чуть-чуть влево… нет, вправо, влево – это от меня. Великолепно! Изумительно! Внимание! Начинаю снимать… Замрите и не моргайте!

Я послушно замерла, и тут случилось нечто поразительное. На дороге, ведущей к замку, показалось темно-серое железное чудовище. Оно проворно катилось на дутых шинах, вздымая клубы пыли. Проще говоря, это был автомобиль.

Прежде я несколько раз видела автомобили, и всякий раз они попадались мне в большом городе. Но встретить автомобиль в 1904 году в курляндской глуши было из ряда вон выходящим событием, и я до сих пор не могу понять, как от изумления я не свалилась с дерева, на котором стояла.

Автомобиль подъехал к замку, загудел и остановился.

– Что там за шум? – недовольно проворчал Юрис, который был всецело поглощен съемкой и не смотрел по сторонам. – Снято! Можете слезать с дерева, Анастасия Михайловна…

Ксендз подал мне руку, чтобы я могла спуститься, а Гофман, не удержавшись, поспешил к автомобилю, чтобы узнать, что происходит. Минна, извинившись, последовала за ним.

– Кто-то прибыл на моторе, – сказал Августин Каэтанович, бросая быстрые взгляды то на меня, то на автомобиль, из которого вылез старый шофер и распахнул дверцы, чтобы пассажиры могли выйти. – Вы не знаете, кто это может быть?

– Понятия не имею, – призналась я. – Если бы это были хозяева, они бы предупредили о своем приезде. Но Минна и ее муж даже не упоминали, что кто-то должен приехать.

Юрис закончил возиться со своим аппаратом и подошел к нам.

– Я постараюсь обработать пластинки как можно быстрее, Анастасия Михайловна. Так что скоро вы будете иметь удовольствие видеть свои фотопортреты в цвете. Ни у кого в губернии нет ничего подобного, а у вас будет!

– Ты еще скажи: «Ни у кого в империи такого нет, а у вас будет», – заметил Августин Каэтанович с улыбкой.

– Насчет империи не уверен, – парировал Юрис, смеясь, – но не имею ничего против!

Я поблагодарила его, и мы двинулись к автомобилю, из которого только что показалась великолепно одетая дама лет 45 со своим спутником.

Из замка вышел управляющий и непривычно быстрым шагом поспешил к вновь прибывшим.

– Госпожа графиня! – в замешательстве воскликнул Креслер. – Мы счастливы видеть вас в Фирвиндене… хотя мы полагали, что вы сейчас в Германии…

Графиня сняла со шляпы густую вуаль, которую обыкновенно надевают пассажирки авто, чтобы укрыться от летящей из-под колес пыли, и ослепительно улыбнулась.

– Мне стало скучно, и я решила наведаться в замок, где так давно не была, – сказала она и обернулась к шоферу. – Отец, это Рудольф Креслер, наш управляющий. Герр Креслер, позвольте представить вам Генриха Фридрихсона, моего отца.

Мужчины обменялись приветствиями. Я вспомнила, что отец вдовствующей графини Рейтерн – врач; получалось, что он еще успевает выкроить время, чтобы отвезти свою дочь туда, куда ей хотелось попасть. В свою очередь, Креслер представил Фридрихсону свою жену и запнулся. Ему предстояло как-то объяснить присутствие в замке совершенно посторонних людей, и я не знаю, как бы он с этим справился, если бы на помощь ему не пришла находчивая Минна.

– Позвольте, я познакомлю вас с нашими друзьями, – вмешалась она, посылая всем и каждому из вновь прибывших лучезарные улыбки. – Герр Августин Бернацкий, большой знаток музыки, великолепно играет на рояле, на органе, на скрипке и на других инструментах. Герр Юрис Арклис, известный фотограф. Занимается цветной фотографией и уже достиг потрясающих успехов. Я обязательно покажу вам снимки замка, которые он сделал – они совершенно изумительные! Герр Карл Гофман – государственный служащий и просто замечательный человек. У него прекрасный голос, он чудесно поет. Фрейлейн Анастасия Ланина…

– Дайте-ка я угадаю, – вмешался спутник графини, который до тех пор молчал. – Она великолепно лазает по деревьям.

– И вовсе нет! – возмутилась я.

– Как же нет, когда я видел вас на дереве?

Самое время было рассердиться, но попробуйте-ка сердиться на голубоглазого кудрявого малого двадцати с небольшим лет, особенно когда он так вам улыбается, что сердце начинает таять в груди.

– Это было для фотографии, – вмешался Юрис, – и я сам попросил мадемуазель Ланину забраться туда.

– О, не поймите меня превратно, – ответил этот голубоглазый наглец. – Я ничего не имею против присутствия мадемуазель в моем саду. – Мы переглянулись. – Что такое, неужели я не представился? Впрочем, полагаю, вы все уже догадались: да, я граф Кристиан Рейтерн.

Глава 14

Ужин

– О! – только и сказал Юрис.

– А! – вырвалось у Гофмана.

– Господин граф, – воскликнула Минна, – мы счастливы приветствовать вас в замке ваших предков! Руди, распорядись… Позови слуг, пусть они займутся багажом!

Управляющий, по-моему, был только рад поводу удалиться. Он бросил на жену взгляд, полный признательности, и отправился отдавать распоряжения слугам.

– Боже мой, – вырвалось у Кристиана, – это что, рысь?

Из замка вышел мой отец, а впереди него мчалась Ружка. Добежав до меня, она стала изливать на языке рысей свое негодование по поводу того, что ее посмели запереть. Я стала гладить ее и говорить успокаивающие слова, но она все еще ворчала, недовольно косясь на чужаков.

– Поразительно! – уронила графиня. – Она что, ручная?

– Так, так, – заметил Кристиан, – наша новая знакомая лазает по деревьям и вдобавок приручает рысей. – Он обернулся к матери. – А вы говорили, что тут будет скучно!

– Конечно, – спокойно отозвалась графиня. – В замке нет ни электричества, ни водопровода, ни телефона.

– А что насчет гаража? – вмешался Фридрихсон. – Я бы не хотел оставлять машину на открытом воздухе.

Завязалась оживленная дискуссия. Минна выразила желание показать отцу госпожи графини все помещения, которые могли на время сойти за гараж. Кристиан тем временем сделал попытку погладить Ружку, но она увернулась и спряталась за мной.

– Кристиан, ведите себя прилично, прошу вас, – кисло попросила графиня.

Граф посерьезнел и отвернулся. Доктор Фридрихсон, обменявшись с дочерью несколькими фразами, удалился вместе с Минной, а графиня увела сына в замок. Отец подошел ко мне.

– Кажется, ужина не будет, – беспечно заметил Гофман. Он сорвал травинку и покусывал ее. – Мне одному показалось, что молодой граф странно себя ведет?

– Какой-то он нервозный, – задумчиво промолвил ксендз. – Надеюсь, у Креслеров не будет неприятностей из-за того, что они нас приглашали.

– Думаю, что нет, – сказал отец. – Но вот из-за того, что они разрешили нам жить в замке… Не думаю, что графу и его матери это придется по вкусу.

– Вы собираетесь вернуться в Шёнберг? – спросил Юрис. – Если да, то первое время можете пожить у меня в доме. Мне хватит лаборатории и пары комнат, а вы можете занять остальные.

…Итак, у меня больше не будет кровати с балдахином и окон, которые выходят на пруд с кувшинками. Сказка кончилась. Я почувствовала комок в горле. Ну почему, почему я не могу радоваться, что скоро выберусь из этого проклятого замка?

– Если вы уезжаете, мы подождем вас, – произнес Августин Каэтанович.

– Нам надо только собрать вещи, – ответил отец.

Песок дорожки хрустел под каблуками моих туфель, зевнула и с громким хлопком затворилась дверь замка. Я шла по огромному притихшему холлу, по лестнице, ощущая протест каждой частичкой своего тела. Ружка нагнала меня, когда я была уже у двери кабинета.

– Вот и все, – сказала я не то себе, не то ей и прошла в кабинет, а затем в спальню.

Я вытащила из-за ширм свой чемодан. Он был старый, обшарпанный и источал безнадежность. Достаточно было посмотреть на него, чтобы понять, что его хозяйка никогда не выбьется из нищеты, никогда не узнает, что такое счастье. В состоянии, близком к отчаянию, я стала складывать вещи, швыряя их, как попало, и тут в комнату влетела запыхавшаяся Минна.

– Боже мой! Что вы делаете? Зачем?

Я объяснила, что мы с отцом не хотим неприятностей для нее и ее мужа, что у хозяев может возникнуть масса вопросов, и что наилучшим выходом для всех будет, если мы немедленно уедем.

– Но вы не можете уехать! – воскликнула Минна. – Послушайте, я уже сказала доктору Фридрихсону, что мы наняли вашего отца библиотекарем, а вы ему помогаете. Вот, держите! – Она сунула мне в руки толстую тетрадь вроде тех, в которых ее муж вел записи расходов и доходов. – Вы с отцом составляете каталог графской библиотеки, понимаете? Поэтому вы оба живете в замке!

– Но, – начала я в смущении, – ведь мы с ним работаем на почте…

– Это потому, что мой муж вам мало платит, – отмахнулась Минна. – Вы работаете на почте, а в свободное время составляете каталог книг.

– Но в графской библиотеке тысячи книг! Чтобы их переписать, требуется много времени…

– Разумеется, – подтвердила моя собеседница, блестя глазами, – для этого и нужен библиотекарь. Перепишите книги из одного-двух шкафов, думаю, этого хватит с лихвой. Тем более что вряд ли граф и его мать здесь задержатся.

– Почему вы так думаете? – с любопытством спросила я.

– Графиня не хотела ехать в замок, на этом настоял ее сын. Я имею некоторое представление об этой даме. Поверьте, она из тех, кто в конечном счете всегда сумеет добиться своего. – Минна усмехнулась. – Могу держать пари, что не пройдет и месяца, как граф уедет отсюда и вернется в Германию.

– Ее сын уже взрослый, – не удержалась я. – Она вполне могла бы отпустить его в Фирвинден одного.

– О, тут не все гладко, – загадочно ответила Минна. – Руди мне рассказал о странной просьбе графини. Она попросила, чтобы он убрал все оружие, которое находится на виду, запер его и ключ хранил при себе.

– Это будет не так просто выполнить, – заметила я. – Я видела в замке и ружья, и пистолеты, и целую комнату с какими-то экзотическими клинками. А почему графиня…

– Мой муж тоже захотел это узнать, – кивнула Минна. – Графиня ответила, что произошла печальная история. Ее сын влюбился в Германии в одну девушку, но она его отвергла. Ее отказ он воспринял очень близко к сердцу. Больше графиня ничего сказать не пожелала, но, по-моему, все и так ясно. Она сопровождает сына, потому что боится за него, а оружие попросила убрать, чтобы он не вздумал наложить на себя руки. Кстати, вы заметили, что с ними прибыл врач?

– Но ведь он приходится графу дедушкой…

– Вот именно! В некоторые вещи посторонних лучше не посвящать.

Голова у меня уже шла кругом.

– Вы ведь не уедете? – настойчиво спросила Минна. – Вы не бросите меня в этом жутком месте?

– Наверное, надо рассказать отцу, чтобы он знал, что он библиотекарь, – пробормотала я. – И наши друзья в саду… они думают, что им пора возвращаться…

– Какое возвращаться! – встрепенулась Минна. – Графиня заинтересовалась, что тут наснимал ваш Юрис… простите, с языка сорвалось… Она велела, чтобы я пригласила всех на ужин. Сейчас я поговорю с вашим отцом и скажу им…

И она убежала, деловито стуча каблучками, а я без сил опустилась в кресло, чувствуя себя немногим лучше, чем подушка, из которой вытрясли все перья. Ружка легла на ковер, сощурилась и зевнула, показав острые клыки.

– Кажется, мы все-таки остаемся, – сказала я ей.

Ужин подали в большой мрачной столовой на первом этаже, составлявшей странный контраст с комнатой, в которой мы ели раньше, когда собирались всемером. Та столовая была с французскими окнами, выходящими на террасу, с которой были видны деревья и часть пруда; эта же до сих пор сохранила дух замка-крепости, и не исключено, что огромный стол, за которым мы сидели, был тем самым, за которым когда-то пировали жившие здесь рыцари. Обычно мы за ужином чувствовали себя непринужденно, смеялись и шутили; теперь же многие держались неловко, и в разговоре не было ни искры, ни огня, ни остроумия – ничего. Графиня, красивая еще, золотоволосая блондинка с тонкими чертами лица, пыталась быть любезной, но ее любезность отдавала чем-то неприятным и высокомерным. Я знала, что местные дворяне между собой называют ее не иначе, как «дочка врача», но если бы вы не знали, кто она такая, вы бы скорее решили, что она выросла в семье какого-нибудь барона, который ведет свой род от почтенных и уважаемых предков. В ее манерах, одежде, украшениях чувствовалась женщина безупречно светская – тип, который в наше время далеко не всем по нраву. Пожалуй, человек предубежденный счел бы, что перед ним бесчувственный истукан, если бы не тревога, с которой она то и дело взглядывала на сына. Он вяло ковырял в тарелке, хмурился и отвечал невпопад. Когда Теодор принес очередное блюдо, граф Рейтерн поглядел на слугу с недоумением.

– А где Вебер, дворецкий? – спросил он. – Такой забавный был старик. Когда я был мальчиком, он рассказывал мне о замке всякие истории… Почему его нет?

Управляющий смущенно кашлянул.

– Он умер несколько месяцев назад. Я сообщал об этом и вам, и госпоже графине.

– Вот как? Странно, я всегда думал, что он доживет до ста лет, – буркнул граф и уставился в тарелку.

– А почему вы не взяли нового дворецкого? – спросила графиня у Креслера. – Все-таки достаточно времени прошло…

– Это из-за привидений, – объяснила Минна. – Никто не хочет к нам идти.

Вилка застыла в руке графа. Он поднял голову.

– Что еще за привидения?

– Их несколько, – ответила Минна. – Есть Белая дама, а еще убитая графиня Рейтерн со своим черным псом. И недавно мы слышали, как он выл.

Доктор Фридрихсон нахмурился и переглянулся с дочерью.

– Сказки, вне всяких сомнений, – промолвила графиня, передернув своими ослепительными плечами.

– Это не сказки, – возразила я. – Я видела призрак графини… И пса тоже.

– И что, он действительно завыл? – с болезненным любопытством спросил граф.

– Ну да, – ответила я.

– Похоже, вам неизвестно, что это значит, раз вы так спокойно об этом говорите, – усмехнулся мой собеседник.

– Кристиан, – умоляюще проговорила его мать, – не надо.

– Дворецкий говорил, что когда мертвый пес графини завоет, роду Рейтернов придет конец. – Граф со звоном швырнул вилку на стол и поднялся. – Простите, я… Мне что-то нехорошо. Желаю вам всем приятно провести время.

Он удалился быстрым шагом. Старый доктор пожал плечами и спокойно отпил немного вина из бокала.

– Я говорил тебе, – вполголоса заметил он дочери, – что лучше ему было остаться под моим наблюдением.

– В твоей лечебнице? – Тут я впервые увидела, как умеет сердиться светская женщина. – О, ради бога!

– Это не лечебница, а санаторий.

– В котором половина – умалишенные! Благодарю покорно!

Она встала, комкая салфетку. Когда она заговорила, обращаясь к гостям, ее голос дрожал от волнения.

– Приношу свои извинения, дамы и господа… Но семейные обстоятельства… Простите.

Наклонив голову, она поспешила к дверям, за которыми минуту назад скрылся ее сын.

На языке у меня – как, впрочем, и у большинства присутствующих – вертелось множество вопросов, но приличия не позволяли задавать их доктору, который остался за хозяев. Кажется, до конца ужина отец графини проронил только несколько замечаний о погоде и о том, что автомобили неизбежно вытеснят лошадей. По всему было заметно, что еда занимает его куда больше, чем люди, которых его дочь пригласила на ужин. Разумеется, он был вежлив, но сух и скучен, как медицинский справочник.

Перед возвращением в Шёнберг Юрис повторил, что если мне с отцом придется покинуть замок, он всегда будет рад нас приютить.

– Благодарю вас, – ответил отец, – мы будем иметь в виду.

– Здесь и раньше было не слишком весело, а с приездом такого хозяина вряд ли станет лучше, – добавил фотограф.

– И не говорите! Куда только катится мир? – подхватил Гофман, насмешливо сощурившись. – Подумать только, легкомысленная барышня отвергла наследника титула с приличным доходом! Да даже если бы меня отвергли десять барышень разом, я и то не стал бы сходить с ума.

– Господа, господа, – вмешался Августин Каэтанович, – не будем делать преждевременных выводов. Граф Рейтерн, возможно, слишком эмоциональный молодой человек, но он вовсе не производит впечатления, э-э, сумасшедшего.

– Потому что он богат? – задорно спросил телеграфист, на которого, судя по всему, напала охота пикироваться со священником. – Нет, мне просто интересно: вы бы сказали о нем то же самое, будь он беден?

Но смутить Августина Каэтановича было не так-то просто.

– Полагаю, – хладнокровно ответил он, – что мы все же обсуждаем графа Рейтерна, а не некое воображаемое лицо. – Он повернулся ко мне. – А какое впечатление он произвел на вас, Анастасия Михайловна?

– Я знаю его всего несколько часов, – сказала я. – По-моему, этого слишком мало, чтобы составить свое мнение.

– Анастасия Михайловна, вы сама мудрость! – объявил Юрис. – Однако, господа, мы что-то припозднились, а экипаж уже нас ждет…

Когда наши друзья уехали, отец нерешительно поглядел на меня. Я догадалась, что он хочет сказать мне что-то, но сомневается, будет ли это уместно.

– Что? – спросила я.

– Возможно, не так уж плохо, что мы остались в замке, – произнес отец. – Не уверен, что было бы правильно пользоваться гостеприимством Юриса. Он явно к тебе неравнодушен.

– Знаю.

– Вот как? Он с тобой об этом говорил?

– Нет. Но Минна догадалась и сказала мне.

– И что ты собираешься делать?

– Ничего. – Я поколебалась, но все же решила объясниться. – Родственники нашли Юрису выгодную невесту в Либаве, и я не собираюсь ему мешать.

Больше отец ничего не спрашивал, и мы вернулись в замок. Длинные вечерние тени протянулись по траве, растущей в саду, и осенний ветер обвевал наши лица.

Глава 15

Пропавшие страницы

Последующие два или три дня не были отмечены никакими особенными событиями. Разумеется, мы с отцом чувствовали некоторую скованность, сталкиваясь с графом или его родственниками, но они никак не показывали, что наше присутствие их стесняет. Минна ходила на цыпочках и уверяла, что все идет прекрасно и что нам надо только немного подождать. Послушать ее, так можно было решить, что настоящими хозяевами Фирвиндена были мы, а Кристиан Рейтерн с матерью и дедом заявились сюда, как захватчики.

Впрочем, доктор Фридрихсон вскоре уехал на своем пыхтящем автомобиле, причем перед отъездом пожелал выслушать мой рассказ о призраках, которые я видела, и задал множество вопросов. Наконец мне это надоело, и я решила говорить начистоту.

– Доктор, я не сумасшедшая. И если вы считаете, что я могу попасть в число ваших пациентов, вы ошибаетесь.

– Позвольте мне самому судить об этом, – спокойно заметил мой собеседник. – Пока я считаю, что вы видели нечто, что вас напугало. Тем не менее, фрейлейн, я настоятельно прошу вас больше не упоминать об увиденном при моем внуке. Это может плохо на него подействовать, понимаете?

– Разумеется, понимаю, – буркнула я, – но так как в замке определенно творится нечто странное, вам было бы лучше повлиять на графа, чтобы он уехал отсюда.

– Вы совершенно правы, но беда в том, что мой внук чудовищно упрям. – Врач усмехнулся. – Он провел в замке первые годы своей жизни, здесь похоронены его предки, включая отца. И когда фрейлейн фон Рутенберг разбила Кристиану сердце, он почувствовал необходимость уехать куда-то, чтобы… скажем так, зализать раны. Тогда он решил вернуться в Фирвинден, где не был пятнадцать лет. Теперь он совершеннолетний, замок и земли принадлежат ему целиком, так что он вправе затребовать отчет о делах… и так далее. У нас не было причины удерживать Кристиана от поездки в его собственность, а моя дочь к тому же считала, что… словом, с глаз долой – из сердца вон, понимаете? И он действительно теперь гораздо меньше вспоминает о Беттине, зато его стали тревожить толки о призраках. А ведь ему совершенно противопоказано волноваться, особенно после того, как…

Врач запнулся.

– Вы можете рассказать мне все, – подбодрила я его. – Обещаю, я больше никому не скажу то, что узнаю от вас.

– Надеюсь на ваше благоразумие, – промолвил Фридрихсон после паузы. – Но я очень прошу вас держать в тайне то, что я вам расскажу. У меня есть подозрения, что после той несчастной истории с Беттиной мой внук пытался покончить с собой. Разумеется, он все отрицает, но моего врачебного опыта все же достаточно, чтобы отличить правду от лжи, и я полагаю, что Кристиан нам лгал. Моя дочь очень боится за него, – прибавил доктор изменившимся голосом. – Именно поэтому она приехала с ним, и я рассчитываю, что если вы заметите какие-то тревожные признаки… вы ведь будете жить с моим внуком в одном доме… одним словом, сразу же обращайтесь к Агате… то есть к графине Рейтерн. Я, к сожалению, не смогу больше здесь оставаться, потому что дела в лечебнице требуют моего постоянного присутствия…

Я заверила доктора, что непременно поставлю графиню в известность, если что-то в поведении ее сына меня встревожит; но как только Фридрихсон уехал, меня охватили сомнения. Ведь я по-прежнему работала на почте, а по вечерам мне для вида надо было составлять книжный каталог в замковой библиотеке, и, если не считать выходных дней, я общалась с графом очень мало. И он, и его мать предпочитали завтракать и обедать у себя, а ужины, на которые приглашались Креслеры и я с отцом, проходили так тягостно, что мы едва обменивались десятком фраз. Однако вскоре все переменилось.

По понятным причинам я не любила находиться в библиотеке одна и старалась, чтобы в это время со мной были либо мой отец, либо Ружка, либо они оба. Кроме того, я насыпала возле входов тонкий слой соли и не расставалась с талисманом, который мне дала Эвелина. Однажды, когда я переписывала заглавия и прочие данные в тетрадь, которую мне вручила Минна, я не сразу заметила, что огонь в лампе трепещет и вот-вот погаснет. Ружка зашипела, я облилась холодным потом, и тут кто-то рассмеялся у меня за спиной. Подпрыгнув на месте, я обернулась и увидела Кристиана Рейтерна. Судя по всему, он неслышно поднялся по боковой лестнице – той самой, по которой я когда-то бежала, увидев привидения – и теперь стоял в двух шагах от меня, заложив руки за спину.

– Вы так увлеклись, что даже не слышали, как я подошел, – беззаботно объявил он. – Скажите, зачем вам это?

– Что именно?

Он кивнул на стол, на котором лежали вытащенные из шкафа книги и рукописи.

– Вы же вовсе не библиотекарь, и ваш отец – тоже. Так зачем этот маскарад?

Лампа потухла, и в осенних сумерках библиотека стала выглядеть как сказочный – и самую малость устрашающий – лабиринт. Чтобы справиться со смущением, я сделала вид, что ищу свечу, которая куда-то запропастилась, и долго возилась, пока вставляла ее в подсвечник и зажигала.

– Не знаю, что вы себе придумали, – произнесла я наконец, – но герр Креслер платит нам с отцом за то, чтобы мы составили каталог.

– Должен вам заметить, что вы лжете куда хуже, чем лазаете по деревьям, – проворчал мой собеседник. – Минна мне все рассказала. Разумеется, она не хотела вас выдавать, но я заставил ее сказать мне правду.

– Вы хотите, чтобы мы уехали? – спросила я напрямик.

– Когда я это сказал? Просто я не выношу, когда мне лгут… особенно когда это делают женщины. – Его лицо исказилось неожиданной гримасой гнева. – Вы когда-нибудь были влюблены?

– Нет.

– Ваше счастье. – Он провел рукой по лицу. – Значит, вы не знаете, каково это – когда вы готовы отдать человеку себя целиком, без остатка, а она…

Он не договорил и какое-то время стоял напротив меня, кусая губы. Пожалуй, я не назвала бы Кристиана Рейтерна красавцем, но он был безусловно обаятелен, с голубыми глазами, высоким лбом и красиво очерченным ртом, а окутывающий его романтический флер делал его еще интереснее. И все же, не знаю почему, я бы чувствовала себя свободнее, если бы он ушел и оставил меня наедине с книгами. Его присутствие стесняло меня.

– Скажите, ваши друзья играют в теннис? – спросил он.

– Не знаю. Вряд ли.

– А вы?

– Я… Нет.

– Никогда не думал, что моя персона вызовет такой интерес у местных помещиков, – пожаловался Кристиан. – Стоило мне вернуться в Фирвинден, как я получил тысячу приглашений на охоты, вечера и уже не помню куда. И никто, совсем никто не играет в теннис. – Он вздохнул. – Зачем такая девушка, как вы, работает на почте?

Во мне взыграл дух дерзости.

– Затем, что у меня нет собственного замка, – колюче ответила я.

– Я сражен, – пробормотал мой собеседник, внимательно глядя на меня. – И вы ни разу не сказали мне «господин граф». Не подумайте, что я против, наоборот, я считаю, что титулы и все такое… – Не договорив, он сделал непонятный жест рукой, словно подкрепляющий его мысль о том, что они на самом деле мало что значат. – А вот моя мать переживает, если ее не называют «госпожа графиня».

– Я запомню, – сказала я.

– Да нет, я вовсе не собирался… И вообще я хотел спросить вас совсем о другом. Зачем вы насыпали муку возле входа?

– Это не мука, – произнесла я, – это соль. Для защиты от злых духов.

– Не понимаю, почему им не должна нравиться соль, – заметил Кристиан с иронией, пожимая плечами. – Когда говорят, к примеру, что вампиры не любят чеснок, я охотно верю. Кому может понравиться такая гадость…

Не удержавшись, я фыркнула.

– Наконец-то я заставил вас улыбнуться, – проговорил он. – А то вы такая серьезная, что я уже начал вас бояться. Когда мы ужинаем, я все время пытаюсь придумать, что бы такого сказать, и… понимаю, что лучше промолчать.

Тут он действительно стушевался и замолчал.

– Я вовсе не собиралась вас пугать, – промолвила я, чтобы ободрить его.

Кристиан усмехнулся.

– О, меня не так легко испугать, – уронил он. – Совсем не легко! И даже если все привидения выползут из склепа под замком…

Меня передернуло, и мой собеседник заметил это.

– Хорошо, будь по-вашему, – согласился он, прежде чем я успела что-либо сказать. – Соль нас спасет! Пойду, пожалуй, насыплю ее на порог своей спальни, а то вдруг прапрабабушке с ее дохлой шавкой вздумается меня навестить. Доброй ночи, мадемуазель, доброй ночи!

Он отвесил церемонный поклон, отступил на шаг, поклонился еще ниже и удалился тем же путем, каким и пришел. Я вернулась за стол и обхватила пальцами виски, пытаясь привести мысли в порядок. Несомненно, граф Рейтерн был несчастен и одинок, он находился в сильнейшем разладе с собой и с миром, и мне было его жаль. Ружка шевелила ушами, косясь то на меня, то на пламя свечи. Я поглядела на стол и поняла, что мне осталось внести в каталог – никому не нужный, в сущности, – всего две книги из тех, что находились передо мной. После того как граф разоблачил меня, можно было убрать каталог и вернуть книги в шкаф, но из упрямства я решила довести дело до конца.

Первая книга оказалась каким-то историческим сочинением с предлинным заглавием, которое заняло несколько строк; зато вторая представляла куда больший интерес. Это была рукопись на прекрасной бумаге, написанная каллиграфическим почерком и переплетенная в кожу. Разобрав заглавие, я поняла, что передо мной тот самый труд об истории семьи Рейтерн, на который прежде ссылался управляющий.

Я полистала рукопись, досадуя, что не могу читать по-немецки так бегло, как мне хотелось бы, потому что Кристиан возбудил во мне любопытство, и, конечно, я бы с удовольствием узнала побольше о его предках. Сама рукопись находилась в хорошем состоянии, несмотря на возраст, только кое-где были небольшие пятна – возможно, от сырости.

Я уже собиралась захлопнуть книгу, когда мой взгляд упал на пятно в верхней части страницы, перекрывавшее ее номер. На предыдущей странице стоял номер 126. Я перевернула страницу с пятном и увидела на следующем листе аккуратно выведенный пером номер 133. Это было странно, потому что, если под пятном стояла цифра 127, на обороте должна была стоять цифра 128, а следующая страница была бы 129-й. Однако вместо цифры 128 на странице красовалось другое пятно.

Я положила том на стол и стала изучать страницы возле корешка. Вскоре у меня не осталось сомнений в том, что некто вырвал из рукописи два листа, причем позаботился тщательно уничтожить следы того, что они тут были. На странице 126 фраза кончалась, на странице с пятном начиналась новая, и если специально не обращать внимания, можно было не заметить, что эта страница на самом деле не 127, а 131. На всякий случай я прочитала текст рядом с исчезнувшими страницами – насколько я могла понять, речь здесь шла о Конраде Рейтерне, который был мужем убитой графини. Судя по всему, он так и не нашел общего языка с окрестными жителями, потому что через некоторое время после убийства его жены они взбунтовались против него и даже пытались осаждать Фирвинден.

– Все ясно, – сказала я Ружке, которая лежала на полу возле моих ног. – В середине прошлого века автор рукописи добросовестно изложил все поступки графа и… учитывая его характер, там наверняка были какие-то зверства… Какой-то щепетильный член семьи набрел на это описание и решил, что оно порочит честь Рейтернов. Он вырвал два листа и замазал номера страниц, чтобы пропажу не заметили. Вот, собственно, и все.

Я закрыла книгу и стала возвращать переписанные в каталог тома на место в шкаф. Тут я уловила в дальнем конце прохода какое-то движение и напряглась, но это оказалась всего лишь мать хозяина замка. Даже когда она находилась у себя и не собиралась принимать гостей, она одевалась великолепно, в светлые шелковые платья, в которых выглядела гораздо моложе. Я могла бы дать ей лет 30, если бы не знала на самом деле, что ей немногим за 40. Особенно выдавали ее возраст глаза пожившей женщины – такие не встретишь у молодых, и, не скрою, мне было не слишком приятно, когда эти холодные глаза цвета бледного сапфира скользнули по моему лицу.

– Теодор сказал мне, что граф собирался в библиотеку, – промолвила графиня своим спокойным, почти лишенным интонаций голосом.

Я объяснила, что ее сын был здесь, но уже ушел. Графиня нахмурилась.

– Я хотела поговорить с ним, – промолвила она после паузы, – но в покоях его нет. Может быть, он упоминал, куда собирается идти?

Я ответила, что граф вроде бы хотел вернуться к себе, хоть и выражался в ироническом духе, и вообще мне он показался очень… тут я замялась, подыскивая нужное слово на немецком.

– Взвинченным? – с тревогой спросила графиня. – Боже мой! – Она заломила руки. – Так я и знала, что это письмо не к добру…

– Какое письмо? – не удержалась я.

В сущности, происходящее ни в малейшей степени меня не касалось, и графиня Рейтерн имела все основания поставить меня на место, но она даже не обратила внимания на мою нескромность.

– Друг прислал ему письмо, а внутри оказалось еще одно – от Беттины. – Тут она спохватилась, что я могу не знать, кто это. – Беттина фон Рутенберг – кузина его друга. Я думала, что Кристиан хочет на ней жениться, и мне казалось, что они будут прекрасной парой, но… – Она с выражением горечи на лице покачала головой. – Она оказалась бессердечной кокеткой. Если бы я только знала…

Судя по всему, графиня собиралась и дальше говорить о Беттине и своем сыне, но нас прервали, потому что в библиотеку вбежал Креслер, и уже по его лицу я догадалась, что случилось нечто экстраординарное.

– Госпожа графиня… – лепетал он, – сударыня… Ради бога, простите, но ваш сын… Кажется, он вытащил револьвер из стола в комнате вашего покойного мужа. – Графиня окаменела. – Я был уверен, что запер стол… Но граф сумел его открыть…

– Боже мой, герр Креслер! – закричала графиня. – Ведь я же говорила вам, чтобы вы собрали все оружие в одном месте и закрыли крепко-накрепко, и никому не давали ключ…

– Герр Креслер сделал все что мог, – вмешалась я. – Он запер оружие, и не его вина, что граф сумел до него добраться. Лучше немедленно начать поиски вашего сына. Он не мог далеко уйти – ведь я видела его всего несколько минут назад.

Управляющий бросил на меня взгляд, полный признательности.

– Я позову слуг! Мы организуем поиски! Мы… мы найдем его, госпожа графиня! – воскликнул он.

Кажется непостижимым, что всего лишь десяток человек в состоянии наполнить большой старинный замок шумом и тревогой; но именно это мне пришлось наблюдать в последующие минуты. Хлопали двери, звучали недоуменные вопросы, все хотели знать, что произошло и зачем необходимо безотлагательно искать графа. Не желая тратить время на объяснения, я подозвала Ружку и спустилась из библиотеки по той же лестнице, по которой ушел граф Рейтерн.

Солнце еще не зашло, но уже коснулось своим диском горизонта, и после сумеречных помещений замка мне показалось, что сад залит темным золотом. Ружка бежала рядом со мной, не понимая, что происходит, но разделяя мое волнение.

– Если бы ты хотела покончить с собой, – выпалила я, – куда бы ты пошла?

Рысь чихнула и недовольно мотнула ушами.

– Конечно, ты бы никогда не отважилась на такое, – объявила я. – Сад просматривается из окон, не может же граф стреляться на виду у матери. Пруд тоже виден из замка… Идем-ка в лес!

Пока я бежала к лесу, который начинался примерно в сотне шагов от пруда, у меня было такое впечатление, что на меня разом набросились все четыре ветра, в честь которых замок получил свое имя. Они трепали мои волосы, затрудняли движение, набрасывались и сбоку, и спереди, и сзади. Я потеряла две шпильки, и мне пришлось на ходу заново закалывать длинные пряди, чтобы они не свисали и не придавали мне нелепый вид. Сразу же скажу: в лесу я раньше не бывала, и, когда я зашагала по первой попавшейся тропинке, едва различимой в сгущающихся сумерках, мой пыл заметно поубавился. Деревья обступили меня, как недружелюбные великаны, в кустах завозился какой-то зверь, нагнав на меня страху, и прежде чем я успела увидеть, что это всего лишь еж, меня прошиб холодный пот. Отмечу одну странность: только что ветры гнали меня и преследовали, но в лесу их не ощущалось, и этот перепад неприятно подействовал на мое воображение. В полумраке у Ружки к тому же начали слегка светиться глаза, и я чувствовала себя, как героиня какой-нибудь сказки, которая попала в место, не предвещающее ничего хорошего. Но тут Ружка замерла на месте и вопросительно обернулась ко мне. Такое ее поведение меня озадачило, и я сделала еще несколько шагов вперед.

Обогнув группу кустов, тропинка дальше вилась через небольшую поляну, на которой спиной ко мне стоял граф Рейтерн. В правой руке он держал небольшой револьвер, сверкавший металлическим блеском. Прежде, чем я успела сделать хоть одно движение, граф приставил дуло револьвера к виску и нажал на курок.

Глава 16

Русская рулетка

Кажется, меня парализовало от ужаса и смятения. Я была уверена, что граф упадет замертво после грохота выстрела, но раздался лишь сухой щелчок провернувшегося вхолостую барабана. Опустив оружие, Кристиан покрутил барабан свободной рукой, и тут я поняла, что он делал. Раньше я читала в романах о русской рулетке, но одно дело – читать, а другое – видеть, как молодой, разочарованный и неглупый человек предается этой смертельной забаве, собираясь отправиться на тот свет. Впрочем, терпения у Кристиана не хватило, потому что он чертыхнулся, сказал что-то вроде «Прости, мама», достал из кармана горсть патронов и принялся набивать барабан. Русская рулетка кончилась: он хотел застрелиться, не оставляя судьбе ни единого шанса.

Сейчас я должна написать кое-что, что заставляет меня краснеть даже сейчас, но раз уж я решила рассказать всю правду и ничего, кроме правды о замке Четырех ветров и его обитателях, я не буду отступать от истины. Итак, Кристиан зарядил все гнезда револьверного барабана, но воспользоваться оружием не успел, потому что я подобрала с земли толстый сук и, подскочив к графу, огрела его по голове.

От удара Кристиан рухнул на землю, а револьвер вылетел из его руки. Я бросилась к оружию и наступила на него ногой. Ружка подбежала ко мне, потом покрутилась вокруг Кристиана, фыркнула и снова вернулась ко мне. Чувствуя жгучий стыд и в то же время невероятное облегчение, я наклонилась и подобрала револьвер с земли, и тут оставшиеся шпильки решили, что им пора высыпаться из прически. Одним словом, в одной руке я держала оружие, которого до смерти боялась, а другой пыталась привести в порядок волосы.

Меж тем Кристиан приподнялся и, ощупав затылок, повернул голову ко мне.

– Господи боже! – простонал он. – Вы меня чуть не убили…

– Кажется, вы занимались тем же до моего прихода, – напомнила я. – И я вовсе не собиралась вас убивать. Я просто не знала, как отнять у вас эту штуку.

Граф Рейтерн сел, в изумлении таращась на меня, на сук, который я успела бросить, на рысь, которая с любопытством смотрела на происходящее, и неожиданно рассмеялся. Но меня этот смех странным образом успокоил: было похоже на то, что человек, который только что хотел свести счеты с жизнью, приходит в себя.

– Можно я задам вам один вопрос? – спросил он. – Какая вам, в сущности, разница, жив я или мертв?

– Большая, – ответила я. – Если бы вы умерли, я бы, может быть, упрекала себя в том, что я была рядом и не смогла вам помочь.

– Вы уже мне помогли, – с иронией ответил мой собеседник, изобразив нечто вроде сидячего поклона, – благодарю вас от всей души. – Он завозился на земле и кое-как поднялся на ноги. Меня его слова немного насторожили, и на всякий случай я отодвинулась, чтобы он не вздумал отнять у меня револьвер. – Могу ли я попросить вас… – Кристиан покачнулся и, морщась, дотронулся до затылка. – Могли бы вы не говорить ничего моей матери? Мне бы никоим образом не хотелось причинять ей неудобство, – добавил он, словно речь шла о пустяке вроде пятна на одежде.

– Ваша мать уже знает, что вы взяли револьвер, – сказала я. – И разумеется, я все ей расскажу.

Граф помрачнел.

– Признаться, ничего другого я и не ожидал. Вы невыносимо правильный человек, фрейлейн, – проговорил он, на сей раз без тени насмешки. – Ваша ошибка в том, что вы думаете, что люди вокруг вас такие же. Вовсе нет. – Он тяжело вздохнул. – Уверяю вас, что если бы мне немногим больше повезло и я вышиб бы себе тут мозги, моя мать не стала бы сильно горевать. Ведь у нее остался бы мой брат Артур, ее любимец, – последние слова он произнес с особенным ожесточением. – Вы не видели Артура? Конечно нет, он сейчас учится, а в Курляндии вообще не бывает. Так вот, Артур – это чистый херувим. Он никогда не влюбляется в неподходящих девушек, никогда не делает долгов, в университете он на отличном счету у профессоров, товарищи его обожают… И он пишет письма маменьке, как примерный сын, по два раза в неделю.

– По три, – сказала я. Работая на почте, я отлично знала, какая именно корреспонденция поступает в замок.

– Вот видите, – хмыкнул Кристиан. – Может, вы и его письма читали? Можете смело мне признаться, раз уж вы видели, как я пытался поставить точку в своем дурацком существовании, между нами не должно быть недомолвок.

– Мне обидно ваше предположение, – сухо произнесла я. – И не забывайте, что у меня сейчас револьвер.

Я старалась говорить решительно, чтобы вернуть моего собеседника на землю. Но он только усмехнулся.

– Довольно глупостей, я же прекрасно знаю, что вы в жизни не выстрелите в человека, даже если он несет вздор, как я, – проворчал Кристиан. – И потом, вы должны меня простить. Это ведь из-за вашего удара у меня все мысли в голове спутались.

– Вы решили умереть, потому что девушка, в которую вы были влюблены, обманула ваши надежды, и потому что мать больше привязана к вашему брату? – спросила я.

– Я слышу сарказм в вашем тоне, фрейлейн, – ответил мой странный собеседник, нахмурившись и даже не скрывая своей обиды. – По-вашему, этих причин недостаточно? Я уж молчу об этом проклятом замке, в который я решил вернуться в недобрый час. Ночью мне приснилась Белая дама, – он поежился. – И знаете, что она мне сказала? «Ты все равно будешь наш», вот что. А ведь я был здесь счастлив когда-то. И призраки, о которых вы недавно толковали, были для меня чем-то вроде сказочных персонажей, не более.

– Вы богаты, молоды и ничем не больны, – сказала я, – у вас есть замок и земли, и еще мать, которая души в вас не чает. Пусть вам кажется, что она любит вашего брата больше вас – поверьте, я хорошо знаю, как люди могут обращаться с родными, которые им не нужны, и графиня совсем не такая. Она бы не приехала сюда, если бы ваша судьба была ей безразлична.

– Она приехала сюда лишь потому, что я отказался оставаться в заведении ее папеньки, – мрачно ответил Кристиан, – и потому, что боится скандала. Впрочем, я не собираюсь мешать вам думать, что она хорошая мать, а я неблагодарный сын. – И опять в его голосе зазвенела неприятная ирония.

Ружка насторожилась. Я услышала в отдалении лай собак, и вскоре на поляне появился сторож Вильгельм со своими псами, которые шли по следу графа, Теодор с фонарем и бледный как полотно управляющий.

– Благодарение богу! – воскликнул Креслер. – Вы живы!

– Только благодаря любезности фрейлейн, – проворчал Кристиан, держась за затылок. – Знаете что, кажется, мне понадобится доктор после того, как мы вернемся в замок. У фрейлейн Ланиной чертовски тяжелая рука.

Графиня ждала нас, нервно расхаживая по большой гостиной. Когда сын вошел, она бросилась к нему, но он так мрачно взглянул на нее, что она не стала его обнимать, а взяла за обе руки. В нескольких фразах он обрисовал, что именно с ним случилось.

– Боже мой! – воскликнула графиня. – Как ты мог!

Мне показалось, что она готова была обрушить на сына град упреков, но тут она отвлеклась на его ранение, полученное по моей милости. По-моему, Кристиан не постеснялся преувеличить свои страдания, потому что встревоженная мать велела Теодору срочно ехать за доктором Данненбергом.

– Что такое, почему вы еще здесь? – набросилась она на слугу, который замешкался и не уходил.

– Так ведь доктор Данненберг умер несколько лет назад, госпожа графиня, – почтительно ответил Теодор. – Я могу привезти доктора Мюллера.

– Разве он еще практикует? – удивилась графиня. – Ему ведь должно быть за семьдесят, насколько я помню…

– Если вы о старом докторе Мюллере, – вмешался управляющий, – его тоже больше нет с нами. Нынешний врач – его сын. Одно время он практиковал в городе, но после смерти отца перебрался сюда, хотя старый доктор и желал видеть его городским врачом.

– Ах, я ничего не понимаю, – простонала графиня, поднимая к вискам тонкие пальцы, унизанные кольцами, – меня слишком долго тут не было, зовите кого хотите!

Граф Рейтерн, поддерживаемый Креслером, удалился в спальню, и Лиза была приставлена к больному в качестве сиделки. Тут мать хозяина вспомнила о моем присутствии. По правде говоря, я приготовилась к упрекам, которые всегда получаешь, если действовал из лучших побуждений, но вместо того графиня Рейтерн достала кошелек, вытряхнула из него все деньги и, не считая, протянула мне.

– Вот, возьмите! Никто и никогда не назовет меня неблагодарной…

Я растерялась и стала говорить, что я не сделала ничего особенного, что мне ничего не нужно, – но графиня вложила мне в руку всю скомканную пачку ассигнаций и крепко сжала мои пальцы.

– Я никогда не забуду то, что вы для меня сделали, – проговорила она, и в голосе ее зазвенели слезы. – Мой сын сейчас этого не ценит, нужно время, чтобы он одумался… Если я могу еще что-то сделать для вас, вам достаточно только попросить.

Она царственно улыбнулась (а уж она умела улыбаться, поверьте мне) и поспешила к выходу, чтобы узнать, как обстоят дела у ее ненаглядного сына.

Я осталась в гостиной одна. Над мраморным камином висел большой семейный портрет начала прошлого века – женщина лет 45, тщательно завитая и красиво одетая по тогдашней моде, и возле нее – трое детей. У старшего, молодого человека лет 20, было тонкое отчужденное лицо, в которое можно влюбиться. Я остановилась напротив портрета и смотрела на это лицо, ни о чем не думая – точнее, думая, но как-то смутно. Я не понимала почему, но поведение графини Рейтерн мне не понравилось. Она была щедра и великодушна, но, по правде говоря, я бы предпочла, чтобы объектом ее щедрости и великодушия стал кто-то другой. Мне не нужны были ее милости. Я не могла держаться с ней на равных, а деньги, которые она вручила мне почти насильно, только подчеркивали, что я нахожусь гораздо ниже ее, – и в то же время, не буду лукавить, какая-то часть моего существа была рада, что получила материальное вознаграждение. Все эти противоречия сбивали меня с толку: по молодости я придавала слишком большое значение цельности характера, которая на самом деле существует только в романах не самых лучших авторов. Потому что человек противоречив, непоследователен, непостоянен и изменчив.

Услышав скрип двери, я даже не повернула голову. Вошедшая Минна забросала меня вопросами, на которые я нехотя отвечала.

– О! Она дала вам деньги! Ну так это прекрасно! Сколько тут?

Я ответила, что не знаю, чем, по-видимому, озадачила Минну. Повинуясь ее напору, я подошла к столу и стала пересчитывать бумажки. Здесь было много иностранных денег – главным образом немецких марок, но попадались и французские франки. Без Минны, которая назубок знала курсы валют, я бы не сумела разобраться, что к чему.

– Да тут и трехсот рублей не наберется, – разочарованно протянула Минна, когда подсчеты были закончены. – И бумажки сплошь мелкие… Получается, не так уж дорого она ценит жизнь своего сына!

Это было уже чересчур, и я довольно резко высказала жене управляющего свое недовольство. Во-первых, я ничего не просила у графини Рейтерн, во-вторых, я и мой отец живем в ее замке, не имея на то никаких прав, и вообще…

– Фирвинден принадлежит вовсе не ей, а графу Кристиану, – возразила Минна. – Ради бога, не обижайтесь, но я все же вам скажу: вы становитесь такая смешная, когда горячитесь! И послушайте моего совета, потому что я старше вас: не стоит переживать за таких, как графиня Рейтерн и ее семья. За нас они никогда переживать не станут, так что нет смысла принимать их дела близко к сердцу. Если графу Рейтерну на роду написано покончить с собой, он убьет себя, что бы вы ни делали. Один раз вы его спасли, но во второй или третий раз вас просто не окажется рядом, и он умрет – не потому, что ему тяжело или он испытывает невыносимые страдания, а просто потому, что он глуп. Еще моя мать говорила, что глупость не лечится, и она была совершенно права.

– Вам ведь не нравится Кристиан, не так ли? – не удержалась я. – Почему?

Минна холодно посмотрела на меня.

– Люди проходили через куда более страшные испытания и оставались живы, – ответила она, неприязненно кривя свой тонкий рот. – Граф Рейтерн вообразил, что судьба ополчилась против него, потому что какая-то девица предпочла ему другого. Интересно, что бы он запел, если бы остался, как моя мать, один, без денег и с шестью детьми на руках. Отец проиграл все состояние в карты и ушел к другой женщине, а когда она выгнала его, вернулся к нам. Однажды вечером он был пьян, не потушил свечу и не заметил, как загорелась мебель. Он сгорел заживо, а мои брат и сестра задохнулись от дыма, их не успели спасти. И моя мать не говорила о самоубийстве, она знала, что несет ответственность за тех четверых детей, которые у нее остались. С отцом мы были всего лишь бедны, а после него стали просто нищими. Нам было настолько плохо, что… – Минна страдальчески скривилась и закрыла глаза рукой. – Два или три года мы перебивались какими-то крохами, помощью немногих друзей, которые не покинули нас в беде, а потом умерла тетка матери, и нам достались небольшие деньги. И мало-помалу все наладилось, а потом я встретила Руди и сразу же поняла, что это мой человек.

– Вы никогда раньше не рассказывали о том, что вам довелось пережить, – сказала я. Почему-то мне казалось, что хотя отец Минны был картежником, до полного разорения дело не дошло.

Моя собеседница усмехнулась.

– Зато теперь вы знаете, почему я не могу сочувствовать графу. Меня судьба била, а его всего лишь щелкнула по носу, и он вообразил, что получил смертельное ранение. – Она посмотрела на мятые ассигнации, лежащие на столе. – А графине Рейтерн все-таки стоило дать вам больше денег, раз уж она так дорожит своим сыном. Но, по крайней мере, того, что я вижу, хватит на золотые часы и пару платьев, а это в любом случае лучше, чем ничего.

Глава 17

Партия в теннис

Доктор Мюллер осмотрел графа Рейтерна, объявил, что не видит опасности для здоровья, но что пациенту все же лучше день-два провести в постели. Также доктор выписал ему успокоительное – по-моему, точно такое же, какое выписывал и мне, – получил свой гонорар и отбыл восвояси, перед отъездом шепнув мне по-русски:

– У герра графа голова была не на месте – вы его стукнули, будем надеяться, что ваше лечение подействовало лучше, чем мое. Грхм!

Утром я пересказала наш разговор отцу, добавив, что у Мюллера, по-видимому, своеобразное чувство юмора.

– Признаться, я ничего не смыслю в медицине, – рассеянно заметил мой отец, – но, возможно, когда ты огрела этого нервного молодого человека камнем по голове, он действительно понял, что смерть вовсе не так хороша, как ему представлялось ранее.

– Это был не камень, – возмутилась я, – а сук!

Отец ничего не ответил. Он явно был поглощен размышлениями, которые не имели никакого отношения к вчерашнему, и, не выдержав, я напрямик спросила, что случилось.

– Мне не дают покоя шумы, – коротко ответил отец. – И стуки, которые я то и дело слышу по ночам. Скажи, этой ночью ты ничего не слышала?

Я призналась, что спала как убитая.

– Госпожа Креслер тоже слышала шум, но побоялась выходить, – сказал отец. – Я говорил с Теодором, он был испуган. Он сказал, что у него было впечатление, словно призраки пытались прорваться к нему и его жене.

Тут я почему-то подумала о Кристиане – о том, каково ему лежать в постели и слышать странные звуки, которые наука не в состоянии объяснить. Вернувшись вечером с почты, я отправилась навестить графа. Он полулежал в постели и был немного бледнее, чем обычно, но его голубые глаза насмешливо блеснули, едва он разглядел меня на пороге.

– А! Лесная фея! Заходите, заходите, милости просим! – Он приподнялся на подушках и быстро пригладил свои кудрявые черные волосы. – Что же вы пришли без дубинки? Или, может быть, на этот раз вы припасли для меня топор?

Не выдержав, я рассмеялась. Я была рада, что хозяин замка находится в хорошем расположении духа. Когда человек способен шутить, значит, еще не все потеряно.

– Я уже не знаю, чего от вас ожидать, – пожаловался Кристиан, косясь на меня. – Когда я увидел вас впервые, вы стояли на дереве и парили над грешной землей, потом выяснилось, что у вас есть ручная рысь, а затем вы появились в самый скверный момент моей жизни. – Он вздохнул. – Садитесь, прошу вас. Чем я могу быть вам полезен?

Я спросила, как он себя чувствует. Кристиан усмехнулся и сказал, что голова уже не болит, но мать категорически против того, чтобы он выходил, потому что доктор прописал ему покой.

– Так что я мирно схожу с ума в обществе этой страхолюдной угрюмой девицы, – проворчал он, косясь на Лизу, которая при моем появлении отошла в дальний угол и сейчас не могла нас слышать. – Кстати, хотел кое-что у вас спросить. Вы не слышали ночью стук? Как будто кто-то скребется… даже не знаю, как его описать. – Он нервно передернул плечами.

Я сказала, что ничего не слышала, в отличие от моего отца и Минны.

– Значит, мне не показалось. – Кристиан поморщился. – Похоже, старый замок отвергает меня, хоть я и не могу понять почему…

Я вытащила из кармана завернутый в тряпочку талисман, который мне дала Эвелина, и положила его на одеяло возле руки Кристиана.

– Что это? – удивился он.

– Талисман, который мне дали. Он защищает от злых духов. Возьмите: вам он нужнее, чем мне.

Граф Рейтерн с изумлением посмотрел на меня, развернул тряпочку и поглядел на янтарную фигурку. Он явно был смущен и не знал, что сказать.

– Вы отдаете его мне, потому что не боитесь привидений?

– Конечно, боюсь. Ведь я их видела. Но… – я поколебалась, – я не имею отношения к замку и могу в любой момент уехать отсюда. А вы – нет.

– Ну, я-то тоже могу уехать, – хмыкнул Кристиан, бережно заворачивая талисман.

– Я не это имела в виду, – поспешно сказала я.

– Я понял, понял. Что бы я ни делал, я все равно останусь хозяином Фирвиндена, нравится мне это или нет. Хотя, может быть, – задумчиво прибавил он, – мне было бы легче, если бы я был… ну, например, простым почтовым служащим, как ваши друзья. Надеюсь, мое присутствие в замке не помешает вам приглашать их, как и прежде. И мне очень интересно узнать, как вы… и госпожа Креслер, конечно, получитесь на цветной фотографии.

В дверях показалась графиня, и, попрощавшись с Кристианом, я ушла.

Этот разговор оставил странное послевкусие: мне не в чем было себя упрекнуть, и все же меня не оставляло ощущение, что что-то пошло не так. Мне показалось, что мое сочувствие – и, вероятно, мой подарок – граф Рейтерн истолковал как интерес к своей персоне с моей стороны. Это могло создать у него превратное впечатление обо мне, а мне вовсе не хотелось, чтобы он так обо мне думал. Да, я хорошо к нему относилась, но мое «хорошо» значило ровно то, что значило, и ничего более. Досадуя на себя все больше и больше, я позвала Ружку и отправилась с ней к пруду. Я села на свой любимый пенек спиной к замку, а рысь бегала вокруг, и вот тут-то произошло нечто странное. Внезапно с необыкновенной отчетливостью я почувствовала, как некто недобрый смотрит на меня из замка – смотрит с такой неприязнью, что у меня заныл затылок. Собрав все свое мужество, я медленно обернулась. Ни в одном окне не шелохнулась занавеска; ни одного живого существа не было на террасе, и все же я ощущала, что опасность таится где-то там, в замке, что она подстерегает меня. Но тут из-за туч вышло солнце и залило замок ослепительным золотом своих лучей, как нередко случается ранней осенью. Я отвернулась и украдкой вытерла вспотевший лоб.

«Нет, это не может быть привидение, – подумала я, – никто не видел их днем, до захода солнца. – Однако мне все еще было не по себе. – Но клавесин играл сам собой, когда еще было светло… Тем не менее тогда я точно знала, что именно вижу, а сейчас что? Просто ощущение, ни на чем конкретном не основанное. Нервы, сказал бы доктор Мюллер, который верит только в факты; причуды воображения. С другой стороны, с какой стати я должна нравиться призракам? Я для них чужая, но живу в их замке; наверное, они просто пытаются избавиться от меня».

В воскресенье вместе с друзьями приехал торжествующий Юрис и привез цветные фотографии меня и Минны. Те снимки замка, которые он делал вначале, получились не вполне удачными, потому что имели желтоватый оттенок. Я не стала тогда говорить Юрису, что он где-то допустил ошибку, и мысленно была готова к тому, что и мы с Минной будем выглядеть не так, как в жизни. Однако Юрис, судя по всему, сумел улучшить свою методику обработки пластинок, потому что сейчас цвета у него вышли великолепно. Минна охала и ахала, восторгаясь ими. Хотя фото получились небольшие, можно было разглядеть каждую складку на банте, который спереди украшал ее талию, каждый завиток ее темно-каштановых кудрей. Что же касается моих изображений, то меня не оставляло впечатление, что я вижу напряженную незнакомку, которая зачем-то стоит у пруда, лазает по деревьям и держит на коленях молодую рысь. Графиня Рейтерн, внимательно рассмотрев фотографии, с интересом поглядела на Юриса и уронила, что его ждет большой успех.

– Я бы советовал вам отправить фото с фрейлейн Ланиной и рысью в какой-нибудь журнал, – сказал Кристиан. – Тут даже не в цвете дело, а в том, что кадр получился поистине уникальным.

– Мои фото принадлежат моим моделям, – серьезно ответил Юрис. – Пластинки так устроены, что из одной пластинки можно сделать только одну фотографию. И потом, даже если бы Анастасия Михайловна отдала мне свой портрет, куда я его отправлю? «Фотограф-любитель» имеет весьма ограниченные возможности, на весь номер попадаются две-три фотографии. Французская «Фотогазета» гораздо лучше, но они не печатают цветные снимки и к тому же предпочитают авторов из своей страны.

– А мне больше понравилось фото, где Анастасия стоит на дереве между двумя стволами, – объявила Минна. – В нем есть что-то такое, чего нет в остальных. Оно сразу же притягивает взгляд.

Завязался спор, какое фото лучше, и Августин Каэтанович показал себя тонким дипломатом, объявив, что фото Минны получились ничуть не хуже, чем мои. Жена управляющего повеселела и сказала, что хотела бы еще поучаствовать в цветной съемке, если получится.

– Боюсь, что нет, – отозвался Юрис, – я использовал все пластины, которые прислали дяде на пробу. Конечно, он может заказать другие, но это уже будет за деньги, и немалые.

Тут явился Теодор и объявил, что теннисная сетка натянута, стулья для зрителей вынесены в сад и господин граф может играть в теннис, если ему угодно.

– Мы с удовольствием посмотрим, Кристиан, – сказала графиня.

– Боже мой! – воскликнул граф. – Совсем запамятовал. Мне нужен соперник. Кто-нибудь из вас играет в теннис?

– Боюсь, что никто, – с легкой иронией ответил ксендз. О теннисе в нашей глуши имели еще меньше представления, чем об автомобилях.

– Я сам давно не играл, – заметил молодой человек. – Так что я буду легкой добычей. – Он обернулся ко мне, блестя глазами. – Мадемуазель?

Я так растерялась, что стала отмахиваться обеими руками.

– Нет, нет! Я совсем не умею и не знаю правил…

– Так я вас научу!

– Нет, я не хочу… Нет!

– Как скажете, – заметил граф и повернулся к телеграфисту. – Герр Гофман, я надеюсь, вы не робкого десятка?

– К вашим услугам, – ответил тот, церемонно поклонившись, словно речь шла о дуэли, и мы двинулись в сад.

Графиня заняла лучшее место возле импровизированного корта, усадив возле себя Минну с мужем и Юриса, которого она расспрашивала о цветной фотографии. Я довольствовалась стулом под соседним деревом, а Августин Каэтанович сел на свободное место рядом со мной. Моего отца с нами не было – он остался в своей комнате, сославшись на то, что ему надо написать письмо.

Теодор принес поднос, на котором стояли бокалы с прохладительными напитками – вовсе не лишними, потому что день выдался довольно жарким. Кристиан и Гофман обменялись первыми ударами. Я ничего не понимала в теннисе и стала задавать вопросы своему соседу, который любезно разъяснил мне особенности этой английской игры.

– Я и не подозревала, что вы такой знаток, – сказала я.

– О, я много чего знаю, – довольно туманно ответил мой собеседник. – Но вообще… и в сущности…

– Да? – рассеянно уронила я, глядя, как Кристиан отбил довольно сложный удар. Он раскраснелся, похорошел и казался таким беспечным, таким… Я так и не нашла нужного эпитета, потому что Августин Каэтанович отвлек меня.

– Юрис попросил меня поговорить с вами, – негромко промолвил он. – Он сказал, что у него самого не хватит духу. Я пытался объяснить ему, что недостаточно вас знаю и совсем не подхожу для такой миссии…

– Миссии? – машинально повторила я, оборачиваясь к нему.

– Да. Дело в том, что он хотел бы просить вашей руки, но тут не все так просто. Его дядя…

– Уже подыскал ему невесту в Либаве, – нетерпеливо закончила я. Мой собеседник взглянул на меня с удивлением.

– Откуда вам это известно?

– Сплетни почтовых работников, – туманно ответила я, чтобы не выдавать Минну.

– И что вы скажете? – после паузы спросил Августин Каэтанович.

– Я желаю ему счастья с его будущей женой.

Мы оба молчали. Кристиан промахнулся, потом промахнулся еще раз. Графиня взяла с подноса, который держал Теодор, бокал с золотистым лимонадом и сделала крошечный глоток.

– Должно быть, легко жертвовать собой, когда чувства не задеты, – вполголоса заметил Августин Каэтанович.

Тут, признаться, я рассердилась.

– Вы, иезуит… да что вы знаете о чувствах!

– Во-первых, – спокойно ответил мой собеседник, – я не иезуит, а во-вторых, о чувствах я, поверьте, имею некоторое представление. Если бы не они, я бы не носил эту одежду.

– Извините, – пробормотала я, устыдившись своей вспышки. – А что случилось? Вас отвергла девушка, которую… к которой вы были неравнодушны?

– Да, она предпочла моего двоюродного брата, который был богаче, чем я, – сдержанно ответил Августин Каэтанович. – А я решил, что… впрочем, неважно, что я решил. Вы не передумаете?

– Нет.

– Тогда я скажу Юрису, что он может возвращаться обратно в Либаву.

– Как вам будет угодно.

Какое-то время я пыталась следить за игрой, но меня все сильнее охватывала досада. Мне было жаль Юриса, чья судьба решалась в десятке шагов от него во время чужой партии в теннис, – он не заслужил такого обращения. Не выдержав, я снова повернулась к моему соседу.

– Вы на меня сердитесь?

– Я? Вовсе нет.

– Я желаю Юрису всего самого лучшего, – произнесла я, волнуясь. – Даже графиня Рейтерн сказала сегодня, что у него большое будущее. А я всего лишь почтовая служащая шестого разряда. Чем я смогу ему помочь?..

– Полно, Анастасия Михайловна, – покачал головой Августин Каэтанович. – Вы же умная девушка и прекрасно понимаете, что не в шестом разряде дело.

– И в нем тоже, – упрямо заметила я.

– Но вы – это не только ваше место работы. Вы – это нечто большее. – Он прищурился. – Будьте осторожны, панна Ланина. Некоторые миражи могут быть опасны, если за ними погонишься.

– О чем вы? – спросила я с недоумением.

– Граф Рейтерн плохо играет, потому что постоянно смотрит на вас, – ответил мой собеседник. – И его матери это не нравится. Когда женщина вроде нее начинает так щурить глаза и так стискивает бокал, как она, это значит, что она крайне недовольна.

Не удержавшись, я фыркнула.

– Что такое? – недовольно нахмурился Августин Каэтанович.

– Только не обижайтесь, пожалуйста, – сказала я. – Однажды вы решили, что мне не понравились фотографии Юриса и я стану высказывать ему свое недовольство. Только вот там дело было вовсе не в фотографе, а во мне самой. Мне не нравилось, как я одета, и ваш друг был ни при чем. Теперь вам кажется, что граф Рейтерн слишком часто смотрит на меня. Открою вам секрет: он волен смотреть на кого угодно, и это не обязательно значит, что… что я как-то особенно его интересую.

– Пожалуй, открою и я вам секрет, – промолвил ксендз с легкой улыбкой. – Быть может, он вам пригодится. Так вот: люди считают себя очень хитрыми и умными, но все, о чем они думают, всегда написано у них на лице. Взять хотя бы вас: вы, например, сейчас смотрите на меня с недоверием. А что касается графа Рейтерна… – он замолчал. – В нем и его матери есть что-то странное, чего я никак не могу разобрать. И ради вашего же блага я бы посоветовал вам держаться с ними осторожнее.

– Хорошо, – произнесла я, так как меня уже немного утомила эта тема. – Раз уж вы считаете себя другом Юриса, я надеюсь, вы устроите так, чтобы он… ну… чтобы на него мой отказ не повлиял в дурном смысле. Я не хочу, чтобы он снова стал пить или что-то такое… И портить ему жизнь тоже не хочу. Я бы желала, чтобы мы расстались друзьями. Если я не жалею о том, что оказалась в Шёнберге, то потому, что тут мне довелось познакомиться с ним, с моими сослуживцами, с Минной… И с вами, – быстро добавила я.

– Вы очень добры, – серьезно сказал Августин Каэтанович. – Вероятно, с точки зрения разума вы поступили правильно, но сердце… оно этому не верит. А впрочем, что с него взять…

Больше мы не затрагивали эту тему и по молчаливому уговору стали смотреть игру. Несмотря на то что Гофман был новичком, он в конце концов все же выиграл у графа, который во всеуслышание объявил, что мечтает отыграться, и пригласил соперника сыграть еще одну партию через неделю. Графиня нахмурилась, телеграфист, который обычно не лез за словом в карман, немного смутился, но пообещал одолеть господина графа еще раз, если позволит погода. Мы вернулись в замок, где нас ждал прекрасный ужин, и беседа в тот вечер шла куда оживленнее, чем обычно. Кто бы мог тогда сказать, что идут последние спокойные дни и что вскоре совершенно непостижимые события перечеркнут все прежние договоренности и сведут наши планы на нет!

Глава 18

Исчезновение

Как уже говорилось выше, Джон Иванович поставил мне на вид, что Ружке нечего делать в почтовом отделении, и теперь я оставляла ее в Фирвиндене, когда уезжала на службу. Возможно, что мое отсутствие (ведь я уезжала утром, а возвращалась уже вечером) сыграло свою роль, потому что я впервые столкнулась с тем, что рысь стала доставлять некоторые неудобства. Потом уже мне разъяснили, что зверь может казаться сколь угодно ручным, но это вовсе не отменяет инстинктов, наработанных за тысячелетия его эволюции. Ружка от природы была хищницей, и ее флегматичный характер начал претерпевать изменения, которые я не сумела отследить, потому что меня не было рядом. Она стала убегать, а потом возвращалась, неся какую-нибудь добычу – мелкую дичь, лесную птицу или курицу с мызы соседского крестьянина. За курицу мне пришлось уплатить, но я стала бояться, что кто-нибудь из крестьян или охотников может убить Ружку, пока она слоняется вне замка. Поручить кому-то следить за ней я не могла – она никого, кроме меня, не слушалась. Запирать ее было бесполезно – она либо выбиралась на волю, либо устраивала в темнице погром и потом долго ворчала и дулась на меня. Однажды вечером, когда мы с отцом вернулись из Шёнберга, нас встретила встревоженная Минна.

– Ружка загрызла собаку Вильгельма, – сказала она.

Я оторопела. Собаки сторожа были раза в два крупнее моей рыси, и мне даже в голову не могло прийти, что она отважится на нечто подобное.

– Где она? – спросила я.

– Бегает по саду, никого к себе не подпускает.

Отец посмотрел на меня, и его взгляд словно говорил: «Вот видишь, я предупреждал тебя, что это дикий зверь, а ты не поверила». Вконец расстроенная, я выбралась из экипажа и отправилась искать Ружку. Рысь бегала возле пруда, и на шкуре у нее были заметны следы – похоже, собака тоже ее потрепала. Не сразу, но Ружка все же подошла ко мне, и я осмотрела ее раны, оказавшиеся, к счастью, неглубокими.

– Зачем, ну зачем ты это сделала? – твердила я, чувствуя полную беспомощность. – Что тебе в голову взбрело?

Рысь сощурилась, замурлыкала и потерлась о мою ногу. Она словно пыталась загипнотизировать меня и убедить, что все не так плохо, как мне кажется. Я не знала, что мне делать. Я и раньше замечала, что Ружка по неизвестной мне причине не любит слуг: она шипела на Лизу, пару раз пыталась броситься на Теодора, а теперь вот это происшествие с собакой сторожа. Краем глаза я уловила движение и, повернувшись, увидела, как к пруду идет граф Рейтерн с ракеткой в руках.

– Мне очень жаль, что так получилось с собакой, – поспешно сказала я, когда он приблизился. – Я… я заплачу.

Кристиан посмотрел на меня и улыбнулся.

– Вы не знаете, о чем говорите, – произнес он, – погибшая собака стоила уйму денег.

– Но у меня есть деньги! – возразила я.

– Забудем о собаке, – отмахнулся граф. – Я не желаю больше о ней слышать. Как говорил мой отец: если пса загрызла рысь, грош ему цена. У Вильгельма будет новая собака, но не за ваш счет.

Признаться, я растерялась, а Кристиан сделал попытку свободной рукой потрепать Ружку по голове, но не тут-то было: она отскочила назад и зарычала.

– Ради бога, не надо! – вырвалось у меня. – Если она вас укусит, это будет просто ужасно!

– Ну я как-нибудь переживу, даже если она меня цапнет, – беспечно отозвался он. – Что вы думаете с ней делать?

Совершенно упав духом, я призналась, что не знаю. Раньше Ружка не доставляла таких хлопот, а теперь…

– Если я отпущу ее на волю, я каждую минуту буду думать, что ее убьют, – пожаловалась я. – А держать ее при себе становится непросто. Меня все время нет рядом, и она стала позволять себе то, чего раньше не позволяла.

– Да, сложное положение, – заметил Кристиан. – Пойду скажу Креслеру, чтобы вызвали ветеринара. Пусть осмотрит вашу любимицу – мне не нравятся эти рваные раны на ее шкуре.

Когда приехал ветеринар, который обычно занимался лошадьми в имении Корфов, Ружка покорно дала себя осмотреть и даже намазать раны какой-то мазью. Не удержавшись, я пожаловалась ветеринару и спросила у него совета.

– Должен признаться, Анастасия Михайловна, раньше мне не приходилось иметь дела с рысями как с домашними питомцами, – ответил мой собеседник с улыбкой. – Боюсь, что дальше будет только сложнее. У рыси очень хорошо развиты охотничьи инстинкты, и она будет охотиться, выбирая по мере взросления все более крупную дичь, потому что это соответствует ее природе.

Посреди ночи я проснулась. Хотя Ружка находилась в кабинете и дверь спальни была закрыта, я внезапно почувствовала, что рысь не спит. Я вылезла из постели и зажгла лампу.

Рысь ходила по кабинету, прислушиваясь то к одной стене, то к другой. Я различила глухие отдаленные постукивания, но они были настолько слабы, что доносились, словно из другого мира. Внезапно в коридоре послышались шаги, и я замерла на месте.

– Минна! Папа! Лиза! – крикнула я. – Это вы? Отзовитесь!

Рысь бросилась на дверь и стала ожесточенно скрести ее когтями. Из коридора не доносилось ни звука. Успокоившись, Ружка вернулась ко мне, и тут только я поняла, что загадочные постукивания стихли.

Я вернулась в кровать, но мне не спалось. Вновь и вновь я вспоминала клавесин, игравший сам собой, светящийся призрак графини Рейтерн и ее мертвого пса, который выл, и вот теперь – шаги и стуки, которые взбудоражили даже Ружку. «Пожалуй, я не видела только Белую даму… Но если бы в замке Четырех ветров не было привидений, Креслеры никогда не пригласили бы нас жить здесь… И я бы не встретила Кристиана».

«Но, разумеется, я вовсе в него не влюблена», – мысленно добавила я.

Еще долго в ту ночь я ворочалась в постели, забыв о привидениях, а под утро пришла к выводу, что пытаться обмануть себя нелепо и что я все-таки влюблена в Кристиана Рейтерна. Это открытие встревожило меня: в социальном смысле между нами пролегала пропасть, и по всему выходило, что у моей любви нет никаких шансов. Если бы это зависело от меня, я бы предпочла, чтобы он был не графом и богачом, а кем-то поближе к моему обычному кругу общения – фотографом, почтовым работником или сыном мещанина. Но он был тем, кем он был, а я занимала именно то место, которое мне определила судьба.

Утром, когда я появилась на службе, Нил Федорович поглядел на меня с удивлением. Можно его понять – я не выспалась, и под глазами у меня были круги.

Время тянулось томительно долго. Едва выпадала свободная минутка, Лихотинский начинал говорить о своем ребенке, о том, как он ест, пьет и ведет себя. Гофман то и дело вставлял иронические замечания, но мне почему-то казалось, что, несмотря на свою ершистость, в глубине души он завидует коллеге, его заботам и чаяниям. Несколько человек купили марки, один приказчик хотел отправить бандероль дешевым тарифом и был крайне недоволен, когда я доказала ему, что из-за веса она не проходит.

– Я на вас жаловаться буду, – уныло сипел он, навалившись на перегородку, – три шкуры дерете… Вес лишний выдумали… А хоть бы и так! Могли бы войти в положение и отправить… По-очта! Тоже мне… насажали вас тут на нашу голову…

Он клевал, и клевал, и клевал меня из-за того, что ему не хотелось платить лишние пять копеек, и под конец я не выдержала.

– Вас никто не заставляет пользоваться услугами почты, – сказала я высоким, подрагивающим голосом. – Можете сами отвезти…

Он злобно сверкнул на меня поросячьими глазками, и, расплачиваясь, понизил голос и шепнул:

– Сучка! Дрянь…

День был безнадежно испорчен – и не только из-за этого хама, который всякий раз норовил всучить свои бандероли по заниженной цене, а в лавке обсчитывал, не стесняясь. Наконец, без двух минут пять Джон Иванович прошествовал к входной двери, чтобы запереть ее, и тут ожил телеграфный аппарат. Не дожидаясь, когда Гофман примет телеграмму, я двинулась в кабинет, где сидел отец.

– Арнольд уже ждет нас возле почты, чтобы везти в замок, – сказала я.

– Что-то случилось? – спросил отец, внимательно поглядев на меня.

– Так, ничего. Посетитель нагрубил.

Отец нахмурился.

– Ты должна была вызвать меня, я бы с ним разобрался.

– Ты бы ничего не смог поделать. Он мне сказал гадость так, что другие не слышали.

Отец натянул свой плащ, я облачилась в пальто, и тут на пороге показался Джон Иванович в сопровождении телеграфиста.

– Я думаю, что так будет разумнее всего, – произнес Гофман.

– Пришла срочная телеграмма для графини Рейтерн, – сказал начальник почты, обращаясь к моему отцу. – Поскольку вы как раз едете туда, я подумал…

– Да-да, Джон Иванович, разумеется, мы доставим ей телеграмму, – проговорил отец.

– Хоть это и не входит в ваши обязанности, – добавил Джон Иванович, – я ценю вашу помощь. Полагаю, что телеграмма важная, иначе я не стал бы вас беспокоить.

Сидя в гостиной, графиня Рейтерн читала стихи какого-то немецкого поэта. Узнав о телеграмме, она приподняла тонкие брови.

– Наверное, это от моего отца. – Она распечатала конверт и пробежала глазами текст.

– Что случилось? – спросил Кристиан, только что вошедший в дверь.

– Твой дедушка навестит нас в эти выходные, – сказала графиня небрежно. Но сын тотчас же напрягся.

– Этого еще не хватало!

– Кристиан, – вполголоса промолвила графиня, глазами указывая на нас с отцом, – прошу вас.

– Только бы в дороге с ним ничего не случилось, – дерзко промолвил граф.

Его мать нахмурилась.

– Меня обеспокоило ваше поведение, и я попросила его вернуться. Вот и все!

– Повода для беспокойства больше нет, – отрезал Кристиан. – Я подумал и решил, что жить мне больше по вкусу. Пошлите ему телеграмму, что все в порядке и его услуги больше не понадобятся.

– А Беттина?

– Что – Беттина?

– До меня дошли слухи, – с неудовольствием промолвила графиня, покачивая носком изящнейшей туфельки, – что ей ни с того ни с сего взбрело в голову осмотреть достопримечательности города Митавы.

– О! – протянул Кристиан. – Так этот верзила фон Гернер не оправдал ее ожиданий, и она решила вспомнить обо мне? – Его глаза сверкнули. – Какие достопримечательности могут быть в Митаве – сушеная мумия герцога Бирона, что ли? Ни один здравомыслящий человек не поедет ради этого за тридевять земель…

– Кристиан! – Графиня повысила голос. – Прошу прощения, герр Ланин, и вы, фрейлейн… Но мне надо поговорить с сыном наедине.

– Ничего страшного, сударыня, – ответил мой отец. – Мы все равно собирались уйти.

Я поднялась к себе, но чувствовала себя настолько не в своей тарелке, что опустилась в кресло, забыв снять пальто. Итак, доктор Фридрихсон возвращается, потому что графиню встревожила попытка самоубийства ее сына. Но мне не было до старого доктора никакого дела, и не из-за него я так переживала. Дело было в той, которую звали Беттина и которая происходила из немецкой фамилии с горделивой приставкой «фон». Раньше графиня считала ее подходящей парой своему сыну, а теперь ее тревожило, что Беттина собралась ехать в Митаву – и, вероятно, заодно навестить знакомых, которые находятся в Курляндии.

«Верзила фон Гернер… Почему Кристиан сказал, что тот не оправдал ее ожиданий? А, понимаю… Понимаю. Беттина прислала Кристиану письмо через своего кузена… и, может быть, даже не одно… Зачем писать тому, кто тебе безразличен? Кристиан вовсе не глуп, и он уловил перемену в отношении к себе… Но он не писал ей. Я знаю это совершенно точно благодаря своей работе… Он не отправлял ей ни одного письма, и телеграмм он тоже не посылал. Он больше не любит ее… Или не хочет показывать ей, как он страдает без нее? Как бы мне узнать, питает ли он до сих пор к ней какие-то чувства или… или его сердце свободно…»

«Даже если его сердце свободно, не обязательно это что-то тебе даст», – прогнусил противный голос здравого смысла.

Тут я сообразила, что сижу в пальто в кресле XVIII века, и поспешно вскочила.

– Ружка!

Утром Минна пообещала мне, что слуги будут следить за рысью и постараются не выпускать ее из виду. Обычно, когда я возвращалась, Ружка бежала мне навстречу еще в саду или догоняла меня в кабинете. Но сейчас ее нигде не было.

– Ружка!

Освободившись от пальто, я отправилась искать рысь. Креслер уверял, что последний раз видел ее около трех, она бродила по террасе. Но ни на одной из террас замка Ружки не оказалось. Минна, Лиза и повар не могли мне ничего сообщить. Теодор сидел со своей парализованной женой, которая смотрела в пространство безучастным взором, и читал ей вслух немецкую газету. Я надела пальто и побежала в сад, надеясь встретить там Ружку, но рыси не было. Арнольд ничего не знал, как и сторож.

– Не беспокойтесь, фрейлейн, – сказал сторож, – что ей станется… Она мою собаку загрызла за несколько минут. Побегает где-нибудь и вернется…

Я бросилась к пруду, потом углубилась в лес и кричала там до хрипоты, зовя Ружку. Она не показывалась. Воображение рисовало мне картины одна другой страшнее: что мою рысь убили крестьяне или застрелили охотники, польстившись на ее роскошный мех. Шатаясь от горя, я брела по тропинке, и слезы ручьями текли у меня по щекам. Бедная моя Ружка, я не уследила за ней, и теперь она убежала, а может быть, погибла по моей вине. Захлебываясь слезами, я вспоминала, какой крошечной она была, когда мне ее принесли, как я ее кормила, возилась с ней, как отгоняла Лива, чтобы он не причинил ей вреда…

– Лив! – закричала я. – Ну конечно, Лив…

И я что есть духу поспешила обратно в замок, чтобы найти Арнольда – но, поглощенная своими мыслями, не заметила в саду человека и врезалась в него со всего маху. Тот сдавленно взвыл и отскочил.

– Господи! – простонал Кристиан (потому что это был именно он). – Вы все-таки когда-нибудь прикончите меня! Просто непостижимое упорство… – Он всмотрелся в мое лицо. – Что с вами? Пора ужинать, а Лиза с Теодором нигде не могут вас найти.

– Скажите Арнольду, что мне надо обратно в Шёнберг, – попросила я. – Ружка пропала, но, мне кажется, я знаю, кто может нам помочь.

И, ничего не скрывая, я рассказала обо всем Кристиану.

– Лив всегда терпеть ее не мог, – добавила я. – Если Ружку еще можно найти, он наверняка ее учует. Главное – поспешить, пока не начался дождь и не смыл следы.

– Я поеду в Шёнберг с вами, – сказал Кристиан. – Вы слишком взволнованы.

– Я не взволнована, – призналась я. – Я… я просто в панике. И я безумно боюсь.

После этого в памяти у меня остались какие-то фрагменты – экипаж, который трясется под низко нависшими тучами, профиль Кристиана рядом со мной, изумление Эвелины, когда она увидела меня в дверях. Она во что бы то ни стало хотела усадить меня ужинать, но я отказалась, объяснив, что дорога каждая минута.

– Конечно, ты можешь взять Лива, – сказала Эвелина. – Только верни его как можно скорее, он нам нужен.

И Лив действительно не подвел: он бегал по замку, следуя за запахом Ружки, а затем, залаяв, побежал к одному из боковых выходов.

Помню, как он петлял по саду, время от времени поднимая нос от земли, и я то и дело думала, что он потерял след, и падала духом. Но вот Лив определился, залаял и побежал к лесу.

В одной руке у меня был фонарь, в другой – поводок, но иногда мне казалось, что я не удержу пса, который рвался вперед. Кристиан едва поспевал за мной; слуги, которым он поручил помогать мне в поисках, бежали сзади. В лесу Лив остановился в одном месте возле ручья, долго нюхал, морщил лоб и, наконец, решился перебраться на другую сторону. Там он снова поймал след и в конце концов привел нас на укромную поляну возле ручья, где неподвижно лежала моя бедная рысь. На боку у нее расплылось темное пятно.

Глава 19

Клочок батиста

– Я вытащил пулю, – сказал ветеринар Колосов, самый лучший, самый чудесный, самый прекрасный человек на свете. – Но больше ничего я сделать не могу. Шансы выжить есть, но… – он тяжело вздохнул, – вы должны понимать, что их не так уж много. В животное дважды стреляли, вторая пуля прошла насквозь, задев лапу – возможно, когда рысь пыталась убежать. Лапа – это неприятно, но не смертельно. Первое ранение гораздо серьезнее, и… словом, в ближайшие сутки или двое все решится.

Перебинтованная Ружка с закрытыми глазами лежала на своей подстилке, и я видела, как поднимаются и опадают ее бока. Я обернулась к Кристиану, который стоял у дверей.

– Я хочу знать, где был сегодня после трех сторож Вильгельм, – сказала я. – Ружка загрызла его собаку, а Минна мне говорила, что Вильгельм стреляет хорошо.

– Если это сделал Вильгельм, он пожалеет о своем поступке, – спокойно ответил граф Рейтерн. – Я распоряжусь, чтобы вам доставили ужин. Идемте, герр Колосов, Арнольд отвезет вас обратно в имение.

– Но я ведь должна заплатить… – начала я.

– Нет-нет, – быстро ответил Кристиан. – Плачу я, вам не о чем волноваться. – Я хотела протестовать, но он быстро добавил: – Это ведь на моей земле подстрелили ваше животное, не так ли? Так что я в каком-то смысле виноват в том, что случилось.

У меня не было сил спорить. Мужчины ушли, а я осталась с моим бедным зверем, который был едва жив и, может быть, доживал свои последние часы.

В дверь осторожно постучали, и мне показалось, что веки Ружки вздрогнули.

– Войдите! – крикнула я.

Отец показался на пороге. Он посмотрел на меня, на Ружку и тихо вздохнул.

– Я не выйду завтра на работу, – сказала я. – Пусть Серафим меня увольняет.

– После того, как ты заявилась к ним домой в компании графа Рейтерна? – Отец усмехнулся. – Не посмеет.

– Скажи, – не утерпела я, – почему ты не пошел с нами ее искать?

– «С нами», – задумчиво повторил отец, – «с нами». Может быть, я не хотел вам мешать?

Я почувствовала, что краснею.

– Не надо, – попросила я.

– А я ничего и не говорю, – вздохнул отец. Он подошел к столу, рассматривая цветные фотографии, которые я поставила на самое видное место. – Августин Каэтанович сказал мне, что Юрис уехал в Либаву. Надеюсь, ты не пожалеешь о своем выборе.

Я вспомнила, что позавчера видела фотографа, который ходил взад-вперед перед почтовым отделением, но так и не решился зайти, чтобы попрощаться.

– Послушай, – решился отец, – я все же скажу тебе. Ты всегда была очень разумной и не доставляла нам с матерью хлопот. – Первый раз за долгое время он упомянул ее вслух.

– Что, я перестала быть разумной в твоих глазах? – спросила я с нервным смешком.

– Я перестал понимать, что происходит, – пробормотал отец. Плечи его устало опустились. – Ты сходишь с ума из-за того, что Ружка сбежала. Граф Рейтерн едет с тобой, чтобы привезти Лива… – Он запнулся. – Знаю, что подслушивать нехорошо, но сегодня я слышал кое-что, что тебе, по-моему, следует знать.

– Это касается меня? – с вызовом спросила я.

– Еще как. Графиня Рейтерн в резкой форме попросила сына перестать морочить тебе голову. В ответ он ей надерзил, а она дала ему пощечину, после чего он рассмеялся и сказал, что никогда не сомневался в ее материнской любви. Тут она попыталась залепить ему еще одну пощечину, но он ее опередил. Эта дама на людях очень хорошо играет роль аристократки, – задумчиво добавил отец, – но слышала бы ты ее, когда она раздражена… а тогда она была просто в ярости…

Тут явилась Лиза, которая несла поднос с ужином, и он замолчал.

– Ты не мог ошибиться? – спросила я, когда дверь за горничной закрылась. – У меня в голове не укладывается, что Кристиан мог ударить свою мать.

Отец пожал плечами.

– Иногда я думаю, что в этом замке возможно все, что угодно.

По-видимому, он собирался развить свою мысль, но ему не дали этого сделать, потому что пришел Кристиан и сказал, что сторож Вильгельм сегодня постоянно был на виду, и ни на одном из его ружей нет признаков того, что из него недавно стреляли.

– Мне жаль, что я заподозрила честного человека, – сказала я. – Но когда я увидела Ружку там, лежащую без движения… – Я закусила губу. – Я никому не желаю пережить такое, – выдавила я из себя.

– Мы будем искать охотника, который ранил вашу рысь, – произнес Кристиан, – но так как речь, судя по всему, идет о браконьере, его будет нелегко найти. Если вам что-то понадобится, вы всегда можете рассчитывать на меня.

«Показалось ли мне или он произнес эту фразу как-то по-особенному? – думала я, когда Кристиан и отец удалились, оставив меня одну с Ружкой. – Его мать против… конечно, если Беттина действительно приедет сюда, чтобы вернуть его себе, графиня наверняка предпочтет ее…»

Время тянулось невыносимо медленно, рысь по-прежнему лежала не двигаясь, и только ее лапы изредка подрагивали. И речи не могло идти о том, чтобы я отправилась спать, но и бодрствование давалось мне с трудом. Я прочитала том «Русского вестника» от корки до корки, включая новости, которые безнадежно устарели. На часах была четверть третьего, и я поймала себя на том, что зеваю. Чтобы хоть как-то занять себя, я стала перебирать содержимое ящиков секретера и комода, которые стояли в кабинете. Я обнаружила всякие мелочи вроде букетика засохших цветов и бальной книжки, заполненной тогда, когда меня еще на свете не было, но в последнем ящике меня ждал сюрприз в виде ключа от неизвестного замка. Я подумала, что это может быть ключ от двери спальни, и в самом деле, моя догадка подтвердилась. Тут я услышала нечто, напоминающее жалобный стон, и обернулась к Ружке. Приоткрыв глаза, она силилась поднять голову и тихо поскуливала. Я бросилась к ней, стала говорить ей ласковые слова и гладить по голове и лапам. Ружка лизнула мою руку, как собака, и посмотрела на меня с таким выражением, что у меня слезы хлынули градом.

– Ты хочешь пить? – догадалась я. – Бедная моя, милая… Сейчас!

В спальне стоял графин с водой, и я метнулась туда с миской рыси, но тут нервы у меня не выдержали, и сама не знаю как, я опрокинула графин на пол.

– А ччерт…

Я сказала совсем другое, и уверяю вас, что мало кто способен ругаться так страшно, как безобидная начитанная барышня в состоянии, близком к истерике. Исчерпав все проклятья, которые пришли мне на ум, я подумала, что воду можно взять из рукомойника. Но то ли Лиза налила накануне слишком мало, то ли я все истратила, когда мыла недавно руки, в миску пролилась только тонкая струйка воды и угасла. Я принесла воду Ружке, она жадно вылакала ее и вопросительно посмотрела на меня.

– Может быть, ты хочешь есть? Вот, у меня есть мясо…

Но от мяса Ружка отказалась, ее мучила только жажда. Она лизнула миску и посмотрела на меня так, что у меня внутри все оборвалось.

Выйти искать воду в замке, где ночью царят привидения… Я посмотрела на часы.

«Постучусь к отцу, попрошу у него воды… Конечно, поздно, но он меня поймет. К Минне не пойду – она перепугается до смерти, если ночью ей начнут стучать в дверь».

Взяв свечу и отодвинув засовы, я выглянула в коридор. Замок спал. Приободрившись, я вышла за порог, и тут у меня сердце рухнуло в пятки, потому что в дальнем конце коридора мелькнула какая-то тень. Подбежав к двери отца, я стала стучать. Мне казалось, что я произвожу страшный грохот, однако утром отец сказал, что слышал сквозь сон какой-то далекий глухой стук, но как только он укрылся одеялом с головой, все стихло.

Так или иначе мне никто не открыл. Приняв решение, я вернулась к себе, осторожно подхватила раненую рысь на руки и перенесла ее в спальню, а дверь спальни заперла на ключ. Затем я взяла миску Ружки в одну руку, а подсвечник – в другую, и покинула свои покои.

Я решила добраться до гостиной, где на столике видела сегодня еще один графин с водой. Кажется, от дверей моей спальни до дверей гостиной было около 50 шагов по прямой, но оказалось, что днем и ночью пространство имеет разные измерения. Эти 50 шагов дались мне, как тысяча, причем тысяча, ведущая на эшафот. Я обливалась холодным потом, пламя свечи едва-едва рассеивало мрак, и всякий миг я ожидала, что передо мной возникнет светящийся призрак или жуткий пес с перерезанным горлом. Когда протяжно заскрипела дверь в гостиной, которую я открыла, продолжая держать в той же руке миску, мне показалось, что мои волосы без посторонней помощи вот-вот станут дыбом от ужаса. Но вот и круглый столик, а на нем – графин с водой, причем полный.

– Господи! – вырвалось у меня. – Наконец-то!

Я поставила свечу на стол и потянулась к графину, но тут позади меня зажегся свет, и я застыла на месте от ужаса.

В кресле возле высоких японских ширм, украшенных журавлями и цветами, сидел Кристиан, только что зажегший лампу, и пристально смотрел на меня.

– Как вы меня испугали! – простонала я. – Чуть опять не разбила графин…

– Опять?

– Я разбила графин с водой в своей спальне, – объяснила я. – А Ружка хочет пить.

– И вы вышли ночью, одна?

– Я стучала к отцу, но он не открыл. Наверное, крепко спит… – Тут я спохватилась. – А почему вы здесь?

– Это тайна, – серьезно ответил мой собеседник. – Значит, Ружка пришла в себя? Я очень рад.

– Скажите, – проговорила я, окончательно оправившись от испуга, – это вас я видела несколько минут назад в конце коридора? Мне показалось, что там мелькнула какая-то тень…

– Нет, – спокойно ответил Кристиан, – я все время сидел здесь.

Тут только я разглядела, что в пальцах он вертит мой талисман.

– Вы, – проговорила я, все еще не веря, – вы сидите здесь – и ждете их?

Глаза моего собеседника казались двумя черными провалами на бледном лице. Он и сам чем-то напоминал призрака, и только блеск глаз давал понять, что перед тобой все же человек.

– Я любопытен, – задумчиво уронил мой собеседник. – В конце концов, раз замок мой, то и привидения тоже мои. Как вы считаете?

Его слова мне не понравились: мне показалось, что он опять скатывается к опасному настроению, в котором я видела его в библиотеке – перед тем как он отправился стреляться.

Еще недавно все было хорошо, Кристиан беззаботно играл в теннис с Гофманом и как будто совершенно успокоился, но стоило возникнуть Беттине… точнее, тому, что слишком живо напоминало о ней… Я готова была возненавидеть эту девушку. Одно ее имя приносило хаос и страдание.

– Вряд ли привидения могут кому-то принадлежать, – сказала я, чтобы вернуть своего собеседника на землю. – Если даже рай с адом отказались от них…

Я налила воды в миску. Мне показалось, что она льется с плеском, напоминающим грохот водопада. Вероятно, мои нервы тоже были на пределе.

– Я провожу вас, – произнес Кристиан, поднимаясь на ноги. – Кажется, привидения побаиваются меня. По крайней мере, этой ночью я не слышал никаких шагов, никаких стуков…

– Пожалуйста, не надо так говорить! – взмолилась я. – Потому что именно в этот момент они и появляются…

Кристиан усмехнулся, подошел ко мне и задул свечу.

– Я возьму лампу. От вашей свечи все равно мало толку… Идем!

И мы бок о бок двинулись во мраке, озаряемом светом лампы. Разные причудливые мысли теснились в моей голове, и в какой-то момент мне даже началось казаться, что вокруг нас не замок, а черный корабль, плывущий во тьме, и мы следуем за своей звездой (которой, само собой, была всего лишь керосинка в руке Кристиана).

Тут под ногой у меня протестующе взвизгнула половица, и я не то чтобы подпрыгнула до потолка, но вцепилась свободной рукой в локоть своего соседа (а это уже было не совсем прилично).

– Пол скрипит, – шепнул Кристиан, и мне показалось, что он улыбается. – Не бойтесь!

Он проводил меня до моей двери, и я открыла ее, подошла к двери спальни и стала возиться с ключом.

– А где Ружка? – спросил он, озираясь.

– Я перенесла ее в спальню и заперла дверь, – сказала я. – Чтобы за время моего отсутствия к ней никто не мог… ну, наведаться.

Кристиан поднял лампу так, что свет ударил мне в лицо.

– Ну, если принять гипотезу, что призраки обладают даром проникать сквозь стены и запоры – что вполне вероятно, так как они бестелесны, – запирать двери не слишком разумно, вы не находите?

Все-таки он ставил меня в тупик: в некоторые моменты его поведение представлялось мне совершенно ребяческим, а иногда он казался старше и умудреннее своих лет – как, например, сейчас.

– Нет, не нахожу, – упрямо возразила я. – Я защищаюсь всеми доступными мне способами, только и всего.

Я отобрала у Кристиана лампу и прошла в спальню. Увидев воду, Ружка немного оживилась и стала лакать ее, а потом опустила голову на подстилку и прикрыла глаза.

– Мне кажется, она выглядит лучше, – негромко заметил Кристиан, подойдя поближе. – Думаю, она поправится. Не сразу, но обязательно поправится.

И тут только до меня дошло, что я нахожусь ночью в своей спальне с мужчиной, который не является мне родственником и который уж точно не пребывает в возрасте, не представляющем опасности для женщин. Я почувствовала, как у меня заполыхали щеки, лоб и даже уши. Раньше я не замечала за собой готовности попадать в ложные положения, но то, что происходило сейчас, было просто за гранью всех приличий.

– Уходите! – прошептала я, теряя голову.

– А в чем дело?

– Как будто вы не понимаете! – рассердилась я.

– Нет, не понимаю, – спокойно ответил Кристиан, после чего взял мою руку и поцеловал ее.

– Возьмите вашу лампу и ступайте к себе, – проворчала я, высвобождая пальцы, которые он не отпускал. – И не сидите в гостиной. Мне не по себе при мысли, что вы можете встретить там… кого-нибудь.

– Сегодня я уже встретил всех, кого хотел, – ответил Кристиан с поклоном. – Спокойной ночи, фрейлейн Ланина.

Он забрал свою лампу и двинулся к дверям, и тут мы оба увидели бледный силуэт, который плыл по коридору, не касаясь пола. Очертаниями он отдаленно напоминал женскую фигуру.

– Стойте! – вне себя закричала я, вцепившись в руку Кристиана. – Стойте, ради бога!

Услышав мой истошный крик, призрак замер, словно раздумывая, и решительно ринулся к двери кабинета, которая осталась открытой. Но у порога была насыпана соль, и привидение внезапно замерло, словно наткнувшись на невидимую преграду.

С жутким звуком, напоминающим свист, оно проплыло мимо открытой двери и скрылось из глаз. Я отпустила Кристиана, рухнула в кресло и разрыдалась.

– Кажется, я был не прав, – напряженно промолвил Кристиан. – Соль его отпугнула. Интересно, почему?

Я вытерла слезы, стараясь успокоиться. Как всегда, когда платок был позарез нужен, он упорно не отыскивался.

– Вы не можете возвращаться к себе один, – сказала я. – Я с ума сойду от беспокойства. И ваша мать никогда мне не простит, если я отпущу вас и с вами что-нибудь случится.

– Вы предлагаете мне переночевать в вашем кабинете? – спросил Кристиан.

– Хотя бы переждать в нем до рассвета. А я пока посижу тут с Ружкой. Обещаю, мы не будем вам мешать.

– Хорошо, – спокойно произнес Кристиан. Он запер дверь, выходящую в коридор, и задвинул все засовы, после чего потушил лампу и устроился на диванчике в кабинете. Я села в кресло недалеко от Ружки. Рысь вскоре задремала. Из кабинета не доносилось ни звука, и я сама не заметила, как провалилась в сон.

Я проснулась от негромкого ворчания Ружки и почувствовала, как кто-то осторожно трогает меня за руку.

– Доброе утро, – сказал Кристиан. – Солнце уже встало. Полагаю, мне лучше уйти. Мне пришлось разбудить вас, чтобы вы закрыли за мной дверь. Если бы не это, я бы предпочел уйти, не тревожа вас.

– Все в порядке, – проговорила я. – Я… я просто немного устала.

Открыв дверь в коридор, я огляделась и, убедившись, что поблизости никого нет, выпустила Кристиана. Дойдя до конца коридора, он махнул мне рукой, прежде чем скрыться из виду.

«Надеюсь, теперь он не будет сидеть по ночам в темноте, подстерегая тех, с кем живому человеку лучше никогда не встречаться, – подумала я. Тут я заметила, что тонкая черта соли возле моего порога, защищающая от привидений, кое-где совсем размазалась. – Надо бы ее подправить. У меня в столе еще достаточно соли…»

Я достала маленький бумажный кулечек с солью, которую взяла на кухне, присела на корточки и заново насыпала ее. Разровняв кое-где черту пальцем, я уже хотела подняться на ноги, но тут мой взгляд упал на наружную стену возле двери. В стене этой на высоте примерно полутора футов над полом торчал старый гвоздь. За его шляпку, которая неплотно прилегала к обоям, зацепился кусочек белого батиста.

Глава 20

Рука на горле

Я сняла клочок батиста с гвоздя и повертела его в пальцах. Ткань как ткань, тонкая, довольно приятная на ощупь. Кто-то шел мимо – женщина, несомненно – и зацепился одеждой за гвоздь? Но когда просто идешь по коридору, трудно напороться на гвоздь, который торчит так глубоко. Та, чья одежда пострадала от гвоздя, должна была находиться совсем рядом со стеной. К примеру, она могла выйти из моих покоев – или, также, к примеру, подслушивать под дверью.

Горничная Лиза носила белый фартук, но он был не из батиста. У Минны и у графини Рейтерн имелись светлые платья, но батист они употребляли только на платки. Эмилия, парализованная жена Теодора, никак не могла оказаться в этом крыле, а жена сторожа и жена кучера не бывали в замке. Приходящая прачка тоже исключалась.

А если клочок, который я нашла, был не от одежды, а от платка? А если…

Я услышала, как поскуливает Ружка, и, захлопнув дверь, вернулась в спальню. Рысь волновалась, и по ее глазам я понимала, что она хочет мне что-то сообщить. Я предлагала ей еду, воду, но она от всего отказывалась. Я погладила ее, она уткнулась головой в мою руку и беспокойно вздрагивала.

– Я никуда не уйду, – сказала я, чтобы приободрить ее. – Обещаю, я буду рядом.

Я провела этот день в четырех стенах, но ко мне то и дело заходили Минна, Кристиан и отец. Пользуясь случаем, я расспросила Минну о Белой даме, которую она видела. Ежась, жена управляющего рассказала, что это было нечто белое, парящее в воздухе. Больше она ничего не разглядела, потому что испугалась и убежала.

Кристиан сообщил, что по зрелом размышлении решил никому не говорить о привидении, которое мы видели, чтобы не компрометировать меня.

– Вы совершенно правильно поступили, – рассеянно заметила я, думая о своем. – Не стоит лишний раз тревожить людей, которые и так испуганы.

Кристиан усмехнулся.

– Если уж на то пошло, то я сам испуган куда больше прочих, – сказал он. – То, что явилось нам ночью – это ведь была Белая дама, не так ли? А мой отец умер после того, как увидел ее. И мертвый пес графини Рейтерн завыл… все как в легенде. – Мой собеседник подался вперед. – Скажу вам правду: я сидел ночью в гостиной, потому что сомневался, понимаете? Меня постоянно кидает из одной крайности в другую: то я верю каждому слову, то не верю ни во что, то я готов умереть ради взгляда девушки, то… – Он оборвал себя. – Впрочем, неважно…

– Вы же упоминали, что прежде видели Белую даму во сне, – произнесла я.

– Кто знает, что такое сны, – мрачно ответил Кристиан, глядя на Ружку, которая дремала, во сне беспокойно подергивая лапами. – Да, кстати… Пока не отыскали браконьера, который подстрелил вашу рысь. Но даю вам слово графа Рейтерна, что когда его найдут, с ним поступят по всей строгости закона.

Следующий день был субботой, и к ужину приехал доктор Фридрихсон на своем сером автомобиле. Ружка чувствовала себя лучше, так что я оставила ее в спальне и отправилась ужинать с остальными обитателями замка. Когда Кристиан услышал, как снаружи гудит автомобильный рожок, он нахмурился и бросил на мать сердитый взгляд.

– Надеюсь, он ненадолго? – с раздражением промолвил граф. – Терпеть не могу незваных гостей!

Но его мать только спокойно улыбнулась.

– Дорогой, зачем так говорить? Надо пользоваться любым моментом, чтобы общаться с родственниками. Думаю, папа пробудет с нами два-три дня, потому что он все равно не может оставлять свою лечебницу надолго.

– А по мне, пусть бы он вообще ее не оставлял, – уронил Кристиан. И когда старый доктор появился в столовой, приветствовал его довольно сухо.

После ужина я спустилась в кухню и сказала Фердинанду, что мне надо отсыпать для себя соли.

– Разумеется, – ответил повар, – берите, сколько вам надо.

Когда он отошел в другой конец кухни, я быстро сняла с полки муку и отсыпала себе половину. Соль я взяла только для вида.

Затем я вернулась к Ружке и обнаружила, что она, шатаясь, бродит по комнате, тогда как ветеринар уверял, что она поднимется только через несколько дней. С трудом мне удалось уговорить ее вернуться на место, и тут в дверь кабинета постучали.

– Войдите! – крикнула я.

Через минуту на пороге показался мой отец, и по его лицу я сразу же поняла, что он находится в затруднении.

– Мне надо передать тебе кое-что, – начал он. – Тебя два дня не было на работе. Джон Иванович крайне недоволен. Конечно, он выбирал слова, разговаривая со мной, но…

– Ты же сам все понимаешь, – сказала я. – Мне не хочется ссориться с Серафимом и тем более с его женой, которая столько для меня сделала. Но я не могу оставить Ружку.

Отец промолчал.

– Я могу узнать, есть ли у тебя какие-нибудь планы? – осведомился он.

– Один есть, – призналась я, – но он глупый. Я и сама не понимаю, как могла до него додуматься.

– Ты хочешь выйти за графа Рейтерна? – недоверчиво спросил отец.

Вот так вот: думаешь, что знаешь своих близких, как облупленных, а они все равно найдут, как тебя удивить.

– Папа! – только и могла сказать я.

– Послушай, я не из тех родителей, которые мешают счастью своих детей, – поспешно произнес отец. – Но все же… – Он в волнении прошелся по комнате и махнул рукой. – А впрочем, поступай, как знаешь. В конце концов, отец нынешнего графа женился на дочери врача, и, как я слышал, это был удачный брак…

Когда отец ушел, я задумалась о том, правильно ли поступила, не сказав ему, что собираюсь сделать. Но я не была уверена в успехе своего предприятия – и даже не была уверена в том, что мои действия основывались на правильных выводах. Потому что у меня не было ровным счетом ничего, кроме кусочка батиста и моих подозрений.

Когда стрелка часов подползла к одиннадцати вечера, я оставила Ружке воду и еду, пообещала, что скоро вернусь, заперла дверь спальни на ключ и, прихватив с собой муку и подсвечник, поспешила в то крыло, где располагалась библиотека.

Проведя там некоторое время, я вернулась в свою комнату. С собой я принесла несколько томов «Русского вестника», чтобы было не так скучно коротать время.

…И тут я увидела, что дверь моей спальни распахнута настежь.

– Ружка! – закричала я. – Ружка!

Подстилка, на которой лежала раненая рысь, была пуста. Тут я с опозданием уловила движение в полумраке, а в следующее мгновение некто дунул на свечу и задул ее. Вне себя от ярости я набросилась на незваного гостя. Не знаю, на что я рассчитывала – сильным человеком меня никак не назовешь, и оружия у меня не было, но в такие моменты не получается размышлять взвешенно и неторопливо. Что-то всхлипнуло и развалилось на куски, я ощутила боль в голове – незваный гость ударил меня вазой. Я отшатнулась, и этих долей секунды хватило для нападавшего, чтобы выскочить в дверь и броситься бежать. Шатаясь, я подобрала свечу и с нескольких попыток, сломав пять или шесть спичек, зажгла ее.

– Мука, – бормотала я, – надо было взять всю муку, тогда бы хватило и для коридора… ой… возле моих дверей. Соль не спасает от привидений, Кристиан был совершенно прав. – Я перевела дыхание. – Куда же она могла убежать? Боже мой…

Цепляясь за стены, я вышла в коридор. Подсвечник плясал в моей руке. Я чувствовала себя не самым лучшим образом – как вы понимаете, нет такой головы, которой контакт с тяжелой китайской вазой пошел бы на пользу, и к тому же у меня растрепались волосы. Прислонившись к стене, я попыталась привести прическу в порядок, но, кажется, только усугубила ситуацию.

– Ружка! – позвала я. – Ружка!

Я дошла до лестницы, заглядывая во все открытые комнаты подряд, но рыси нигде не было. Замок спал – или делал вид, что спит. Я спустилась на первый этаж, тревожась все больше и больше. Ближайшая входная дверь была заперта, по внутреннему двору четыре ветра гоняли опавшие осенние листья. Голова у меня кружилась, меня слегка мутило. Поразмыслив над своим положением, я была уже близка к тому, чтобы подняться наверх, позвать Кристиана, отца, Минну, управляющего и рассказать им все, но воспоминание о муке, которую я рассыпала на полу возле библиотеки, удержало меня. Я вовсе не была уверена, что в эту минуту те, на кого я расставила свою незамысловатую ловушку, уже попались в нее.

Тут мне пришло в голову, что когда-то на первом этаже я видела комнату, которую мысленно окрестила оружейной, потому что на стенах там висели рапиры, алебарды и всякие замысловатые кинжалы. Оружие мне сейчас определенно бы не помешало, потому что я вовсе не была уверена, что тот, кто уже угостил меня сегодня ударом вазы по голове, остановится на этом. И я отправилась на поиски оружейной.

«Подумать только, до чего довел женщину двадцатый век, – фантазировала я на ходу, – в полуночное время я брожу по старинному замку в поисках алебарды. – Мне стало смешно. – Но где же эта чертова комната?»

Я прошла через анфиладу полупустых залов, которые ночью казались особенно угрюмыми и недружелюбными, затем спустилась по какой-то лесенке и толкнула первую попавшуюся дверь. В ноздри мне ударил острый запах сырости и гниения. Дрожащее пламя свечи частично рассеяло мрак, и, осмотревшись, я увидела нечто вроде сводчатого подвала, большую часть которого занимали саркофаги. Это был склеп семьи Рейтерн.

Тут находились мраморные надгробия с фигурами лежащих рыцарей, сжимающих мечи, тяжелые саркофаги на вычурных ножках, гробы всех форм и видов и даже один открытый гроб из ажурного железа, стоящий на отдельном постаменте. Внутри виднелся мертвец, накрытый чем-то вроде полуистлевшего покрывала. Я никогда еще не видела такого странного гроба, а он к тому же стоял ближе всего к выходу. И тут я столкнулась с тем, что, оказывается, можно бояться до смерти – и в то же время умирать от любопытства.

«Куда я попала, мне тут совершенно нечего делать… Надо уходить, ни к чему тревожить их покой. Интересно, а та графиня Рейтерн тоже где-то здесь? Может быть, это ее гроб?»

Не удержавшись, я подняла свечу, которая осветила изголовье странного гроба и мертвенно-бледное лицо мертвеца, лежащего в нем. То, что произошло в следующее мгновение, я не забуду до конца своих дней. Труп открыл глаза и, выбросив в мою сторону руку, вцепился мне в горло.

Глава 21

Сон или явь

Заверещав от ужаса, я стала отчаянно отбиваться. Свеча упала на пол и погасла. Мертвые пальцы ослабили свою хватку, и, освободившись, я рванулась к выходу. Второпях я стукнулась о дверь, споткнулась на ступеньках, упала и ободрала руки, но даже не почувствовала боли.

Я летела по анфиладе темных зал, и мертвенно-бледный месяц летел за окнами, сопровождая меня. Затем я бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и наконец свернула в коридор, который вел к моим покоям. Задыхаясь, я захлопнула дверь и заперлась на все засовы, затем поспешила в спальню, дверь которой закрыла изнутри на два оборота ключа, и тут силы оставили меня. Я медленно сползла по стене на пол.

Не знаю, сколько я просидела на полу, разбитая, измученная и совершенно растерянная. Как вы, наверное, уже догадались, найдя кусочек батиста, зацепившийся за гвоздь, я сопоставила его с недавним появлением Белой дамы и пришла к выводу, что кто-то бессовестно разыгрывает обитателей замка с неизвестной мне целью. Но этой версии противоречили некоторые факты. Во-первых, Кристиан Рейтерн был уверен, что Белая дама действительно явилась его отцу и стала предвестницей смерти последнего. Во-вторых… но как раз о «во-вторых» мне совершенно не хотелось вспоминать, потому что я оказалась не готова к мертвецам, хватающим меня за горло.

– Не будем сходить с ума, – забормотала я, чтобы хоть немного успокоить себя. – Допустим, призраки действительно существуют и… и над замком тяготеет проклятье…

И тут я облилась холодным потом, услышав какой-то странный звук и увидев во мраке две желтые точки, которые смотрели прямо на меня.

– Ружка! – выкрикнула я вне себя. – Где же ты пропадала?

Рысь выползла из-под кровати, под которой пряталась, и подползла ко мне. Я обняла ее и залилась слезами.

– А я думала, ты убежала! Господи, до чего же я глупа… Ты услышала, что дверь открывает чужой, и спряталась?

Ружка промурлыкала нечто, что могло сойти за утвердительный ответ, и потерлась о меня. Я погладила ее, чувствуя, как присутствие животного придает мне сил. Через какое-то время я была уже в состоянии подняться на ноги, зажечь лампу и даже заняться уборкой. Потом в ванной комнате я долго плескала холодную воду из рукомойника на лицо и рассматривала в зеркале свою шею. Странным образом, хотя мне казалось, что полуночный страж склепа схватил меня очень сильно, на коже не осталось ни малейшего следа, зато голова, по которой я получила удар вазой, до сих пор ныла.

– Из этого следует, – пробормотала я, глядя на свое отражение, – что живые все-таки способны причинить нам больше вреда, чем мертвые… а, черт подери…

Кое-как я добралась до кровати и, не раздеваясь, рухнула на нее. Я слышала, как возится Ружка, укладываясь на свою подстилку, а потом погрузилась в странное состояние – нечто среднее между беспамятством и сном, полным кошмаров.

Когда я проснулась, голова у меня все еще ныла, а тело затекло от спанья в одежде. На часах было начало восьмого. Умывшись холодной водой, я привела себя в порядок и постучалась к отцу.

– Признаться, я собирался сегодня поспать подольше, – сказал отец с неудовольствием. – Что случилось? На тебе лица нет.

– Идем, – произнесла я. – Мне нужно, чтобы ты был свидетелем.

– Свидетелем чего? – Отец озадаченно нахмурился.

– Я тебе все объясню. Ружку тоже возьмем с собой – я не могу оставлять ее одну.

Так как она еще плохо ходила, отец взял ее на руки прямо с подстилкой, на которой она лежала, и мы отправились в крыло, в котором находится библиотека.

– Что? – спросил отец, видя, что я остановилась и озадаченно смотрю на пол.

– Он чистый, – сдавленно промолвила я. – Он совершенно чистый, понимаешь?

– Ничего я не понимаю, – с досадой проворчал отец. – Пол как пол. И почему он так тебя волнует?

– Потому что вчера вечером я насыпала тут тонкий слой муки, – призналась я. – В коридоре, возле библиотеки, на этаже… везде. А сейчас ее нет.

– Зачем тебе понадобилось сыпать на пол муку? – напряженно спросил отец.

– Я хотела поймать привидения. Точнее, тех, кто пытался нам внушить, что они есть в замке.

– Теперь я понимаю еще меньше, – промолвил отец после паузы. – Ты хочешь сказать, что никаких призраков не существует?

– Я видела призрак Белой дамы, который плясал в воздухе возле моей двери, – сказала я. – А потом я нашла кусочек батиста, зацепившийся за гвоздь, и стала задавать себе вопросы. Когда ты заранее настроен на то, что можешь столкнуться с привидением, любая белая тряпка в ночи может испугать тебя до смерти. А если ее поднять на каких-нибудь веревочках и двигать их…

– Но зачем? – спросил отец терпеливо. – Зачем тратить столько усилий?

– Я не знаю! Просто привидения слишком часто возникали возле библиотеки, и я решила, что тут что-то нечисто. Я насыпала муку на пол, чтобы посмотреть, чьи следы обнаружатся утром. Но за мной, вероятно, следили и пол подмели. И Ружку ранили не просто так. Она умная, она что-то видела или о чем-то догадалась. Вчера вечером кто-то забрался ко мне в комнату в мое отсутствие, чтобы добить ее, но она спряталась. Когда я пришла, этот человек все еще был в комнате, мы схватились, и он ударил меня по голове…

– И ты говоришь мне об этом только сейчас? – возмутился отец. – Боже мой! Так вот почему на тебе лица нет! Я… я немедленно иду к графу! Пусть он примет меры, пусть вызовет полицию, пусть разберутся, что тут происходит!

– Да, наверное, ты прав, – сказала я. – Пусть полиция во всем разберется.

Ружка заворчала. Я погладила ее, чтобы успокоить, и мы двинулись обратно, но возле парадной лестницы столкнулись с взволнованным управляющим.

– Доброе утро, герр Ланин, доброе утро, фрейлейн Ланина, – промолвил Креслер, кланяясь. – Прошу прощения, но должен спросить у вас: вы не видели графа Рейтерна?

– Нет, – ответила я, – а в чем дело?

– Он пропал, – удрученно признался управляющий. – Его постель в образцовом порядке, похоже, что он даже не ложился. И… мы нигде не можем его найти.

– Может быть, он куда-нибудь ушел? – предположил отец.

– Если и так, почему никто из слуг его не видел?

Я почувствовала тревогу, которая, впрочем, отступила, как только я кое-что вспомнила.

– Вы осматривали другие комнаты? Поищите его в гостиной, той, где стоят японские ширмы. Может быть, он там уснул.

– В гостиной? – изумился Креслер. – Но зачем там спать?

– Возможно, ему так захотелось, – туманно ответила я, пожимая плечами.

Отец отнес Ружку в мою спальню, а управляющий отправился на поиски графа.

– Я могу спросить у тебя, что графу Рейтерну понадобилось ночью в гостиной? – не удержался отец. – Раз уж ты, по-видимому, в курсе всех его дел…

– Еще до того, как я нашла клочок батиста на гвозде в коридоре, Кристиан догадался, что привидения не настоящие, – ответила я. – Он думал, что ночью ему удастся застать врасплох того, кто разыгрывает нас.

– Так, – сказал отец, растирая лоб, – давай все-таки начнем сначала. Допустим, привидений не существует и нас просто… просто обманывали. Первый вопрос: зачем?

– Не знаю. Если бы, например, замок хотели продать какому-нибудь эксцентричному покупателю, который интересуется привидениями… Тогда это имело бы смысл. Но Фирвинден не продается.

– Тогда посмотрим на действие, которое произвели привидения, – произнес мой здравомыслящий родитель. – Люди были испуганы, никто не хотел служить в замке. И… – он задумался, – и, пожалуй, все. Ты уверена, что тебе не нужен врач?

– Нет. Уже почти не болит.

– Ты что-нибудь запомнила о мерзавце, который тебя ударил?

– Да. Он или она чертовски быстро бегает.

По лицу отца я видела, что он готов вспылить, но тут в дверь постучали, и на пороге показалась растерянная Минна.

– Граф Рейтерн уже нашелся? – спросил отец. – Мне надо с ним поговорить.

– Его нигде нет! – простонала Минна. – Руди осмотрел все комнаты, я заглянула даже на чердак. Все кареты на месте, лошади – в конюшне…

– А автомобиль?

– И автомобиль тоже на месте.

– А граф не может находиться в часовне? – спросила я.

– Я уже смотрела. Его там нет! Госпожа графиня не находит себе места… Она даже поссорилась с отцом, чего раньше никогда не бывало. Ей кажется, что граф мог уехать из-за его появления…

– Ну, фрау Креслер, подумайте сами, – вмешался отец. – Куда граф мог уехать? Он не общался с местными помещиками, о которых был крайне невысокого мнения, и вы же сами сказали, что все лошади на месте…

– Довольно гадать, – вмешалась я. – Зовите Вильгельма, пусть его собака попробует взять след. Если потребуется, я привезу из Шёнберга другого пса, который раньше нашел Ружку.

Рысь, услышав свое имя, беспокойно шевельнулась на подстилке. Минна объявила, что мои слова сняли с ее души тяжкий груз, и что теперь она уверена, что граф вскоре найдется.

– Не нравится мне все это, – призналась я, как только дверь за женой управляющего закрылась.

– Не беспокойся за него, – сказал отец. – Молодость способна на безрассудные поступки. Мы будем сидеть за завтраком, и тут граф непринужденно объявится и сообщит, что ему взбрело в голову ночью прогуляться. Графиня рассердится и начнет говорить, как они с доктором беспокоились, а граф только пожмет плечами.

– Думаешь? – недоверчиво спросила я.

– На что только не способен человек, чтобы досадить своим близким, – усмехнулся отец. – Я как-то раз убежал из дома, и тоже поздно вечером. Правда, надолго меня не хватило, и я успел вернуться еще до завтрака.

– Но зачем графу Рейтерну убегать? – сказала я.

– Он был не в восторге от приезда деда. Такой маленький бунт против матери, которая, несмотря ни на что, до сих пор распоряжается в семье. Не волнуйся: я уверен, он скоро вернется.

Но миновало время завтрака и даже время обеда, а Кристиан не показывался в замке. На графиню было страшно смотреть. Собака, пытавшаяся взять след, долго бегала по замку и наконец показала, что граф покинул Фирвинден через один из боковых выходов, но в саду она след потеряла, потому что ночью шел дождь. Слуги тщательно прочесали сад и прилегающий лес, но никого не нашли. Креслер велел заложить экипаж и поехал опрашивать соседей – вдруг кто-нибудь из них знает, где находится граф Рейтерн. Доктор Фридрихсон тоже не остался в стороне: он отправился на поиски внука на своем автомобиле. На всякий случай в замок вызвали пастора Тромберга и посвятили его в суть дела, но пастор тоже ничего не знал о местонахождении графа. Впрочем, он пообещал, что если услышит что-то от своих прихожан, непременно даст знать госпоже графине.

– Я не понимаю, куда он мог деться, куда! – твердила бедная мать со слезами на глазах.

Но когда вечером стало ясно, что поиски не дали никаких результатов, заговорили о том, что исчезновением графа должна заняться полиция. В гостиной собрался импровизированный совет, на котором присутствовали графиня Рейтерн, доктор Фридрихсон, управляющий, его жена, а также мы с отцом. Невозмутимый обычно доктор дал волю своему раздражению, высказав о внуке все, что думал. Он то и дело повторял слова «мальчишество», «безответственное поведение» и «несусветная глупость». Не говоря уже об огласке, которую получит дело, если они обратятся в полицию…

– А он не мог случаем сбежать к Беттине в Митаву? – спросил Фридрихсон, поворачиваясь к дочери. – Ведь она должна была приехать как раз на днях…

Графиня залилась слезами.

– Нет! Он не мог никуда уехать, я проверяла – он оставил в столе все деньги…

– Тогда я ничего не понимаю, – пробормотал старый доктор, вздергивая плечи. – Ничего!

В конце концов было решено заявить в полицию об исчезновении графа Кристиана Рейтерна, если в течение ближайших часов его местонахождение не прояснится.

– Мальчишество! – буркнул доктор.

Но когда Кристиан и утром не объявился, даже доктор Фридрихсон утратил свой апломб и нехотя согласился, что без полиции, пожалуй, не обойтись.

Уже знакомый мне следователь Чиннов прибыл в Фирвинден с несколькими людьми, которым, очевидно, было предписано оказывать ему всяческое содействие. Чиннов выслушал сбивчивый рассказ графини и ее отца, поговорил с Креслерами, а затем вызвал меня, и тут я убедилась, что хотя до того он видел меня всего лишь раз в жизни, он запомнил не только мое имя, но и род занятий, и происхождение, не говоря уже обо всем остальном.

– Вот так скучно мы живем, Анастасия Михайловна, – рокотал следователь, – то убийство, то еще какая-нибудь пакость… – Он неодобрительно покачал головой. – Разумеется, я был бы счастлив беседовать с вами при более приятных обстоятельствах, но…

Раньше я не останавливалась на внешности Чиннова, потому что для писателя в ней не было ничего, за что можно зацепиться воображением. Лет то ли 30, то ли 35, телосложение среднее, волосы русые, усы; лицо скорее широкое, серые глаза прячутся под выпуклыми веками. Заурядный с виду, он, как я уже успела убедиться, был не прочь при случае разыграть из себя незаинтересованного простака, но сейчас ему приходилось вести себя более осмотрительно, потому что в Шёнберге его уже знали и имели понятие о его методах.

– Скажите, когда вы в последний раз видели графа Рейтерна? – спросил Чиннов.

– Вечером в субботу, за ужином.

– Вы не говорили с ним после ужина?

– Это был не разговор – всего несколько фраз. Граф Рейтерн сказал, что он надеется, что завтра будет хорошая погода, и он сможет играть с Карлом Людвиговичем в теннис.

– Карл Людвигович – это телеграфист Гофман?

– Совершенно верно.

– А потом вы графа уже не видели?

– Нет.

– Могу ли я спросить, чем вы занимались в тот вечер?

– Тут нет никакого секрета. Я взяла на кухне муку и посыпала полы в том крыле, где находится библиотека.

Перо, которым следователь записывал мои показания, замерло в его руке.

– О! И зачем же вам это понадобилось?

– Если вам угодно, я могу объяснить, но предупреждаю, что рассказ будет долгим.

И я рассказала о призраках, о ночных стуках и шагах, о светящейся графине и ее мертвом псе, который завыл, и о явлении Белой дамы, после которой на гвозде остался клочок батиста.

– Я понимаю, что выгляжу глупо, – добавила я, волнуясь. – На основе одного клочка батиста сделать такие далеко идущие выводы… Но кто-то пытался убить мою рысь, а когда я посыпала пол мукой, ее убрали, чтобы не оставлять на ней следов. И… кроме того, не только я подозревала, что призраки – чей-то розыгрыш. Однажды ночью мне пришлось выйти за водой для Ружки, и я увидела графа Рейтерна, который сидел в кресле. Он сказал мне, что ждал призраков. Тогда я решила, что он… ну, бросает вызов судьбе, а теперь думаю, что он засомневался и решил проверить.

– Очень, очень любопытно, – пробормотал Чиннов, потирая подбородок и пристально глядя на меня. – Кого конкретно вы подозреваете?

Я замялась.

– Может быть, это кто-то из слуг, на которых шипела Ружка. Или сторож, чью собаку она разорвала. Но вы должны понимать, что это только мои догадки, – быстро прибавила я. – И я до сих пор не знаю, какую цель преследуют те, кто стоит за появлением призраков.

Чиннов поднял брови.

– Цель? Цель, Анастасия Михайловна, всегда бывает только одна: вы-го-да, – отчеканил он. – В самой примитивной форме – деньги, либо чуть посложнее – власть, влияние, устранение соперника. Месть – тоже одна из форм выгоды. – Он прищурился, постукивая пальцами по столу. – Скажите, кроме этих призраков, вы не замечали в замке больше ничего странного? Я имею в виду любые мелочи, пусть даже они вам кажутся несущественными.

– Нет, я ничего такого не помню, – с сожалением призналась я. – Ну разве что в библиотеке мне попалась рукопись с вырванными страницами, но вряд ли она вас заинтересует.

– Вас не затруднит принести мне эту рукопись? – попросил Чиннов. – Хотелось бы на нее взглянуть, так, для очистки совести.

– Хорошо, – сказала я, поднимаясь с места. Однако у следователя был припасен для меня еще один вопрос.

– Скажите, Анастасия Михайловна, вы совершенно уверены, что вам ничего не известно о том, где сейчас может находиться граф Рейтерн?

– Нет, мне ничего не известно, – с удивлением отозвалась я. – Я ведь уже говорила вам…

– Ах да, верно, я и запамятовал. Прошу меня простить!

Но я не поверила ему: он запомнил, где и когда я родилась, он с первого раза безошибочно назвал меня по имени-отчеству, так что он просто не мог забыть того, что услышал от меня всего несколько минут назад. «Кто-то что-то сказал ему обо мне… – мелькнуло у меня в голове. – Неужели графиня думает, что ее сын мог пропасть из-за меня? До чего же это неприятно, в самом деле!»

С такими мыслями я направилась в библиотеку, и Ружка, которая лежала возле меня все время, пока я разговаривала со следователем, захромала следом за мной.

Глава 22

Заговорщики

– Эгон Артурович! Подойдите-ка сюда и скажите мне, что вы думаете об этой книге.

Молодой немец, который приехал в замок в числе помощников Чиннова, приблизился к следователю и взял том, который я принесла из библиотеки.

– Это история рода Рейтернов, – промолвил Эгон Артурович с некоторым удивлением, листая страницы. – Безусловно, любопытный труд, но… как это сказать по-русски… на любителя…

– Там не хватает четырех страниц, – произнес Чиннов. – Меня интересует вот что: нельзя ли в кратчайшие сроки найти где-нибудь другой экземпляр и посмотреть недостающий текст?

– Сомневаюсь, ведь это рукопись, а не печатная книга…

– Ах, Эгон Артурович, голубчик, – вздохнул Чиннов, – плохо же вы знаете писателей! Нет на свете такого сочинителя, который не хотел бы, чтобы его творение стало известно как можно большему числу читателей… – Он резко сменил тон, глаза его засверкали, как лезвие ножа. – Итак: наведите справки об авторе. Кто он, где он жил, у кого сейчас его архив. Мне нужны эти страницы, слышите? Достаньте их… словом, достаньте, откуда хотите! Идите, Эгон Артурович, и помните: я на вас рассчитываю. От всех остальных поручений я вас освобождаю, но мне нужен результат именно по этой рукописи!

– Мне, право, неловко… – начала я, когда помощник Чиннова удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь. – Ведь я вовсе не уверена, что книга имеет какое-то отношение к тому, что творится в замке…

– Я тоже не был уверен, пока не увидел, как именно вырваны страницы и уничтожены все следы того, что они вообще там были, – загадочно ответил Чиннов. – Тут, Анастасия Михайловна, налицо определенный умысел. Кроме того, по дороге в замок я встретил пастора Тромберга. Он попотчевал меня разными историями о замке и, конечно, рассказал много того, что не относится к делу, но когда я сопоставил одно из его замечаний с вашей книгой… в общем, все стало ясно.

– А мне ничего не ясно, – сердито отозвалась я. – Вы ухватились за эту книгу, потому что я упомянула о ней… а если бы я сказала вам, как меня ночью в склепе схватил за горло мертвец, вы бы тоже объявили, что вам все ясно?

Чиннов метнул на меня быстрый взгляд.

– Давайте по порядку, Анастасия Михайловна, – попросил он. – Что за мертвец, о каком склепе речь и, главное, что именно вы там делали ночью?

Помявшись, я рассказала о том, как кто-то в мое отсутствие ухитрился пробраться в запертую спальню, как я схватилась с незваным гостем и потерпела поражение, как искала Ружку и оказалась в склепе, который находится прямо в замке.

– Вы меня мистифицируете, – проворчал Чиннов. – С точки зрения здравого смысла… – Он оборвал себя на полуслове и внезапно поднялся с места. – Впрочем, раз вас так встревожило это ночное приключение, предлагаю прямо сейчас спуститься в склеп и проверить, кинется ли кто-нибудь на нас.

– Вы с такой легкостью говорите об этом, – пробормотала я, ежась, – но мне бы ни за что не хотелось еще раз пережить нечто подобное.

Тем не менее я отвела Чиннова к склепу, и тут нас ожидал первый сюрприз: дверь, которая вела туда, была заперта. Я отправилась на поиски Креслера и, так как мне не хотелось углубляться в детали, сказала ему, что приезжий следователь хочет осмотреть склеп.

– Зачем это ему? – изумилась Минна, присутствовавшая при разговоре. – Он давно заперт. Граф никогда туда не заходил, и вообще никто не заходил, пока мы живем в замке.

Креслер взял ключи, а также фонарь, который я забыла прихватить с собой, и вместе со мной и Ружкой отправился к склепу, где нас ждал нахохлившийся Чиннов. По его лицу было понятно, что он принадлежит к тому типу людей, которые терпеть не могут ждать.

– Открывайте, – сказал следователь. – Анастасия Михайловна, следите за вашим зверем. Не уверен, что ему следует тут находиться.

Повозившись несколько минут, управляющий не без труда открыл дверь, запиравшуюся на старинный замок. Мы вошли, и я увидела почти то же самое, что видела в ту страшную ночь – сводчатый потолок, саркофаги и возле входа – открытый гроб из ажурного железа, сквозь переплетения которого просвечивала фигура мертвеца.

– Однако, – пробормотал изумленный Чиннов, созерцая это странное сооружение, – а это что такое?

Креслер поежился.

– К сожалению, не могу вам сказать, – ответил он. – Может быть, госпоже графине известно?..

– Да, пожалуй, позовите ее сюда, – произнес Чиннов рассеянно, обходя гроб кругом. – Кажется, Анастасия Михайловна, вы упоминали, что при бегстве отсюда потеряли свечу? – добавил он, пристально глядя на пол.

Сбитая с толку, я подтвердила, что все так и было.

– Тут ничего нет, – задумчиво уронил Чиннов, оборачиваясь ко мне. – И дверь была заперта. Учитывая, что незадолго до того вас сильно ударили по голове, можно было бы счесть, что вы стали жертвой некой галлюцинации, а на самом деле даже не были здесь. Но тогда возникает вопрос, почему вы точно описали именно этот гроб, – добавил следователь, разглядывая его. – Кстати, это вовсе не железо, как вам показалось, а… мгм… впрочем, железо, но покрытое слоем серебра. Правда, серебро за прошедшие годы сильно потемнело…

И тут только я догадалась обратить внимание на странное поведение Ружки. Когда мы спустились в склеп, рысь пошла за мной, и теперь мне стоило немалого труда удержать ее возле себя. Она шипела и скалила зубы, косясь на серебряный гроб. В это мгновение Чиннов бесстрашно приподнял край покрывала, которым был укрыт мертвец. Ружка зарычала, ее шерсть стала дыбом.

– Что там? – не выдержав, крикнула я.

Чиннов опустил покрывало и усмехнулся.

– Мертвец, Анастасия Михайловна, всего лишь высохший мертвец, – серьезно ответил он. – И он мертв уже лет двести или триста, так что он никак не мог хватать вас за горло.

Я задрожала.

– Это был молодой человек? – спросила я неуверенным голосом, припоминая свое впечатление от того, кто пытался схватить меня ночью.

– Сложно сказать, – ответил следователь. – Хотя… погодите-ка… Все зубы на месте, значит, молодой.

Но тут в склепе появились управляющий и графиня Рейтерн, которая скользнула по мне безразличным взглядом и повернулась к следователю.

– Должна признаться, я удивилась, узнав о вашем интересе к склепу, герр Чиннов… Не знаю, что вам сказала фрейлейн Ланина, но мой сын не любил тут бывать.

И она устремила на него свои красивые ясные глаза. Теперь я была почти уверена, что это она пыталась внушить следователю, что я могла иметь отношение к исчезновению Кристиана.

– Когда вы поняли, что граф исчез, вы обыскали весь замок? – спросил Чиннов.

– Да, разумеется.

– Но в склеп вы не заглядывали?

– Нет. То есть нам и в голову не могло прийти искать его здесь. Он бы никогда сюда не пришел. В часовню – да, возможно, но не сюда.

– Могу ли я узнать, почему?

– Вы же умный человек и сами все понимаете, – ответила графиня с подобием улыбки. – Смотрите, даже животное волнуется. – Она кивнула на рысь, которая по-прежнему была неспокойна. – Здесь очень… тяжело.

– Какой странный гроб, – уронил Чиннов, глядя на серебряный гроб. – Скажите, сударыня, вам случаем не известно, кто там лежит?

– Известно. Граф Мориц Рейтерн, один из предков моего покойного мужа. По наущению своей жены он убил отца, чтобы завладеть замком. После этого его младший брат Рихард убил его самого, приказал сделать такой гроб, чтобы было видно, как мертвец разлагается, приковал к гробу вдову и запер ее в склепе. Нет, ее не стали морить голодом, ей дважды в день приносили еду и воду, но она сошла с ума. А другие говорят, что Мориц никого не убивал, просто Рихард ненавидел его из-за того, что девушка, которую он любил, стала женой его старшего брата. И таким вот образом Рихард ей отомстил. Но кончилось все тем, что маленький сын Морица и его жены, которого верные люди отвезли к ее родителям, вырос, вернулся в Фирвинден и убил дядю, когда тот выходил из часовни. Я ответила на ваш вопрос?

– Более чем, – произнес Чиннов с улыбкой. – Благодарю вас, сударыня, и прошу извинить мое нескромное любопытство.

Мы покинули склеп, и я должна признаться, что испытала немалое облегчение, выйдя оттуда. Гремя ключами, Креслер запер тяжелую железную дверь.

– Скажите, а ключ от него есть только у вас? – спросил Чиннов.

Немного удивленный, управляющий подтвердил, что это именно так.

– Вы храните ключи в своей комнате? Мог ли их взять еще кто-нибудь?

– Ключ от склепа хранится вместе с ключом от часовни, – ответил удивленный управляющий. – Я не держу их в своей комнате, потому что не вижу смысла.

– То есть в теории, допустим, кто-нибудь мог их взять?

– В общем-то да, но зачем?

– Это я и хочу понять, – ответил Чиннов. – Скажите, а вы часто открывали склеп до сегодняшнего дня?

Креслер объяснил, что в склеп он никогда раньше не спускался и не открывал его.

– Значит, перед нами еще один из фокусов, на который горазды ваши привидения, – беспечно заметил Чиннов. – Не обращайте внимания, дамы и господа, – я просто пытаюсь размышлять вслух.

Когда мы вернулись в гостиную, я, не удержавшись, спросила у него:

– Вы все же считаете, что я стала жертвой галлюцинации после того, как меня ударили по голове?

– Анастасия Михайловна, – серьезно промолвил Чиннов, – профессия обязывает меня быть реалистом. Мертвец не может хватать за горло, это может сделать только живой человек, но в склепе Рейтернов таковых не наблюдается. Следы и синяки на шее обычно сохраняются долго, там мягкие ткани, но на вашей шее ничего подобного нет, да вы и сами говорите, что ничего такого не было с самого начала. С другой стороны, по вашему описанию склепа ясно, что вы там были. То есть склеп все же был открыт, вы заглянули туда, вообразили себе нечто жуткое и убежали. Потом кто-то запер склеп.

– Но зачем… – начала я.

– Фирвинден загадал нам очередную загадку, – усмехнулся Чиннов. – Но вы не беспокойтесь. В свое время мы узнаем ответ.

Следователь и его помощники заночевали в замке. К сожалению, на следующее утро я встала непростительно поздно – в десятом часу – и все проспала. Однако вскоре ко мне прибежала взволнованная Минна.

– Следователь объявил, что все слуги арестованы, и никто не имеет права покидать замок! – выпалила она. – И он нашел дыру в стене! Под гобеленом с музыкантами…

Я помнила этот старинный гобелен – он висел в одной из комнат недалеко от библиотеки, на том же этаже. Я засыпала Минну вопросами, но жена управляющего мало что могла мне сообщить.

– Дыра в стене, а за ней потайной ход, кажется… Помощники Чиннова его исследуют. Кстати, я говорила вам о Теодоре? Он заперся в своей комнате и не хочет выходить… С ним его жена. Теодор кричит, что он честный человек и не даст себя арестовать!

– Зря мы верили, что она парализована, – сказала я. – Думаю, она совершенно здорова и притворялась, чтобы ее никто не подозревал…

– Она не может быть здорова! – возмутилась Минна. – Доктор Мюллер осматривал ее и объявил, что надежды на выздоровление очень мало…

Снизу донеслись глухие удары: это полицейские ломали дверь комнаты Теодора.

Полагаю, вы понимаете, каково это – чувствовать, что рядом с тобой происходит нечто важное, и быть вынужденным довольствоваться только ролью зрителя. Чиннов развел бурную деятельность: он арестовывал, допрашивал, учинял обыски в комнатах прислуги и самым обидным образом предпочел забыть обо мне, о моем отце, о Минне, о Креслере и даже о графине Рейтерн. Так как повар находился под арестом, пришлось нам с Минной заняться стряпней. После обеда стало известно, что Чиннов отпустил кучера Арнольда, но покамест запретил ему покидать пределы замка. Само собой, что мы с Минной тотчас поспешили к Арнольду и попытались узнать у него хоть что-нибудь, но бедняга, похоже, и сам до сих пор не мог толком осмыслить происходящее.

– Я же знал их всех! – сбивчиво говорил он, переводя взгляд с Минны на меня. – И Теодора, и Лизу, и Фердинанда, и Вильгельма… Мне казалось, они не могут затеять ничего плохого! А они… И дворецкого – за что? Ну, строгий он был, но куда же без этого в таком доме…

Минна открыла рот.

– Ты хочешь сказать, они убили дворецкого?

– Следователь так думает, – нехотя ответил Арнольд. – Он им мешал. Он везде ходил, за порядком следил… Он бы заметил, как они ломают стену…

И только тут меня осенило. Так вот что означали ночные стуки и шумы, которые мы приписывали привидениям…

Слуги ночью тайно ломали стену! Но зачем? Искали старинный потайной ход – который, судя по всему, в конце концов нашли. Но опять же – зачем?

– У меня даже голова разболелась от всех этих вопросов! – пожаловалась Минна.

Вечером ко мне в дверь постучал один из помощников Чиннова и сообщил, что Полиевкт Филатович ждет меня в библиотеке.

– Скажите, – не утерпела я, – а ему уже удалось напасть на след графа Рейтерна?

– Полагаю, – спокойно ответил помощник, – что Полиевкт Филатович вам сам все объяснит. Я же нахожусь на службе и не имею права ничего сообщать вам, пока ведется следствие.

В сопровождении этого бессердечного сухаря и моей чудесной Ружки, которая всюду ковыляла за мной, как тень, я направилась к библиотеке. Неожиданно рысь зашипела, и я застыла на месте как вкопанная.

Возле входа в библиотеку парил светящийся призрак убитой графини Рейтерн, а через мгновение к нему присоединился черный пес с перерезанным горлом, и я вся напряглась, ожидая, что вот-вот вновь услышу его жуткий вой.

Глава 23

Золото Рейтернов

– Просто поразительно, – уронил Чиннов, – какое действие способно производить в сумерках старинное платье, измазанное фосфором.

Я сидела на стуле в библиотеке, обхватив себя руками, и меня до сих пор била дрожь. Ружка улеглась у моих ног, скаля зубы в сторону черного пса, которого держал на поводке следователь. В некотором отдалении, между библиотечными шкафами стояли задержанные слуги: Теодор, Фердинанд, Лиза и сторож со своей женой Мартой, которых караулили полицейские. Эмилия в своем кресле на колесиках тоже была тут, и муж, верный привычке, старался держаться поближе к ней.

– Вообще сторож Вильгельм Грюн оказался превосходным дрессировщиком, – неторопливо продолжал Чиннов. – Вильгельм, не хотите показать нам, как вы выучили пса выть?

– Катитесь к черту, – угрюмо ответил тот.

– Я ведь все равно догадаюсь. – Чиннов немного поразмыслил. – Свистеть нельзя, это бы привлекло внимание Анастасии Михайловны. Тогда что? Какой-то жест?

Он поднял руку, и в то же мгновение пес, задрав морду, протяжно завыл. Чтобы убедиться, что он прав, Чиннов проделал этот трюк несколько раз, пока Лиза не выдержала.

– Хватит! – пронзительно закричала она. – Вы можете гордиться собой, вы вывели нас на чистую воду, но хватит! Довольно!

– А перерезанное горло пса? – спросила я.

– Алая краска. Полагаю, что сторож, спрятавшись за выступом стены, подавал знаки псу, а кто-то из его сообщников манипулировал фосфоресцирующим платьем на длинной черной палке. Разумеется, наши заговорщики предпочли бы что-нибудь попроще, но у них не было выбора. Им приходилось следовать уже известным легендам о привидениях Фирвиндена, и они прекрасно справились со своей задачей, хотя кое-что оказалось не так уж просто. Взять хотя бы собаку, которую приходилось прятать от всех… Но так как у Вильгельма отдельная сторожка, в которую редко заглядывают посторонние, задача упрощалась.

– А Белая дама? – спросила я.

– Тоже фокус, разумеется. К сожалению, мои люди нашли только обгоревшие клочки батиста в кухонном очаге. Белую тряпку, которая играла роль привидения, успели уничтожить. Впрочем, для суда хватит и того вымазанного фосфором наряда, который сообщники в спешке спрятали среди рухляди на чердаке.

– А клавесин? Неужели… – и я осеклась.

Чиннов взял со стола какое-то странное механическое приспособление с крошечными молоточками и показал его мне.

– До того, как стать поваром, Фердинанд служил помощником фокусника. От той поры у него осталось это устройство. Вы кладете его на струны инструмента – пианино или клавесина, например, – и через некоторое время инструмент начинает играть сам собой какой-нибудь простенький мотив. Простой трюк, но крайне эффективный, чтобы изумить зрителей… или, допустим, нагнать на них страху.

Так вот почему мелодия, которую играл клавесин, показалась мне до странности однообразной…

– Но зачем? – спросила я, не выдержав. – К чему столько усилий?

Чиннов посерьезнел и передал поводок пса одному из полицейских.

– Полагаю, что ответ надо искать на тех страницах, которые исчезли из рукописи, – сказал он. – Прошу вас, Эгон Артурович. Вы славно потрудились, и что приятнее всего – ваши усилия увенчались полнейшим успехом.

Эгон Артурович выступил вперед и откашлялся.

– По вашему поручению я произвел розыски второго экземпляра, разослав по телеграфу срочные запросы во все известные мне библиотеки Курляндии. В течение дня я получил утвердительный ответ из библиотеки дворянского собрания в Митаве. Там хранится, как сообщил библиотекарь, схожий по объему манускрипт с идентичным названием. Так как я не был уверен, что номера страниц в обоих экземплярах совпадают, я объяснил проблему, описал главу, о которой идет речь, и запросил краткое содержание фрагмента, которого у нас нет. – Эгон Артурович перевел дыхание. – Через два часа я получил ответ из Митавы. Судя по всему, на четырех страницах, которые кто-то вырвал из известного нам тома, речь идет о кладе Рейтернов.

– О кладе? – машинально переспросила я.

– Ну да, – кивнул Чиннов. – Все произошло из-за графини-католички, которую убили во время охоты, а точнее, из-за ее мужа, Конрада Рейтерна. После убийства жены вдовец проявил такую жестокость, что против него восстали окрестные жители. Они подступились к замку, грозились сжечь его и истребить всех Рейтернов. Тогда граф Конрад собрал значительную часть своих богатств и спрятал, чтобы они не достались врагам. Через несколько месяцев он умер, и нам известно, что его брату достались только замок и земли. То есть старший брат не успел сообщить младшему, где он спрятал сокровища. Несколько поколений искали их, но так ничего и не нашли и в конце концов махнули на них рукой. В середине прошлого века один дотошный историк, которого наняли, чтобы он написал историю рода Рейтернов, в своем рукописном труде пересказал все известные ему факты. А потом рукопись попалась на глаза Теодору, у которого, если вы помните, репутация человека, ради денег готового на все. И он решил найти клад, используя те немногие данные, которые стали ему известны. Верно, Теодор?

– Вы хорошо говорите, герр следователь, – ответил слуга, недобро кривя рот. – Только вот эти проклятые деньги были нужны мне, чтобы поставить Эмилию на ноги. За деньги врачи творят чудеса, и даже доктор Мюллер сказал, что в хорошей лечебнице, при должном уходе моей жене стало бы лучше! Но так как я был нищим, никто из господ докторов не стал бы даже разговаривать со мной!

– Так или иначе вы не могли искать клад в одиночку, – заметил Чиннов. – Конечно, некоторые обстоятельства облегчали дело – к примеру, то, что владельцы много лет не приезжали в замок, и прислуги в нем осталось мало. Но все же, если бы кто-то увидел, чем вы занимаетесь по ночам, вас бы немедленно уволили. Поразмыслив, вы решили привлечь на свою сторону остальных слуг. Фердинанд, Вильгельм и Марта согласились вам помочь, но оставался дворецкий, строгий старик, договариваться с которым было бесполезно. Тогда вы и организовали первое явление призрака убитой графини Рейтерн, роль которого сыграло светящееся платье. Его появление так подействовало на бедного Вебера, что вскоре его хватил удар.

– Я рад, что вы признаете, что мы не убивали дворецкого, – спокойно заметил Фердинанд.

– Физически – нет, но вы способствовали его смерти, вы, если угодно, спровоцировали ее. Вам и вашим сообщникам было нужно, чтобы по ночам никто не ходил по замку и не мог вам помешать. Легенды о привидениях Фирвиндена – о Белой даме, об убитой графине Рейтерн и воющей собаке – оказались как нельзя кстати. Смерть предыдущего управляющего от воспаления легких и паралич Эмилии также сыграли вам на руку. Вы стали утверждать, что в замке нечисто, что призраки приносят беду. То, что Эмилия якобы кого-то видела до своей болезни, известно только от вас, и то, что управляющий Блуменау столкнулся с призраком, тоже известно только от вас. Вы искусно нагнетали панику, время от времени организуя появление привидений и разные странные явления вроде клавесина, который играл сам по себе. Вы испугали новую горничную так, что она отказалась от места, и это позволило вам внедрить в замок вместо нее вашу сестру Лизу, которая была в курсе поисков клада. Теперь в Фирвиндене оставались только четверо людей, не участвующих в заговоре – управляющий с женой и кучер Арнольд с женой, но Арнольд жил вне замка, при конюшне, и не мог вам помешать, а герр Креслер и его супруга боялись ночью выходить из своих комнат.

– И все эти ночные шумы, шаги и стуки… – не выдержала я.

– Да, – кивнул Чиннов, – вы слышали, как ломают стену неподалеку от библиотеки в поисках потайного хода, в конце которого, как вычислил Теодор, должен находиться тайник с сокровищами. Работа была тяжелая, потому что к утру надо было уничтожать все следы и завешивать лаз гобеленом. Но Теодор и тут нашелся: под тем предлогом, что он боится призраков, он поставил на свою дверь мощные засовы и уносил крупные камни к себе, после чего незаметно вывозил их из замка и избавлялся от них. Лиза, как я понял, подметала полы и уничтожала все следы ночной работы.

– А клад? – спросила я. – Они все-таки нашли его?

– О, – протянул следователь, – все оказалось не так просто, как они думали. Потайной ход, который им в конце концов удалось обнаружить, расходился в две стороны. Коридоры от старости обрушились, и надо было расчищать завалы, но хуже всего оказалось то, что было неизвестно, куда именно надо пробиваться, чтобы найти клад. Наши заговорщики потратили немало времени на ту часть хода, которая – как в конце концов стало ясно – вела за пределы замка, туда, где прежде находилась отдельная часовня. И мало того, что долгое время они работали вхолостую, – Креслеры, устав бояться, если можно так выразиться, пригласили вас с отцом пожить в замке. Заговорщикам пришлось отвлечься на то, чтобы устроить еще несколько представлений с привидениями, и своей цели они достигли: вы все были так испуганы, что ночью не покидали своих комнат. После этого сообщники начали расчищать другой ход и добрались-таки до небольшой комнаты в толще старой башни, где Конрад Рейтерн спрятал свои сокровища. Той ночью, когда вам устроили явление Белой дамы, чтобы отбить у вас охоту путаться под ногами, слуги наконец-то проникли в тайник и вынесли оттуда около половины того, что там хранилось.

– Почему только половины? – вырвалось у меня.

– А думаете, легко перетаскивать сундуки с золотом? – насмешливо сощурился Чиннов. – И речь идет не только о золотых монетах, но и об украшениях, о графской короне, которой нет цены, о дорогих мехах – эти от старости, конечно, уже испортились, но вот с золотом ничего не случилось. Теперь вы понимаете, почему Теодор сегодня утром заперся в своей комнате и отказывался выйти, пока мои люди не сломали дверь… Он до последнего не хотел подпускать нас к сокровищам, которые перетащил к себе из тайника.

Теодор дернул нижней челюстью и отвернулся. Он неловко погладил безжизненную руку своей жены, лежащую на подлокотнике, но его пальцы дрожали.

– У меня только два вопроса, – сказала я, стараясь не выдавать свое волнение. – Что случилось с графом Рейтерном? И зачем надо было стрелять в мою рысь?

Чиннов обернулся к сообщникам, словно предоставляя им право ответа. Но все молчали, угрюмо глядя мимо меня.

– Это чертово животное следило за нами, – наконец нехотя выдавил из себя Теодор. – Оно оказалось умнее людей. И оно стало шипеть и бросаться на нас, когда вы были рядом. Ваша рысь изо всех сил старалась привлечь к нам внимание… а нам оно было совсем не нужно.

– Это вы стреляли в нее? – спросила я.

И тут, к моему удивлению, подала голос Марта.

– Нет. Рысь не подпустила бы его к себе с ружьем. Это я подстерегла ее, когда она была в лесу, и выстрелила. Она убежала, скуля от боли, и я решила, что она сдохнет в лесу, но не вышло. Теодор велел мне не волноваться, мол, сокровища уже близко и надо думать о них, но я боялась, что рысь нас выдаст…

– Хватит нести чушь, – одернул ее Теодор. – Я тебе с самого начала говорил, чтобы ты поменьше думала о рыси! А ты велела Вилли напустить на нее пса – зачем? Только все усложнила…

– У меня еще один вопрос к вам, Марта, – вмешалась я. – Это вы забрались в мою комнату и ударили меня по голове?

– Ну я. Но я совсем не желала вам зла. Я просто хотела прикончить это чертово животное, чтобы оно больше нам не мешало.

У нее было туповатое веснушчатое лицо со вздернутым носом, огромные крестьянские руки, широкие покатые плечи и голос, почти лишенный эмоций. До сегодняшнего дня я говорила с ней от силы раз десять, и сейчас я пыталась понять, почему ничто в ее поведении меня не насторожило, почему, ежедневно общаясь с Теодором, Лизой, Вильгельмом, Фердинандом, я так и заметила ничего подозрительного. Ведь тогда, когда я сидела у пруда в день своего прибытия, и Теодор подошел ко мне, он хотел вызнать, как долго мы с отцом пробудем в замке. Но мы, как и Креслеры, вовсе не были крепкими орешками, и нас оказалось так же легко напугать, как и их.

– Скажите, – вкрадчиво осведомился Чиннов у сообщников, – а графа Рейтерна вы тоже прикончили, чтобы он вам не мешал?

Слуги заволновались.

– Послушайте, – сердито начал Фердинанд, – мы не убийцы…

– Но ведь граф Рейтерн оказался не так легковерен, как все остальные, – заметил Чиннов. – Однажды ночью он остался в гостиной, чтобы посмотреть, что будет происходить. Он подозревал вас, не так ли? Тогда вы устроили явление Белой дамы, и оно позволило вам спокойно вынести из тайника половину клада. Но ведь вторая все еще оставалась в башне. Что было в следующую ночь? Ту самую, когда граф исчез? – Чиннов подошел к Теодору и впился взглядом в его лицо. – Что вы с ним сделали? – тихо, но страшно отчеканил следователь. – И зачем вы открывали склеп? Что, там тоже были какие-то сокровища?

– Я уже сто раз повторил вам: мы ничего не делали! – выкрикнул Теодор. – Никакой склеп мы не открывали, клад совсем в другом крыле находится… В замке было слишком много посторонних, ведь приехал доктор Фридрихсон… Потом Лиза заметила, как эта, – он кивнул на меня, – рассыпала на полу муку, и мы занервничали…

– Я не верю ни единому вашему слову, – холодно промолвил Чиннов, сжигая его взглядом. – Много посторонних – это один доктор? И зачем выметать муку, если вы не оставили на ней свои следы? Нет, вы заметили муку уже после того, как наследили на ней, именно поэтому вам и понадобилось чистить пол. Что, граф Рейтерн застал вас за этим занятием и стал требовать объяснений?

– Мы не видели графа Рейтерна в ту ночь! – упрямо сказал Фердинанд. – Мы собрались у Теодора, как обычно… тут он заметил, что Марты нет, спросил у Вильгельма, где она… Вилли стал бормотать, что жена сейчас придет… Прибежала Марта, Теодор напустился на нее, и она стала рассказывать, как забралась к вам… Он стал орать на нее, мол, он же велел ей забыть об этой чертовой рыси, что сейчас вы разбудите весь замок, нажалуетесь графу, у них будут неприятности… Но все было тихо. Теодор сказал, что нам лучше разойтись, все остальные возмутились… Еще бы – оставлять такие сокровища! Мы отправились к лазу, Теодор шел сзади, бурча себе под нос, что все катится кувырком и мы ведем себя, как последние идиоты… Он первым заметил муку на полу, когда остальные уже прошли по ней, и накинулся на Лизу, что она не уследила за вами. Мы наследили не только в коридоре, но и на коврах в комнате… на них остались наши следы из муки. Теодор сказал, что все, хватит, сегодня мы никуда не полезем, надо срочно все подмести и не забыть как следует вычистить обувь. И вместо того, чтобы доставать сокровища, мы занялись полом и коврами… – Повар несмело покосился на меня. – Не буду говорить, как вас ругали в ту ночь… честили на все корки… Марта вообще предлагала пойти к вам и свернуть вам шею, чтобы вы нам больше не мешали…

– Ты что несешь, болван! – вне себя крикнула жена сторожа. – Думай, что говоришь…

– Я рассказываю господину следователю, как все было, – огрызнулся Фердинанд. – Ты почему-то особенно ее ненавидела, – добавил он, обращаясь к Марте. – С тех пор, как фотограф бегал за ней по саду со своим аппаратом, как собачонка…

Тут Марта так злобно сверкнула на него глазами, что он счел за благо умолкнуть.

– Итак, все было тихо и мирно, не считая того, что фрау Грюн ударила фрейлейн Ланину по голове, но это не в счет, раз фрейлейн осталась в живых, – с изысканной вежливостью промолвил Чиннов. – Вы убрали все следы своего пребывания, вычистили обувь и просто разошлись. Я правильно вас понимаю?

– Все так и было, – сказал Теодор. – Мы не видели графа Рейтерна в ту ночь и понятия не имеем, куда он делся.

Чиннов отвернулся.

– Вы все постоянно повторяете одно и то же, – промолвил он с легкой гримасой раздражения. – Что вы не видели графа, вы не знаете, что с ним стало, и, разумеется, вы понятия не имеете о том, куда он исчез. А ведь, например, фрау Грюн сочла вполне естественным предложить убить фрейлейн Ланину только за то, что та стала подозревать, что привидения являются розыгрышем. Что же вы сделали бы с тем, кто застал вас ночью в двух шагах от лаза, который вы тщательно скрывали? Что бы вы сделали с человеком, который стал бы между вами и вашими мечтами о богатстве? – Глаза Чиннова угрожающе сверкнули. – Вы бы убили его, и не вздумайте убеждать меня, что это не так.

– Мы не убивали графа Рейтерна! – выкрикнула Лиза и бурно зарыдала. – Мы его пальцем не тронули…

– Лиза, перестань, – холодно промолвил Вильгельм, который до тех пор молчал. – У него нет никаких доказательств. Что, господин следователь, вы нашли где-нибудь следы крови или другие улики, указывающие на убийство? У вас ничего нет против нас. И вы ничего никогда не докажете!

И он усмехнулся так, что я, завидев эту усмешку, окончательно убедилась в том, что Чиннов прав.

– Вы правы, – спокойно промолвил следователь, – я ничего не нашел. Потому что той ночью вы не только подметали муку – вы уничтожали и более важные следы, которые остались после убийства графа. Именно поэтому вы не рискнули лезть за второй половиной сокровищ – у вас были дела поважнее. Скажите, куда вы дели тело?

– Не было никакого тела! – простонала Лиза сквозь слезы.

– Мы не убивали графа, – пробормотала Марта. – Вы заблуждаетесь!

– Я же все равно найду доказательства, – настойчиво гнул свою линию Чиннов. – И я в любом случае узнаю, что именно вы с ним сделали. У вас был сговор, граф Рейтерн помешал вам, и вы его убили. Сейчас вы твердите мне то, о чем вы договорились ночью, когда поняли, что наделали. Вы ничего не знаете, никого не видели и вы вообще ни при чем!

– Именно так! – с вызовом проговорил повар.

– Возможно, это было случайное убийство, – продолжал следователь. – Вы не хотели убивать графа, но так получилось. Только чем дольше вы будете упорствовать, тем хуже придется вам всем. Ни один суд не примет на веру ваши показания о том, что вы всего лишь подмели той ночью муку и разошлись.

Сообщники молчали, переглядываясь. Лиза была бледна, как смерть; Марта ожесточенно кусала губы. Фердинанд выглядел растерянным, Вильгельм, казалось, колебался. Но тут раздался спокойный голос Теодора.

– Господин следователь, вы вольны выдвигать любые версии. Но мы не имеем никакого отношения к исчезновению графа Рейтерна, и больше нам нечего сказать по этому поводу.

– Хорошо, – на удивление легко согласился Чиннов. – Так и запишем в протокол.

Из последующих дней у меня остался в памяти силуэт одетой в черное графини Рейтерн, которая в изумлении смотрела на груду золотых монет и украшений, извлеченных из тайника. Чиннов что-то говорил ей, но она не слушала. Возле дочери стоял доктор Фридрихсон, готовый в любую минуту прийти ей на помощь, если понадобится.

– Я слышала когда-то разговоры о кладе Рейтернов, но даже мой муж смеялся над ними, потому что не верил ни единому слову, – промолвила наконец графиня, тяжело качая головой. Она достала платок и стиснула его в пальцах. – Поверьте, я бы отдала все сокровища мира за то, чтобы мой сын был жив…

Люди Чиннова обыскали лес, обшарили пруд и даже перекопали погреб в домике сторожа, так как полагали, что он мог зарыть там тело убитого. Но не прошло и двух месяцев, как тайна разъяснилась сама собой. В тихой заводи реки Неменек всплыл мужской труп, который утопили, привязав к нему тяжелый груз. С течением времени веревки сгнили, и разбухшее, наводящее оторопь тело поднялось на поверхность. Первым его заметил мальчишка, учившийся в школе у Августина Каэтановича, и побежал рассказывать всем о страшной находке. По остаткам одежды, кольцу на руке и янтарной фигурке в кармане не без труда опознали Кристиана Рейтерна. Он был убит выстрелом в голову. Револьвер, из которого его застрелили, после долгих поисков был обнаружен в комнате Теодора, в хитроумном тайнике, устроенном за одним из шкафов.

Глава 24

Кошмар

Мне до сих пор невыносимо трудно говорить о том, что произошло потом, но я все же попытаюсь, чтобы не нарушать целостности повествования.

Пока тело не было найдено, теплилась хотя бы призрачная надежда на то, что Кристиан остался жив, и я цеплялась за нее до последнего. Но после того, как Чиннов показал мне янтарную фигурку, которую я подарила убитому, и спросил, узнаю ли я ее, надеяться уже было не на что. Клад далекого предка убил потомка, и ничто в этом мире не имело больше значения.

Я плохо помню, как я жила в те страшные дни, когда стало понятно, что все кончено и Кристиана больше нет. Я двигалась, ела, спала, как-то существовала, но это существование замыкалось в пещере скорби: тьма слева, тьма справа, тьма везде. Горе поглотило меня, я не ощущала ничего, кроме него, и все остальное сделалось мне безразлично.

В почтовом отделении я больше не работала. Графиня Рейтерн, надо отдать ей должное, повела себя крайне деликатно. Она не давала нам с отцом понять, что теперь, когда афера с привидениями разоблачена, мы стали в замке совсем лишними; также она не препятствовала моему появлению на похоронах. Вообще графиня держалась так, что вызывала всеобщее уважение. Другая мать на ее месте стала бы осыпать убийц проклятьями; графиня не стала опускаться до публичных проявлений скорби, но от Чиннова я узнала, что она употребила все свои связи на то, чтобы дело поручили лучшему в Курляндии обвинителю. Суд я помню плохо, хотя меня и вызывали свидетельницей. Само собой, обвиняемые были признаны виновными и приговор оказался максимально суровым, а Чиннова, успешно раскрывшего столь громкое дело, повысили и перевели в Митаву. Все шло своим чередом, и только Кристиана мне никто не мог вернуть. Я совершила ошибку, я проглядела зло, которое гнездилось совсем рядом со мной, и я знала, что за эту ошибку я буду расплачиваться до конца своих дней.

Брат Саша звал меня в гости, мать прислала никчемное письмо, которое должно было приободрить и внушить, что у меня еще все впереди, но только вывело меня из себя. Не зная, чем себя занять, я иногда часами гуляла возле замерзшего пруда и вяло размышляла о том, что если пойти по тонкому льду, можно провалиться в воду, и если мне повезет, никто меня не спасет. Но рядом всегда находилась Ружка, которая хромала после ранения, и ветеринар сказал, что хромота останется с ней навсегда. Я не могла оставить ее даже на моего отца.

В 1905 году империя зашаталась. Забастовали рабочие в городах, началось вооруженное восстание в Москве, террористы убивали министров и губернаторов, но я едва заметила то, что творилось в моей стране, и отголоски тревожных новостей, которыми были полны газеты, доносились до меня как глухой, хоть и назойливый шум. Весной отец получил новое назначение – в Анненбург, о котором я знала только то, что он находится в 21 версте от Митавы. Графиня после суда уехала в Германию, и в замке оставались только Креслеры и новые слуги, которые вовсе не склонны были верить в то, что привидения оказались ненастоящими, и пугались каждого шороха. Молоденькая пухленькая горничная Ядвига как-то разоткровенничалась со мной и сообщила, что по замку бродит утопленник.

– Какой утопленник? – машинально спросила я.

– Граф Кристиан Рейтерн, – ответила горничная, зачем-то с испугом оглянувшись на дверь.

– Его не утопили, – точности ради поправила я собеседницу. – Его застрелили.

Ядвига покачала головой. Мне говорили, что до поступления в замок она была задорной хохотушкой с ямочками на щеках, но в Фирвиндене я редко видела, чтобы она улыбалась.

– И перестаньте выдумывать, – добавила я сердито. – Никаких привидений нет.

– Но ведь они тут были, я имею в виду, настоящие! – горячо воскликнула Ядвига. – И отец графа Кристиана видел Белую даму… а я видела утопленника, вот как вижу вас сейчас. – Она снова оглянулась и понизила голос до едва различимого шепота. – Он ходил там, где старая детская… куда больше никто не заглядывает. Казалось, что с него течет вода, но он не оставил мокрых следов. И вы как хотите, но я точно знаю, что это был убитый граф…

Старая детская находилась среди заброшенных комнат, которыми больше никто не пользовался. Я походила по комнате, потрогала старую деревянную лошадку, пытаясь представить на ней маленького Кристиана, и мое сердце наполнилось нежностью.

«Может быть, если он стал призраком, – подумала я, – он что-нибудь мне сообщит… что-то, о чем не успел сказать при жизни». Я перенесла в детскую кресло и в ближайшую ночь устроилась на нем. Ружка прикорнула у моих ног.

Итак, я сидела в кресле, а слева от меня темнел прямоугольник окна, в котором красовалась круглая желтоватая луна. Я вспомнила, что совсем недавно было полнолуние и что многие верят, что именно в это время призракам легче разгуливать по земле. Не знаю, сколько я просидела в кресле, но в какой-то момент я поймала себя на том, что у меня стала затекать спина. И тут под полом послышалась возня и писк. «Мыши», – мелькнуло у меня в голове, но писк неожиданно стал нарастать и превратился в угрожающий клекот и звук, похожий на царапанье тысяч когтей по чему-то твердому. Я вцепилась в подлокотники до боли в пальцах, и внезапно детская осветилась – но это была уже не детская, а огромная мрачная столовая на первом этаже. Сами собой вспыхнули канделябры на столе и люстры под потолком, и тотчас стало видно, что за столом сидят рыцари в доспехах, но все они были неподвижны, словно их заколдовали. Один подносил ко рту кубок с вином и так и замер, другой смеялся, повернувшись к соседу, и застыл в этой позе, третий силился запихать в рот огромный кусок мяса и навеки остался с раздутыми щеками и выпученными глазами.

То, что произошло в следующее мгновение, испугало меня едва ли не больше, чем неожиданное превращение детской в пиршественный зал. Холодный ветер пронесся по залу, и стало ясно, что все фигуры рыцарей сделаны из песка, потому что они стали рассыпаться на глазах. Песок утек в щели между половицами, и через несколько мгновений зал опустел. Пламя свечей горело по-прежнему ровно и ярко, но тревоживший меня клекот стих.

«Это кошмар, – поняла я во сне. – Надо проснуться».

Но стоило мне моргнуть, и я оказалась уже не в столовой, а в какой-то незнакомой комнате, напоминающей дамский будуар. Я стояла у зеркала, но мне почему-то казалось, что в нем отражаюсь не я, а кто-то другой, и это мне не понравилось.

Я отвернулась от зеркала, и из тьмы мне навстречу вышел призрак. Он выглядел почти как человек, но казался полупрозрачным. Вода лилась из его глаз и капала с волос.

– Тебе придется все исправить, – шепнул он. – Найди портрет.

В следующее мгновение я почувствовала, что кто-то схватил меня. И в самом деле, из зеркала показались руки, которые вцепились в мои плечи, запястья, шею и пытались утянуть меня к себе. Я закричала…

– Господи боже мой, – произнес кто-то совсем рядом со мной, – да этому просто названия нет!

Я подскочила на месте. Свет лампы ударил мне в глаза, и я увидела, что возле меня стоит рассерженный отец. Разбуженная Ружка недовольно крутила головой.

– В чем дело? – промямлила я.

– Это я должен спросить у тебя, в чем дело! – в запальчивости ответил отец. – Спишь ночью в заброшенной комнате, кричишь во сне… знаешь, как ты сейчас кричала? Я решил, что тебя убивают…

– Мне приснился кошмар, – пробормотала я, оглядываясь. Вид знакомой деревянной лошади успокоил меня: значит, я по-прежнему нахожусь в детской, и сон оказался всего лишь сном.

– Так, – решительно объявил родитель, – с меня хватит! Этот замок измучил тебя. Завтра же ты собираешь вещи, и мы уезжаем!

– Ты же говорил, – пробормотала я, – что мы уедем только в пятницу…

– Я передумал. Все равно я уже сдал дела Серафиму, да и в Анненбурге нас ждут…

Утром я попрощалась с Креслерами. Минна даже немного всплакнула и сунула мне прощальный подарок – отрез шелка, в котором я позировала Юрису.

– Он вам пойдет куда лучше, чем мне, – сказала она. – Прощайте и будьте счастливы!

В Шёнберге, когда мы с отцом и Ружкой ждали дилижанс до Бауска, Гофман пришел нас проводить, а через некоторое время к нему присоединился Августин Каэтанович. Так как нам предстояло путешествие, я надела на рысь ошейник и прицепила к нему поводок, чему Ружка была вовсе не рада.

– Вот, и вы тоже покидаете нас, – вздохнул Гофман.

– Ну, может быть, мы с вами еще встретимся, – сказала я. – Если вас, например, тоже переведут в Анненбург…

– Вряд ли, – ответил Гофман. – Там ведь нет телеграфа, только почта.

Тут отец спохватился, что забыл что-то купить в дорогу, и отошел вместе с телеграфистом. Августин Каэтанович серьезно посмотрел на меня.

– Вы не рады, что уезжаете? – спросил он.

– Я не знаю, – призналась я. – Иногда я вспоминаю, как прошлой осенью… Кристиан, Юрис, вы, я, Карл Гофман… И Креслеры… Как мы играли в теннис, пели, музицировали, фотографировались… как мы, в сущности, были счастливы…

На глазах у меня выступили слезы, и я полезла за платком.

– Я тоже сохранил об этом времени наилучшие воспоминания, – ответил Августин Каэтанович, волнуясь. – И я хочу сказать… если вам понадобится друг… Вы всегда можете рассчитывать на меня.

– Вы получаете известия от Юриса? – спросила я. – Как он сейчас?

– Женат, живет в хорошем доме в Либаве, – произнес Августин Каэтанович после паузы. – Но к фотографии он охладел, у его жены и так достаточно денег. Теперь он помогает дяде в торговле. – Он немного помедлил. – Вы не обидитесь, если я скажу вам кое-что?

– Не могу знать наверняка, – отозвалась я, – пока не услышу, что вы мне скажете.

– Вы еще молоды, у вас вся жизнь впереди, – серьезно проговорил Августин Каэтанович. – У вас все наладится. – Он заметил, что я собираюсь протестовать, и быстро добавил: – Нет, я не буду вас сейчас поучать, что время лечит, и тому подобное. Время не лечит, оно лишь наносит новые раны, а старым приходится просто отступить. Ваша рана тоже однажды станет старой. Надо говорить себе это иногда, если жить становится совсем невмоготу.

Переезд в Анненбург выдался на редкость утомительным, потому что Ружка вызывала всеобщее любопытство, и мне не раз и не два пришлось отвечать на вопрос, не циркачка ли я. Кроме того, некоторые пассажиры в дороге от скуки пытались дразнить рысь, ошибочно считая, что если зверь находится на поводке, он не может причинить урона. Легко представить себе, как я была рада, когда мы с отцом и Ружкой наконец добрались до Анненбурга; но моя радость быстро кончилась, как только я ознакомилась с вверенным нам участком. Анненбург был еще меньше и еще провинциальнее, чем Шёнберг; как указал Гофман, здесь не имелось даже телеграфа. Начальником почтового отделения оказался молодой, но уже плешивый человек, который боялся всего на свете. Он постоянно дрожал, как бы не потерять денежный пакет или важное письмо, а слово «растрата» приводило его в священный ужас. В сущности, он обладал скромным и незлобивым характером, но его запуганность оборачивалась против него, потому что нельзя всерьез принимать того, кто трепещет при виде собственной тени. Дома с ним никто не считался, а теща, жившая с семьей дочери, беззастенчиво помыкала зятем. Привыкшая во всем верховодить, она попыталась точно так же обращаться и с нами, и тогда мы с отцом и Ружкой предпочли перебраться с казенной квартиры в съемное жилье. За него надо было платить, но наша хозяйка запросила немного, и к тому же к нашим услугам был небольшой сад, где Ружка могла гулять сколько ей вздумается.

Я не могу сказать, что Анненбург вылечил меня от тоски или что на новом месте я стала меньше страдать. Да, теперь Фирвинден был далеко, но ведь в моих воспоминаниях он всегда находился рядом. Мне все еще было мучительно больно думать о Кристиане и о том, что произошло в замке. Порой мне казалось, что эта боль останется со мной на всю жизнь, и я задавала себе вопрос, а стоит ли в таком случае жить. Держало меня немногое: отец, к которому я была привязана, и ручной зверь, из-за меня ставший калекой, и все же временами меня охватывало отчаяние. Я думала: почему, ну почему это должно было случиться со мной, почему мне суждено было влюбиться в человека, который погибнет так страшно, так нелепо. Может, было бы куда лучше, если бы мы никогда не встретились или если бы я никогда не поселилась в замке Четырех ветров; но я понимала, что у меня не хватит духу отречься от того, что стало причиной моего несчастья.

Как могла, я пыталась занять себя, чтобы отвлечься от грустных мыслей, но меня мало что привлекало. По-настоящему я любила только читать; вязание, вышивание, домашнее хозяйство оставляли меня равнодушной, а цветы гибли у меня, не прижившись. Целыми днями я была предоставлена самой себе и, по сотому разу перечитав имеющиеся у меня книги, с ностальгией вспоминала шкаф в Фирвиндене, набитый томами «Русского вестника», до которых у меня так и не дошли руки. Сама не знаю зачем, но уж точно без всякой задней мысли я как-то раз взяла лист бумаги и написала на нем: «Поезд прибыл в Митаву в одиннадцатом часу утра». Первая фраза потянула за собой последующие. Мне захотелось описать красно-бурое здание вокзала, площадь перед ним, на которой стояли экипажи, яркое весеннее солнце, улицы губернского города и канал, обсаженный задумчивыми тополями. Потом я начала описывать себя – в скромном пальто, с потрепанным чемоданчиком в руке – и впервые споткнулась. Я не хотела вспоминать о своей бедности, о том, как шла пешком через весь город, чтобы не тратить несчастные 15 копеек на извозчика. Я промучилась несколько дней, ломая голову, что же мне делать дальше, пока не сообразила, что мне надо писать не воспоминания, а роман. Сочинительство – чудесное занятие; любые события своей жизни, любые разочарования и радости автор может воплотить в произведении, чтобы освободиться от них. Я решила, что придумаю историю, где будут привидения, таинственный замок, козни преступников, находчивая главная героиня, герой, похожий на Кристиана, и счастливый конец. Я не хотела, чтобы герой умер, а героиня осталась с разбитым сердцем; в жизни, как известно, все умрут, но это не повод для того, чтобы герои романов тоже умирали. После Фирвиндена у меня осталась тетрадь, в которой я вела дневник, и некоторые из сделанных там заметок я использовала при написании книги, но в то же время мне пришлось многое изменить. Замок, о котором шла речь в романе, я переместила поближе к Митаве, хозяина сделала не графом, а бароном, а отца главной героини – управляющим, который едет с дочерью на новое место службы. Книжному отцу я, недолго думая, дала фамилию Михайлов, так как моего отца звали Михаилом, и вдобавок сделала персонажа вдовцом. Тетушка Дарья Семеновна и дядя Густав оказались мне совершенно ни к чему, и с чистой совестью я изгнала их из своего произведения. Куда обиднее мне было расставаться с Ружкой, но она не нашла в книге своего места и только отвлекала внимание от главных героев. В романе управляющий вместе с дочерью приехал в Митаву, чтобы познакомиться с опекуном Кристиана (имя последнего я после долгих колебаний заменила сначала на Бернарда, потом на Леопольда). Опекун вел себя странно и ронял загадочные намеки, когда речь заходила о замке. Дальше героиня и ее отец приехали в замок и выяснили, что там творится какая-то чертовщина. Позже появился Леопольд, который вел себя поначалу очень заносчиво и надерзил героине, но потом выяснилось, что он гораздо лучше, чем хочет казаться. Юрис в тексте стал художником, а Карла Гофмана я произвела в доктора, приписав ему некоторые черты доктора Мюллера, и дала ему жену, напоминающую Эвелину. Что касается привидений, то они всплывали в тексте с завидной регулярностью и пророчили Леопольду всякие ужасы, чуть не доведя его до самоубийства. Однако героиня вовремя догадалась, что если Леопольд исчезнет, замок достанется опекуну, который только с виду кажется очень богатым, но на самом деле испытывает нужду в деньгах. Таким образом, фальшивые привидения были заведены именно для того, чтобы подтолкнуть впечатлительного юношу к роковому шагу. Сговорившись с доктором, героиня устроила так, чтобы злодей поверил в смерть Леопольда, и в эффектной концовке жертва восставала из мертвых, а коварный опекун умирал от ужаса на месте, успев, впрочем, признать свою вину. Чтобы избежать параллелей с настоящим делом, которое кое-кто из читателей мог помнить, я сместила время действия почти на полвека, перенеся происходящее в начало правления Александра Второго. Я упустила из виду, что тогда еще не существовало железной дороги, по которой героиня и ее отец едут в начале романа, и впоследствии некоторые критики вцепились в эту оплошность, чтобы разругать мою книгу в пух и прах. Впрочем, думаю, что даже если бы я не допустила ни одной ошибки в тексте, некоторым господам он бы все равно не понравился.

Несколько месяцев я сочиняла и правила свой роман, после чего переписала текст набело и послала его в редакцию петербургского журнала, который публиковал беллетристику. Через некоторое время в разделе под названием «почтовый ящик», где помещали ответы на обращения читателей, был опубликован отказ «барышне из Анненбурга», написанный в довольно обидном тоне – что лучше бы я нашла себе в жизни занятие попроще, оставив литературу другим. У иного начинающего автора руки бы опустились от такого отзыва, но меня он только раззадорил. Я перечитала свой роман, нашла многие места неубедительными и переписала их начисто. Финал по здравом размышлении ужаснул меня своей мелодраматичностью, и я переделала последние главы: теперь героя пытались убить, выдав его смерть за самоубийство, а героиня его спасала, злодея пытались арестовать, но он успевал застрелиться. Переписав второй вариант в двух экземплярах, я отправила их в разные журналы. В одной редакции мне отказали, причем так быстро, что, по-моему, там даже не читали текст. В другой приняли мой роман, но сразу же предупредили, что много денег заплатить не смогут. Позже один человек из литературных кругов рассказал мне, что журнал, который согласился меня напечатать, подвел один из постоянных авторов, не представивший материал к сроку. С горя сотрудники взяли из почты первый попавшийся текст и, сочтя его вполне пригодным для печати, поставили в номер. Дебют начинающего автора обычно имеет для него большое значение, но в тот день, когда я узнала, что мой роман будет опубликован, я даже не подозревала о том, какие последствия это будет иметь для всех нас.

Глава 25

Встреча

Нет такого автора, который не мечтал бы о признании, но я – когда первый порыв эйфории миновал – вынуждена была в глубине души принять, что вряд ли мой роман будет иметь успех. Мое скромное сочинение казалось совершенно неподходящим для раздираемого противоречиями мира, в котором оно появилось на свет. Шел уже 1907 год. В моде были рассуждения о свободе слова, конституции, демократии и человеке с большой буквы, а я предлагала всего лишь любовную историю, хоть и с мистической подкладкой, где герои среди прочего говорили следующее:

«– Я считаю, что люди в массе заурядны, ограниченны и хотят таковыми оставаться. Их вполне устраивает узкий горизонт сегодняшнего дня. Им не нужны ни вчера, ни завтра. История для них не существует; в будущее они верят, только если оно обеспечено надежным капиталом. Да и в настоящем их не интересует ничто, кроме их комфорта, и если вы обеспечите им комфорт, они будут согласны оправдать любую вашу гнусность при условии, что она коснется кого угодно, только не их.

– Неужели все так безнадежно? – спросил Леопольд.

– Разумеется, нет. Масса есть масса, человек есть человек. Я не верю в толпу, но, пожалуй, верю в отдельных людей, которые понимают и ценят искусство, науку, культуру. Думаю, только они оправдывают существование человечества вообще, – прибавил художник.

– Боюсь, человечество не нуждается в наших оправданиях, – заметил Леопольд с улыбкой. – И если уж быть до конца откровенным, то любой из нас имеет дело вовсе не с человечеством, а с отдельными людьми, у каждого из которых можно найти свои достоинства и недостатки. Лично я считаю, что там, где нет порядочности, доброты, моральных качеств, никакое искусство, никакая наука, никакая культура ничего поделать не могут».

Это был один из споров Юриса с Кристианом, который я перенесла в роман почти дословно, но критикам показалось удобным приписать автору мысли его персонажей, и на меня посыпались упреки в вульгарном пессимизме, эгоизме и безыдейности. Высказывались также предположения о том, что я пытаюсь рассуждать о вещах, в которых совершенно ничего не понимаю. Вообще моей книге не повезло в том смысле, что она совершенно не укладывалась в рамки модных литературных течений, и оттого на нее ополчились буквально все рецензенты. Когда я читала иные отзывы, мне порой казалось, что речь в них идет о совершенно другом романе, а не том, который я написала. Меня обвиняли в старомодности (кто же сейчас пишет книги о привидениях!) и одновременно в том, что я слишком молода; в том, что я восхваляю старые добрые времена (раз уж действие происходило в эпоху Александра Второго), в «незрелой тяге к экзотизму», в том, что моя героиня расчетлива и меркантильна (поскольку имела несчастье влюбиться в барона), и, наконец, в том, что я женщина. Одним словом, роман ругали так отчаянно, что поневоле возбудили любопытство читающей публики. Вскоре зашла речь об отдельном издании, а в Курляндии книга имела такой успех, что ко мне обратился живущий в Митаве немецкий издатель и предложил выпустить немецкий перевод.

Когда отец узнал, что я пишу роман, он отнесся к моей затее без особого энтузиазма, но не стал меня отговаривать – возможно, считая, что любое занятие поможет мне отвлечься от переживаний. Он не скрывал от меня свое убеждение, что в пишущем мире нелегко пробиться, и лишь просил не слишком разочаровываться, если мое произведение будет отвергнуто. После того, как «Замок ветров» опубликовали (в тексте я сократила оригинальное название замка), отец купил несколько экземпляров журнала и разослал их знакомым, а гонорар, который я получила, посоветовал мне отложить на будущее. Я видела, что моя публикация наполняет его гордостью, хотя, как человек сдержанный, он не показывал этого явно. Последовавшие рецензии и тон большинства из них оказались для нас полной неожиданностью. Говорят, начинающие авторы крайне обидчивы и чувствительны ко всякой критике; но я только недоумевала и пожимала плечами, а обижался главным образом мой отец. Когда настала пора подписывать договор для отдельного издания, меня попросили приехать в Петербург, чтобы обсудить детали, и тут отец просто растерялся: его дочь вступала в какой-то новый мир, о котором он имел лишь смутное представление, и в этом мире платили за роман столько, что на полученные деньги можно было безбедно существовать целый год, а то и два.

Оставив Ружку на отца, я уехала в Петербург. Каждому гостю столица империи рисуется по-своему, и, мне думается, многое зависит от погоды, которая вас там встретит. Мне не повезло: было серо, сыро и скучно. Издатель оказался деловым человеком и производил приятное впечатление, но отношение собратьев по литературному цеху мне не понравилось, оно показалось покровительственным и недружелюбным. Позже я узнала, что деловой человек ревностно оберегал свои интересы и предложил мне гонорар в два раза меньше того, который обычно платят авторам, но я никогда не любила и не умела торговаться. Право на переводы, впрочем, я все же сумела удержать за собой. Из Петербурга я отправилась в Митаву и там договорилась об условиях с издателем, который собирался выпустить мою книгу на немецком.

Главное же заключалось в том, что роман и связанные с ним хлопоты оказали на меня благотворное воздействие. Неправда, что выдуманные герои существуют только на страницах книги; от автора они требуют максимальных усилий, занимают все его время, действуют в его воображении, пока он ест, гуляет, читает газеты или внешне бездействует, и поневоле мне пришлось отвлечься от своих переживаний, чтобы всецело сосредоточиться на переживаниях героев. Окончив роман, я почувствовала, что живу, а не просто существую. Горе по-прежнему пыталось встать стеной между мной и миром, но эта стена на глазах становилась все тоньше и прозрачнее. Я обнаружила, что могу улыбаться, что я нравлюсь людям – по крайней мере, некоторым. Читатели присылали мне письма, где попадались самые неожиданные вопросы. Из-за того, что я не стала подписываться псевдонимом, на службе у отца стало вскоре известно, что его дочь написала роман (я не называла себя писателем, потому что мне казалось нелепым выпячивать свое литераторство, когда жив граф Толстой). Странным образом данный факт повлиял на карьеру отца: если раньше его перебрасывали из одного захолустного местечка в другое, то сейчас вдруг выяснилось, что имеется отличная вакансия в Либаве, для которой он подходит как нельзя лучше. В очередной раз мы упаковали вещи, попрощались с нашей хозяйкой, забрали Ружку и перебрались в Либаву.

Хотя Либава считается уездным городом, на самом деле она больше курляндской столицы и гораздо оживленнее, так как является портом на Балтийском море. Кроме того, я знала, что здесь живет Юрис со своей женой. Адрес его был мне известен, но по зрелом размышлении я решила, что мой визит может быть неправильно истолкован. Наши пути разошлись: у него была семья, у меня – моя книга и звание «пишущей барышни», которым меня окрестил один из рецензентов.

Тем временем немецкое издание «Замка ветров» разошлось без остатка, что, по-моему, было в некотором роде сюрпризом для моего немца, который заключил со мной договор только на один тираж. Издатель прислал мне письмо, в котором сообщал, что хотел бы перезаключить договор, и попросил меня приехать в Митаву «для фотографирования и беседы с репортером из Германии».

– Что ты будешь делать? – спросил отец.

– Разумеется, поеду в Митаву, – сказала я. – Остановлюсь у тетушки, как в прошлый раз.

Добрейшая Дарья Семеновна после журнальной публикации моего романа стала горячей моей поклонницей. Она расспрашивала меня о литераторах, с которыми я познакомилась в Петербурге, о прототипах героев моей книги, о том, что я собираюсь делать дальше. По ее мнению, раз уж у меня получилось опубликоваться, надо писать второй роман. У меня же не было никакого четкого плана на будущее. Я была счастлива уже тем, что мы с отцом больше не бедны и не зависим ни от чьих милостей. Деньги, которые я заработала, открыли мне, как много может значить красивое платье, пошитое у хорошей портнихи, большая квартира со всеми удобствами, поездка по железной дороге первым классом. Люди, которые поучают нас, что деньги – вздор, либо никогда не жили в бедности, либо просто кривят душой. Разумеется, глупо утверждать, что деньги – это все, но кое-что в жизни все же от них зависит.

Итак, весной 1908 года я приехала в Митаву и, взяв извозчика, отправилась на уже знакомую читателю Лилиенфельдскую улицу. Я полагала, что на то, чтобы уладить все дела, у меня уйдут два-три дня, но не тут-то было. Один репортер из Германии, с которым мне предстояло встретиться, на самом деле оказался четырьмя разными журналистами из Митавы, Берлина и Вены. С некоторым удивлением я узнала, что моя книга, оказывается, недурно продается в Австрии. Вообще прогресс творит чудеса: по-моему, едва я закончила отвечать на вопросы германского репортера, как мое интервью появилось в немецкой газете. Прочитав сопроводительный текст, я была озадачена: оказалось, что я ни капли не зазнаюсь (а с чего, спрашивается, мне зазнаваться?), что я прекрасно говорю по-немецки (тут автор мне польстил) и что занятия литературой не мешают мне заниматься хозяйством и заботиться о старом отце (что являлось чистым вымыслом, потому что отец вовсе не был стар и потому что я не могла считаться даже посредственной хозяйкой). В газете была моя фотография, и если бы я ее не увидела, я бы никогда не подумала, что в жизни у меня такой надутый вид.

– Прекрасная фотография, фрейлейн Ланина, – возразил мой издатель, когда я высказала ему свое неудовольствие, – и потом, вы плохо знаете немцев! Вам оказали большую честь, потому что эта газета обычно публикует только фотографии императора Вильгельма и членов его семьи.

Он сказал правду, потому что, когда газета попала на глаза дяде Густаву, который относился к моему сочинительству куда спокойнее, чем его жена, он пришел в волнение и воскликнул:

– Теперь, дорогая фрейлейн, вы стали настоящей писательницей!

Его замечание заставило меня задуматься о том, как много внимания люди уделяют всему внешнему. Для меня не было секретом, что многие из тех, кто был знаком со мной раньше, стали смотреть на меня иначе, когда узнали, что я написала книгу, которая имела некоторый успех. Я чувствовала, что в их мнении как бы перешагнула на более высокую ступень, и им теперь неудобно общаться со мной на равных, как было прежде. Но я-то искренне считала, что во мне ничего не изменилось, разве что условия жизни благодаря гонорарам стали лучше.

Утром дядя Густав и тетушка Дарья Семеновна проводили меня на митавский вокзал. Подошел рижский поезд, который ехал до Либавы через Муравьево без пересадок. Я устроилась в вагоне первого класса, у окна. Прозвучал свисток, и состав тронулся, шипя, фыркая и стуча колесами. Со мной были пять чемоданов багажа и книга – сборник рассказов известного автора, который я собиралась дочитать в поезде. Раскрывая том в месте, заложенном закладкой, я в последний раз бросила взгляд в окно, за которым бежал перрон, и сердце остановилось у меня в груди. В конце перрона, в стороне от прочих пассажиров, стояла одинокая фигура человека в черном, и когда он поднял голову и посмотрел на меня, я узнала в нем Кристиана Рейтерна.

Глава 26

Артур

Я застыла на месте. Я не могла поверить своим глазам; и все же я должна была признать, что действительно видела кого-то – призрака, двойника, называйте как хотите, – кто как две капли воды походил на Кристиана. Ветер играл его темными волосами, как когда-то в Фирвиндене, а лицо… лицо показалось мне белым как мел.

Почему он стоял там? Что именно он хотел мне сказать?

Я вскочила на ноги (книга при этом упала с моих колен на пол). Поспешно подобрав ее, я стала заталкивать том в чемодан. Книга упорно не желала туда вмещаться. Теряя терпение, я вызвала кондуктора, после чего с трудом засунула ни в чем не повинный роман в чемодан. У кондуктора я потребовала немедленно остановить поезд.

– Сударыня, мы искренне сожалеем, но войдите в наше положение, – втолковывал мне немолодой степенный кондуктор, который, должно быть, видел на своем веку немало капризничающих пассажиров первого класса, – мы никак не можем остановить поезд, даже ради вас.

– Но мне надо обратно в Митаву! Как вы не понимаете…

Я заплакала.

– Если вы выйдете в Фридрихсгофе, – сказал кондуктор, – то можете подождать там обратный поезд, который привезет вас в Митаву. Боюсь, однако, что он придет не скоро.

– А до Фридрихсгофа разве нет остановок?

– Есть, Пфальцграфен, но это остановка по требованию, где даже нормального зала ожидания нет, зачем вам там выходить?

Так я оказалась на маленькой станции Фридрихсгоф со своими чемоданами, а поезд, насмешливо свистнув на прощание, укатил.

Я взяла носильщика и отправилась узнать, когда будет поезд до Митавы. Оказалось, что до него еще четыре с половиной часа. Фридрихсгоф находится в 16 верстах от Митавы, но сейчас 16 верст были все равно что тысяча, раз я не могла немедленно вернуться. Тем не менее я купила билет до Митавы и стала ждать. Зал ожидания первого класса был маленький и неуютный. Полагаю, мало что на свете способствует отрезвлению так, как неудобные сиденья и безвкусная еда в буфете. Прошло меньше часа, а я уже ерзала на месте, куксилась на весь свет и с сожалением вспоминала свой удобный поезд, на котором я могла бы преспокойно катить в Либаву без пересадок вместо того, чтобы торчать во Фридрихсгофе.

«Чудес не бывает, – зудел здравый смысл, который благоразумно помалкивал, когда я покидала поезд, и пробудился только в плохоньком зале ожидания на станции. – Кристиан мертв и похоронен, значит, ты просто видела человека, который показался похожим на него. Поезд набирал скорость, и ты вполне могла обознаться. Или, если уж тебе так хочется, можешь верить в то, что тебе явился его призрак. Тогда тем более возвращение в Митаву не имеет никакого смысла».

Но отступать на полпути было не в моих привычках, и я дождалась обратного поезда и села в него.

Кондуктор проводил меня до купе, в котором уже сидел пассажир, читавший газету. За окном мелькали телеграфные столбы, деревья, поля, хутора. Из задумчивости меня вывел голос моего спутника, заговорившего по-немецки.

– Прошу прощения, фрейлейн, но вы ведь Анастасия Ланина, не так ли? Я не ошибаюсь?

Тут только я заметила на странице газеты, которую он читал, свою фотографию. Это был тот самый номер берлинской газеты, в котором напечатали мое интервью. Не скрою, мне захотелось провалиться сквозь землю. Я вообще неуютно чувствовала себя в роли знаменитости, а в такой момент – и подавно. Взгляд мой скользнул вдоль листа выше, к лицу пассажира. Он немного опустил газету и выглядывал из-за нее с застенчивой улыбкой, которая немного примирила меня с его любопытством. Я заметила блестящие светлые глаза, золотой вихор и немного округлые щеки, какие обычно можно видеть только у детей и еще на изображениях херувимов. Было бы нелепо сердиться на мальчишку, который, в общем-то, не спросил ничего особенного, и я ответила, что да, он не ошибся и я – это я.

– Я так и подумал, – отозвался мой спутник. – Поверьте, я бы узнал вас и без фотографии, тем более что мы встречались раньше.

– Вот как? – только и могла сказать я. Честное слово, я готова была поклясться, что никогда в жизни его не видела.

– Наверное, вы меня не помните, – продолжал пассажир, складывая газету и убирая ее на столик. – Это было на похоронах моего брата Кристиана. Нас не представляли друг другу, но мне рассказали о вас. Я Артур, граф Рейтерн.

Наверное, мне стоило что-то сказать, хотя бы для приличия, но я не могла опомниться от удивления. Теперь-то, конечно, я его вспомнила: он шел рядом со своей матерью, застывшей под длинной черной вуалью, и уехал на следующий день после похорон. Лютеранская церковь была набита людьми, а потом, в часовне замка, на службе присутствовали только члены семьи. Но мне в церкви было так плохо, что я почти не смотрела по сторонам и, конечно, не обратила на брата убитого никакого внимания, тем более что Артур мало походил на Кристиана. Юрис в свое время много рассуждал о том, каким цветом лучше всего отображается тот или иной человек, так вот, красками Кристиана были черная и белая, а красками Артура – золотая и нежно-розовая. Мой спутник действительно чем-то смахивал на херувима: золотые волосы, голубые глаза, здоровый румянец. Я вспомнила его золотоволосую статную мать и решила, что природа наградила его сходством с ней, а Кристиану, видимо, досталось сходство с его предками по линии отца.

– Поверьте, я никак не ожидала… – пробормотала я в замешательстве. – Как поживает ваша мать? Я не слышала о ней с тех пор, как… как уехала.

– У нее все хорошо, благодарю вас, – чинно ответил мой спутник, но, не удержавшись, тут же улыбнулся. – А я читал ваш роман, и он мне понравился.

Час от часу не легче. Я не могла объяснить, почему, но мне было бы куда спокойнее, если бы он этого не делал.

– Вы едете в Митаву? – спросила я, чтобы сменить тему. – Мне казалось, вы учитесь в Германии…

Артур оживился и рассказал, что ему очень нравилось учиться, но что после гибели Кристиана ему пришлось пересмотреть свои планы. Он всегда находился в тени брата (меня это не удивило), а теперь мать настаивает, чтобы Артур больше времени проводил в России, общался со своими родственниками и дворянами их круга. В марте он две недели провел у троюродного брата в Ковенской губернии, а сейчас направляется в Митаву, где ему надо подписать кое-какие бумаги. Самому Артуру недавно исполнился 21 год, и графиня, которая управляла семейным имуществом после гибели Кристиана, хочет ввести его в курс дел.

– У вас замечательная мать, – сказала я.

Артур смутился. Поезд тем временем уже подходил к Митаве, и кондуктор, появившись в дверях, напомнил, что сейчас будет наша станция.

– Если вы захотите ее увидеть, – выпалил Артур, когда кондуктор ушел, – мы будем в отеле «Курляндия».

Это «мы» могло бы многое мне сказать, но тогда я не обратила на него никакого внимания и дала понять, что вряд ли надолго задержусь в Митаве.

– Мне надо кое-что сделать, и я сразу же отправлюсь обратно в Либаву, – добавила я.

– Так вы сейчас живете в Либаве? Но… вы ведь приезжаете сюда?

– Иногда, – рассеянно ответила я, – например, чтобы пообщаться с издателем, который выпустил немецкий перевод моей книги…

На перроне я подозвала носильщика и объяснила ему, что ищу одного человека, который был сегодня на вокзале. Я описала Кристиана, но носильщик, как и следовало ожидать, объявил, что не видел никого, похожего на него. Я поговорила еще с несколькими носильщиками, с жандармом, с начальником станции: тщетно. Смирившись, я отправилась в кассу – покупать билет до Либавы и выяснила, что следующий беспересадочный поезд будет только после полуночи. Мне было неловко возвращаться к дяде с теткой и признаваться в своей глупости. Чтобы убить время, я взяла извозчика, который несколько часов катал меня по всему городу. Сев, наконец, на ночной поезд, я прибыла в Либаву в восьмом часу утра, уставшая и вымотанная. На вокзале меня встретил отец: у меня все же хватило ума послать ему телеграмму о том, что мне придется задержаться.

– Что случилось? – с тревогой спросил он, вглядываясь в мое лицо. – Тебя кто-то обидел?

– Потом объясню, – сказала я. Я боялась, что если начну рассказывать на вокзале, то не выдержу и расплачусь при всех.

Дома силы окончательно покинули меня, и я повалилась на диван в своем кабинете, едва сняв пальто и сбросив обувь. Ружка ходила вокруг, разнообразными звуками выражая свое сочувствие. Отец с растерянным видом стоял в дверях.

– Мне привиделся Кристиан, – призналась я, хлюпая носом. – Средь бела дня, на митавском вокзале. Я вышла на следующей станции и несколько часов ждала обратный поезд. Глупо, да?

– И что? – мрачно спросил отец.

– Ничего. Я думала, может быть, это кто-то, кто просто похож на него. Расспрашивала всех, кого только можно, но никто его не запомнил. Понимаешь, почему? Потому что он неживой… и он явился только мне.

– Ты переутомилась, – решительно сказал отец. – Тебе лучше отдохнуть.

– Нет, все хорошо. – Я тряхнула головой. – Представляешь, в том поезде, который ехал обратно, я познакомилась с братом Кристиана. Забавно, да?

– Может быть, именно поэтому Кристиан явился тебе на вокзале? – предположил отец. – Он просто хотел, ну… чтобы ты познакомилась с его братом, который ехал в другую сторону.

– Вздор! – возмутилась я. – Извини, но ты городишь чушь! Как вообще можно их сравнивать? Артур совсем не такой… и он мне даже не понравился!

– Я просто хотел тебя отвлечь, – признался отец, пройдясь по комнате и машинально трогая предметы на письменном столе. – Вечно Кристиан, Кристиан, Кристиан… прости, но это уже похоже на наваждение. Он ведь жизнь тебе поломал!

– Он не виноват! – Я залилась слезами. – Как ты можешь так говорить… ведь его убили мерзавцы, которым не нужно было ничего, кроме золота…

– А если бы даже он остался жив? Настя, подумай хорошенько! Ну остался бы он жив, и что? Он бы женился на тебе? У вас было бы общее будущее? В лучшем случае – подчеркиваю, в лучшем – он бы отрекся от тебя, потому что ты ему не пара! А в худшем… в худшем ты бы жила, как твоя мать, на положении не понять кого! Но ты умнее, чем она, и для тебя это было бы в тысячу раз унизительнее!

Тут Ружка, очевидно, решила, что с нее хватит выяснения семейных отношений, и с достоинством удалилась за ширмы. Даже ее коротенький хвост выражал живейшее неодобрение.

– Четыре репортера брали у меня интервью в Митаве, – вяло сказала я, проводя рукой по лицу. – Расспрашивали меня о том, какие блюда мне нравятся, какого писателя я считаю лучшим и почему я решила написать роман о привидениях. Меня читают в Берлине и Вене… а я бы отдала все, все, понимаешь, лишь бы увидеть его снова. Я бы все отдала, – повторила я. – Тебе-то проще, чем мне. У тебя не было в жизни таких потерь.

Отец сел, не глядя на меня.

– Когда твоя мать ушла, я хотел убить – себя, или ее, или того третьего, не знаю, – признался он после долгой паузы. – Думаешь, мне не было плохо? Думаешь, я не страдал? Меня удержало только то, что ты осталась на моей стороне. Я не имел права тебя подводить. Серафим драл с меня три шкуры за малейшую оплошность… а, черт возьми! И мало того, что я должен был видеть его самодовольную рожу на работе – так и дома то же самое! Как же я был рад, когда эта проклятая хибара наконец сгорела…

– Я просто поверить не могу, что Джон Иванович… – начала я в совершенном изумлении. – Мне казалось, вы прекрасно ладили!

– Ну да. Потому что он был моим начальником. Он уходил домой и обедал по полтора часа, а вам разрешал отлучаться не больше чем на десять минут, и то нечасто. И еще он выговаривал мне за то, что у меня, видите ли, на лице написано, что я не люблю свою работу. За что ее любить? И какое это имеет отношение к делу, ведь я старался исполнять свои обязанности как можно лучше! Но я терпел, стиснув зубы. А в чемодане у меня – револьвер. Я купил его, когда… впрочем, неважно. И во время бессонницы меня донимали скверные мысли, Настя. Я спрашивал себя, неужели я родился на свет только для того, чтобы в почтовом ведомстве мной затыкали все возможные дыры. И соблазн пристрелить кого-нибудь был иногда очень велик. Но я сдержался.

– Я, должно быть, совсем невнимательная, – пробормотала я в растерянности, – но я бы никогда не подумала…

– Ну, зато ты теперь знаешь, – усмехнулся отец. – Ты помнишь Карла Гофмана? Он еще немного ухаживал за тобой. Я добился его перевода в Либаву, на неделе он приступил к своим обязанностям. Можешь как-нибудь зайти и поздороваться… разумеется, если хочешь.

– Может быть, потом… – пробормотала я, не желая связывать себя обязательствами. – Знаешь, Дарья Семеновна считает, что мне надо написать еще один роман. А ты что думаешь?

– Хочется – пиши, не хочется – не пиши, – ответил отец, бросив быстрый взгляд на жилетные часы. – Заговорились мы с тобой, а мне надо на службу… – Он подошел к дверям. – Ты ведь не станешь делать глупостей? – почти умоляюще спросил он.

– Не стану, – пообещала я, хлюпая носом. – Конечно же нет.

Когда отец ушел, я попыталась представить себе, о чем я могла бы написать свою следующую книгу, но в голову ничего не приходило. Я повернулась на бок, прижалась щекой к диванной подушке и закрыла глаза.

Глава 27

Кукольный домик

Прошлой ночью я была настолько взвинчена, что спала в поезде всего пару часов; но дома усталость взяла свое, я заснула и проснулась уже в третьем часу пополудни.

За обедом, который можно было с некоторым основанием назвать очень поздним завтраком, я стала размышлять, что мне теперь делать. Как-то надо было устраивать свою жизнь, думать о следующем романе, отвечать на письма, может быть, выйти замуж. Проще всего было ответить на письма.

После обеда я ушла в кабинет и стала просматривать почту. Среди посланий от читателей и счетов обнаружился продолговатый конверт, надписанный почерком матери. Не скрою, я не испытала никакого удовольствия, увидев его. Сейчас мать писала нам только по трем поводам: когда ей требовались деньги, когда ей что-то от нас было нужно и когда она поздравляла нас с праздниками в выражениях, которые обыкновенно пишут старому докучному родственнику, от которого, однако, еще может быть какая-то польза.

В письме мать выражала надежду на то, что моя книга по-прежнему имеет успех, и что я не забуду прислать Саше подарок ко дню его именин (далее следовало описание дорогого фотоаппарата). Также она пространно передавала мнения своих знакомых о «Замке ветров». Отчего-то тревожась все больше и больше, я дочитала письмо до конца и только тогда догадалась обратить внимание на постскриптум, написанный мелким почерком. В нем мать сообщала, что теперь у меня есть еще один брат, что Колесников хочет на ней жениться и что она намерена просить у моего отца развода. Она не то чтобы прямо просила меня помочь ей – она лишь намекала на то, что ей было бы интересно знать, как он к этому отнесется.

Поглядев на часы, я поняла, что отец вернется через полчаса, и прошла в его комнату. После нескольких минут лихорадочных поисков я наконец обнаружила дешевый револьвер, о котором он говорил мне утром, унесла оружие к себе и тщательно спрятала.

Рыться в чужих вещах нехорошо, но меня оправдывало то, что мой уравновешенный, сдержанный, умный отец оказался кладезем сюрпризов, и я не хотела, чтобы из-за моего невмешательства случилось нечто, о чем мне впоследствии пришлось бы пожалеть.

Когда отец пришел, я встретила его улыбкой, но, должно быть, он прочел что-то в выражении моего лица, потому что слегка нахмурился.

– Что случилось, к тебе опять приходили какие-нибудь призраки?

– Если бы! – не удержалась я.

– А что такое? Твой роман разгромил Максим Горький?

– Почему именно он? – удивилась я.

– Ну, не знаю… Какую газету ни откроешь – всюду этот пройдоха, рядящийся под человека из народа. Или очередные склоки в Думе, – добавил отец язвительно. – Такое впечатление, что туда согнали одних ослов, чтобы они продемонстрировали всей империи, какие они ослы…

Я рассмеялась.

– Ты не подумай, я вовсе не ретроград, – продолжал отец, – я не против свобод. И разгонять нагайками безоружных людей в центре столицы – да и вообще где угодно – это отвратительно. Для меня только загадка, почему свобод всегда добиваются одни, пользуются ими другие, а выигрывают в конце концов третьи, затоптав и первых, и вторых… и почему в такие периоды на поверхность обязательно всплывает всякая накипь… и эпоха получается как прорубь, в которой всплывает… ну, ты поняла что. – И без перехода, будничным тоном он спросил: – Что, она хочет развода?

Я окаменела.

– Ну… да, – выдавила я из себя. – А откуда…

– Ну, я же не идиот. По крайней мере, – сквозь зубы добавил отец, – я на это надеюсь. Давно было понятно, куда дует ветер… Ладно. Пойдем лучше ужинать. Карл сегодня спрашивал о тебе, я сказал, что ты отдыхаешь после возвращения.

– Я зайду завтра на почту, – сказала я. – Но больше ничего не обещаю.

На следующий день, сделав все намеченные домашние дела, я села на трамвай и доехала до почтового отделения, в котором работал мой отец, а теперь и Карл Гофман. Телеграфист разговаривал с каким-то представительным господином в щегольских желтых ботинках, и, скользнув по ним взглядом, я подумала, что его слуге придется попотеть, чтобы оттереть их от могучей либавской грязи.

– Здравствуйте, Карл Людвигович, – сказала я, улыбаясь.

Он почти не изменился: такой же худой, большеротый и остролицый, разве что намечающиеся морщиночки у глаз стали немного глубже.

– Анастасия Михайловна, наконец-то! Сколько же мы не виделись: три года, наверное?

Представительный господин поспешно повернулся ко мне, и я узнала Юриса. А вот фотограф изменился, начиная с дорогой одежды, ботинок и трости и заканчивая выражением лица. Он, что называется, раздобрел. Прежде он смахивал на художника, и не зря я в своем романе наградила его этой профессией; сейчас же передо мной стоял буржуа до кончиков ногтей. В глазах его раньше светилось неукротимое любопытство, он легко загорался любой новой идеей, а теперь, если можно так выразиться, он потух.

– Анастасия Михайловна… – забормотал он, завладевая моей рукой, чтобы поцеловать ее, – как я рад… Очень, очень рад… Никогда не думал, что мне будет приятно вспоминать Шёнберг, я ненавидел эту дыру всей душой, но ваше общество… заставило меня относиться иначе… и вообще…

Тут подошла немолодая дама с кислым лицом, которой срочно надо было отправить телеграмму в Ковно, причем она не помнила точного адреса, но не забыла высказать нам претензию, что мы своими разговорами мешаем ей сосредоточиться и вспомнить.

– Еще увидимся, – сказала я Гофману на прощание и удалилась в сопровождении Юриса.

– Я слышал, вы написали роман, – заметил он, когда мы шли по улице.

– Слышали – и не прочитали? – поддразнила я его.

– Нет. Мне сейчас не до чтения. Жена… дети… заботы…

– Дети?

– Да, двое мальчиков.

– Все еще занимаетесь фотографией?

– Бросил. Раньше держал фотографический салон, место хорошее, ходит много народу, но… надоело. Каждая рожа хочет выглядеть жён-премьером [10], но как ее ни снимай – правым профилем, левым, анфас, три четверти – все равно выходит рожа. – Юрис выразительно скривился. – Что зря портить пленку? Таким лучше никогда вообще не сниматься, чтобы людей не пугать, а они лезут, стараются, позы принимают…

– А цветная фотография? У вас же так хорошо получалось…

– Да, но работать с цветом хлопотно, тяжело да и дорого. Баловство все это.

Дальше мы некоторое время шли молча. Я вспомнила призрак, мелькнувший передо мной на перроне митавского вокзала, и не могла отделаться от мысли, что тот призрак больше напоминал Кристиана, чем Юрис нынешний – Юриса прежнего. И тут фотограф заговорил снова.

– Знаете, иногда я думаю, как все могло бы сложиться, если бы… если бы не обстоятельства. Если бы я мог что-то вам предложить тогда… и если бы не тот бедолага, которого убили собственные слуги.

Мы остановились друг против друга. Мне было неловко, и странно, и в то же время приятно думать, что Юрис все-таки не совсем изменился, раз не утратил способность сожалеть о прошлом.

– Это жизнь, – сказала я, чтобы что-то сказать. – Никто ни в чем не виноват. Просто… просто так получилось.

– Вы должны как-нибудь заглянуть к нам в гости, – произнес Юрис. Он порылся в кармане и вручил мне свою визитную карточку. – Тут наш номер телефона… у вас есть телефон? Нет? Досадно. Было бы проще созвониться и обо всем договориться. В любом случае, когда жена будет устраивать вечер, я дам вам знать. Приходите, и Карла тоже приводите. И еще передайте ему, пожалуйста, что такие жилеты в городе уже лет десять не носят. Он выглядит совсем уж провинциально… Я не хотел говорить, он парень обидчивый, вы сумеете лучше до него донести, что так ходить не стоит.

Он церемонно пожал мою руку, попрощался и удалился, помахивая тросточкой.

Вся во власти противоречивых ощущений, я направилась к своему дому, машинально задерживаясь у некоторых витрин. Не скрою, меня озадачила и немного обидела перемена, произошедшая в Юрисе. Мне казалось, что он хочет от жизни чего-то большего, чем банальной сытости; и тут мои мысли приняли другое направление.

«Ну а я? Чего, например, хочу я? Я написала роман, который, положа руку на сердце, ничего особенного собой не представляет. Писателем я себя не чувствую. Работать я не хочу, учиться мне уже поздно… Боже, какой домик!»

В витрине, возле которой я остановилась, были выставлены детские игрушки для привлечения внимания, и среди них – нарядный кукольный домик с мебелью, посудой, скатертями на столиках, миниатюрными картинами на стенах и занавесками на окнах. Особую прелесть домику придавали фигурки его игрушечных обитателей с искусно разрисованными лицами, одеждой и даже украшениями.

«Не забыли даже фигурку лохматой собачки, которая стоит возле девочки в синем платье… как же называется эта порода…»

– Добрый день!

– Добрый… – машинально ответила я и только тут догадалась посмотреть на лицо говорившего.

Это был Артур Рейтерн. Он стоял, улыбаясь во весь рот, и с любопытством смотрел на меня.

– Вы не упоминали, что собираетесь в Либаву… – Я говорила и одновременно лихорадочно пыталась определить, не выгляжу ли я слишком нелепо у витрины магазина, который продает детские игрушки.

– Просто так получилось, – туманно ответил Артур. – По правде говоря, я сбежал.

– От кого?

Я прикусила язык, но было уже поздно.

– Мне просто стало скучно, – вздохнул Артур. – И я уехал в Либаву.

Если вы помните, от Митавы сюда даже без пересадок ехать больше семи часов, и у меня мелькнула мысль, что от скуки можно было бы прокатиться гораздо ближе – на Замковый остров, например, где так приятно бродить среди беседок и цветников.

– Вы поссорились с вашей матушкой? – наугад спросила я. Артур перестал улыбаться.

– Я… Нет, конечно. Нет.

«Зачем отрицать два раза, когда с лихвой хватило бы одного», – сказал бы проницательный Августин Каэтанович и, наверное, был бы прав.

– Вам понравился кукольный домик? – спросил Артур.

– Да, он очень мил, – подтвердила я. – Значит, вы в Либаве просто так? И куда же вы шли?

– Я искал вас. На главном почтамте я расспросил, где служит ваш отец, и отправился туда. Служащий сказал мне, что вы только что ушли, и я пошел за вами.

Я слушала его, смущаясь все больше и больше, но последние слова Артура развеяли мои опасения.

– Я хотел поговорить с вами о Кристиане… если, конечно, вы не против.

– Нет, я не против, – сказала я. – Где вы остановились?

– В гостинице «Петербургская».

Я немного подумала.

– Сейчас в их ресторане вряд ли много народу. Можем поговорить там, если хотите.

– Хорошо, – легко согласился мой собеседник, и мы зашагали к Большой улице.

– В Либаве есть какие-нибудь достопримечательности? – спросил Артур. – Просто я никогда раньше тут не бывал.

– Ну, – протянула я, – здесь есть театр, где играет немецкая труппа, роща Наследника, гавань, парки… Но вообще это просто большой торговый город.

Гостиница «Петербургская» занимала два здания, стоящие углом на Большой улице, и считалась лучшей в губернии. Внизу располагался ресторан, который пользовался большой известностью, и так как зала с отдельными кабинетами не всегда хватало, часть столов поместили на веранды, а также в сад, где росли раскидистые деревья. В тот день выдалась прекрасная погода, и мы с Артуром устроились на веранде. Щебетали птицы, налетавший из сада ветерок покачивал подвески тяжелых круглых люстр, находящихся высоко под расписным потолком веранды. Скатерть сияла ослепительной белизной, на фоне которой пылала одна-единственная алая ресторанная роза в узкой высокой вазе. Есть мне не хотелось, и я сказала, что только возьму мороженого.

– Мне тоже мороженого, – оживился Артур.

– Так о чем именно вы хотели спросить? – поинтересовалась я, когда кельнер ушел.

Артур усмехнулся.

– К большому моему сожалению, я мало общался с братом. А то, как вы его описали в вашей книге…

– Вы должны понимать, – поспешно сказала я, – что между человеком и персонажем есть разница. Кристиан – это Кристиан, Леопольд – это Леопольд, и он… Он другой. Если в романе есть какие-то моменты, которые задели вас или вашу семью, я приношу свои извинения. Я вовсе не хотела никого обидеть.

– Нет, дело вовсе не в книге. – Артур порозовел. – Кристиан что-нибудь говорил обо мне?

Я хорошо помнила, что именно сказал Кристиан, но у меня не было ни малейшего желания передавать это его брату – по крайней мере, дословно.

– Он упоминал о вас, – наконец произнесла я. – Почему-то Кристиан был уверен, что мать больше любит вас, чем его.

– А!

Мне показалось, что Артур выдохнул с облегчением; но тут кельнер принес наше мороженое, нежнейшее, волшебное, тающее во рту мороженое, лучшее в Либаве, ради которого сюда приходили и гимназисты, и барышни, и прожженные биржевики.

– Больше он ничего обо мне не говорил? – осведомился мой собеседник, ковыряя ложечкой райское угощение в вазочке.

– Кажется, нет. А почему вас так это волнует?

– Простое любопытство. Пока Кристиан был жив… – Артур нахмурился. – Словом, мы не очень много общались. Ему не нравилось, что мать всегда принимает мою сторону, что бы ни случилось. Когда он стал постарше, он ужасно гордился своим титулом, гордился, что будет владельцем Фирвиндена. Ему доставляло удовольствие дразнить меня этим. Вам он, наверное, остерегался показывать эту свою сторону – в жизни он был гораздо заносчивее, чем в вашей книге. А потом появилась Беттина, и он вдруг понял, что для кого-то может значить куда меньше, чем ему хотелось бы.

– Да, я слышала, что он был сильно задет, – осторожно заметила я.

– Задет? Да он просто взбесился! Он изорвал ее карточки, разбил фарфор, который стоял в доме, а потом попытался отравиться. Дедушка – я имею в виду доктора Фридрихсона – испугался за Кристиана и поместил его в свой санаторий.

– Насколько мне известно, на самом деле этот санаторий – лечебница для душевнобольных.

Артур поморщился.

– Может быть, мне не стоит говорить этого, – промолвил он, мрачно глядя на свое мороженое, – но мой брат действительно на какое-то время потерял связь с реальностью. Он написал мне совершенно безумное письмо… уговорил санитара отправить его. Кристиан был уверен, что умрет в лечебнице, и нес всякий вздор. Я показал письмо матери, она встревожилась и сказала, что не допустит, чтобы с ним что-то случилось. Тогда она и приняла решение отправить его в Фирвинден.

– По-моему, не самая удачная мысль – отправить беспокойного страдающего человека в замок с такой славой, – сухо заметила я.

– Вы так говорите – отправить, как будто речь идет о посылке, – проворчал Артур. – Конечно, его никто не заставлял. Она спросила, хочет ли он поехать. Он сказал, что да. Хотя, наверное… если выбирать между лечебницей дедушки и самым страшным замком, любой выберет замок.

А он был вовсе не глуп, мой собеседник. Я поймала себя на том, что он начинает мне нравиться – хотя я до сих пор не могла разгадать истинной цели его приезда в Либаву. Для того, чтобы узнать подробности о пребывании брата в Фирвиндене, было вполне достаточно отправить мне письмо.

– Вы ведь сожалеете, не так ли? – спросила я вслух. – Что вас не было с ним рядом тогда, когда он нуждался в вашей поддержке.

– Я учился, – тихо промолвил Артур, не поднимая головы. – Мать пообещала, что проследит, чтобы с ним ничего не случилось. Она писала мне письма, по несколько раз в неделю. Все было хорошо. Она даже надеялась, что он может помириться с Беттиной. Кажется, Беттина была не против, она даже как бы случайно приехала тогда в Курляндию…

– Скажите, а какая она? – не удержалась я.

– Беттина? – Артур поморщился. – Она красивая, как древняя статуя, и такая же неприятная и холодная.

Вот те на. А я-то тешила себя иллюзией, что она окажется унылой немкой с серыми волосами, широкими бедрами и объемистым бюстом.

– Она вам не нравится? – с любопытством спросила я. На лицо Артура набежала тень.

– Насколько я понимаю, она хочет стать графиней Рейтерн, – холодно промолвил он.

– О! А вы…

– Знаете что, лучше я признаюсь вам сразу: я сбежал в Либаву от нее. – Артур улыбнулся озорной, лучистой, совершенно непередаваемой улыбкой. – Вы меня осуждаете?

– Н-не знаю, – пробормотала я, глядя на него во все глаза. – Послушайте, я, пожалуй, закажу еще одну порцию мороженого. Вы не против?

Артур объявил, что ничуть, и мы взяли еще по порции мороженого, на сей раз не ванильного, а шоколадного.

– Мать всегда говорила, что примет любую мою невесту, но я-то прекрасно знаю, что у нее на уме, – разоткровенничался он. – Она считает, что Беттина – вполне подходящая партия для графа Рейтерна, и раз уж с Кристианом не получилось, то можно попробовать со мной. Но мне это… претит.

Ого, надо же, какая разборчивость для дочки врача. Я почувствовала себя задетой, словно Кристиан был еще жив и не мог сказать матери, что я ему нравлюсь, потому что знал, как она это примет.

– А вы, оказывается, непослушный сын, – довольно двусмысленно заметила я.

– Нет, я послушный, – возразил мой собеседник даже с некоторой обидой в голосе. – Но я всегда был младшим, и мне это надоело.

– Что плохого в том, чтобы быть младшим?

– Потому что старший может тебя поколотить, например.

– Вы о Кристиане? – недоверчиво спросила я. – Я бы никогда не подумала…

– Я же говорил: некоторых своих сторон он вам не показывал, – проворчал Артур, косясь на меня поверх вазочки с мороженым. – Взрослые не очень задумываются о том, что за люди окружают их детей, а зря. У нас с Кристианом были разные няньки, его нянька ненавидела мою и вечно науськивала его на меня.

Я поймала себя на том, что мне стало скучно. Раз уж речь пошла о сведении детских счетов, дальше, наверное, должен был последовать рассказ о том, как старший брат некогда отнял у младшего его любимую игрушку.

– Когда мы выросли, – продолжал Артур, – я первым заинтересовался теннисом, но когда Кристиан им увлекся, я перестал играть. Он плохо переносил, если я обыгрывал его. Кто угодно мог у него выиграть, он только плечами пожимал, но если выигрывал я…

– Наверное, я возьму еще лимонное мороженое, – решилась я и подозвала кельнера.

Очевидно, мой собеседник догадался, что мне неприятен оборот, который приняла беседа, потому что потом мы говорили только о местном театре, о погоде, о профессорах Артура, но больше не касались Кристиана. Когда настало время прощаться, я, впрочем, ощутила нечто вроде грусти. В конце концов, Артур был ниточкой, которая связывала меня с Кристианом, и уже одно это заставляло меня ценить наше общение.

Вечером, когда я была у себя, читая книгу, во входную дверь позвонили, и через минуту отец попросил меня подойти.

– Я ничего не понимаю, – сказал он, указывая на громоздкий ящик, стоявший в передней. – Посыльные сказали, что все оплачено и что это подарок для Анастасии Ланиной. Но…

Развязав бечевку и развернув бумагу, я увидела перед собой тот самый кукольный домик, которым я любовалась в витрине всего несколько часов назад.

Глава 28

Простуда

– Ну и что ты собираешься сделать, скажи на милость? – спросил отец на следующее утро.

Мы завтракали в столовой, он читал утреннюю газету, изредка выдавая вслух замечания к прочитанному. Насытившаяся Ружка лежала в углу, положив голову на лапы.

– Как что? – ответила я. – Поеду в гостиницу и устрою скандал.

Отец выглянул из-за газеты, хмыкнул и снова спрятался.

– Ты не умеешь устраивать скандалы, – примирительно заметил он.

– Хороший повод поучиться.

– Потому что он подарил тебе кукольный домик? С дурными намерениями такие подарки не делают.

– Папа, это домик из витрины! Мне даже неловко представить, сколько Артур за него заплатил…

– Угум, – хмыкнула газета, – он уже просто Артур…

– Папа!

– Сколько ему лет, кстати?

– Ему? Двадцать один, насколько помню. А что?

– Как и тебе, – подытожил отец, складывая газету. – Два ребенка собираются поссориться из-за кукольного домика. Как хочешь, но, по-моему, это глупо.

– Я не ребенок! – возмутилась я. – Между прочим, я автор! Мою книгу перевели на немецкий…

– Ты будущий граф Толстой. Ешь гренки, не то остынут. Кстати, не скажешь, что за любопытная мышь копалась в моем столе?

Вилка, которую я держала, замерла в воздухе.

– Это не мышь… Это я.

– Зачем?

Я насупилась.

– Ты говорил, что у тебя есть револьвер. Я его забрала и спрятала.

– Ну и кто в этом доме должен устраивать скандал? – уронил отец в пространство.

– Я спала в своей комнате, когда Кристиана убивали, – проговорила я, волнуясь. – Я больше не хочу чувствовать себя, как… – Рука у меня задрожала, вилка со звоном упала на тарелку. – Как соучастница.

– Ты вовсе не соучастница, – сказал отец. – Перестань.

– Но я ничего не сделала, чтобы его спасти!

– Ты ничего не могла сделать. Это разные вещи.

Дальше мы завтракали в молчании, думая каждый о своем.

– Я все-таки скажу Артуру, что его подарок не вполне уместен, – наконец проговорила я.

– Вот, – кивнул отец. – Вежливо, спокойно и не теряя достоинства. Хотя, наверное, ты опоздала, и он уже вернулся в Митаву.

– Он же сам сказал, что сбежал оттуда, – напомнила я.

– Если ты описала его правильно, – усмехнулся отец, – у таких людей бунт долго не длится. Он вернется под материнское крыло, немного пошебуршится, чтобы показать, какой он самостоятельный, и в конце концов женится на Беттине.

Однако Артур никуда не уехал. Горничная в гостинице «Петербургская» сказала мне, что он находится у себя и не выходит, потому что, кажется, заболел.

– Боже мой, – встревожилась я, – чем же он мог заболеть?

Артур с несчастным видом лежал в постели, и по лихорадочному блеску его глаз я поняла, что он действительно нездоров. Он витиевато извинился и пригласил меня сесть.

– Вы уже вызвали доктора? – спросила я.

– Нет, не стоит. У меня слабое горло, – объяснил он, – я вчера просто переел мороженого.

Тут я, признаться, рассердилась.

– Послушайте, но если вы знаете, что у вас слабое горло… зачем же вы тогда съели три порции мороженого?

– Как я мог удержаться? – обиженно пропыхтел мой собеседник. – Оно было такое вкусное…

Нет, он все-таки был еще ребенком, мой отец угадал правильно. К стыду моему, я не смогла удержаться от смеха.

– Мне ужасно нравится, когда вы смеетесь, – заметил Артур. – У меня даже горло почти перестало болеть.

Я постаралась напустить на себя строгий вид.

– Знаете что, давайте лучше вызовем врача…

– Он не скажет мне ничего нового, – ответил Артур с отвращением. – Напугает возможным воспалением легких, чтобы содрать побольше, пропишет какую-нибудь гадость и укатит восвояси. Терпеть не могу докторов!

– Скажите, а ваша мать знает, где вы?

– Нет. Надеюсь, что нет, – поправился Артур. – У нее просто дар вызнавать все, что ей нужно…

– Но ведь, наверное, она беспокоится? – Я почувствовала тревогу, представив себе, каково было графине узнать, что второй сын исчез, после того как исчезновение первого завершилось столь ужасной трагедией.

– Ах, перестаньте, ради бога! – простонал мой собеседник, натягивая одеяло повыше. – Она беспокоится только из-за себя и из-за… словом, неважно. Так или иначе, я рад, что ее здесь нет.

– Госпожа графиня Рейтерн просит вас принять ее, – объявила горничная, распахивая дверь.

Артур замер, а я в изумлении повернулась. Однако графиня появилась не одна: следом за ней шла чинная немецкая барышня с хорошеньким малоподвижным лицом и гладко зачесанными волосами. «Уж не Беттина ли это?» – подумала я, вспомнив описание Артура.

Увидев меня, графиня не то чтобы вздрогнула, но ощутимо переменилась в лице, и я поняла, что мое присутствие ей неприятно. Однако она тотчас овладела собой и с любезной улыбкой подошла ко мне.

– Фрейлейн Ланина… Рада вас видеть. Кажется, вы еще незнакомы: Елизавета фон Рутенберг.

Я пожала вялую руку спутницы графини, но по глазам Беттины я сразу же поняла, какое представление она обо мне составила. Так смотрят только на соперницу или на ту, которую считают своей соперницей, – любая женщина безошибочно почувствует, что ее записали во враги, и я поняла это еще до того, как она заговорила.

– Ах, до чего же досадно, что вы простыли, – сказала графиня сыну, качая головой. Судя по всему, ей уже сообщили о том, что он заболел. – Надеюсь, в этом городе найдется приличный доктор… И зачем вам обязательно надо было уезжать без нас? Поехали бы все вместе, как собирались.

Я никогда прежде не замечала, что графиня Рейтерн способна лгать с такой легкостью. Непринужденно, ненавязчиво она пыталась мне внушить, что она и Беттина должны были ехать в Либаву с Артуром, но я-то отлично помнила его вчерашнее признание о том, что он сбежал.

– Я надеялся, вам интереснее будет в Митаве без меня, – холодно промолвил Артур. – Кажется, я ошибся.

– Все-таки я вызову доктора, – произнесла графиня, пристально глядя на него. – Идемте, Беттина. Когда Артур болеет, он становится положительно невыносим.

Она двинулась к дверям, шурша своим черным платьем, расшитым золотыми нитями. Беттина в серо-голубом двинулась за ней следом, не смея перечить, хотя по взгляду девушки, брошенному на меня, я поняла, как ей хочется остаться и вызвать меня на бой.

Артур высунул нос из-под одеяла и повернулся в мою сторону. Выражения его лица я понять не могла.

– Могу я спросить, – промолвил он наконец, – только не сердитесь… Что вы такого сделали, что моя мать вас боится?

– Боится? – изумилась я.

– Ну да. Она испугалась, когда увидела вас здесь. Почему?

– Она не испугалась, – заметила я, поразмыслив. – Просто… просто мое присутствие заставило ее снова вспомнить о том, что произошло с вашим братом.

– Она могла попросить вызвать доктора по телефону, – пробормотал Артур, задумчиво глядя на аппарат, стоявший возле постели. – А потом она бы сказала вам что-нибудь такое, из-за чего вы сразу же почувствовали бы себя лишней.

– Лишней? Может быть. Кстати, я же хотела устроить вам… сцену.

– Правда? – оживился Артур, с любопытством глядя на меня. – Как интересно!

– Что именно интересно? – опешила я.

– Ну, сцена. Собственно говоря, я не имею ничего против.

Я не подозревала, что мой собеседник наделен тонким чувством юмора. Он расположил меня к себе еще больше, потому что я терпеть не могу надутых, спесивых, преувеличенно серьезных людей.

– В чем я провинился? Вам не понравился кукольный домик?

Если бы я сказала, что домик меня разочаровал, это было бы неправдой, а мне не хотелось кривить душой.

– Он мне понравился, и даже очень, – возразила я, – но такие подарки… я почувствовала себя неловко… и у моего отца возникли вопросы.

Свалив все на отца, я испытала некоторое облегчение.

– Ах да, – протянул Артур, – я же собирался познакомиться с вашим отцом. Вы не будете возражать, если я как-нибудь приду к вам в гости?

Нет, у меня не было возражений – тем более что я имела все причины полагать, что графиня найдет способ увезти Артура из Либавы до того, как он успеет заглянуть к нам.

Вечером, когда отец вернулся с работы, я рассказала ему, что моя попытка устроить скандал провалилась.

– Артур очень славный, но, по-моему, он еще слишком молод, – заметила я.

– Сказала умудренная жизнью старушка, – вполголоса ввернул отец. Я бросила на него сердитый взгляд, но он только улыбнулся.

– Кроме того, мать не собирается выпускать его из-под своего влияния. Хотя, конечно, ее можно понять: после того, как она потеряла одного сына…

– Лично я не понимаю только одно: с какой стати ему захотелось знакомиться со мной, – сказал отец. – Впрочем, если ты права, наша встреча не состоится, а что касается всего остального… Помни, что я надеюсь на твое благоразумие.

– К чему это было? – поинтересовалась я.

– Ни к чему, просто так, – туманно ответил отец и заговорил о том, что кухарка приготовила сегодня на ужин.

Глава 29

Открытое окно

Я проснулась посреди ночи от шипения Ружки. Она была неспокойна, бросалась на дверь и злобно скалила зубы.

Поведение рыси озадачило меня. Ни на отца, ни на трех наших слуг она никогда так не реагировала, и тут мне в голову пришла новая мысль. Что, если кто-то забрался в дом?

– Ружка, тихо, – шепнула я.

Рысь притихла и отошла от двери. Вспомнив о револьвере, который я забрала у отца, я достала его из комода, и оружие придало мне некоторую уверенность.

Приоткрыв дверь, я на цыпочках выглянула в коридор. Никого. Ружка протиснулась в щель и похромала по коридору. Не колеблясь, я двинулась за ней.

Рысь привела меня в гостиную, где я увидела развевающуюся занавеску и приоткрытое окно, хотя совершенно точно помнила, что вчера оно было закрыто. Ружка пошипела на окно, покрутилась возле него и вернулась ко мне.

Настенные часы пробили три, и, услышав их бой, я вздрогнула. Скрипнули половицы, щелкнул выключатель, загорелся электрический свет: на пороге стоял отец.

– В чем дело? – спросил он, спросонья щурясь то на меня, то на оружие в моей руке.

– Окно открыто, – сказала я. – Кто-то влез в дом. Ружка учуяла его и разбудила меня. Я испугалась, ну и… взяла пистолет.

– Не пистолет, а револьвер, – проворчал отец. Он подошел к окну и выглянул наружу. – Если кто-то и был здесь, то он уже сбежал. Второй этаж, рядом водосточная труба… – Он нахмурился. – Да, при желании забраться можно. Но зачем?

Отец стал ходить по комнате, проверяя, на месте ли вещи.

– Ты хранишь свои деньги в кабинете? – спросил он. – Посмотри, не украли ли их.

Я отправилась в кабинет, но даже беглого осмотра содержимого ящиков хватило, чтобы понять, что их никто не трогал.

– У меня ничего не пропало, – сказала я отцу, вернувшись в гостиную.

– У меня тоже, – рассеянно ответил он. – Что ж, это повод извиниться перед Ружкой. Я всегда считал, что в большом городе с ней будет тяжело, но она оправдала твое доверие…

– Вызовем полицию? – предложила я.

– А что мы им предъявим? Вор-то ушел с пустыми руками. А что касается окон, то надо будет сменить задвижки, и утром я этим займусь. – Он протянул руку. – Дай-ка револьвер.

Делать было нечего, я отдала оружие отцу. Он откинул барабан и покачал головой.

– Я хранил его незаряженным, – произнес он. – Если бы что случилось, он бы ничем тебе не помог.

– Ой… – растерялась я. – Я… я не знала.

– Ну конечно, откуда тебе знать. – Отец вернул мне револьвер, вышел из комнаты и через минуту вернулся с коробкой патронов. – Возьми их себе. Я не любитель всего, что стреляет, но если кто-то пытался залезть в дом, пусть у тебя будет чем защититься. – Он показал мне, как надо обращаться с оружием, и добавил, чтобы я была с ним осторожной.

Я вернулась к себе в спальню, спрятала револьвер и патроны и попыталась заснуть, но ночное происшествие встревожило меня. Я не могла отделаться от мысли, что оно может быть каким-то образом связано с визитом графини Рейтерн в Либаву. По словам Артура, его мать испугалась меня, и на следующую ночь кто-то забрался в нашу квартиру, но ничего не взял.

«Уж не приходил ли он за мной?»

«Зачем? Чтобы убить?» – недоверчиво хмыкнул здравый смысл.

Вздор, конечно. Во-первых, чем я могла помешать графине Рейтерн? Во-вторых, не следует путать жизнь с детективными историями, где в каждой главе на голову читателей непременно сваливается труп.

Я заснула уже под утро и встала поздно, недовольная собой и всем на свете. В тот же день на всех окнах поставили новые задвижки, так что теперь незваный гость вряд ли сумел бы проникнуть в дом этим путем.

– Конечно, он может разбить стекло или вырезать его алмазом, – хмуро сказал отец, – но вряд ли. Один раз его спугнули, второй он поостережется.

Я заколебалась, стоит ли мне говорить ему о своих подозрениях; но я сама понимала, как нелепо они выглядят. Поэтому я предпочла промолчать.

Незадолго до ужина в дверь позвонили, и смущенная горничная доложила, что пришел граф Рейтерн. Ее удивление можно понять – помощник начальника почтового отделения вряд ли принадлежит к людям, которых графы немецкого происхождения удостаивают своим визитом.

– Ну что ж, проси, – произнес отец, оглядываясь на меня, – жаль, что у меня нет парадного фрака, конечно…

Я метнулась к двери.

– Куда ты? – удивился отец.

– Я в домашнем платье! Мне надо переодеться…

– Мне пригласить его на ужин?

– Конечно!

Когда я вернулась в гостиную в розовом платье, которое купила недавно, отец разговаривал с гостем о том, какой тот находит Либаву.

– Добрый вечер, фрейлейн, – церемонно произнес Артур. – Как видите, я взял на себя смелость воспользоваться вашим предложением навестить вас.

– Я очень рада вас видеть, – сказала я. – Вы уже знакомы с моим отцом? – Ружка подошла к нам и снизу вверх воззрилась на Артура. – А это… м-м… моя рысь, ее зовут Ружка. Мне ее подарили, когда я жила в Шёнберге, это местечко недалеко от вашего замка.

– Какой необычный подарок, – заметил Артур. – Она ручная? А можно ее погладить?

– Нет, нет, не стоит этого делать! – вырвалось у меня, но Артур уже наклонился и потрепал Ружку по голове. С нее вполне сталось бы куснуть его за такую дерзость, но, видимо, она была настолько поражена его фамильярностью, что даже не зашипела.

– Извините, – проговорил Артур, лучась улыбкой, – просто я никогда не гладил рысь!

Опомнившись, Ружка издала недовольное ворчание и удалилась в угол, на свою подстилку.

– У вас очень уютная квартира, – сказал Артур. Взгляд его задержался на столике с фотографиями, который стоял в простенке между окнами. – Боже мой! Это цветные фотографии? Я только читал о них, но еще не видел… Какие потрясающие цвета!

Только сейчас я заметила, что одна пластинка – та, где я была запечатлена на фоне замка – опрокинулась на столик изображением вниз.

– Неужели разбилась? – простонала я, поднимая ее. – Господи, только не это!

Отец нахмурился.

– Наверное, ночной гость задел столик, и пластинка упала, – произнес он.

– Ночной гость? – повторил Артур, поднимая брови.

– Да, к нам пытался ночью забраться вор, – сказала я, в полном расстройстве глядя на пластинку и проводя пальцем по трещине, которая теперь бежала вертикально в дюйме от края снимка примерно до его середины.

Отец попытался меня утешить.

– Ну, не так уж страшно, пострадал только фон, – проговорил он.

– При чем тут это, – возмутилась я, – это был единственный кадр, понимаешь, единственный! Второго такого нет!

– Настя, милая, это всего лишь пластинка, – терпеливо повторил отец. – Могло быть гораздо хуже.

– Что, меня зарезали бы в своей постели? Благодарю покорно!

Отец нахмурился и взглядом призвал меня к порядку.

– Простите, ради бога, – сказала я, оборачиваясь к Артуру. – Просто для меня эти фотографии много значили. Было всего несколько пластинок, и мой друг… он снял замок, меня и Минну… это жена управляющего…

– Кристиан тоже снялся?

– Нет, он приехал, уже когда мы заканчивали съемки. Очень жаль, но у меня нет ни одного его изображения, – добавила я.

За ужином беседа продолжилась, но уже в более спокойном ключе. Видя, что я все еще расстроена из-за испорченной фотографии, отец сам направлял разговор и среди прочего спросил о здоровье нашего гостя.

– Я слышал, что вы были простужены, – добавил отец.

– Да, немного. Но оказалось, что в Либаве прекрасные доктора. – Артур старался говорить серьезно, но его глаза смеялись. – Правда, первый, которого ко мне пригласили, оказался бессердечным сухарем. Когда я сказал, что переел мороженого, он объявил: «Ну, от этого вы не умрете», – прописал уйму всяких рецептов и ушел. Тут я не утерпел и попросил позвать другого доктора. Он осмотрел меня и спрашивает: что у вас? Я говорю: воспаление легких. Он: прекрасно, прекрасно! И как вы себя чувствуете? Я: очень плохо, просто ужасно. Он: прекрасно, прекрасно! Я сказал, что мне нужен месяц постельного режима и чтобы никто меня не беспокоил. Доктор посмотрел на меня поверх очков, объявил, что месяц – это чересчур, но две недели он мне гарантирует, и вообще у меня сильнейший бронхит. Выписал мне один-единственный рецепт, предписал пить побольше горячего и удалился. После этого начинаешь ценить врачей, по крайней мере, некоторых, – добавил он с улыбкой.

– Значит, сейчас вы не сидите за нашим столом, а лежите в постели? – шутливо спросила я.

– О да! То есть я некоторым образом и там, и тут… Конечно, на самом деле я должен сейчас находиться в Митаве и подписывать бумаги о продаже замка, но…

– Замка? Какого замка?

– Фирвиндена, конечно.

– Но я думала, что Фирвинден – майорат и он не продается, – удивленно сказала я.

– Так оно и было, но сейчас все изменилось. Уже мой брат захотел, ну, вы понимаете, сделать так, чтобы Фирвинден стал просто замком. Кристиан начал процедуру изменения статуса имения. Там много всяких сложностей, потому что нельзя просто так объявить майорат обычным владением. Впрочем, после недавних событий и череды бунтов в Курляндии… вы знаете, кстати, что замок был захвачен?

– Какой ужас! – вырвалось у меня. – А Креслеры, что с ними стало?

– К счастью, они сумели бежать до того, как крестьяне ворвались в замок. Управляющий, его жена и слуги добрались до пастора Тромберга и укрылись у него. Через некоторое время Рудольф Креслер уволился и вместе с женой и сыном уехал в Германию.

– А! Так он и Минна…

– Да, они стали родителями.

– Замок сильно пострадал? – спросил отец.

– Не очень, – с расстановкой промолвил Артур. – Понимаете, когда в Фирвиндене нашли клад, в округе об этом узнали и стали судачить, что, мол, в замке могут быть и другие клады… Когда в Курляндии начались волнения, его захватили чуть ли не первым. Восставшие выпили все вино из погребов и растащили серебряные ложки, но на большее их не хватило, потому что ночью они увидели призраков и в ужасе бежали.

– Хм, – раздумчиво промолвил отец, играя чайной ложечкой, – ну, если выпить вино, которому несколько столетий, то, наверное, можно увидеть не только призраков, но и какую угодно чертовщину…

– Я тоже так подумал, – серьезно ответил Артур, – но воображаемые это были призраки или реальные, они спасли замок от полного разграбления. Я сам долго колебался, оставлять ли Фирвинден майоратом или сделать так, как хотел мой брат, но когда стало ясно, что отныне там небезопасно…

– И кому вы его продаете? – спросила я.

– Владельцу Руэнталя. – Это был известный в Курляндии аристократ, которому принадлежал бывший дворец Бирона, выстроенный Растрелли.

Я не могла объяснить почему, но весть о продаже Фирвиндена произвела на меня гнетущее впечатление. «Если бы у меня был родовой замок, в котором сражались и умирали мои предки… я бы ни за что его не продала! Можно было бы хоть как-то оправдать Рейтернов, если бы им были нужны деньги… с нищетой не поспоришь, но ведь клад Конрада Рейтерна нашли совсем недавно! Сундуки с золотыми монетами, украшения, чего там только не было!»

«И что? – язвительно осведомился здравый смысл. – Какое тебе дело до того, как Артур распоряжается своим имуществом? Это его замок, а вовсе не твой! У тебя никогда не было ничего, похожего на Фирвинден, и никогда не будет… Так о чем вообще беспокоиться?»

– Я вижу, вас не радует эта новость, – сказал Артур после паузы, внимательно глядя на меня.

– Нет, просто тяжело слышать, как фамильное гнездо… переходит в чужие руки… мне всегда казалось, что этот замок сроднился с Рейтернами… Простите, я выражаюсь путано, и потом, это вовсе не мое дело…

– Моей матери было тяжело находиться в Фирвиндене после смерти отца, – сказал Артур. – А после смерти Кристиана и подавно. Она и слышать не хочет о том, чтобы сохранить замок. Теперь, когда в любой момент может вспыхнуть новый бунт, это попросту опасно.

Я постаралась взять себя в руки, и до самого ухода Артура мы говорили о погоде, о Ружке, о том, что происходит в России, но только не о замке.

Когда граф Рейтерн ушел, отец сделал круг по комнате, положив руки в карманы, и остановился у окна.

– Могу я спросить у тебя, – негромко промолвил он, – отчего тебя так расстроила продажа замка?

– Я жила там и написала о нем роман, если ты не забыл, – довольно колюче ответила я.

– Что-то я не припомню, чтобы мы были там ослепительно счастливы. – По части колючести отец мог дать мне сто очков вперед. – Настя, если ты по каким-то причинам не хочешь ничего объяснять, так и скажи. Не надо придумывать нелепые отговорки. – Я молчала. – Это Кристиан, верно? Опять он? Он сказал тебе что-то такое, из-за чего ты в мечтах стала видеть себя хозяйкой замка?

– Как ты не понимаешь, – проговорила я устало, – ничего такого не было! Ни признаний при луне, ни разговоров о любви, ничего… Просто он нравился мне, и я чувствовала, что тоже ему нравлюсь. Никаких надежд он мне не подавал, а о замке вообще не заходило речи…

Отец молчал, и, собравшись с духом, я продолжила:

– Понимаешь, в Фирвиндене было что-то такое… такое… Мне он нравился, и его серые стены, и плющ, и даже поздние добавления готические, башня и прочее… и пруд с кувшинками, и лягушки в нем… почему говорят, что лягушки квакают? Они верещат, как… как не знаю кто… А однажды на пруд прилетел белый лебедь, он сделал круг возле моего окна…

Отец вздохнул.

– Лебеди, лягушки… Плохо, Настя, очень плохо. Ты, похоже, романтик, как и я, а жизнь романтиков не любит, она их бьет… В жизни выигрывают цепкие, жесткие… э, да что говорить, мы-то все равно другой породы…

– Зачем он приходил? – сказала я вслух, подумав об Артуре. – Хотел посмотреть, как мы живем?

– Ты меня спрашиваешь? – изумился отец. – Если тебя интересует мое мнение, то… он к тебе неравнодушен, но я не уверен, что это к чему-то приведет. Говорю тебе все как есть, потому что рассчитываю, что ты правильно все поймешь.

– Ни к чему не приведет, – произнесла я. – Ты прав. Мать с невестой раскусят его маневры и увезут его в Митаву. И никакой бронхит его не спасет.

Глава 30

Письмо

Из-за визита Артура я не успела обсудить с отцом одну тему, которая меня волновала, и поэтому решила заговорить о ней за завтраком, если подвернется удобный случай. Однако отец, казалось, был поглощен чтением газеты, и по своему обыкновению комментировал вслух то, что вызывало его особенный интерес.

– Тэк-с, с политикой, положим, все ясно… Что у нас в отделе местных новостей? – Он перевернул страницу и пробежал глазами заголовки. – Автомобиль столкнулся с телегой… Надеюсь, лошадь не пострадала. Воры украли из витрины магазина драгоценности, которые оказались ненастоящими… Как неосмотрительно с их стороны. Интересно, а украшения, которые были не в витрине, тоже фальшивые? На месте покупателей я бы заинтересовался… Съезд исполнителей органной музыки… мгм… выступления состоятся в зале Литературно-музыкального общества на Гауптвахтской площади, дом Страздовского. Мне одному кажется, что название площади… мгм… не очень соответствует названию общества?

– Какая тебе разница? – пожала я плечами. – Ты же все равно туда не пойдешь.

– С чего ты взяла? Может быть, мне захочется послушать органную музыку… интересно, кто будет выступать? Н. Абрикосов, А. Бернацкий… Минуточку, уж не наш ли это Августин Каэтанович?

– Наверное, он! – воскликнула я. – Обязательно пойду его послушаю, мне всегда нравилось, как он играет…

– Только не слишком с ним кокетничай, – добродушно промолвил отец, складывая газету.

– Папа!

– Хорошо, хорошо, не буду. Как продвигается твой роман? Ты вроде бы упоминала, что собираешься писать что-то новое.

– Я не знаю, о чем писать, – сказала я после паузы. – Мне ничего не приходит в голову. А у тебя какие планы?

– Закончить завтрак, пойти на работу, разбирать жалобы посетителей и учить почтовых служащих тому, что им и без меня прекрасно известно, – ответил отец с улыбкой. – А что?

– Я до сих пор не ответила на послание мамы, – призналась я. – Ты согласишься на развод?

Отец нахмурился.

– Я не знаю, как мне быть, – произнес он, глядя на сложенную газету. – Конечно, мы с твоей матерью уже не муж и жена. Но если мы разведемся… не отразится ли это на тебе?

– С какой стати?

– С такой, что знакомые начнут говорить: «А, это Настенька Ланина, чьи родители развелись, потому что ее мать ушла из семьи». И граф Рейтерн тоже наверняка об этом узнает.

– Не думай обо мне, – сказала я. – Делай так, как удобно тебе. В конце концов, может быть, ты еще встретишь другую женщину, которая…

– Ну уж нет! – вспылил отец. – Привести в дом мачеху… ты меня прости, но я видел, что начинается в семьях, когда там появляется вторая жена. Да что далеко ходить – взять хотя бы то, что произошло в Шёнберге…

– Но ведь не в каждой семье падчерица убивает мачеху, – проговорила я примирительно.

– Но отношения портятся, причем всегда. – Отец бросил на стол салфетку и поднялся с места. – Напиши матери, что я… что мне нужно время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Да, и если ты не передумала насчет выступления органистов, в газете напечатана программа и указан телефон общества.

Оставшись одна, я закончила завтракать и перешла в кабинет, где меня ждала неразобранная почта. Ружка проследовала за мной и улеглась на ковре возле стола, задумчиво глядя на солнечное пятно на полу.

Одно из неудобств профессии литератора состоит в том, что те, кто не сумел напечататься, считают, что тем, кто напечататься успел, известны какие-то особенные секреты ремесла, и забрасывают их самыми нелепыми вопросами и просьбами. Одни интересуются, какие журналы больше платят, и делятся своими планами поскорее разбогатеть, другие просят пристроить куда-нибудь их стихи, а третьи требуют разобрать их текст и указать на ошибки. Я никогда не считала, что мне открыто какое-то сакральное знание, которое позволяет поучать других и давать им советы, но письма шли и шли, и на них волей-неволей приходилось отвечать. В то утро я сочинила ответ начинающему драматургу, который жаждал ознакомить меня со своей драмой и заодно желал знать, в каком театре ее лучше поставить, прочитала начало рассказа одной барышни, которая вместо «кто-нибудь» писала «кто не будь», и с горя выудила из почты пакет, надписанный по-немецки. Внутри оказалась небольшая книга, изданная лет десять назад, а в письме ее автор уведомлял меня о том, что недавно он прочитал перевод моего романа и был польщен тем, что я использовала цитату из его пьесы. Ничего не понимая, я открыла книгу в том месте, где она была заботливо заложена, и наткнулась на следующий пассаж:

«Вальтер. До чего же надоели разговоры о человечестве, высокой роли искусства и тому подобные общие места! В конце концов, любой из нас имеет дело вовсе не с человечеством, а с отдельными людьми, у каждого из которых можно найти свои достоинства и недостатки. Лично я считаю, что там, где нет порядочности, доброты, моральных качеств, никакое искусство, никакая наука, никакая культура ничего поделать не могут».

Эта реплика почти совпадала с репликой Леопольда из моего романа – которая в жизни, если вы помните, принадлежала Кристиану. Заинтересовавшись, я прочитала пьесу целиком, но уже первые страницы разочаровали меня. Передо мной был гладкий, тепленький, аккуратно скроенный текст; чувствовалось, что автор читал и Ибсена, и Чехова, но они по большому счету прошли мимо него, как проходят где-то высоко над скромной былинкой огромные необъятные облака. Все герои были чистенькие, благоустроенные люди, не вызывающие раздражения, равно как и любых других чувств, и произносили закругленные, приятные для слуха фразы. Разумеется, персонажи по ходу действия вроде как и страдали, и бунтовали, но и страдания, и бунты были совершенно приличные, бесцветные и анемичные. Не скрою, когда я поняла, что Кристиан выдал за свою мысль фразу, выхваченную из такого произведения, мной овладела досада. Уж по крайней мере, он мог бы выбрать что-нибудь получше, чем эта пьеса, словно написанная болотной водицей.

Ответив на остальные письма, среди которых не обнаружилось ровным счетом ничего выдающегося, я попыталась сосредоточиться на том, чтобы придумать сюжет для нового романа. Автор, который владеет умением выдумывать канву новой книги тогда, когда ему этого хочется, безусловно, является самым счастливым человеком на свете. Несколько часов кряду я вертелась на стуле, грызла карандаш, смотрела на Ружку, рисовала рысь на полях своей тетради для заметок, таращилась в окно и посматривала на часы. Но тут в передней затрещал электрический звонок, и я, обрадовавшись, что можно больше не изображать из себя писательницу, захлопнула тетрадь и встала с места.

– Лина, кто там? – крикнула я горничной.

Это оказался Артур. Он стоял в гостиной, держа в руке небольшой пакет, завернутый в бумагу, и, как мне показалось, немного нервничал.

– Вчера, когда мы разговаривали, вы сказали, что у вас нет ни одного фото Кристиана, – произнес он после обычных слов приветствия. – Я подумал, что, может быть, вам будет приятно его иметь…

Я заверила Артура, что он оказался совершенно прав. Мой гость отчего-то помрачнел.

– Большинство фотографий находятся дома, в Германии, – проговорил он, – я взял ту, которая оказалась со мной. Надеюсь, вы не будете на меня в обиде.

Он протянул мне пакет, и, выпалив слова благодарности, я наспех сорвала бумагу. Передо мной была заключенная в дорогую рамку фотография, на которой в полный рост были сняты двое молодых людей. Слева, засунув руки в карманы, стоял Артур с немного напряженным лицом, а справа – неизвестный мне молодой человек с теннисной ракеткой в руках.

– А где Кристиан? – удивилась я.

Артур, по-моему, удивился не меньше моего.

– Вот же он, рядом со мной… Вы его не узнали? Странно, эта фотография снята за несколько месяцев до того, как он приехал в Фирвинден…

Но человек, изображенный на фото, не был тем Кристианом, которого я знала, более того – он не имел с Кристианом ничего общего. Другой нос, другой рот, другие очертания лица, волосы не кудрявые, а прямые, другой тип фигуры…

«Уж не смеется ли Артур надо мной? – мелькнуло у меня в голове. Но на лице моего собеседника было совершенно другое выражение: смесь озадаченности и почему-то – облегчения, что я не узнала его брата на снимке. – Как же такое может быть? Ведь графиня приехала в замок со своим сыном, и она говорила…»

Я всмотрелась в лицо незнакомца на фотографии, и у меня потемнело в глазах. Дело в том, что я вспомнила, где именно видела его раньше, и воспоминание оказалось настолько неприятным, что мне сделалось нехорошо.

– Что с вами? – испуганно вскрикнул Артур, видя, как я переменилась в лице.

– Ничего, – ответила я, с трудом разлепив губы. – Просто… волнение… и я никак не ожидала… Давайте лучше сядем.

Я села на диван и вцепилась свободной рукой в подлокотник. Артур сел рядом, с недоумением глядя на меня.

– Скажите, – заговорила я, – а когда была снята эта фотография?

– Весной тысяча девятьсот четвертого, – с готовностью ответил Артур.

– Вы играли в теннис?

– Нет. Он играл с кузеном Беттины. Я не играл с Кристианом, потому что он терпеть не мог мне проигрывать.

Я вспомнила, что Артур уже упоминал об этом.

– Кристиан уже был тогда помолвлен с Беттиной?

– Он никогда не был с ней помолвлен, – проговорил Артур. – Беттина слишком хорошо воспитана и слишком осторожна для того, чтобы брать на себя обязательства, которые она не собирается выполнять.

– А почему же он тогда вышел из себя, когда…

– Наверное, потому, что все вокруг уже считали их парой. Для него было серьезным ударом то, что она стала флиртовать с другим и… и пошел слух, что она может быть с ним помолвлена.

– Из-за этого у Кристиана произошел нервный срыв, и ваш дедушка поместил его в свою лечебницу. Верно?

– Ну да, – ответил Артур, немного удивленный моей настойчивостью.

– А из лечебницы он прислал вам странное письмо. Вы хорошо его помните? Могу я узнать, что в нем было?

– Это было ужасное письмо, – печально промолвил Артур. – Кристиан писал, что он скоро умрет, что он не выйдет из лечебницы живым, что его там убьют, и… и всякий такой вздор. Например, он вообразил, что мать хотела его отравить…

– Ваша мать?

– Да. Он… он пытался отравиться после того, как Беттина перестала его замечать. Но доктор Фридрихсон сказал, что разум Кристиана таким образом защищается… что он внушил себе, что его пытались отравить, а вовсе не он сам хотел наложить на себя руки…

– Когда вы получили письмо, вы показали его матери?

– Конечно. Я сильно встревожился… Я не любил Кристиана, но мне не хотелось, чтобы с ним что-то случилось. Мать тоже испугалась… Она сказала, что зря понадеялась на своего отца, что он сможет вылечить Кристиана. Я просил ее забрать его из лечебницы. В конце концов, если он нуждается в уходе, можно нанять сиделок, например… Мама ответила, что подумает над этим. Она сказала, что хорошо бы увезти его подальше от Беттины, чтобы он пришел в себя. Может быть, ему стоит поехать в Фирвинден, предложила она. Я не люблю этот мрачный замок, добавила она, но Кристиан там рос, ему там нравилось когда-то…

– А вам нравилось в Фирвиндене? – не удержалась я.

– Не помню. Не уверен… Кажется, я был тогда слишком мал, чтобы иметь определенное мнение. – Артур улыбнулся.

Итак, жил-был некий молодой человек, наследник титула, замка и состояния, а потом с ним стали происходить странные вещи. Чересчур странные, на мой взгляд, и самым неприятным было то, что в них каким-то образом оказалась замешана графиня Рейтерн.

– Полагаю, эта фотография стояла в вашей комнате, – произнесла я, улыбаясь Артуру со всей сердечностью, на какую была способна. – Знаете что, я думаю, ваша мать может обидеться, если узнает, что вы отдали ее мне. Поэтому я вас очень прошу ничего ей не говорить. Понимаете, матери… они такие… она может не так все истолковать.

Артур порозовел и потупился.

– Если вы так считаете… мне и в голову не могло прийти… разумеется, я ничего ей не скажу.

– Когда я увидела вас сегодня, я подумала, что вы пришли попрощаться, – заметила я, про себя изумляясь, насколько легко у меня выходит лгать. – Вы, наверное, собираетесь вернуться в Митаву?

Артур покачал головой.

– Нет. С Митавой все кончено, и к тому же я… Я раздумал продавать замок.

– Вашей матери это не понравилось?

– Она еще не знает. Я ничего ей не сказал. И вообще, мне больше нравится в Либаве. Могу ли я спросить, – добавил он после крохотной паузы, – о ваших планах на сегодняшний вечер?

– Ах, если бы я могла строить планы! – вздохнула я. – Увы, мне надо написать рассказ для журнала, а у меня есть только начало, и все сроки уже горят…

– Я уверен, вы быстро его напишете, – произнес Артур. – Хотя это ужасно, что из-за какого-то рассказа я буду лишен вашего общества.

– К сожалению, мне надо работать, – проговорила я, напуская на себя серьезный вид. – Может быть, завтра или послезавтра… Но я боюсь загадывать. Работа литератора всегда такая… непредсказуемая.

Мы наговорили друг другу еще тысячу любезностей в том же духе, но не стану скрывать, я все же почувствовала облегчение, когда за моим гостем наконец закрылась дверь.

Глава 31

Прогулка

Орган мощно загремел, извергая водопад звуков. Неожиданно мелодия замерла на высокой ноте и, как тропинка, нежными переливами побежала вниз.

– Барышня, – простонал нагнавший меня служитель, мимо которого я минуту назад проскочила в зал, – выступление вечером! Сейчас только репетируют…

– Я не по поводу выступления, – отмахнулась я, – я просто ищу одного человека… Августин Каэтанович! – заверещала я.

Мелодия оборвалась, и человек, сидевший за органом, тотчас обратил ко мне смеющееся лицо.

– Боже мой! Панна Анастасия! А я, грешным делом, гадал, придете вы на концерт или нет… Ну разве можно так кричать? Вы даже орган перекричали…

– В самом деле? – растерялась я. Августин Каэтанович внимательно посмотрел на мое лицо и перестал улыбаться.

– Вы, наверное, хотите знать, что было в Шёнберге после вашего отъезда, – сказал он. – Приятно, что вы не забываете старых друзей. Что ж, пожалуй, я прервусь и порепетирую потом…

Он сошел со сцены, и, глядя, как он двигается, я в который раз подумала, что он выглядел бы куда естественнее в светской одежде.

– По правде говоря, разговор обещает быть долгим, – произнесла я, волнуясь. – И… мне позарез нужно кое-что с вами обсудить. Произошло нечто странное, и даже хуже, чем странное… – Я собралась с духом. – Я даже не знаю, поверите ли вы мне.

– Я никогда не был в Либаве, – проговорил Августин Каэтанович. – Полагаю, мы можем погулять, и вы покажете мне, что тут есть интересного. Или сядем где-нибудь, если хотите. В гостиницу я пригласить вас не могу – пойдут разговоры, вы же понимаете…

Но мне не сиделось на месте, и я сказала, что прогулка вполне подойдет, если мой собеседник не против.

– Кстати, я немного на вас обижена, – не удержалась я, когда мы вышли из зала. – Я писала вам из Анненбурга и Либавы, а вы так редко отвечали. Почему? И вы могли навестить нас с отцом, когда приехали. Если бы папа не прочитал в газете о том, что вы тут выступаете, я бы даже не узнала, что вы в городе.

– Вы очень добры, – вздохнул Августин Каэтанович, – и я, пожалуй, скажу вам все как есть. Я не писал вам с вполне определенной целью. У меня создалось впечатление, что Шёнберг, а особенно Фирвинден и все, что с ним было связано, нанесли вам душевную рану. И если бы я тревожил вас своими письмами – в которых, кстати сказать, не мог сообщить ничего особенного – я бы только лишний раз напоминал вам о прошлом и растравливал вашу рану без всякого на то права. Поэтому я предпочел замолчать.

– Да, Фирвинден… – пробормотала я, не зная, с чего начать.

– Ну вот, вы только произнесли это слово и уже изменились в лице, – проговорил Августин Каэтанович мягко. – Поверьте, вам будет лучше, если вы перевернете эту страницу и оставите в прошлом то, что с ней связано.

– Я бы, может быть, хотела, – призналась я, помедлив, – но вот замок никак не оставляет меня в прошлом. Дело в том, что я познакомилась с братом Кристиана, нынешним графом Рейтерном…

– О! И вы решили обсудить его именно со мной?

Я с удивлением взглянула на своего собеседника. Хотя я хорошо помню нашу беседу, маршрут, по которому мы шли, стерся из моей памяти. Кажется, я привела Августина Каэтановича к гавани, потом мы прошлись по набережной, сделали круг по улицам и в конце концов оказались в тихом парке рядом с Александровской улицей. Само собой, что во время разговора мы не обсуждали достопримечательности, и я уж точно редко смотрела по сторонам.

– Да, – ответила я на вопрос Августина Каэтановича, – потому что вы сказали, что вы мой друг… и вы человек разумный, терпимый и…

– С чего вы взяли, что я терпимый? – проворчал мой собеседник.

– Ну, потому что вы дружили с Юрисом, и с Карлом, и со мной, хотя мы не принадлежим к вашей религии, например… – Разговор явно катился куда-то не туда, и я нервничала, потому что никак не могла подобраться к сути. – Юрис однажды сказал, что вам нравится обращать в свою веру, но вы никогда…

– Я полагал, вы догадаетесь, – вздохнул Августин Каэтанович. – Священнику проще дружить с тем, кто не ходит к нему на исповедь. Трудно воспринимать как друга того, о ком все знаешь.

– О! Я… ну…

Ничего умнее мне в голову не пришло.

– Скажите, что такое с вами случилось? – требовательно спросил мой собеседник. – Почему вы не можете рассказать об этом… ну хотя бы вашему отцу?

– Потому что я сама еще ничего не понимаю, – произнесла я. И собравшись с духом, поведала, как именно я выяснила, что Кристиан Рейтерн и человек, которого мы знали под этим именем в замке Четырех ветров – не одно и то же лицо.

Мы шли и шли, а я все говорила и говорила. Августин Каэтанович только изредка вставлял восклицания вроде: «А!», «Ну!», «Хм», «Однако» и задавал мелкие уточняющие вопросы. Вид у него становился все более и более озадаченный, он хмурился и нервно подергивал нижней челюстью.

Наконец мы добрались до парка и, выбрав уголок, где никого не было поблизости, сели на скамью.

– И я не сказала вам самое главное, – добавила я, волнуясь. – Я же видела настоящего Кристиана Рейтерна, когда он, очевидно, был еще жив. Это он схватил меня тогда в склепе, а я в ужасе убежала. Совершенно точно, это был он. Думаю, что доктор Фридрихсон привез его на машине, напичкав какими-нибудь лекарствами, и вместе с сообщниками спрятал несчастного в склепе… Может быть, он очнулся, стал непроизвольно водить руками, хотел позвать на помощь… а я ничего не поняла, ничего! Доктор Мюллер и следователь Чиннов были гораздо умнее меня… они сразу же сказали, что если собака воет, это живая собака, и если кто-то хватает вас, то он тоже не может быть мертв…

– Так, давайте-ка по порядку, – вмешался Августин Каэтанович. Он сидел, свесив руки между колен, и то смотрел на траву у своих ног, то переводил взгляд на мое лицо. – Графиня Рейтерн – а лично у меня нет сомнений, что она стоит за всем этим – привозит в замок чужого человека и выдает его за своего сына. Вопрос: как ей это удалось?

– Наверное, настоящий сын был тогда заперт в лечебнице доктора Фридрихсона, – предположила я. – А что касается подмены… Графиня с детьми много лет не была в замке. Предыдущий управляющий уволил большую часть слуг, в замке остались только те, которые пришли уже после отъезда графини.

– Нет, был еще старый дворецкий, – напомнил Августин Каэтанович. – О нем вы забыли.

– Да, верно, но потом управляющий умер от воспаления легких, а дворецкому устроили появление призрака, который якобы поманил его к себе. И он был так впечатлен этим, что действительно вскоре умер.

– То есть последние люди, которые знали настоящего графа – дворецкий и управляющий Блуменау – исчезли, – подытожил Августин Каэтанович, – а Рудольф Креслер, судя по всему, имел дело не с молодым графом, а с его матерью. Помните? Креслер узнал только графиню Рейтерн, когда она приехала со своими спутниками.

– Если бы Креслер знал графа в лицо, графиня не стала бы затевать подмену, – кивнула я. – Вы совершенно правы.

– Тут не только это, – задумчиво пробормотал Августин Каэтанович. – Старый доктор Данненберг, который лечил семью графа и знал его детей, умер. Отец нынешнего доктора, который, вероятно, знал Рейтернов, тоже умер. Пастор Тромберг в приходе около десяти лет, а я и того меньше. – Он нахмурился. – Помните, как тот, кого мы считали Кристианом, отказывался от всех приглашений? Он не покидал замка, а все почему? Вдруг бы нашелся кто-то, кто видел настоящего графа и понял, что это другой человек… И конечно, тому Кристиану, которого мы видели, на самом деле было не двадцать с небольшим, а ближе к тридцати. Он очень старался выдержать свою роль, но кое-что его выдавало… разные детали… Даже по речи можно было проследить, что жизненный опыт у него не как у двадцатилетнего. Ах, как же мы были слепы!

Я кашлянула.

– Когда мы разговаривали с вами в саду замка несколько лет назад, вы сказали, что вам что-то не нравится в графине Рейтерн и ее сыне, – напомнила я. – Могу я узнать, что именно вы имели в виду?

Августин Каэтанович поморщился.

– Мне следовало раньше догадаться, что дело нечисто, – ответил он с видимым неудовольствием. – Графиня и молодчик, которого она представляла как своего сына, смотрели друг на друга не как родственники. Есть, понимаете, взгляды и взгляды, и она… – он замялся, но все же закончил, – она смотрела на него как на своего любовника.

– Что ж, – проговорила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул, – это объясняет, почему она была так раздражена, когда ей показалось, что Кристиан и я… что между нами есть симпатия. И пощечина, которую она ему дала, когда он сказал, что не сомневается в ее материнской любви… это был ответ на его дерзость.

– Что, была и пощечина? – Августин Каэтанович покрутил головой. – Поразительная женщина. И боюсь, что крайне опасная.

– Скажите, – не вытерпела я, – какую цель они преследовали? Ведь одной подменой дело вовсе не ограничилось…

– О да, тут налицо тщательно разработанный план, – мрачно ответил мой собеседник. – Нервный молодой человек приезжает в место, где, как все верят, есть нечто сверхъестественное. Очевидно, дальше нервы у него окончательно сдают, и он будто бы кончает с собой. – Он перевел взгляд на меня. – Та попытка самоубийства, свидетелем которой вы стали, была ненастоящей. Она, так сказать, была призвана настроить будущее следствие на нужный лад. Понятно теперь, почему этот господин так возмутился, когда вы огрели его суком по голове. До того все было понарошку, но вы-то восприняли происходящее слишком близко к сердцу.

– А что я должна была сделать?

– Ну, очевидно, вмешаться, умолять его не стреляться и прочее. Он бы поломался и согласился. – Августин Каэтанович вздохнул. – Полагаю, именно эту карту с будущим самоубийством они и начали претворять в жизнь. Но скажу вам правду: я замечал, что чем сложнее план, тем больше вероятность, что что-то пойдет не так. На сей раз вмешались привидения. Молодчик сообразил, что за происходящим стоит кто-то из слуг, возможно, выследил их, подслушал какие-то разговоры, и план на ходу перестроили, заменив самоубийство на убийство. Доктор Фридрихсон прислал телеграмму, которая была условным знаком, и привез настоящего Кристиана, которого спрятали в склепе. Затем тот Кристиан, которого знали мы, исчез, а спустя несколько недель в заводи всплыло обезображенное тело в его одежде… с кольцом и даже с вашим талисманом в кармане, чтобы уж ни у кого не возникло подозрений. Теодору ловко подбрасывают орудие убийства, и отныне он обречен: сколько бы он и его сообщники ни твердили, что они не трогали графа и даже не видели его в ту ночь, им никто не поверит. – Августин Каэтанович прервался и посмотрел на меня. – Что такое, панна Анастасия? У вас какой-то задумчивый вид… если вы в чем-то сомневаетесь, давайте сразу же это обсудим.

– Я не сомневаюсь, – смущенно призналась я, – просто мне непонятно… Почему доктор Фридрихсон привез живого Кристиана, а не тело?

– Потому что он доктор и наверняка находится в курсе последних открытий, – со смешком ответил Августин Каэтанович. – А судебная медицина сейчас творит чудеса. Мало ли, вдруг на вскрытии выяснится, что граф был уже мертв тогда, когда все видели его в замке, и весь тщательно разработанный план полетит… как это по-русски… псу под хвост.

– Допустим, – согласилась я, поразмыслив. – Но к чему вообще такие сложности? Устраивать подмену, потом привозить настоящего графа… Поймите меня правильно, но после того, как я написала роман, некоторые читатели упрекали меня в неправдоподобии… в том, что опекун мог сыскать более простой способ избавиться от Леопольда. Подсыпать ему яд, например…

– Ну так наши сообщники и шли от простого к сложному, – усмехнулся Августин Каэтанович. – Вы забыли о том, что Кристиан Рейтерн будто бы пытался отравиться. – Я открыла рот. – Конечно, ничего такого не было. Это графиня пыталась отравить его. А когда он догадался, что она замышляет, было уже поздно: она поместила его в клинику своего отца. Но так как Кристиан не хотел умирать, он написал отчаянное письмо брату. Что там было? Что мать пыталась его отравить и что в клинике его наверняка убьют. Думаю, так они и намеревались поступить, но Артур встревожился, стал задавать разные вопросы, и тогда… Тогда-то на помощь и пришел замок Четырех ветров.

– Но зачем? – сдавленно спросила я. – Чтобы наследником рода стал любимый сын, а не нелюбимый? Это чудовищно…

– Хм, – задумчиво промолвил Августин Каэтанович, – как меня когда-то учили, если вы не понимаете сути происходящих событий, тогда отталкивайтесь от результата.

– Учили где – в семинарии?

– Нет, в гимназии. Я ведь окончил гимназию, и даже с отличием, – с гордостью добавил мой собеседник. – Но… кажется, мы говорили о результате? – Он прищурился. – Результат такой: Кристиан Рейтерн убит, графом стал его младший брат, любимец матери, замечу в скобках… а Фирвинден больше не майорат, его можно продать и вообще сделать с ним что угодно. Причем Артур Рейтерн сказал вам, что именно его брат начал процедуру отмены майората… думаю, то был вовсе не брат, а молодчик, который играл его роль. Я читал ваш роман, он мне понравился. Что мы видим сейчас? Даже не зная подоплеки, вы верно ухватили направление их начального плана – исчезновение в результате самоубийства. Конечно, вы изложили другую историю, но тем не менее… А еще вы написали, что все произошло из-за замка, который хотел захватить опекун. Возможно, что в действительности так оно и есть.

– То есть графиня убила сына, чтобы иметь возможность распоряжаться замком? – выдавила я из себя. – Но ведь это чудовищно…

– Боюсь, детоубийство – едва ли не самое распространенное в Курляндии преступление, – серьезно сказал Августин Каэтанович. – Обычно, впрочем, его жертвами становятся нежеланные и незаконнорожденные дети, как правило, младенцы. А судя по тому, что вам рассказал нынешний граф Рейтерн, его старший брат был вовсе не так обаятелен, как самозванец, а скорее даже наоборот.

– Если графиня была настолько чудовищной матерью… – я запнулась. – Нет, я могу многое себе вообразить… но убить одного сына, чтобы возвысить другого… Допустим, она возненавидела Кристиана по какой-то причине… и ждала столько лет, чтобы от него избавиться?

– Ну, может быть, ей было трудно решиться, что вполне объяснимо, – протянул Августин Каэтанович. – Или есть какие-то особые обстоятельства, которых мы не знаем. Или он вполне устраивал ее, когда был ребенком, а когда повзрослел, пригрозил, к примеру, лишить дохода, который она привыкла получать… Понимаете, если графиня Рейтерн решилась на подмену и убийство, значит, у нее были веские причины. Кстати, почему вы не сказали мне, что кто-то пытался забраться в ваш дом и убить вас?

Я оторопела.

– Послушайте, Августин Каэтанович… Я не думала, что это может иметь отношение… Откуда вы все знаете, черт побери?!

– Не ругайтесь, – одернул меня ксендз, – это вам не к лицу. Ваш отец рассказал Гофману, а он сказал мне, когда я утром пришел его проведать.

– Вы наводили обо мне справки?

– Да, если вам угодно. Потому что вы хороший человек, но вокруг таких хороших людей… – Августин Каэтанович запнулся. – Словом, вы притягиваете к себе зло – не по своей вине, а просто потому, что злу всегда интересно добро… не потому, что зло хочет исправиться, а потому, что ему хочется попробовать добро на зуб, перетянуть его к себе, опустить до своего уровня. Я путано выражаюсь…

– Ничего, думаю, я все поняла. Но почему вы решили, что ночной гость хотел меня убить? Ведь он бежал…

– Да, да, и сейчас вы мне скажете, что мы не можем судить о его намерениях. Еще как можем. Графиня Рейтерн испугалась вас, потому что поняла, что вы можете ее разоблачить. И чтобы этого не случилось, она подослала к вам… не знаю, как его зовут на самом деле, но когда-то для нас с вами это был Кристиан Рейтерн. Честь и хвала Ружке, которая вас спасла. – Августин Каэтанович всмотрелся в мое лицо. – Панна Анастасия, вы должны забыть об этом смазливом молодчике, а думать только о том, что графиня Рейтерн и ее сообщники уже убили одного человека, причем сумели обвинить в этом убийстве невиновных людей и запихать их на бессрочную каторгу. Да, я настаиваю на том, что Теодор и его сообщники невиновны, но только в убийстве Кристиана Рейтерна, что же касается всего остального, я не собираюсь их защищать. После убийства сына эта страшная женщина не пощадит вас, если решит, что вы каким-то образом можете ей помешать. Я видел вас в Шёнберге, вы были для отца единственной опорой. Он не переживет, если с вами что-то случится.

– Что же мне делать? – растерянно спросила я. – Пойти в полицию? Но у меня нет доказательств… если не считать той фотографии. И… скажу вам откровенно, я просто боюсь.

– И не зря, – вздохнул Августин Каэтанович. – Боюсь, что обвинять графиню Рейтерн… Семья ее мужа связана родством почти со всеми, кто представляет в Курляндии власть. Не поймите меня превратно, – добавил он со смешком. – Я за то, чтобы добро одержало верх. Но вы и она… Она уничтожит вас, если не физически, то иным способом.

– И что вы мне посоветуете? Смириться и молчать? А если она со своим сообщником попытается убить Артура? Ведь сейчас, если второй сын исчезнет, майората больше нет, и она будет наследницей всего его имущества…

– Не думаю, что она на это пойдет, – спокойно ответил Августин Каэтанович, – тем более что она задалась целью женить сына на Беттине фон Рутенберг, которая в Германии является одной из самых богатых наследниц. А вам я дам вот какой совет: бегите. Придумайте себе какой-нибудь приличный предлог – путешествие или сбор материала для новой книги. Поезжайте в Париж, что ли… или хотя бы в мой родной Краков. Я слышал, у вас теперь есть деньги, вот и употребите их с умом – на то, чтобы между вами и этой омерзительной семейкой пролегло максимально возможное расстояние, и они не смогли дотянуться до вас. Мне приходилось разное слышать о курляндских аристократах и их истории, – добавил мой собеседник, – но Рейтерны со своими братоубийствами, междоусобицами и прочими мерзостями ухитрились переплюнуть всех, и самое скверное, что это никак не кончается.

– Вы забыли, что графиня вовсе не Рейтерн, – возразила я. – По рождению она всего-навсего фрейлейн Фридрихсон.

– Да, но по мужу она Рейтерн, и потом, если она прикончит вас, вам уже будет все равно, кто она по рождению, – отозвался неподражаемый Августин Каэтанович. Издалека донесся протяжный свист локомотива, который шел по железной дороге. – Жаль, что вы не можете распоряжаться собой, не то я настоял бы на том, чтобы вы немедленно купили билет, куда глаза глядят, и не успокоился бы, пока не посадил вас на поезд, а еще лучше – на корабль.

Во мне взыграл дух противоречия.

– Разумеется, я не могу просто взять и уехать, потому что мне этого захотелось, – сказала я. – Мне надо хотя бы предупредить отца, что-то решить насчет Ружки… – Я собралась с духом. – И вообще бегство мне претит.

– Не надо мне лгать, – очень кротко попросил Августин Каэтанович, но я хорошо знала его и понимала, что он в ярости, несмотря на обманчивое внешнее спокойствие. – Вы ведь не об отце думаете, верно? Вы думаете об этом мерзавце, который выдавал себя за Кристиана Рейтерна и который совершенно точно жив, раз вы видели его на митавском вокзале. Берегитесь, панна Анастасия, – ему отступать некуда, он уже замешан в убийстве, а там, где один труп, очень быстро может появиться и второй.

Мне было непросто признать, что мой собеседник прав; когда сердце тянет в одну сторону, а разум зовет в другую, победа редко достается разуму. И если уж быть откровенной, мне совсем не понравилось, что Августин Каэтанович видит меня насквозь.

– Я подумаю насчет отъезда, – сказала я. – Спасибо за совет. Я всегда знала, что могу на вас положиться, и… и мне очень приятно, что вы оправдали мое доверие.

И вплоть до нашего возвращения в зал Литературно-музыкального общества мы говорили только о музыке и о том, какие произведения Августин Каэтанович намерен исполнять в этот вечер.

Глава 32

Возвращение

Вечерний концерт был восхитителен, но я то и дело ловила себя на том, что не могу сосредоточиться на музыке целиком. Звуки органа заполняли зал (довольно большой, так как там было около пятисот мест), и я видела, как захвачены зрители, но мои заботы были такого рода, что даже искусство было бессильно с ними справиться.

Утром отец удалился на работу, а я стала бесцельно слоняться по комнатам, без особого энтузиазма размышляя о своем будущем.

«Во-первых, за границу я поехать не могу, по крайней мере сейчас, потому что у меня нет заграничного паспорта. Во-вторых, мать решила разводиться, и в такой момент оставлять отца наедине с его переживаниями… нехорошо, совсем нехорошо. В-третьих, Ружка. Она так привыкла ко мне, она будет скучать… В-четвертых, если все же надо уехать, можно выбраться куда-нибудь ненадолго… в Петербург, например. Но что мне там делать? В-пятых… можно сесть на корабль и уплыть, но не за границу. И почему я должна куда-то плыть? В-шестых… или в-седьмых? И в-шестых, и в-седьмых, и в каких угодно, я просто запуталась».

Я совсем приуныла, потому что обнаружила, что у меня нет никакой силы воли, а кроме того, потому, что не могла перестать думать о Кристиане, несмотря ни на что. «Он или не он забрался к нам ночью? И если бы Ружка не зашипела и не разбудила меня… неужели он действительно убил бы меня?»

Последняя мысль отрезвила меня, потому что я вовсе не собиралась становиться трупом, даже из любви к Кристиану. И тут я услышала, как звонят во входную дверь.

«Если это опять Артур, я скажу, что рассказ не удался, – промелькнула у меня мысль. – Августин Каэтанович прав по крайней мере в одном: чем меньше я буду иметь дела с Рейтернами, тем лучше».

– Кто звонил? – спросила я у Лины, когда она вошла. Мне показалось, что горничная немного растеряна.

– Там дама, которая говорит, что она… – начала Лина со смущением.

Неужели графиня Рейтерн? Только этого мне еще не хватало! Я почувствовала себя так, словно в мой дом проникла змея.

– Я поговорю с ней, – оборвала я Лину и двинулась к дверям. Ружка побежала следом за мной.

Но в центре гостиной, которая прежде казалась такой просторной, а теперь словно съежилась, стояла совсем другая женщина, которую я никак не ожидала здесь увидеть, потому что это была моя мать. Вокруг нее громоздились разнообразные чемоданы, свертки и коробки, которые лакей Степа и два грузчика продолжали переносить в комнату. Брат Саша в одежде гимназиста с удивлением рассматривал цветные снимки на столе.

Я была так изумлена, что меня хватило только на одно-единственное слово:

– Мама?

– Ах, так вот ты где! – воскликнула мать, улыбаясь широкой улыбкой (которая в тот миг показалась мне безнадежно фальшивой). – Моя девочка, ставшая знаменитой писательницей… Ну, иди же ко мне!

Она распахнула объятья, и, видя, что я стою на месте, сама подошла ко мне, обняла и расцеловала.

– Нянька сейчас поднимется, – сообщила мама. – Кажется, грузчики уронили ее сундук. Скоро ты увидишь своего брата Тимошу. Такой хорошенький мальчик! Саша! Почему ты не здороваешься с сестрой?

Тут я все же обрела дар речи.

– Мама, бога ради… что все это значит?

Саша бросил на меня быстрый взгляд и отвернулся. Когда-то мы прекрасно с ним ладили, позже обменивались теплыми письмами, и теперь этот взгляд словно обещал мне некий сюрприз и в то же время призывал к осторожности.

– А что это может значить? – Мать сделала большие глаза. – Твой отец так хотел, чтобы я вернулась в семью. Ну и… я вернулась.

– Но ты же упоминала о разводе…

Я закусила губу, сердясь на себя.

– Нет, нет, ни в коем случае, – отмахнулась мать. – Я жена Михаила, и ею я останусь. Почему ты на меня так смотришь? – спросила она требовательно. – Ты что, не рада меня видеть?

Итак, Колесников, несмотря на рождение ребенка, дал ей от ворот поворот, и теперь она приехала к отцу. Я считала себя человеком с воображением, но я даже боялась подумать о его реакции на ее возвращение.

– Боже мой, рысь! – картинно испугалась мать, хотя Ружка бродила вокруг чемоданов и никого не трогала. – Ты мне о ней писала, но я даже подумать не могла, что она такая большая… Вот что, Настя: ты уже не маленькая девочка. Да… Ты никогда не клянчила у нас блохастых щенков, котят, у которых вечно лишай… и я считала тебя разумной, да, да, очень разумной. Но теперь, когда в доме будет маленький ребенок, рысь тут явно лишняя. Тимошечка! Ненаглядный мой…

Дородная широколицая нянька внесла ребенка, закутанного в дорогие пеленки, передала его моей матери и с неприязнью покосилась на Ружку.

– Чтой-то у вас кошка великовата, барыня, – сказала она.

– Она тут ненадолго, – отмахнулась мать. – Настя! Не правда ли, он просто ангел?

– Почему ты не предупредила нас о приезде? – требовательно спросила я. Мать не отвечала и делала вид, что укачивает младенца. От ее укачиваний он проснулся и заревел. Ружка шарахнулась. – У нас маленькая квартира! Для вас тут не хватит места…

– Ах, вот оно что, – медленно проговорила мать, недобро щуря глаза, и передала орущего Тимошу няньке, на чьих руках он почти сразу же стих. – Значит, для меня тут нет места, да? Ну, это мы еще посмотрим!

Саша бросил на меня иронический взгляд, который словно говорил: «Ну вот, ты ее рассердила, и теперь все будет как нельзя хуже».

– Очаровательно, просто очаровательно, – бормотала мать, багровея пятнами, – я несколько лет не видела собственную дочь, и когда мы наконец встретились, первое, что она мне говорит, что я ей не нужна!

Резким движением она сорвала с головы шляпку, попутно укололась шляпной заколкой, вполголоса чертыхнулась и сунула уколотый палец в рот.

– Ну так вот что, милая моя, – объявила мать через минуту, поворачиваясь ко мне. – Я твоя мать, нравится тебе это или нет, и я жена Михаила, нравится ему это или нет. И мы с Тимошей и Сашей будем тут жить.

В этот миг я пожалела, что не нахожусь в Фирвиндене в компании привидений. Я бы предпочла даже снова оказаться в том треклятом склепе, где пережила один из самых жутких моментов в своей жизни.

– Чего вы ждете? – набросилась мать на грузчиков, которые стояли у дверей.

– Оплаты, барыня, – ответил один из них.

Мать достала кошелек и стала судорожно рыться в нем, считая мелочь. Мне надоело смотреть на ее унижение. Я подошла к столу, вытащила из ящика рубль и протянула грузчикам.

– Премного благодарны, барышня, – сказал, кланяясь, старший из них.

Грузчики удалились, и Лина вышла, чтобы закрыть за ними дверь. Мне показалось, что лакей Степа смотрит на меня с сочувствием, и я отвернулась к окну.

– А теперь, – бодро объявила мать, – нам надо как-то устроиться.

Квартира состояла из семи комнат: двух спален для меня и отца, гостиной, столовой, моего кабинета, игравшего также роль библиотеки, и двух небольших помещений, в которых жила прислуга. Для начала мать попыталась выжить меня из моей спальни, но получила отпор. Тогда она определила столовую под детскую, сказала Саше, что спать он будет на диване в гостиной, и стала бодро разбирать вещи.

– Я не поняла, – наивно произнесла я. – А где ты будешь ночевать?

– В спальне Михаила, разумеется, – ответила мать. – И убери свою рысь, ради бога! Диким зверям совершенно не место в доме. Отдай ее в зоопарк или вызови ветеринара, чтобы он ее усыпил!

– Какая же ты… – не выдержала я.

Очевидно, мать только этого и ждала, чтобы устроить скандал.

– Что? Хочешь сказать мне, что я плохая мать? Ну говори, говори! Никто никогда меня не понимал, никто! Я годилась только на то, чтобы ездить из одной дыры в другую и не роптать! О-о!

Она зарыдала, забилась в припадке, хватая себя за волосы и выдирая шпильки из волос, с ней сделалась сильнейшая истерика. Прибежала нянька, на ходу доставая флакон с какими-то каплями, и принялась успокаивать госпожу. Чувствуя непередаваемую тоску, досаду, отвращение, я вышла из гостиной. Возле кабинета меня нагнал Степа.

– Анастасия Михайловна, как же так? Ваш батюшка… простите, конечно, если это не мое дело… но ведь он никого не ждал…

Я потерла лоб и задумалась.

– Поеду на почту, предупрежу его, – сказала я. – Придется, наверное, искать новую квартиру… Присмотри за Ружкой в мое отсутствие, чтобы ее никто не обидел.

Саша подошел ко мне в коридоре, когда я надевала ботинки.

– Те цветные фотографии – это люмьеровский автохром [11], да? У меня есть дешевый фотоаппарат, я люблю снимать, но цветным фото никогда не занимался…

Я призналась, что ничего не знаю об автохроме, меня снимал мой знакомый, и он, судя по его словам, как-то улучшал пластинки, чтобы изображение получилось ярче.

– Скажи мне лучше вот что, – добавила я. – Что там случилось? Почему она приехала?

Саша вздохнул и уставился куда-то в угол. Ему было уже 16 лет, над губой пробивались усики, и это было трогательно и забавно.

– Она вполне устраивала Колесникова в качестве любовницы, – сказал он. – Серьезных намерений он никогда не имел. Она думала, что если появится ребенок, Колесников на ней женится. Он вроде на словах не возражал, а потом взял и женился на сестре своего знакомого, которой двадцать пять лет. И… нам пришлось уехать. Она до последнего не верила, что он может так с ней поступить, не верила, даже когда ей сказали, что он ведет переговоры о приданом…

– Бедный папа, – вырвалось у меня, – каково ему будет узнать все это…

Трамвай, весело звеня, бежал по рельсам, в нагретом солнцем вагоне сиденья вкусно пахли кожей. Вот и моя остановка.

Почта, окошечки, предупредительные служащие… Я не знала, как поведу себя, что именно скажу, и действовала по наитию.

– Карл Людвигович, пропустите меня… Мне надо поговорить с отцом.

Гофман впустил меня на половину служащих, я вышла в заднюю дверь и оказалась в коридоре, в конце которого находился кабинет отца. Постучав, я вошла.

– Настенька! Вот так сюрприз… – Слова замерли у него на губах. – Почему ты здесь? Что-то случилось?

– Пообещай мне, что не будешь выходить из себя, – умоляюще попросила я.

– С радостью. – Отец попытался обратить все в шутку. – Неужели Артур Рейтерн сделал тебе предложение?

– Нет, дело не в нем, и все гораздо хуже, потому что… – Я собралась с духом. – Мама вернулась.

Тонко очиненный карандаш, который мой отец вертел в пальцах, замер.

– Что значит – вернулась? Уж не хочешь ли ты сказать…

– Она приехала в Либаву, с Сашей, со всеми вещами… И с другим ребенком.

Карандаш в руках отца с хрустом сломался.

– Значит, вот как… – выдавил отец из себя. – И даже с вещами…

– Ты не будешь делать глупостей? – со слезами спросила я. – Обещай мне…

– Как она выглядит? – мрачно спросил отец.

Я растерялась.

– Выглядит… наверное, как раньше, только немного постарела… Платье в горошек… под горлом бант… маленькая коричневая шляпка…

Я поняла, что несу вздор, и замолчала. Опомнившись, отец взял обломки карандаша и выбросил их в мусорную корзинку, стоявшую возле стола.

– Горошек, значит… – вяло повторил он и умолк, потирая подбородок.

– Нам придется искать новую квартиру, – сказала я, когда пауза слишком уж затянулась. – Вместо столовой теперь детская, Саша будет спать в гостиной, но это неправильно, ему своя комната нужна… А кабинет я не могу ему уступить, мне надо где-то работать…

– Я приду домой как обычно, – произнес отец, пододвигая к себе пачку каких-то бумаг, которые ему прислали для ознакомления. – Скажи кухарке, чтобы она приготовила ужин на… сколько нас теперь? Пятеро?

– Ну, Тимоша же не будет ужинать с нами, – проговорила я и тотчас же пожалела об этом.

– Ах, вот как его зовут, – протянул отец. – Значит, ужин будет на четверых. Как в старые добрые времена, – с горькой иронией добавил он.

Глава 33

Разговор

Вопреки расхожим представлениям, настоящий ад находится не там, где пылает огонь и где черти поджаривают грешников. Ад – это место, где близкие люди начинают выяснять отношения.

– Как ты могла после всего, что было, заявиться сюда и делать вид, что ничего не случилось!

– Ты никогда меня не любил! Если бы любил, ты бы не заставил меня ехать в Блинные Кучи!

Ужин прошел относительно мирно – наверное, потому, что не так-то просто жевать и ругаться одновременно. Но обстановка в доме была накалена до предела.

– Ты не имеешь права выставить меня за дверь! – заявила мать.

Кроме того, она возобновила свои попытки избавиться от Ружки.

– Дикий зверь в доме, где находится маленький ребенок! Если она укусит Тимошу, я… не знаю, что я тогда сделаю!

Утром Саша сказал мне, что мать ночевала в столовой, возле Тимоши, и теперь она хочет занять гостиную.

– Ну уж нет! – вскипела я. – В конце концов, к нам ходят люди… где мы будем их принимать? И где тогда будешь спать ты?

– Она думает, что мне подойдет твой кабинет, – произнес Саша.

– Но там невозможно спать, в кабинете даже дивана нет!

– Скажи это ей, хорошо?

Маленький Тимоша со своей стороны старался сделать все, чтобы его присутствие в доме не прошло незамеченным. Он выл, ревел и орал. На какое-то время няньке удавалось его успокоить, но ее усилий хватало ненадолго, и вскоре он снова заходился в плаче и воплях. Если вы помните, когда-то нам довелось жить в деревянном домике с Джоном Ивановичем, Эвелиной и их тремя детьми, но те дети, даже вместе взятые, не доставляли столько хлопот и уж точно не производили столько шума.

Плотно притворив дверь кабинета, я села в углу, возле маленького столика, на котором стоял подаренный Артуром кукольный домик, и стала переставлять в нем мебель и передвигать фигурки. Ружка забилась под мое кресло, стоявшее возле бюро, и молча следила за мной. Я любила этот маленький кабинет, шкафы с книгами, настольную лампу под уютным оранжевым абажуром, шишечки на выдвижных ящиках. Мне казалось, я сумела создать для себя остров отдохновения, но дело-то было не в кабинете вовсе, и не в лампе, и не в шишечках, а в том, что тот осколок семьи, который остался после ухода матери – я плюс отец – оказался лучше, чем целая семья. А теперь наша жизнь превратилась в смесь мелодрамы с балаганом, и, как в скверном романе, в ней есть даже незаконный ребенок.

В дверь быстро стукнули два раза. Странно, Саша вытянулся и даже отпустил первые усики, но в дверь он стучался точно так же, как в детстве.

– Входи! – крикнула я.

Брат вошел, покосился на Ружку и рассказал, что мама из-за чего-то рассердилась на Лину и теперь хочет, чтобы ее выгнали.

– Не она нанимала Лину, и не ей увольнять мою горничную, – сухо сказала я. – Можешь ей это передать.

Саша усмехнулся.

– Весело, я чувствую, будет жить в Либаве, – произнес он. – Тебе-то повезло. Ты осталась с папой, а я…

– Он же спросил тебя, поедешь ли ты с нами или останешься с ней, – напомнила я. – Ты сказал, что не оставишь маму.

– Да, потому что она настроила меня против вас, – признался Саша. – Но я был ей нужен только для того, чтобы насолить папе. Она не знала, что со мной делать. Хорошо хоть, Колесников определил меня в гимназию, чтобы я как можно реже попадался ему на глаза.

– В Либаве есть гимназия, – сказала я. – Ты можешь продолжить обучение.

– Надеюсь, мы тебе не сильно помешаем, – добавил Саша, как бы извиняясь. – И не спугнем твоего поклонника.

– О ком это ты?

– Настя, перестань… Я же видел, как он утром стоял под нашими окнами. Полчаса, не меньше, и не пытайся меня убедить, что его интересует старая дама с третьего этажа.

– Как он выглядел? – быстро спросила я.

– А, так у тебя не один поклонник? – развеселился брат.

– Так как он выглядел? Блондин или брюнет?

– Настя, ну я же не присматривался… Я даже не знал, что у тебя столько кавалеров! Он стоял на противоположном тротуаре и смотрел на наши окна…

Меня бросило в жар. Артур или Кристиан? Но что тот, кто называл себя Кристианом, мог делать под моими окнами?

– Вот что, – решилась я, – если снова увидишь его поблизости, зови меня.

– Хорошо, – сказал Саша и стал расспрашивать меня о фотографе, который сделал цветные снимки. Он искренне огорчился, когда узнал, что Юрис больше не занимается фотографией.

– А впрочем, ты сможешь поговорить с ним сам, – добавила я. – Он и его жена прислали нам приглашение, они зовут нас завтра вечером в гости. Будут только друзья семьи, так что, думаю, ты сумеешь обсудить с ним то, что тебя интересует.

– Можно я возьму какую-нибудь книгу? – спросил Саша.

– Да, бери, конечно.

Саша подошел к одному книжному шкафу, затем к другому, долго выбирал и наконец снял с полки том Жюля Верна.

– Ну, я пойду, – сказал он, но, прежде чем удалиться, задержался у окна. – Странно, но я вижу на противоположном тротуаре барышню, и, по-моему, она кого-то ждет.

Я поднялась на ноги и подошла к окну.

– Это Беттина фон Рутенберг, – произнесла я. – Пойду поговорю с ней.

В коридоре мать остановила меня и стала доказывать, что с Линой невозможно иметь дела и что я должна ее уволить. Я сделала нетерпеливое движение к двери.

– Не смей отмахиваться от меня! – вспыхнула мать. – Девчонка!

Чувствуя, что еще немного, и я скажу ей что-нибудь, о чем долго буду жалеть, я позвала Лину и попросила закрыть за мной дверь.

Когда я вышла из дома, Беттина, делавшая вид, что рассматривает витрину книжного магазина, повернулась в мою сторону и принудила себя улыбнуться.

– Надо же, какая встреча, фрейлейн Ланина! Очень рада вас видеть. В такую прекрасную погоду не хочется сидеть в гостинице, вот я и решила пройтись…

– Очень разумное решение, – одобрила я. – Как поживает граф Рейтерн?

Беттина поджала губы.

– Прекрасно. Он покупает то ли яхту, то ли автомобиль, то ли и то и другое разом. – Она запнулась. – Скажите, мы можем с вами поговорить?

– Я ничего не понимаю в автомобилях, – ответила я.

– Речь вовсе не о них. – Беттина холодно улыбнулась. – Мне кажется, вы знаете, кто я. А я знаю, кто вы.

– Никогда не делала из этого секрета, – отозвалась я, и тут мне в голову пришла догадка. – Это мать Артура подала вам мысль найти меня?

Беттина поглядела на меня с удивлением.

– Нет, госпожа графиня… Она тут ни при чем. Я сама подумала, что нам стоит объясниться.

– Вот как? Насколько я помню, мы почти не знакомы.

– И тем не менее у нас есть много общего. Например, Кристиан Рейтерн в прошлом и Артур Рейтерн в настоящем.

На языке у меня вертелся хлесткий ответ: «Тот Кристиан Рейтерн, которого я знала, не имел ничего общего с тем, которого знали вы», но сдержанность – великое качество. Не стоило давать Беттине хотя бы намек на мои козыри, не узнав прежде хорошенько, какую цель она преследует. Поэтому я ограничилась тем, что сказала:

– Боюсь, вы заблуждаетесь.

– Думаю, мне придется кое-что вам объяснить, – проговорила Беттина, хмурясь. – Когда я познакомилась с Кристианом, мои родители дали понять, что считают его вполне подходящей для меня парой. Однако мне самой Кристиан никогда не нравился.

– Почему?

– Возможно, мне не стоит так говорить, поскольку Кристиана уже нет, – промолвила Беттина после некоторого колебания, – но ему многого недоставало. Такта, изящества, хороших манер. Он бывал порой утомительно груб. А вот его брат оказался совершенно другой. Я была им очарована, но прекрасно понимала, что мои родители ни за что не согласятся на то, чтобы я вышла за Артура.

– Вы говорили об этом с графиней Рейтерн?

– О, она очень умная женщина. Мне не понадобилось ей ничего объяснять, она и так все поняла. Я сказала ей, что не вижу себя рядом с ее старшим сыном. Конечно, я понимала, что для нее такое признание будет неприятно, но…

– А Кристиан считал, что вы с ним почти что помолвлены?

– Многие так считали. Но не я.

Даже по манере моей собеседницы строить фразы чувствовалось, что у нее есть характер, и, не скрою, мне это понравилось.

– Я бы никогда не вышла замуж за Кристиана, – продолжала Беттина. – Только за Артура.

– И смерть Кристиана решила все ваши проблемы, – не удержалась я.

Другая бы на месте моей собеседницы возмутилась, но эта сдержанная немецкая барышня хладнокровно ответила:

– Нет, не все. Потому что Артур… Он прочитал ваш роман и заинтересовался. А с тех пор, как он познакомился с вами, он говорит только о вас. Он уехал из Митавы, никого не предупредив… И отказался от мысли продать Фирвинден, как только ему показалось, что вы против.

– И его матери, конечно, это совсем не по душе.

– Почему вы все время возвращаетесь к ней? – недоверчиво спросила Беттина. – Конечно, графиня никогда не одобрит мезальянс. Хотя ее отец – всего лишь доктор, она прекрасно знает цену старинному имени.

– Так вот почему она не выходит замуж второй раз, – протянула я.

Стрела была пущена наугад, но она попала в цель. Беттина впервые утратила свою выдержку и отчаянно покраснела. Она стояла, часто-часто моргая и, очевидно, пыталась подобрать слова, чтобы выйти из щекотливого положения, но ничего не приходило ей на ум.

– Я вижу, Артур успел многое вам рассказать, – выдавила она из себя. – Со мной он никогда не говорил о… о Феликсе.

Значит, лже-Кристиана на самом деле зовут Феликс. Интересно, а что еще Беттина может о нем рассказать?

– Полно вам, Беттина, – с обманчивой мягкостью уронила я, лихорадочно прикидывая, сколько еще я могу выпытать у этой неосторожной барышни. – Конечно, Артур рассказал мне не так уж много, и… вы сами понимаете, как ему неприятна эта ситуация…

– Неприятна? – Беттина издала сдавленный смешок. – Да он ненавидит Феликса. Когда графиня осталась вдовой и вернулась в Германию, ее никто ни в чем не мог упрекнуть. Конечно, она была молода и очень красива, и к ней даже сватались два или три достойных человека, но она отказала им, сославшись на то, что ей надо воспитывать детей. Она занималась благотворительностью, увлекалась театром… и лет семь назад на каком-то представлении увидела Феликса Фабиана, который играл одну из ролей. Он был гораздо моложе… и графиня просто потеряла голову. Конечно, она заботилась о том, чтобы соблюсти внешние приличия, и… она была вдовой… но… но… – Слов ей не хватило, и она водила руками в воздухе, делая беспомощные жесты.

Значит, Феликс был актером. Так вот почему он с такой легкостью процитировал текст пьесы – потому что когда-то сам в ней играл.

– Очень жаль, что Артуру приходится терпеть столь двусмысленное положение, – сказала я. – Правда ли, что этот Феликс сейчас находится в Либаве?

– Разумеется, он приехал не с нами, – презрительно произнесла Беттина. – Я же говорю вам, графиня умеет соблюсти приличия. Но он в Либаве, да, и как бы случайно остановился в той же гостинице, что и мы.

Тут я спохватилась, что слишком много говорю о Феликсе, и произнесла длинную речь о том, что я теперь понимаю, почему Артур выглядит таким нервозным.

– И разумеется, – закончила я, – как любящий сын, он не может сказать своей матери, насколько для него неприятно присутствие этого… этого господина.

Говоря, я не удержалась от мысли, что Артур наверняка переменил бы свое отношение, если бы знал, кому он обязан состоянием и титулом.

– Вы совершенно правы, – сокрушенно промолвила Беттина. – Я вижу, что Артур слишком уважает свою мать, чтобы решиться на откровенный разговор, а она делает вид, что все прекрасно и все именно так, как должно быть. Но как бы он ни относился к сложившейся ситуации, он никогда не пойдет против ее воли и никогда не женится на девушке, которую не одобряет его мать.

Я усмехнулась.

– Вы ведь искали меня только для того, чтобы сказать мне это?

Но я правильно оценила Беттину: она умела держать удар.

– Может быть, – промолвила она, изучающе глядя на меня. – Конечно, вы вправе счесть мой приход дерзостью, но… но я слишком люблю Артура. Я не хочу, чтобы он страдал – даже из-за вас. Вы должны отпустить его. Не знаю, на что вы рассчитываете, но у вас с ним нет будущего.

Я плохо выношу, когда со мной пытаются разговаривать свысока, а Беттина явно порывалась поставить меня на место. Поэтому я ответила:

– Боюсь, фрейлейн, вы заблуждаетесь на мой счет. Я никому ничего не должна, а вам – и подавно. И уж если я выйду замуж, то постараюсь выбрать человека, который сам в состоянии принимать решения и который не станет по каждому поводу советоваться с маменькой… тем более такой, как графиня Рейтерн.

Беттина сжала губы и вскинула голову так, что у нее, наверное, заныла мышца на шее. Я холодно кивнула ей на прощание и зашагала прочь.

Глава 34

Призрак

В городе у меня не было никаких дел, но возвращаться домой мне не хотелось. Поэтому я села на трамвай и доехала до почтового отделения, где служил отец.

Когда я, постучав, вошла в его кабинет, то увидела, как он поспешно убирает со стола бутылку, и оторопела.

– Папа!

Отец хотел что-то сказать, но только сделал беспомощный жест.

– Я идиот, я знаю. Просто я не мог больше выносить…

Он откинулся на спинку кресла, страдальчески гримасничая.

– Как же было хорошо раньше, а? И зачем я так хотел, чтобы она вернулась? Деньги ей посылал, писал унизительные письма… Для чего? Ах, Настя, Настя, какой же я был дурак…

– Послушай, – заговорила я, садясь на стул, предназначенный для посетителей, – я тут придумала кое-что. Я не хочу никуда переезжать, но в квартире нам всем слишком тесно. Что, если мы снимем для нее отдельное жилье?

Отец задумался.

– То есть ты предлагаешь отселить ее вместе с… с ребенком?

– Ну да. Что касается Саши, пусть он сам решает, где ему жить: с ней или с нами. Если он останется с нами, отдадим ему столовую.

– Это мысль, – проговорил отец, и глаза у него заблестели, – очень даже дельная мысль. В самом деле, отдельная квартира может помочь…

– Сколько ты выпил? – спросила я.

– Я? Немного. Не беспокойся обо мне. Ты же знаешь, я не пью, но вот сегодня… не выдержал, просто не выдержал.

– Все устроится, – сказала я. – Мы поселим ее где-нибудь и будем выдавать ей деньги. Мой издатель написал мне из Митавы, что по моему роману хотят сделать пьесу, а значит, с каждого представления я буду получать отчисления… Отдай мне бутылку.

Отец побагровел.

– Настя, ты ставишь меня в неловкое положение…

– Нет. Тебя могут увидеть, пойдут слухи, найдется кто-нибудь, кто желает занять твое место. Я не хочу рисковать… Бутылку.

Ежась от неловкости, отец отдал мне бутылку водки (она была опустошена чуть меньше, чем наполовину).

– Ты же не можешь идти с ней по улице… Давай я дам тебе хотя бы газету, чтобы не было видно, что ты несешь.

– Хорошо, – кивнула я. – Газета мне и впрямь не помешает.

В одном из массивных шкафов нашелся старый номер «Либавских новостей», в который я довольно неумело завернула бутылку.

– Я сегодня поздно приду, – сказал отец. – Ты поговоришь с ней насчет другой квартиры?

Я поняла, что он тоже не испытывает никакого желания возвращаться домой, но не стала заострять на этом внимание.

– Хорошо, – кивнула я. – Я постараюсь.

Однако бутылка, завернутая в газету, все равно продолжает напоминать бутылку, и когда я шла по улице, мне казалось, что прохожие, городовые и даже атланты, подпирающие балкон ближайшего дома, косятся на меня с подозрением. У меня не хватило духу выбросить мою ношу в урну, и я села с ней с трамвай. Однако на этом мои приключения не кончились, потому что, когда я ехала на трамвае, я услышала автомобильные гудки и увидела едущий рядом открытый черный автомобиль, в котором сидел Артур, улыбающийся до ушей. Он помахал мне рукой и даже ухитрился постучать в стенку трамвая.

– Что вы делаете? – изумилась я, высовываясь в окно.

– Пытаюсь привлечь ваше внимание! – весело крикнул Артур. – Но теперь, обещаю, я буду вести себя паинькой!

Трамвай остановился недалеко от моего дома, и я вышла. Артур велел шоферу остановить автомобиль и проводил меня до парадного.

– Могу ли я спросить, какие у вас планы на сегодня? – произнес он.

Я посмотрела на него, и сердце мое дрогнуло. Он был золотой, очаровательный, влюбленный, простоватый и явно не способный ни на что дурное. Но я слишком хорошо помнила совет Августина Каэтановича держаться от Рейтернов подальше и была намерена ему последовать.

«Может быть, если он узнает о моей матери, тогда… Тогда ему будет легче отказаться от меня».

– У меня пока простые планы – выжить, – сказала я с улыбкой. – Видите ли, дома у меня сейчас все стихийные бедствия разом: землетрясение, ураган и… и не знаю, что еще. Дело в том, что моя мать…

И я рассказала Артуру все как есть, ничего не утаивая.

– Мне очень жаль, – серьезно проговорил мой собеседник, – но в том, что случилось, нет вашей вины, и вам нечего стыдиться. Да, нечего, – повторил он, и его глаза потемнели. – Я… я понимаю, каково вам приходится, и очень вам сочувствую. Я собирался пригласить вас прокатиться со мной вокруг озера до рощи Наследника, но… сейчас вам, конечно, не до прогулок…

– Может быть, как-нибудь в другой раз, – сказала я.

– Да, конечно, – произнес Артур. – Я могу написать вам? Ваш отец не будет против?

Я заверила его, что он может писать мне сколько угодно, попрощалась и ушла, пряча за спиной завернутую в газету бутылку. Дома я вылила ее содержимое в раковину, а саму бутылку выбросила в мусорное ведро.

Ружка обрадовалась моему возвращению так, словно меня не было по меньшей мере неделю. Собравшись с духом, я вышла в гостиную, где мать, вертясь перед большим зеркалом, примеряла на шею косыночки и шелковые шарфики, которые извлекла из одного из своих чемоданов.

– Кто это был? – спросила она требовательно. – На моторе?

– Так, никто. Один знакомый. Послушай, мы тут подумали…

– Мы?

– Тебе нужна нормальная спальня, а ребенку – детская. И Саша… сколько он будет спать в гостиной? Мы с папой хотим снять для вас отдельную квартиру.

Мать отбросила розовую косынку в мелкий белый цветочек, которую она примеряла, и некоторое время молчала.

– Хотите от меня отделаться? – спросила она наконец с неприятным смешком.

Из-за неплотно прикрытых дверей донесся рев: очевидно, Тимоша только что проснулся.

– Мне надо работать, – я решила прибегнуть к нечестному приему, – а я не могу сочинять, когда шумят…

– Тоже мне работа – писать дурацкие романчики! – вспылила мать.

– Мама!

– Квартирка ваша – дрянь, не понимаю я, что вы за нее держитесь! Прислуга – хамы! А виновата во всем, конечно же, я. Мило, очень мило… И зачем я вообще сюда ехала? Лучше бы с моста да в воду, и ко дну, чтобы не мучиться…

– Мы будем платить за твою квартиру, – сказала я, твердо решив не поддаваться на эмоциональный шантаж. – И давать деньги каждый месяц. А Саша будет учиться в либавской гимназии, тоже за наш счет.

Мать села на диван и, комкая платок, всхлипнула.

– Ну в чем я провинилась, – закричала она на всю квартиру, – что все всегда хотят от меня избавиться! А-а-а!

Она бурно зарыдала, колотя по полу каблуками. Я смотрела на нее и видела женщину, чья жизнь не удалась и которая вознамерилась отныне мстить близким за то, в чем не было никакой их вины, – просто для того, чтобы хоть как-то излить свое разочарование.

Прибежала нянька с уже знакомыми мне сильнопахнущими каплями, а я ушла в кабинет и стала думать о том, что если мать откажется съехать, то уеду я. Ружка вылезла из-под бюро и потерлась о мою ногу.

Отец пришел домой в восьмом часу. За ужином мать держалась вызывающе и для начала заявила, что никуда переезжать не будет, что она знает свои права и что я неблагодарная дочь, ну а насчет мужа у нее вообще никогда не было иллюзий.

После ужина Саша подошел ко мне и спросил, можно ли ему будет остаться с нами после того, как мать переедет.

– Ты же видишь, в каком она настроении, – сказала я мрачно. – Она не хочет никуда уезжать.

– Ты плохо ее знаешь, – спокойно ответил Саша. – Если ей повторить сто раз, что именно она должна сделать, на сто первый она сдастся. Когда ей надоест спать на диване в столовой – а надоест ей быстро, – она первая заговорит о переезде. Конечно, прежде она постарается внушить вам, какие вы негодяи, что выгоняете ее без гроша… даже если вы определите ей королевское содержание.

Я задумалась. Может быть, я была невнимательна или не придавала значения каким-то моментам, но мне казалось, что до романа с Колесниковым мать была совсем другой. Я не помнила ни истерик, ни каких-то особенных дрязг, притом что мы жили вовсе не богато и поводы для недовольства при желании можно было отыскать. Возможно, свою роль сыграло то, что сестры матери, родные и двоюродные, вышли замуж более удачно, и когда она начала сравнивать свою судьбу с ними, ей показалось, что она проиграла. Отсюда растущее недовольство мужем, роман с Колесниковым, распад семьи и неожиданное возвращение туда, где ее больше не ждали.

– У тебя скоро день рождения, – сказала я Саше. – Что тебе подарить?

Брат оживился.

– Лучше всего – фотоаппарат, – ответил он. – Больше ничего не надо.

На следующий день я отправилась искать фотоаппарат, на ходу припоминая все, что мне когда-то рассказывал Юрис. Фотоаппараты для любителей показались мне несерьезными, а профессиональные стоили слишком дорого, и я решила, что сначала посоветуюсь с Юрисом, тем более что сегодня мы увидимся с ним на вечере, где будут все наши друзья.

«Августин Каэтанович, Карл Гофман, сам Юрис и я с отцом… Почти как в Фирвиндене… И почему я никак не могу забыть о замке?»

Я зашла в модную лавку и стала рассматривать выставленные там шали, сумочки и платки. Хозяйка, очень худая и очень спокойная дама, показала мне все, что я хотела увидеть, а потом, внимательно поглядев на меня, достала плоскую коробку, в которой лежала великолепная вечерняя сумочка, расшитая бисером.

– Сколько? – спросила я.

– Это парижское, – ответила хозяйка с гордостью. – Шестьдесят рублей.

Анастасия Ланина, почтовая чиновница шестого разряда, низшего оклада даже мечтать не могла о том, чтобы приобрести такую вещь; но нынешняя Ланина только подумала секунду и достала кошелек.

– Беру.

Хозяйка поглядела на меня одобрительно и, как ловкий фокусник, извлекла откуда-то великолепную темную шаль, украшенную золотыми листьями.

– Только для вас. Вы умеете ценить вещи.

– Но я…

– Вам очень пойдет, – произнесла она внушительно, сама завернула меня в шаль и подвела к зеркалу. – Сто рублей за все. Либава – город ветреный, вечера тут холодные. Вы не пожалеете.

Я заметила в зеркале силуэт человека, который только что вошел в лавку, но не обратила на него внимания, потому что была поглощена шалью. Есть вещи, которые сидят на вас нехотя, будто делают вам одолжение – и вещи, которые словно созданы для вас. Один раз вы примерите их на себя – и понимаете, что они должны быть именно ваши и только ваши. Единственное, что меня смущало, была необходимость потратить сто рублей зараз.

– Не правда ли, барышне эта шаль очень к лицу? – обратилась хозяйка к посетителю.

– О да, – спокойно ответил тот. – Несомненно.

Вся кровь отхлынула у меня от щек. Чувствуя, как холодеет лицо, я медленно повернулась и встретилась взглядом с человеком, которого я долгое время считала Кристианом Рейтерном.

Глава 35

Обманщики

Когда-то я думала, что отдала бы все на свете, чтобы увидеть его живым; когда-то мне казалось, что если бы он не был графом, мне было бы гораздо легче с ним общаться. Теперь, можно сказать, все мои мечты исполнились, но я не испытывала от этого никакого удовольствия. Я попыталась подыскать, что бы такое ответить ему, но ничего не пришло мне на ум.

– Заверните мои покупки, – сказала я хозяйке. – И спасибо за все.

Я расплатилась, забрала свои свертки и двинулась к выходу, ощущая себя крайне мучительно и неловко. Кристиан (оставим за ним это имя, к которому я успела привыкнуть) задал хозяйке какой-то вопрос по поводу товара, которого явно не было в лавке, и вышел следом за мной.

На улице я остановилась и обернулась к нему.

– Кажется, у меня сегодня день неожиданных встреч, – промолвила я с вызовом в голосе.

Кристиан усмехнулся.

– Вы не закричали и не упали в обморок, значит, никакой неожиданности для вас не было, – ответил он. – Агата заметила, что фотография куда-то пропала. Она стала выяснять у Артура, куда он ее дел, он стал говорить, что разбил рамку и куда-то отнес фотографию, но из него плохой лжец.

– В отличие от вас, – не удержалась я.

– О, да вы переменились. Прежде вы не были такой колючей. Впрочем, все именно так, как я и думал: как только вы поняли, что я вовсе не граф Рейтерн, я сразу же перестал быть для вас интересен.

«Он говорит не от себя, – подумала я. – Это пересказ слов с чужого голоса… то, что она внушила ему. Мне надо быть очень, очень осторожной… Зачем она подослала его ко мне? Что именно ей от меня нужно?»

– Это вы пытались ночью забраться в мой дом? – спросила я вслух.

Кристиан сразу же перестал улыбаться. Впрочем, в его улыбке было больше актерского, чем естественного. Он играл роль человека, который держит ситуацию под контролем, хотя реальное положение было таково, что его даже двусмысленным нельзя было назвать.

– Если я отвечу утвердительно, вы очень рассердитесь? – проговорил он.

– Я рассержусь, если пойму, что вы собирались меня убить.

– Вы преувеличиваете, Анастасия. Для убийства не было никаких причин.

Я не поверила ему. Ружка волновалась в ту ночь так, словно речь шла о моей жизни и смерти.

– Как и для убийства Кристиана Рейтерна, должно быть, – зло заметила я.

– О, прошу вас, – недовольно поморщился мой собеседник. – Вы не знаете, что там случилось на самом деле, и делаете неверные выводы. Видите ли, Кристиан сошел с ума и стал совершенно неуправляем. По справедливости, его надо было запереть в четырех стенах, а титул и все прочее передать его брату, но огласка нанесла бы семье непоправимый урон. Я уж не говорю о том, что законы неповоротливы и прошли бы годы, прежде чем что-то сдвинулось бы с места.

– Проще было избавиться от него раз и навсегда, да? – Я прищурилась. – Кстати, почему вы тогда не заперли дверь склепа?

– Я и отпер-то ее с большим трудом, – признался Кристиан. – А потом меня отвлекли. В любом случае он не должен был проснуться, потому что лекарства продолжали действовать. Мне очень жаль, что вам пришлось испытать… не самые приятные минуты. Зато вы теперь знаете, что по ночам ходить в склепы опасно.

Тут он получил от меня пощечину и отшатнулся, но я не могла больше терпеть его самодовольства и издевок над человеком, который стал жертвой преступления и никак не мог себя защитить.

– Вижу, что вы разозлились, – сказал Кристиан, держа ладонь у щеки и глядя на меня с некоторым удивлением, – но поверьте, ваш пыл совершенно ни к чему. Настоящий Кристиан Рейтерн был чванливым, глупым, самодовольным мерзавцем, который был уверен, что все на свете ему должны. Агата никогда не строила по его поводу никаких иллюзий, но когда он сделался буйным сумасшедшим, это оказалось чересчур даже для нее. Она хотела, чтобы он умер в лечебнице ее отца, но в один из моментов просветления Кристиан догадался, что что-то нечисто, и прислал брату письмо, которое встревожило Артура. Пришлось наспех переделывать план, и нам показалось, что заброшенный замок в глухом углу может нас выручить.

Он говорил очень мягко, очень убедительно, очень спокойно, и я поймала себя на мысли, что на сцене, должно быть, Феликс Фабиан был незаменим. Но я не верила ему. То, что он говорил, во многом совпадало с тем, что уже было мне известно, но я не представляла себе, чтобы такой примитивный тип, как настоящий граф Рейтерн, мог в одночасье свихнуться из-за того, что его отвергла какая-то немецкая барышня. Или он был гораздо сложнее, чем мне пытался внушить мой собеседник, или же мне снова лгали.

– Скажите, как вас зовут? – быстро спросила я. – Я имею в виду, на самом деле.

– Рихард. Рихард Гернер. К вашим услугам. – Он приподнял шляпу и отвесил мне изысканный поклон. Щека, по которой я его ударила, до сих пор была красной.

Он не назвал своего настоящего имени, значит, все было обманом. Но я поостереглась показывать свои чувства. Наш разговор напоминал состязание двух обманщиков: кто в конечном итоге окажется хитрее, тот и одержит верх, а я была вовсе не уверена, что на кону не стоит моя жизнь.

– Чего вы, собственно, хотите от меня, Рихард? – спросила я с улыбкой.

– Давайте пройдемся, а то мы долго стоим на месте, и городовой уже поглядывает на нас так, словно думает, что я пристаю к приличной барышне, – ответил Кристиан, он же Феликс, он же Рихард. Я не стала возражать, и медленным шагом мы двинулись по улице вдоль витрин магазинов.

– И это все, чего вы от меня хотите? – поинтересовалась я через несколько шагов.

Кристиан усмехнулся.

– Честное слово, иногда вы бываете неподражаемы, – сказал он серьезно, поглядывая на меня. – Кстати, я читал ваш роман, это было очень… очень увлекательно.

– Позвольте с вами не согласиться. Настоящая история оказалась гораздо интереснее.

– Да, настоящая история, – задумчиво повторил мой собеседник. – Кстати, что вы намерены с ней делать? Теперь, когда вам все известно?

– Вы хотите знать, пойду ли я в полицию?

– И это в том числе. Разумеется, вам никто не поверит, но вы теперь человек довольно известный и можете причинить нам некоторые неприятности.

«Нам», значит. Я почувствовала, как меня начинает охватывать злость.

– Значит, ваша любовница подослала вас ко мне, чтобы вы выяснили, что я собираюсь делать?

– Не совсем так, – после паузы ответил Кристиан. – Я сам вызвался поговорить с вами. Конечно, мы рассчитывали, что больше не столкнемся с теми, кто видел меня в Фирвиндене. Из такой дыры люди редко выбираются в большой мир. Кстати, именно Агата добилась того, чтобы вашего отца перевели в Анненбург, чтобы вы не путались у нее под ногами после суда…

Ах, вот оно, значит, что. То-то меня удивило то, как быстро он получил новое назначение.

– Есть еще один момент, о котором вы должны знать, – продолжал Кристиан. – Ей не нравится, что Артур вами увлекся. Она мечтала, чтобы он продал замок, уехал в Германию и там женился на Беттине. Но теперь он и слышать об этом не хочет. Он купил яхту и велел заменить ее название. Думаю, новое название вас приятно удивит.

– Знаете, – решилась я, – если бы от меня это зависело, я бы предпочла никогда не встречаться ни с ним, ни с вами, ни… ни с его матерью. Если она боится, что я пойду в полицию, то может не беспокоиться: я этого не сделаю, но не потому, что я боюсь вас или что-то такое, а потому, что вы мне противны. Ясно? Все вы мне противны, и я не желаю мараться о таких, как вы. Я ничего не имею против Артура, он не виноват в том, что произошло с его братом, но каждый раз, когда я смотрю на него, я вспоминаю его мать, которая убила своего сына, чтобы сделать другого богатым и счастливым. Так что если она думает, что Артур может… ну, заинтересовать меня, то пусть не строит иллюзий. Я искренне желаю ему счастья с Беттиной, а меня, пожалуйста, оставьте в покое! И не надо больше искать со мной встреч!

Идущая навстречу дама поглядела на меня с удивлением, и, опомнившись, я умолкла. Я долго держалась, но сил у меня не хватило, и в конце беседы я все-таки сорвалась.

– Вы поступаете совершенно правильно, – сказал Кристиан, и тут я впервые с удивлением заметила, что он непритворно волнуется. – Послушайте, мне очень жаль, что вы оказались замешаны во все это…

– Пойдите к черту. – Я устала быть вежливой, мне все надоело, я хотела только одного: вернуться домой и, может быть, выплакаться.

– Я понимаю, вы сердитесь на меня и имеете на то полное право. Но вы приняли верное решение: не стоит ворошить прошлое. Я скажу Агате, что вы обещаете мне ничего не предпринимать против нас. Думаю, этого окажется достаточно, а если нет… я сделаю все, чтобы вам не причинили вреда.

– Вы уже и так причинили мне достаточно вреда, – отрезала я. – Из-за вас я чувствую себя соучастницей убийства, и это останется со мной на всю жизнь. Не знаю, как она уговорила вас участвовать в таком омерзительном деле, но вы прогадали. Однажды вы ей наскучите, она вспомнит, что у ее преступления есть свидетель, и тогда она избавится от вас точно так же, как избавилась от несчастного Кристиана. Только все будет гораздо проще: никаких подмен, никаких старинных замков с легендами. Вы просто исчезнете, и никто, ни один человек в мире не вспомнит о вас.

Его лицо застыло, и я поняла, что высказала вслух самые затаенные его мысли – те, которые человек гонит от себя и больше всего на свете боится озвучить. Но меня ни капли не утешила эта маленькая победа. Не прощаясь, я повернулась и быстрым шагом двинулась прочь.

Глава 36

Фейерверк

– Посыльный доставил письмо от графа Рейтерна, – были первые слова Лины, с которыми она открыла мне дверь.

– О господи, – вырвалось у меня, – этого только не хватало!

Мать пудрилась в гостиной, стоя возле зеркала. Саша, сидя у окна, читал роман, который взял у меня вчера.

– Что за покупки? – спросила мать, бросив взгляд на мои свертки. – И насколько у тебя все серьезно с этим немецким графом?

– Ни насколько, – ответила я.

– Он прислал тебе письмо, – сообщила она. – На немецком.

– Я знаю, – ответила я, но тут же остановилась, как вкопанная. – Откуда ты знаешь, что оно на немецком?

– Я его распечатала, – ответила она, пожимая плечами.

– Мама!

– Ты незамужняя девушка, я твоя мать и имею право читать, что тебе пишут мужчины! – объявила она, повышая голос.

Саша молча встал, закрыл книгу и вышел из комнаты.

– Кстати, что ты решила насчет своей рыси? Она бросилась на меня, когда я взяла письмо с твоего стола. Платье мне порвала! Я насилу ее отогнала…

– Нечего лазать в чужие письма, – огрызнулась я.

– Ой-ой-ой, какие мы нежные! – зло передразнила мать.

– Ты ведешь себя, как… – завелась я.

– Ну, как кто? – Она подбоченилась, глаза ее сверкали. – Что ты хотела мне сказать, а?

– Как старая вздорная баба! – крикнула я ей в лицо. – И не смей больше трогать мои письма! Потаскуха!

Я ожидала очередной истерики, но мать превзошла мои ожидания.

– Да с таким отцом, как у тебя, не имеет никакого смысла хранить верность! – задорно прокричала она.

– Вот и поговорили, – чувствуя стыд, и досаду, и отвращение, бросила я и ушла, чтобы ее не видеть.

Второпях я забыла в гостиной свои покупки, и мне пришлось за ними вернуться. Когда я снова вошла в гостиную, мать уже развернула шаль и примеряла ее на себя, вертясь возле зеркала и напевая себе под нос. Я сдернула с нее шаль и забрала коробку с купленной сумочкой.

– Хамка! – припечатала меня мать. – Жлобиха!

Я заперлась в кабинете, взяла раскрытое письмо Артура и, не читая, изорвала его в клочья, но легче мне не стало. Ружка поглядела на меня и предпочла забиться под стол.

У отца был выходной, но дома его не оказалось. Он появился лишь в пятом часу вечера, когда надо было собираться в гости к Юрису.

– Твоя омерзительная дочь мне нагрубила, – объявила ему мать. – Написала скверную книжонку и думает, что теперь может дерзить родителям! Ты совершенно запустил ее воспитание!

– Интересно, почему мне она никогда не грубит? – сухо спросил отец.

– Ах, так я опять во всем виновата?

И она рассмеялась неприятным горловым смехом, которого я раньше за ней не замечала.

– Настя, Саша, вы готовы? – крикнул отец.

– Что такое, вы куда-то идете? – встревожилась мать. – Без меня?

Во избежание скандала нам пришлось согласиться на то, чтобы она пошла с нами.

Битый час она наряжалась и красилась, но все равно осталась недовольна конечным результатом. Пока мы ехали к Юрису в нанятом экипаже, мать объявила отцу, что ей нужно новое платье, три модные шляпки и зонт, а затем переключилась на меня. По ее словам, я не умела тратить деньги с умом. Она раскритиковала мое платье, новую сумочку и шаль.

– Торговцы видят, что ты ни в чем не разбираешься, и дерут с тебя втридорога! Настя, ну ведь так же нельзя!

Юрис с женой и детьми жил на Улиховской улице, зеленой и спокойной, где стояли особняки, окруженные большими садами. Мы с отцом рассчитывали на приятный вечер, который мы проведем с нашими друзьями из Шёнберга – Августином Каэтановичем, Карлом Гофманом и хозяином дома, – но выяснилось, что жена Юриса настояла на том, чтобы пригласить своих знакомых и родственников, так что в общей сложности собралось не меньше сорока человек. Сад был освещен китайскими фонариками, на веранде играл небольшой оркестр. Отчасти эта суета меня немного успокоила, так как отвлекала внимание гостей от моей матери, а я больше всего опасалась, что ее поведение произведет на них нежелательное впечатление. Она же, очевидно, решила, что вечер является хорошей возможностью пофлиртовать, и ринулась в атаку. Не знаю, хотела ли она таким образом позлить отца или действительно рассчитывала поймать в свои сети кого-то, кто заменит ей Колесникова, но она улыбалась мужчинам, говорила двусмысленные пошлости, заискивала, задавала вопросы, женат ли тот или иной гость, и мне было так неловко на нее смотреть, что после ужина я сбежала в сад.

– Прекрасный вечер, – сказал Карл Гофман, присев рядом со мной на скамью и протягивая бокал с шампанским, – ничего иного я от Юриса не ждал. Пускание пыли в глаза удалось превосходнейшим образом… А, падре! Простите, не захватил шампанского на вашу долю…

Гофман сменил жилет на более модный, но его манеры ни капли не изменились. Иногда, слушая его шутки, я спрашивала себя, действительно ли он остроумен или же попросту зол.

– Я даже не смог толком поговорить с Юрисом, – заметил Августин Каэтанович, приблизившись к нам. – Все время его что-то отвлекало.

– Как вы находите его жену? – осведомился телеграфист светским тоном.

– Карл Людвигович!

– Я полагаю, если взять бочку, приделать к ней голову огородного пугала и завернуть все в шелковое платье, это будет самый верный портрет любезной супруги нашего Юриса, – съязвил Гофман. – Хотя какой он, к черту, наш? Был хороший человек и фотограф отличный, а стал скучный делатель денег. Только и хорошего в нем осталось, что желтые ботинки.

– Это еще не самая худшая перемена, какая может произойти, – сказала я, думая о Кристиане-Феликсе.

– Конечно, – легко согласился Гофман, – без ботинок было бы совсем скверно.

Не удержавшись, я рассмеялась.

– Ну наконец-то я слышу ваш смех, – серьезно произнес Гофман. – Не переживайте, Анастасия Михайловна! Все образуется.

Августин Каэтанович громко кашлянул и метнул на телеграфиста предостерегающий взгляд.

– Полно вам, падре, мы все тут взрослые люди, – отозвался Гофман. – С начала времен родители портят жизнь детям, и наоборот, так что ничего нового тут нет. – Он привстал с места. – Кажется, дама, о которой мы говорим, идет сюда. Если вы пожелаете скрыться бегством, Анастасия Михайловна, я готов остаться и героически объявить, что нигде вас не видел.

– Должен вам заметить, что ваши манеры… – сердито начал Августин Каэтанович.

– Давайте лучше думать не о моих манерах, а о том, что дракон приближается, – отмахнулся телеграфист. – Ну так что, Анастасия Михайловна?

– Спасибо за предложение, но я никуда не пойду, – сказала я.

Из аллеи вышла мать, повисшая на руке немолодого господина, которого она забрасывала смелыми репликами. Завидев нас, господин вспомнил, что его, кажется, ждут в доме, и, тактично высвободив руку, удалился. Мать подошла к нам, обмахиваясь веером.

– Уже стемнело, сейчас должен быть фейерверк, – проговорила она. – Не сидите здесь, не то все пропустите.

Ветер зашуршал в ветвях деревьев, и мать поежилась. На вечер она выбрала открытое синее платье, и теперь ей наверняка было холодно.

– Ты простудишься, – произнесла я. – Возьми мою шаль.

Я сняла шаль с золотыми листьями, которая так очаровала меня в лавке, и подала матери. Она посмотрела на меня со странным выражением, похожим на удивление, и я невольно рассердилась. Она что, считала, что я так бессердечна, что ни за что не расстанусь с шалью, когда ей холодно?

– Спасибо, – сказала она. – Что-то и в самом деле становится прохладно. Не забудьте про фейерверк.

Она удалилась, набросив на себя шаль, а я повернулась к Гофману.

– Расскажите мне о замке, – попросила я. – Он не сильно пострадал, когда его захватили?

– Анастасия Михайловна, ну это же старый немецкий замок, – ответил Гофман с улыбкой. – Уверяю вас, мы все исчезнем, а он так и будет стоять на прежнем месте…

– Вы не знаете, что стало с теми слугами, которых сослали за убийство графа Рейтерна?

– Теодор умер от воспаления легких. Жена его умерла вскоре после суда… он ведь не мог больше о ней заботиться, а она и так парализованная была… Про остальных ничего не слышал, значит, живы и отбывают наказание.

– А в Шёнберге все по-прежнему?

– Ну, для почтового начальства купили дом, который раньше принадлежал аптекарю.

– Тот самый, где одно время жил Джон Иванович с семьей?

– Ну да. Но теперь там живет другой начальник, а Джона Ивановича перевели во Фридрихштадт… Что еще вам рассказать? Левенштейна вы помните? Того, у которого убили жену?

– Помню, – сказала я. – Я даже когда-то покупала у него тарелки.

– Ну, так он сошел с ума. Бродит страшный, нечесаный, в каких-то жутких лохмотьях вокруг могилы жены и всем жалуется, что она его не любит, потому что никак не заберет на тот свет. Дети его взяли дело в свои руки и дают ему какие-то гроши, чтобы он не умер с голоду.

Высоко над нами взлетела первая ракета и, треща, рассыпалась на искры в темном небе. Начался фейерверк. Несколько минут над садом грохотало, трещало и рвалось. Когда фейерверк наконец стих, стало слышно, как в соседних особняках истошно лают встревоженные сторожевые собаки.

– Много шуму из ничего, – пробормотал Гофман себе под нос, но так, что все его услышали.

– Осторожнее, Карл, – сказал Августин Каэтанович, – некоторым может показаться, что вы завидуете.

– Завидую? Я? – Гофман сделал большие глаза. – Я бы позавидовал, если бы у него хватило ума накормить свою жену мышьяком и не попасться.

– О! О!

– Да-с, и если бы он потом женился на… на очаровательной барышне, которая способна составить счастье любого мужчины. – Говоря, Гофман с улыбкой посмотрел на меня. – Вот, пожалуй, был бы достойный повод для зависти!

– Вы, Карл, совершенно безнравственный, беспринципный и невыносимый человек, – вздохнул Августин Каэтанович. – Но по зрелом размышлении я вынужден с вами согласиться. – Мы расхохотались так громко, что вспугнули какую-то птицу, которая выпорхнула из ветвей стоящего поблизости куста сирени и улетела прочь. – Отчасти, дамы и господа, отчасти! Потому что я не одобряю кормление мышьяком своих ближних…

– Августин Каэтанович, так я и не настаиваю на мышьяке! – тотчас же нашелся телеграфист. – Цианид тоже сойдет…

– Тоже не одобряю! Решительно!

– Падре, вам не угодишь!

Мы смеялись и перебрасывались шутками до тех пор, пока к нам не подошли мой отец вместе с Сашей.

– Я нигде не могу найти твою мать, – промолвил отец с неудовольствием. – Ты не знаешь, где она может быть?

– Она хотела смотреть фейерверк, – сказала я.

– Нет, в доме ее не было и на веранде – тоже. Я везде смотрел.

– Но она не могла уехать без нас, – произнесла я. – Когда я видела ее последний раз, она шла вон туда, – и я показала, куда именно.

Но поиски не дали никакого результата. Августин Каэтанович привел Юриса и попросил его отправить слуг, чтобы они прочесали сад. Однако через несколько минут мать нашел вовсе не слуга, а мой брат Саша. Она лежала лицом вниз на одной из садовых дорожек, шаль съехала набок. Кто-то выстрелил в нее сзади, так что пуля прошла через сердце.

Глава 37

Имя

Я сидела в гостиной Юриса, и меня трясла крупная дрожь. Слез уже не было, по крайней мере, мне казалось, что сил плакать у меня больше нет. Хозяин дома стоял у дверей с растерянным лицом, слуги входили и выходили, изредка шуршало платье – появлялась жена Юриса, спрашивала что-то вполголоса, исчезала. Отец, Саша и Гофман остались в соседней комнате, изредка до меня доносились их голоса. Августин Каэтанович стоял возле моего кресла. Он был необыкновенно мрачен – я никогда еще не видела у него такого выражения.

– Шаль… – наконец выдавила я из себя. – Он подкрался сзади… увидел ее шаль, понимаете? Это я ее убила…

– Анастасия Михайловна, не надо…

– Я отдала ей шаль! Он подумал, что это я… Он хотел убить меня! Наверное, все произошло во время фейерверка… Грохот, шум… никто не расслышал выстрела… – Я посмотрела на Августина Каэтановича и стукнула по подлокотнику кулаком. – Вы ведь думаете то же, что и я, сознайтесь! Почему, ну почему вы молчите?!

– Вы ни в чем не виноваты, панна Анастасия. Не надо себя казнить.

– Как не виновата? – Слезы снова потекли у меня по щекам. – Это моя вина, что она… что она… Мы могли ссориться, говорить друг другу обидные вещи… Но она не перестала из-за этого быть моей матерью! Бедный Саша! Как он кричал, когда увидел ее там, в саду…

Вернулась жена Юриса и тревожно зашептала что-то ему на ухо. Он кивнул и подошел ко мне.

– Полицейский просит разрешения поговорить с членами семьи жертвы, – сказал он. – Я немного его знаю, его зовут Оскар Викентьевич Лудмер, человек вполне приличный и деликатный. Если вы не можете сейчас давать показания…

– Нет, – решилась я, – я дам показания.

– Но, вероятно, он захочет сначала поговорить с вашим отцом…

– Юрис, перестаньте! Скажите этому Лудмеру, что я знаю, кто убил мою мать и почему… Я дам ему показания и даже имя назову. От него потребуется только арестовать преступника и добиться его признания.

Оскар Викентьевич Лудмер оказался блондином средних лет с усталым лицом. Глаза у него были умные, движения – осторожные, и говорил он, тщательно взвешивая каждое слово.

– Примите мои соболезнования, Анастасия Михайловна, – произнес он серьезно, садясь за стол напротив меня и разворачивая бумаги. – Если я правильно понял, у вас есть для меня имя подозреваемого, но сначала мы должны выполнить кое-какие формальности. Я должен записать ваше имя, возраст, сословие, вероисповедание… и так далее.

– Ничего против этого не имею, господин Лудмер, – сказала я, комкая платок.

Записав данные обо мне, Оскар Викентьевич приступил к допросу.

– Итак, что конкретно вы имеете сообщить по поводу убийства вашей матери, которое произошло сегодня около одиннадцати вечера в саду собственного дома госпожи Арклис в Либаве, по Улиховской улице?

– Человека, который убил мою мать, зовут Феликс Фабиан, – решилась я. – Он был актером, а сейчас живет в гостинице «Петербургская», где также проживает его нынешняя любовница, графиня Рейтерн.

Августин Каэтанович приподнял брови, но ничего не сказал. По-моему, он был уязвлен тем, что я утаила от него настоящее имя Кристиана.

– Могу ли я узнать, какие у вас основания подозревать господина Фабиана? – осведомился Оскар Викентьевич, устремив на меня пытливый взор.

– Самые веские. Дело в том, что…

Я замялась. Если бы я сейчас стала рассказывать историю подмены Кристиана Рейтерна, это заняло бы полночи, а мне хотелось, чтобы человек, убивший мою мать, был схвачен как можно скорее.

– Если вы арестуете его, – поговорила я наконец, – то узнаете немало интересного. Боюсь, что это не первое убийство, в котором он замешан. И у меня есть все основания полагать, что сегодня он совершил преступление по настоянию графини Рейтерн.

– Вы не хотите выразиться яснее? – спокойно осведомился Оскар Викентьевич, записав мои слова.

Но тут в комнату вошел мой отец, за которым следовал бледный Саша.

– Послушайте, – воскликнул отец, – это просто невыносимо… Вы допрашиваете мою дочь – зачем? Она ничего не знает! Она сидела в саду с друзьями, когда какой-то сумасшедший грабитель…

– Которому, разумеется, понадобилось лезть именно в дом, где проходит шумный вечер с фейерверком, – мягко ввернул Оскар Викентьевич и сердечнейшим образом улыбнулся. – Скажите, имя Феликс Фабиан вам говорит о чем-нибудь?

– Впервые слышу. А кто это?

Оскар Викентьевич покосился на меня и, видимо, приняв какое-то решение, протянул мне протокол и ручку.

– Полагаю, Анастасия Михайловна, вы знаете, что говорите… Прошу вас, подпишите показания, и можете идти.

Совершенно сбитая с толку, я криво расписалась и поднялась на ноги.

– А мама… как же она…

– Вам отдадут тело, – сказал Оскар Викентьевич, – после всех необходимых процедур.

– Но я даже не успела рассказать вам…

– Полно, Анастасия Михайловна, полно, – мягко промолвил полицейский. – Я человек понятливый. Не беспокойтесь: мы проверим ваши сведения, и если окажется, что вы правы, мы его задержим. В любом случае, если вы нам еще понадобитесь, я приеду к вам сам или вызову вас для беседы.

Только когда мы с отцом и Сашей возвращались домой на экипаже, который нам дал Юрис, до меня дошло, что полицейский решил, что все произошло из-за любовного треугольника. Дочь знала о нем, потому что сразу же назвала имя убийцы и его возможной сообщницы, а муж, как водится, ничего не подозревал.

– Боже мой! – простонала я и заплакала.

Утром, через час после того, как отец ушел на работу, в дверь позвонил взволнованный Августин Каэтанович, и прислуга проводила его в мой кабинет, потому что в гостиной лежал Саша, который чувствовал себя неважно.

– Они арестовали его? – спросила я без всяких предисловий.

– Да. Но он оглушил полицейского и бежал.

– А оружие нашли? То, из которого застрелили мою мать?

– Пока нет, но хозяева «Петербургской» очень недовольны. Полиция допрашивает графиню Рейтерн, ее сына и прислугу гостиницы. Я должен был сегодня ехать обратно в Шёнберг, но не хочу оставлять вас одну. Вы уже рассказали отцу, в чем дело?

– Я не успела… Он был просто раздавлен тем, что случилось, а я не вынесу, если он начет меня обвинять.

– Послушайте, панна Анастасия, – произнес Августин Каэтанович после паузы, – я вам скажу кое-что, что мне самому не нравится, но… в жизни никуда от этого не деться. Хорошие люди проигрывают злу именно потому, что они хорошие. Чтобы успешно противостоять злу, надо быть еще хуже, чем оно. Вы не такая, и ваш отец не такой. Вы случайно попали в их паутину, и… случилось то, что случилось. Мне очень жаль вашу мать, поверьте. Прошло бы какое-то время, она бы успокоилась, смирилась, и вы бы наладили отношения. – Я всхлипнула. – Она была несчастна и срывала свое несчастье на вас, если можно так выразиться. Но вы ни в чем не виноваты перед ней.

– Я говорила ей ужасные вещи, – сказала я сквозь слезы, – и это я отдала ей шаль, из-за которой ее в сумерках перепутали со мной… Мне надо было пойти в полицию, как только я поняла, что графиня Рейтерн и этот мерзавец – преступники!

– А в полиции вас бы выслушали, но ничего бы делать не стали, – проговорил Августин Каэтанович. – Решили бы, что раз вы пишете книги, у вас слишком бурное воображение. Этот молодчик сбежал бы в Германию, и осталось бы только ваше слово против слова графини. А уж она, конечно, заявила бы, что вы возводите на нее напраслину и что тот, кого вы видели в Фирвиндене, ее настоящий сын.

– Но моя мать осталась бы жива! – вскинулась я. – Как вы не понимаете!

– Панна Анастасия, – серьезно промолвил Августин Каэтанович, – я вас понимаю, поверьте, и даже очень хорошо. Но жизнь – штука реальная, и никакие «если бы» тут не проходят. Полиция взяла след, дочь полицмейстера в восторге от вашего романа, и ее отец сделает все, чтобы найти убийцу вашей матери. Вам надо только немного подождать.

– Знаете, Августин Каэтанович, когда-то ведь я могла остаться в Митаве, – призналась я. – У тетки с дядей, и тогда ничего этого не случилось бы. Но дядя решил, что я слишком много ем. И я уехала вместе с отцом в Шёнберг. Как часто нам приходится делать выбор, который… который определяет всю нашу жизнь.

– Часто? – Августин Каэтанович пожал плечами. – Я бы сказал, всегда. Думаю, когда герра Фабиана наконец схватят, мне придется рассказать все Юрису и Карлу, чтобы они могли его опознать. И сам я, разумеется, с удовольствием подтвержу, что знал его в Фирвиндене под именем Кристиана Рейтерна.

Мы поговорили еще немного, и мой друг ушел. Обедали мы вдвоем с Сашей, но когда Лина внесла кофейник, в дверь позвонили. Через минуту лакей Степа принес мне визитную карточку Беттины.

– Проводи ее в кабинет, – сказала я, поднимаясь с места.

Судя по походке и выражению лица Беттины, она была явно настроена устроить сцену, но стоило Ружке, которая лежала у моих ног, поднять голову и негромко зарычать, как гостья испуганно застыла на месте.

– Прошу вас, присаживайтесь, – произнесла я. – Только не дразните рысь – она может укусить.

– У меня и в мыслях нет… – пробормотала Беттина, присаживаясь на краешек стула и нервно косясь на Ружку. – Послушайте, я не знаю, какую цель вы преследуете, но вы поступили очень нехорошо. Вы узнали у меня, как зовут Феликса, и заявили полиции, что подозреваете его в убийстве! Меня допрашивал полицейский… впрочем, он был очень любезен, но мои родители… наше доброе имя… В газетах уже появились сообщения, и репортеры не церемонятся! А графиня Рейтерн? Каково пришлось ей? Я уж молчу о том, что должен чувствовать сейчас Артур…

Она искренне волновалась, и мне стало жаль ее.

– Послушайте, Беттина, – решилась я, – я должна сказать вам правду. Дело в том, что когда я впервые увидела Феликса Фабиана, он выдавал себя за Кристиана Рейтерна. И графиня Рейтерн…

Опустив некоторые подробности, я рассказала, как графиня привезла его в замок Четырех ветров под видом своего сына, как они мастерски разыграли исчезновение Кристиана и организовали убийство настоящего графа Рейтерна.

– Это преступление, – продолжала я, – приписали слугам, которые искали клад, и подкинули им орудие убийства. Один из них уже умер на каторге, а его парализованная жена, о которой он не мог заботиться, недолго без него прожила. Вы сердитесь на меня, вам кажется, что я преследую какую-то свою цель, но я лишь хочу остановить преступников, на чьей совести уже несколько человеческих жизней. Там, в саду, должны были убить меня, но убийца обознался, потому что мать взяла мою шаль.

Беттина смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

– Вы мне не верите? – спросила я.

– У меня просто в голове не укладывается… – пробормотала она. – Мне еще показалось странным, что Кристиан не писал мне из Фирвиндена… ведь я же знала его почерк, я поняла бы, если бы писал кто-то другой… Ну конечно! И исчез он до того, как я приехала в Митаву… Только вот убийство… Графиня – вовсе не чудовище, вы слишком плохо ее знаете. Она не могла… просто не могла убить своего сына. Тогда, получается, слухи были правдой?

– Какие слухи?

– Когда граф Рейтерн женился во второй раз, поползли слухи, что его жена бесплодна, а потом она родила сына, – объяснила Беттина. – Братья графа, которые очень рассчитывали получить после него наследство, уверяли, что Кристиан – не ее ребенок, а сын то ли горничной, то ли служанки, которого она признала своим… Но потом графиня родила Артура, и им пришлось умолкнуть. Если Кристиан и в самом деле не был сыном графини, понятно, почему она захотела избавиться от него…

– А что стало с матерью Кристиана? Я имею в виду настоящую мать.

– Братья графа говорили, что она состоит при нем нянькой. В любом случае им никто не поверил, потому что было ясно, как они раздосадованы из-за того, что наследство ускользнуло от них…

Нянька Кристиана. Что там Артур рассказывал о няньке старшего брата, которая натравливала его на младшего?

– Вы знаете, где эта нянька теперь? – быстро спросила я.

– Она умерла. Постойте-ка… Она умерла уже после того, как мы с Кристианом познакомились. Это имеет значение?

– Вероятно, да. По крайней мере, это объясняет, почему графиня попыталась избавиться от чужого ребенка спустя столько лет. Пока настоящая мать была жива, она следила, чтобы с Кристианом ничего не произошло. Но как только мать умерла, он остался беззащитным. Ваш разрыв с Кристианом и его болезненная реакция побудили графиню действовать. Сначала, очевидно, она попыталась его отравить, но не добилась цели. Тогда она уговорила его лечь в лечебницу своего отца, чтобы там разделаться с ним по-тихому. Но он понял, что происходит, и написал брату отчаянное письмо. Тогда было решено воспользоваться дурной славой замка Фирвинден, в котором к тому моменту не оставалось людей, знавших Кристиана в лицо.

– Бедный Артур! – проговорила Беттина со слезами на глазах. – Каково ему будет узнать все это…

Проводив гостью, я решила по привычке заняться неразобранными письмами, но тут один за другим посыпались звонки в дверь. Приходили знакомые отца с выражениями соболезнования, гробовщики с предложениями услуг, читатели, жившие в Либаве и желавшие выразить свое сочувствие, газетчики, жаждавшие заполучить сенсационный материал. А потом Лина доложила, что граф Рейтерн просит его принять, и мне захотелось сказать, что меня нет дома, но я пересилила себя и велела проводить его в кабинет.

Бедный херувим весь извелся: лицо вытянулось, щеки опали, даже золото волос как-то потускнело. Мне было жаль его, но еще больше жаль мою мать, и я ничего не могла с этим поделать.

– Вы обвинили Феликса Фабиана в преднамеренном убийстве, – тихо проговорил он, – и его поведение, кажется, указывает на то, что он виновен. Я хотел вам только сказать, что я… Я глубоко сожалею о том, что случилось с вашей матерью. И я ничего, ничего не знал… Если бы я знал, если бы догадывался… я бы, кажется, убил его своими руками…

Он стиснул кулаки.

– Когда я только приехал в Либаву, я был счастлив… да… просто счастлив… И когда сидел напротив вас на веранде, и когда объелся мороженого… Скажите, могу ли я надеяться на то, что вы… что вы не будете держать на меня зла… может быть, не сейчас, а когда-нибудь потом…

– Я не держу на вас зла, граф Рейтерн, – сказала я, – но в сложившихся обстоятельствах было бы странно делать вид, что я могу общаться с вами как ни в чем не бывало. Феликс Фабиан был связан с вашей матерью, и сколько бы она это ни отрицала, мы оба знаем, как все обстоит на самом деле. Поэтому я попрошу вас не писать мне писем, не искать со мной встреч и не приходить в мой дом. Поверьте, я желаю вам счастья, но… больше всего я буду вам признательна, если вы забудете о моем существовании.

– Я хотел сегодня вечером прийти к вашему отцу, – произнес Артур, – чтобы просить у него вашей руки. И яхта, которую я купил… я назвал ее в вашу честь. А еще я решил… потому что мне показалось… Я подумал, что… – Он запнулся и положил на стол небольшой пакет, который держал в руках. – Вот, возьмите… Это для вас.

– Я не стану его читать, – покачала я головой. – Все кончено, Артур. Лучше сейчас поставить точку и… И не мучить друг друга.

– Это не письмо, – ответил Артур. – Может быть, когда-нибудь, потом… оно вам пригодится так или иначе. Просто сохраните его и… И не думайте обо мне плохо. Я этого не заслужил, – прибавил он изменившимся голосом.

Должна признаться, мне стало немного не по себе. Он находился в состоянии, в котором человек может решиться на самый отчаянный поступок. Его мать я ненавидела всеми силами души, но ненавидеть Артура я бы не смогла, даже при всем желании.

– Пообещайте мне не делать глупостей, – сказала я. – Я не имею права ничего требовать у вас, но… Но я все же потребую.

– Я… – Он провел рукой по лицу, явно озадаченный и обрадованный моей просьбой. – Если вы так хотите…

– Вы обещаете?

– Обещаю.

– Хорошо, – проговорила я. – Прощайте и… И постарайтесь тоже не держать на меня зла.

Я протянула ему руку, которую он поднес к своим губам и долго удерживал. Но тут явилась Лина с сообщением, что кто-то из знакомых отца просит его принять, и Артуру пришлось удалиться.

Глава 38

Вызов

Вечером вернулся Августин Каэтанович и принес новые вести.

– Полиция ищет Фабиана, но пока его не нашли, – сообщил он. – Алиби у него нет никакого – вчера вечером он покинул гостиницу, и Оскар Викентьевич нашел извозчика, которому Фабиан велел везти себя на Улиховскую улицу к дому Юриса. Вернувшись в гостиницу, он напился, хотя до того обслуга не замечала, что он злоупотребляет спиртным. Когда его разбудили, он путался в показаниях и пытался напирать на то, что Оскар Викентьевич не имеет права его допрашивать, потому что он германский подданный. Когда его арестовали, он бежал, но это еще не все. Только что при повторном обыске Оскар Викентьевич нашел в его комнате револьвер, из которого недавно стреляли. Потребуется дополнительная экспертиза, но господин Лудмер почти уверен, что это и есть то самое оружие, из которого убили вашу мать.

Выслушав Августина Каэтановича, я задумалась. Отец, присутствовавший при нашем разговоре, ходил по кабинету, выказывая все признаки сильнейшего волнения.

– Я всегда думала, что Фабиан умнее, – сказала я наконец. – Что ж он оставил револьвер? От него же было так просто избавиться…

Августин Каэтанович нахмурился.

– Вы сомневаетесь в том, что он убийца?

– Просто обстоятельства, при которых обнаружили главную улику, кое-что мне напомнили. Как у Теодора нашли револьвер, из которого был убит Кристиан Рейтерн… хотя сейчас мы с вами знаем, что ни Теодор, ни его сообщники никого не убивали.

– Клянусь, я ничего не понимаю! – простонал мой отец. – При чем тут Теодор? Кто вообще такой этот Фабиан и зачем ему понадобилось убивать мою жену?

Августин Каэтанович кашлянул и многозначительно посмотрел на меня.

– Ты его знал под другим именем, папа, – сказала я. – То есть мы все его знали. Это тот, кого графиня представила в Фирвиндене как своего старшего сына Кристиана.

И я рассказала отцу, что именно нам удалось выяснить.

– Поверить не могу! И ты ничего мне не сказала? – возмутился мой отец.

– Я просто не хотела лишний раз тебя расстраивать!

Однако все мои оправдания не помешали отцу сурово меня отчитать. Я поступила просто безответственно! Я должна была предупредить его. Он уже не мальчик, и ему крайне неприятно узнавать, что близкие что-то от него утаивают!

– Скажи мне, только честно, – попросила я. – Если бы я подошла к тебе и сказала, что Кристиан был не тем, за кого себя выдавал, ты бы мне поверил?

Отец задумался.

– Пожалуй, не поверил бы, – нехотя признался он. – Я бы решил, что это еще одна из твоих фантазий.

К ужину приехали Юрис и Карл Гофман. Юрис был подавлен и все время извинялся за то, что убийство произошло в его доме.

– Надеюсь, убийцу схватят, и он понесет заслуженное наказание, – добавил Юрис. – Я и подумать не мог, что вечер, который мы с женой устроим для друзей, закончится таким образом…

– Вы еще не знаете подоплеку дела, – произнес Августин Каэтанович. – Думаю, панна Анастасия, мы должны им сказать. Они ведь тоже будут опознавать Феликса Фабиана.

– А что такое? – заинтересовался Гофман. – С чего вдруг такая многозначительность? Лично я готов поклясться, что никогда не знал человека с таким именем…

– Потому что он использовал чужое имя, вот в чем дело, – сказала я.

Тут во входную дверь позвонили, и, так как Лина носила блюда, открывать пошел Степа.

– Анастасия Михайловна, приехал полицейский и просит позволения вас видеть, – доложил лакей, вернувшись. – Говорит, у него для вас есть новости.

Так как столовая была до сих пор занята Тимошей и его нянькой, нам пришлось ужинать в гостиной, и принимать посетителей можно было разве что в кабинете, но там сейчас находился Саша, отказавшийся от ужина, и Ружка. Я вышла в переднюю, где увидела незнакомого мне служителя закона.

– Вас прислал господин Лудмер? – спросила я.

– Совершенно верно. Оскар Викентьевич попросил сообщить вам, что Феликс Фабиан задержан. Так как вы назвали его в качестве подозреваемого, вы должны приехать в полицейское управление и формально опознать его.

– Хорошо, – сказала я. – Вы можете меня подождать?

– Меня для этого и прислали, сударыня.

Я вернулась к гостям и объяснила, что мне надо ехать в управление.

– Уже десятый час вечера, – заметил отец, глядя на часы. – Не поздновато ли?

– Они взяли Фабиана, – проговорила я. – Его я согласна опознавать в любое время суток.

Я зашла в кабинет, чтобы взять документы и кое-какие вещи, которые могли мне понадобиться. Саша едва повернул голову при моем появлении. На его коленях лежала раскрытая книга, но я видела, что мысли его находятся далеко от мира, который придумал автор. Ружка лежала возле бюро, задумчиво шевеля ушами.

– Может быть, ты все-таки поужинаешь? – спросила я у брата.

– Не хочу. Ничего не хочу. Я никак не могу забыть маму… – Брат страдальчески поморщился и прикрыл рукой глаза. – Помнишь, сколько шума она производила? И все это ушло навсегда…

Он промолчал, а потом начал снова, глядя в сторону:

– Получается, правы те, кто говорит: что бы ты ни делал в жизни, итог всегда будет один. Ноль, то есть небытие…

– Знаешь, это слишком сложный вопрос для того, чтобы решить его до моего ухода, – рассеянно сказала я, складывая в свою новую сумочку документы, зеркальце и разные мелочи, без которых трудно обойтись современной девушке. – Лично я считаю, что к некоторым вещам лучше подходить без всякой философии. Жизнь – это жизнь, и… Ружка!

Рысь подошла ко мне и стала трогать меня лапой, словно прося не уходить.

– Я скоро вернусь, – пообещала я, потрепав ее по загривку.

Возле дома меня ждал экипаж. Полицейский распахнул передо мной дверцу, но я успела заметить, что внутри сидит еще один человек.

– Кто это? – спросила я, оборачиваясь к своему спутнику.

Вместо ответа он втолкнул меня в экипаж, а тот, кто сидел внутри, одной рукой схватил меня, а другой стал зажимать мне рот. Я стала отбиваться, но щелкнул кнут, застучали подковы – экипаж с людьми, похитившими меня, полетел как стрела.

– Пу… сти… те!

Изловчившись, я каблуком двинула сидящего в экипаже под колено. Он взвыл и выругался по-немецки. Карета была довольно тесной, и места для борьбы в ней предусмотрено не было. Прежде чем я успела освободиться, противник снова набросился на меня, но теперь стал совать мне в лицо тряпку, пропитанную каким-то веществом. В тот момент я даже не успела понять, что меня пытаются усыпить хлороформом. Нашарив свою сумочку, я вытащила из нее револьвер и, наугад ткнув дулом в своего врага, выстрелила два раза. После гибели матери я приняла решение не расставаться с оружием, и, судя по всему, оно спасло мне жизнь.

Мой противник сдавленно вскрикнул и повалился на сиденье напротив. Сорвав тряпку со своего лица, я стала жадно ловить ртом воздух. В глазах у меня начало темнеть, но я не могла позволить себе потерять сознание.

Тот, кого я ранила, возился в полумраке, полулежа на сиденье, но, судя по тихим стонам, он уже не мог причинить мне вреда. Мне очень хотелось узнать, кто это был, но света, проникавшего в карету снаружи, оказалось недостаточно. Внезапно экипаж замедлил ход, и я увидела, что мы подъезжаем к гавани.

«Что бы это значило? – подумала я. – И куда они собирались меня везти? Что они хотели меня убить, можно не сомневаться. А потом? Что, бросили бы мой труп в воду, как они раньше поступили с несчастным Кристианом?»

Экипаж ехал по набережной, затем повернул и в конце концов остановился. Возница, он же лжеполицейский, спрыгнул с козел и подошел к карете.

– Готово, сударь, – доложил он, распахивая дверцу, – приехали… Ой!

Увидев вместо того, кто его нанимал, меня с револьвером в руке, он заверещал истошным голосом и бросился бежать. Я прицелилась ему вслед, но мне стало противно, и я опустила руку.

Лошади фыркали, перебирая ногами. Я обернулась ко второму похитителю, который тяжело дышал, держась за бок. Свет ближайшего фонаря упал на его лицо, и я узнала доктора Фридрихсона.

Глава 39

«Анастасия»

– Далековато вы забрались искать пациентов, доктор, – сказала я. – Хоть бы поздоровались для приличия, что ли. А то сразу хлороформ…

Доктор несколько раз закрыл и открыл глаза. Лицо его мало-помалу заливала синеватая бледность, но глаза были холодны и источали ненависть.

– Вы меня ранили, – слабо проговорил он. – Я истекаю кровью. Позовите… кого-нибудь… пожалуйста.

– Где Феликс? – спросила я.

Доктор едва заметно усмехнулся.

– Это ваша дочь велела вам убить меня? – допытывалась я. – Она вызвала вас, и вы, как всегда, явились решать ее проблемы. А кто этот ряженый, который был с вами?

– Безработный актер, – мрачно ответил Фридрихсон. – Ищите его, если он вам нужен. Больше я ничего вам не скажу.

И он закрыл глаза.

– Да вы кремень, доктор, – промолвила я не без уважения. – Знаете, в чем ваша проблема? В отсутствии оригинальности. Один раз похитили, убили, труп в воду, теперь другой раз попытались устроить то же самое… Никакой фантазии!

Фридрихсон молчал. Сквозь его пальцы, которыми он зажимал бок, текла кровь, казавшаяся теперь почти черной.

«Интересно, зачем они все-таки привезли меня сюда? – подумала я. – Сейчас вечер, но в гавани все же попадаются люди. Если бы надо было утопить труп… в Либаве хватает для этого безлюдных мест на побережье…»

Впрочем, сколько могла судить, в этой части гавани почти никого не было. Возле причала покачивались на волнах лодки и небольшие яхты. Солнце уже зашло, и над морем сгущались сумерки.

Я двинулась прочь, еще не определившись, что именно я собираюсь предпринять. Самым логичным было бы подойти к ближайшему полицейскому и признаться, что меня пытались похитить, но я ранила похитителя, и, возможно, смертельно. Тут я представила себя под арестом, в камере, куда меня могут поместить до выяснения всех обстоятельств, и малость приуныла.

Примерно через сотню шагов я наткнулась на сторожа, который стоял на набережной и курил.

– Добрый вечер, – сказала я, думая, с чего мне начать и как повести разговор.

– Добрый, – серьезно ответил сторож, окинув меня внимательным взглядом с головы до ног. – Вы что-то ищете, барышня?

И тут меня постигло озарение – иначе это не назовешь.

– Яхту «Анастасия», – произнесла я. – Она раньше называлась иначе, но сейчас…

– Тогда вам возвращаться надо, – проговорил сторож. – Вы причал-то прошли, она в самом конце стоит.

Значит, я угадала: экипаж остановился возле причала, где стоит яхта Артура. Как бы еще узнать, кто на ней сейчас.

– Вы не знаете, граф Рейтерн уже там? – спросила я.

– Новый хозяин? – Сторож покачал головой. – Нет, я его не видел. Вот его маменька сегодня приезжала, но она, по-моему, уже уехала.

– Спасибо, – сказала я. – Значит, мы с ней разминулись.

Попрощавшись со сторожем, я двинулась обратно. Феликс Фабиан исчез, и полиция не могла его найти. А что, если графиня помогла ему укрыться на яхте, которую купил Артур? В Либаве у нее не было ни собственного особняка, ни квартиры, где она могла спрятать любовника. В знакомом месте вам помогает каждый камень; но ваши возможности в незнакомом городе будут очень сильно ограничены.

Разглядев яхту, я окончательно убедилась, что что-то с ней не так. Она стояла на якоре метрах в 50 от причала, и добраться до нее можно было только на лодке. Я поглядела на черную воду, над которой курился легкий туман, и содрогнулась.

«Ни за что не полезу в лодку!» – решила я.

Однако через полчаса я уже взбиралась на борт яхты, попутно дав себе два обещания: во-первых, никогда больше не грести в одиночку, и во-вторых, найти утром хозяина лодки, которой я воспользовалась без спроса, и заплатить.

Я ободрала кожу на ладонях и сломала ноготь, но отступать было некуда, и я решила обследовать «Анастасию». Крадучись я двинулась по палубе, осторожно заглядывая во все помещения. Яхта была небольшой, но уютной. Ни одного человека из команды на борту не обнаружилось; впрочем, при желании такой яхтой, особенно в хорошую погоду, можно управлять самому.

Чайка, севшая на борт за моей спиной и разразившаяся пронзительными криками, заставила меня облиться холодным потом от ужаса. Погрозив ей пальцем, я собралась с духом и стала спускаться по трапу. Внизу, судя по всему, находились каюты для пассажиров, которые были устроены с максимальным комфортом, и в первой же каюте обнаружился Феликс Фабиан. Он преспокойно спал, подложив ладонь под щеку.

Подумав немного, я достала револьвер и стала размышлять, как мне разбудить Феликса, но тут произошло нечто ужасное: в носу у меня зачесалось, и, не выдержав, я оглушительно чихнула.

Феликс повернул голову, приоткрыл глаза и узнал меня. Он сел на постели, изумленно таращась на меня.

– Это не сон? – недоверчиво спросил он.

– Нет, это не сон, – покачала я головой.

– А револьвер зачем?

– Ты еще спрашиваешь? Не стоило тебе убивать мою мать.

Феликс нахмурился.

– Я никого не убивал.

– Да ну? Полицейские уже знают, что в момент убийства ты находился на Улиховской улице.

– Да, потому что я хотел догнать доктора.

– Какого еще доктора?

– Фридрихсона. Агата поняла, что если она велит мне убить тебя, я откажусь. Тогда она попросила отца сделать это. Я слишком поздно узнал, бросился за ним… И не успел.

– Ты напился в тот вечер, потому что думал, что Фридрихсон убил меня? – недоверчиво спросила я.

– Да. Но, к счастью, он обознался в сумерках… Извини.

– Если стрелял он, – медленно проговорила я, – как ты объяснишь то, что орудие убийства нашли в твоей комнате?

– В моей? – изумился Феликс.

– Ну да.

– Полиция нашла револьвер у меня? Но… я приехал в Либаву без оружия…

– Нет, – покачала я головой. – Это ты стрелял. Ты убил ее…

– Да нет же!

И прежде, чем я успела сообразить, что происходит, он прыгнул вперед и выхватил у меня револьвер.

«Надо было все-таки звать полицию», – смутно помыслила я, поняв, что лишилась в беседе своего главного преимущества.

– Терпеть не могу оружие, – объявил Феликс. – Вот, видишь? Твой револьвер теперь у меня, но я же не пытаюсь тебя убить…

– Что ты собираешься делать? – выдавила я из себя.

– Уплыть на яхте.

– Это графиня придумала?

– Да, она. Мы нашли способ встретиться после того, когда я убежал от полицейского, и она велела мне добраться до яхты и ждать ее здесь.

– А зачем тогда доктор Фридрихсон похитил меня?

– Он тебя похитил? – изумился Феликс.

– Да, и привез в гавань. Но я… в общем, я сбежала.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Феликс, бросая револьвер в ящик стола. Он демонстративно захлопнул ящик и присел на край столешницы, скрестив руки на груди. – Просто, наверное, Агате не дает покоя ревность.

– Ревность?

– Знаешь, как мне влетело после того, как я провел ночь в твоем кабинете?

Я покраснела.

– После того, как мы увидели Белую даму?

– Ну да. Я клялся Агате, что между нами ничего не было, но она не верила. – Он прислушался. – Лодка подходит к яхте. Если это Агата, тебе лучше скрыться.

– Куда? – начала я, но он уже схватил меня за руку и затолкал в большой шкаф.

– Сиди тихо и не вздумай чихать, ясно?

И он закрыл дверцы прежде, чем я успела возмутиться.

Сквозь щели в дверцах шкафа я могла видеть только часть каюты, но зато слух мой обострился настолько, что я различила тяжелые шаги, спускающиеся по трапу, цокот чьих-то каблучков и скрип двери.

– Ведите его сюда. – Это графиня.

– Ох… ох… – Это Фридрихсон, которого поддерживает уже знакомый мне ряженый. Очевидно, он вернулся к экипажу после того, как я ушла, и побежал звать на помощь графиню Рейтерн.

– На яхте больше никого нет? – спросила графиня у Феликса, нервно стягивая перчатки.

– Кто еще тут может быть?

– К примеру, эта ловкая девица, которая по ночам шастает по склепам, – с отчетливой злобой ответила графиня. – Папа должен был привезти ее, но упустил.

– Зачем она вам? – мрачно спросил Феликс.

– Ах, так тебе ее жаль! – с непередаваемой интонацией воскликнула его любовница. – Где она? Она добралась до яхты? Она здесь? Где ты ее спрятал?

– Под кроватью, разумеется, – дерзко ответил Феликс, – где же еще?

– Агата… – прошелестел раненый.

Но, к моему изумлению, графиня и впрямь опустилась на колени и заглянула под кровать.

– Я всегда знала, что ты меня предашь! – крикнула она, очевидно, уже не владея собой. – Что однажды появится более молодая, более удачливая… Я видела, как ты смотрел на нее там, в замке!

– Да ты просто свихнулась от ревности! – вспылил Феликс. – Твой отец истекает кровью, в комнате посторонний… а ты закатываешь истерики!

Графиня поднялась и отряхнула испачканную юбку.

– Может быть, стоит позвать врача? – несмело спросил ряженый. По-немецки он говорил с сильным акцентом.

– Нет, не нужно, – отмахнулась графиня. – Перенесите груз из лодки на борт и приходите ко мне, я с вами расплачусь.

– Как скажете, – бодро ответил ряженый и затопал вверх по трапу.

– Агата… – жалобно позвал доктор Фридрихсон. – Агата, кажется, я умираю. Агата…

– Надо перевязать его, – сказал Феликс.

– Не надо, раз он умирает, это все равно ему не поможет, – отмахнулась графиня.

– Ты соображаешь, что говоришь? – возмутился Феликс.

Графиня, не отвечая, отошла к иллюминатору.

– Всю свою жизнь, – заговорила она, недобро кривя красивый рот, – я должна была терпеть. Сначала отца, который хотел сына, а не дочь, и был недоволен, что родилась я. Мать к тому же умерла вскоре после родов. Кто виноват? – ясное дело, я виновата. Потом граф Рейтерн решил жениться на мне, чтобы натянуть нос своим аристократическим знакомым. Не такой уж молодой мужчина, но красивый, отдадим ему должное, щедрый… одним словом, я уж начала верить, что в жизни бывает и что-то хорошее. И что? Болван доктор – кстати, хороший знакомый моего отца – объявил мужу, что у меня не может быть детей. Потом дорогой супруг приходит ко мне и говорит: дорогая, я тут обрюхатил твою горничную, давай, если она родит сына, запишем его как твоего. Мне нужен наследник, тебе – французские платья, мне хорошо и тебе хорошо. Не хочешь – разводимся и ступай обратно к своему папеньке. Что мне оставалось делать? – Она повернулась к Феликсу, прожигая его насквозь своими прекрасными сапфировыми глазами. – Я согласилась принять в семью кукушонка. Его мать пришлось взять нянькой, иначе она не соглашалась. Ладно, проходит некоторое время, и в Монако мне становится плохо. Доктор осматривает меня и говорит: мадам, да вы беременны! Вот тут-то я впервые и пожалела, что у меня по бумагам есть еще один сын! Ладно, думаю, может быть, родится красавица дочка, ей майорат в любом случае не достался бы. Так нет же – сын! А потом мой муж умер – то ли ему явился призрак, то ли он вообразил, что увидел привидение, неважно. И я осталась с двумя детьми, один из которых был добрый, ласковый, мечтой любой матери, а другой, мерзкий кукушонок, наглел не по дням, а по часам. С трудом я избавилась от него и решила: ну теперь-то точно все, можно просто жить для себя. Так нет же! Ничего у меня не выходит, я, наверное, проклята…

– Агата…

Феликс пытался обнять графиню, но она увернулась и скользнула в сторону, как змея.

– Кажется, папа умер, – произнесла она. Доктор Фридрихсон и в самом деле не шевелился, его взгляд застыл.

Ряженый спустился по трапу и сказал графине, что перенес все на борт «Анастасии».

– Очень хорошо, – равнодушно промолвила графиня. – Вот ваши деньги.

Лицо ряженого просияло, он протянул руку, но графиня Рейтерн вынула из сумочки маленький сверкающий револьвер и дважды выстрелила в него. Он повалился, не вскрикнув.

– Ты с ума сошла! – закричал Феликс. – Зачем?

– Мне не нужны лишние свидетели, – сказала графиня Рейтерн, поворачивая к нему дуло револьвера. – И ты мне больше не нужен.

Тут я не выдержала.

– Стойте! – крикнула я, распахивая дверцу шкафа и выскакивая наружу. – Стойте… Прекратите! Довольно!