Book: Ангелов в Голливуде не бывает



Ангелов в Голливуде не бывает

Валерия Вербинина

Ангелов в Голливуде не бывает

© Вербинина В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Данный роман является вымыслом, любые совпадения с реальностью случайны.


1

Асфальт плавился от жары. Я не могла отделаться от ощущения, что колеса моей колымаги вязнут в нем. От духоты, царившей в салоне, не спасали даже открытые окна. Не выдержав, я остановила машину возле аптеки на углу и смело шагнула в раскаленное марево лос-анджелесского дня.

Дверь хлопнула, отрезав меня от адского пекла, но облегчения не наступило. Под потолком устало ворочал лопастями старый вентилятор, больше притворяясь, что приносит прохладу. Стоящий за прилавком мужчина, который любовно протирал весы, повернул голову в мою сторону. Как и в большинстве местных аптек, здесь торговали не только лекарствами, но и напитками, кремами, леденцами и тому подобным. На вид продавцу было около пятидесяти, и он производил впечатление человека, который уже родился таким, каким вы его встретили. По крайней мере, представить его ребенком или подростком казалось практически невозможным. У него было худое лицо со стертыми чертами, печальные глаза существа, на которое ополчился весь свет, усы щеткой и скупые, замедленные движения.

– Добрый день, – сказала я. – Содовая с мороженым есть?

– Для вас хоть шампанское, леди, – отозвался продавец. Он оставил в покое весы и взял высокий стакан.

– Значит, шампанское тоже есть?

– Разумеется. В Париже и в Канаде, полагаю, тоже. – И он воззрился на меня с невозмутимым видом. Я не могла удержаться от улыбки. – Жарковато сегодня, а? Вам какое мороженое положить?

– Давайте ванильное.

Глотнув холодный напиток, смешавшийся с мороженым, я почувствовала, что мир не так уж плох, как мне казалось минуту тому назад. Зазвенела касса, продавец придвинул ко мне сдачу.

– Повторите, – попросила я.

– Может, на этот раз с клубничным мороженым?

– Давайте с клубничным. Кстати, не подскажете, до портнихи Серано далеко ехать?

– На машине минут пять, наверное. Прямо до перекрестка, потом налево, – ответил продавец. – Красный дом с вывеской. Рядом автомастерская, не пропустите, я думаю. Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, больше ничего.

Мне показалось, что за время моего отсутствия сиденье в салоне стало еще горячее, хоть я и полагала, что это практически невозможно. Ерзая на месте, я в который раз спросила себя, за каким чертом я поддалась на уговоры Гормана и потащилась сюда в свободный от работы день. Впрочем, раз я была так близко от цели, отступать не имело смысла, и я включила зажигание. Мотор недовольно чихнул несколько раз, но все-таки завелся, и я поехала к перекрестку, на котором в этот час не было видно ни единой машины, кроме моей.

Миссис Серано жила в маленьком двухэтажном домике. Довольно скромная вывеска извещала, что тут находится ателье, но обычные клятвенные (и лживые) заверения, что владелица имеет отношение к парижской моде, отсутствовали. Когда я вошла, над дверью робко тренькнул колокольчик, но тут же умолк. Жалюзи были опущены, свет еле-еле проникал сквозь щели, и в помещении царили полумрак и восхитительная прохлада. Осмотревшись, я заметила портновский манекен, не обремененный лишними деталями тела – такими, как голова, руки и ноги. Также имелись в наличии высокие ширмы в углу, стол закройщицы с обрезками тканей, нитками и подушечкой, ощетинившейся булавками на манер ежа, небольшой ковер на полу и несколько журналов и разрозненных страниц с фасонами платьев на кресле, явно видавшем лучшие времена.

– Есть кто-нибудь? – громко спросила я.

Мой вопрос ушел в никуда. На стене, пришпиленные булавками к обоям, красовались несколько открыток, и я подошла поближе, чтобы их рассмотреть. Актеры и певцы, почти сплошь итальянцы. Я заметила карточку Валентино[1], а также нескольких оперных исполнителей. Была среди них и фотография очень красивой женщины с автографом, надписанным не горизонтально, как это обычно делается, а вертикально. Поглядев на лицо, я сразу вспомнила, кто это – еще до того, как увидела имя, напечатанное мелкими буквами внизу карточки. Больше всего, впрочем, меня заинтриговал тот факт, что открытка, судя по всему, была русской.

– Что вам угодно? – произнес низкий женский голос за моей спиной. В речи говорившей чувствовался небольшой итальянский акцент.

Я быстро обернулась. Возле двери, которую я сначала не заметила и которая, очевидно, вела во внутреннее помещение, стояла женщина с темными волосами, собранными на затылке в узел, и пытливыми глазами. Лицо гладкое, почти лишенное морщин, но тем не менее я поняла, что ей, наверное, уже сравнялось 40. Она изучала меня и явно не скрывала этого.

– Вы миссис Серано? – сказала я. – Роза Серано?

– Да, так меня зовут. – Она повела плечом и едва заметно улыбнулась, не переставая следить за мной. – Вы хотите что-то сшить?

– Да, то есть… То есть не совсем. – Я почувствовала, что начинаю теряться перед этим ясным и в то же время таким оценивающим взглядом. – Меня послал к вам Фрэнк Горман. Он должен мне денег… а так как заплатить он не может, мы условились, что я получу в свое распоряжение ткань, которую вам отдала его жена, чтобы… чтобы вы сшили ей юбку. Впрочем, он сам все написал…

Порывшись в сумочке, я достала записку Гормана и отдала ее Розе. Подняв брови, моя собеседница развернула сложенный вдвое лист и пробежала письмо глазами. Как будто этого было мало, покосилась на меня и принялась читать еще раз, медленно, с самого начала. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, я отвернулась к стене с открытками и стала смотреть на лицо прекрасной дамы в открытом бальном платье и диадеме с крупными камнями.

– Это Лина Кавальери[2], – подала голос хозяйка. – Для нее писали оперы знаменитые композиторы. Надпись на открытке странная, конечно…

– Ничего странного, – не удержалась я. – Это ее фамилия на русском.

– О. – Роза впервые посмотрела на меня с любопытством. – Вы русская?

Я не видела смысла этого отрицать.

– Красивая она была, – сказала Роза, складывая записку. – Очень.

– Да, я ее видела однажды. Правда, это было давно, еще до войны.

Во взгляде Розы появилось недоверие.

– Сколько же вам было тогда? – спросила она.

– Лет пять, наверное. Мы остановились в отеле на юге Франции, спустились вниз и увидели ее в саду. У нее было белое платье со шлейфом и белый зонтик от солнца. Она просто стояла, а вокруг толпились пять или шесть мужчин. Помню, хотя я была маленькая, меня все же это немного озадачило.

Роза вздохнула.

– У мистера Гормана скверный почерк, не уверена, что я прочитала ваше имя правильно, – негромко промолвила она. – Как оно произносится?

– Татьяна.

– Вы хорошо знаете мистера Гормана?

– Ну… Мы работаем в газете. Я машинистка, он репортер. – Роза молчала, и я почувствовала необходимость объяснить: – Платят мало, и я беру заказы на дом. Я кое-что напечатала для него, но он не смог мне заплатить, поэтому… поэтому я здесь.

– Сколько он вам должен?

– Девять с половиной долларов.

Моя собеседница усмехнулась.

– Ткань, которую купила его жена, столько не стоит, – веско уронила она. – Даже если добавить задаток за пошив юбки… Я вам сейчас покажу.

Роза удалилась и почти тотчас же вернулась с куском материи, который оказался дешевым ситцем безнадежной расцветки. Я почувствовала, как во мне начинает закипать злость. Итак, я угробила несколько свободных вечеров на то, чтобы перепечатать идиотский детективчик, который накропал Фрэнк, и что же получила взамен? Расходы на бензин, чтобы добраться до миссис Серано, ситец, который я не стала бы носить даже в кошмарном сне, и в перспективе – солнечный удар, который почти наверняка прикончит меня по дороге домой.

Входная дверь грохнула, колокольчик взвыл сиреной. В помещение ввалились двое: один – плечистый и развязный, в шляпе, заломленной на затылок, но по-настоящему я разглядела только второго. У него было красивое доброе лицо – сочетание само по себе редкое, потому что красоте частенько сопутствуют гордыня, зазнайство и сонм других, более мелких грехов. Заметив меня, он застенчиво улыбнулся, и от его улыбки в полутемной комнате словно стало светлее. Развязный, завидев меня, сдернул с головы шляпу, но я не обратила на это внимания.

– В чем дело, Тони? – недовольно спросила Роза, адресуясь главным образом к развязному.

– Ни в чем, мама, – ответил тот, косясь на меня. – Винс выдул всю газировку и убрался к своей невесте. С утра только и говорил, что о шторах и мебели, которые будут у него в доме. Аж тошно слушать!

– Тони! – Роза послала сыну предостерегающий взгляд.

– Мам, посетителей все равно нет, – вмешался второй из вновь прибывших. – И в гараже адски жарко.

– У меня посетитель, – промолвила Роза строго, но уже сейчас было заметно, что ее строгость – напускная. – Вы что, оставили Лео в мастерской одного?

– Почему одного? – пожал плечами Тони. – Шрам же с ним.

Роза нахмурилась.

– Я уже просила тебя не называть его так, – сказала она сухо.

– При чем тут называть – не называть, – проворчал Тони, с преувеличенным вниманием оглядывая подкладку шляпы, – если само на язык просится… – Роза сверкнула глазами. – Ладно, мам, я все понял. Как насчет позднего обеда… или раннего ужина?

Его брат фыркнул.

– Я же сказала: у меня посетитель, – напомнила непреклонная Роза. – Вернется Винченцо, сядем за стол.

– А если он там застрянет до завтра? – хмыкнул Тони, блестя глазами.

– О мадонна, что за наказание с этими детьми! – не выдержала Роза. – Антонио, Джонни, идите и не мешайте мне работать!

Хохоча и толкаясь, братья пересекли комнату и скрылись за дверью, причем Тони на прощанье отвесил мне поклон, держа шляпу в руке.

Роза вздохнула и перевела взгляд на меня.

– Это ваши сыновья? – задала я глупый вопрос, просто чтобы сказать что-нибудь.

– Да. – Даже в этом коротком слове чувствовалась ее гордость. Определенно, Роза Серано начала мне нравиться.

– И сколько их у вас?

– Четверо. Винченцо, Антонио, Джонни и Лео. Они работают в автомастерской по соседству.

Подъезжая к дому Розы, я заметила рядом мастерскую, но не обратила внимания на вывеску. Что ж, удобно: мать – в ателье, дети – в двух шагах в гараже.

– А ваш муж? – не подумав, ляпнула я и тотчас же пожалела о своем вопросе. Лицо Розы замкнулось, улыбка исчезла.

– Мой муж умер, – сдержанно ответила она. – В больнице.

– Простите, пожалуйста, – поспешно проговорила я. – Мне не стоило….

– Нет, нет, все в порядке. Как я вам уже говорила, – продолжала Роза, встряхивая ткань, которую все это время продолжала держать в руках, – этот кусок не стоит девяти с половиной долларов. Нехорошо было со стороны мистера Гормана так вас обманывать.

Я смешалась.

– Может быть, Фрэнк не знал… Или жена ему сказала, что ткань стоит дороже…

Слушая мой бессвязный лепет, Роза усмехнулась и покачала головой.

– Вы хотите забрать этот кусок? Будете шить сами?

– Я не знаю, – мрачно ответила я. Абсурдность ситуации начала меня угнетать. – Ткань ужасная, что из нее вообще можно сделать?

– На вас? – Роза мгновение подумала. – Платье.

Я представила себя упакованной в платье из синего ситца с рисунком в виде белых тюльпанчиков, и содрогнулась.

– Если я возьмусь за дело, – добавила моя собеседница, разворачивая материю и прикладывая ее ко мне, – это будет такое платье, которое не стыдно надеть на вечеринку к друзьям.

– Тут не хватит на платье, – попыталась я опустить Розу с небес на землю.

– На миссис Горман не хватило бы, у нее широкая кость. Но на вас – хватит. И я не возьму с вас много за пошив, тем более что миссис Горман уже внесла часть суммы. – Я заколебалась. – Красивые девушки должны ходить в красивой одежде. Решайтесь. Эта ткань, конечно, не шелк и не атлас, но любая ткань – это только полдела. Главное – раскрой. А самое главное, конечно человек, который все это будет носить.

Похоже, черные глаза Розы Серано обладали даром гипнотизировать, потому что я почувствовала, что готова согласиться; но когда портниха добавила, что аванса, оставленного миссис Горман, не хватит и я должна ей еще пять долларов, меня снова охватили сомнения. Моя собеседница тотчас же их заметила.

– Впрочем, – сказала она, – деньги можете занести позже, а я пока подумаю над фасоном. В четверг вам удобно?

Я сказала, что четверг меня вполне устраивает. Роза сняла с меня мерки, записала их в книжечку и дала мне свой телефон, а я продиктовала свой адрес и номера, по которым меня можно было найти. Как видите, вместо обретения прибыли в девять с половиной долларов я дала втянуть себя в дополнительные расходы, и уже по одному этому можно было судить о моей практичности. Провожая меня до двери, Роза легонько дотронулась до моей руки и сказала:

– Позвольте мне дать вам один совет. В следующий раз требуйте с мистера Гормана всю сумму и не идите на уступки, хорошо?

Я пообещала ей, что в следующий раз непременно, обязательно, однозначно буду тверже камня, и, попрощавшись с портнихой, шагнула обратно в раскаленный ад.



2

Подойдя к машине, я заметила, как из-под нее сверкнули чьи-то желтые глаза. Мелькнул кончик пушистого серого хвоста и тотчас же исчез. Кот, конечно же. Ему тоже было жарко, и захотелось понежиться в теньке, только вот место он выбрал совсем неудачное. Я наклонилась и заглянула под машину.

– Вылезай, – сказала я коту. – Кш-ш! Брысь!

Кот весь подобрался и замер. С его, кошачьей точки зрения я, вероятно, выглядела как захватчица, которая – чем черт не шутит – пытается выгнать его, чтобы самой полежать в тенечке, и он расположился так, что снаружи его достать было практически невозможно. Я хлопнула в ладоши раз, другой – кот не шелохнулся. Он сидел, тараща на меня свои желтые глазищи, и явно не собирался сдаваться без боя.

Я открыла дверцу и надавила на клаксон. Из автомастерской вышел работник в синем комбинезоне. Став в тени под навесом, он зажег спичку о ноготь и с наслаждением затянулся. Клаксон ревел и трубил, как раненый слон. Когда я снова заглянула под машину, кот по-прежнему сидел там, но сейчас он, казалось, ухмылялся – как вполне достойный потомок Чеширского кота.

– Вам помочь, мисс?

Работник подошел ко мне, и тут я, признаться, озадачилась. Передо мной стоял парнишка лет 16–17, не больше. Каштановые волосы, давно не стриженные, лезли в глаза. В пальцах дымилась недокуренная сигарета.

– Кот забрался под машину, – объяснила я. – И не хочет вылезать, а дотянуться до него я не могу.

– Ясно, – сказал мой собеседник и, наклонившись, заглянул под машину. При этом движении волосы на его лбу качнулись, открыв старый шрам, который заходил на левую бровь и рассекал ее надвое. Поглядев на руки незнакомца, я заметила другие рубцы от старых шрамов, которые совершенно не вязались ни с его возрастом, ни со свежим лицом, но не успела даже удивиться, потому что мой собеседник бросил сигарету и легким движением скользнул под машину. Оттуда донеслось злобное фырчание, и через мгновение серый кот выскочил наружу и что есть духу помчался к дому на другой стороне улицы. Юноша в комбинезоне выбрался из-под машины, потирая правую руку, которую, судя по всему, кот таки успел на прощанье хватануть когтями.

– Он вас сильно поранил? – встревожилась я.

– Ну не насмерть же, – ответил юноша с широкой улыбкой. – Это кот миссис Дженсен. – Он кивнул на дом напротив. – Такой же мерзкий, как она сама.

– Правда? – пробормотала я.

– Она два раза заявляла на нас в полицию, что мы торгуем крадеными деталями. Чертова ведьма. Ее муж бросил, вот она и бесится. – Он прищурил глаза, и тут я заметила, что они у него серо-голубые. – Я Рэй, а вы новая клиентка Розы? Раньше я вас тут не видел.

– Миссис Серано обещала сшить мне платье, – сказала я. – Спасибо за помощь, и… До свиданья.

– Обращайтесь, если что понадобится, – сказал Рэй. – Мы любой ремонт делаем, быстро и недорого. – Он критически оглядел мою колымагу. – Машина у вас… м-да… машина, в общем.

– Вы мне открыли глаза, – не удержалась я, садясь на водительское место. – А я-то была уверена, что это «Роллс-Ройс».

Он засмеялся, и я помахала ему на прощание рукой, прежде чем уехать.

…Итак, шло лето 1928 года. Август? Да, наверное, август. Просматривая записи, которые я от случая к случаю вела в ту пору (не знаю зачем), я вижу, что еще весной прошлого года съехала из первой своей лос-анджелесской квартиры. Это была человеческая конура с окнами, выходящими на железную дорогу, и проходящие по ней поезда грохотали так, что стекла дребезжали в рамах и с полок падали мелкие вещи.

Уяснив себе непреложную истину, что экономить можно на чем угодно, только не на жилье, я стала искать выход. Казалось вполне логичным, что, если поселиться в одной квартире с кем-нибудь из девушек, которые работают в нашей газете, это позволит решить все проблемы. Но, как известно, логика и люди – две вещи несовместные. На общей территории со знакомой машинисткой я продержалась всего полторы недели. Лиззи была милой девушкой, но в быту человек раскрывается с самых неприглядных сторон, и ее привычка разбрасывать везде грязное белье и брать без спроса чужие вещи произвела на меня удручающее впечатление. Знакомая моя к тому же находилась в постоянном поиске подходящего мужчины и считала, что если переспать с одним, другим, третьим и сто третьим, то методом перебора рано или поздно наткнешься на что-нибудь приличное. Устраивая дома очередное свидание, она просила меня пойти куда-нибудь и не мешать ее планам, так что, когда я узнала от одного из наших фотографов, что по соседству с домом, в котором жил он сам, сдается маленькая квартира за приемлемую плату, я собрала свои вещи и ушла окончательно.

– Дом многоквартирный, жильцы как жильцы, в уголовную хронику вроде никто не попадал, – рассказал фотограф, которого звали Роджер. – За управляющего там некая миссис Миллер, будь с ней осторожна. Если она тебя невзлюбит, то выживет в два счета.

Миссис Миллер оказалась сухощавой седовласой дамой с выцветшими глазами и тонкими губами, которые улыбались крайне редко и лишь в виде большого одолжения позволяли себе сложиться в ироническую усмешку, когда того требовали обстоятельства. На первый взгляд миссис Миллер казалась безобидной, как горшок с фиалками, но люди, которые имели несчастье ей не угодить, если и сравнивали ее, то с гадюкой, старой жабой, злобной ехидной, цербером, ведьмой и тому подобными милыми созданиями. Не угодить ей было легче легкого. Она неутомимо преследовала любое нарушение порядка, к которым при желании можно было отнести что угодно: затянувшуюся вечеринку, неудобных посетителей, слишком громко включенное радио, распитие запрещенного законом спиртного, гадящих в неположенных местах собак, даже плачущих детей. Чтобы держать жильцов на коротком поводке, годились любые поводы; миссис Миллер точно знала, кто бросил окурок на пол и кто плюнул мимо плевательницы, и устраивала по этому поводу склоки, перед которыми меркли даже десятилетние разборки троянцев с ахейцами. Не знаю, каким образом, но она всегда оказывалась в курсе всего, что касалось ее жильцов, и я хорошо помню, как неприятно меня поразило, что миссис Миллер оказались известны даже те факты о моей семье, о которых я никому никогда не говорила – что мои родители не были женаты, что моя мать называла себя актрисой, но давно не выступала на сцене, и что мой отец, барон Корф, состоял в свите российского императора и умер на чужбине после того, как империи не стало. Не менее пугающей, чем осведомленность миссис Миллер, была ее сверхъестественная проницательность. Глядя на хорошенькую, как куколка, хористочку, которая уезжала из нашего дома вскоре после того, как ее взял на содержание какой-то банкир, миссис Миллер изрекла: «Хорошо начала, да плохо кончит». Прошло несколько месяцев и под диктовку Фрэнка Гормана я, ежась, печатала на машинке для отдела уголовной хроники жуткие подробности убийства этой самой хористочки, труп которой был найден в Гриффит-парке. А когда в пустующую квартиру на пятом этаже въехали молодожены, миссис Миллер, поглядев на то, как они воркуют друг с другом, ни с того ни с сего бухнула:

– Слишком много молодой работает, не к добру это. Скоро молодая загуляет, а он не дурак, сразу догадается, что к чему. Разведутся – и года не пройдет.

И, само собой, она оказалась совершенно права.

Что касается моего отношения к миссис Миллер, то я не слишком о нем задумывалась. Меня вполне устраивало, что моя нынешняя квартира лучше, чем дребезжащий ужас у железной дороги, и что мне не приходится ни с кем ее делить. В этой бочке меда я согласна была отвести миссис Миллер роль ложки дегтя – но не более чем ложки. Справедливости ради следует добавить, что тогдашний мой образ жизни если и не был идеалом, то оставлял мало возможностей для придирок с ее стороны. Я не устраивала шумных вечеринок, не притрагивалась к спиртному, не включала радио – хотя бы потому, что не удосужилась его завести, – и не разбрасывала окурки по той простой причине, что не курила. Дома у меня была пишущая машинка, которую я назвала Эрикой по имени предыдущей владелицы, уступившей мне ее за полцены, и на этой машинке я стучала вечерами, чтобы заработать лишнюю пару долларов. Тексты, которые приходилось переписывать, были, как нарочно, один беспомощнее другого. Люди, которые не могли сочинить десяти строк живого диалога, писали длинные пьесы с подробными разъяснениями, где именно на сцене какой предмет мебели должен стоять, и месяцами, годами пытались пробить их постановку. Нервные дамы, вдохновившись статьями о том, сколько платят Фитцджеральду или Хемингуэю за один рассказ, пытались сочинять истории для журналов, путались в многоэтажных несущественных описаниях и допускали множество грамматических ошибок. Да что там далеко ходить, взять хотя бы моего знакомого, бойкого репортера Фрэнка Гормана: приехав с места происшествия, он на основе кратких заметок в блокноте мог с ходу надиктовать мне куда более живую и интересную статью, чем его собственный детективный роман с ходульными героями и нелепыми сюжетными поворотами. За его перепечатку я получила аванс в пять долларов, но когда работа была окончена, Фрэнк стал тянуть время и в конце концов сознался, что сейчас у него нет денег – совсем нет, ни цента, и ему ужасно неловко, но…

– Опять продул все в карты? – напрямик спросил Роджер, слышавший часть нашего разговора.

Фрэнк уклонился от ответа и сказал, что он, кажется, придумал, как решить проблему. Его жена только что купила отличный кусок ткани и заказала юбку у знакомой портнихи, миссис… как бишь ее? Сантано? Нет, Серано. Я могу договориться с портнихой и забрать ткань себе, это очень выгодно, ведь материя, о которой идет речь, стоит дороже девяти долларов.

– Фрэнк, это просто смешно, – сказала я. – Та портниха наверняка уже раскроила ткань, а твоя жена… прости, но она гораздо крупнее меня.

Но Фрэнк уже увидел выход, который вполне его устраивал, и с тем же напором, с каким он выцарапывал из людей нужные ему сведения, он принялся обрабатывать меня. Эта миссис Серано – отличная портниха, у нее гора заказов, она наверняка еще не притрагивалась к той материи, и потом, что я теряю? Кусок ткани – это все-таки лучше, чем ничего…

– Напиши записку миссис Серано, я съезжу к ней, – сдалась я наконец. – Но на будущее учти: если тебе понадобится переписывать что-то на машинке не для газеты, всю сумму будешь платить вперед.

– Дорогая Тат, – так коллеги в газете сократили мое имя, хоть и знали, что я терпеть не могу это сокращение, – я никогда не говорил тебе, что ты ангел? Когда ангелы сердятся, они выглядят еще прекраснее, ей-богу! Если бы я не был женат…

– Скажи это твоей жене, – оборвал его Роджер. – Зажать девять с половиной долларов и навязать вместо них какую-то паршивую тряпку – такого я даже от тебя не ожидал!

Другой, возможно, и смутился бы после столь резкого выпада, но Фрэнку Горману все было нипочем.

– Когда-нибудь, – сказал он, важно задрав свой коротенький нос, – я стану знаменитым писателем, мою книгу купят для экранизации в Голливуде, и ты пожалеешь, что думал обо мне плохо!

– Да неужели? И как же ты мне отомстишь? Не пригласишь меня выпить?

Фрэнк вытаращил глаза и расхохотался так заразительно, что фотографу оставалось только последовать его примеру. Я напомнила Фрэнку насчет записки к миссис Серано, и, присев на край моего стола, он тут же написал требуемый текст.

3

Почтовые ящики в холле были выкрашены в бурый цвет, и, хотя я ничего ниоткуда не ждала, я по привычке заглянула в свой ящик. Опять рекламные проспекты – самая нужная вещь для заворачивания кое-каких видов мусора; правда, некоторые норовят печатать на такой плотной бумаге, что в нее даже при всем желании ничего не завернешь. Закрыв ящик, я повернулась и нос к носу столкнулась с миссис Миллер. Она была в своем неизменном темно-синем платье – старые жильцы уверяли, что она носит его уже третий год подряд. На груди была приколота золотая брошка в стиле модерн, с мелкими изумрудами и рубинами. Миссис Миллер смерила меня взглядом, от которого даже кислое молоко стало бы еще кислее; но даже такой взгляд не мог испортить моего беспричинно хорошего настроения.

– Здравствуйте, миссис Миллер, – сказала я с широкой улыбкой.

– Хм, – буркнула старая ведьма. – Неужели вы его встретили?

– Кого? – удивилась я.

– Мужчину своей мечты, кого же еще, – презрительно ответила миссис Миллер. – И не отрицайте: увяз коготок, увяз! Светитесь так, что спички зажгутся от одного вашего присутствия.

Я набрала воздуху в грудь.

– Миссис Миллер, – выпалила я, стараясь говорить как можно тверже, – вам не кажется, что это вас никоим образом не касается?

– Меня все касается, – сухо отозвалась старая ведьма. – Аборты слишком дорого обходятся, и если вы натворите глупостей, то не сможете в срок заплатить за квартиру.

– Миссис Миллер! – Я вспыхнула.

– Мисс Коротич, я давно за вами наблюдаю, и до сих пор, – хрюкнула эта гадюка в человеческом обличье, – вы не давали поводов для нареканий. У вас есть голова на плечах, и если я так говорю, значит, так оно и есть. Но вы еще слишком молоды, и я советую вам не вестись на сказочки о вечной любви и прочую чушь.

– Между прочим, если вам так хочется знать, – сердито сказала я, – я всего лишь была у портнихи! Заказывала платье!

– Вам не нужно платье, – парировала миссис Миллер. – Ваше лучшее украшение – молодость, оно говорит само за себя. Но смотрите, чтобы оно не обратилось против вас!

Смерив меня на прощание пронизывающим взглядом, она проплыла мимо, а я осталась стоять на месте, бессильно чертыхаясь про себя. Господи, неужели у меня на лице и впрямь написано, что мне понравился Джонни Серано, и это настолько легко понять постороннему человеку?

Я вошла в лифт и попросила старого лифтера поднять меня на третий этаж.

– Что-то миссис Миллер сегодня не в настроении, – не удержалась я, когда он закрыл дверцы и мы остались вдвоем в кабине.

– Она всегда не в настроении, – равнодушно ответил лифтер.

Когда я вышла на своем этаже, из дверей квартиры напротив тотчас выглянула миссис Грей, жена мелкого клерка. На голове у нее красовались огромные бигуди. Миссис Грей славилась своей страстью к сплетням и всегда искренне удивлялась, почему меня не интересуют подробности жизни моих соседей. Я поздоровалась с ней, зашла в свою квартиру и закрыла дверь.

Мое жилище было рассчитано на одного человека и состояло из крошечной кухни, микроскопической ванной и комнаты, совмещавшей спальню, гостиную и все, что угодно – кроме, разумеется, гаража. Кровать, к счастью, была нормальная, не из тех, что поднимаются и убираются в стену. Пишущая машинка занимала треть старого стола. Еще треть делили кое-какие книги (большинство на русском языке), канцелярские принадлежности, ваза, шкатулочка с разными мелочами и флакончик дешевых духов, потому что дорогие были мне не по карману. Высокий шкаф при прежнем жильце совмещал функции гардероба и помойки, в которую тот совал опустошенные им бутылки из-под джина. При мне шкаф вернулся к своим нормальным обязанностям: я хранила в нем одежду, а наверх закинула коричневый чемодан, в котором в то время могли уместиться почти все мои вещи. На тумбочке стоял телефон, обычный для того времени – без диска, с разделенными микрофоном и наушником. Если вы хотели куда-то позвонить, надо было называть номер телефонистке. В доме, где я жила раньше, телефон был общий и висел на лестничной клетке, что порождало массу неудобств, так что я решила, что в следующий раз сниму квартиру с отдельным аппаратом. Машинисткам никогда не платили много, но я подрабатывала перепечаткой и экономила на всем, на чем только можно, чтобы оплачивать жилье в срок. Окна квартиры выходили не на шумный бульвар, а в тихий двор, что меня более чем устраивало. На крашеных стенах не было ни одной картины, ни одной фотографии – ничего.

Через несколько минут телефон разразился сухим, надтреснутым звоном. Я придвинулась поближе к микрофону и прижала к уху наушник.

– Мисс Коротич? Я вас не побеспокоила? Это миссис Блэйд.

– Нет, вы меня не побеспокоили, – сказала я. – Написали что-нибудь новое?

Миссис Блэйд была унылой особой неопределенного возраста, с серыми волосами и почти без подбородка. Недавно она закончила новый рассказ о любви и хотела, чтобы я переписала его на машинке. Я сказала ей, что жду ее с нетерпением, и повесила трубку.

Рассказ оказался бесцветным, как сама авторша, и приторным, как варенье, в которое положили слишком много сахара. Я стучала по клавишам и от нечего делать размышляла, что заставляет людей сочинять никому не нужные рассказы и вообще заниматься делом, к которому у них нет никакой склонности. Однако миссис Блэйд всегда платила аккуратно, и когда она во вторник вечером пришла за отпечатанным текстом, я вежливо выразила свое восхищение.



Теперь мне хватало денег, чтобы отдать в четверг Розе Серано недостающую сумму, но мне не хотелось ждать. В среду я отпросилась с работы под тем предлогом, что мне срочно надо к дантисту, и поехала к портнихе. Дверь открыл Тони. Завидев меня, он заулыбался и поздоровался так, словно мы были знакомы уже лет десять, не меньше. Широколицый, с живыми темными глазами и большим ртом, который авторши вроде миссис Блэйд норовят назвать «чувственным», Тони, наверное, нравился многим девушкам, но в нем не было изящества его брата. Чем-то он напоминал большую дружелюбную собаку, которая виляет хвостом, встречая в дверях гостя, и, каюсь, я уделяла ему внимания не больше, чем собаке.

– Я насчет платья, – сказала я.

– Мама наверху, – отозвался Тони весело. – Мастерит свадебный наряд для Лучии. – Тут он спохватился и объяснил: – Это невеста Винса, моего старшего брата, он женится в воскресенье. Заходи, мама будет рада тебя видеть.

– Я, наверное, не вовремя… – начала я.

– Да ну, глупости, – перебил Тони. И я вошла в дом.

– Куда теперь? – спросила я, заметив, что в ателье никого нет.

– Иди за мной, – сказал Тони. – Осторожно, на лестнице крутые ступеньки!

И он привел меня в гостиную на втором этаже, посреди которой стояла невысокая девушка, утопающая в море кружев и белого атласа. Роза суетилась вокруг, то прилаживая фату, то добавляя новые детали к подолу.

– Мама, к тебе пришли! – крикнул Тони, распахивая дверь.

– Мы договаривались на завтра, – начала я, – но я решила… Я вам не помешаю?

– Нет, нет, конечно! – воскликнула Роза. – Нам как раз нужно, чтобы кто-нибудь оценил платье. – Лучия потупилась и смущенно хихикнула. – Берите стул и садитесь поудобнее. Тони! Тебе разве нечем заняться в мастерской?

– Я за сигаретами зашел, – ответил Тони. – Забыл их на столе.

Он блеснул глазами в мою сторону и вышел. Лучия вздохнула и переступила с ноги на ногу. Она была смуглая, черноволосая и стройная, как веточка. Не слишком красивая, но обаятельная, с типично итальянскими ресницами в полщеки. Платье, хоть и неоконченное, казалось великолепным, и я поймала себя на том, что немного завидую невесте.

– Не вертись, не вертись, – строго сказала ей Роза по-итальянски.

…Позже я видела, как работают Мадлен Вионне и Шанель[3], как они создают, подгоняют и прилаживают платья прямо на моделях, и со всей ответственностью могу заявить, что Роза Серано ничуть им не уступала. Она переставила украшения на подоле, потом взялась за шлейф, потом ей что-то не понравилось в фате, и она схватила ножницы. Не знаю, сколько она возилась в тот раз – час, полтора, – но когда она закончила, платью ее невестки могла позавидовать любая принцесса. Каждая складочка была на своем месте, ничто не цеплялось за фату, ничто не стесняло шаг, ничто не раздражало глаз. Лучия подошла к большому зеркалу в углу, захлопала в ладоши и закружилась на месте. Лицо ее светилось от счастья.

– Неплохо получилось, а? – спросила Роза, улыбаясь.

– Чудесно, просто чудесно! – искренне воскликнула я.

– Я могу забрать платье с собой? – спросила Лучия.

– Да, но не показывай его жениху до свадьбы. Это плохая примета.

Стуча каблучками, Лучия подбежала к Розе и расцеловала ее в обе щеки, после чего скрылась в соседней комнате. Роза убрала ножницы, нитки и прочие швейные принадлежности, после чего стала подбирать с пола обрезки ткани.

– Вот так, – сказала она со вздохом, – растишь детей, а потом оглянуться не успеешь, как они становятся взрослыми и обзаводятся семьей, мамма миа!

И она засмеялась неожиданно молодым смехом. В дверь легонько постучали, и после возгласа Розы «Да-да!» на пороге показался старик лет семидесяти с острым взглядом и брюзгливо поджатым ртом. Вновь прибывший покосился на меня и обратился к Розе по-итальянски:

– Ты уже все? Я сказал Марии, чтобы она готовила спагетти.

– Сколько времени? – рассеянно спросила Роза.

– Уже пять, а мы даже не обедали, потому что ты с самого утра возишься с платьем!

– Между прочим, папа, – возмутилась Роза, – это платье для моей будущей невестки!

– Которая наденет его один раз, после чего засунет в шкаф и забудет о нем. – Судя по всему, отец Розы был с характером, который он стремился проявлять даже тогда, когда лучше было бы промолчать. – Что за девица? – Он кивком головы указал на меня.

– Я для нее шью, а что?

Когда я была маленькой, отец несколько раз вывозил нас с матерью в Италию, где я научилась говорить по-итальянски. Сейчас я была приятно озадачена тем, что помню язык и понимаю почти все, хотя не слышала его много лет и полагала, что успела забыть все, что знала.

– Скажи ей, пусть придет в другой день, – проворчал отец Розы. – Иначе ты будешь до полуночи с ней возиться.

– Лучше сходи в гараж, – спокойно ответила Роза. – Скажи мальчикам, что через полчаса сядем за стол.

– Через десять минут, – поправил вредный старикашка. – Спагетти почти готовы.

Он повернулся и, выйдя за дверь, затопал подагрическими ногами вниз по лестнице.

– Поужинаете с нами? – неожиданно предложила Роза, переходя на английский. – А потом я займусь вашим платьем.

Я смутилась и пробормотала, что я не хочу их стеснять… и я даже не знаю… но если она считает, что я им не помешаю…

– Что за вздор, конечно, нет, – сказала Роза. – Вы любите спагетти?

Разумеется, я ответила, что обожаю спагетти, хотя до того была вполне к ним равнодушна; меня скорее соблазняла перспектива оказаться за одним столом с Джонни Серано, который занимал мои мысли. Лучия вышла из соседней комнаты, переодетая в простое, но элегантное бледно-зеленое платье, и Роза тоже пригласила ее на ужин.

За столом нас оказалось восемь человек: Роза, ее отец Луиджи, уже знакомые мне Тони и Джонни, жених Лучии Винс – здоровяк крестьянского телосложения, сама Лучия, подросток со шрамами, откликавшийся на имя Рэй, и молчаливый Лео – младший из братьев Серано. Я узнала, что Рэй – племянник Розы и что она воспитывает его, потому что он остался круглым сиротой после аварии, в которой шесть лет назад погибли его родители и младшая сестра. В момент столкновения с другой машиной Рэя выбросило через заднее стекло, он сильно порезался осколками, но остался жив.

– Надеюсь, того, кто в вас врезался, нашли, – сказала я.

Рэй поднял на меня глаза, и их выражение мне не понравилась.

– Нет, – коротко ответил он. – Полиция никого не нашла. И даже не искала.

Отец Розы свирепо хмыкнул.

– Что хорошего ждать от полиции, – буркнул он, – когда они застрелили моего зятя. Все полицейские – мерзавцы, да, мерзавцы!

По правде говоря, он употребил куда более сильное слово, и не одно. Лучия поежилась и послала жениху умоляющий взгляд. Он улыбнулся и накрыл своей громадной лапищей ее тоненькую ручку, лежавшую на столе.

– Давайте не будем сегодня об этом, – сказала Роза твердым голосом. – Мой сын скоро женится, не надо портить вечер.

– Кто тут что портит? – вскинулся старик.

– А вы придете на свадьбу? – поинтересовался Тони, поворачиваясь ко мне.

Я сидела за столом между ним и Рэем, и надо сказать, что вопрос застал меня врасплох.

– Но… я даже не знаю… Мы так мало знакомы…

– Приходите, будет весело, – сказал Джонни и улыбнулся. От его улыбки я превратилась в тающую на глазах свечку, начисто лишенную собственной воли.

– Чисто семейное торжество, – добавил Тони. – Человек пятьдесят гостей… да, мама?

– Сорок три, и еще дети, – уточнила Роза. – Конечно, приходите, Тиана. Ничего, что я так вас называю? У вас такое необычное имя…

Я заверила ее, что не имею ничего против Тианы, а когда через минуту меня так назвал Джонни, я почувствовала себя если не на седьмом небе, то уж на шестом точно.

– Значит, мы с Джонни заедем за вами в воскресенье, – сказал Тони.

Джонни кашлянул.

– Я обещал заехать за Мэй, – негромко промолвил он.

Рэй, катавший по столу шарик из хлебного мякиша, метнул на него быстрый взгляд.

– Ничего страшного, – сказал Тони с широкой улыбкой и повернулся ко мне. – Заедем за Мэй, потом за вами и сразу же отправимся в церковь.

«Что еще за Мэй?» – с неудовольствием подумала я, а вслух сказала:

– Если вам неудобно, я подъеду на своей машине. Вы только объясните мне, куда именно, потому что я совсем не знаю ваш район.

– Я же сказал, что мы заедем за вами, – отозвался Тони. – Тем более если вы плохо ориентируетесь.

Его дед насупился.

– Не приставай к девушке, – проворчал он по-итальянски. – Ты же видишь, что совсем ее не интересуешь.

– Кто еще хочет спагетти? – громко спросила Роза. – Винс? Джонни? Лео? Рэй?

– Спасибо, мам, мы наелись, – сказал Винс, нежно пожимая руку невесте, и это «мы» говорило больше, чем иное любовное признание.

Рэй и его кузены тоже отказались от добавки.

– Тогда я скажу Марии, чтобы она принесла кофе, – сказала Роза, поднимаясь с места. – А потом, Тиана, мы спустимся в ателье, и я займусь вашим платьем.

4

На следующий день, улучив свободную минутку, я спустилась в архив нашей газеты, где среди множества шкафов с выдвижными ящиками скучал Питер Уорд, время от времени попыхивая трубочкой. В то время ему было за сорок, он одевался в корректный темный костюм, из верхнего кармана которого выглядывал аккуратно сложенный вишневый платочек в мелкую крапинку, и всем своим видом излучал солидность и спокойствие. При всем при том он бывал порой весьма язвителен, но его колкости никогда не опускались до уровня грубости.

– Добрый день, мистер Уорд, – сказала я. – Мне надо навести кое-какие справки.

– Хочешь узнать, миллион в банке у твоего поклонника или только жалкая сотня долларов? – невинным тоном поинтересовался Уорд, вынимая изо рта трубку, и его глаза за стеклами очков иронически блеснули.

– При чем тут это? Меня Фрэнк попросил, – солгала я.

– Положим, я притворюсь, что верю тебе, – вздохнул Питер, откидываясь на спинку стула. – Кто тебя интересует?

– Некий Серано, он должен был проходить по отделу уголовной хроники. Кажется, его убили полицейские. Можно узнать за что?

– Серано? Итальянец?

– Так точно. В фамилии одно «р» и одно «н».

– Это вовсе не значит, что она именно так писалась в нашей газете, – хмыкнул Питер, поднимаясь с места. – Подожди, я посмотрю.

Он выдвинул один ящик, затем другой и принялся неторопливо перебирать вырезки. Я села на стул с синей обивкой и стала терпеливо ждать. Стрелка круглых настенных часов, которые висели над дверью, ползла невыносимо медленно. За окнами гудела, грохотала и гремела Мэйн-стрит.

– Так я и думал, – подал голос Питер. – Он подал нищему слишком большую милостыню, за что и поплатился.

– По-вашему, это смешно? – проворчала я.

– Я старался. Бутлегерство, конечно. – Мой собеседник пожал плечами. – Полиция накрыла склад спиртного, бандиты от великого ума стали отстреливаться. Двое были убиты на месте, а Карло Серано тяжело ранен. Его доставили в больницу, где он скончался. Те из членов банды де Марко, кого удалось задержать, получили сроки.

– Кто такой де Марко?

– Джино де Марко. Это слишком крупная рыба, и на суде, само собой, не удалось доказать, что склад принадлежал именно ему.

– А, теперь я вспомнила, о ком речь, – протянула я. – Он вроде как король преступного мира в городе, нет?

– На короля он не тянет, – равнодушно отозвался Питер, убирая вырезки обратно в ящик, – но человек определенно серьезный. Даже чересчур.

– Что за ним числится?

– Как водится, всего понемножку. Торговля спиртным, рэкет, публичные дома, подпольные казино. Еще он любит оперу и подарил несколько скульптур местному музею. Одним словом, разносторонняя личность.

Я немного поразмыслила.

– Скажи, а когда именно был убит Карло Серано?

– В самом начале сухого закона. В 1920 году.

Значит, восемь лет назад. Вчера Роза упоминала, что ее старшему сыну двадцать четыре года. Получается, когда убили отца, Винсу было шестнадцать, а Джонни – и того меньше. Нет, вряд ли они участвовали в его делах. Винс – еще возможно, но Джонни – точно нет.

– А на членов его семьи что-нибудь есть? – не удержалась я.

– Сейчас посмотрим, – флегматично ответил Питер.

Однако, покопавшись в нескольких ящиках, он объявил, что ничего не нашел, если не считать дорожного происшествия шестилетней давности.

– Инженер нефтяной компании Роберто Серано, его жена Элис и дочь Андреа погибли на месте, старший сын, которому было одиннадцать, доставлен в больницу в критическом состоянии. Полиция ведет розыски виновного, который скрылся с места происшествия.

Значит, Рэй отделался не только шрамами: он едва не погиб в результате аварии. Неудивительно, что вчера у него было такое лицо, когда зашла речь о случившемся.

– Спасибо, мистер Уорд, – сказала я. И, вспомнив о придуманной легенде, быстро добавила: – Фрэнк вам будет очень благодарен!

Вернувшись в тот день после работы домой, я некоторое время бесцельно слонялась из угла в угол, как я обычно делала, когда мне нужно было подумать. С одной стороны, мне не могло прийтись по душе, что человек, который мне нравился, происходил из семьи бутлегера. С другой – я ведь была у Джонни дома и видела, как он живет и как живут его родные: никаким неправедным богатством там и близко не пахло. Люди, которых я там встретила, казались вполне обыкновенными, мирными и дружелюбными, и они без всякой задней мысли пригласили меня на свадьбу. То, что случилось с Карло Серано, осталось в прошлом, и это прошлое к тому же никоим образом меня не касается. Я просто побываю на свадьбе у Винса – и, конечно, постараюсь разузнать, что из себя представляет девушка по имени Мэй, к которой неравнодушен Джонни.

Братья Серано заехали за мной в воскресенье раньше, чем я рассчитывала, и я не успела толком уложить волосы. Бежевая юбка и белая блузка, с моей точки зрения, нареканий не вызывали, но вот прическа… И как назло, когда я спустилась вниз и подошла к машине, я увидела девушку, которая уж точно не допускала таких промахов, как я. Востроносенькая, с живыми карими глазами и прической в стиле Клары Боу[4] – каре с прядями, заходящими клином на щеки, – она вертелась на месте, многозначительно улыбалась Джонни, жевала резинку, хихикала и говорила глупости. Вызывающая шляпка с гроздью фальшивых вишен, платьице в мелкую полоску – какая-нибудь вульгарная продавщица, подумала я, как только увидела незнакомку, но ее поклонник явно так не думал. Я сразу же по его взгляду, по выражению лица поняла, что для него она самая лучшая, и сердце у меня сжалось.

– Тиана, это Мэй, – объявил Тони, одновременно распахивая передо мной дверцу. – Мэй, это Тиана.

– Привет! – весело прочирикала Мэй и продолжила щебетать с Джонни. Они сидели на заднем сиденье, а мне волей-неволей пришлось сесть впереди, рядом с Тони, что отнюдь не улучшило моего настроения. Вспомнив о волосах, я полезла в сумочку, чтобы найти зеркальце.

– Прекрасно выглядите, – сказал Тони.

Я метнула на него подозрительный взгляд, но он, казалось, говорил серьезно. Впрочем, если Тони и лгал, зеркало тоже лгало. Неуложенные до конца локоны переплелись и образовали интересный эффект, и скрепя сердце я признала за ним право на существование – само собой, после того, как придирчиво осмотрела прическу со всех сторон. Сзади тем временем Мэй рассказала анекдот, хохоча громче всех, потом переключилась на описание жизни какой-то Пегги, которая была душка, в отличие от Молли, которая уж точно стерва. На очередном перекрестке Тони резко затормозил, и Мэй заверещала, изображая испуг. Джонни обнял ее и притянул к себе, и когда я увидела это, мне захотелось тотчас же выбраться из машины и уйти куда глаза глядят.

– Вы любите танцевать? – спросил Тони.

– Не знаю, – призналась я.

– Что значит – не знаю? – удивился он. – Впервые слышу такой ответ!

– Она хочет сказать, что все зависит от партнера, – подал голос Джонни. – Верно, мисс?

– Вы угадали, – сказала я, оборачиваясь к нему. Но он уже забыл обо мне и, нежно переплетя свои пальцы с пальцами Мэй, смотрел ей в глаза. Ее верхняя губа призывно задралась, она смотрела на него, по-особенному скалясь, и честное слово, если бы тут не было нас с Тони, они бы прямо сейчас занялись любовью.

«Как он может, – сердито думала я, – ведь она старше него, ей лет 25… и вовсе не красавица, вон какой нос… А шляпка? И вообще… Какая-то потрепанная жизнью девица…»

– Приехали! – бодро прокричал Тони и просигналил несколько раз, совершенно оглушив меня.

…Маленькая церковь была набита битком, невеста не шла, а словно плыла в своем чудесном наряде, который создала для нее Роза, и в толпе охали от восторга, завидев подвенечное платье. Как следует рассмотрев гостей, я окончательно перестала думать о том, что Джонни Серано или кто-то из его родных может быть связан с преступностью. Здесь собрался простой трудовой люд – продавцы фруктов, мелкие лавочники, рабочие; праздничная одежда сидела на них немного неуклюже, как она и должна сидеть на мужчинах и женщинах, которые надевают ее лишь несколько раз в году, потому что все остальное время они вынуждены вкалывать от зари до зари. В церкви я стояла между Тони и Рэем, который ради торжества сменил рабочий комбинезон на костюм с галстуком-бабочкой и причесал волосы на идеально ровный боковой пробор, заодно подняв челку со лба, так что стал виден оставленный аварией уродливый шрам. С другой стороны от Рэя стоял одетый с иголочки Лео, на которого из-за его молчаливости я раньше обращала меньше всего внимания – как оказалось, зря.

– Кажется, проскочили, – уронил он негромко после того, как священник провозгласил Винса и Лучию мужем и женой.

– Ты это о чем? – довольно сухо спросил Тони.

– Мама, конечно, расстаралась с платьем, – продолжал Лео спокойно, – но еще немного, и стало бы видно, что невеста на третьем месяце.

Тони сделал свирепые глаза и за спинами гостей показал брату кулак. Рэй изо всех сил старался сохранить серьезное лицо, но его так и распирало от смеха.

– Хватит вам препираться, – вмешался Джонни, стоявший вместе с Мэй ближе к проходу. – Лучия хотела стать женой Винса, ее отец не соглашался, тогда они сами все устроили так, что ему все равно пришлось уступить.

– Лучше бы он сразу согласился, – пробормотал Рэй. – Как будто он не знал, что Серано всегда добиваются своего.

Дальше торжества переместились в дом отца Лучии, что было более чем разумно, потому что в домике Розы гости бы точно не поместились. В саду загодя расставили столы, деревья украсили гирляндами, на веранде играл итальянский оркестр. Один за другим пошли тосты за жениха, за невесту, за их счастливую жизнь. Я сидела между Тони, который сообщал мне разные сведения то об одном, то о другом госте, и Джонни, которому приходилось отвлекаться на Мэй. Не привыкшая к таким застольям, которые затягиваются и где лучше пить понемногу, она быстро перебрала и захмелела. В пьяном виде ее вульгарность стала еще более очевидна, чем в трезвом; она несла чушь заплетающимся языком, порывалась встать и спеть что-нибудь, и я уже не раз и не два ловила пристальный взгляд Розы (она сидела на почетном месте возле жениха), обращенный в сторону Мэй, – взгляд, в котором не было ни капли симпатии. Когда Мэй опрокинула на скатерть бокал красного вина, да так удачно, что брызги попали даже на мою блузку, Тони, очевидно, решил, что с него хватит.

– Сделай что-нибудь со своей потаскухой, – зло бросил он Джонни по-итальянски. – Она же совсем не умеет себя вести!

Джонни помрачнел и, дернув щекой, подал мне салфетку, чтобы я вытерла брызги.

– Твое счастье, что здесь мама, – ответил он брату, тоже по-итальянски. – Иначе я бы набил тебе морду.

Мэй не понимала, о чем они говорили, но ей хватило интонации и выражения лиц, чтобы вникнуть в суть происходящего.

– Он что, хочет меня оскорбить? – возмутилась она. – Паршивый макаронник!

– Заткнись, сучка, – огрызнулся Тони, и в следующее мгновение брат кинулся на него. Мэй завизжала. Дерущихся растащили, едва они обменялись первыми ударами. Винс вскочил со своего места во главе стола и подошел к нам.

– Хоть на моей свадьбе… – начал он, сверкая глазами. – Какого черта, Тони!

– А что я? Он первый меня ударил, – с усмешкой ответил Тони, вытирая разбитый рот. – Я ответил.

– Чтобы Джонни кого-то ударил первым – должно быть, ты сильно его достал, – сердито бросил Винс. – Уймитесь, вы оба! Не портите нам праздник!

– А теперь – танцы! – закричала Лучия, чтобы отвлечь внимание гостей от неприятного инцидента. – Танцуют все!

Она увлекла мужа танцевать. Мэй вцепилась в Джонни, требуя сказать ей, не сильно ли он пострадал, и, когда он раз десять повторил, что с ним все в порядке, захныкала, что ей тут не нравится.

– Убери ее отсюда, – сказал Тони.

– Тебе что, мало? – воинственно спросил Джонни. Но тут к ним подошла Роза, и братья потупились, как нашкодившие мальчишки.

– Что – здесь – происходит? – промолвила она по-итальянски таким голосом, что у меня кровь застыла в жилах.

Схватив свою сумочку, я шагнула прочь – так поспешно, что чуть не споткнулась. Кто-то подхватил меня под локоть. Распрямившись, я увидела улыбающееся лицо Рэя Серано.

– Разрешите пригласить вас на танец? – спросил он.

5

Я станцевала с ним три или четыре танца подряд – не потому, что он меня как-то интересовал (я считала его подростком, то есть, в сущности, ребенком), а потому, что надеялась кое-что у него выведать. У меня не хватило духу на прямые расспросы о том, что меня волновало больше всего, и я начала издали. Красивый дом, сад с апельсиновыми деревьями, прекрасное угощение – судя по всему, у тестя Винса водятся деньги?

Рэй ответил, что мистер Верде не то чтобы богач, но в их районе считается достаточно обеспеченным. Ему принадлежит пекарня, он продает хлеб, пиццу и пирожки, и дела идут неплохо. У Верде с женой только двое детей, Пол и Лучия. Вообще-то он хотел бы для дочери более перспективного жениха, но Лучия не желала слышать ни о ком, кроме Винса. Роза тоже была недовольна выбором сына, но уже по другой причине: даже если бы ее сын объявил, что женится на царице Савской, Роза бы все равно осталась недовольна.

– Такая уж она, – улыбнулся Рэй.

– Наверное, у Винса было много девушек? – продолжала я. – А у Тони? А что насчет Джонни? Давно он с Мэй? Где она работает? Вообще такое впечатление, что у них все серьезно…

– У Винса были какие-то интрижки, но как только он встретил Лучию, все само собой сошло на нет. Тони – живчик, забияка, девушки его всегда обожали. Джонни, напротив, милый, спокойный, домашний. Мамин любимец, но по части девушек мог бы легко обойти Тони, если бы захотел. Другое дело, что его не интересуют те девушки, которых выбирает не он сам.

– А Мэй…

– Кажется, она продает билеты в кинотеатре. Да, точно, она билетерша. Джонни пошел в кино и так с ней познакомился.

– Давно они вместе?

– Полгода, если не больше.

– А у тебя есть девушка? – спросила я, чтобы закруглить тему.

Рэй смешался.

– Я…

Честное слово, он покраснел. Да, господа присяжные заседатели, вот этот самый Рэй Серано, который впоследствии… – а впрочем, к черту последствия. Пока есть только тень апельсиновых деревьев, моя рука на его плече, мелодия танца, растворяющаяся в воздухе, и серо-голубые глаза моего партнера, которые становятся колючими и холодными, как лед, потому что к нам только что приблизился Тони и он явно недоволен.

– Тиана, я смотрю, он вас захватил?

– Мы просто беседовали. – Я мило улыбаюсь, чтобы сгладить неловкую ситуацию.

– Со мной тоже можно беседовать, – многозначительно шепчет Тони. Пока я лихорадочно подыскиваю в уме ответ, который, возможно, позволит избежать второй драки за вечер, Лео рассекает толпу танцующих и быстрым шагом подходит к нам.

– «Роллс-Ройс» здесь, – бросает он.

– Какой еще «Роллс-Ройс»? – непонимающе спрашивает Тони.

– Тот самый, – коротко отвечает Лео.

– Твою же мать…

Тони засунул руки в карманы, набычился, стиснул челюсти. Я готова была поклясться, что его руки в карманах сжаты в кулаки.

– Ты сказал Винсу? – быстро спросил Рэй у Лео.

– Я решил сначала вам сказать.

– Предупреди Джонни, а я пойду к Винсу, – распорядился Тони, обращаясь к Лео. – А, черт, мама и дедушка еще не знают… Шрам, я к ним, а ты к Винсу. Нельзя, чтобы эта сволочь застала нас врасплох!

Он поспешил к матери, которая беседовала со своим отцом и раскрасневшимся от вина и духоты дородным хозяином дома. Рэй подошел к Винсу, который все еще танцевал с женой. Не знаю зачем, я пошла за ним.

– Здесь Джино де Марко, – сказал Рэй негромко.

Винс нахмурился, сбился с шага. Лучия встревоженно смотрела на него.

– Мы его не приглашали, – мрачно проговорил жених. – Что он о себе возомнил?

– Винс, – умоляюще шепнула Лучия, – будь осторожен. Не надо ссориться!

– Никто не собирается ссориться, – отрезал он. – Ступай к маме. Я разберусь.

Ресницы Лучии затрепетали, выдавая ее волнение. Подхватив шлейф и нагнув голову, она вышла из круга танцующих, а Винс двинулся навстречу человеку, который только что появился в саду. На вид незваному гостю было лет сорок пять. Лицо широковатое, челюсть тяжелая, и когда он скалится, видно, что зубы крупные, редко посаженные, так что заметны щели между ними. Темно-серый костюм в тончайшую светлую полоску, из кармашка выглядывает треугольник идеально белого платка, ботинки начищены так, что в них можно смотреться как в зеркало, и любая голливудская звезда мужского пола отдаст душу за умение носить шляпу с таким небрежным шиком. В бутоньерке – роскошная орхидея, которую явно выбирали очень придирчиво. Троица, сопровождающая де Марко под сень апельсиновых деревьев сада мистера Верде, по сравнению с патроном выглядела бледными тенями и уж точно проигрывала ему в классе. Впрочем, шестерки потому и являются шестерками, что им никогда не дорасти до тузов.

Появление Джино де Марко на семейном празднике произвело нечто вроде фурора, сдобренного изрядной долей опаски. Со всех сторон его приветствовали по-итальянски и по-английски. Музыканты перестали играть. Тем временем Винс приблизился к незваному гостю почти вплотную, а по пути к жениху присоединились и его братья. Получалось, что с одной стороны оказались Джино де Марко и трое его головорезов, а с другой – четверо братьев Серано и их кузен. Я осталась в толпе гостей, откуда проще было наблюдать семью, сплотившуюся перед лицом угрозы – а в том, что это именно угроза, я ни мгновения не сомневалась.

– А вот и жених, – сказал Джино де Марко, словно только что его увидел. – Рад тебя видеть, Винс, хоть ты и забыл о старом друге твоего отца, настолько забыл, что даже не пригласил его на свадьбу. Разумеется, я не в обиде – ведь у тебя наверняка было столько дел, столько дел! От души поздравляю тебя с женитьбой. – И, говоря, он достал из кармана ключи от машины, которыми небрежно помахал в воздухе. – Это мой подарок тебе и твоей прекрасной жене.

– Мне ничего не нужно от вас, – сказал Винс, неприятно напирая на последние слова. – И я ничего от вас не приму.

– Винс, Винс, мы же взрослые люди, – укоризненно покачал головой Джино. – Я знаю, ты сердишься на меня, потому что считаешь, что я виноват в смерти твоего отца. Почему бы нам не поговорить об этом, как полагается разумным взрослым людям? С глазу на глаз, в любое удобное для тебя время. Ты выслушаешь меня, я выслушаю тебя, мы побеседуем и к чему-нибудь придем… А пока – зачем нам ссориться? Ты только что женился, я зашел тебя поздравить, вот и все… Возьми ключи, машина стоит на улице. Держу пари, раньше ты на такой не ездил!

Винс вспыхнул и, судя по всему, готов был сказать незваному гостю какую-то дерзость, но вмешался его тесть, пухлолицый господин с объемистым брюшком и лицом любителя хорошо поесть. Елейным голосом он поблагодарил де Марко, забрал ключи, взглядом призывая зятя и его буйных братьев не осложнять ситуацию, и велел слугам поставить для нового гостя особый стол.

– Что вы, синьор Верде, – ответил де Марко, улыбаясь сердечнейшим образом, – не стоит. Гуляйте, веселитесь, я сам найду себе место. Музыканты! Эй, музыканты! Вы что притихли? Свадьба все-таки! Играйте!

И музыканты заиграли, и пары снова потянулись танцевать – но есть большая разница между искренним, ненаигранным весельем и попыткой расслабиться, когда известно, что где-то поблизости бродит голодный крокодил. Всем было неловко, все чувствовали себя не в своей тарелке, а виновник этого отошел к Розе Серано, которая стояла в своем платье шоколадного цвета с золотыми нитями рядом с отцом, который невозмутимо рассматривал на свет белое вино в своем бокале.

– Здравствуй, Луиджи, – сказал Джино. – Рад тебя видеть, Роза.

Она бросила на него безразличный взгляд и отвернулась.

– Я тоже была бы рада тебя видеть, – уронила она. – В гробу.

Но Джино де Марко явно не принадлежал к людям, которых можно пронять подобными заявлениями.

– Роза, дорогая, ты же знаешь, что я готов оказать тебе любую услугу, – сказал он, усмехаясь. – Кроме этой.

Я бы послушала и дальше, как они будут пикироваться, но меня отвлек Джонни. Он спросил, не знаю ли я, где Лучия: ее нигде не видно, и Винсу это не нравится.

– Схожу посмотрю в доме, – сказала я.

Я нашла Лучию в ее спальне: она лежала ничком на кровати, спрятав голову под подушку. Мне пришлось потрогать невесту за плечо, чтобы она обратила на меня внимание. Лучия подскочила на месте и дико уставилась на меня.

– Вас ищет муж, – сказала я.

– С ним все в порядке? – Она не на шутку разволновалась, на ее глазах выступили слезы. – Господи, какая я трусиха! Как же я испугалась…

– Все хорошо, – сказала я, – никто не пострадал. А почему вы так испугались?

– Вы разве не знаете? – Повозившись, Лучия села на кровати и стала поправлять прическу. – Джино когда-то ухаживал за Розой, но она все равно вышла за Карло Серано. Потом Джино стал большим человеком. А потом Карло умер.

– И Джино каким-то образом к этому причастен?

– Он втянул Карло в свои дела, – сказала Лучия. Достав баночку с помадой, она принялась заново подкрашивать губы. – Незадолго до того Анджело Торре и его сообщники переоделись полицейскими, совершили налет на склад Джино и расстреляли его людей. После этого случая Джино сказал своим людям: если увидите полицейских, стреляйте. А потом склад, на котором находился Карло, накрыла полиция. Настоящая полиция, но люди, которые были внутри, стали отстреливаться. Многие считают, что в полиции узнали о складе, потому что Джино так захотел.

– Но ведь получается, что он сам попал под удар, – сказала я. – И потерял деньги.

– То-то и оно, что он почти ничего не потерял, – покачала головой Лучия. – За день до того, как склад накрыла полиция, большую часть спиртного зачем-то вывезли. Конечно, Джино все подстроил. По крайней мере, Винс и его братья так считают… Скажи, как я выгляжу?

Я заверила ее, что прекрасно, и мы вышли из спальни и спустились вниз.

Праздник дал трещину. Я танцевала с Тони, с братом невесты – шумным глуповатым Полом Верде, еще с кем-то из гостей, но на самом деле хотела только одного: чтобы этот утомительный день поскорее закончился. Мэй совсем развезло, и Джонни увел ее в дом. Извинившись, я оставила Пола, который к тому же успел несколько раз наступить мне во время танца на ноги, и пошла следом за ними. Джонни стоял возле ванной комнаты, и, судя по доносящимся оттуда звукам, Мэй немилосердно тошнило.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросила я.

– Принесите теплой воды, если вам не трудно, – попросил Джонни.

Если вам что-то позарез нужно, само собой, вы ни за что это не найдете. В конце концов на кухне сыскалось немного кипяченой воды. Повариха налила ее в кружку, и я поспешила обратно. Когда я проходила мимо одной из гостиных, расположенных на первом этаже, мое внимание привлекли голоса, доносящиеся из-за неплотно притворенной двери. Разговор шел по-итальянски, и машинально я замедлила шаг.

– Мне нужны верные люди, – говорил де Марко. – Я хорошо отношусь к тебе, Винс, и к тебе, Тони. Я знаю, что вам сумели внушить превратное мнение обо мне – что будто бы я имею отношение к смерти вашего отца, но это неправда. Я готов поклясться чем угодно, что я не желал ему зла.

– Я вам не верю, – промолвил Тони неприятным, напряженным голосом.

– Как и я, – вторил ему старший брат.

– Вот как? И что же я приобрел после смерти вашего отца? Ну же, не стесняйтесь, говорите! – Судя по голосу, де Марко начал раздражаться. – Меня затаскали по судам, я потерял своих людей, я потерял товар… надо продолжать? Сколько я могу повторять – мы с Карло были друзьями. Ваша мать сделала свой выбор, я его уважаю. Тут не о чем говорить… Признаться, Винс, твоя свадьба отчасти стала для меня сюрпризом. Когда-то я мечтал, чтобы ты и моя Флора были вместе, и мы даже обсуждали это с твоим отцом. Вы с ней были бы прекрасной парой.

Винс аж поперхнулся от такого предположения.

– Я и ваша дочь – никогда! Как вам в голову могло прийти такое? – возмутился он.

– А ему ничего такого в голову и не приходило, – заметил Тони, и я словно воочию увидела, как он улыбается. – Что, сильно вас Анджело Торре потрепал, раз вы сюда заявились?

– Уже слышал? – спросил де Марко после паузы.

– Конечно. Кривой вас теснит, а он парень настырный. Чтобы с ним справиться, тех сил, которые у вас есть, маловато. Поэтому мы вам и понадобились, верно?

– Сообразительный ты парень, Тони, – хмыкнул де Марко. – Люблю таких. Да, мне нужны люди, чтобы дать отпор Кривому. И я готов предоставить шанс тебе и твоим братьям. Подумай как следует, Тони. Услуги, оказанные именно тогда, когда они нужнее всего, ценятся вдвое дороже. Другого такого шанса может и не быть.

– Боюсь, вы не понимаете, синьор де Марко, – медленно проговорил Винс. – Когда я узнал, в какую больницу отвезли отца, я поспешил туда и успел с ним поговорить. Умирая, он взял с меня обещание, что я никогда не буду иметь с вами дела. Понимаете, синьор? Я дал клятву отцу на его смертном одре. И я ее не нарушу.

– Значит, вот так? – проговорил де Марко.

Послышался шум отодвигаемого стула или кресла – он поднялся на ноги. Не желая, чтобы меня застали подслушивающей у дверей, я тихонько ускользнула и вернулась к Джонни и Мэй. Он сидел на диване, она лежала на боку, положив голову ему на колени, и он гладил ее по волосам.

– Еле нашла воду, – сказала я. – Наверное, она больше не нужна?

– Со мной все в порядке, – сказала Мэй. – Это чертов гастрит. Мне один доктор талдычил, что диета нужна и все в таком духе. – Она беззлобно хохотнула. – У меня в детстве такая диета была, ему и не снилась. От нищеты мы с мамкой и сестрами что только не жрали…

Джонни наклонился и поцеловал ее в уголок рта. Мэй умолкла и заулыбалась, глядя на него, как кошка на миску со сметаной. Я пошла в ванную комнату и вылила воду из кружки в раковину.

6

Откровенно говоря, здесь мне хотелось бы поставить точку и размашисто написать «КОНЕЦ», как всегда писала в своих нетленках миссис Блэйд. Змей явился в райский сад, поманил отравленным яблоком, но получил в ответ категорическое «нет» и уполз обратно в свою нору. Никто не станет гангстером, никто не польстится на легкие деньги, мама Роза по-прежнему будет создавать чудесную одежду из ничего, старший сын будет торговать хлебом и пиццей, как его тесть, а трое младших сыновей и Рэй – честно вкалывать в гараже. Идиллия. Гармония. Финал.

Что же касается Мэй, то разве мало вы видели любовных интрижек, которые заканчиваются расставанием? И, само собой, как только она исчезнет из жизни Джонни, ему будет гораздо легче обратить внимание на какую-нибудь другую девушку – например, на меня.

Данное соображение имело два последствия: во-первых, я под разными предлогами зачастила в дом к Розе. К своей работе она относилась серьезно и придирчиво изучала модели во французских модных журналах, которые удавалось достать. Так как я знала французский, то могла переводить ей пояснения по поводу использовавшихся тканей и прочие нюансы, имеющие значение при создании того или иного платья. Кроме того, я обсуждала с Розой мой гардероб (довольно скудный, по правде говоря) и выслушивала ее мнение по поводу того, что мне пойдет, а что нет.

Во-вторых, я подстриглась. Раньше у меня были темно-русые волосы ниже плеч, но благодаря безымянному парикмахеру с Девятой улицы я обзавелась каре почти как у Клары Боу. Поглядев наутро в зеркало, я себя возненавидела и, чтобы скрыть свое малодушное стремление походить на Мэй, стала подвивать волосы.

– Господи! – воскликнул в ужасе Тони, когда через несколько дней я снова наведалась в гости к Розе. – Что вы с собой сделали?

– Большое спасибо за комплимент, – сказала я, надувшись.

– Не слушайте его, – вмешался Рэй. – Вам очень идет, честное слово! Вы похожи на кинозвезду.

(Замечу в скобках, что это был первый раз в моей жизни, когда человек сказал мне, что я похожа на актрису.)

– Подлиза, – поддел его Джонни, но с его чудесной улыбкой даже такая шпилька не казалась обидной.

– Тиана гораздо лучше любой звезды, – объявил Тони.

– Ну и кто из нас подлиза? – хмыкнул Рэй.

– Заткнись, Шрам.

– Опять начинается, – проворчал Джонни. – Сделайте одолжение, заткнитесь оба! От вас слишком много шума.

Во время этой перепалки Лео сидел в углу, читая журнал. Не могу сказать, что я обращала много внимания на младшего из братьев Серано. Он казался молчаливым и замкнутым, и выводы из этого можно было делать какие угодно – что он себе на уме, что более яркие старшие братья действуют ему на нервы или что он просто застенчив. Оказавшись поблизости, я машинально посмотрела, что именно он читает. Это была статья об Огюсте Ренуаре.

В тот день Роза была занята другими клиентками, и нам с ней не удалось пообщаться, но ее сыновья настояли, чтобы я осталась на ужин. Я хотела отказаться – мне было ясно, что, несмотря на все мои усилия, Джонни по-прежнему ко мне равнодушен, а неравнодушен скорее Тони, который мне безразличен, но уйти мне не дали. Во время ужина кто-то просигналил на улице. Тони подошел к окну, чтобы посмотреть, кто это.

– В чем дело? – спросил отец Розы, который тоже сидел за столом.

– Ни в чем, – быстро ответил Тони и, прихватив ключи от автомастерской, вышел.

Через несколько минут он вернулся в сопровождении Винса. Тот изо всех сил старался держаться независимо, но при взгляде на него почему-то возникала только одна ассоциация: побитый пес.

– Добрый вечер, мама, здравствуй, дедушка, – промолвил Винс неловко. – Привет всем. Э… здравствуйте, мисс.

Луиджи нахмурился. Роза посмотрела на виноватое лицо сына и рывком поднялась с места.

– Принесу еще одну тарелку, – сказала она.

– Что за дела? – проворчал ее упрямый отец. – Ты должен ужинать вместе с женой в вашем новом доме, нет?

– Ее все время тошнит, – буркнул Винс, придвигая к столу стул для себя. Тони потеснился, чтобы уступить ему место, мать поставила тарелку и новый прибор. – А когда не тошнит, – продолжал Винс, – она то рыдает, то кидается на меня по всякому поводу. Ее отец способен говорить только о своей пекарне и о том, сколько чего надо класть в хорошее тесто. – Он скривился. – Да, я там пригнал машину, которую Джино подарил нам на свадьбу. Поставил ее в гараж. Машина отличная, но не могу я на ней ездить, душа не лежит. Как вспомню, как умирал отец… – Он резко оборвал себя, дернул щекой.

– Машину можно продать, – сказал Рэй.

– Если машина хорошая, зачем ее продавать? – вполне резонно возразил Джонни.

– Джино не понравится, если вы избавитесь от его подарка, – проворчал отец Розы.

– Плевать на машину, – резко сказала Роза. – Потом решим, что с ней делать. – Она обернулась к старшему сыну, сверкая глазами. – Меня куда больше беспокоит то, что и двух месяцев не прошло после свадьбы, а ты уже бегаешь от жены.

– Никуда я не бегаю, – довольно вяло возразил Винс. – Просто… просто достало меня все. Иногда представляю себе, что всю жизнь придется заниматься этой чертовой пекарней, и повеситься хочется.

Отец Розы насупился, шевельнул седыми кустистыми бровями.

– Помню, когда я приехал в Америку, у меня была только та одежда, что на мне, – насмешливо произнес он своим скрипучим старческим голосом. – И ничего, не пропал. Раскисли вы, вот что я скажу. Пекарня ему, видите ли, не нравится… Да это самый лучший бизнес, какой только может быть! Во все времена люди хотят есть…

– Самый лучший бизнес в наше время – торговать спиртным, – заметил Рэй, и в его тоне мне почудилась жалящая ирония, странная для парня его возраста. Он сидел в своей красной клетчатой рубашке, которую обычно надевал вне гаража, и улыбнулся, встретив мой взгляд.

– Ага, скажи это силачу Марио, – бросил Винс в ответ на его слова.

– Это который с Анджело работает? – подал голос Лео. – А что с ним не так?

– Люди Джино его пришили. Сегодня как раз при Поле выловили труп из гавани. Пол слышал, как доктор сказал – восемь пуль, не меньше.

– Без Марио Анджело придется туго, – хмыкнул Тони. – Как же он попался?

– Да вот так как-то. Говорят, его сдала любовница, которую он бросил. Заманила куда надо, а там его уже поджидали.

– Тогда он совсем дурак, если влип из-за бабы, – заметил Тони. – Жаль, я его за умного держал.

– А что ей будет теперь? – не удержалась я. – Анджело ее убьет?

– А толку? – повел своими могучими плечами Винс. – Марио это все равно не вернет, да еще фараоны к Анджело прицепятся. Не, ну я, конечно, не знаю, как Анджело решит…

– Как, как – да как обычно, – проворчал отец Розы. – Пойдет туда, где его будут видеть сто человек, а тем временем его люди разберутся с бабой. Такие вещи спускать нельзя, тем более что Анджело на сестре Марио женат.

– Да они уже давно врозь живут, – сказал Джонни. – У Анджело то одна подружка, то другая, он их меняет как перчатки.

– Семья – это семья, а все остальное – это все остальное, – упрямо возразил старик. – И уж будь спокоен, Анджело отлично это известно.

– У него просто времени не хватит. Ему надо с де Марко разобраться, – решительно ответил Тони.

– Мы можем поужинать, не говоря о де Марко, об Анджело Торре и прочей дряни? – резко спросила Роза, в раздражении швыряя вилку на тарелку. Чувствуется, что, если бы не мое присутствие, вместо последнего слова прозвучало бы что-нибудь гораздо более жесткое. – Опять я должна слушать о де Марко! В собственном доме! Как будто нет других тем…

Ее сыновья переглянулись и как по команде уставились в свои тарелки. Один только Рэй улыбнулся, прежде чем опустить голову, и в его улыбке мне почудилось нечто вроде презрения. (Или же я домыслила его сейчас, когда пишу эти строки, потому что знаю, что случилось потом?)

– Как скажешь, дорогая, – спокойно промолвил отец Розы. – Только не надо кричать.

В следующее мгновение все услышали, как в соседней комнате зазвонил телефон. Винс нахмурился.

– Наверное, это Лучия меня ищет, – сказал он.

– Хочешь, я могу сказать, что тебя тут нет, – предложила Роза, поднимаясь с места. Судя по ее тону, сама она не видела в своем предложении ничего особенного.

– Нет, не стоит. Скажи ей, что я скоро вернусь.

Роза вышла. Старик поглядел на Винса, качая головой, и вздохнул.

– Жалеешь? – проницательно спросил он.

– Ни о чем я не жалею, – отрезал Винс. – Лучия хорошая, у нас все наладится. Просто сейчас трудное время, вот и все.

– Когда наш терпеливый Винс говорит «трудное время», – ввернул Тони, блестя глазами, – это обычно означает конец света.

– Остряк! – буркнул старший брат. И первым из сидящих за столом рассмеялся – немного нервным, спотыкающимся смехом, в котором все же чувствовалось облегчение оттого, что Винс находится среди своих, и даже если кто-то пытается над ним пошутить, его на самом деле хотят таким образом приободрить.

7

Мне казалось, что я стала в доме Розы своим человеком, но теперь, когда я приобрела кое-какой опыт и лучше знаю людей, я понимаю, что дело было совсем в другом. Роза не любила Мэй и не одобряла увлечение своего сына. Мэй была не итальянка, не католичка, следовательно, чужая; с неизвестным числом любовников в прошлом, старше Джонни на несколько лет, стало быть, совсем ему не пара. На ее фоне даже наивная машинисточка из городской газеты казалась более предпочтительным вариантом. Глаза у Розы были зоркие, и она, конечно, сразу же поняла, что я влюблена в Джонни. С ее точки зрения, я вполне подходила на то, чтобы отвлечь сына от его пассии. Я не знаю в подробностях – и теперь, наверное, уже никогда не узнаю, как именно Роза взялась за дело, какие намеки она роняла Джонни в мое отсутствие и сколько усилий приложила, чтобы ослабить его привязанность к Мэй.

– Сходите в кино, развейтесь, – к примеру, говорила она и выдавала нам билеты на очередной громкий фильм, которыми будто бы снабдила ее одна из клиенток; и само собой, что кинотеатр был вовсе не тот, где работала Мэй, а время сеансов подбиралось так, чтобы она не могла к нам присоединиться. Чаще всего билетов было четыре или пять – для холостых братьев Серано, их кузена и меня. Два билета создали бы у Джонни впечатление, что его к чему-то подталкивают; большая компания не давала ему шансов отвертеться. Потом вместо обычных четырех-пяти билетов у Розы на руках оказались только три: на этот раз в кино отправились Джонни, Лео и я. Перед сеансом Джонни извинился и куда-то отошел, так что я осталась наедине с Лео. По своей привычке он долго молчал, а потом внезапно изумил меня вопросом, хорошо ли я знаю русское искусство.

– Ну, кое-что я о нем знаю, – протянула я, пытаясь сообразить, куда он клонит. – А что?

Лео замялся и спросил, что мне известно о художнике по имени Врабел. Я честно ответила, что никогда о таком не слышала. И тут меня осенило.

– Как пишется его фамилия?

Получив ответ, я с облегчением выдохнула.

– Он не Врабел, а Врубель… Моя мама знала его жену и бывала в их доме. Очень хороший художник.

– А его странная картина, где женщина в перьях, – это что такое? – спросил Лео.

Я объяснила, кто такая Царевна Лебедь, заодно рассказав о Пушкине, его сказках и русском фольклоре.

– Хорошо быть художником, – сказал Лео. И, поколебавшись, выпалил: – Я люблю рисовать. Всегда любил. Я читаю все, что нахожу, об искусстве. Я многого еще не знаю, но мне кажется, я понимаю, что прекрасно, а что нет. А от мастерской меня тошнит, хотя я этого не показываю.

Внешне Лео чем-то напоминал воробышка – худенький, серьезный, с хохолком непокорных волос на макушке и мелкими чертами лица. Он говорил сбивчиво, отрывисто, и его волнение тронуло меня. Чувствовалось, что ему некому излить душу и что его признание получилось незапланированным, почти случайным. Я легонько дотронулась до его руки.

– Если все так серьезно, – заметила я, – тебе надо учиться.

Лео вздохнул.

– Обучение стоит денег. Откуда у нас лишние деньги? – Он встряхнулся и умоляюще покосился на меня. – Вы ведь никому не скажете, о чем мы говорили?

– Не скажу, если ты так хочешь. Как-нибудь покажешь свои рисунки?

– Хорошо. Когда никого поблизости не будет.

Мне стало его жаль. Понимаете, я считала, что у него хорошая семья, а по всему выходило, что он относился к родным как к обузе, потому что они ничем не могли ему помочь – и, конечно, не могли разделить его стремлений.

– Интересно, почему Джонни так долго нет, – сказала я, оглядываясь.

– Он позвонил Мэй из мастерской. Она должна подойти сюда. – Лео испытующе посмотрел на меня. – Он ведь вам нравится?

– Может быть, – ответила я неопределенно. По правде говоря, у меня не было ни малейшего желания обсуждать с Лео, что я чувствую к его брату.

– Он хорошо к вам относится. Правда-правда. Но вот к Мэй он относится совсем по-другому. Не знаю почему, – добавил Лео рассудительно. – У нее возле рта грубые морщины, когда она смеется…

Черт, да у него действительно был глаз художника. Я сразу же вспомнила морщины, которые он упоминал.

– Вчера за завтраком зашел разговор о том, что теперь, когда Винс женат, настала очередь Тони подумать о браке. И Джонни спросил у мамы, как бы в шутку, что будет, если он опередит Тони. Согласится ли она принять его жену?

Странно стоять и чувствовать, как в твоем сердце словно провернули мягкий нож. И пусть этот нож воображаемый и боль, причиняемая им, чисто моральная, – я никогда не забуду то ощущение жуткого, всепоглощающего бессилия. Ты дрожишь, стиснув сумочку до боли в ладонях, вокруг крикливые афиши с лицами кинозвезд, проходят какие-то люди, как тени, и предательская струйка пота стекает под шляпкой, щекоча висок.

Кажется, я все же нашла в себе силы пробормотать:

– Что ей мешает согласиться? Мэй – хорошая девушка…

Ужасная девушка, и даже имя у нее ужасное[5]. Май, Июнь… Тьфу! Еще бы Октябрем назвали, право слово. Впрочем, в далекой стране, которая при иных обстоятельствах была бы моей, говорят, в ходу имя Октябрина – в честь революции, которая по старому календарю случилась в октябре.

– Наша мама умеет держать лицо, – задумчиво промолвил Лео. – Но тут даже ее проняло. Она заговорила о том, что вот, Винс женился, а теперь ему плохо и он места себе не находит. Что надо подходить к выбору супруга с ответственностью…

– Мы не опоздали? – к нам подошел Джонни, на локте которого повисла Мэй. Ее лицо сияло оживлением, губы были ярко накрашены, ресницы – явно фальшивые – казались густыми и черными, как ночь. Короткое пальто бутылочного цвета дополнял пестрый шейный платок и легкомысленно сдвинутый на ухо черный берет.

– Я взял еще один билет, – добавил Джонни.

И опять этот влюбленный взгляд, устремленный на Мэй и словно отсекающий их двоих от остального мира. Меня охватила злость. Я чуть было не ляпнула – могли бы не трудиться, забрали бы мой билет и выпроводили меня из кинотеатра. Все равно я тут лишняя, еще более лишняя, чем Лео со своими несбыточными мечтами о художестве.

– А фильм-то говорящий, – сказала Мэй. – Обожаю кино со звуком!

То было самое начало эпохи, когда движущиеся на экране картинки обогатились речью, музыкой и всевозможными шумами, что в конечном счете повлекло за собой огромные перемены в киноязыке. Сейчас, конечно, странно вспоминать тогдашние дискуссии между теми, кто воспринимал кино исключительно по старинке, и теми, кто сразу же понял, какие возможности открывает звук. Что касается меня, то, боюсь, я не придала происходящим на моих глазах переменам никакого значения. Отчасти тут сказывалось влияние моей матери, которая, как и многие театральные актеры, невысоко ставила кинематограф, и все успехи Голливуда не могли заставить ее изменить свою точку зрения. Живя в городе, один процент населения которого работает в киноиндустрии, а остальные девяносто девять мечтают туда попасть, я оставалась равнодушной к кино и к сопровождающей его шумихе. Я не вешала на стену портреты звезд, не стремилась подражать нарядам актрис и даже не давала себе труда запоминать имена тех, кто находился на пике славы. Бывало, я смеялась во время просмотра, случалось мне и всплакнуть, но я ни на мгновение не забывала, что передо мной иллюзия и что моими чувствами более или менее успешно пытаются манипулировать. Возможно, сказывалось и то, что на мое детство выпала одна из самых страшных гражданских войн в истории – российская. Мне слишком рано пришлось столкнуться с тем, что такое отчаяние, потери, скитания, и оттого вымышленные страдания, которые я видела на экране, не действовали на меня так, как они действовали на обычных людей, не знавших, что такое попасть между жерновами двух миров. Выйдя из кинотеатра, я почти тотчас же забывала увиденное, и горячность, с которой другие зрители были готовы часами обсуждать выдуманных людей и происходящие с ними события, вызывала у меня скрытое чувство протеста.

Конечно, Мэй принадлежала именно к тому типу зрителей, от которого я была бесконечно далека. Все, что происходило на экране, вызывало поток живейших комментариев с ее стороны, и все она принимала за чистую монету. Она дергала Джонни за рукав, хватала меня за руку, громко хохотала в смешных местах, а в самый чувствительный момент полезла за платком и опрокинула на пол сумочку, после чего стала вслепую подбирать рассыпавшиеся под ногами мелочи. Но ей не хотелось пропускать происходящее на экране, и она громким шепотом потребовала от нас пересказывать ей, кто куда пошел и что вообще происходит. Сидящие по соседству зрители начали возмущаться, и Мэй, обрадовавшись тому, что ей подали повод, смачно их обругала. Наконец пытка завершилась, в зале зажегся свет, Мэй подобрала последние мелочи и проверила, все ли в сумочке на месте.

– Нет, ну как она ему сказала, а? – трещала она, когда Джонни вез нас обратно в машине, которую Винсу подарил Джино де Марко и которую Винс сплавил братьям. – Мне прям понравилось, как она поставила его на место! Отличный фильм, я бы и второй раз на него пошла… А ты, подруга, что молчишь?

– Устала, – коротко ответила я. – Завтра рано вставать.

«Какая я тебе подруга? Тоже мне, подругу нашла…»

– Устала она, – передразнила меня Мэй, сощурив бесстыжие серые глаза, и расхохоталась. – От чего ты устала – кавалеров перебирать? Мало ей Тони и этого, исполосованного, теперь и за Лео взялась…

– Ну, знаешь ли! – возмутилась я. – Что ты несешь вообще?

– Ой, да ладно тебе выделываться! Можно подумать, я не видала таких, как ты – которые ходят, задрав нос, словно они по жизни самый главный подарок… И ведь находятся мужики, которые на это покупаются! – обидчиво добавила она.

– Джонни, ей-богу, я ничего не понимаю, – объявила я, поворачиваясь к нему. – Скажи, я что, действительно произвожу такое впечатление? Будто я заигрываю с Тони, с Рэем, а теперь еще, оказывается, и с Лео!

Джонни смутился. Бедняга Лео, судя по его лицу, не знал, куда деться.

– Ну ты же притащила его в кино! – воскликнула Мэй.

– Вовсе нет! Просто Роза… миссис Серано сказала, что Лео может пойти с нами, потому что остальные заняты в мастерской. Вот и все!

– Ну, значит, Лео в пролете, – пожала плечами неисправимая Мэй. Она достала из сумочки зеркальце и проверила, не размазалась ли тушь. – Остаются Тони и Рэй. – Она выпятила губы, критически осматривая себя в зеркальце. – Знаешь, я тут подумала и решила – ты правильно делаешь вид, что не обращаешь на них внимания. – Она убрала зеркальце и ослепительно улыбнулась Джонни. – Не обижайся, милый, но твой братец – кобель, а Рэй – просто урод.

– Он не урод, – промолвил Джонни, и впервые за все время, что я слышала, как он разговаривает с Мэй, в его голосе прозвенело нечто вроде неудовольствия. – Он не виноват, что попал в ту страшную аварию. Врачи сказали, он чудом остался жив…

– Ну да, а когда пришел в себя, то не помнил даже своего имени. Ты его, конечно, жалеешь, но, по-моему, он все равно урод. Такие вещи даром не проходят. – Мэй обернулась, с вызовом глядя на меня. – В общем, подруга, тебе не повезло. Лучший из братьев Серано уже достался мне… и я никому его не отдам! – Она расхохоталась.

Возразить на это было ровным счетом нечего, и я была почти рада, когда Джонни притормозил возле моего дома. Входная дверь запиралась в десять вечера, и, когда я замешкалась, ища ключ, она неожиданно распахнулась передо мной. На пороге, царственно распрямившись во весь свой небольшой рост, стояла миссис Миллер. Туфли на максимально возможных в то время каблуках (шпилек еще не существовало), тщательно выглаженное платье, плотно сжатые губы, взор, источающий презрение, – для полного величия ей не хватало только пары лишних голов, изрыгающих огонь.

– Вы сегодня припозднились, мисс, – уронила она, с неудовольствием косясь на уезжающий автомобиль. – С чего бы?

– Икра, шампанское и разврат, – не моргнув глазом ответила я. Возможно, это была цитата из фильма, который я только что видела.

– Значит, опять кино, – невозмутимо констатировала миссис Миллер. – Надеюсь, машина хотя бы не краденая?

– Нет, это подарок одного гангстера, – отозвалась я.

– Представьте себе, я так и подумала, – с удовлетворением объявила она. И, пропустив меня в холл, миссис Миллер закрыла дверь.

8

Конечно, Джонни раскусил план матери – во что бы то ни стало разлучить его с Мэй. Любой другой на его месте постарался бы как-то выместить свою досаду на мне как на сообщнице, вольной или невольной, но Джонни никак не изменил своего ко мне отношения. Он всегда был мил, дружелюбен и сердечен. Вы скажете, что он выставил свое дружелюбие как барьер между мной и собой, который не позволял мне по-настоящему приблизиться к нему, и будете правы. Все, на что я могла рассчитывать – совместные походы в кино, в тир, в кафе и обмен незначительными репликами. Но даже если звезды складывались удачно и Мэй по какой-то причине не было поблизости, мы с Джонни никогда не оставались одни. Рядом всегда был Тони, Лео или Рэй, которого терпеть не могли все владельцы тиров, потому что он стрелял очень хорошо и почти всегда забирал какой-нибудь приз. Двоюродные братья одно время пытались состязаться с ним, но потом бросили это занятие, потому что он был намного лучше их. К призам – если это были не сигареты, например – Рэй относился довольно равнодушно и чаще всего отдавал их мне, так что дома у меня вскоре собралась небольшая коллекция мягких игрушек. Помню небольшое и довольно скромное заведение, в которое мы обычно заглядывали после тира. Там стоял музыкальный автомат – боже, я еще помню автоматы, в которых проигрывались не пластинки, а длинные валики, – и иногда я танцевала с Джонни или кем-нибудь из его братьев под музыку. Спиртное было запрещено, но в реальности продавалось на каждом шагу. Из-за низкого качества пойла бывали чудовищные случаи отравлений, но мало кого это останавливало. Впрочем, никто из нас спиртным не увлекался, мы разве что иногда пропускали бокал вина.

Вскоре к нашей компании присоединилась подружка Тони по имени Сэди, которая работала официанткой в подпольном баре. Она была рыжая, кудрявая и производила впечатление девушки неглупой, но изрядно потрепанной жизнью. На шее она носила черную бархотку, придававшую ей пикантный вид. Сэди уверяла, что подсмотрела ее в фильме у какой-то актрисы, но я почему-то не удивилась, когда она под большим секретом поведала мне, что бархотка скрывает шрам, которого она стыдится. Когда-то один из любовников, приревновав Сэди, пытался перерезать ей горло, но она вырвалась и ударила его по голове тяжелым предметом – иначе быть бы ей в морге. О случившемся она рассказывала со странным спокойствием, которое заставило меня предположить, что в ее жизни случались вещи и пострашнее этого нападения. Помню, ее не на шутку поразило, что Тони не поколотил ее, когда она совершила прямо-таки ужасный проступок – опрокинула соус для спагетти на его выходной костюм, которым он очень дорожил. Конечно, Тони не сдержался и наорал на нее, но мне трудно было представить, чтобы он поднял на нее руку, а вот она считала это само собой разумеющимся.

– Всю жизнь мне не везет с мужиками, – грустно констатировала Сэди, затягиваясь сигаретой. Мы сидели на подоконнике дамской комнаты, куда Сэди убежала, боясь новой вспышки гнева Тони, а я пошла за ней следом, чтобы ее успокоить. – Так ты уверена, что он не прибьет меня на месте? Чертов соус, и дернуло же меня размахивать руками, когда он оказался рядом…

Я снова терпеливо повторила Сэди, что ей ничто не грозит и она может вернуться в зал ресторана.

– Скажи, у тебя с ним что-нибудь было? Ничего? А то он иногда так на тебя смотрит… Не, я просто так спросила. Знаешь, иногда я думаю, что могла бы с ним замутить всерьез… Но, по-моему, ему от меня только постель и нужна.

– Мэй говорит, он кобель, – буркнула я.

– Ну раз уж Мэй так говорит… – Сэди холодно усмехнулась: она почему-то терпеть не могла подружку Джонни. – Ты ведь его любишь, верно?

– Я не люблю Тони, – сказала я, и это было чистой правдой.

– Я не о Тони говорю, – заметила Сэди и посмотрела мне прямо в глаза. Не зная, что на это можно ответить, я слезла с подоконника и одернула подол. В тот вечер на мне было синее платье с белыми тюльпанами, которое Роза скроила и украсила так, что даже незнакомые люди делали мне комплименты по его поводу.

– Она его не отпустит, – продолжала Сэди спокойно. – Но рано или поздно она ему надоест. Такие, как Мэй, всегда надоедают, потому что за душой у них ничего нет и предложить им нечего, кроме койки. Так что ты правильно делаешь, что сидишь в засаде и ждешь.

– Нет, – сказала я, внезапно разозлившись. – Я ничего не жду, и вообще я трусиха. Я даже не говорила ему, что люблю его.

– Ну, если он до сих пор этого не понял, он совсем дурак, – пожала плечами Сэди. – Говорю тебе: наберись терпения. Некоторые мужики похожи на плоды: надо ждать, когда он созреет и свалится к твоим ногам.

Вернувшись домой в тот вечер, я долго мерила шагами линялое ковровое покрытие в своей комнате. Любовь, которую я чувствовала, не походила на то, что я читала в книгах, и развивалась она тоже совсем не так, как мне хотелось бы. Порой я ощущала ее как обузу – и, честно говоря, я бы предпочла что-нибудь менее обременительное. Я никогда не видела в страданиях пользы, о которой так любят вещать некоторые сочинители, происходящие из обеспеченных семей, живущие в собственных домах и питающиеся по четыре раза в день. Также я терпеть не могла расхожую поговорку о том, что все, что ни делается, к лучшему, которая создана для того, чтобы оправдывать все подряд, не задумываясь. Мне был двадцать один год, и мои устремления в жизни были самые обыкновенные: я хотела найти своего человека, заработать достаточно денег, иметь свою семью и свой дом. Джонни мне понравился так, как не нравился ни один мужчина до него, но я понимала, что с его стороны могу рассчитывать только на дружбу, не больше. А дружба – всего лишь жалкая подачка там, где замешана любовь, и я не видела способа, как мне изменить свое положение. Может быть, Сэди была права и лучшим выходом было набраться терпения и ждать?

Через пару дней я неожиданно для себя вытащила из почтового ящика конверт, отправленный из Севастополя, штат Калифорния. Даже на чужбине моя мать ухитрялась выбирать именно те места, которые напоминали ей о России. В этом идиллическом городке она жила среди сливовых и грушевых садов вместе с Павлом Егоровичем, своим спутником жизни, некогда офицером царской армии, а ныне просто лицом без определенных занятий и средств к существованию. Средства эти моя мать неутомимо выцарапывала из бывшей жены моего отца, дамы с польскими корнями, которая жила в Париже и содержала небольшой фонд помощи эмигрантам. Боюсь, что мать прибегала к ее помощи гораздо чаще, чем позволяли приличия – причем деньги, которые она получала, никак не влияли на ее отношение к баронессе Корф, которую она всегда терпеть не могла и которую обвиняла едва ли не во всех своих злосчастьях. Конечно, именно баронесса Корф была причиной того, что мои родители так и не поженились, и именно из-за чрезмерной привязанности барона к супруге (которая, к слову сказать, сама развелась с ним через несколько лет после свадьбы) меня едва не назвали Амалией в ее честь. Мать всегда любила живописать, как она едва отбилась от требования Александра (моего отца) дать мне имя его бывшей жены, которую, судя по всему, он продолжал любить, несмотря ни на что. Фамилия отца мне тоже не досталась: в документах я значилась под фамилией матери – Коротич. Сама она была дочерью бедного священника, младшей из семи детей, большинство которых в разные сроки умерли от туберкулеза. Это навсегда поселило в ней страх перед болезнями легких, и, едва получив (благодаря моему рождению) влияние на моего отца, она стала требовать, чтобы он каждый год отправлял нас в Крым, на Ривьеру, в теплый климат, где болезнь не сможет ее настигнуть. Деньги отца открыли перед ней множество новых возможностей; она забросила театр (где и раньше, откровенно говоря, играла вовсе не главные роли) и – как она писала знакомым – «целиком посвятила себя дорогой дочери», а на самом деле зажила благополучной и размеренной жизнью, к которой, по-видимому, всегда стремилась. Все было бы хорошо, но тут грянула Первая мировая война, а через несколько лет – революция. Мы эвакуировались из Крыма, но отец после этого прожил недолго, и излишне говорить, что при своем бегстве он потерял все, чем владел. Моей матери было за тридцать, и ей предстояло заново начинать борьбу за существование; ну а я… Я была чем-то вроде зеро, на которое игрок, просчитавший все комбинации, ставил все свои деньги в надежде сорвать куш – и проиграл, потому что в казино начался пожар, которого он никак не мог предусмотреть. Никто не любит проигрывать, и никто не любит того, что постоянно напоминает ему о его промахе. Между мной и матерью никогда не было особой теплоты; последние года полтора мы почти не общались, и оттого конверт, который я извлекла из своего ящика, возбудил больше сомнений, чем радостных ожиданий.

Дома я, собравшись с духом, все же открыла его. Из конверта выпала фотографическая карточка – мать и Павел Егорович на фоне дома, который они снимали, – и листок, исписанный с обеих сторон аккуратным закругленным почерком. Мать спрашивала, как мои дела, хотела узнать, не нужны ли мне деньги, и приглашала приехать к ним – прямо сейчас, на Рождество, на Новый год, когда угодно. Я поставила карточку на стол, прислонив ее к вазе, и подумала, что никуда не поеду, но ответное письмо пришлю. Я взяла листок бумаги, проставила дату, написала «Дорогая мама», и тут меня заклинило. Не знаю, сколько я сидела и таращилась на листок, с которого на меня смотрели два слова, написанные по-русски. Я знала, что могу написать вежливо-безразличное письмо, элегантно-юмористическое и даже вполне искреннее, описав разные стороны своей жизни, но не было главного, ради чего стоит сочинять что бы то ни было – доверия к своему собеседнику, желания открыться ему. Мне потребовалась почти неделя, чтобы выдавить из себя короткое послание на одну страницу. Я благодарила за фотографию, рассказала, как недавно печатала на заказ триста конвертов с адресами гостей и пригласительных билетов на какое-то торжество, и среди прочего дала понять, что дела еще долго не позволят мне выбраться из Лос-Анджелеса. К письму я приложила рисунок – портрет, который однажды набросал с меня Лео и который показался мне вполне удачным. Фотографии у меня не было, да я и не любила фотографироваться – возможно, потому, что в кадре волей-неволей отражалась нищета, из которой я никак не могла выбиться, даже несмотря на то, что много работала и от клавиш машинки на кончиках пальцев у меня образовались мозоли. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что однажды я увижу свое фото на обложках иллюстрированных журналов, я бы сочла, что имею дело с жестоким шутником.

9

Я люблю Лос-Анджелес весной, когда цветет жакаранда[6], но осень в городе наводит на меня тоску. Туманы чередуются с ливнями, над дорогами нависает пелена смога. Изо дня в день одно и то же – работа в газете, работа дома, дешевая невкусная пища, Джонни, который не обращает на меня внимания, его братья и кузен со шрамом, не забыть отложить деньги для квартплаты, бензин опять подорожал, и мотор машины стал как-то не так постукивать, когда я завожу ее. Узнав о проблеме, Рэй вызвался взглянуть, в чем дело, и я приехала в мастерскую.

– Во сколько мне обойдется ремонт? – спросила я напрямик, когда он осмотрел машину.

– Ни во сколько, – ответил Рэй, вытирая испачканные маслом руки. – Я починю ее бесплатно.

– Ну нет! – возмутилась я.

– Я не беру деньги с друзей.

Он произнес эту фразу таким тоном, что я сразу смирилась, но Тони, который возился с машиной клиента и тоже слышал наш разговор, нахмурился.

– Эй, что за дела? – промолвил он по-итальянски. – У нас тут что, благотворительная организация? Пусть она заплатит.

– Заткнись, – холодно ответил Рэй, убирая полотенце, которым вытирал руки. – Между прочим, мастерская куплена на мои деньги, так что я сам решу, кто платит, а кто нет.

– Твои деньги? – возмутился Тони. – Да ты был сопляком! Мама получила право распоряжаться твоим наследством, так что это и наша мастерская тоже!

– Может, хватит, а? – не выдержал Джонни. Он выходил покурить и только что вернулся. – Мы все – одна семья! Мы не должны ссориться! – Он повернулся к мрачному, напряженному Тони. – Какое тебе дело, сколько он берет за свою работу? Он же не говорит, что ты должен помогать ему за бесплатно!

– Миротворец, – буркнул Тони, играя желваками. – Ты что, не понимаешь, что он пытается нам сказать? Это, видите ли, его мастерская, потому что ее купили на деньги, оставшиеся после его папаши. Скажите пожалуйста!

– Но ведь так оно и есть, – пожал плечами Джонни. – Я не понимаю, чего ты злишься?

– Чего я злюсь? – вскинулся Тони. – Его отец работал в нефтяной компании. Его мать за всю жизнь палец о палец не ударила. И что? Сделали они хоть что-нибудь для наших родителей, для нас? Я тебя спрашиваю.

– Сделали – посылали нам подарки на Рождество и дни рождения, а мне однажды даже купили велосипед, – ответил Джонни. – А помнишь, как Лина заболела скарлатиной? Врача тогда тоже дядя оплатил.

– Очень ей этот врач помог, раз она умерла, – огрызнулся Тони. – И ничего особенного они для нас не делали. Его отец мог бы моему отцу хорошую работу подыскать…

– Слушай, о чем мы говорим? – Джонни начал раздражаться. – Дядя был инженер, а не президент компании. Да, они жили в лучшем доме, чем мы, и у них были слуги, и Рэй ходил в хорошую школу. Ну и что?

– Я уж не говорю о том, что искать работу пьянице бесполезно, – вставил Рэй, широко улыбаясь.

– Ты что сказал? – заорал Тони, от неожиданности переходя обратно на английский. – Ты как назвал моего отца?

– Он был пьяницей, который не мог продержаться ни на одном месте, а потом его подставили и убили ни за грош, – ответил Рэй. – Мои родители, по крайней мере, были приличные люди.

– Ах ты сукин сын!

И в следующее мгновение они сцепились, причем по выражению их лиц я готова была поклясться, что на этот раз дело точно закончится смертоубийством. Заверещав от ужаса, я выскочила из мастерской и побежала в соседний дом – звать Розу, которая только одна и могла их образумить.

Роза была занята с клиенткой, но, едва услышав, в чем дело, извинилась перед ней и последовала за мной. Когда мы прибежали, из рассеченной губы Рэя текла кровь, а под глазом Тони красовался фонарь, но противники были полны жажды продолжать драку. Впрочем, появление Розы оказало на них отрезвляющее действие: они нехотя отошли друг от друга. Осмотрев боевые раны, Роза дала несколько советов, как минимизировать ущерб, а потом, не стесняясь моего присутствия, влепила драчунам по подзатыльнику, как будто они были маленькими детьми.

– Ай! – Потирая затылок, Тони сделал вид, что ему очень больно. – Мама!

– Как ты можешь драться с сиротой? – сердито спросила Роза.

– Этот сирота сам кого хочешь обидит, – буркнул Тони.

– Из-за чего вы поругались? – требовательно спросила Роза, переводя взгляд с сына на племянника.

– Да так, – нехотя уронил Рэй.

– Лину вспомнили, – сказал Тони. – Ну и как-то… слово за слово…

Роза распрямилась. Глаза ее сверкнули так грозно, что сын даже отступил на шаг.

– Не смей! – вспыхнула она.

– Кто такая Лина? – не удержавшись, вполголоса спросила я у Джонни.

– Наша сестра. Она умерла. Мама никогда о ней не говорит.

Лина – скорее всего, в честь Лины Кавальери, чья открытка с автографом, купленная по случаю у какого-то старьевщика, висела в ателье; но я решила, что с меня хватит и того, что я знаю, и ни к чему продолжать расспросы. Позже я случайно узнала больше – от Мэй, когда мы с ней, Сэди, братьями Серано и Рэем сидели в кафе после просмотра фильма. Мужчины отошли приветствовать какую-то компанию, Сэди удалилась в дамскую комнату, а Мэй, говоря то об одном, то о другом, добралась и до таких подробностей о семье Джонни, которые я не знала.

– Роза в молодости была что надо. Не красавица, но глаз не отвести, – сплетничала Мэй, затягиваясь сигаретой, на которой остался отпечаток ее ярко-красной помады. – Она могла выйти за Джино де Марко, но в ту пору его посадили в тюрьму. Болтали, что он еще убил человека, и Розе это не понравилось. Короче, она вышла за Карло Серано. Он был добрый, покладистый, спокойный – в общем, добавить бы деньги, так мечта любой нормальной женщины. Но особых денег у него не было. К тому же он играл на скачках и частенько просаживал даже то, что зарабатывал. Потом Джино вышел из тюрьмы, предложил Розе уйти к нему, но она ответила, что она честная женщина. Один муж, одна семья, и никаких походов налево. Через пару лет Джино женился на другой, но она здоровьем подкачала. Три раза рожала мертвых детей, потом родила дочь Флору, а потом выяснилось, что у нее чахотка. Зато дела у Джино пошли в гору, потому что сухой закон дал ему возможность развернуться. А Карло, наоборот, стал много пить, и Роза ничего не могла с этим поделать. Когда их единственная дочь Лина заболела, Роза сказала, чтобы он привел врача. Он ушел, встретил приятелей, загулял с ними и забыл, что дочь больна. Роза потом дозвонилась до брата Карло, он прислал доктора, но было уже поздно: Лина умерла. Роза устроила мужу ужасную сцену, кричала, что проклинает тот миг, когда согласилась выйти за него. В общем, случившееся как-то его образумило. Он нашел работу, стал регулярно приносить хорошие деньги, перестал пить. А потом полиция смертельно ранила его во время облавы.

– То есть он не сказал жене, кто именно взял его на работу? – спросила я.

– Не сказал.

– Но Джонни уверен, что де Марко подставил его отца?

– Тебя что-то не устраивает? – Мэй с вызовом прищурилась.

– Нет, ну подумай сама: сдавать собственный склад полицейским, рассчитывая на то, что они убьют Карло… а если бы он ушел со склада до облавы? Если бы сразу же сдался? Или если бы убежал? И потом, зачем столько сложностей – полиция, облава… Куда проще организовать несчастный случай – или убийство во время уличного ограбления, например, если уж де Марко и в самом деле хотел от него избавиться.

– Ну раз ты так говоришь, поверю тебе на слово. – Мэй насмешливо улыбнулась сквозь дым. – Только вот сам Карло был убежден, что Джино все подстроил. Он успел сказать это Винсу и заставил его пообещать, что он и его братья никогда не будут иметь дело с Джино и еще – что они не попытаются отомстить за Карло.

– Даже так?

– Конечно. Потому что Джино убить их – раз плюнуть. Карло не хотел, чтобы его дети пострадали. Он и так винил себя в том, что Лина умерла.

– О чем говорим? – поинтересовалась Сэди, подходя к нам и садясь за стол.

– О мертвецах, – ухмыльнулась Мэй, сминая окурок в пепельнице.

– Фу, гадость какая. – Сэди брезгливо передернула плечами. – Другой темы найти не могли?

Мэй расхохоталась. Сэди в ответ смерила ее неприязненным взглядом и отвернулась. Вернулись наши спутники, и разговор продолжился, но уже совсем о другом.

Рэй починил мою машину, и на радостях, что она больше не доставляет мне хлопот, я расцеловала его в обе щеки.

– Этого мало, – усмехаясь, заметил Тони из другого угла мастерской. Он и Джонни чинили старый, видавший виды кабриолет – возможно, выпущенный еще до Первой мировой войны.

– А ты и этого не получишь, – парировала я. Тони сразу же перестал улыбаться.

Мужчины и женщины по-разному воспринимают некоторые слова, и эта фраза, которую я ляпнула от избытка хорошего настроения и – будем откровенны – невеликого ума, однажды мне аукнется.

– Может, пойдем завтра в кино? – предложил Рэй.

– Не могу, на неделе я занята, и на следующей, наверное, тоже. Миссис Блэйд принесла мне толстую рукопись на перепечатку. Ей сказали, что за романы больше платят, ну, она и написала роман. Поразительная женщина.

– Может, тебе стоит найти работу получше? – спросил Рэй. – Невозможно же всю жизнь перепечатывать всякую ерунду.

– Знаю, но кем еще я могу быть? Продавщицей? Официанткой? Все это несерьезно.

– А в кино не хочешь попробоваться? – спросил Джонни.

– Актрисой? Еще чего не хватало. Актрисой, – торжественно заключила я, – я не буду никогда!

10

Роман миссис Блэйд я переписывала на машинке чуть ли не месяц – она дополняла отдельные главы по ходу дела и несколько раз перекраивала финал. Речь в книге шла о девушке-официантке, которая случайно знакомится с богачом. У богача есть надменная красавица невеста, которая его не любит, а у героини – жених, грубиян из автосервиса. По тексту было ясно, что миссис Блэйд не имеет ни малейшего понятия о том, как работают и чем живут официантки, равно как и о работниках автосервиса. Я все терпела, так как она платила аккуратно, не опускаясь до фокусов в духе Фрэнка Гормана. Несколько раз она советовалась со мной по поводу отдельных моментов, и я старательно воздерживалась от любой критики в адрес ее сочинения – не только потому, что миссис Блэйд мне платила, но и потому, что меня невольно трогала ее наивность, странная для женщины сорок с лишним лет от роду. Я мало что знала о ее жизни – она глухо упоминала, что приехала с юга и что выросла в большой патриархальной семье, глава которой, как я заключила по кое-каким замечаниям, был несносным тираном. Я угадывала, что миссис Блэйд бесконечно одинока, как бывают одиноки только люди, не находящие себе места в жизни. Муж ее то ли ушел, то ли умер, сын работал в страховой компании и отдалился от нее. Она носила длинные темные платья чуть ли не по щиколотку (не дай бог открыть колени), тяжелые бусы с претензией, шляпки без украшений и некрасивые туфли без каблуков. Воспитанная в строгости, она никогда не пользовалась косметикой и не подкрашивала волосы. Она была старомодна, застенчива и принадлежала к тем людям, которые возбуждают жалость, а у людей определенного склада – раздражение. Я не рассказывала миссис Миллер о миссис Блэйд (потому что была уверена, что старухе и так все известно о моей посетительнице), и миссис Миллер сама высказалась о пишущей даме с присущей ей определенностью.

– Настоящая леди, сейчас уже таких не делают, – сказала она. – И не ценят.

И минутой позже:

– Таких, как она, мужья начинают обманывать еще до свадьбы.

– Вряд ли нас это касается, миссис Миллер, – дипломатично заметила я. Старуха свирепо фыркнула и удалилась отчитывать кого-то из жильцов за то, что он играл по вечерам на флейте, раздражая своих соседей.

Из-за работы (ведь, кроме печатания на дому, я должна была еще вкалывать в газете) я совершенно упустила подробности ссоры Джонни с Мэй. Кое-что мне потом рассказала Сэди, кое-что – Рэй, Лео и Тони. Похоже, что ссора вспыхнула на ровном месте из-за того, что Джонни показалось, что Мэй с кем-то флиртует. Мэй вспылила, и все завершилось скандалом, в ходе которого она швырнула в Джонни тарелку. Не знаю, кто больше – Роза или я – надеялся, что между Мэй и Джонни все кончено, но надеждам этим не суждено было сбыться: уже через два дня они помирились, и когда я снова их увидела, все указывало на то, что ссора только укрепила их отношения. В тот вечер мы всей компанией отправились в кино, и, когда Мэй стала хихикать и прямо в зале целоваться с Джонни, нервы у меня не выдержали. Я встала с места, сказала, что я, кажется, уже видела этот фильм, и вышла из зала. Рэй выскочил следом за мной, но я находилась в таком взвинченном состоянии, что едва обратила на это внимание. Свежий воздух немного отрезвил меня, и на улице я остановилась. В соседнем кинотеатре, поменьше и попроще, шел фильм с Бастером Китоном[7], и Рэй предложил пойти туда. Народу в зале было меньше, чем в том, откуда мы ушли, что вполне меня устраивало, но все же я не могла смеяться со всеми. Раз или два, впрочем, я нашла в себе силы улыбнуться во время просмотра – и тут я заметила, что Рэй смотрит не на экран, а на меня.

– Что? – спросила я.

– Ничего.

– Точно?

(Дурацкий диалог, конечно; а вы хотите, чтобы в жизни все реплики, как в хорошем сценарии, имели смысл?)

– Я тебе не нравлюсь? – внезапно спросил мой спутник.

Я смутилась.

– Послушай, я хорошо к тебе отношусь, – сказала я. – Но…

В сущности, после «но» можно было и не продолжать, и мы оба это поняли.

– Хотел бы я, чтобы ты хоть иногда смотрела на меня так, как ты смотришь на Джонни, – безжизненным голосом промолвил Рэй, глядя на экран, где суетился маленький человечек в мешковатом костюме и маленькой плоской шляпе-канотье.

– Что, очень заметно, что он мне нравится? – Рэй кивнул. – И он тоже знает?

– Конечно.

– Я ему не нужна, – пробормотала я. – Совсем.

Неожиданно мне все надоело. Никчемная жизнь, никчемная любовь, никчемная работа – сколько еще я буду все это терпеть? Я внутренне бунтовала, и бунт требовал действий, не важно каких. У меня были деньги, которые мне заплатила миссис Блэйд, и машина, которую починил Рэй. На Новый год неожиданно для всех, и в том числе для себя, я собралась и уехала в Севастополь, который находится недалеко от Сан-Франциско, так что ехать туда из Лос-Анджелеса не сказать чтобы близко. Когда я вышла из машины, мать выбежала из дома мне навстречу.

– Боже мой! Почему же ты не предупредила? Дай-ка я на тебя посмотрю! Это твоя машина? Ну, заходи, заходи, мы с Пашей уж и не надеялись тебя увидеть…

Мать прекрасно выглядела, ее глаза смеялись, и она, похоже, действительно была рада меня видеть. Отлично одета, русые волосы подстрижены и уложены модными волнами. Она всегда тщательно следила за собой, и не слишком наблюдательный человек мог бы дать ей лет тридцать (а она с удовольствием бы их приняла).

Она показала мне сад – маленький, но симпатичный, полный разных фруктовых деревьев, и, кивнув на одну из яблонь, добавила, что зовет ее жадиной.

– Как ее ни тряси, она не отдает некоторые яблоки, которые висят наверху, – объяснила мать. – И они не падают, представляешь? Висят и висят, даже когда сгниют и сморщатся… И когда яблоня снова начинает цвести, они остаются на месте!

И в самом деле, на верхушке яблони были видны скукожившиеся почерневшие плоды, которые странным образом придавали ей не мрачный, а скорее живописный и необычный вид.

В саду к нам присоединился Павел Егорович – спокойный человек с седыми усами и неистребимой офицерской выправкой, который умел и любил готовить превосходные борщи. Если бы не выправка, вы бы ни за что не угадали, что перед вами храбрейший воин, который до последнего сражался с большевиками в Крыму под командованием Слащева[8]. В моем присутствии Павел Егорович всегда смущался и говорил мало и редко, но я была рада, что он находится рядом с моей матерью. Он бы точно не дал ей наделать глупостей, к которым она, как я считала, имела склонность.

Мы поужинали втроем, я рассказала о своей работе, о миссис Блэйд и немного – о знакомстве с Розой Серано. Мать поведала, как Павел Егорович варит сливовое варенье, которое восхищает всю округу. Вообще Севастополь ей нравится, и климат тут прекрасный. (Она не любила большие города и никогда не скрывала этого.)

– Конечно, мы бы хотели выкупить дом, чтобы он был только наш, – сказала она. – Но хозяева не хотят его продавать.

Я едва не поперхнулась чаем, который пила, и поспешно поставила чашку на блюдце.

– Так у вас есть деньги на покупку дома? Баронесса Корф прислала?

– Эта интриганка? Ха! – Мать сделала презрительный жест. – Нет, я получила наследство после Герберта. Ты его, наверное, помнишь – это благодаря ему мы сумели перебраться из Константинополя в Париж, а потом из Парижа в Америку.

Герберт был дипломатом. Мне вспомнилось что-то сухощавое, длиннолицее, всегда корректно одетое и донельзя скучное. Он был женат, но мою мать это не остановило. Говорить о любви с ее стороны, я думаю, не имеет смысла – она просто искала того, кто мог поднять ее на ту же высоту, что и мой отец.

– Я очень рада, что у вас теперь есть деньги, – пробормотала я.

– Он мог бы и побольше мне оставить. – Ответ был типичным для моей матери. – У него был рак, и Герберт хотел, чтобы я приехала к нему в больницу, представляешь? Как будто видеть умирающих – то еще удовольствие.

– Он просто хотел попрощаться с тобой, – сказала я, ежась от ее бессердечия. Я не любила Герберта, но не видела ничего хорошего в том, чтобы о нем говорили таким тоном.

Мать холодно улыбнулась.

– Он уже попрощался с нами, когда заявил, что его семья важна для него и вообще нам лучше расстаться. Я пять лет угробила на этого олуха, который дарил шелковые чулки с таким видом, будто делает величайшее одолжение в жизни. Пять лет!

Павел Егорович молчал, глядя в угол. Я бы дорого дала, чтобы знать, что он думает сейчас.

– Значит, ты не поехала в больницу? – спросила я.

Мать пожала плечами.

– Когда я приехала, он уже умер. Адвокат его семьи сказал мне, что они могли бы оспорить завещание, но не хотят скандала.

Я подумала, что в действительности все обстояло иначе: как только моей матери намекнули, что могут оспорить завещание, она пригрозила устроить скандал, и семья пошла на попятную. Павел Егорович шевельнулся, поднялся с кресла.

– Пожалуй, я пойду покурю снаружи, – сказал он, виновато улыбаясь.

– Паша! Смотри не простынь! – с тревогой крикнула мать ему вслед, когда он вышел из комнаты. Почему-то я вспомнила, что она всегда говорила эти слова и моему отцу, и своему очередному спутнику, даже если на улице было жарко.

Я допила чай. Бок самовара лоснился в сумерках, и я подумала, что надо спросить, где моя мать ухитрилась его раздобыть. Но ее вопрос опередил мой.

– Скажи, ты, случаем, не собираешься замуж?

– Я? – только и могла пробормотать я.

– Ну а кто же еще? У тебя есть кто-нибудь на примете?

– Ну… – осторожно протянула я, прикидывая, до каких пределов можно довериться моей матери, – мне нравится один человек…

– А у него есть деньги?

Вот, пожалуйста. Какой смысл рассказывать ей про Джонни, его лучистую улыбку, его доброту, вообще все, что мне в нем нравится?

– Ты ничего другого спросить не могла? – колюче осведомилась я.

– Значит, нет, – констатировала мать, пожимая плечами. – Не понимаю, на что ты злишься. Жизнь материальна, и чем скорее ты это поймешь, тем проще тебе будет. Для достойной совместной жизни тоже нужны деньги, и никуда от них не деться. Взять хотя бы детей…

– Он влюблен в другую, – перебила я ее. – И она… Она просто потаскушка.

– Тем лучше, – уверенно сказала мать. – Значит, ты можешь забыть о нем. Он тебя не стоит.

– Я не могу о нем забыть, – упрямо проговорила я.

– Детские фантазии, Танюша. Пора тебе повзрослеть!

Второго января я поехала обратно в Лос-Анджелес. Дорога была мокрой от дождя, кое-где на нее наплывал туман, черные кипарисы и раскидистые пальмы, выстроившиеся вдоль шоссе, казалось, провожали меня недоброжелательными взглядами, и я была рада, когда наконец добралась до своего дома. Все-таки долгие путешествия всегда выматывали меня, и больше всего я любила путешествовать, лежа на диване с интересной книжкой в руках.

Наверное, именно тогда, когда я села ужинать (снаружи лил ливень, а из еды у меня осталась только пачка печенья и немного кофе), в другой части города Джонни и Мэй вышли из кинотеатра, в котором она работала, и сели в машину, которую Джино подарил Винсу на свадьбу. На скользкой дороге грузовичок, ехавший по встречке, занесло. Пытаясь избежать столкновения, Джонни вывернул руль, но неудачно, потому что грузовичок врезался в автомобиль с той стороны, где сидела пассажирка. Машину отбросило на несколько метров. От удара Мэй скончалась на месте, а Джонни, весь в крови, выбрался наружу. Сбежались зеваки, появился полицейский, кто-то привел врача из многоэтажного дома, стоящего поблизости, и врач констатировал переломы у водителя грузовика и смерть Мэй. Свидетели позже вспоминали, как Джонни повторял: «Нет, этого не может быть, боже мой! Я убил ее… Я ее убил!» Доктор сказал, что даст ему успокоительное и осмотрит его травмы, и повел его в свой кабинет. В приемной он на минуту оставил Джонни, а когда вернулся, того уже не было. Врач решил, что пациент вернулся на место аварии, и пошел туда, но как выяснилось позже, Джонни поступил иначе. Выйдя из кабинета, он направился к лестнице, шатаясь, поднялся по ней почти до самого верха, а затем бросился в пролет.

11

Утром на работе я печатала под диктовку Фрэнка Гормана заметки для отдела хроники. Когда после описания кражи в ломбарде пошло сообщение об аварии и последовавшем за ней самоубийстве водителя, я похолодела.

– По документам погибшим оказался некий Джон Сорано, двадцать лет от роду… Тат, почему ты остановилась?

– Сорано или Серано, Фрэнк?

– Может быть, Серано. Ну пиши Серано, если тебе так хочется.

– Что значит – мне хочется? – возмутилась я. – Ты вообще понимаешь, что говоришь?

Больше всего мне в тот момент хотелось, чтобы происходящее оказалось сном.

– Ты что, его знала? – с любопытством спросил репортер.

– А ты не знал? Джонни Серано – это сын портнихи, которая шила для твоей жены!

– Да? – равнодушно промолвил Фрэнк, почесывая голову. – Ну и что?

– Ты сказал, что с ним была Мэй Финли. Пассажирка, которая погибла в результате аварии. Фрэнк, ты уверен, что ее звали именно так?

Я была близка к истерике. Если бы репортер полистал свой блокнот и сконфуженно признался, что в машине была вовсе не Мэй Финли, а неизвестная мне женщина, можно было бы счесть, что речь идет о других людях. Боже, боже, пожалуйста, сделай так, чтобы это был не Джонни, чтобы…

– Да я точно записал, – пожал плечами Фрэнк. – Мэй Финли, двадцать пять лет, и Джон Сорано – ну, разве что насчет фамилии парня я мог дать маху. Да какая разница, – заключил он, – все равно это обычное сообщение строк на десять…

Я не знаю, как я допечатала ту проклятую заметку, после которой последовали еще пять других, а потом пришел один из редакторов и потребовал срочно перепечатать статью с его правками. Я пробормотала, что мне надо отлучиться на пять минут, бросилась к свободному телефону и дрожащим голосом продиктовала телефонистке номер Розы. На том конце провода долго не отвечали. Наконец трубку сняла служанка Мария.

– Я могу поговорить с Розой? – отчаянно выкрикнула я.

– Хозяйка не может ни с кем сейчас говорить, – промолвила Мария своим низким голосом с густейшим итальянским акцентом. – У нас горе.

– Так Джонни и в самом деле…

У меня не хватило сил закончить фразу.

– Вы уже слышали? Да, он умер.

Я уловила в трубке отзвуки мужского голоса – кто-то вошел в комнату на другом конце города и заговорил с Марией.

– Это Тони? Мария, дай мне его, пожалуйста…

Мария объяснила ему по-итальянски, кто звонит. Должно быть, он сразу же взял у нее трубку, потому что уже через мгновение я услышала его голос:

– Алло!

– Тони, неужели это правда? – вырвалось у меня. – Я просто поверить не могу… Как он мог?

– Ты меня спрашиваешь? – мрачно спросил Тони.

– Прости, пожалуйста, – пробормотала я.

Он вздохнул, видимо, пытаясь подобрать какие-то слова – и не находя ни одного.

– Мы всю ночь не спали, – сказал он. – Мама только что уснула. Лучия уговорила ее лечь.

– Лучия тоже у вас?

– Конечно.

Вот, значит, как. А мне даже никто ничего не сказал. Впрочем, чему я удивляюсь – ведь для них я была никто.

– Прости, я не могу сейчас говорить, – сказал Тони. – Если сможешь, приезжай, пожалуйста. Любая поддержка нам очень нужна.

– Конечно, – воскликнула я, – я приеду, как только освобожусь!

Едва рабочий день закончился, я поспешила к своему автомобилю и даже не сняла нарукавники, которые обычно надевают машинистки, чтобы предохранить одежду от преждевременного стирания и летящей с лент машинок черной пыли. Только уловив чей-то вопросительный взгляд в доме Серано, я опомнилась, поспешно сняла их и убрала в сумочку.

Ателье было закрыто, но в дверь то и дело звонили все новые и новые люди, которые пришли выразить свои соболезнования и спросить, не могут ли они чем-то помочь. Роза сидела в гостиной в очень красивом черном платье, отделанном кружевом. Черты ее лица словно стали суше, углы рта трагически оттянулись книзу, глаза поражали нездоровым, каким-то нездешним блеском, и в волосах стали явственно видны тонкие седые пряди. Мне казалось, что мою скорбь не выразят и тысячи слов, но в действительности меня хватило только на беспомощное:

– Миссис Серано, мне так жаль… Так жаль!

Она распахнула объятия, и я бросилась к ней и зарыдала у нее на плече. Потом кто-то отвел меня и усадил в углу, и, вытирая слезы, я увидела, что это Лучия, находившаяся на последних неделях беременности. Она сильно располнела и еле передвигала распухшие ноги, и мне стало стыдно.

– Лучия, простите, ради бога, что я причиняю столько хлопот… Может быть, вам лучше сесть? – Говоря, я поднялась с места.

– Нет-нет, не волнуйтесь, со мной все хорошо, – замахала она руками.

– Вы уверены?

– Ну конечно, уверена.

Отец Розы находился тут же, и меня поразило потерянное выражение его лица. Что он должен был чувствовать, потеряв внука, которого любил и которым в глубине души наверняка гордился? Луиджи отошел к окну и, думая, что его никто не видит, достал платок и вытер набежавшие слезы. Мне хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, но я могла только плакать, как он.

Вошел Винс, суровый, со складками у рта, которые состарили его. Роза говорила с какими-то посетителями, и он подошел к жене.

– Ну что? – спросила она, с тревогой понизив голос. – Он согласился?

Ее муж коротко мотнул головой.

– Нет.

– Ужасно, – растерянно пробормотала Лучия, и ее нижняя губа задрожала. – Что же теперь будет?

– Не знаю, – мрачно ответил Винс.

Из дверей, которые вели в столовую, показался Тони, за которым шли Лео и Рэй. Мы обменялись приветствиями, и я не могла удержаться от скверной мысли, что променяла бы одного Джонни Серано на всех его братьев, родных и двоюродных. Чтобы он мог сказать мне «Добрый вечер, мисс» – вместо них. Я бы даже согласилась снова видеть его рядом с Мэй, лишь бы он остался жив…

– Ты не позвонил, – сказал Тони, подходя к старшему брату. – Значит – нет?

– Что я могу поделать? – завелся Винс. – Священник в своем праве! Церковь не приемлет самоубийц!

– Ага, а что самоубийца твой родной брат, ты уже забыл?

– Ты спятил? – возмутился Винс. – Джонни был лучшим из нас! Как я могу его забыть?

– Что случилось? – спросила я. Меня оскорбляла эта перепалка в доме, где еще витал дух Джонни и где в каждой комнате оставались вещи, которых он касался и которые только вчера принадлежали ему.

– Священник отказывается хоронить Джонни, – сказал Рэй. – Потому что тот покончил с собой.

– Он сильно мучился? – задала я вопрос, который жег мне губы с той минуты, как я переступила порог.

– Нет. Врачи сказали, он сломал шею в падении и умер еще до того, как разбился, – ответил Тони.

Лучия всхлипнула и прижалась лицом к груди мужа. Он рассеянно погладил ее по голове.

– Что будем делать со священником? – спросил Рэй, обращаясь к двоюродным братьям.

– А что с ним можно сделать? – мрачно осведомился Винс. – Деньги я ему уже предлагал. Бесполезно.

– Может быть, кто-нибудь другой сможет его уговорить? – неожиданно подал голос Лео.

Братья переглянулись. Тони тяжело повел челюстью, Винс потемнел лицом.

– Нет, – промолвил он тяжелым голосом, – мы не пойдем к Джино де Марко. Ни за что!

– Но… – начал Лео.

– Это де Марко его убил, – с ожесточением сказал Тони. – Джонни погиб из-за его проклятой машины. Второй раз из-за де Марко мы теряем члена нашей семьи. Уже второй раз!

…Похороны состоялись в пасмурный день. Все было как полагается, включая и отпевание в церкви, из чего я заключила, что со священником все же удалось договориться. Джонни лежал в гробу в том же самом костюме, в котором я видела его на свадьбе Винса, но я не узнала человека, которого любила. Над телом как следует поработали, и меня не покидало ощущение, что я вижу не Джонни, а раскрашенную куклу, сохраняющую с ним лишь отдаленное сходство. Что вообще такое – смерть? Вот только что был человек, жил, смеялся, дышал, радовал близких – и вдруг его нет, а то, что было его телом, засовывают в деревянный ящик и закапывают под музыку, которая ему вряд ли понравилась бы, с цветами и венками, на которые он при жизни даже бы не посмотрел. Женщины на похоронах плакали, некоторые причитали в голос, но Роза стояла, как окаменевшая, опираясь на руку своего отца. Мне самой было безумно плохо, но я боялась даже помыслить о том, что творилось у нее на душе.

Ближе к вечеру я вернулась к себе и легла на кровать, не зажигая свет. За стеной мурлыкало радио, на кухне заворчал холодильник, потом умолк. Вместо мыслей в голове проплывали какие-то обрывки слов и ощущений, слезы текли по щекам и скатывались на подушку. Засыпая поздно ночью, я пожелала, чтобы Джонни мне приснился, но он так и не пришел – возможно, потому, что даже при жизни ему было неинтересно слушать, как я его люблю, а после смерти и подавно. Утром я опоздала на работу и получила от начальства выволочку.

12

Будем откровенны: прежде я общалась с Розой и ее родными только потому, что это помогало мне чаще видеться с Джонни. После того как он поставил в своей жизни точку, шагнув в пролет, его семья утратила для меня всякое значение. Несколько раз мне звонил то Рэй, то Тони, то Роза, но я предпочитала быстро сворачивать разговор, а потом вообще перестала отвечать на звонки. В те дни я была совершенно раздавлена, но вместе с тем мне не хотелось ни с кем делить свое горе. Никакие утешения меня тоже не устраивали, потому что я инстинктивно чувствовала, насколько они бесполезны. Но однажды, когда я вышла на Мэйн-стрит в обеденный перерыв, чтобы перекусить, меня окликнул знакомый голос, и, повернувшись, я увидела Сэди. На ней была новая шляпка, очень элегантная, и сумочка у подружки Тони тоже была новая. Сэди объявила, что очень рада меня видеть, и проследовала за мной в кафе, хотя до него было не так уж близко. (Я не любила сталкиваться вне работы с коллегами и оттого предпочитала не ходить в забегаловки возле редакции, которые посещали они.)

– Что-то тебя давно не было видно, – сказала Сэди, садясь за столик и скользнув изучающим взглядом по моему лицу.

– Что, нужно объяснять почему? – вяло заметила я.

– Ну, наверное, не стоило так резко пропадать. Ребята беспокоились, как-то заехали тебя навестить, но старая ведьма их не пустила.

Чудесная миссис Миллер. Я ощутила к ней прилив симпатии.

– Со мной все в порядке, – сказала я. – Шикарная шляпка.

– И не говори! – Сэди оживилась. – Двадцать пять долларов, представляешь? Я ему говорю: зачем такая дорогая, а Тони говорит: да ладно тебе, раз нравится – носи. Купил ее и подарил мне!

– Он что, чинил машину какого-нибудь миллионера? – полюбопытствовала я.

– Машину? – Сэди смутилась. – Нет, ты что… Он теперь в гараже появляется только для виду.

– В смысле, он нашел другую работу?

– А ты разве не в курсе?

И Сэди рассказала, что Винс, Тони, Рэй и Лео отправились к Анджело Торре и попросили его повлиять на священника, который не хотел отпевать Джонни. Торре согласился помочь, но выставил условие, что отныне они будут работать на него, потому что ему нужны люди, и теперь все они входят в его банду.

– Может, мне не стоит этого говорить, – пробормотала Сэди, водя пальцем по краю своего стакана, – но мне не нравится, что Тони впутался… ну, ты понимаешь во что.

Зато ей нравилась шляпка, которую он купил на деньги, заработанные, прямо скажем, вовсе не тем, что переводил через дорогу старушек. По молодости мне казалось, что люди должны проявлять больше последовательности, и даже при всем желании я не могла проникнуться к Сэди сочувствием.

– Боишься, что его могут посадить? – спросила я.

– Не только. Гораздо хуже, если с ним что-нибудь случится. В их бизнесе бывают такие разборки…

Я поймала себя на том, что мне надоело обсуждать Тони, и решила сменить тему.

– Ты работаешь все там же, в Калвер-сити?

– Да.

Сэди немного смутилась, отвечая на самый обычный вопрос. Мне бы задуматься почему. Сейчас-то, конечно, я бы мигом сообразила, что человек, который работает в Калвер-сити, не ездит обедать на Мэйн-стрит, и, стало быть, вероятность того, что он столкнется там с некой машинисткой, равна нулю. Из данного заключения неизбежно вытекало следующее: раз встреча все-таки произошла, значит, она вовсе не была случайной. Но зачем Сэди приезжать, ждать меня у здания редакции, затем изображать радость от якобы неожиданной встречи и вообще тратить на меня свое время? Мы не были подругами и даже не слишком хорошо знали друг друга. Другое дело, если бы кто-то попросил ее разыскать меня и узнать, как у меня дела – например, кто-то по имени Тони Серано.

– Знаешь, – сказала Сэди, чтобы увести разговор от опасной темы, – а я недавно была в центральном актерском бюро. Относила им свое фото и анкету.

Я слышала об этом бюро и знала, что оно в основном подыскивает статистов для массовок.

– Как впечатления? – спросила я.

– Много народу, всюду очереди, так что приходится подождать, пока тебя примут. Мужчинам проще: если он хорошо держится в седле, есть шанс попасть в какой-нибудь вестерн. Вообще неплохо уметь что-то делать: танцевать, например, или говорить по-французски. Чем больше ты умеешь, тем выше шансы, что ты не будешь сидеть без приглашений.

– Тебя уже куда-нибудь пригласили?

– Пока нет, но я ведь только что записалась. К нам в бар ходит один фотограф, он меня и снимал. Посмотрела я на эти фотографии и подумала – а что я теряю? Лучше ведь попробовать, чем ничего не делать и потом терзаться, что ты, может быть, упустила свой шанс.

– Разумно, – сказала я и посмотрела на часы. – Слушай, мне уже пора возвращаться. Была очень рада повидаться с тобой. И не останавливайся, пока не станешь звездой, – полушутя-полусерьезно добавила я.

Сэди расцвела и поправила шляпку.

– Больше ничего не хочешь сказать? – заметила она, вопросительно глядя на меня. – Передать привет ребятам, например…

– А, да. Конечно.

Передай им привет и скажи, что я желаю им удачи в нелегальной торговле спиртным, рэкете или чем еще они там занимаются, съязвила я мысленно. Но только мысленно.

– Ты бы как-нибудь зашла их проведать, – нерешительно сказала Сэди.

– Да, конечно, как-нибудь обязательно, – ответила я, отлично зная, что больше никогда не встречусь с братьями Серано, их матерью или кузеном со шрамами. – Просто… Я ужасно себя чувствовала, когда узнала о смерти Джонни. Я до сих пор ужасно себя чувствую, и если я увижу кого-нибудь из них… я буду думать только о том, кого больше нет, – добавила я изменившимся голосом.

Сэди понимающе кивнула. Мы обменялись еще несколькими незначительными фразами и попрощались.

Вернувшись в редакцию и снимая пальто, я услышала краем уха, как сотрудники обсуждают кого-то из отсутствующих коллег.

– Бросьте, она милая девушка, – сказал фотограф Роджер Экер. – И никакая она не высокомерная, просто застенчивые люди производят такое впечатление.

– Ладно, она не высокомерная, – проворчал Фрэнк Горман. – Но я все равно ее не понимаю. Ни с кем не дружит, никого к себе домой не приглашает…

– А, – оживился фотограф, – так ты хотел бы, чтобы она пригласила тебя к себе домой? Интересно, что об этом подумает твоя жена?

– Иди ты к черту! – рассердился Фрэнк. – Я просто хотел сказать, что это нормально – общаться с теми, с кем работаешь. Хотя бы на день рождения к себе пригласить или на какой-нибудь праздник… Странная она какая-то.

– А по-моему, наша Тат очень даже себе на уме, – объявила Лиззи, дымя сигаретой. – У нее есть словарь, и я сама видела, как она каждый вечер читает по странице. Наверное, чтобы произвести впечатление на какого-нибудь богатого мужика.

Оказывается, коллеги перемывали косточки мне, а про словарь Лиззи знала, потому что некоторое время мне пришлось жить с ней в одной квартире. Сделав над собой усилие, я улыбнулась и подошла к собеседникам.

– Ты уже вернулась? – сказал Фрэнк. – Отлично. Тебя ждет интервью одного ученого, где встречаются какие-то страшные слова вроде «параллелепипеда». Оно у тебя на столе, и его надо перепечатать уже позавчера.

– Никаких проблем, – отозвалась я. – Приходите послезавтра.

Все засмеялись, и Фрэнк – громче остальных.

Через несколько дней, получив свою еженедельную зарплату, я отправилась после работы в универсальный магазин. На улице возле него какой-то тип отвлек меня вопросом, а когда я начала отвечать, вырвал у меня сумочку и бросился бежать. Я кинулась за ним и налетела на пышнотелую даму, которая, схватив меня за руку, стала кричать и ругаться на весь квартал. Кое-как мне удалось избавиться от нее, но к тому моменту мерзавца, укравшего мою сумку, и след простыл. Домой я приехала в совершенно расстроенных чувствах и даже забыла поздороваться с миссис Миллер, когда столкнулась с ней в холле.

– Что-нибудь случилось? – спросила она. – На вас лица нет.

Отступать было некуда, и я выложила ей все, закончив просьбой повременить с платой за квартиру, потому что мне придется где-то занять деньги или отправить матери телеграмму, чтобы она выслала мне несколько долларов.

– Вы уже обращались в полицию? – спросила миссис Миллер.

– Нет, я… Я не успела. И потом, что я им скажу?

– Опишете им вора и его сообщницу, – усмехнулась миссис Миллер. Я изумленно вытаращилась на нее. – Ну да, эта дама, которая вас задержала, наверняка его сообщница. Такие негодяи всегда работают в паре.

– Наверное, вы правы, – сказала я нерешительно, – но я… я никогда не была в полиции. Я не знаю…

– Я пойду с вами, – промолвила миссис Миллер железным голосом. – Подождите меня здесь, я сейчас вернусь. И постарайтесь вспомнить как можно больше примет этой парочки, вам придется подробно их описать.

В то время, о котором идет речь, полиция вызывала в обществе какие угодно чувства, только не уважение. Полицейских презирали за продажность, побаивались за жестокость и вообще старались иметь с ними дело как можно реже. При этом общество предпочитало обходить молчанием то, какие мизерные зарплаты получало большинство работающих в полиции, опасности, подстерегающие их на службе, и десятки, если не сотни погибших при исполнении. В прессе стражи порядка служили излюбленным предметом насмешек, и редкий номер нашей газеты обходился без шпилек в их адрес. Немудрено поэтому, что мысль об обращении в полицию, на которое я имела полное право, не вызывала у меня никакого энтузиазма.

Однако поначалу казалось, что с поддержкой миссис Миллер все пройдет как нельзя лучше. Не снизойдя до разговора с низшими чинами, она твердой поступью добралась до кабинета начальника участка и, преодолев сопротивление секретаря, который не хотел нас пускать, хорошо поставленным звучным голосом изложила суть проблемы.

– Что ж, мэм, должен вам заметить, что вырванная на улице сумка – еще не самое страшное преступление, которое может произойти в нашем городе, – спокойно заметил шеф и повернулся к секретарю: – Джим, кто у нас на месте из отдела краж? Майерс еще не ушел?

Секретарь кашлянул.

– Никак нет, сэр.

– Так что вам к лейтенанту Майерсу, – заключил шеф. – Третий кабинет.

И он обменялся с секретарем многозначительным взглядом, смысл которого мне стал понятен позже.

– У меня тут неподалеку кое-какие дела, – сказала миссис Миллер, когда мы вышли от шефа. – В любом случае, я больше ничем не могу вам помочь, потому что преступников видели только вы.

Я бессвязно поблагодарила ее и поспешила в третий кабинет. Лейтенант Майерс оказался толстяком с редкими волосами неопределенного цвета и маленькими, глубоко посаженными глазками. От его одежды разило потом, и он сидел, закинув одну ногу на край стола и жуя гамбургер. В нескольких слова я объяснила лейтенанту суть дела.

– Сумку, значит, вырвали, – хмыкнул он, дожевывая гамбургер и вытирая руки бумажной салфеткой. – А вы не пробовали покрепче держать ее на улице, мисс? Чтобы не провоцировать воров, к примеру.

Я не знала, что на это можно ответить, и молча села на засаленный стул, на который Майерс мне кивнул.

– Что именно вы запомнили о том, кто вырвал у вас сумку? – спросил лейтенант. Он снял ногу со стола и выжидающе уставился на меня.

– Мексиканец, на вид лет тридцати или около того, – начала я.

Майерс насмешливо прищурился.

– Мексиканец? Вы уверены, что он, к примеру, не аргентинец и не перуанец?

– Вы ведь поняли, что я имею в виду, – пробормотала я.

– С какой стати? Особые приметы у него какие-нибудь были?

– Нет. Я не помню…

Майерс откинулся на спинку стула, сцепил толстые пальцы на брюхе и укоризненно покачал головой.

– Ну и как мне прикажете его искать?

– Он был хорошо одет, – начала я.

– И что? Это не примета.

– И у него была сообщница. То есть я думаю, что она работала с ним в паре, – заторопилась я. – Она задержала меня, когда я бросилась за ним.

– Вы думаете? Вы видели, как они делили деньги из вашего кошелька?

– Нет. Но она…

– Тогда это только ваши подозрения, ничем не подкрепленные, – победно заключил Майерс. – Как она выглядела?

– Толстуха, белая, лет тридцати пяти, может быть, сорока. Брюнетка, сильно накрашена, на шее зоб. Довольно сильная – я не смогла вырваться, когда она меня схватила.

– Ну это уже кое-что, – вздохнул Майерс. – Давайте заполнять официальное заявление.

Рано я радовалась: мой собеседник застрял на моих имени и фамилии, которые сразу же ему не понравились. Он с удовольствием раз за разом перевирал их, наблюдая, как я нервничаю и меняюсь в лице. Не то чтобы лейтенант Майерс был непроходимым тупицей, вовсе нет; негласно в его обязанности входило принять как можно меньше заявлений, чтобы у полиции было поменьше работы. Для того чтобы заставить посетителя уйти, годились любые методы. Кому, к примеру, понравится, когда его имя нещадно коверкают в течение нескольких минут?

– Место рождения? – спросил Майерс.

– Петербург.

– Петербург, штат Флорида?

– Нет. Петербург, Российская империя.

– Вот как? И что же вы у нас забыли?

– Простите? – опешила я.

Майерс усмехнулся.

– Едете к нам со всех концов земли, черт знает откуда, – смакуя каждое слово и отлично понимая, что я не смогу ему дать сдачи, проговорил он. – И что вам дома не сиделось? Плату за жилье из-за вас вздувают, на работу хорошую не устроишься… Сумки у вас на улице вырывают, видите ли. Одни хлопоты из-за вас у коренных жителей…

Тут я увидела возможность его уесть и немедленно ею воспользовалась.

– А я и не подозревала, что вы индеец, – ядовито заметила я. – Скальп снимать будете?

Майерс побагровел. Но я рано праздновала победу.

– Я, между прочим, при исполнении, дамочка, а вы меня оскорбляете, – процедил он с ненавистью. – А что, если я вас за это засажу за решетку?

За дверью кабинета послышались чьи-то шаги, раздался взрыв смеха. Мы сидели с лейтенантом по обе стороны замызганного стола и ели друг друга глазами. Если бы в кого-нибудь из нас в то же самое мгновение ударила молния, оставшийся в живых бы только обрадовался.

– Катитесь отсюда, пока я добрый, – буркнул Майерс. Он скомкал бумагу, которую начал заполнять, и швырнул ее в корзину.

Дверь распахнулась, в кабинет заглянул незнакомый мне детектив – бледный, черноволосый, с живыми черными глазами.

– О, Дик, ты не один? Извини, я не знал.

– Она уже уходит, – ответил лейтенант. – Сучка, – добавил он отчетливо, так, чтобы я слышала.

Чувствуя отвратительное, опустошающее бессилие, от которого слезы подступали к глазам, я вышла из кабинета. Достаточно было один раз обратиться в полицию, чтобы понять, что она заслужила и насмешки, и ненависть, и все те помои, которыми ее поливали в прессе.

– В чем дело-то? – спросил черноволосый, обращаясь к коллеге.

– Да мексикашка какой-то выхватил у нее сумку на улице, – презрительно ответил Майерс. – Делать мне нечего, бегать его искать по всему городу. В другой раз мисс из Петербурга умнее будет.

– А где это случилось?

– Возле универмага.

– Да? Отлично помню это место и ворье, которое там промышляет. Если он был один…

Окончания фразы я не слышала, потому что ушла, дав себе слово больше никогда сюда не возвращаться.

13

Выслушав мой сбивчивый рассказ, миссис Миллер недовольно покачала головой.

– Вам надо стать жестче, мисс, – сказала она. – Я понимаю, это трудно. Вы иначе воспитаны, у вас другой характер. Но вам придется научиться быть жесткой, иначе вам будет в жизни очень тяжело.

– Он не хотел принимать у меня заявление, потому что считал, что это бесполезно, – сказала я. – Что я могла сделать?

– Пойти к его начальству и нажаловаться. Поднять скандал, если необходимо. Вы не должны спускать пренебрежение к себе, иначе кончится тем, что каждый будет вытирать о вас ноги.

И она посмотрела на меня пронизывающим взглядом, который заставил меня поежиться и опустить глаза.

– Миссис Миллер, – сказала я, – я заплачу вам за квартиру, но позже.

– Конечно, вы заплатите, – усмехнулась старая ведьма. – Но подумайте хорошенько над тем, что я вам сказала.

Я подумала, что с таким же успехом она могла посоветовать хрупкой мимозе превратиться в кровожадного тигра, потому что ему легче живется. Миссис Миллер выдала мне запасной ключ от квартиры (мой был в сумке, которую у меня украли), и я отправилась к себе.

У меня еще оставались несколько долларов из суммы, которую мне заплатила миссис Блэйд, но на неделю их не хватило бы. Проще всего было бы взять в долг у кого-нибудь из коллег, но тут я вспомнила, как они обсуждали меня за моей спиной, и обозлилась до того, что у меня заполыхали щеки. (На самом деле, конечно, я все еще переживала унижение, перенесенное в полицейском участке.)

На следующий день я поехала в Калвер-сити, но в подпольный бар, где работала Сэди, меня не пустили – очевидно, мой взвинченный вид не внушал никакого доверия. Еле-еле я уговорила вышибалу позвать ее.

Сэди не на шутку рассердилась, что мне не дали войти.

– Фил, ты в своем уме вообще? – напустилась она на вышибалу. – Это знакомая Тони Серано!

– Извиняйте, мисс, – мрачно сказал вышибала. – Друзьям Тони мы завсегда рады, а подругам – так особенно.

– Сэди, я только на минуту, – сказала я, отводя ее в сторону. – У меня случилась неприятность – выхватили сумку на улице, а там была зарплата за неделю. Ты не одолжишь мне десятку?

– Конечно, без проблем, – сказала Сэди, полезая в карман фартука. – Сумку просто вырвали или оружием угрожали?

Я рассказала ей, что со мной случилось. Сэди отдала мне десять долларов, и я поблагодарила ее от всей души.

– Я верну, как только смогу, – пообещала я.

– Может, зайдешь все-таки? – предложила Сэди.

– Нет, что-то не хочется. Не лежит у меня душа к веселью. Пока, Сэди, не буду больше тебя задерживать.

– Ну пока, – пожала плечами Сэди и удалилась.

Когда я вернулась домой, позвонила миссис Блэйд и спросила, как я смотрю на то, чтобы напечатать ее новый рассказ. Я ответила, что после ее недавнего романа с нетерпением жду новые плоды ее творчества. Миссис Блэйд смущенно хихикнула и объявила, что, если я не против, она будет у меня через сорок минут.

Она приехала через час и начала с того, что вручила мне пятьдесят долларов.

– Вы принесли мне удачу, – торжественно проговорила она. – Помните, вы говорили, что мой роман такой хороший, что его обязательно напечатают? Так вот, его действительно напечатают! И я уже получила аванс – полторы тысячи долларов!

Ее глаза сияли, губы улыбались, на желтоватых увядших щеках расцвел румянец. Было видно, что она упоительно счастлива, а я – я сидела, таращилась на пять измятых десяток на моем столе и чувствовала себя лживой, малодушной, лицемерной и завистливой – безнадежно завистливой. Почему бы, собственно, не позавидовать человеку, который не только написал роман, но и добился того, чтобы за него заплатили несколько тысяч долларов?

– Поздравляю вас, миссис Блэйд, – выдавила я из себя.

И какого черта я поторопилась, взяв в долг у Сэди? Теперь опять придется тащиться в Калвер-сити, объясняться с угрюмым вышибалой, который словно вышел из фильма ужасов и успел отлично обжиться в нашей реальности, и возвращать подружке Тони эти чертовы десять долларов.

Миссис Блэйд вытащила рукопись рассказа и пустилась в пространные объяснения, что именно она хотела выразить. Она была неистощима, но я не перебивала ее. Терпение – понятие растяжимое, и гораздо легче терпеть мелкие недостатки человека, который приносит вам больше пользы, чем вреда. Неожиданно миссис Блэйд умолкла и с беспокойством поглядела на меня.

– Прошу прощения, мисс Коротич, но… У вас все хорошо? Мне кажется… вы как будто мыслями где-то в другом месте…

– Пустяки, миссис Блэйд, – сказала я. – Представьте себе, вчера у меня выхватили сумку со всеми деньгами. – Моя собеседница тихо ахнула. – Я обратилась в полицию, но там со мной были так грубы…

Миссис Блэйд оживилась и пустилась в длинный рассказ о своих собственных столкновениях с полицией. Она согласна со мной: стражами порядка работают совершенно невыносимые люди, которым платят деньги непонятно за что. Когда ее сыну было десять, в дом забрался вор, и если бы миссис Блэйд не проснулась и не подняла шум, не исключено, что их бы всех зарезали в постелях. Полиция, само собой, никого не нашла. Недавно миссис Блэйд оштрафовали на дороге, придравшись к тому, что знак на автомобиле как-то не так висел. Неудивительно, что в газетах только и читаешь, что о всяких гангстерах, которые грабят, убивают и уходят от преследования. На что вообще можно рассчитывать с такими органами правопорядка?

Когда миссис Блэйд наконец удалилась, я почувствовала, что у меня ноет висок.

Я решила, что завтра же верну долг Сэди, но вечером на следующий день я села переписывать рассказ миссис Блэйд, который мне почти понравился (и пятьдесят премиальных долларов тут были ни при чем). В нем говорилось о девочке, о ее детстве, о незлой, но ограниченной матери и отце, который ставит порядок выше всего и не дает вздохнуть своим домочадцам. В истории чувствовалась личная нотка, и я подумала, что миссис Блэйд до сих пор в глубине души таит обиду на своих родителей за то, что они недостаточно любили ее. Я очень хорошо понимала ее, потому что моя мать никогда не любила меня, а отец, по-видимому, считал, что няньки лучше всего позаботятся обо мне, и редко появлялся в детской. Тут я заметила, что сделала несколько ошибок и пропустила кусок текста, и рассердилась на себя. Вытащив листы из машинки, я извлекла копирку, скомкала их и бросила в корзину, после чего продолжила печатать, на сей раз не позволив себе отвлекаться до самого конца рассказа.

На следующий день после работы я отправилась в Калвер-сити и вернула Сэди десять долларов.

– Жаль, что ты не приехала на полчаса раньше, – сказала она. – Ты как раз разминулась с мальчиками.

– Как у тебя с кино? – спросила я, чтобы переменить тему. – Получается что-нибудь?

Сэди махнула рукой.

– Вчера позвонили, пригласили на съемки. Семь долларов за день работы. На кой оно мне? Анджело расширил кабак, я теперь чаевыми больше за смену получаю. Я тут поговорила с нашими девочками, которые пытались пробиться на студии. Из статистов никуда хода нет, если нет знакомств. Какой смысл сидеть целый день у телефона и ждать, когда позовут сниматься в очередной массовке, если ты так и останешься статисткой?

К тротуару подкатил лимузин, из которого вышел господин с умопомрачительной тростью, в светлом пальто и светлой шляпе. Левый глаз незнакомца закрывала черная повязка, придававшая ему сходство с пиратом. Слева и справа господина в светлом пальто подпирали два телохранителя с квадратными плечами и физиономиями, способными – в зависимости от ваших потребностей – вызвать икоту и вылечить запор одним своим видом. Сэди сдавленно охнула и метнулась к двери.

– Анджело приехал, – бросила Сэди на прощанье. – Ну, я пошла!

По дороге домой я остановила машину, чтобы купить апельсины и зачем-то – охапку роз, притворяющуюся букетом. Впервые со дня смерти Джонни я поймала себя на том, что вновь могу улыбаться. Премия миссис Блэйд решила все мои сиюминутные проблемы, и я больше не была никому ничего должна. Объявление, увиденное сегодня в отделе рекламы нашей газеты, извещало, что в популярной сети магазинов ожидается распродажа платьев по цене от одиннадцати с половиной долларов. Я подумала, что куплю себе платье, а еще сумочку, потому что та, которую я теперь носила с собой взамен украденной, была потрепанной и неудобной. Но как только я вошла в свою квартиру, держа в одной руке ключ, в другой – пакет с апельсинами и старую сумочку, а под мышкой зажав букет роз, я насторожилась, и все мысли о грядущих покупках разом вылетели у меня из головы. Воздух в комнате был прохладнее, значительно прохладнее, чем следует. Я зажгла свет и стала обследовать окна. Так и есть – окно, за которым находилась пожарная лестница, было приоткрыто. Тут я повернулась и увидела на столе, рядом с пишущей машинкой, украденную у меня сумочку.

Разом выронив цветы и пакет апельсинов, я опустилась на стул. Бумажный пакет порвался, апельсины покатились по полу, но в тот момент я не обратила на них никакого внимания. На всякий случай я ущипнула себя, но ничего не изменилось: сумочка, которую у меня выхватил ловкий уличный вор, по-прежнему лежала на моем столе, как будто ограбление мне приснилось, как будто она никогда и не покидала квартиры.

Что же такое, в самом деле, творится? Согласитесь, дамы и господа, что если вас обкрадывают, то исключительно для наполнения карманов вора, а не для того, чтобы вернуть вам похищенное. Тут я вспомнила, что в сумке лежал ключ от квартиры, а в нижнем ящике стола я держала пятьдесят долларов, поднесенные мне миссис Блэйд, и кое-какую мелочь. Стремительнее горной серны я скользнула к столу, выдвинула ящик и заглянула в него. Все деньги лежали на месте.

– Нет, с этим надо разобраться, – решительно сказала я себе и взяла сумочку со стола. Внутри лежал только кошелек, и я сразу же поняла, что он не мой, хоть и похож на тот, который я носила с собой. Пудреница, ключ от квартиры, платок, помада, коробочка с леденцами и еще кое-какие мелочи бесследно исчезли. Поколебавшись, я открыла кошелек. В моем должны были находиться двадцать два доллара с мелочью – недельная зарплата плюс остаток от предыдущей. В том кошельке, который я держала в руках, лежало больше полутора сотен долларов разномастными купюрами. Похоже, у грабителя, укравшего мою собственность, неожиданно прорезалась совесть, и он решил возместить мне моральный ущерб.

– Мне надо выпить, – сказала я вслух, чтобы успокоить себя, сделала шаг и чуть не свалилась, наступив на апельсин. Чертыхнувшись, я подобрала апельсины и цветы, закрыла окно, сходила на кухню, выпила воды и вернулась. Спиртного у меня все равно не было, да я его и не любила.

Еще раз тщательно осмотрев чудесным образом вернувшуюся ко мне сумку, я заметила с внутренней стороны ремня небольшое темное пятно, которого прежде там не было. Я села за стол и принялась думать. Потом я заметила, что забыла про цветы, налила в вазу воды, поставила их в вазу и водрузила ее на стол. Двадцать два доллара, превратившиеся в сто пятьдесят, по-прежнему требовали объяснения, как и открытое окно, и деньги в ящике, которыми не пытался завладеть незваный гость. О том, как у меня выхватили сумку, я рассказала миссис Миллер, полицейскому, который сделал все, чтобы от меня избавиться, Сэди и миссис Блэйд. Сумки не возвращаются к хозяевам сами по себе; это очевидно. Я почувствовала, что сложившаяся ситуация требует от меня немедленных действий. Посмотрев зачем-то на розы, я вытащила из ящика стола ножницы, взяла сумку и принялась кромсать ее на мелкие куски. Меня бросало то в жар, то в холод, пару раз я едва не ткнула себя ножницами в палец, но наконец дело было сделано. Куски кожи я завернула в рекламные листовки, листовки засунула в пакет из-под апельсинов, а его закрутила в газету. Прежде, чем лечь спать, я проверила все окна, а наутро вынесла сверток с кусками разрезанной сумки и бросила его в мусорный бак, находящийся в сотне шагов от моего дома.

14

Когда на следующий день я вышла в обеденный перерыв из здания редакции, я сразу же увидела возле своей машины полицейского, который сверял ее номер со своей книжечкой.

– В чем дело, офицер? – спросила я, подходя к нему.

– Вы владелица этой машины? – спросил он. – Мисс Коуро… – Он запнулся.

– Коротич, – подсказала я. – Да, это я. Так в чем дело?

– Прошу вас проследовать за мной. С вами хочет побеседовать детектив.

Я оглянулась. Ну конечно, неподалеку на тротуаре стояли репортеры, с которыми я не то чтобы часто общалась, но все же они меня знали. Не очень-то хорошо для карьеры, когда на глазах ваших коллег вас берет за жабры полиция, и тут уже не имеет никакого значения, виновны вы в чем-то или нет.

– Он симпатичный? – спросила я. На душе у меня скребли кошки, и оттого я ляпнула первую глупость, которая пришла мне в голову.

– Что? – Полицейский вытаращил глаза. – Вы про мистера О’Доннелла?

– Ну да, если детектив – это он. Наверное, мне стоит накрасить губы, как вы считаете?

– Идемте, я вас отвезу, – сказал полицейский, когда обрел дар речи. – Сразу же видно, что вы из газеты. – Он усмехнулся и покрутил головой.

Сев в полицейскую машину, я залезла в сумочку и стала старательно искать тюбик с помадой, которого там не было, потом достала дешевенькое зеркало и принялась придирчиво рассматривать себя. Полицейский поглядывал на меня настороженно. Что-то я явно сделала не так, но что именно?

– Странно, – сказал он наконец. – Вы даже не спросили, за что вас задержали.

Ах ты, черт побери.

– А меня разве задержали? – Я сделала большие глаза. – Мне казалось, при аресте должны зачитывать права… или что-то такое.

– Ну, когда кому-нибудь говоришь, что с ним хочет побеседовать детектив, свидетель обычно напрягается, зачем он нам понадобился, – объяснил мой собеседник.

Свидетель, значит. Я перевела дух.

– Так ведь я недавно была у вас, – сказала я. – У меня выхватили сумку на улице. Разве вы не из-за этого меня искали? Я подумала, что мою сумку нашли…

– Да вы что, – усмехнулся полицейский. – О’Доннелл уже не работает в отделе краж. А даже если бы работал, он бы не послал за вами из-за какой-то сумки.

– А где сейчас работает О’Доннелл? – спросила я, стараясь говорить как можно небрежнее.

– В отделе убийств.

– Ничего себе! И зачем же я ему понадобилась?

– Он сам вам все скажет.

Я вспомнила, что именно Фрэнк Горман и Роджер Экер рассказывали о детективах, работающих в убойном отделе. Если мои коллеги употребляли выражение «не такой тупица, как остальные», его можно было смело считать комплиментом и заносить в личное дело. В любом случае я сильно сомневалась, что мне предстоит приятный разговор.

Участок, как и в прошлый мой визит, был наполнен людьми, которых я в обычной жизни предпочитала избегать. Присутствовали тут и задержанные пьяницы, и бродяги, и какая-то старуха с трясущейся головой, которая визгливым голосом кричала полицейскому, что она не Босуэлл и не Бостон, а Боделейн. Какой-то молодой детектив двумя пальцами отстукивал на машинке документ, не обращая внимания на шум и гам, царившие вокруг него. Судя по скорости, с которой он печатал, он должен был дойти до последней строки к концу месяца.

– Куда теперь? – спросила я у своего провожатого, который маячил возле меня, как тень.

– Идите за мной, – буркнул он.

Мы поднялись по лестнице, миновали узкий коридор, и полицейский постучал в дверь, на которой красовалась карточка с именами трех человек. Фамилии О’Доннелл среди них не было, и я подумала, что он, вероятно, поступил в убойный отдел совсем недавно.

– Войдите! – донеслось из-за двери.

Мой провожатый распахнул ее, и я вошла. Кабинет был крошечный, на двух человек, и как в него умудрились втиснуть третий стол, остается для меня загадкой. На вешалке висели плащ, шляпа и черный зонт, а у окна стоял и прихлебывал кофе из чашки поджарый малый в темно-серых брюках и жилете, поверх которого вилась тонкая золотая цепь. Когда он повернулся, я сразу же его узнала. Это был тот самый молодой черноволосый детектив, который разговаривал с выставившим меня за дверь Майерсом.

– Вот, доставил, как вы и просили, мистер О’Доннелл, – сказал мой провожатый, откашлявшись.

Обычно ирландцы крупные, плечистые ребята, светловолосые или рыжеватые, с неистребимыми чертиками в глазах, но попадаются среди них и такие, как детектив О’Доннелл. Если не присматриваться, его можно было спутать с испанцем или итальянцем, но у ирландцев обычно кожа гораздо светлее, и к ней плохо пристает загар.

– Спасибо, Джо, – сказал детектив О’Доннелл. – Можешь идти.

Говоря, он окинул меня быстрым взглядом – профессиональным и, если говорить начистоту, не слишком приятным. Такой все вбирающий, все примечающий взгляд бывает только у двух категорий: у сыщиков и карточных шулеров, которым жизненно важно узнать все, что можно, о человеке за предельно краткий промежуток времени.

– Детектив Майкл О’Доннелл, – представился мой собеседник, ставя чашку на стол. – А вы…

Чтобы не услышать, как в очередной раз коверкают мое имя, я назвала его сама.

– Садитесь, мисс, – сказал детектив, указывая на стул, втиснутый между столами. Я села и принялась стягивать перчатки. Обычно я снимаю их быстро, но на этот раз я решила не торопиться. О’Доннелл тем временем убрал пиджак со спинки своего стула, сел за стол, поставил на него локти и соединил кончики пальцев, на безымянном блеснуло обручальное кольцо. Он тоже решил не торопиться, внезапно поняла я. Ладно, попробуем узнать, что именно ему от меня нужно.

– Как я понимаю, речь пойдет не о сумке, которую у меня вырвали на улице? – спросила я.

– Кто вам сказал? – равнодушно уронил О’Доннелл.

– Полицейский, который вез меня сюда.

– Вот как? Что еще он сказал вам?

Я пожала плечами.

– Что только вы можете объяснить, зачем я вам понадобилась.

– Вам что-нибудь говорит имя Рикардо Лопес?

– Нет.

– Уверены?

– Вполне. А что?

О’Доннелл вздохнул, выдвинул ящик стола и принялся перебирать в нем какие-то бумаги. Очевидно, не найдя того, что ему было нужно, он полез в другой ящик, потом с грохотом задвинул его и стал искать на столе. Почему-то я не сомневалась, что он с самого начала знал, где именно находится интересующий его предмет, и пауза, которую он выдерживал, служила лишь для того, чтобы проверить, насколько крепкие у меня нервы. Отведя глаза, я стала смотреть в окно, за которым был виден кусок дома, стоящего на противоположной стороне улицы, и старая, запыленная пальма.

– Я попрошу вас взглянуть на несколько фотографий, – сказал О’Доннелл. – Если узнаете кого-нибудь, скажите.

– А почему я должна кого-то узнать? – поинтересовалась я.

Мой собеседник пожал плечами.

– Ну, мало ли…

Он протянул мне небольшую пачку довольно крупных снимков. Без особой охоты я взяла их и принялась просматривать. Обычные фотографии из полицейского архива: фас, профиль, даты задержания. Ни одного из представленных на них людей я в жизни не видела. Я уже открыла рот, чтобы сообщить об этом О’Доннеллу, когда дошла до последнего снимка в пачке. Это было фото с места преступления: мужчина лет тридцати лежит на боку на полу комнаты, на белой рубашке против сердца – небольшое пятно, которое казалось почти черным. Труп, бесспорный труп, достаточно посмотреть на то, как отвисла нижняя челюсть.

– Хороший кадр, – уронила я. – Наша газета печатает такие, если фотографам удается снять место преступления. Но обычно ваши коллеги стараются их не пускать. – Я прищурилась. – Что с ним произошло? Его зарезали?

– Застрелили. Вы его не узнаете? – мягко спросил О’Доннелл.

– Нет.

И черта с два ты докажешь, что я сразу его признала. На фото был тот самый гаденыш, который вырвал у меня сумку возле универмага.

– А вот так? – спросил детектив, протягивая мне еще одну фотографию. На ней вор был запечатлен еще в живом виде, в фас и профиль. Он хмуро глядел в камеру полицейского фотографа, словно предчувствуя, что выбранная им, Рикардо Лопесом, профессия не доведет его до добра.

Я сделала вид, что рассматриваю снимок, а сама тем временем лихорадочно размышляла, как мне поступить: по-прежнему держаться линии «ничего не знаю, моя хата с краю» или же признаться, что я узнала вора, и посмотреть, что будет. О’Доннелл мне не нравился. У него было слишком умное лицо, и если бы я попыталась обвести его вокруг пальца, не исключено, что это вышло бы мне боком.

– Кажется, он похож на того типа, который вырвал у меня сумку, – наконец проговорила я.

– Кажется?

– Ну я не то чтобы уверена, – протянула я, – но похож.

Вы ни за что не угадаете, что этот чертов детектив О’Доннелл сделал. Представьте себе, он улыбнулся, и эта улыбка осветила его сосредоточенное лицо, подобно вспышке молнии. Я озадаченно уставилась на него.

– Конечно, это был Рикардо, – сказал мой собеседник. – А дамочка, которая вцепилась в вас, когда вы побежали за ним, его подружка Маргарет Лоусон, она же Харлин Уолш, она же… черт, забыл. У нее мания менять имена.

Значит, миссис Миллер оказалась совершенно права: вор работал не один, а с сообщницей, которая его страховала. Надо бы мне почаще слушаться старую даму: она определенно знает жизнь и может уберечь меня от многих неприятных открытий.

– Если вы уже знаете все от Майерса, зачем вам я? – спросила я напрямик, возвращая детективу снимки. – Этого Лопеса я видела всего раз в жизни и понятия не имею, кто его убил.

– Вам знаком некий Энтони Серано? – спросил О’Доннелл.

– Тони? Ну да.

– Как давно вы его знаете?

– Полгода или около того. А что?

– Часто с ним общаетесь?

Я усмехнулась.

– Я не видела Тони после похорон его брата, – сказала я, чувствуя то ни с чем не сравнимое удовольствие, которое ощущаешь, когда говоришь правду и знаешь, что она защитит тебя лучше, чем любая ложь.

– А-а, – протянул О’Доннелл. Он придвинул к себе блокнот, лежащий на столе, и просмотрел какие-то заметки. – Брат – это Джон, с которым произошел несчастный случай?

– Он покончил с собой.

– Ну да, и доктор поначалу так сказал, но потом решил, что это был все же несчастный случай. Вроде как Джон Серано получил сотрясение мозга в аварии, забылся, вышел из приемной врача, который хотел ему помочь, поднялся по лестнице и свалился в пролет.

Я помрачнела. Надо было, наверное, сообщить вам раньше, что я побывала в доме, где погиб Джонни. Лестница там была старая, широкая, с высокими ступенями, он шел, цепляясь то за перила, то за стены – кое-где на них остались отпечатки его пораненной ладони. Чтобы забраться на самый верх, находящемуся не в самом лучшем состоянии человеку надо было употребить все силы. Как только я увидела эту лестницу, я поняла, что Джонни мог подняться наверх только в том случае, если твердо решил умереть. В его мозгу жила лишь одна мысль – Мэй погибла из-за него, и он искупит свою вину, только если отправится следом за ней. Будь рядом с ним кто-то из близких, они бы могли его удержать, но, как часто случается в жизни, в критический момент никого, совсем никого поблизости не оказалось. Я подошла к краю пролета, в который он бросился, и посмотрела вниз. Вспомнил ли он в последний момент хоть кого-нибудь, кроме Мэй, звавшей его за собой, думал ли – не обо мне, но хотя бы о братьях, о матери? Наверное, нет, иначе он не поступил бы так. Я поцеловала последний отпечаток ладони, который Джонни оставил на стене до того, как шагнуть в пролет, и заплакала, потому что это был единственный поцелуй, который…

– Что с вами? – с тревогой спросил О’Доннелл, и впервые в его голосе прорезалось что-то не профессиональное, а просто человеческое.

– Так, – пробормотала я. – Вы напомнили мне о том, о чем я не хотела вспоминать.

О’Доннелл помолчал, но потом все же задал интересующий его вопрос.

– Скажите, вы говорили Тони Серано о том, что Лопес украл вашу сумку?

– Как я могла с ним говорить? – обозлилась я. – Последний раз я видела его почти месяц тому назад!

– Ну, вы могли позвонить ему, например. Или он позвонил вам. Для этого вовсе не обязательно видеться. – О’Доннелл сделал паузу, давая мне возможность вставить реплику, но я не говорила ни слова, упорно глядя в окно. – Вы же знаете, чем он занимается сейчас, не так ли? Он входит в банду Анджело Торре, и вы вполне могли ему пожаловаться после того, как эта скотина Майерс отказался искать вашу сумку.

– Боюсь, вы плохо информированы, детектив, – сказала я, не скрывая своего раздражения. – Из всей семьи Серано меня интересовал только Джонни, но его больше нет. Я не знаю, чем занимается Тони, и я уж совершенно точно не стала бы жаловаться ему на свои проблемы.

И я сердито уставилась на О’Доннелла, который, в свою очередь, смотрел на меня своим цепким, бесстрастным, все вбирающим взглядом. Легко понять, кто вышел победителем из этой безмолвной схватки: в конце концов мне пришлось сдаться и опустить глаза.

– Боюсь, что это вы плохо информированы, мисс, – промолвил наконец О’Доннелл тяжелым голосом. – Я уже арестовывал Тони Серано в этом месяце по подозрению в другом преступлении. Так вот, с собой в бумажнике он таскает вашу фотографию. И не надо уверять меня, что ваши дела ему неинтересны.

Конечно, я не видела себя со стороны, но могу побиться об заклад на что угодно, что вид у меня был глупейший. Откуда Тони мог взять мою фотографию? И тут я вспомнила, что мы с ним, Сэди, Лео и Рэем как-то заглянули к фотографу, знакомому Сэди, и он сделал несколько групповых снимков. Как я уже упоминала, я не любила свои фотографии, тем более что Джонни в тот раз с нами не было, и я сказала фотографу, что не буду покупать карточки. А вот Тони, судя по всему, не только купил их, но и вырезал мое изображение, чтобы носить его с собой.

– Вы что, не знали про фотографию? – с удивлением спросил О’Доннелл.

Я издала несколько бессвязных восклицаний и, окончательно смутившись, замолчала.

– И все-таки вы не сказали мне всей правды, – добавил детектив. – Все, что вы думаете, отражается у вас на лице, и я совершенно точно знаю, что вы что-то от меня скрываете. Только вот что?

Дверь распахнулась, и в кабинет вкатился незнакомый мне детектив – маленький, лысый, с блестящими смешливыми глазами. В руках он держал какие-то бумаги.

– Ты проиграл, Майкл, так что гони доллар, – весело сказал он. – Эксперты вычислили хозяина пушки, из которой грохнули нашего клиента.

– Ну? – нетерпеливо спросил О’Доннелл.

– Револьвер, который мы нашли в квартире, – тот же самый, из которого некая Харлин Уолш стреляла в своего мужа, когда решила, что он ей изменяет, – веско промолвил вновь прибывший, бросая бумаги на стол О’Доннелла. – Я же сразу сказал тебе, что Серано тут ни при чем. Торре умеет выбирать себе людей, и если они убивают, то не меньше, чем за грузовик виски. Мелкие ворюги не их профиль.

Харлин Уолш. Она же Маргарет как-то там, любовница и сообщница Лопеса. Все в порядке, дамы и господа, перед нами банальное убийство из ревности (в чем нет ничего удивительного, учитывая внешность подозреваемой). Немолодая некрасивая баба приревновала более молодого и интересного мужика, слово за слово, они поссорились, и она его застрелила.

…Но это никак не объясняет таинственное возвращение моей сумки и пятно на внутренней стороне ремня, похожее на кровь – пятно, которое вогнало меня в такую оторопь, что я поспешила изрезать сумку на куски и избавиться от них.

О’Доннелл внимательно прочитал заключение экспертов и поднял на меня глаза. Я была готова поклясться, что он разочарован. Конечно, он умел держать лицо куда лучше, чем я, но никому не понравится, когда цепь его стройных умозаключений превращается в карточный домик, который разрушает первое же дуновение ветра реальности.

– Я могу идти? – спросила я.

– Идите, – сухо ответил О’Доннелл. И отвернулся, словно меня тут уже не было.

Меня привезли в участок, но никто не предложил отвезти меня обратно, и до работы мне пришлось добираться на автобусе. Пообедать я тоже не успела, что вовсе не улучшило моего отношения к полиции. Коллеги в редакции засыпали меня вопросами, и мне пришлось следить за собой, чтобы удовлетворить их любопытство, не сболтнув лишнего.

15

С работы я решила позвонить Сэди, чтобы расспросить ее кое о чем, но передумала и опустила трубку. То, что Тони носил с собой мою фотографию, встревожило меня едва ли не больше, чем похищенная сумка, каким-то образом вновь оказавшаяся на моем столе. Оба факта нуждались в объяснении, но я вовсе не была уверена, что мне хочется знать его. Кончилось, однако, все тем, что после работы я поехала в Калвер-сити и спросила у мрачного вышибалы, в баре ли Тони сейчас.

– Кажется, он отправился в бильярдную, – ответил вышибала и назвал адрес – улочку рядом с бульваром Сан Висенте.

Уточнив, как туда проехать, я вернулась в машину и через несколько минут была на месте. В бильярдной Тони не было, и я спросила у служителя, где он. Оглядев меня с головы до ног, служитель кивнул на дверь в глубине помещения, которую я не заметила. За ней оказалась еще одна бильярдная, такая же грязноватая и прокуренная, но размером поменьше. Возле единственного стола спорили несколько человек, половину из которых я не знала, но по их лицам вы бы вряд ли заподозрили в них университетских профессоров. Задавал тон Винс, он говорил громким голосом, и лицо у него было красное и раздраженное.

– А я говорю – ты должен был сначала сказать мне! – гремел он. – И я бы решил, что делать! А теперь на нас висит убийство, которое нам совершенно ни к чему! Нет, ну чем ты думал, а?

– Хватит орать, – огрызнулся Тони. – Я не посылал Рэя убивать Лопеса, ясно? Рэй!

– Мы мирно побеседовали, вот и все, – процедил Рэй сквозь зубы. Он стоял, скрестив руки на груди, почти такой же, каким я знала его прежде – и в то же время другой, незнакомый и, если уж говорить начистоту, внушающий желание держаться от него подальше. Куда делся лохматый подросток с открытым взглядом, который когда-то выгонял кота из-под моей машины? Теперь Рэй был коротко подстрижен, облачен в темный костюм, и под его пиджаком угадывались очертания оружия, которое он теперь, вероятно, все время носил с собой. Глаза холодные, да что там холодные – просто ледяные. Вот Тони почти не изменился: губастый, плечистый, темная прядь волос свешивается на бровь… а, черт, и у него под одеждой оружие, вон как топорщится борт пиджака. Может, мне лучше уйти отсюда подобру-поздорову, пока в пылу спора меня не успели заметить?

– Ты? – взвился Винс, подойдя к Рэю вплотную. – Мирно? Да за кого ты меня держишь?

– Винс, Винс, – вмешался Тони, – может, хватит, а? Даже если он грохнул Лопеса, случайно или не очень, все равно невелика потеря…

Кто-то из гангстеров загоготал.

– Ты сказал ему, что надо разобраться с ворюгой! – снова начал заводиться Винс. – И ладно бы вы были одни, но нет – тебе обязательно надо было ляпнуть при всех, в общем зале! Из-за того, что у какой-то идиотки увели сумку…

Тут Тони повернул голову и увидел меня.

– Добрый вечер всем, – промолвила я, храбрясь.

Винсу явно хотелось сказать что-нибудь очень резкое, но он все же сумел взять себя в руки.

– Добрый вечер, – отозвался Рэй.

Ледяной взгляд? Знакомый незнакомец? Перемены, наводящие оторопь? Чепуха, как есть чепуха – потому что передо мной опять прежний подросток, правда, в костюме, который делает его старше, и явно подражающий ухваткам окружающих его людей, но это все тот же Рэй. Опустив руки, он улыбнулся лучистой, немного застенчивой улыбкой, от которой его лицо потеплело. И Тони, судя по всему, тоже рад меня видеть, чего не скажешь о Винсе, который косится на меня с раздражением. Лео в комнате не было, зато присутствовал Пол Верде – с подозрительно блестевшими глазами, словно успел где-то перехватить косяк, и не один.

– А мы тут, красавица, как раз о тебе говорим, – сказал Винс. Он засунул руки в карманы, недоброжелательно кривя рот. – Представь себе, Рэй замочил типа, который у тебя выхватил сумку на улице. Может, в другой раз ты сама будешь решать свои проблемы, а?

– Она не… – начал Тони.

– Слушай, может, хватит, а? – напустился на него Винс. – Она тебе нажаловалась, ты набрал Рокко, Рокко тебе сказал, как зовут ворюгу и где он живет, ты послал туда Рэя, и Шрам от великого ума его убил. И если я все это выяснил за четверть часа, то даже тупая полиция сообразит, что к чему!

– Тупая полиция уже все выяснила, – вмешалась я. – Лопеса застрелила его ревнивая подружка. – Винс открыл рот, а я повернулась к Рэю. – Значит, это ты вернул мне сумку? А остальные вещи, которые в ней были, что, пропали?

Он кивнул.

– Лопес и его подружка все выбросили, чтобы не оставлять улик. Ну, деньги оставили, и сумку тоже. Они были разочарованы, что денег оказалось мало, и решили сумку продать. – Рэй усмехнулся. – Лопес сказал, он по одежде решил, что у тебя денег куры не клюют.

Точно. На мне было пальто, которое мне сшила Роза, и шляпка ее же работы, но я даже не подозревала, что они производят такой эффект.

– Я только одного не понял, – лениво протянул кто-то из присутствующих. – Ей что, полиция отчитывается?

– Нет, – сказала я. – Меня детектив допрашивал. Потом пришел другой и сказал, что Лопеса убили из револьвера его подружки.

– Так что нечего было орать на нас, – добавил Тони, обращаясь к Винсу. – Предлагаю выпить в честь встречи. – И не успела я опомниться, как он уже стоял возле меня, положив руку мне на талию. Я отстранилась, и Тони, мгновенно сориентировавшись, взял меня под руку. Ее я бы тоже отняла, но он обезоружил меня своей улыбкой, которая так напомнила мне Джонни, что у меня даже защемило сердце.

– Точно! – одобрил Пол предложение Тони. – Пойдем выпьем!

Несколько человек остались в бильярдной, а мы с Тони, Рэем и Полом через потайной ход перешли в подпольный кабак, в котором было полно посетителей. Небольшой оркестр на эстраде импровизировал мелодию в джазовом духе.

– Что будешь пить? – спросил Тони, облокотившись о стойку.

– Содовую без виски. Откуда на сумке взялась кровь? – спросила я, поворачиваясь к Рэю.

– Ну так я Лопесу в морду дал, чтобы его разговорить, – пожал плечами Рэй.

Судя по его интонации, избивать человека ему пришлось явно не в первый раз, и я поежилась. Всякое желание продолжать расспросы у меня пропало.

– Тебя в полиции сильно трясли? – спросил Тони.

– Нет, но в другой раз не надо так делать.

– Что делать?

– Я тебя ни о чем не просила. И я не просила возвращать мне деньги таким образом.

– Да ну? Ты ходила к нам в дом, ты хорошо относилась к маме, к Джонни, к нам всем, а какая-то сволочь украла у тебя деньги – и что? Я должен сидеть сложа руки? Конечно, я решил принять меры.

Пол рассмеялся невпопад.

– Ей-богу, я был уверен, что его Рэй пришил, – весело сказал он.

– Опять двадцать пять, – проворчал Рэй. – Уймись наконец.

– Ну а что? Из револьвера подружки – не обязательно значит, что она стреляла. Ты ж у нас хитрец. Взял ее ствол и…

– Где я мог его взять?

– Не знаю. Нет, знаю. Подружка, значит, жила вместе с Лопесом, и ствол был в квартире. А?

– Лопес жил один, – ответил Рэй. – Рокко сказал, его баба поссорилась с ним и ушла.

– Ну, ушла. Для виду, а вещи оставила. Когда от меня бабы уходят, – горестно продолжал Пол, закуривая сигарету, – они месяцами свои вещи забирают. Два лифчика три месяца выносят.

– Тебе бы в полиции работать, с таким глубоким знанием людей, – едко заметил Тони.

– Это мысль, – усмехнулся Пол. – Но там платят гроши.

– Придешь на крестины моего племянника? – спросил Тони, обращаясь ко мне.

– Так Лучия родила? Передай ей мои поздравления. Как решили назвать?

– Джонни, конечно, – сказал Рэй. – Как же еще?

До этого момента я точно знала, что закончу разговор, уйду и постараюсь больше не общаться ни с кем из братьев Серано или их окружения. Дело было не в том, что детективу О’Доннеллу удалось меня запугать, а в том, что по сути своей я всегда являлась скучным, правильным, законопослушным существом. Я никогда не питала иллюзий по поводу людей, преступивших закон, и я не хотела иметь с ними ничего общего – не потому, что считала себя такой уж высокоморальной, а, наверное, по той же причине, по которой всегда обходила грязные лужи на тротуаре. Но упоминание о Джонни задело слишком чувствительную струну, и я заколебалась. Тони и Рэй, заметив это, принялись меня уговаривать, и в конце концов я сдалась, говоря себе, что все равно ничем не рискую. У меня есть только одно оправдание: если бы не крестины, Тони все равно бы нашел другой предлог, чтобы не выпускать меня из виду, так что в известном смысле у меня не оставалось выбора.

16

Я побывала на крестинах, потом на дне рождения у Лео, которому я подарила книгу о французских импрессионистах, а потом я как-то незаметно дала втянуть себя в роман с Тони. Я не была в него влюблена, но мне льстило его внимание, и он пытался проявить обо мне хоть какую-то заботу, чего я не надеялась дождаться от других. Может быть, мне просто надоело быть одной, и я пошла за первым, кто сказал мне, сжав мою руку во время танца: «Я люблю тебя». Я не считала себя интересной или какой-то там выдающейся, мне было некомфортно в чужой стране, где большинство людей способно говорить только о деньгах и изредка – о бейсболе; наконец, мне был уже 21 год, и Тони казался вполне реальной заменой Джонни, с которым, впрочем, у меня никогда ничего не было. И все-таки, даже когда все складывалось хорошо (не любовь, но почти, не страсть, но близко), меня не оставляло ощущение, что я зря связалась с Тони – не потому, что он работал на Анджело Торре, и не потому, что полиция не спускала с него глаз, и даже не потому, что мое сердце мало участвовало в этой связи. Однажды Лео осторожно заметил: «По-моему, ты делаешь ошибку», Рэй в раздражении высказался еще категоричнее – «Нашла с кем связаться», и их слова странным образом перекликались с тем, что я чувствовала в глубине души.

– Ты собираешься выходить за него? – однажды спросила Лучия, когда я зашла навестить ее и Джонни-младшего.

– Не знаю, – честно призналась я. – Мы никогда об этом не говорим.

Сидя на работе, я перепечатывала для отдела международных новостей сообщение о слете авиаторов во Франции, где какой-то Габриэль Леруа показал удивительные результаты. После обеда явился Фрэнк, помятый и уставший, и объявил, что надо допечатать еще одно дополнение к хронике.

– «Полиция установила, что труп утопленницы, обнаруженный три дня назад на пляже Редондо, принадлежит Маргарет Лоусон, 33 лет от роду. Мисс Лоусон находилась в розыске в связи с убийством Рамона Лопеса…» В чем дело, почему ты остановилась?

– Не Рамона, а Рикардо, – буркнула я, забив неправильное имя сплошными «х» и печатая правильный вариант.

– Кто из нас репортер – ты или я? – проворчал Фрэнк. – Давай дальше: «Лопеса, своего сожителя. Причиной смерти, судя по всему, является самоубийство».

– Долго же ее искали, – заметила я. – После убийства Лопеса почти два месяца прошло. Или она два месяца пряталась, а потом решила наложить на себя руки?

– Два месяца она валялась в воде, – холодно ответил Фрэнк.

Я открыла рот.

– И как же ее опознали?

– Остатки одежды на трупе, приметные украшения и зубы.

– Скажи, Фрэнк, – я поколебалась, но потом все же решилась, – а полиция не думает, что это может быть убийство?

– С чего бы? Украшения на месте, а они довольно дорогие. – Фрэнк сощурился. – У тебя какой-то личный интерес к этому делу?

– Нет, – ответила я. – Уже нет.

Вор и его сообщница, два ничтожных паразита. Убогая жизнь, убогая смерть – что может быть логичнее? Но когда я вспоминала, как Маргарет Лоусон вцепилась в меня, чтобы не дать мне догнать Лопеса, я не могла отделаться от ощущения, что она вряд ли принадлежала к людям, способным на самоубийство. Скорее уж наоборот, она стала бы до последнего бороться за свою жизнь.

А впрочем, что я о ней знаю, что я вообще знаю о людях? Взять хотя бы Джонни – мне бы никогда в голову не пришло, что он может броситься в пролет…

В воскресенье Роза устраивала семейный обед, на который она пригласила также Лучию и меня. Готовила Роза едва ли не лучше, чем шила, и я ехала к ней домой в отличном расположении духа. По дороге я подумала, что было бы неплохо подарить Лучии что-нибудь для ее малыша, и остановилась возле уже знакомой читателю аптеки. За прилавком стоял тот же самый продавец, который разговаривал с посетителем – учтивым маленьким человечком с плешью, тщательно прикрытой оставшимися волосами. В руке он держал светлую шляпу. Заметив меня, продавец повернулся в мою сторону.

– Добрый день, – сказала я. – Есть у вас детские погремушки или что-нибудь в таком роде?

– Для вас все найдем, – ответил продавец. – Тут один человек ищет Рэя Серано. – И он кивком головы указал на посетителя. – Я как раз хотел объяснить, как найти дом миссис Серано, но раз уж вы здесь, может, вы его подбросите?

– А если я еду в Голливуд? – сухо спросила я.

Продавец сделал вид, что не слышал, и, повозившись, разложил передо мной на прилавке несколько детских игрушек.

– Зачем вам нужен Рэй? – спросила я у незнакомца.

– Хочу рассказать ему кое-что, что может его заинтересовать.

Я посмотрела на него внимательнее. Он не походил на гангстера, но не мешало проявить осторожность.

– Мне нужен телефон, – сказала я продавцу. – И еще я возьму вон ту игрушку.

Продавец кивнул и придвинул ко мне аппарат. Я попросила телефонистку соединить меня с номером Розы.

– Алло, Тони? Я в аптеке недалеко от вас. Тут один человек хочет поговорить с Рэем… Как вас зовут? – обратилась я к посетителю.

– Найджел Фокс.

– Найджел Фокс, – сказала я в микрофон, по-прежнему прижимая к уху наушник. – Ладно, поняла. Я его привезу.

Я расплатилась за игрушку и вышла из аптеки вместе с Фоксом. Увидев мою машину, он поглядел на меня с сомнением, словно ожидал увидеть лимузин или что-то подобное, но все же забрался внутрь. Я завела мотор, и через несколько минут мы были возле дома Розы. Прежде чем впустить Фокса, Тони тщательно обыскал его и только после этого позволил ему переступить порог.

– Я бы хотел поговорить с Рэем Серано, – проговорил Фокс, кашлянув. Он немного нервничал, но не больше, чем человек, который просто оказался в непривычной обстановке.

– Вы можете сказать мне все, что хотели сказать ему, – заметил Тони. – Мы одна семья.

– О нет, – усмехнулся Фокс. – Вас эти сведения не заинтересуют. Вообще-то я хотел поговорить о его родителях.

Я даже вздрогнула, когда увидела лицо Рэя. Он только что бесшумно вошел в гостиную, и, когда он услышал слова Фокса, его черты застыли, а глаза приобрели нестерпимый ледяной блеск.

– Это вы Рэй? – спросил Фокс, поворачивая голову в его сторону и глядя на шрамы на лбу и на руках молодого человека.

– Ну, я, – буркнул Рэй. – Кто вы такой и какого черта сюда явились?

– Я уже сказал – меня зовут Найджел Фокс, – с достоинством ответил странный гость. – У меня есть кое-какая информация, которой я хотел бы с вами поделиться. Не бесплатно, разумеется, – уточнил он и улыбнулся.

– С какой стати я должен за что-то вам платить? – спросил Рэй.

– Зависит от того, – рассудительно промолвил Фокс, – хотите ли вы узнать, из-за кого погибли ваши родные.

Тони, который только что беспечно улыбался, покосился на кузена и нахмурился. Рэй некоторое время буравил гостя взглядом, но потом сел напротив него.

– Вам что-то об этом известно? – спросил он.

– Не что-то, а все.

– В самом деле? Почему же вы не пошли со своими знаниями в полицию тогда, когда произошла авария?

– Потому что я маленький человек, мистер Серано. Они бы просто стерли меня в порошок.

– Хм, – пробормотал Тони, почесывая висок, – ну а теперь вы, получается, больше их не боитесь?

Фокс слегка поморщился.

– Да, потому что они выставили меня за дверь. Так что мне больше нечего терять.

– Они?

– Мои хозяева. Я был слугой в… – Он сделал паузу и сжал губы. – Но подробности я расскажу только после того, как вы мне заплатите.

– Осторожнее, Рэй, – бросил Тони по-итальянски. – Мы не знаем, чего стоят слова этого типа. Он мог все придумать…

– Сколько? – спросил Рэй.

– Двести долларов.

Тони присвистнул.

– А если я приставлю тебе к голове пистолет? Может, ты расскажешь все бесплатно, а?

– У меня есть не только слова, но и доказательство, – спокойно промолвил Найджел Фокс. – И если я уйду из этого дома с двумя сотнями, я вам его представлю.

– Что за доказательство? – спросил Рэй.

– Сначала деньги, мистер Серано. Никакого обмана с моей стороны не будет, хотя бы потому, что я очень ценю жизнь и знаю, как вы можете ее испортить, если я попытаюсь вас надуть.

Не говоря ни слова, Рэй вышел и через минуту вернулся с пачкой денег. Он отсчитал двести долларов и протянул их Фоксу, который бережно спрятал купюры в свой бумажник.

– Прежде всего, – начал Фокс, – меня зовут не Найджел Фокс, а Саймон Эш. До недавнего времени я работал слугой у адвоката Трэвиса Дойла. Его адрес вы можете найти в любом справочнике. В том же доме я работал семь лет назад, когда с вашей семьей произошло несчастье.

– Дайте-ка я угадаю, – вмешался Тони. – Это ваш хозяин был за рулем машины, которая врезалась в машину дяди?

– Не спешите. – Эш усмехнулся. – Мистер Дойл вполне приличный человек, чего не скажешь о его домочадцах. Жена – потаскуха, дочь – оторва, сын – мелкий пакостник. В то время, о котором идет речь, все они жили в одном доме. Дочери было девятнадцать лет. Мистер Дойл души не чаял в своих детях, предупреждал все их желания. У дочери была машина, которую он подарил ей на день рождения, и она гоняла, как ненормальная. Как-то ночью меня подняли с постели, потому что случилось нечто экстраординарное. Мисс Дойл сидела в гостиной, ее всю трясло. Родители суетились вокруг нее, а она несла нечто бессвязное, но все же можно было понять, что она мчалась на скорости, врезалась в другую машину, ужасно испугалась и еле добралась до дома. Мистер Дойл сказал, что хочет услышать, кто именно виноват в аварии, дочь или водитель другой машины. Мисс Дойл пробормотала, что, наверное, она, и заплакала. Отец стал кричать, что она не имела права покидать место аварии. Тут мать стала кричать на него, что лучше он пусть подумает, как защитить ребенка. Потом они вызвали доктора, и мисс Дойл уложили в постель, потому что у нее обнаружилось сотрясение мозга. Пока она лежала в постели, она рассказала горничной, что те, в другой машине, звали на помощь, но ей стало страшно, и она уехала.

– Кто звал на помощь? – хрипло спросил Рэй.

– Мисс Дойл показалось, что это была женщина в светлом платье. Когда мисс Дойл заглянула в машину, то еще увидела девочку, которая сжимала в руках куклу, и мужчину за рулем. Мужчина не двигался, а женщина была еще жива. Девочка то ли звала на помощь, то ли стонала – мисс Дойл не разобрала. Вас она не заметила, не знаю почему…

– Продолжайте, – сказал Рэй. Шрам на его лбу дернулся.

– Когда стало известно, что в машине ехала семья и три человека погибли, мистер Дойл окончательно решил скрыть участие своей дочери в происшедшем. Он купил машину, как две капли воды похожую на ту, в которой она была, и переставил на нее номер машины, помятой в аварии. Ту машину, которая могла стать уликой против мисс Дойл, он приказал разобрать на части, вывезти и спрятать.

– Но одну часть вы предусмотрительно оставили у себя, не так ли? – усмехнулся Тони.

– Нет, но я знаю, где закопан капот, который больше всего пострадал при столкновении. Дома у меня есть карта, и я пришлю ее вам, если вы не вздумаете нарушить нашу договоренность.

– Можно вопрос? – мягко проговорил Рэй. – За что Дойлы выставили вас за дверь?

– Я же говорил, что миссис Дойл – потаскуха, – спокойно ответил бывший слуга. – Ей показалось, что я непочтительно обращаюсь с очередным ее любовником, и она меня уволила.

– Еще один вопрос, – сказал Рэй. – Вы помните, во что мисс Дойл была одета в ту ночь?

– В вечернее платье, – без колебаний отозвался Эш. – Темно-синее, очень красивое, сверху – перья. Платье тоже пришлось уничтожить – еще одна улика, потому что на нем осталась ее кровь.

– А где мисс Дойл сейчас, если не секрет?

– Она уже пять лет как замужем за Энди Бейкером. Он адвокат и отличный игрок в гольф. Живет в Пасадене, на Кресент-стрит. – Мистер Эш сделал паузу. – У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

– Нет, – ответил Рэй, криво улыбаясь. – Думаю, я узнал все, что хотел. Кажется, вы честно отработали свои двести долларов.

Мне показалось, что мистер Эш выдохнул с облегчением. Он попрощался с нами и удалился.

– Что скажешь? – спросил Тони у кузена. – По-твоему, он не врет?

Рэй ответил не сразу и невпопад.

– Я уж думал, эти перья мне привиделись, – сказал он.

– Ты ее убьешь? – спросил Тони по-итальянски, покосившись на меня.

– А толку? – Рэй встряхнулся. – Родителей и сестру мне все равно не вернуть. Пойдем лучше обедать.

За обедом Тони проговорился, что Рэю теперь известно имя водителя, из-за которого погибли его родные. Винс нахмурился.

– И что ты намерен делать? – спросил он у кузена.

– Как – что? – пожал плечами Рэй. – Убью эту тварь, конечно.

– Мы можем не говорить за едой о делах? – жалобно спросил Лучия.

– Очень разумно объявлять на весь свет, что ты собираешься предпринять, – проворчал отец Розы, обращаясь к Рэю.

– Ничего я не собираюсь предпринимать, – отозвался Рэй. – Я пошутил.

– Что-то я тебе не верю, – буркнул Винс. – Сколько лет ты твердил, что мечтаешь только об одном – найти ублюдка, который врезался в вас тогда?

– А доказательства где? – спросил Рэй. – Обиженный слуга пришел и обвинил тех, кто его уволил. Что у нас есть, кроме его слов? Обещание показать какой-то мятый капот, который где-то закопан? Откуда мне знать, что он имеет отношение к аварии, в которой погибли мои родители и Андреа?

– И ты заплатил ему двести долларов, потому что не поверил? – поинтересовался Лео.

– Мои деньги, что хочу, то с ними делаю, – отрезал Рэй.

– Я не поняла, – вмешалась Роза. – Разве ты не узнал платье мисс Дойл по описанию? Тони сказал, что там были перья… а ты говорил, что видел их в ночь аварии.

– Врачи мне потом объяснили, что я находился между жизнью и смертью, – сказал Рэй. – Мало ли что мне могло привидеться?

– Отлично, – воскликнул Тони. – То есть ты теперь уже ни в чем не уверен!

– Это мое дело, Тони, – отрезал Рэй, и шрам на его лбу снова передернуло судорогой. Все поняли, что он не желает дальнейших обсуждений, и разговор перешел на другую тему.

Следующие несколько дней я с замиранием сердца печатала уголовную хронику для газеты, всякий раз ожидая встретить сообщение, что с женой адвоката Бейкера из Пасадены приключилось нечто ужасное. Но время шло, и ничего не происходило. В конце концов я успокоилась и выбросила эту историю из головы.

17

Фрэнк Горман ненавидел уголовную хронику и предпринимал нешуточные усилия для того, чтобы на него обратили внимание редактора более перспективных отделов. С переменным успехом он пытался писать статьи о политике, о местных выборах и даже о дамских модах, но всякий раз что-то не клеилось. Однажды, впрочем, ему повезло настолько, что он получил задание взять интервью у кинозвезды Майры Хоуп. На согласование списка вопросов с пресс-секретарем студии и секретарем самой звезды ушло некоторое время, и когда уже надо было ехать в Голливуд, Фрэнка неожиданно скрутил приступ гастрита. Еще более неожиданным оказалось то, что он позвонил мне из дома и попросил взять интервью вместо него.

– Фрэнк, – сказала я, – как ты себе это представляешь? Я не журналистка, я только печатаю на машинке. Я даже стенографировать не умею…

– Послушай, – взмолился Фрэнк, – я когда-нибудь о чем-нибудь тебя просил?

– Тысячу раз, – ответила я. – Если не больше.

– Значит, это будет тысяча первый и последний, – посулил Фрэнк. Голос его звучал как-то невнятно, и невольно я забеспокоилась.

– Что у тебя с голосом? – спросила я.

– Ничего, абсолютно ничего, – поспешно ответил он. – Послушай, у меня в столе лежит список вопросов. Задавай их один за другим и просто записывай ответы, поняла? Интервью выйдет за моей и твоей подписью. Скажи, разве тебе не хочется увидеть свою фамилию в газете?

– У тебя никогда не было гастрита, – буркнула я. – Фрэнк, в чем дело?

– Хорошо, – сдался он. – Меня избили из-за карточного долга, и я не могу сейчас брать интервью. Теперь ты мне поможешь? Я не могу попросить других репортеров, потому что они постараются мне подгадить, а я очень хочу, чтобы меня перевели из хроники в другой отдел. Интервью с Майрой Хоуп – это мой шанс!

– Так бы сразу и сказал, – вздохнула я. – Ладно, я тебе помогу.

– Там работы максимум на полчаса, – посулил Фрэнк. – Приедешь на студию с Роджером, он сделает пару снимков мисс Хоуп, а ты задашь вопросы. Все!

– А меня пустят на студию? – спросила я. – Они же ждали тебя.

– Конечно, пустят! Пропуска в редакции, а имена вы вписываете сами.

Я заполнила пропуска и отдала их Роджеру Экеру, взяла с собой список вопросов, блокнот и карандаш, и на машине фотографа мы отправились в Голливуд. Литературные приличия обязывают добавить тут пару строк о предчувствиях и предзнаменованиях, но могу поклясться чем угодно, что мироздание не сподобилось подать мне какого-либо знака или намека на то, что происходящее в последующие несколько часов окажется важным для моей судьбы. Впрочем, я определенно могу сказать, что небо было синим, пальмы – зелеными, а дорога – серой. Если же вам мало этих красок, то добавлю, что галстук фотографа оказался винно-алым в косую полоску, а костюм на мне – вот черт, я совершенно не помню, что именно надела в тот день. Сумочка, во всяком случае, у меня была новая – я потратила на нее часть премии, полученной от миссис Блэйд.

Нет ничего более реалистичного, чем фабрика грез. Любая студия со стороны напоминает скопление ангаров или складов, и студия «Стрелец», на которой работала Майра Хоуп, не была исключением. Лишь огромные буквы названия над главным зданием да хорошо знакомая зрителям эмблема – кентавр, целящийся из лука в звезду, – говорили о том, что тут снимают кино. Возле шлагбаума, преграждавшего въезд на территорию, стоял бдительный полицейский, потея от усердия и от жары. Неподалеку в стеклянной будке скучал его коллега.

– Мы из газеты, – представился Роджер, остановив машину у шлагбаума. – На интервью к мисс Хоуп. Вот наши пропуска.

– Седьмой павильон, – буркнул полицейский, изучив пропуска и возвращая их нам. – После ворот прямо и второй поворот налево. Заблудитесь, спросите дорогу у любого работника, он подскажет, как туда доехать.

– Прямо и налево – как тут можно заблудиться? – проворчал Роджер, когда мы проехали ворота.

И тем не менее, разумеется, мы заблудились и четверть часа кружили среди павильонов, похожих друг на друга как две капли воды и отличающихся только номерами над входом. На мои робкие предложения остановиться и уточнить дорогу у местных Роджер только недовольно хмурился и вертел головой, высматривая как сквозь землю провалившийся седьмой павильон. Наконец мы оказались возле здания на вид попроще и поменьше, напоминающего двухэтажную коробку с окнами. Подъехав ближе, мы прочитали вывеску: «Сценарный офис», под которой висел перечень фамилий и номеров кабинетов.

– А что, сценаристы тоже работают на студии? – удивилась я. Мне казалось, что они, как писатели, трудятся, не выходя из дома.

– Штатные – конечно, – хмыкнул Роджер. – С девяти до пяти. Им за это и деньги платят.

Из офиса сценаристов только что вышел седоватый джентльмен с сигаретой в углу рта. Высунувшись из машины, я поздоровалась и спросила, как нам проехать в седьмой павильон.

– Репортеры? – хмыкнул джентльмен, заметив на заднем сиденье фотоаппарат Роджера. – Седьмой павильон совсем в другой стороне. Смотрите: сейчас вам надо ехать прямо до третьего павильона, возле него свернуть налево, потом опять прямо и… гм… Знаете что, лучше всего после третьего павильона спросите дорогу, иначе вы до вечера будете тут плутать. Кстати, Майра Хоуп сегодня не в настроении, так что будьте с ней осторожны.

– С чего вы взяли, что нам нужна именно мисс Хоуп? – не удержалась я. Мой собеседник расхохотался.

– Так ведь именно ее фильм снимается в седьмом павильоне… Или вы собираетесь взять интервью у кого-нибудь из статистов? Нет? Так я и знал! Статисты и сценаристы никогда никого не интересуют…

Я поблагодарила его, а он пожелал нам удачи, когда мы уезжали. Возле третьего павильона мы спросили работника, который нес кабель, как нам найти седьмой павильон, и таким образом добрались до пятого, а оттуда уже оказалось рукой подать до седьмого. Вход в павильон располагался над невысоким крыльцом в три ступени. Сбоку от входа висел фонарь, а на двери красовалась надпись: «Не открывать, если горит красный свет». Как будто этого было мало, возле крыльца стоял метроном, снабженный надписью: «Не входить, если механизм движется или звенит звонок». Фонарь горел зловещим красным светом, метроном методично раскачивался, и я поймала себя на мысли, что вся сцена выглядит довольно-таки сюрреалистично.

– Черт, они снимают, – вздохнул Роджер, снимая шляпу и обтирая лоб клетчатым платком. – Ты впервые на студии?

– А что, так заметно?

Он усмехнулся.

– Я и сам тут первый раз. Раньше меня не посылали фотографировать звезд. Хотя вряд ли Майра Хоуп долго продержится.

– Почему? – спросила я.

– Ей уже за тридцать. Она неплохо смотрелась в немом кино, но сейчас вкусы публики изменились.

Красная лампочка погасла, метроном щелкнул и остановился.

– Пошли, – скомандовал Роджер. Мы поднялись на крыльцо, открыли дверь, которая издала протяжный звук, похожий не то на зевок, не то на бормотание, и вошли в павильон.

Изнутри он казался огромным и почти пустым. Декорация богатой квартиры с белой резной мебелью, диванами и расписными ширмами занимала только небольшую его часть, и вокруг этой декорации стояли ослепительно горящие юпитера, экраны отражателей на подставках и конструкции, напоминающие строительные леса, на которых стояли дополнительные прожектора и суетились люди. Под ногами, как змеи, извивались кабели электрооборудования, и я едва не зацепилась каблуком за один из них, но Роджер успел громким шепотом предостеречь меня. Возле камеры, установленной на треноге, находилась группа примерно в два десятка человек. Помощник звукооператора возился с приспособлением вроде удочки, к концу которой был прицеплен микрофон, парикмахер поправлял прическу кому-то из актеров. Майру Хоуп я узнала сразу. В жизни она оказалась выше ростом, чем выглядела в кино, и гораздо старше. У нее было хищное лицо с мелкими аккуратными чертами, недобрые маленькие глаза и тонкие губы, искусно подрисованные и покрытые кроваво-красной помадой. Брови выщипаны в ниточку, на веках тени, смахивающие на лиловую штукатурку, количество накладных ресниц поражает воображение, кожа покрыта сплошным белым неестественным тоном. Я смотрела на актрису во все глаза и не могла поверить, что потасканная и довольно-таки страхолюдная брюнетка в клоунском гриме, стоящая передо мной, и есть знаменитая Майра Хоуп, которую я не раз видела в кино. На ней было шелковое вечернее платье со множеством оборок, которое должно было символизировать шик, но выражало лишь дурной вкус его автора. Если бы Роза Серано заполучила в свое распоряжение такой же кусок бледно-розового шелка, она бы создала платье в тысячу раз изящней и достойней.

Видя, что я молчу, Роджер Экер заговорил первым и объяснил цель нашего визита. Майра Хоуп состроила легкую гримасу.

– Перерыв, Боб, – фамильярно сказала она режиссеру, который о чем-то препирался с главным осветителем. – У меня пресса.

– Перерыв четверть часа, – отозвался режиссер, метнув на нас с Роджером быстрый взгляд. – Мы еще не досняли сцену. Твоя секретарша вообще может дать интервью за тебя. Все равно газетчики задают одни и те же вопросы.

– Мне еще нужно снять фото для газеты, – вмешался Роджер.

– Фото вам пришлет отдел прессы, – парировал режиссер, который, судя по всему, находился не в настроении. – Хоть сотню.

Но Роджер, улыбаясь Майре Хоуп и беспардонно льстя ей, все же добился того, чтобы ему разрешили снять ее прямо в студии. Он сделал несколько снимков в декорации, а затем – возле камеры.

Из-за бурной деятельности фотографа мне пришлось задавать вопросы в промежутках между кадрами.

– Мисс Хоуп, о чем ваш новый фильм? Есть ли между вами и героиней что-то общее? Что вы можете рассказать о ваших партнерах по съемкам? Правда ли, что вы собираетесь замуж? Говорят, вы не прочь усыновить ребенка: это так?

Вопросы были совершенно бездарны, и я бы не удивилась, если бы актриса в какой-то момент вспылила и послала меня к черту вместе с Роджером и нашей газетой; но, к моему удивлению, она отвечала, задорно щуря глаза, и явно наслаждалась вниманием прессы в моем лице. Достав сигарету, Майра закурила; Роджер попросил ее пересесть и сделал еще один снимок, с сигаретой. Пока я разговаривала с Майрой, я обратила внимание на то, что какой-то человек стоит неподалеку, прислушиваясь к нашей беседе. Наконец он удовлетворенно кивнул и подошел к режиссеру, после чего они зашептались, поглядывая на нас.

Задав последний вопрос из списка, я записала карандашом ответ в блокнот и поблагодарила мисс Хоуп. В павильоне было жарко, пахло пудрой, потной толпой, раскаленным воздухом, крепкими духами актрисы, и я уже предвкушала, как через минуту выберусь на свежий воздух, но не тут-то было. Режиссер в сопровождении незнакомца, который прислушивался к моей беседе с Майрой, подошел ко мне.

– Я Роберт Уэйман, режиссер фильма, – представился он, – а вас как зовут?

– Татьяна Коротич, – сказала я.

– Прекрасное имя, – одобрил режиссер. – Вы шведка?

– Нет, русская.

– Тоже неплохо, – кивнул Уэйман. – Скажите, мисс, вы хотите сняться в кино?

18

Я решила, что мой собеседник шутит, и ответила, вложив в свой голос максимум иронии, на который была способна:

– Ну разумеется. Всегда об этом мечтала!

Но режиссер то ли не заметил моего сарказма, то ли предпочел не обращать на него внимания.

– Вот и прекрасно, – сказал он. – Нам нужна актриса на один эпизод. Роль – журналистка: она приходит к героине, которая отказалась от карьеры в театре ради нелюбимого, но богатого человека, и напоминает ей о прошлом. Делать вам ничего особенного не придется. В сущности, вы сыграете себя.

– Но… – начала я, не зная, как объяснить, что я не журналистка и работа в кино меня не интересует.

– Тед – наш звукооператор, – продолжал режиссер невозмутимо, кивая на своего спутника. – Он заметил, что у вас выразительный голос, который будет хорошо звучать. Эпизод с журналисткой мы должны были снять еще вчера, но мне прислали девицу с прокуренным голосом, и я был вынужден отказаться от ее услуг. Вы, мисс Корвин, нам подходите. Я такой и представлял себе вашего персонажа: совершенно обыкновенная девушка, не красавица…

Я действительно считала себя вполне обыкновенной, но услышать это из уст постороннего человека было, прямо скажем, не слишком приятно. Я открыла рот, готовясь протестовать; не знаю, какие доводы я собиралась привести, но меня остановил выразительный взгляд звукооператора. Он покосился на Майру, которая сидела неподалеку, и едва заметно покачал головой.

– Итак, один эпизод, съемки завтра, – подытожил режиссер. – К часу, я думаю, мы управимся со съемками Макса? – спросил он, обращаясь к кому-то из ассистентов, и, не дожидаясь ответа, снова повернулся ко мне. – Ваша съемка начнется сразу после него. Грим, костюм… ну, приезжайте к десяти утра, что ли. Айрин! К десяти нормально?

– Да, мистер Уэйман, – отозвалась одна из женщин, сидевших возле камеры. – Как раз все успеем.

– Гонорар у нас выплачивается по неделям, – добавил Уйэман. – Отработаете день, а получите как за неделю работы. Согласны?

– Сколько? – спросила я.

– Сто сорок долларов, – ответил Тед глуховатым голосом. – Если что-то пойдет не так и мистер Уэйман сочтет работу с вами нецелесообразной, вам выплатят гонорар как статистке. Десять долларов за смену.

– Соглашайтесь, милочка, – сказала Майра Хоуп, подходя к нам и широко улыбаясь. – Сто сорок долларов за десять строк текста – что может быть лучше? Только триста семьдесят пять тысяч за целый фильм. – И она звонко рассмеялась.

Этот жизнерадостный нагловатый смех, а еще сумма, названная в последней фразе, сбили меня с толку. Честное слово, я не хотела никого играть. Но прежде, чем я успела сказать «нет», все было уже решено за меня.

– Айрин! – крикнул Уэйман. – Дай мисс Крейн текст эпизода с ее ролью. Сценарий целиком вам все равно не нужен, – пояснил он. – Выучите текст до завтра, хорошо? Пропуск на студию у вас есть? Отлично. Завтра приезжайте с ним. Айрин вам все объяснит и поможет подобрать одежду для роли. Найти нас вы сможете здесь же, в седьмом павильоне. Гримерки актеров в красном здании напротив…

– Главное, не перепутайте, – вставила Майра. – Гримерки звезд тоже в соседнем здании, но вам туда рановато. – И она оскалилась, показывая, что она тут главная и не потерпит никаких посягательств на свое положение.

– Если что понадобится, обращайтесь к Айрин, – добавил режиссер. – Контракт подпишете завтра, перед съемками. И знаете что, мисс Кройс, я бы посоветовал вам подумать над именем для экрана. Конечно, если речь идет о маленьких ролях, мы не настаиваем, но все-таки лучше вам подобрать что-нибудь более… ну, вы понимаете… более благозвучное…

Сочтя, очевидно, что он и так уделил мне достаточно времени, он отошел. Майра тоже удалилась, и я осталась со звукооператором по имени Тед, ухмыляющимся Роджером и немолодой сосредоточенной женщиной по имени Айрин. Она вручила мне текст роли и свою визитку, записала мои координаты и сказала, что очень рада видеть меня в съемочной группе.

– Главное – не волнуйтесь, – напутствовала она меня. – Ведите себя естественно, и все будет хорошо.

Когда она ушла, я повернулась к Теду.

– Наверное, я должна вас поблагодарить, – начала я, запинаясь. – Но я как-то… я была совсем не готова к тому, что меня пригласят сниматься… И мне кажется, я ему не понравилась.

– Мистеру Уэйману? – усмехнулся звукооператор.

– Он сказал, что я обыкновенная, – обидчиво заметила я.

– Конечно, потому что Майра была неподалеку. Если бы он сказал, что вы красавица, она бы сожрала вас живьем. По крайней мере, – добавил Тед с улыбкой, – в одном фильме с ней вы бы точно не появились.

– Спасибо, мистер, – сказала я, протягивая ему руку, – мистер… э…

– Просто Тед, – ответил он, пожимая мою ладонь. Ему было лет сорок, он был худощавый, неприметный и производил впечатление флегматичного, крайне уравновешенного человека, который останется таковым хоть во время стихийного бедствия, хоть при падении метеорита, хоть на съемках кино. – У вас прекрасный голос, одно удовольствие слушать его. – Он улыбнулся. – Я правильно понял, что поначалу вы хотели ответить Бобу отказом?

– Да, у меня была такая мысль, – призналась я. – Понимаете, я совсем не актриса.

– Всему можно научиться, – заметил звукооператор. – По крайней мере, вы увидите, как снимается кино, и решите для себя, нужно вам это или нет.

– Конечно, нужно, – вмешался Роджер. – Раз уж за день съемок тут можно заработать такие деньжищи… Ну что, идем?

Мы вышли из павильона, и дверь зевнула, пропуская нас наружу. Яркий солнечный свет в первое мгновение ослепил меня, и я прикрыла глаза рукой.

– Дашь интервью, когда станешь звездой? – спросил Роджер.

– Да ладно тебе, – сказала я примирительно. – Ты же сам слышал, сколько я могу заработать. Мне деньги нужны.

– Да? Значит, это неправда, что ты крутишься с каким-то гангстером? Я-то думал, у таких ребят денег куры не клюют.

Кровь бросилась мне в лицо. Тони много раз предлагал купить или подарить мне что-нибудь, но я ничего от него не принимала. Женщины определенного склада сочтут мою разборчивость глупой и недальновидной, и я сама затрудняюсь сказать, чем она объяснялась. Может быть, мне не хотелось от него зависеть; может быть, я боялась, что вещи привяжут меня к нему, а может быть, в самой глубине души я его немножечко презирала. В любом случае, у меня не было ни малейшего намерения делиться с коллегами по работе моими сокровенными переживаниями.

– Ты же видишь, на какой машине я езжу, – сказала я. – Что, похоже, что у меня есть богатый любовник?

Роджер рассмеялся и больше не возвращался к этой теме.

19

С работы меня отпустили на съемки, но с условием, что я напишу о них заметку. Больше я никому не сказала, что собираюсь сняться в кино. В девять часов с небольшим я уже была возле проходной, а к половине десятого добралась до седьмого павильона.

– Хорошо, что вы здесь, – сказала Айрин. – Пойдемте к мистеру Берману.

– А кто такой мистер Берман? – спросила я.

Айрин вздернула брови, но все же снизошла до объявления:

– Мистер Берман – продюсер фильма.

– Я думала, что продюсер – Шенберг, – сказала я.

Айрин поглядела на меня с неудовольствием.

– Мистер Шенберг – глава студии, – снизошла она до объяснения. – А мистер Берман – продюсер нашего фильма. Он контролирует производство. Мистер Шенберг осуществляет общее руководство, но он не может заниматься производством каждого фильма, понимаете?

– Ясно, – сказала я. – А почему студия называется «Стрелец»?

– Это знак зодиака матери мистера Шенберга, – ответила Айрин.

– Он настолько к ней привязан?

– Его мать всегда предпочитала его брата, который умер в пятнадцать лет, – сухо отозвалась моя собеседница. – Мистер Шенберг назвал студию в ее честь, чтобы доказать, что и он чего-то стоит.

Мы нашли мистера Бермана в его офисе. Я увидела человека лет тридцати пяти, худощавого телосложения, примечательного разве что тем, что он был ничем не примечателен. Он едва взглянул на меня и велел секретарше принести контракт.

– Может быть, вы даже попадете в титры, – сообщила Айрин. – Если, конечно, вашу роль не сократят при монтаже.

По ее тону я поняла, что в титры попадает не всякий исполнитель и что эту честь еще надо заслужить. Мир кино озадачивал меня все больше и больше. Присев на край стула, я прочитала контракт, отметила, что в одном месте мое имя напечатано неправильно, и сказала об этом Берману. Через несколько минут секретарша принесла заново напечатанную страницу. Вид у нее был недовольный, как будто ее оторвали от приготовления к приему какого-нибудь короля.

– Все в порядке? – спросил Берман.

– Теперь – да, – ответила я и подписала контракт.

– Надеюсь, вам у нас понравится, – рассеянно сказал Берман и, забрав бумаги, велел секретарше соединить его с каким-то мистером Родом. По-видимому, продюсер тотчас же забыл о моем присутствии.

После подписания контракта Айрин отвела меня в здание, где находились гримерки рядовых артистов. Я увидела маленькую грязноватую комнатку, самой примечательной частью которой был столик с зеркалом в форме половины овала, окруженного лампочками. Две лампочки не горели, и, судя по всему, никого это не заботило.

– Сейчас придут гримеры, костюмер и парикмахер, – сообщила Айрин.

– А костюмер обязательно нужен? – заикнулась я. – Я могу сниматься в своей одежде…

– Нет, не можете, – ответила Айрин таким тоном, что у меня пропала всякая охота с ней разговаривать. Она поглядела на часы-браслет, которые носила на руке. – Пока отдыхайте. Раньше часа вас никто не позовет, потому что сначала надо снять другие сцены, которые идут по плану. Вы выучили свои реплики? – Я кивнула. – Если повезет, ваш эпизод снимут сегодня. Не повезет, придется приехать на съемку завтра или послезавтра – как решит режиссер.

«Они что, не могут снять за день один несчастный эпизод?» – хотела было спросить я, но сдержалась. Я уже поняла, что угодила в конвейер, а конвейеру бессмысленно задавать вопросы.

В дверь без стука вошла серьезная полная дама, оказавшаяся костюмершей.

– Вы уже на месте? Отлично, – сказала она, смерив меня взглядом – в буквальном смысле слова, чтобы понять мой размер одежды. – Встаньте-ка… У нее одна сцена с Майрой Хоуп? – спросила она, адресуясь к Айрин, словно меня тут не было.

Айрин кивнула.

– Я думаю, можно туфли на каблуках, – объявила костюмерша. – Майра все равно выше, чем девушка.

– Решай сама, – ответила Айрин равнодушно и вышла.

Вместо нее явился маленький бойкий человечек – парикмахер, и две гримерши, одна из которых работала только с лицом, а другая – только с телом. Костюмерша, которую звали Бонни, принесла одежду, которая живо напомнила мне о миссис Блэйд: юбка ниже колен и мешковатый пиджак. Парикмахер тем временем нацелился подстричь мне волосы, и его остановила только Бонни, объявив, что в сцене я буду носить маленькую шляпку, прилегающую к голове, так что волос почти не будет видно.

– Я все же сделаю завивку, – проворчал парикмахер.

Молчаливая гримерша, работающая с лицом, открыла чемоданчик, который принесла с собой, и приступила к делу.

– Смотри не переусердствуй, – хмыкнула Бонни. – Майра не переживет, если другая актриса будет выглядеть лучше, чем она.

– Кого ты учишь? – фыркнула гримерша.

Она накрасила меня очень профессионально, но все же, когда я поглядела на себя в зеркало, я не могла отделаться от ощущения, что меня изуродовали, причем нарочно. Толстый слой тонального крема, поверх него – белоснежная пудра, губы подрисованы и закрашены алой помадой, глаза подчеркнуты тяжелыми тенями, так что я поймала себя на том, что веки опускаются сами собой. Гримерша (чье имя я забыла) хотела наклеить мне накладные ресницы, хотя мои собственные были очень длинные, но в последний момент остановилась и лишь добавила щедрое количество туши.

Тем временем парикмахер завил мне волосы горячими щипцами, а гримерша по телу покрыла кремом те участки кожи, которые не закрывал костюм.

– Теперь встаньте и пройдитесь, – сказала Бонни.

Я встала с кресла, как была – в кошмарном гриме, в костюме а-ля миссис Блэйд, чулках и туфлях на каблуках, которые тоже принесла костюмерша. Шляпка облегала голову слишком сильно, туфли жали при ходьбе, и я сказала об этом Бонни.

Она принесла новые туфли и шляпку, но теперь обувь была великовата, а шляпка цветом не подходила к костюму.

– На экране цвета все равно не будет видно, – отрезала костюмерша, – а в туфли подложите бумагу. Мне еще надо заниматься другими актерами.

В виде одолжения, впрочем, она разрешила мне оставить мою собственную сумку. Все удалились, а я осталась одна. Сев перед зеркалом, я посмотрела в него и в который раз мысленно спросила себя, зачем я согласилась стать актрисой и что, собственно, я вообще забыла на студии. И там же, перед зеркалом, меня настигло воспоминание: мне одиннадцать лет, и мама привела меня на съемки фильма с Верой Холодной[9] в оккупированной французами Одессе. Кажется, мама хотела получить роль, а режиссер (если я правильно помню, это был Петр Чардынин[10], некрасивый, но одевавшийся, как денди) мягко пытался ей втолковать, почему это невозможно.

– Настя, у нас все роли расписаны… Ты же не захочешь играть в массовке, верно?

Потом он посмотрел на меня и добавил:

– Кстати, мы бы могли дать роль твоей дочери. У нас есть в сценарии девочка, и твоя дочь может подойти.

Не знаю, что больше рассердило маму – отказ ей или неожиданное приглашение для меня, но она ответила, повысив голос:

– Моя дочь никогда не будет сниматься в кино! Идем, Таня!

Однако мы ушли не сразу – мама задержалась для разговора с кем-то из актеров, и я успела немного прочувствовать атмосферу съемок, которая показалась мне притягательной смесью балагана и сумасшедшего дома. Тогда же я в первый и в последний раз видела вблизи Веру Холодную, которая умерла через несколько месяцев при обстоятельствах, ставших пищей для самых фантастических слухов. Одни говорили, что ее отравили, потому что она работала на большевиков, другие – что ее отравили агенты большевиков, потому что она их разоблачила. Однако на съемках я видела женщину, которая казалась предельно обыкновенной и от которой в то же время нельзя было оторвать взгляд, несмотря на грим (а в немом кино он был еще хуже, чем в 1929 году). Она словно излучала нечто, что нельзя разложить по полочкам – сложную смесь притягательности, дружелюбия, кажущейся простоты и чего-то очень личного и очень симпатичного, чему я затрудняюсь подобрать название. Я смотрела на нее во все глаза, как, впрочем, и многие другие, оказавшиеся в тот день на съемочной площадке. Наверное, я до сих пор немного жалею, что так и не набралась смелости с ней поговорить. Вскоре мама увела меня, и вплоть до нашего отъезда в неизвестность речь о кино больше не заходила.

20

Я все еще пребывала в мире воспоминаний, когда дверь гримерки открылась. Я быстро повернулась, ожидая увидеть Айрин, которая зовет меня на съемку, но на пороге стояла незнакомая девушка, загримированная почти как я, но одетая в струящееся вечернее платье, расшитое блестками.

– Привет, – сказала незнакомка. – Я Бетт, а ты тоже играешь? Где?

…И тут я с ужасом поняла, что не помню название своего фильма. Можете себе представить такое?

– В этом, ну… Где Майра Хоуп снимается, – выпалила я и с облегчением перевела дух.

– А-а, «Ее главная роль», – протянула Бетт и хихикнула невпопад. Я уже сталкивалась с наркоманами и по странному смеху и развинченным жестам тотчас же определила, что передо мной одна из них.

– А ты где играешь? – поспешно спросила я. – Красивое платье.

– У нас сцена бала, – гордо ответила Бетт. – В третьем павильоне. Я произношу две фразы.

– Здорово, – промямлила я, чтобы хоть что-то сказать. – А ты давно снимаешься?

– Несколько лет. – Она подумала и добавила: – Три года.

Три года идти к роли с двумя фразами – сильно, конечно, но я остереглась сказать это вслух.

– Тебе повезло, – добавила гостья. – Уэйман хороший режиссер. Наш говорит по-английски так, что ни черта не поймешь. Правда, бывают и хуже.

– Да ну?

– Конечно. Психи, которые чертят мелом схемы на полу и заставляют по ним ходить. Шагнула не туда – орут как ненормальные. Даже на звезд орут.

– И их не увольняют?

– Звезд? – непонимающе спросила Бетт.

– Режиссеров, которые чертят схемы мелом.

– Зачем? Если их фильмы приносят деньги, никто их не трогает. Ты со многими переспала, чтобы роль получить?

Вот, начинается. К счастью, Бетт не стала дожидаться моего ответа.

– Я с кем только не спала, чтобы получить хотя бы неглавную роль, – продолжала она горестно. – Главное, учти: ассистенты ничего не решают. Только продюсеры и режиссеры. Ну и немножко – актеры, если они знамениты.

В дверь заглянул актер, одетый во фрачный костюм.

– Идем, Бетт, – сказал он. – Репетиция бала вот-вот начнется.

– Наконец-то, – вздохнула Бетт, поворачиваясь к двери. – Ладно, пока… как там тебя? Была рада познакомиться.

После ее ухода мне стало совсем одиноко. Где-то хлопали двери, переговаривались голоса, а я сидела в своей гримерке и ждала неизвестно чего. Не выдержав, я встала, бросила на себя последний взгляд в зеркало и вышла. В конце концов, седьмой павильон находился через дорогу, и я имела право находиться на съемочной площадке, раз меня считали актрисой.

Красный свет сбоку от входа горел мучительно долго, метроном покачивался, показывая, что идет съемка и входить в павильон нельзя. Наконец свет погас, и я вошла в павильон, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь из многочисленных кабелей.

– Что со звуком, Тед? – с беспокойством спрашивал режиссер у уже знакомого мне звукооператора. Тот снял наушники.

– Звук в порядке, – сказал он. В то время звук писался только напрямую, и если со звуком что-то не ладилось, сцену переснимали.

– Отлично, – одобрил режиссер. Он повернулся и увидел меня. – Вы уже здесь, Хелен?

– Я не Хелен, – заметила я, обидевшись, что он даже не удосужился запомнить мое имя.

– Не важно, Хелен – ваш персонаж. Э… Так, сейчас будет еще одна сцена с Максом, а потом мы начнем репетировать вашу… не раньше трех, я думаю. Скажите, чтобы вам принесли еду. Айрин!

– Все в порядке, я не хочу есть, – поспешно сказала я. – Если вы не возражаете, я бы хотела посидеть на съемках, просто посмотреть… привыкнуть.

– Не возражаю, – ответил Уэйман, отворачиваясь. – Майра! – Он придирчиво оглядел актрису. – Нет, с гримом все в порядке. Мне показалось, что у тебя нос блестит.

Однако к Майре сразу же подошла гримерша с чемоданчиком и принялась переделывать грим на лице. В декорации суетились реквизиторы, готовя ее для съемок следующей сцены. Уэйман тем временем заговорил с вальяжным, скучающим актером, который слушал его, куря сигарету в мундштуке, и иронически улыбался. Я отошла за камеру и стала сзади ассистента, который сидел на стуле и затирал часть надписей на хлопушке.

– Джонни, – сказала Айрин кому-то из работников, – принеси стул для мисс. – Впервые на моей памяти улыбнувшись, она добавила: – Еще неизвестно, сколько мы будем снимать сцену с мистером Дорсетом. Он терпеть не может учить текст.

Я вспомнила, что видела Макса Дорсета еще в немом кино. Ему, наверное, было уже за сорок, и он выглядел как пресыщенный – не побоюсь этого слова – барин.

– Я читала, что он играл на Бродвее, – шепотом сказала я Айрин. – Как он может не учить текст?

– Если бы вы поработали в Голливуде с мое, вы бы не спрашивали, – ответила она также шепотом. – Немое кино испортило кучу актеров. Пола Негри[11], к примеру, тоже никогда не учила текст. Она просто открывала рот, а дальше хоп! – при монтаже вклеивали титр с ее репликой. Но все меняется. Скоро все фильмы станут звуковыми, так что любителям утруждать себя поменьше места уже не будет. – В ее голосе прозвенело нескрываемое злорадство. – Жаль Валентино, но он вовремя ушел. С его акцентом у него не было ни малейшего шанса удержаться.

– А вы работали с Валентино? – спросила я с любопытством. (Роза Серано уверяла, что Валентино был единственным актером, на все фильмы которого она ходила как минимум по три раза.)

– Конечно, – ответила Айрин, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. – Я помню его с тех пор, как он снимался в массовке. У меня есть французские корни, и Руди как-то сказал мне, что его мать тоже француженка. Он в жизни был общительный, веселый, открытый. Передо мной не задирал носа даже тогда, когда стал звездой. Не то что некоторые – сыграли в паре фильмов и уже норовят вытирать обо всех ноги…

– Репетируем четырнадцатую сцену, – сказал Уэйман Майре и Дорсету. – Ничего особенного: ты сидишь в кресле, ты, Майра, – напротив, на столе завтрак…

Майра скорчила недовольную физиономию.

– Мне обязательно есть на репетиции? – спросила она.

– Нет. – Тем не менее Уайман оглядел стол, сервированный по всем правилам. – Сахарница, вы забыли сахарницу! – рявкнул он. Среди реквизиторов произошло паническое движение, кто-то побежал к выходу и через несколько минут вернулся с сахарницей. Еще раз внимательно все осмотрев, режиссер сел на свой стул возле камеры. Съемочная группа засуетилась, занимая свои места, актеры сели за стол.

– По местам! – скомандовал Уэйман. – Четырнадцатая сцена! Репетиция!

– Тихо! – прокричал помощник режиссера и засвистел в свисток. Студия замерла.

– Начинаем, – бросил Уэйман актерам.

Майра свободно и уверенно произнесла заученную реплику, но на ответной фразе Дорсет споткнулся.

– Стоп! Макс, какого черта? – возмутился режиссер. – Ты же клялся, что выучил текст!

– Так я и знала, – презрительно промолвила актриса. – Дайте ему газету и спрячьте за ней сценарий, пусть читает с листа. Иначе мы никогда сегодня не кончим.

– Принесите газету, – распорядился Уэйман. – И текст для Макса.

– Майра, ты просто прелесть, – иронически промолвил Дорсет, глядя на свою партнершу.

– Макс, если из-за тебя мне придется двадцать дублей подряд есть завтрак, я тебя убью, – в тон ему ответила Майра, сузив глаза.

– Так и вижу заголовок на первой странице: «Известный актер убит из-за завтрака. Подробности только у нас»! – куражился Дорсет.

– Заголовок будет «Звезда убила партнера по съемкам», – парировала Майра, скаля белые острые зубы. – И твое имя будет напечатано с ошибками.

– Надеюсь, что после моей безвременной кончины твои дела пойдут в гору, – с притворным сочувствием вздохнул актер. – А то у Арбакла, например, вышли сплошные неприятности[12].

– Ты посмел сравнить меня с этой горой жира? – возмутилась Майра. – Ах ты мерзавец!

– Майра, милая, прекрати! Когда ты злишься, ты стареешь на десяток лет…

– Черт возьми! Это я еще недостаточно разозлилась!

Я сидела как на иголках, уверенная, что еще немного – и партнеры по съемкам вцепятся друг другу в горло; но, к моему удивлению, оба расхохотались, и их смех подхватили члены съемочной группы.

– Дети, – прокричал Уэйман, напуская на себя строгий вид, – ведите себя прилично! И хватит спорить друг с другом…

Наконец газета для Дорсета была доставлена, страницу с репликами приклеили к ней, и дальше все пошло как по маслу. Глядя, как работают актеры, я не могла отделаться от мысли, что, хотя Майра и знала текст, ее голосу не хватало гибкости, а лицу – выразительности, в то время как Дорсет, который даже не удосужился выучить свои реплики, смотрелся абсолютно органично и естественно. Его бархатный голос завораживал своими интонациями, и вы бы ни за что не поверили, что он просто-напросто читает свой текст с листа.

– Перерыв пять минут и снимаем, – распорядился Уэйман. – Гримеры, проверьте грим! Тед, со звуком все в порядке? Микрофон не надо переставлять?

Звукооператор объявил, что к звуку претензий нет. Айрин покосилась на меня и вздохнула.

– Когда снимали немое кино, в павильоне обычно играл небольшой оркестр, чтобы создать актерам нужное настроение, – сказала она. – Сейчас на «Стрельце» почти не делают немых фильмов. Публика хочет видеть только говорящие.

– Сложно вообще работать в кино? – спросила я.

– Вы же сами видите. То, что сегодня творится – еще цветочки. Ну, не выучил Дорсет текст, дали ему читать и закрыли газетой. Бывает гораздо, гораздо хуже. – Айрин промолчала. – И все-таки свою работу я не поменяю ни на что, – неожиданно выпалила она.

– Я вас понимаю, – искренне ответила я.

Гримеры закончили свою работу и удалились, актеры вернулись за стол. Ассистент с хлопушкой поднялся с места.

– Свет! По местам! Четырнадцатая сцена!

– Тишина в студии! – прокричал помощник режиссера и снова засвистел.

– Так, пошла хлопушка, – распорядился режиссер. – Камера! – Ассистент выдвинулся под объектив, показал надписи на хлопушке. – Отметьте дубль! – Хлопушка в руках ассистента издала громкий звук, от которого я подпрыгнула на месте. Перевернув хлопушку, ассистент вышел из кадра. – Начали! – рявкнул Уэйман.

Сцена была сыграна, по моему мнению, практически безупречно. Наконец Уэйман скомандовал:

– Стоп! Снято! – Он повернулся к звукооператору. – Тед, что со звуком?

Тед снял наушники.

– Надо было репетировать с едой, – сказал он недовольно. – Слишком громко звякает ложка о блюдце, когда они пьют кофе. И когда вилка царапает тарелку – тоже слышно.

– Пользуемся приборами по возможности бесшумно! – объявил Уэйман актерам и повернулся к реквизиторам. – Просьба подготовить декорацию для второго дубля. Да, и скатерть тоже замените! – Он подошел к Дорсету. – Отлично сыграно, Макс… Можно только тебя попросить фразу «Что, тебя опять потянуло в театр?» произносить попрохладнее? С меньшей издевкой, так сказать… Все-таки твой герой джентльмен, он не станет насмехаться над своей женой.

– Знавал я джентльменов, которые в подпитии били своих жен, и даже ногами, – усмехнулся актер. – Но если уж ты так считаешь…

Во время второго дубля кто-то из стоящих на лесах возле прожекторов чихнул, что вызвало взрыв негодования у режиссера. Съемку остановили и стали снимать третий дубль, а за ним четвертый. В перерыве в павильон заглянул Берман.

– Как дела? Укладываетесь в график? – спросил он у режиссера.

– Если повезет, закончим сегодня в девять, – буркнул тот.

Наконец эпизод с Дорсетом был отснят, и Уэйман отпустил актера. Настал мой черед.

Майру переодели в другое платье, а моим гримом режиссер остался недоволен и велел его переделать.

– Не надо такой яркой помады, – сказал он. – Немного посветлее, чем у Майры, будет в самый раз. Почему не приклеили накладные ресницы? Приклейте, если они не кончились. Так, повернитесь-ка, мисс… Поправьте манжету… да, теперь хорошо. – Он критически оглядел меня. – Главное, будьте естественны. Оставайтесь собой, журналисткой, которая пришла брать интервью у актрисы, и все будет хорошо.

Но я все же нервничала – от непривычки, от того, что в павильоне было душно, и оттого, что съемочный процесс казался бесконечным. Единственный эпизод, который мне предстояло сыграть, в действительности снимался как последовательность общих и крупных планов. Режиссер объяснил, что именно и как я должна делать, упирая на то, что я ни в коем случае не должна смотреть в камеру, а только на Майру. На репетиции Тед сначала попросил меня говорить громче, а потом сказал, что ему надо передвинуть микрофон, потому что меня все равно слышно плохо.

– Установи его, где тебе надо, – сказал Уэйман.

Начались манипуляции с микрофоном.

– Проверка микрофона: один, два, три, четыре. Один, два, три, четыре, – бодро проговорил ассистент звукооператора, стоя в декорации.

– Теперь со звуком все в порядке, – объявил Тед.

– Все по местам! Двадцать седьмая сцена! Репетиция!

– Тишина! – заверещал помощник режиссера и засвистел в свисток.

…И все из-за меня, журналистки по имени Хелен, которая…

Майра Хоуп входила в комнату, и мы играли наш эпизод. Я вставала ей навстречу, потом мы садились, я задавала вопросы, она отвечала. Потом я уходила.

Оказалось, что все дело исключительно в навыке. Я ни разу не забыла свой текст, ни разу не ошиблась. Я помнила все указания режиссера, куда смотреть и в какой момент улыбаться. Я почти забыла про нестерпимую духоту в павильоне, про пот, который катился у меня под одеждой, про скомканную бумагу в туфлях, которые были мне велики. Я была другая, не я, и я наслаждалась этим новым, совершенно восхитительным ощущением.

– Хорошо, – отрывисто сказал Уэйман. – У вас неплохо выходит, мисс. Пять минут на поправку грима, и начинаем съемку.

И вскоре я услышала заветные слова:

– Хлопушка! Камера! Отметьте дубль! Начали!

Я сыграла четыре дубля. Потом камеру переставили, и началась съемка крупных планов Майры. В восьмом часу режиссер отпустил ее и стал снимать мои крупные планы. Тут уже надо было забыть о правиле «не говори в камеру», потому что именно это от меня и требовалось.

– Снято! – в очередной раз прокричал режиссер. – Тед, что со звуком?

– Звук в норме.

– Гасите свет! – распорядился Уэйман, обращаясь к осветителям. – На сегодня все.

Поначалу я даже не поняла, о чем это он.

– Вы хотите сказать, что моя сцена…

– Съемка вашей сцены окончена. Если вдруг вы нам понадобитесь, Айрин вас найдет, но я думаю, что все в порядке. Если хотите узнать, когда получите деньги, обращайтесь к ней. У вас ведь контракт на неделю? Ну так через неделю вам все и выплатят.

Прожектора гасли один за другим, на лицах работников я видела оживление и радость оттого, что этот утомительно долгий день наконец закончился. В гримерке я смыла грим и переоделась в свою одежду. Я снова стала собой, и мне уже не надо было никого изображать; но, вернувшись домой, я поняла, что мне уже не хватает быть только Татьяной Коротич. Я была безнадежно отравлена кино.

21

Я написала заметку о съемках, которую от меня потребовали в редакции, но ее не приняли. От меня, как я понимаю, ждали откровений – например, что ест в перерывах между дублями Майра Хоуп и не крутит ли она роман с кем-нибудь из актеров – а я просто описала, что происходит за кулисами и как тяжело идет съемка даже самого незначительного, казалось бы, эпизода. Когда вышло интервью Майры, которое я брала, я была уязвлена, увидев под ним подпись одного Фрэнка Гормана. Конечно, он согласовывал вопросы, но на студию ездила все-таки я, и я решила потребовать объяснений. Фрэнк отшутился, сказав, что произошла обычная ошибка, но в газете все всегда становится известно, и я узнала, что он попросил редактора убрать мое имя из интервью.

– Чему ты удивляешься? – спросил Роджер. – Фрэнк из тех людей, которые идут по головам.

– Вряд ли он далеко дойдет, – буркнула я.

Не исключено, что, если бы мою заметку приняли, а под интервью стояла бы и моя подпись, я бы пошла по репортерской стезе и перестала думать о кино. Если бы я могла выбирать, я бы вообще предпочла стать писателем, но мне приходилось считаться с обстоятельствами. Через несколько дней я съездила на студию, получила чек на сто сорок долларов и вдобавок – рекомендательное письмо от Айрин к одному из менеджеров актерского бюро. По ее словам, я вышла на экране удачно, и мне стоило подумать о том, чтобы двигаться и дальше в этом направлении.

Однако я не успела воспользоваться письмом Айрин, потому что по некоторым признакам определила, что жду ребенка, и мои мысли приняли совершенно иное направление. Я была уверена, что Тони меня любит и что у нас произойдет то же, что и у Винса с Лучией, которые тоже начали жить вместе до свадьбы. Будущее, таким образом, меня не пугало и не смущало – ровно до того момента, когда я приехала в притон, который содержал Анджело Торре, и совершенно классически застукала своего любовника в постели с одной из танцовщиц, на которой из одежды оставалась только диадема из перьев.

Увидев меня, Тони покраснел, но все-таки слез с красавицы, которая заметалась, завернулась в покрывало, прихватила свою одежду и скрылась за дверью.

– А мы тебя не ждали, – беззаботно объявил он, натягивая штаны. – Скандалить будешь?

– Не знаю, – честно ответила я. – Нет, наверное. – И, подумав, добавила: – Что это изменит?

…Черт, ведь предупреждали же меня, что не стоит с ним связываться. Много раз предупреждали, и люди, знавшие его куда дольше меня.

– Ты ведь не первый раз мне изменяешь, верно? – внезапно спросила я.

– Ну а чего ты хотела? – неожиданно разозлился он. – Кто мне сказал, что я даже поцелуя твоего не достоин, а?

– Когда я это говорила? – искренне удивилась я.

– Говорила, – мстительно бросил Тони. – Когда поцеловала Рэя за то, что он починил тебе машину и денег не взял.

Ах ты мелочный гаденыш. Я уже и забыла, когда это случилось, а Тони, оказывается, все помнил.

– Ты поэтому меня в постель затащил? – спросила я.

– Кто кого затащил, еще вопрос, – ухмыльнулся он. – Тебе же было все равно: что Джонни, что я.

Он все-таки сумел меня разозлить. Я подошла и со всего маху ударила его по лицу. В кино такие фокусы проходят безнаказанно, но в жизни вышло совсем иначе: Тони ударил меня в ответ, и я тотчас оказалась на полу.

– Еще раз ударишь меня – убью, – пригрозил он. – Поняла?

Не выдержав, я расплакалась. Дверь приоткрылась, в нее заглянул Лео.

– Чего тебе? – напустился на него Тони.

– Там клиент хочет расплатиться чеком за шампанское, – сказал Лео. – Бармен засомневался, потому что клиент новый. Зачем ты ее ударил?

– Не твое дело, – огрызнулся Тони. Он нахлобучил на голову шляпу, поправил пистолет и вышел. Лео подошел и помог мне подняться.

– Слушай, мне очень жаль, – проговорил он смущенно. – Я не знаю, что на него нашло. Ты в порядке?

– Нет, – сказала я, – но это не важно.

Выйдя из гадюшника, я села в свою машину и задумалась. Стоит ли отдавать человеку свое тело и часть души, чтобы в награду тебе изменяли и еще вдобавок приложили по лицу?

– Я идиотка, – произнесла я вслух. – Просто идиотка.

В последующие несколько дней я поговорила с кое-кем из знакомых женщин и, выбрав подходящего доктора, сделала аборт. Говорят, нет ничего хуже первого любовного разочарования; мне в каком-то смысле повезло, потому что по-настоящему я не была влюблена в Тони. Если бы я его любила и он бы обошелся со мной так, как обошелся, это бы разорвало мне сердце, и от отчаяния я бы выкинула что-нибудь ужасное – к примеру, убила бы себя или его. А так – мое самолюбие страдало, но сердце не было задето. Среди прочего случившееся заставило меня пересмотреть свою жизнь, и я была вынуждена признать ее неудовлетворительной. Работа машинисткой без особых перспектив, связь с мелким гангстером, завершившаяся полным фиаско, отсутствие прочных родственных и дружеских связей – нет, пора было что-то менять. В августе я наконец добралась до актерского бюро и отдала менеджеру письмо Айрин.

– Вы принесли с собой фотографии? Прекрасно, прекрасно… Еще вам надо будет заполнить анкету.

Я начала писать ответы на стандартные вопросы – имя, фамилия, рост, вес, цвет глаз, цвет волос – и неожиданно остановилась.

– Скажите, если не секрет, сколько человек у вас уже зарегистрировано?

Менеджер улыбнулся.

– Больше семнадцати тысяч.

Мысленно я подсчитала свои шансы, поняла, что мне ничего не светит, и странным образом успокоилась. Один раз мне повезло, меня взяли в фильм, но никто не обещал, что за первой ролью последует вторая. Хватит гоняться за миражами, надо держаться за то, что есть – за работу в газете и заказчиков, для которых я дома печатаю на машинке. Тем не менее я оставила свою анкету, понаписав всякой чепухи вроде того, что я еще в детстве играла в театре, и в графе «профессия» размашисто поставив: «баронесса». Мне показалось, что это звучит забавно и привлечет внимание того, кому анкета попадется на глаза. Затем я вышла из кабинета и, спускаясь по лестнице, столкнулась с Сэди. Мы не общались с тех пор, как я начала встречаться с Тони, потому что Сэди он сразу же бросил, но теперь мы некоторым образом находились в одинаковом положении, и я приветствовала ее вполне сердечно.

– Хорошо выглядишь, – сказала Сэди. – Тоже хочешь сниматься в кино?

– А я думала, тебе это больше не интересно, – не удержалась я.

– Я и сама еще толком не разобралась, – ответила Сэди. Она оглянулась и понизила голос: – Представляешь, люди де Марко настолько оборзели, что забросали наш кабак ананасами. – Ананасом называли ручную гранату. – Одну девочку ранили и убили охранника.

– Ясно, – пробормотала я, испытывая только одно желание: как можно быстрее выйти на чистый воздух и забыть о том, что она мне рассказала. Сэди испытующе поглядела на меня.

– А ты, значит, бросила Тони, да?

– Что значит – я его бросила? – рассердилась я. – Он сам так захотел.

– Дурочка ты, – вздохнула Сэди. – Была бы умнее, веревки бы из него вила.

– Извини, мне пора идти. – Я почувствовала потребность поставить в разговоре точку. – Береги себя и пока.

– Ему доложили, что ты была у доктора, – сказал Сэди мне вслед. – Тони страшно разозлился, что ты ему не сказала.

Я остановилась и медленно обернулась.

– Да? С чего бы?

– Католики такие вещи воспринимают очень болезненно, – усмехнулась Сэди.

– Так пусть пойдет и кинется в пролет, – со злостью выпалила я. – Сразу же станет легче. В их семье это популярный способ решения проблем.

Я пожалела о своих словах еще до того, как закончила последнюю фразу: но кто-то недобрый и жесткий, ставший частью меня совсем недавно, упорно твердил мне, что раскаиваться не в чем. Сэди опешила. Учтите, что ошеломить человека с ее прошлым было непросто, но мне это удалось.

– Ну ты и дрянь, – сказала она сокрушенно. – Надо же такое ляпнуть!

– Конечно, я дрянь, а он ангел, только без крыльев. – Мне уже море было по колено. – Кругом сплошные ангелы, только я отчего-то подкачала.

Сэди отвернулась и, не прощаясь, двинулась вверх по ступеням. Я же вышла из бюро, села в машину и поехала домой. Когда я вошла в лифт, мне показалось, что старый лифтер поглядывает на меня как-то странно, и я напрямик спросила у него, в чем дело.

– Ни в чем, мисс, – поспешно ответил он. – Вот ваш этаж.

Я вышла и направилась к двери, ища в сумочке ключ, когда внезапно осознала, что нахожусь в общем коридоре не одна. Рэй Серано вышел со стороны лестницы и теперь стоял шагах в пяти от меня. Он не делал ничего угрожающего, но все же мне стало не по себе.

– Привет, Тиана, – сказал он. – Прокатимся?

22

– Вообще-то, – сказала я, – у меня другие планы на вечер.

Рэй вздохнул.

– Тони велел мне тебя привезти, – объяснил он. – То есть сначала он хотел послать за тобой других ребят, но я вызвался вместо них. По-моему, так лучше.

– Что ему от меня надо? – хрипло спросила я.

– Он сам тебе скажет.

– А если я откажусь ехать?

– Я не стану настаивать, но тогда за тобой приедут другие ребята, а это уже плохо. Мало ли что им взбредет в голову.

– Ладно, – решилась я, – я поеду. Но только если ты пообещаешь мне, что сегодня же я вернусь домой живой и здоровой. Только при этом условии.

– Слушай, – буркнул Рэй, – о чем мы вообще говорим… Ладно. Я обещаю, что доставлю тебя домой сегодня же и не дам тебя в обиду. Ты довольна?

– Да, – кивнула я, – вполне.

Ах, город ангелов, город ангелов… Люди снимают кино, над кинотеатрами сверкают имена звезд, а меня юный гангстер ведет под конвоем к другому гангстеру, и это все, чего я добилась в жизни.

Рэй привез меня в подпольный кабак возле бульвара Робертсона – тот самый, где в одной из задних комнат я не так давно застукала Тони с танцовщицей. Легко понять, что воспоминание об этом ничуть не улучшило моего настроения.

В обставленной разномастной, но дорогой мебелью комнате, которую условно можно назвать кабинетом управляющего, Тони разговаривал с Лео, Полом и еще какими-то типами с квадратными плечами и грубыми голосами. Если бы их наняла для сбора пожертвований благотворительная организация, можно не сомневаться, что сборы бы зашкаливали, потому что перепуганные граждане даже без особых уговоров поторопились бы отдать все, что имеют.

– Рад, что ты теперь занимаешься перевозками, – пророкотал один из типов, обращаясь к Тони. – Ей-богу, я ничего не имею против твоего брата, но яйца у него мелковаты, чтобы быть главным…

– Га, га! – заржали окружающие.

– Ладно, на сегодня все, – сказал Тони, хлопнув ладонями по столу. – Винс на меня обиделся, но это не мое решение, а Анджело. Уверен, он поймет.

– Так или иначе, против тебя Винс не пойдет, – сказал Пол.

– Этого еще не хватало! – воскликнул Тони.

Перебрасываясь крепкими словечками, гангстеры по одному стали протискиваться в коридор. (Дверной проем нарочно оставили узким, чтобы в случае чего снаружи сюда было сложнее прорваться.) Теперь в кабинете остались только Тони, Рэй, Лео, Пол и я.

– Привет, – отрывисто бросил Тони, словно только что меня увидел. – Садись. Что будешь пить?

– Я не пью, – сказала я и села, выбрав стул подальше от массивного бюро, за которым стоял Тони. – Говори, что хотел.

Лео в углу беспокойно шевельнулся и послал мне предостерегающий взгляд.

– Можете идти, – сказал Тони, обращаясь к своим родичам. – А мы тут с Тианой поговорим.

Рэй сел на кожаный диван возле стены и закинул ногу на ногу. Лео и Пол двинулись к выходу.

– Тебя это тоже касается, – бросил Тони, обращаясь к кузену.

– Я обещал, что доставлю ее сегодня обратно в целости и сохранности, – ответил Рэй спокойно. – Так что я никуда не уйду.

Пол занервничал. Он явно не знал, что делать, столкнувшись с таким демонстративным неповиновением вожаку.

– Ладно, Рэй, кончай, – примирительно сказал Пол. – Не убьет же он ее, в самом деле…

– Откуда мне знать?

Услышав этот ровный, лишенный модуляций голос, я невольно пожалела, что отказалась выпить.

– Предлагаю всем успокоиться, – вмешался Лео. – Мы только зря пугаем Тиану. По-моему, она уже жалеет о том дне, когда с нами познакомилась.

В точку, неудавшийся художник. Абсолютно в точку.

– Ты была у врача? – спросил Тони без всяких предисловий.

– Была.

Тони побагровел.

– Зачем?

– Затем.

– Почему ты мне ничего не сказала? А?

– Я хотела. Но когда увидела тебя на той девице… Конни, кажется? – В общем, я поняла, что у нас ничего не выйдет.

– Это была мимолетная прихоть! Черт…

– Ты же сказал, что у тебя были и другие. – Мне не было больно, мне больше не было страшно, мне было просто скучно. – Что ты разозлился, когда я поцеловала Рэя и сказала тебе какую-то ерунду, которую ты принял близко к сердцу, а так я ничего для тебя не значу. И еще ты сказал, что мне было все равно, с кем быть: с Джонни или с тобой. Тут ты ошибаешься. Ты и мизинца его не стоишь. Если бы он остался жив, я бы даже не посмотрела в твою сторону.

Глаза Тони потемнели. Он стиснул челюсти.

– Я никогда не говорил, что ты ничего для меня не значишь.

М-да. Неужели Сэди была права и я могу при желании вить из него веревки? По правде говоря, меня бы куда больше устроило, если бы он просто забыл о моем существовании и оставил меня в покое.

– Мне надо выпить, – объявил Пол, хотя его никто не спрашивал. Он достал бутылку и налил себе виски, потом предложил его остальным. Лео жестом показал, что ему ничего не надо. Рэй даже не поглядел в сторону Пола, словно его здесь не было.

– Тони, тебе налить?

– Слушай, шел бы ты отсюда, а? – неожиданно разозлился Тони. – И бутылку с собой забирай! А ты, Лео, иди в зал и проследи за порядком!

– Можно было просто попросить, а не орать, – сухо сказал Лео. – Идем, Пол.

Они скрылись за дверью. Тони мрачно покосился на Рэя, но тот, судя по всему, и не думал уходить.

– Слушай, у нас все скверно получилось, – выдохнул Тони, подходя ко мне. – Я хочу начать все сначала.

– А я нет.

– Ты так говоришь, потому что злишься на меня. – Тони обеими руками взъерошил волосы и примирительно улыбнулся. – Слушай, давай поженимся, а? Заживем семьей, как все…

– И ты меня будешь бить? Мне не нужна такая семья.

– Ты меня тоже ударила, между прочим.

– Ты это заслужил. А я – нет.

– Он тебя ударил? – спросил Рэй неприятным голосом.

– Не лезь в разговор, – осадил его Тони и снова обратился ко мне. – Пойми, я жалею, что так получилось. Мы оба погорячились… Какое кольцо ты хочешь на свадьбу?

Он попытался взять меня за руку, а я даже не отняла ее, потому что перед моим внутренним взором возникла мать – с небрежно заколотыми русыми волосами (такие небрежные прически были ей больше к лицу, чем старания любых парикмахеров), в синей кофточке и с золотым медальоном на шее, с которым она никогда не расставалась. Что же она говорила, обращаясь не ко мне, а к кому-то из знакомых, которые зашли ее проведать? Крым, да; точно, это было уже в Крыму, незадолго до того, как мы оставили Россию навсегда. «Женщина может спутаться с грязью, но связывать свою жизнь с грязью она не станет» – о какой-то знакомой актрисе, которая водилась то ли с бандитом, то ли с мародером, точно не помню.

Почему же теперь мне пришли на память ее слова?

– И что, будем жить вместе? – поинтересовалась я.

– Да, а что?

– Как Винс и Лучия? Или, может быть, еще хуже?

– Ты что-то имеешь против моего брата? – проворчал Тони.

– Ну я же знаю, как он живет с женой. Любовь закончилась быстро, бедная Лучия после родов растолстела, она требует внимания, а он на нее смотреть не хочет. А вокруг столько шлюх, готовых его утешить – только выбирай.

– При чем тут Винс? – спросил Тони напряженным голосом.

– А что, у нас будет иначе?

Тони ответил не сразу и невпопад.

– Интересно, сколько еще ты заставишь меня расплачиваться за то, что я не Джонни?

– При чем тут Джонни?

– При том. – Он отпустил мою руку и вернулся к столу. – Ты никогда не обращала на меня внимания, пока он был жив. Я даже с Сэди замутил, чтобы тебя разозлить. Но тебе было все равно.

О, уже и бедная Сэди оказалась мелкой разменной монетой. Как мило.

– Ничего, – добавил Тони, скривившись, и снял трубку телефона. – Тео, тащи ее сюда. Да, ко мне в кабинет. – Он швырнул трубку на рычаг.

– Что ты задумал? – спросила я, ощутив укол беспокойства.

– Я всегда добиваюсь того, чего хочу, и тебя я тоже добился. Мы были вместе, и все было хорошо. Проблемы начались, когда ты увидела меня с Конни, верно? Ну так мы их решим. Конни ничего для меня не значит, и сейчас я тебе это докажу.

Дверь распахнулась, и незнакомый мне громила за волосы втащил в кабинет танцовщицу, которая визжала и пыталась разжать его пальцы. Ее ноги волочились по полу, одна туфля потерялась, чулки порвались, коротенькое бледно-голубое платье с многочисленными блестящими элементами едва прикрывало бедра. По лицу Конни текли слезы, в глазах застыл ужас. Я оторопела, а Тони обошел стол, приблизился к ней, достал пистолет и приставил к ее голове.

– Если я ее убью, ты поверишь, что она ничего для меня не значила? Ты поверишь мне?

– Тони, ты что, спятил? – закричала я, вскакивая с места. – Прекрати!

– Если ее надо убить, чтобы ты наконец успокоилась, я ее убью! – заорал он. На его лбу вздулись жилы, глаза метали молнии.

– Пожалуйста, н-не над-до! – взвыла Конни. Она стояла коленями на ковре, и громила по-прежнему цепко держал ее за волосы. – Умоляю вас, н-нет! П-пожалейте меня…

Кто-то говорил, что в детстве Конни сильно заикалась, но с годами сумела перебороть свой дефект речи. И вот теперь он вернулся. Слышать ее, видеть ее искаженное ужасом лицо было невыносимо, и я не выдержала.

– Тони, хватит, довольно! Оставь ее, она ни в чем не виновата…

– Ах вот, значит, как? Она уже ни в чем не виновата?

– Хорошо, виновата, но отсюда не следует, что ее надо убивать!

– Почему? Из-за этой шлюхи ты убила нашего ребенка! Ты… ты…

Тони находился в таком бешенстве, что был готов наставить пистолет и на меня, но тут Рэй скользнул с дивана и мягким кошачьим движением встал между нами.

– Даже не вздумай ей угрожать, – промолвил он негромко, держа руку в кармане, где обычно носил огнестрельное оружие.

– Отойди, Шрам!

Громила решил, что пора вмешаться.

– Тони, если надо свернуть Конни шею, то я это сделаю. Ручаюсь, ее никогда не найдут. О чем сыр-бор-то?

Конни зарыдала, умоляя не убивать ее; но Тони и Рэй, которые стояли друг против друга и сжигали друг друга взглядами, похоже, почти забыли о ее присутствии.

– Защитничек, – процедил Тони сквозь зубы, убирая пистолет. После чего обошел Рэя и, неожиданно выхватив нож, двумя стремительными взмахами прочертил на щеках Конни две косые полосы. – Больше на тебя ни один мужик не польстится.

Танцовщица с криком схватилась за лицо. Сквозь ее пальцы лилась кровь. Я стояла, вцепившись в свою сумочку, и мечтала только об одном – как можно скорее проснуться и узнать, что все было кошмаром. Но кошмар был реальностью, и он никак не желал кончаться.

– Убери ее отсюда, – скомандовал Тони, обращаясь к громиле. Тот схватил Конни за руку, заставил ее подняться на ноги и вывел за дверь.

– Она же пойдет в полицию, – пробормотала я, до сих пор не веря, что только что на моих глазах так просто и буднично изуродовали человека и чуть не убили его.

– Не пойдет. Она знает, что я убью ее, если она это сделает.

– Рэй, можно мне что-нибудь выпить? – беспомощно попросила я. – У меня что-то… мысли путаются.

Тони, вернувшись за свой стол, наблюдал, как Рэй наливает мне бренди.

– Так, для справки, – уронил Тони. – Ты с ней спал? – Кивком головы он указал на меня. – Если скажешь, что да, тебе ничего за это не будет. Слово Тони Серано.

Я затрепетала. Но Рэй даже глазом не моргнул.

– Конечно, не будет, – усмехнулся он. – Я-то могу за себя постоять. И не только за себя.

– Значит, нет, – хмыкнул Тони, вмиг становясь неприятно развязным. – Небось завидуешь мне, а, Шрам? Везде я тебя обхожу.

– Ты бы ей лучше о сестре Анджело рассказал, – посоветовал Рэй, подойдя ко мне и подавая мне холодный – от лежащих в нем кубиков льда – бокал. – Она ведь замуж за тебя хочет. Болтаешь о свадьбе, о кольцах, а сам несвободен.

По тому, как помрачнело лицо Тони, я поняла, что Рэй попал в точку.

– Я никому ничего не обещал, – с раздражением ответил Тони.

– Ты это Анджело скажи, когда он тебя спросит, как ты посмел его сестру поиметь на заднем сиденье, – усмехнулся Рэй.

– Ах ты…

Рука Тони, лежащая на столе, сжалась в кулак.

– Что за сестра Анджело? – спросила я.

– Моника. Двадцать пять лет и уже вдова. После смерти мужа обещала уйти в монастырь, да что-то передумала.

– А ее муж…

– Нет, он к нашим делам отношения не имел. Он погиб при взрыве на химическом заводе, – объяснил Рэй.

– Ну что ж, – сказала я, стараясь говорить как можно более небрежно, – прекрасная партия, Тони. Станешь правой рукой Анджело Торре…

– Я же сказал: я не собираюсь на ней жениться.

Но по блеску его глаз я поняла, что он думал о том же, о чем и я.

– Тебе двадцать два, ей двадцать пять. Не такая уж большая разница. Католичка, из хорошей семьи – Роза точно не будет против.

– Вы что, сговорились, мать вашу? – возмутился Тони. – Я же сказал: я не собираюсь на ней жениться!

Я посмотрела на часы и поставила бокал на край стола.

– Уже поздно, а Рэй обещал доставить меня домой. Пошли, Рэй.

– Мы не окончили наш разговор, – хмуро бросил Тони. Но мы оба знали, что слова Рэя лишили кузена большей части его козырей. Конечно, он мог попробовать удержать меня силой; но у Рэя был ствол, и он всегда стрелял лучше.

– Все и так ясно, – сказала я. – Женись на Монике, и у тебя всегда будет поддержка ее брата. Разумеется, пока де Марко его не пришьет.

В коридоре нам встретились двое бандитов, и Рэй заговорил с ними по-итальянски. Я прислонилась к стене: от всего, что я видела этим вечером, меня мутило.

– Ты в порядке? – спросил Рэй, подходя ко мне.

– Все нормально, – сказала я, выдавливая из себя улыбку. – Отвези меня домой, как обещал.

Рэй довез меня до дома, но едва я вышла из машины, меня стошнило. Было уже больше десяти, и когда я стала искать в сумочке ключ от подъезда, я уронила ее. Рэй, который не вернулся в машину, видя мое состояние, подобрал сумочку и открыл дверь, после чего проводил меня до лифта. В лифте я почувствовала, что меня снова начинает тошнить, и едва открыв дверь квартиры, бросилась в ванную.

– Это не может быть от бренди, – сказал Рэй сконфуженно, стоя на пороге ванной. – Я сам его сегодня пил.

– Бренди тут ни при чем, – пробормотала я. – Все из-за нервов.

– Нервы? – поднял он брови, из-за чего шрам на его лбу дернулся. – Я же пообещал, что не дам тебя в обиду, ты что, забыла?

Но мне было так плохо, что я не чувствовала никакого желания объясняться. Рэй подал мне полотенце, и я вытерла рот, после чего попыталась выйти из ванной, но обнаружила, что могу только ползти вдоль стены. Рэй поддержал меня и довел до кровати, куда я рухнула, даже не сняв туфель. Игрушки, которые он в свое время получил в разных тирах в качестве призов за стрельбу и отдал мне, были разбросаны по всей комнате, и Рэй улыбнулся, заметив их.

– Значит, ты их не выбросила?

– Зачем мне их выбрасывать? – удивилась я.

– Ну, мало ли зачем. – Он пристально посмотрел на меня. – Может, вызвать врача?

– Нет. Воды.

Рэй принес с кухни стакан воды, но, едва увидев ее, я поняла, что, если проглочу что-нибудь, меня немедленно начнет тошнить снова.

– Оставь воду на столе, – попросила я. – Когда будешь уходить, просто закрой дверь. Там замок автоматический.

– Свет оставить?

– Нет, выключи.

Рэй поставил стакан на тумбочку и вышел, а я уткнулась щекой в подушку и закрыла глаза.

Проснувшись среди ночи, я удивилась, что лежу на кровати в одежде, но через минуту все вспомнила. Повернув голову, я увидела, что Рэй сидит в кресле и спит. Он никуда не ушел. В следующее мгновение он шевельнулся, и я увидела, как блестят в полумраке его глаза. Мы молчали. На улице протарахтела машина, где-то далеко пару раз провыла полицейская сирена и стихла.

– В кресле спать неудобно, – сказала я наконец. – Иди сюда.

23

Писать о выдуманных персонажах легко. Героине в расцвете юности можно подобрать любого поклонника, а потом, если он вдруг окажется неподходящим, все зачеркнуть и переписать начисто. Но жизнь пишется сразу набело, без черновиков, и вспоминая сейчас некоторые свои поступки, я испытываю чувство мучительной досады. Выбраться из романа с одним гангстером, чтобы тотчас же затеять интрижку с другим – для такого надо быть особо изощренным любителем наступать на грабли. На самом деле, конечно, то, что перед тобой именно грабли, ты всегда понимаешь слишком поздно.

Рэй пообещал, что Тони больше меня не потревожит, и в самом деле – тот больше не появлялся. А когда я увидела в зеркале, как Рэй на меня смотрит, то отбросила последние сомнения. Так смотрят, когда любят – по-настоящему, всем сердцем. Автор века XIX написал бы – «пламенно», и оказался бы чертовски прав.

В конце недели я пришла к миссис Миллер, чтобы отдать ей квартирную плату. Старая дама уезжала на несколько дней и вернулась только сейчас. В гостиной, куда она меня пригласила, царил образцовый порядок. На комоде стояли фотографии в красивых рамах. Самым заметным был снимок очаровательной белокурой девушки, которой было вполне под силу затмить одним взмахом ресниц всех голливудских звезд. На губах незнакомки сияла чудесная улыбка, и даже по фотографии чувствовалась ее бьющая через край жизнерадостность.

– Какая красавица, – искренне сказала я. – Это ваша родственница?

Миссис Миллер воззрилась на меня с изумлением, которое было слишком велико, чтобы превратиться в искреннюю обиду.

– В некотором роде, – промолвила она с достоинством. – Вообще-то на фотографии я.

Я выпучила глаза. (Слово «вытаращить», полагаю, слишком мягко для того, чтобы описать мой вид.)

– У вас, наверное, было много поклонников, – пробормотала я, чтобы не выглядеть совсем уж глупо.

– Конечно, – холодно ответила миссис Миллер. – Потому что у моих родителей водились деньги, а когда мой старший брат умер, я стала единственной наследницей.

– Ну, не может быть, чтобы только из-за денег! – воскликнула я.

Миссис Миллер посмотрела на меня взором врача, который собирается сообщить пациенту о том, что диагностировал у него слабоумие, и лишь колеблется в определении степени тяжести болезни.

– Вы первой из всего дома пришли и принесли квартплату, не дожидаясь напоминаний, – сказала она, круто меняя тему разговора. – Миссис Грей сказала, что у вас новый поклонник. Надеюсь, он лучше старого.

– Миссис Грей просто сплетница, – в сердцах сказала я. Если читатель не забыл, она была моей соседкой и сверх меры интересовалась тем, что происходит в доме, а особенно – подробностями жизни людей, находящихся с ней на одном этаже.

Не отвечая, миссис Миллер сверлила меня взглядом, который против обыкновения был не таким пронизывающим, как обычно.

– Плохо, что вы живете без матери, – наконец проговорила она, качая головой. – Разумная мать может уберечь детей от многих ошибок.

Я не знала, что можно на это сказать, и, пробормотав для приличия несколько ничего не значащих фраз, попрощалась и ушла. Вечером мне позвонили из актерского бюро и сказали, что их заинтересовала моя анкета. На послезавтра запланирована съемка огромной массовки, декорация – зал казино конца XIX века. Нужны статисты, которые умеют держаться соответствующим образом, а я среди прочего написала, что являюсь баронессой…

– Сколько? – спросила я.

– Пятнадцать долларов за день съемки.

– Баронесса не работает за такие деньги, – ответила я и повесила трубку.

Оказавшись вдали от студии, я странным образом охладела к кино. Идея стать частью массовки тем более меня не привлекала, потому что я уже видела – на примере Бетт, которая зашла ко мне в гримерку, – к чему это может привести.

А на следующее утро меня ждал удар. В редакцию явился Фрэнк Горман, который выезжал куда-то на задание, и плюхнулся на стул возле меня.

– Если меня немедленно не переведут в отдел кино, я уволюсь ко всем чертям, – объявил он, доставая из кармана металлическую фляжку (такие приобрели особую популярность с введением сухого закона) и глотая содержимое прямо из горла. – Осточертела хроника, сил нет.

– Очередное убийство? – спросила я, заправляя в машинку новый лист. – Опять бутлегеры?

– Если бы, – усмехнулся Фрэнк. – Какой-то псих порешил в Пасадене целую семью.

– Что значит порешил?

– То и значит, что он убил всех, кто находился в доме. Хозяина, его жену, четырех слуг и родителей хозяйки. Их застрелили, а трехлетнему ребенку проломили голову утюгом, представляешь?

– Как фамилия хозяина? – медленно спросила я, все еще не веря.

– Бейкер. Эндрю Г. Бейкер. Он адвокат, то есть, – поправился Фрэнк, – был им.

– Может быть, это ограбление?

– Да какое ограбление, все вещи остались на местах. И потом, какой смысл их грабить уже после того, как они вернулись?

– Ты о чем?

– Бейкеры в Европу ездили, почти полгода там провели. Только позавчера вернулись домой. Грабители бы подсуетились в отсутствие хозяев, конечно… Вчера родители миссис Бейкер пришли на ужин, внука, наверное, посмотреть заодно, то да се. Вот и поужинали… – Фрэнк встряхнулся. – Ты готова? Давай разделаемся с этой чертовой заметкой. Тут десятью строками не обойдешься – убиты уважаемые люди, так что уйдет не меньше столбца.

Он начал диктовать, а я стучала по клавишам, механически, ни о чем не думая, кроме одного – я знаю, знаю, кто за этим стоит, и знаю, почему он так поступил. Рэй Серано, который говорил мне, что в целом свете для него существую только я одна, что он защитит меня от любого, кто попытается причинить мне зло, что он готов на все ради меня, и глаза его при этом сверкали, как звезды, так что мне даже становилось немного стыдно за то, что я люблю его меньше, чем он – меня. И этот же человек, которому я доверяла, с которым я говорила обо всем на свете и просыпалась в одной постели, оказался безжалостным убийцей. Ему и двадцати не было, лишь восемнадцать с небольшим; что же он будет творить потом?

– Громкое будет дело, – сказала я Фрэнку. – Как думаешь, убийцу найдут?

– Я видел лица полицейских, – усмехнулся репортер, закуривая дешевую сигару. – Ничего у них нет. И никого они не найдут.

– Что, прямо ни единой улики? Ни одного свидетеля?

– Так всех, кто был в доме, перестреляли, – пожал плечами Фрэнк. – Как мишени в тире. А свидетели… Соседи видели какого-то типа в шляпе, который пробирался к дому Бейкеров. Я тоже хожу в шляпе, может, это я их замочил? Грош цена таким свидетелям.

Его слова о мишенях в тире причинили мне боль сродни физической. Столько раз я видела сосредоточенный взгляд Рэя, когда в очередном тире он приготавливался поразить все мишени и получить какую-нибудь набивную белую собачку с длинными ушами и черными глазами. Его призы до сих пор лежат у меня в квартире, и при мысли, что вечером мне придется снова переступить ее порог и увидеть эти мягкие игрушки, дешевые куклы и смешных плюшевых зверей, меня пробирала дрожь.

– Ну вот, даже тебя проняло, – вздохнул Фрэнк. – Представь, каково мне было находиться на месте. Черт знает что, а не работа!

Но когда он вернулся от редактора, его глаза горели, и он уже не думал ни на что жаловаться. Редактор сообщил ему, что ввиду тяжести совершенного преступления и значимости убитых сообщение о бойне в Пасадене, скорее всего, пойдет на первую полосу, что означало подробную статью и, кроме того, повышенный гонорар.

– Даже не сомневайся, – сказал кто-то из коллег Фрэнку. – Это точно будет пять звезд, без вариантов!

Пятью звездами помечали тот из вариантов первой полосы, который уходил в печать. Фрэнк приосанился и важно задрал нос.

24

Обычно я старалась избегать ночных смен, потому что прибавка к зарплате, по моему мнению, не искупала неудобств такой работы. Но в тот день одна из машинисток попросила меня заменить ее, и я согласилась. Возможно, меня просто пугала перспектива вернуться домой и обнаружить Рэя на пороге своей квартиры. А может быть, мне просто хотелось выиграть время и обдумать ситуацию.

– Новости никогда не спят, – любил повторять один из наших редакторов. Однако ночью редакция замирала, продолжая, впрочем, имитировать подобие жизни. Одни репортеры дремали на приставленных друг к другу стульях, другие вяло слонялись из помещения в помещение. Телефоны звонили, но гораздо реже, чем днем, и из-за полупустых кабинетов казалось, что они звонят особенно громко и назойливо. Иногда в мире происходило нечто из ряда вон выходящее, и тогда все аппараты оживлялись и начинали наперебой шумно осаждать нас. Но такое случалось крайне редко.

Я сходила в кабинет Эда Флетчера, которому присылали на рецензию книги из издательств. Эд говорил мне, что он разработал методику, которая позволяла ему по первым трем страницам угадать все дальнейшее действие, не утруждая себя чтением всей книги. Следствием его методики было, во-первых, то, что он писал отзывы очень быстро, а во-вторых, что он стал энергично презирать все, что было когда-либо написано человечеством. Книги по большей части он оставлял в редакции, и его кабинет был забит ими. Я взяла наугад один том, полистала, потом полистала другой и решила на нем остановиться. Прочитав примерно треть книги, я напечатала заметку, которую доставил один из ночных репортеров, и поймала себя на том, что меня клонит в сон. В кинотеатре через дорогу кафе работало до десяти вечера, и я решила перехватить там чашку кофе, но не успела – оно закрылось. Я села в машину и поехала в другое кафе, которое должно было работать всю ночь. Когда я вернулась, мне принесли статью на три страницы с огромным количеством сделанных вручную поправок, которую надо было перепечатать. Выпитый кофе взбодрил меня, но ненадолго. Напечатав новый вариант статьи, я попыталась вернуться к книге, которую читала, но обнаружила, что не помню ни имен героев, ни подробностей того, что с ними происходило. Стрелки на часах, которые висели над входом, показывали половину третьего. За окном плыла калифорнийская ночь и перемигивались световые рекламы на зданиях. Сидя за столом, я положила голову на руки и почему-то стала в полудреме вспоминать, как мы с мамой жили на даче перед войной и я бегала к железнодорожной насыпи, возле которой росла самая вкусная малина на свете.

Казино. Массовка. Пятнадцать долларов.

Звонит телефон. Должно быть, они опять хотят меня пригласить. Нет уж! Как говорила мать, если уж играть, то только главные роли.

Я встряхнула головой. Звонил телефон в редакции, кто-то снял трубку. Напротив меня сидел один из ночных репортеров, седой, состарившийся на этой работе, и смотрел на меня с сочувствием.

– Может, вам лучше домой, а? Сегодня уже все равно ничего не произойдет.

К нему подошел более молодой коллега, который только что говорил по телефону. Он был взбудоражен и на ходу застегивал пиджак.

– Едем в гавань! Перестрелка, есть убитые и раненые…

– Да ну?

– А то! Люди Торре нагрянули на склад де Марко, и тут их накрыла полиция.

– У де Марко адвокаты, – зевнул репортер, который советовал мне ехать домой. – Он им не по зубам… Ладно, едем!

Телефоны стали звонить все чаще, и редакция окончательно проснулась. Я сидела, смотрела в окно и ждала, сама не знаю чего. Наконец позвонили наши репортеры, которые побывали на месте происшествия. Ночка, судя по всему, выдалась жаркой: четыре члена шайки де Марко убиты, еще семь – ранены, но когда банда Торре уже праздновала победу, явились полицейские и велели сдаваться. Решив сопротивляться, бандиты открыли огонь. Они убили сержанта полиции, отца четырех детей, и ранили еще троих стражей порядка. Ответным огнем были убиты двое бандитов, но плохо то, что их товарищи скрылись, не считая одного раненого, которому не так повезло. Впрочем, шеф полиции настроен по-боевому и считает, что долго гангстерам не пробегать, тем более что некоторые из них получили ранения. Дороги перекрыты, за границей с Мексикой пристально следят. Анджело Торре и Джино де Марко скоро будут арестованы, имена тех, кто скрылся, известны – это Тони Серано и его люди.

– Мне нужны фотографии разыскиваемых для первой полосы! – кричал редактор. – Срочно!

И закипела работа. Первую полосу утреннего выпуска лихорадочно перекраивали. Репортеры приносили все новые и новые подробности, так что мне пришлось печатать почти без передышки. О готовящемся нападении на склад сообщила по телефону какая-то женщина, причем с такими подробностями, что сразу стало ясно, что это не шутка. Имени она не назвала, но полицейский, принявший звонок, проболтался репортерам, что она слегка заикалась. Судя по всему, Тони недооценил жажду мести, охватившую танцовщицу, которую он изувечил.

Утром я покинула редакцию, уступив свое место другой машинистке, и, сев в машину, попыталась собраться с мыслями. Пока я терзалась сомнениями и пыталась определиться, что мне делать, гордиев узел разрубили за меня. Тони Серано, Рэй, Лео и еще три человека из преуспевающих гангстеров превратились в беглецов, преследуемых обществом. Винс Серано, как сообщили наши репортеры, в деле не участвовал, потому что недавно поссорился с братом. Полиция уже вовсю допрашивала его, выясняя, что он может сказать о местонахождении своих родственников. Пол Верде был ранен в ногу и не успел ускользнуть со склада. Его также допрашивали, но вовремя явившийся адвокат велел ему молчать.

Понимая, что от меня больше ничего не зависит, я поехала домой. Мальчишки на улицах уже торговали утренним выпуском нашей газеты, который шел нарасхват.

Припарковав машину возле дома, я вышла, и тут в ребра мне ткнулось дуло пистолета. Ощущение, скажу вам сразу же, было не из приятных.

– Только не вздумай звать на помощь, – просипел у меня над ухом голос Лео. – Поняла?

25

Я обернулась и поглядела ему в лицо. Шляпа надвинута на самые брови, верхняя губа задралась, оскалив зубы. Волчонок, настоящий волчонок. Я вспомнила, как некоторое время назад (когда я еще была с Тони) мы с Лео говорили о том о сем, в том числе о картинах Матисса, и я, не удержавшись, сказала:

– Надеюсь, ты накопишь на школу искусств, о которой мечтал.

Он посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

– Какая школа искусств может быть после этого? – Он сделал неопределенный жест, словно обнимающий все подпольные кабаки и притоны города, принадлежащие Анджело Торре. – Если ты стал гангстером, то ничем другим ты уже не будешь.

Тогда я ему не поверила, потому что считала, что он все же стоит на другом уровне, чем его братья; но теперь, видя выражение его лица, я поняла, что Лео был совершенно прав.

– Оружие-то зачем? – спросила я. – Ты знаешь меня, я знаю тебя. И я вовсе не собираюсь кричать.

– Извини, – выдохнул Лео, убирая пистолет. – Просто я плохо соображаю после всего, что было. Идем.

– Куда?

– Кое-кто хочет тебя видеть. – Он потянул меня к стоящей неподалеку машине с новенькими блестящими номерами. Будь я полицейским, я сразу же поняла бы, что они липовые.

– Лео, – не выдержала я, – что там произошло?

– Нас сдали легавым, вот что, – мрачно ответил Лео. – Тони придумал отличный план, как обвести вокруг пальца де Марко и нанести ему удар. Все сорвалось, потому что полиция чуть не взяла нас с поличным. И конечно, уцелевшие ребята де Марко сразу же назвали наши имена на допросе.

– Я работала в ночную смену, когда пошли сообщения, – сказала я. – Но я так и не поняла, кто из вас ранен.

– Сама увидишь, – ответил Лео. Он завел мотор и повез меня в сторону Инглвуда.

Я сидела как на иголках. Куда мы ехали и, главное, зачем? В голову мне лезли предположения одно неприятнее другого. Поглядев на шляпу, которую Лео бросил на сиденье, я с опозданием узнала ее и поняла, почему она ему велика.

– Это же шляпа Рэя, – сказала я. – Почему ты в его шляпе?

– Свою я потерял, – нехотя ответил Лео. – А без шляпы мне никак. Мое фото теперь на каждом столбе.

– А почему Рэй за мной не приехал?

Лео метнул на меня быстрый взгляд.

– Рэй умирает.

– А Тони?

– Тони в порядке.

Я решила поставить вопрос ребром.

– Ты везешь меня к Рэю или к Тони?

– Может быть, к ним обоим, – усмехнулся Лео. – Они оба всегда на тебя так смотрели… Я знал, что это не кончится добром.

– Я не понимаю, – пробормотала я.

– Что тут понимать? Крутишься с одним, потом с другим. – Он поморщился. – Мы отвезли Рэя к доктору. Док сделал все, что мог, но предупредил, что ни за что не ручается.

– Доктора обязаны сообщать в полицию о случаях огнестрельного ранения, – сказала я.

– Этот не сообщит. Торре когда-то его выручил, а теперь он выручает нас. Если бы не Рэй, нас бы всех повязали, а при таком раскладе это гарантированная газовая камера[13].

Машина выехала за пределы Лос-Анджелеса и через некоторое время остановилась возле чистенького коттеджа, стоящего в окружении апельсиновых деревьев. Надпись на почтовом ящике гласила, что тут живет доктор Коттен.

– Хвост за собой не привел? – спросил мрачный, небритый гангстер, который впустил нас с Лео в дом и тотчас же закрыл дверь.

– Нет никакого хвоста, – сказал Лео.

– Надо было сразу же в Мексику уезжать, – тоскливо сказал гангстер, смерив меня неприязненным взглядом. – Чего мы тут забыли? От Лос-Анджелеса до границы всего четыре часа.

Тут я услышала голос Тони:

– Мы бы уехали, если бы Рэя не подстрелили. Надеюсь, ты согласен, что без него нам бы вообще не удалось выбраться со склада?

Он стоял возле двери, ведущей в комнату – бледный от усталости, от пережитого волнения, от того, что мир вокруг него рассыпался на куски, которые никак не складывались ни во что путное. Правая рука Тони была перевязана, под глазами у него лежали тени, и я подумала, что он, должно быть, всю ночь не спал.

– Да я ничего такого не говорю, – пробормотал бандит, стушевавшись. – Пойду посмотрю, как там насчет завтрака.

Он удалился, по-стариковски шаркая ногами, а я обернулась к Тони.

– Зачем ты велел Лео притащить меня сюда? Я не врач, не медсестра, и я не могу вам помочь.

– Тебя хотел видеть Рэй. А я не мог ему отказать.

– Где он? – спросила я.

Тони молча посторонился, и я вошла в комнату, в которой пахло кровью, какими-то дезинфицирующими средствами и, наверное, смертью. Рэй лежал на узкой кровати, укрытый до подбородка простыней. Лицо его было лишено красок, глаза закрыты, веки воскового оттенка, как у мертвеца, и только легкое дыхание показывало, что он еще жив.

– Док вытащил две пули, – шепотом сказал Тони, подходя ко мне. – Третью не смог. Рэй потерял много крови, но док сказал, что шансы есть.

– Что ты собираешься делать? – спросила я, тоже шепотом.

Тони пожал плечами.

– Сейчас нам один путь – в Мексику.

– Они вас ищут, – сказала я.

– Знаю. – Он сделал нетерпеливый жест.

– И охрану границы усилили.

– Не важно. Граница большая, мы проскочим. У нас две машины, мы с тобой и Лео повезем Рэя, а трое моих людей сядут во вторую машину.

Я похолодела.

– Тони, ты спятил? Какая еще Мексика? При чем тут я?

– Ты поедешь с нами, – жестко промолвил он, и я поняла, что он уже все решил за меня.

– С вами? Тони, что я буду делать в Мексике? У меня и паспорта с собой нет…

– У меня тоже, – усмехнулся Тони, – но это не важно. Любую проблему можно решить, если есть деньги.

– Тони, ты что, издеваешься? – завелась я. – У меня здесь мать, у меня работа, друзья, обязательства! Куда я поеду? Как я могу все бросить?

Меня охватил ужас. Если полиция узнает обо мне, мое имя свяжут с бандой, я стану соучастницей, а сколько грязи выльют на меня газеты, даже думать не хочется. А моя мать? Полицейские будут таскать ее на допросы, знакомые начнут ее сторониться, ей почти наверняка придется уехать из Севастополя… Я испорчу ей жизнь, и Павлу Егоровичу тоже, потому что он не захочет ее оставить. Я однажды слышала, как он говорил ей: «У меня никого нет, кроме тебя» – люди его склада в таком просто так не признаются.

– Лео, конечно, сглупил, – сказал Тони. – Лучше бы он дал тебе собрать вещи.

– Я не поеду в Мексику! – завизжала я, теряя последние остатки самообладания.

Лео сунулся в дверь.

– Вы в своем уме? – возмутился он. – Она орет так, что в саду слышно! А если соседи заинтересуются, что тут происходит?

– Плевать на соседей, – произнес слабый, безжизненный голос, отдаленно похожий на голос Рэя. Он открыл глаза, и я видела, как вздрагивают его черные ресницы.

– Она не хочет с нами ехать, – проворчал Тони. Лео поглядел на него, на меня, махнул рукой и удалился.

– Не с нами, а с тобой, – спокойно поправил Рэй и, выпростав руку из-под простыни, дотронулся до моих пальцев. – Выйди, я с ней поговорю.

Судя по выражению лица Тони, ему много чего хотелось сказать, и он непременно сказал бы, если бы Рэй не находился между жизнью и смертью. Пересилив себя, Тони буркнул: «Ладно, если что, я буду рядом», и вышел.

– Как ты? – спросила я у Рэя.

– Я боялся, что умру, не увидев тебя, – ответил он. – Ничего не боялся, кроме этого. Хорошо, что Лео тебя привез.

Я не знала, что мне делать и как себя вести. Совсем недавно я ненавидела его за то, что он сотворил в Пасадене, я желала ему смерти, а теперь была готова пожалеть о своем желании, потому что он действительно умирал.

– Я не могу ехать в Мексику, – сконфуженно пробормотала я.

– Я знаю. – Рэй шевельнулся, шрам на его лбу судорожно дернулся. – Просто проводи меня до границы, ладно? На удачу.

– Хорошо, – сказала я и заплакала. Слезы лились и лились, а я никак не могла остановиться.

– Помнишь, как ты первый раз приехала к Розе? – спросил Рэй. – Еще кот залез под твою машину.

– Помню, – сказала я, ища в сумке платок, чтобы вытереть слезы. – Ты его выгнал.

Рэй улыбнулся.

– Да. Знаешь, когда Джонни умер, я испытал что-то вроде облегчения. Это ужасно, но… Мне казалось, что я получу шанс. Обычно ты обращалась со мной как с ребенком, и меня это жутко злило. Потому что я был готов на все ради тебя… если бы ты попросила. Но тебе даже в голову не приходило просить.

Он умолк и стал на глазах становиться еще бледнее, хотя это казалось невозможным. Я села на край постели и взяла его за руку. Она была горячая, и у запястья тонкой ниточкой бился пульс.

– Не понимаю, как доктор разрешает тебе ехать, – в сердцах проговорила я.

В дверь сунулся Тони, для приличия предупредив о себе легким стуком.

– Завтрак готов. Рэй, тебе тоже лучше поесть. Тиана, ты будешь завтракать с нами или тебе принести еду сюда?

– Принеси сюда. Когда мы едем в Мексику – после завтрака?

– Чтобы при свете дня нас разглядели все псы, которые рыщут сейчас по Калифорнии? – рассмеялся Тони. – Нет, конечно. Выдвигаемся вечером, а до той поры сидим тихо. – Он прищурился. – Значит, ты все-таки едешь с нами?

– Я провожу вас до границы, – отозвалась я. – Ты ведь проследишь, чтобы Рэя в Мексике долечили?

– Конечно, – сказал Тони. – Мы его не бросим.

– Пришли мне потом открытку, – попросила я. – Только не от своего имени. Подпишись… ну я не знаю…

– Дядей Антонио, – подсказал Рэй с легкой улыбкой.

– Нет, это слишком просто, если открытка попадет в чужие руки, они могут догадаться, что к чему. Напиши просто «Твой старый знакомый», и я буду знать, что это от тебя.

– А я могу прислать тебе открытку? – спросил Рэй.

– Конечно. Подпишись… допустим, «твой кошачий друг». Договорились?

– Все-таки лучше тебе поехать с нами, – решительно сказал Тони. – Ты же сама понимаешь, что полиция будет тебя трясти. Слишком многие видели тебя с нами.

– Я уже все решила – я провожу вас до границы и вернусь обратно, – твердо ответила я. – А теперь неси мой завтрак.

26

Я мало что запомнила о докторе Коттене. После завтрака он приехал с запасом медикаментов и перевязочных материалов и сразу же отправился осматривать Рэя. На вид доктору было лет сорок пять, и он производил противоречивое впечатление. С одной стороны, вы видели маленького брюнета с холеными белыми руками и аккуратно подстриженными усиками, с другой – сразу же замечали на его лице следы злоупотребления спиртным. Он старался быть любезным и часто улыбался, но его глаза оставались тревожными – возможно, оттого, что слоняющаяся по его дому компания гангстеров не внушала ему доверия. На меня он посмотрел с удивлением, но никаких вопросов задавать не стал, очевидно, понимая, что в такой ситуации они бессмысленны.

Что до меня, то я хотела задать доктору только один вопрос и, улучив момент, нагнала его на лестнице.

– Скажите, сэр, – начала я, – он выживет?

Доктор Коттен вздохнул, раскурил трубку и задумчиво посмотрел на меня.

– Возможно, – сказал он.

– А возможно, нет? – Мне показалось, что именно так собеседник собирался завершить фразу, но не осмелился.

– Леди, я не творю чудес, – поморщился доктор. – Люди с такими ранениями обычно несколько недель поправляются в больнице, где есть соответствующий уход. Организм молодой, крепкий… будем надеяться, что он справится. Я, конечно, не советовал бы мистеру Серано никуда ехать, но ситуация такова, что мои советы мало что значат.

– Понятно, – сказала я. – Спасибо, доктор. И спасибо вам за все, что вы уже сделали. Вы замечательный человек.

Доктор Коттен кашлянул. Мне показалось, что он был немного смущен.

– Я просто старый пьяница, которого бросила жена, – сказал он. – Вы слишком добры, мисс. И к тому же мне хорошо заплатили за мою работу.

– Это не отменяет ваших заслуг, доктор, – возразила я. Коттен посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом – и наконец решился.

– Умоляю вас, мисс, будьте осторожны, – сказал он, понизив голос. – Я слышал новости по радио и читал газеты. Они убили полицейского, а Калифорния – не Чикаго. Тут такие вещи с рук не сходят.

Я кивнула, показывая, что приняла его слова к сведению, и сбежала по лестнице. Внизу Тони ругался с одним из головорезов, который хотел во что бы то ни стало позвонить жене и недоумевал, почему ему запрещают это делать.

– Если полицейские отследят звонок, нам всем крышка! – орал Тони. – Думаешь, мне не хочется позвонить маме или Винсу? Но я сижу смирно, потому что осторожность сейчас – превыше всего!

Я не помню точно, в котором часу мы двинулись в путь. Сумерки пахли апельсинами, пустыней и одиночеством. Впереди шла машина с тремя людьми Тони, которым были даны строгие указания привлекать к себе как можно меньше внимания. Лео сел за руль второй машины, Тони устроился на переднем сиденье, а сзади находились мы с Рэем. Он лежал, и его голова покоилась у меня на коленях. Коттен обмотал ему голову бинтами и выдал фиктивную справку то ли о болезни, то ли о несчастном случае, которая нам все равно не понадобилась. Откуда-то с боковой дороги выскочил полицейский на мотоцикле и двинулся следом за машиной наших сообщников, чем-то возбудившей его подозрения.

– Что нам делать? – спросил Лео.

– Ничего, – ответил Тони. – Мы их не знаем. Делай вид, что мы тут ни при чем. Не набирай скорость и не тормози. – Он обернулся и посмотрел на меня. – Как там Рэй?

– Да вроде нормально, – сказала я. – Рэй, ты как?

Он не откликнулся. Я взяла его за руку – пульса не было. Я встряхнула его руку, не зная, что делать, и впав в натуральную панику. Рэй не шевелился и не подавал признаков жизни.

– Тони, – простонала я в отчаянии и ужасе, – он умер!

– Что?

– Рэй умер! – повторила я и зарыдала.

Полицейский преследовал машину, которая шла впереди, и у кого-то из гангстеров не выдержали нервы. Он достал автомат Томпсона и начал стрелять через заднее стекло. Мотоцикл кувыркнулся, полицейский упал, но позади на дороге завыла сирена: сюда спешила подмога, привлеченная звуками выстрелов. Вскоре к первой сирене присоединилась еще одна, и еще…

– Идиоты! – заорал Тони. – Сворачивай с дороги, немедленно!

– Тут сплошное шоссе, некуда сворачивать! – закричал Лео.

– Я тебе сказал – поворачивай!

Мы въехали в пустыню и несколько минут ломились сквозь кактусы и чапараль. С дороги доносилась отчаянная стрельба, потом что-то ярко вспыхнуло – позже я прочитала в газетах, что один из полицейских пробил бензобак, и автомобиль с подельниками Тони вспыхнул, как коробок спичек. Его закружило на дороге, и он остановился. Кто-то сумел выбраться из машины, он сделал несколько шагов в горящей одежде, но подъехавшие полицейские расстреляли его.

– Останови машину, – приказал Тони.

Лео затормозил. Меня начало трясти.

– Тони, что ты собираешься сделать? Неужели вы хотите закопать его здесь, как собаку? – Я кивнула на тело Рэя.

– Все кончено, – просто сказал Тони. – Мы не доберемся до Мексики. – Он достал из бардачка какой-то сверток и, вытащив оттуда пачку мятых купюр, протянул мне. – Бери и уходи.

– Тони, я…

– Уходи, черт побери! – закричал он со злостью. – Пока я не передумал!

Я сломала ногти, поспешно открывая дверцу, и наконец кое-как выбралась наружу. Деньги я оставила в салоне, но Тони подхватил их и бросил мне.

– Не глупи! Купи себе что-нибудь… И помни: ты нас не видела, и мы тебя не видели! Ты ничего не знаешь, поняла?

– А доктор Коттен? – пробормотала я. – Он же…

– Он не скажет им ни слова. Он ненавидит полицейских. Его жена ушла к начальнику местной полиции… Лео, заводи мотор!

– Тони, – пробормотала я, не зная, что можно сказать в такое мгновение, как это, – ты… ты… Береги себя, ладно?

Тони высунулся из машины, схватил меня за руку, притянул к себе и поцеловал в губы.

– Дурочка, – сказал он, блеснув глазами. – Конечно, я буду себя беречь!

Лео сумел наконец кое-как развернуться, и машина уехала. Я подобрала деньги, валявшиеся на земле, вытерла слезы со щек и медленно зашагала обратно к дороге. На мое счастье, светила яркая луна, и я только немного поранилась о кактусы, пока шла.

Пройдя несколько миль вдоль дороги, я завидела впереди огни заправки. Она была закрыта, и мне пришлось долго стучать, прежде чем меня впустили. Чтобы объяснить свое появление, я наспех сочинила историю о ревнивом женихе, который выставил меня посреди дороги и уехал. При заправке был мотель с минимальными удобствами, и, переночевав там, утром я на попутке добралась до Лос-Анджелеса.

Повествование от первого лица имеет свои ограничения. Мне хотелось бы в красках расписать, как проходило задержание Тони, но поскольку меня там не было, приходится довольствоваться тем, что я узнала из газет, из радиопередач и позже – от самого Тони. Им с братом удалось ускользнуть от полицейских, которые отвлеклись на горящий автомобиль, но неподалеку от границы машину нагнал другой патруль и потребовал остановиться и выйти на дорогу. Тони и Лео подчинились и были сразу же опознаны. Им велели поднять руки вверх; оружие, разумеется, у них тотчас же отобрали. Тони начал объяснять, что мертвец в машине – его двоюродный брат. Приблизившийся шериф внимательно посмотрел на Лео, на шляпу на его голове. Раньше ее носил Рэй Серано, и полиции было известно, что человек именно в такой шляпе убил в перестрелке на складе их коллегу.

– Хорошая шляпа, – проскрежетал шериф. – Твоя?

– Моя, – ответил Лео, не видя причин снисходить до объяснений.

– Ну-ну, – недобро усмехнулся шериф и в следующее мгновение выпустил в него целую очередь. Лео упал. Тони с криком бросился к брату, но на оставшегося в живых Серано накинулись всем скопом и стали бить. Когда он наконец перестал сопротивляться, шериф велел прекратить избиение и сказал, чтобы задержанного заковали в наручники.

– А с трупом что делать? – спросил кто-то из его помощников.

– Как что? – пожал плечами шериф. – В морг его.

Рэй, который по-прежнему лежал на заднем сиденье, пошевелился и застонал.

– А он еще не сдох, похоже, – заметил помощник и сплюнул себе под ноги.

– Не сдох, так сдохнет, – ответил шериф. – В тюремной больнице для него найдется койка. А этого отправьте в морг.

И он указал на Лео, который лежал на спине, медленно остывая и окончательно превращаясь в мертвеца, то есть в ничто. В его невидящих глазах отражалось ночное небо и звезды, но ему они были больше не нужны.

27

Вернувшись домой, я убрала деньги, которые дал мне Тони, в ящик стола и отправилась принимать душ. Надо идти на работу. Все наладится. Все образуется. Бедный Рэй. Может быть, Тони и Лео удалось ускользнуть. Если бы у меня было радио…

Я так устала, что вместо мыслей у меня в голове кружились какие-то обрывки. Рэй. Тони. Деньги. Газета. Колючки.

Чертовы кактусы – вчера ночью они чуть не съели меня живьем.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь, и тут же совершенно нелогично подумала, что, наверное, надо пересчитать, сколько денег отдал мне Тони. Выйдя из ванной, я направилась в гостиную и тут услышала, как в замке поворачивается ключ.

Я отпрянула, кровь отхлынула у меня от щек, а дверь меж тем медленно растворилась. На пороге стояла миссис Миллер. У нее был универсальный ключ от всех дверей.

– Доброе утро, – промолвила она таким тоном, что стало сразу же ясно, что ни черта оно не доброе, просто миссис Миллер так воспитана, что не унижается до грубости.

– Я принимала душ, – начала я сердито. – Могу я узнать…

– Конечно, можете, – оборвала меня миссис Миллер. – Вчера вас искал полицейский.

Вот, начинается.

– Какой еще полицейский?

– Детектив О’Доннелл. Он хотел заглянуть сюда в ваше отсутствие, но я ему не разрешила. В любом случае, ордера у него не было.

Я подтянула повыше полотенце, которым прикрывалась, и задумалась. Что от меня понадобилось О’Доннеллу?

– Вы ничего не хотите мне сказать? – с достоинством спросила миссис Миллер.

– Я понятия не имею, зачем он приходил, – пожала я плечами. – Когда-то он вызывал меня по поводу сумки, которую у меня украли.

– Вы же говорили, что полицейский не принял ваше заявление, – заметила миссис Миллер.

– Да, но О’Доннелл слышал наш разговор и заинтересовался. Потом он меня отыскал.

– Что ж, хотите скрытничать – дело ваше, – усмехнулась миссис Миллер. – Не знаю, что у вас с этим ирландцем, но советую вам быть осторожнее. Некоторые мужчины словно созданы для обмана, а некоторые – совсем наоборот. Вы меня понимаете?

Я сказала, что очень хорошо ее понимаю, и она удалилась, прикрыв за собой дверь.

На работе я узнала последние новости: Лео убит при задержании, Тони и Рэй арестованы, их сообщники погибли. Рэй доставлен в больницу в тяжелом состоянии, он вряд ли выживет. Редакция гудела, телефоны разрывались от звонков, репортеры суетились, все предвкушали повышенный тираж. Я напечатала несколько статей и заметок и, еле-еле улучив свободную минутку, села к свободному аппарату.

– Детектива О’Доннелла, пожалуйста. Кто говорит? Это мисс Коротич, он вчера искал меня, но не застал. Хорошо, я подожду.

Через минуту я услышала в трубке голос детектива.

– Мисс Коротич? Вы сейчас в редакции?

– Что, настолько хорошо слышно? – засмеялась я.

– Мне надо с вами поговорить. Когда вы освободитесь?

– Мы уже говорим, – заметила я.

– Не по телефону.

– Что за секреты, мистер О’Доннелл?

– Так когда вы освободитесь?

– Приезжайте к часу дня. Скажите, а вы…

В трубке – гудки. Детектив О’Доннелл явно не считал нужным утруждать себя излишней вежливостью в разговоре со мной. Кроме того, если верить миссис Миллер, он хотел обыскать мою комнату. Интересно, что ему от меня нужно?

В час дня я спустилась вниз и в холле столкнулась с детективом. А он, оказывается, пунктуален. Если верить психологу, пописывающему для нашей газеты, пунктуальные люди обычно более работоспособны – и в то же время более злопамятны. Серый костюм О’Доннелла сшит немного мешковато, и оттого кажется, что облаченный в него человек неповоротлив, но вряд ли это так на самом деле. Посмотрев в черные глаза детектива, я вспомнила дурацкую утреннюю мысль о кактусах, которые вчера чуть меня не съели. Какие там кактусы – если кто тебя и съест, то именно этот полицейский.

– У меня обеденный перерыв, – сказала я. – Вы не против?

– Разумеется, нет. Вообще-то я и сам собирался перекусить.

– Тогда пошли.

И я повела его в кафе, где обычно обедала и которое держал бывший присяжный поверенный из Феодосии, мой соотечественник по империи, ставшей историей. Мы перебросились с хозяином парой слов по-русски, и я сделала заказ.

– А вы что будете? – спросила я О’Доннелла.

– Только кофе.

– Попробуйте хотя бы их выпечку, – сказала я. – Здесь прекрасно готовят.

О’Доннелл промолчал. Меня не покидало чувство, что он находится в некотором затруднении, которое ему самому не по душе, и что дай ему только возможность, он возьмет меня за горло.

– Может, все-таки скажете, зачем вы хотели меня видеть? – спросила я, поправляя салфетку рядом с тарелкой.

– А то вы не знаете, – усмехнулся он. – Тони Серано, конечно.

– Вот как? Жаль.

– Кого вам жаль, интересно?

– Никого. Просто я не хотела бы говорить о нем сейчас.

– Кажется, мисс Коротич, вы не понимаете, что ваши желания мало что значат. – О’Доннелл подался вперед, гипнотизируя меня своими черными глазами, такими темными, что зрачок сливался с радужкой. – Мои коллеги собирались устроить вам допрос в управлении, но я их отговорил. Я сказал, что знаком с вами и что нет нужды арестовывать вас или обвинять в сообщничестве. Кстати, где вы были вчера?

– В Калифорнии, – сказала я, совершенно не отступая от истины.

– Может быть, я ошибся? – уронил О’Доннелл в пространство. – Может быть, вас все-таки стоило арестовать?

– Валяйте, детектив, – усмехнулась я. – Я не Анджело Торре и не Джино де Марко, я всего лишь женщина. Мне можно угрожать безнаказанно.

Мой собеседник нахмурился, и я поняла, что задела его за живое.

– Боюсь, вы не понимаете, что происходит, мисс.

– Так объясните.

– Охотно. Тони Серано и его родичи думали, что у них все схвачено. Они были совершенно уверены в своей безнаказанности. Теперь для них все кончено, и власти намерены им все припомнить. Вы, мисс Коротич, стояли к ним слишком близко. И нам потребуются очень веские доказательства того, что вы не имели к их делам никакого отношения.

– Бросьте, детектив, – проговорила я со скукой. – Как будто вам неизвестно, что Тони и ему подобные никогда не посвящают в свои дела женщин.

– Но в любом случае некоторые женщины знают об их делах, и знают много. Вам знакома некая Флоренс Мэйс?

– Впервые о ней слышу.

– Она была танцовщицей. Имя Флоренс ей не нравилось. Она предпочитала, чтобы ее называли Конни.

– А-а, так вот вы о ком, – протянула я. – Да, я знала Конни. А почему вы говорите о ней в прошедшем времени?

– Предчувствие, может быть. Плохое предчувствие. – О’Доннелл откинулся на спинку стула. – Неужели в вашей газетенке еще не знают, что это мисс Мэйс сдала Тони? Мы довольно быстро вычислили ее после анонимного звонка в полицию.

– Зачем?

– Простите?

– Зачем вам понадобилось ее вычислять?

– Она явно много знала о делах Тони и Анджело Торре. Она могла бы рассказать нам гораздо больше. Конечно, она приняла кое-какие меры предосторожности, но ее выдало заикание и то, что телефонная будка, из которой был сделан звонок, находилась недалеко от ее дома.

– Думаю, Конни была не в восторге, когда вы ее нашли, – буркнула я.

– О да. Она ушла в несознанку и яростно отрицала свою причастность к звонку. В общем, я ее не виню. Полиция предложила ей защиту, к ее двери приставили полицейского. В дальнейшем ее собирались перевезти в другое место, но…

– Но пока полицейский стоял за дверью, ее убили, – хмыкнула я. – Обычно так всегда происходит в романах.

– Но не в жизни, – ответил О’Доннелл. – Она сбежала через окно, прихватив свои вещи, и мы нигде не можем ее найти.

– Понятно. И вы думаете, что я могу ее заменить?

– Нет, конечно. Вы не в курсе, где она может быть сейчас?

– Послушайте, мистер О’Доннелл, – сказала я. – Я не знаю, где прячется Конни, но я от всей души надеюсь, что ее никто никогда не отыщет.

– Даже несмотря на то что она заложила вашего дружка?

– Это его проблемы, детектив. Не мои.

Официант принес О’Доннеллу кофе, а мне – мой заказ, и я принялась за еду. Странным образом разговор с детективом успокоил меня. Никто не тащил меня в управление и не арестовывал не по доброте душевной, как мне пытались внушить, а просто потому, что у полиции на меня ничего не было. Если бы у них что-то было, я бы уже сидела в наручниках, потому что с рядовыми гражданами полицейские никогда не церемонятся.

– Вы ведь совершенно не похожи на девиц, которые отираются вокруг этой швали, – со злостью проговорил О’Доннелл, мешая кофе в чашке так, словно тот был его личным врагом. – Какого черта вы вообще с ним связались?

Я положила вилку.

– Послушайте, – терпеливо заговорила я, – давайте проясним кое-что. Когда я познакомилась с Джонни Серано и его братьями, они работали в гараже и были самыми обычными людьми. Потом Джонни погиб, а остальные пошли по кривой дорожке. Я пыталась не общаться с ними, но, должно быть, пыталась недостаточно. Вы можете арестовать меня, привезти в кабинет, светить лампой в глаза и сыпать угрозами, но только зря потратите время. Я не знаю ничего, что было бы вам интересно. И в любом случае я не собираюсь обсуждать с вами никого из братьев Серано, потому что я достаточно печатала сообщений о свидетелях, которых потом находили в реке с камнем на шее или на улице с пулей в голове. Я не могу бегать быстрее пули.

– Да ну? – усмехнулся О’Доннелл. – Откуда вы взяли эту фразу?

Я вспомнила, что выражение, которое я употребила, попалось мне в романе, который я читала в ночную смену.

– Вычитала в книжке. Звучит, может быть, литературно, но ситуацию описывает исчерпывающе.

О’Доннелл вздохнул и почесал бровь. Выражения его лица я понять не могла.

– Возьму-ка я, пожалуй, порцию блинчиков вроде тех, которые вы так аппетитно наворачиваете, – промолвил он внезапно. – Значит, по-вашему, нам лучше не искать Флоренс Мэйс… пардон, Конни?

– Конечно, – сказала я. – Помочь вы ей ничем не сможете, а только навредите.

– Что ж, может быть, вы и правы, – протянул О’Доннелл. – Кстати, вы слышали об аресте доктора Коттена?

– Кто такой доктор Коттен? – спросила я, широко распахнув глаза.

– Я ведь знаю, где вы были вчера, – добавил детектив. – Хотя эта старая ведьма и пыталась меня уверить, что вы ушли в кино. Я спросил, что в таком случае делает возле дома ваша машина. «Должно быть, опять сломалась», – ответила ваша хозяйка не моргнув глазом. – Он подался вперед, и взгляд его стал острым, как стилет. – Любопытный, наверное, вам попался фильм, мисс Коротич. Рискну предположить, что он назывался «Побег в Мексику».

– Я не запомнила название, – безмятежно ответила я. – У меня выдался свободный день, и я провела его, как мне хотелось.

– Значит, я нафантазировал, – уронил О’Доннелл, не переставая зорко наблюдать за мной. – Тем более что на самом деле Коттен ничего о вас не сказал. Как и Тони Серано. Конечно, соседи доктора видели какую-то девушку, которую утром привез его младший брат, но она ведь не имеет к вам никакого отношения, верно?

– Ни малейшего, детектив, – заверила его я, сердечно улыбаясь.

28

Следующие несколько недель все только и говорили, что о банде Серано, о грядущем процессе, об исчезнувшей танцовщице и об Анджело Торре. Последний, впрочем, как-то очень быстро оказался уважаемым членом общества, на которого сгоряча возвели напраслину, и его оставили в покое. При нормальном течении событий отчеты из зала суда были бы на первых полосах всех газет, но тут грянуло 25 октября. Мало кто осознал тогда масштабы происходящего экономического бедствия, все надеялись, что биржевой обвал – явление временное. Неловко вспоминать сейчас бодрые прогнозы некоторых лжеспециалистов, которые уверяли, что никакого краха нет и в помине, а экономика испытывает временные трудности; но реальность вскоре заставила посмотреть ей в глаза самых идиотических, самых неисправимых оптимистов. Произошел именно крах, катастрофа, всеобщее крушение надежд. Америка на полном ходу вкатилась в Великую депрессию.

Я не играла на бирже, не интересовалась акциями, не покупала и не продавала их – и оказалась в выигрыше, потому что мне нечего было терять. В 1929 году и позже мне довелось видеть людей, которые вложили все, что у них было, в ценные бумаги – и после 25 октября превратились в бедняков. Коллеги, которые пару месяцев назад подтрунивали над моей непрактичностью и хвастались, как они вскоре заработают много денег, теперь ходили как в воду опущенные, подсчитывали оставшиеся у них гроши и жадно стреляли друг у друга сигареты. На улицах стало больше нищих, и одновременно увеличилось число преступлений. Появились ночлежки, в которых можно было за пятнадцать центов провести ночь на койке в общей комнате. Они были омерзительны и кишели насекомыми, но так как туда попадали люди, которые потеряли все, у них попросту не оставалось выбора.

По молодости я считала, что раз я немногого требую от жизни – свой угол, работу, которая обеспечивает мне приемлемый уровень существования, и еще чтобы мир оставил меня в покое, то кризис меня не коснется. О’Доннелл больше меня не беспокоил, с семьей Серано я прекратила всякие отношения, чтобы ненароком не вляпаться в очередную историю, но неприятности все же пришли – и, разумеется, оттуда, откуда я их не ждала. В газету пришел на работу сын владельца, развязный молодой человек чуть старше меня. Больше всего он смахивал на спичку с усиками, которой взбрела фантазия вырасти до шести футов роста. Попав в газету, спичка возомнила себя пашой, которому все работающие в ней женщины обязаны поклоняться. Мне быстро надоели его приставания и манера распускать руки, и кончилось тем, что я как бы случайно плеснула на него горячим кофе. Спичка отчаянно взвыла и побежала жаловаться папеньке. Вечером меня уволили.

Дома я пересчитала наличные деньги, которые у меня оставались. Без того, что дал мне Тони, я бы протянула совсем недолго, но и этой суммы (семьсот с чем-то долларов) хватило бы максимум на пару лет. Если кризис затянется и если я не найду какой-нибудь выход, мое положение не будет плачевным, но и многообещающим его тоже не назовешь. Я задумалась, что же мне делать дальше. Проще всего было попытаться получить работу машинистки в другом месте. В конце концов, в Лос-Анджелесе достаточно газет, а также фирм, где требуются девушки, умеющие печатать быстро и без ошибок. На следующий день я купила газеты, и когда я дома стала с карандашом в руках изучать объявления о найме, зазвонил телефон. На том конце провода был менеджер из актерского бюро.

– Для съемок на следующей неделе требуется актриса, которая произносит несколько фраз по-французски. Вы в анкете указали, что владеете французским. Можете приехать сегодня на студию? Режиссер хотел бы на вас взглянуть.

– Хорошо, – сказала я, – диктуйте адрес.

В конце концов, быть актрисой все же прибыльнее, чем работать машинисткой. И я отправилась в путь в прекрасном настроении.

На студии я встретилась не с режиссером, а с его помощником, очень любезным молодым человеком. Слово за слово, и он довел до моего сведения, что роль хотят получить еще шесть девушек. Впрочем, если я заплачу ему небольшую сумму, он, пожалуй, похлопочет в мою пользу.

– А по роли случаем не требуются боксерские навыки? – поинтересовалась я.

– Вы это о чем? – изумился мой собеседник.

– Могу дать тебе в морду, – сообщила я с интонациями Тони Серано, которые удивили меня саму. – Причем бесплатно.

Мой собеседник понял, что фокус, который он наверняка прежде не раз проворачивал с другими, со мной не пройдет, и отбросил всякие околичности.

– Умная, да? – прошипел он. – Ничего, я сделаю так, что ты больше нигде работы не получишь…

– Если ты такой влиятельный, почему ты всего лишь паршивый помощник, а? – спросила я и, не удержавшись, ударила его носком туфли под колено. Общение с гангстерами все-таки не прошло для меня бесследно, и самое любопытное, что кое-какие навыки оказались небесполезными даже в обычной жизни.

Мой собеседник запрыгал на одной ноге, осыпая меня проклятьями. На шум в кабинет заглянул какой-то толстяк, но я уже проскочила мимо него и побежала по коридору к выходу.

– Боже, – закричал толстяк, хохоча, – наконец-то Гарри дали отпор! Девушка, подождите! Да подождите же, вам говорят!

Я остановилась и, повернувшись, сердито уставилась на него. Он подошел и, все еще смеясь, посмотрел мне в лицо.

– Хорошенькая, – сказал толстяк. – И боевая. Мне как раз нужны девчонки вроде вас. Роль – малышка с улицы, которая может за себя постоять. Сделаем пробу, не пройдете на роль – возьму в массовку.

– Ладно, – сказала я. – Почему вы не уволите Гарри, если знаете, что он сволочь?

– Так я с ним не работаю, – сказал толстяк, пожимая плечами. – Разве я не представился? Я режиссер Уолтер Ринг, а он помощник Тима Фармера. Тим делает по шесть фильмов в год, ему все равно, кого и что снимать. Вестерн так вестерн, комедию так комедию, лишь бы платили… Идем, я договорюсь насчет пробы.

Скажу сразу же, что пробу я не прошла. У меня не хватило актерских навыков, и на экране я выглядела недостаточно убедительно, но Ринг сдержал свое слово, и я попала в массовку. Он посоветовал мне обращаться по поводу работы к его племяннице, трудившейся в актерском бюро, и благодаря этому я стала получать больше приглашений, хотя о полноценных ролях речи не шло. До декабря 1930 года раз в одну-две недели я снималась статисткой то в одном, то в другом фильме. Я вальсировала в платье конца XIX века, сидела в кафе на заднем плане, пока на переднем герои выясняли отношения, ходила по выстроенным в декорации улицам, была горничной в отеле (без слов), официанткой (одна строчка: «Что будете заказывать?»), даже индианкой (в парике, подобии сари и стеклянных бусах). Работа, которую я выполняла, в известной мере заменяла мне актерскую школу, которую я не могла себе позволить. Я накапливала впечатления, знакомилась с работающими в индустрии людьми и смотрела, как актеры готовятся к роли. Просматривая дневниковые записи того времени, я словно заново переживаю множество сомнений и разочарований, с которыми мне пришлось столкнуться. К сожалению, возле кино крутится огромное количество самой разнообразной швали, и мне приходилось держаться начеку. Знакомства на студиях завязываются быстро, и я видела достаточно честолюбивых провинциалок, которые приезжали с мечтой покорить Голливуд, а потом соглашались сняться в купальнике для кого-нибудь, кто называл себя продюсером, не имея ни строчки в фильмографии, и влипали в сомнительные истории. Встречала я и начинающих актеров, которые были полны надежд, а кончали тем, что поступали на содержание к богатым старухам из Пасадены и Беверли-Хиллз. Попадались мне и бывшие актрисы, некогда мелькнувшие в одном-двух фильмах, а ныне заправлявшие элитными борделями, в которых можно было найти развлечения на любой вкус. Были и прекрасно одетые господа, которые уверяли, что любят помогать молодым талантам, втирались к вам в доверие, а потом зазывали на вечеринку, которая завершалась групповым сексом. Одним словом, потонуть в этом болоте было легче легкого, и даже несмотря на то, что я была крайне разборчива в своих знакомствах, пару раз я оказалась в ситуациях, которые могли завершиться для меня очень скверно. После первого случая я поехала в лавку в Вествуде, хозяином которой был знакомый Тони Серано, который торговал фруктами, а также промышлял подпольной продажей оружия. Я купила у него револьвер и стала носить его с собой. Стреляла я из рук вон плохо и в тире всегда промахивалась даже мимо самой большой мишени, но оружие придало мне уверенности, причем не только в Голливуде, но и за его пределами. Количество уличных грабежей после начала депрессии сильно выросло, а мне вовсе не улыбалась мысль стать жертвой ограбления. Имея в сумочке револьвер, я полагала, что в случае чего смогу за себя постоять.

Кризис сказался даже на доме, в котором я жила. Несколько жильцов съехали, и их квартиры теперь пустовали, потому что никто не торопился занять их место даже несмотря на то, что квартплату существенно понизили. Однажды я услышала, как миссис Миллер за что-то в резкой форме выговаривает лифтеру и угрожает ему увольнением, но, так как я не любила присутствовать при скандалах, я не стала выяснять, в чем там дело. Вечером миссис Миллер постучалась ко мне в дверь.

– Я ненадолго, только скажу вам кое-что и уйду, – проговорила старая дама. – Оказывается, какой-то даго[14] наводит о вас справки, и я застукала Глена, когда он болтал о вас. Что вы делаете, куда ходите и прочее.

Гленом звали нашего лифтера. Я напряглась. Кому еще я могла понадобиться?

– Миссис Миллер, вы видели человека, с которым говорил Глен? Можете его описать?

– Он крупный и высокого роста, – ответила миссис Миллер. – На вид лет двадцати пяти или около того. В галстуке булавка с фальшивым бриллиантом, на пальце перстень. С виду бык, но прикрикнешь на него, и сразу же ясно, что перед тобой манная каша.

– Может быть, у него была большая родинка слева на шее, над воротничком?

– Совершенно верно. Он вам знаком?

Итак, Винс Серано интересовался, чем я живу. Когда я разорвала все связи с его родственниками, я постаралась смягчить свой поступок объяснением, что меня напугало общение с полицией после задержания Тони и Рэя, и потому я крайне сожалею, но…

– Вряд ли он интересуется мной по своей воле, – сказала я вслух. – Его кое-кто попросил.

– Глен получил хороший урок, – сказала миссис Миллер. – Больше он не будет о вас болтать, иначе я его уволю.

– Миссис Миллер, мне очень жаль, – пробормотала я, – но я не вижу иного способа, кроме как переехать. Иначе меня не оставят в покое.

– Если дело только в этом, то я могу вам помочь, – заметила миссис Миллер. – Я управляю всей недвижимостью, которая принадлежит моему родственнику, а в нее входит не только этот дом. Полагаю, я сумею подыскать вам новое жилье.

– Вы меня очень обяжете, – сказала я.

– И конечно, – добавила миссис Миллер, – если вдруг кто-нибудь вздумает задавать мне вопросы, я скажу, что понятия не имею, куда вы уехали.

Я готова была ее расцеловать, и мы сразу же договорились, когда я смогу взглянуть на свою новую квартиру.

29

Дом оказался небольшим, всего в четыре этажа и без лифта. Кажется, он был перестроен из особняка времен основания города, но я не слишком хорошо разбираюсь в архитектуре и могу ошибиться. Потолки огромные, кое-где сохранилась позолота на карнизах. Спальня с тяжелыми шторами на окнах, гостиная, в которой даже можно танцевать, в углу – радио величиной со средних размеров шкаф, в другом углу – телефон. Кухня с плитой и холодильником, а ванная, по-моему, была больше, чем комната в моей предыдущей квартире. Мебель резная, массивная – возможно, оставшаяся от старых хозяев особняка, которым даже в страшном сне не могло привидеться, что однажды он превратится в многоквартирный дом.

– Миссис Миллер, – сказала я, смущаясь, – мне очень нравится квартира, но я боюсь, что плата…

– Я буду брать с вас столько же, сколько и раньше, – отрезала миссис Миллер. – Не стану скрывать, сейчас с хорошими жильцами непросто. И потом, вы все-таки на четвертом этаже, а лифта нет.

– Скажите, миссис Миллер, а можно ли сделать так, чтобы мой номер не появился в телефонном справочнике?

– У вас сложная фамилия, – ответила старая дама. – Полагаю, когда у меня запросят сведения, я вполне могу сделать в ней две-три ошибки… разумеется, совершенно непроизвольно, – добавила она с усмешкой.

Итак, я перебралась в гасиенду (как я про себя величала мое новое жилище) и перевезла вещи. На следующий день я поехала в актерское бюро и дала им свой новый номер телефона, а также написала матери о перемене адреса. Впрочем, миссис Миллер, которая регулярно наведывалась в гасиенду, пообещала приносить мне всю почту, которая придет на прежний адрес.

В профессиональном плане я двигалась вперед, но медленно. После пробы у Уолтера Ринга я участвовала еще в трех, добиться которых мне стоило колоссальных усилий, но всякий раз меня забраковывали. Наконец благодаря моему знанию русского меня взяли в фильм, главную роль в котором играла признанная звезда (чтоб ей провалиться). Я должна была изображать ее соперницу на протяжении нескольких эпизодов, русскую аристократку. Когда в первый день съемок я пришла знакомиться со звездой, она посмотрела на меня с неприязнью и, процедив сквозь зубы пару фраз, повернулась ко мне спиной. Начало получилось не слишком обнадеживающим, но я решила не отвлекаться на капризы иностранной дивы и сосредоточилась на роли. Режиссер прекрасно знал свое дело и вдобавок умел говорить артистам именно то, что помогало им раскрыться с наилучшей стороны. Меня он назвал Зеленоглазкой, и, хотя ему приходилось много возиться с дебютанткой, ни разу во время съемок не повысил на меня голос. На площадке все было хорошо, за исключением того, что актер, с которым я играла, в какой-то момент перестал стараться во время наших общих сцен. Мне бы задаться вопросом, почему режиссер его не поправляет и почему другие актеры, прежде относившиеся ко мне нормально, практически перестали со мной общаться. Вскоре я узнала, что несмотря на то, что я уже сыграла половину роли, меня с нее снимают и заменяют другой актрисой. Костюмерша, которая подбирала для меня наряды, нашла меня в гримерке в состоянии, близком к истерике.

– Неужели я так плохо играла? – простонала я.

– Дело не в игре, – твердо ответила костюмерша. – Вы выглядите слишком молодо.

– Но я и не скрывала свой возраст! – вскинулась я.

– Это кино, мисс, – промолвила моя собеседница серьезно. – Наша звезда боится, что рядом с вами она будет смотреться недостаточно выигрышно. Она поставила продюсерам ультиматум – заменить вас.

– О господи…

Обиднее всего, что фильм вышел и имел немалый успех. Меня заменили на совершенно серую девушку, которая, в отличие от меня, не вызвала гнева у главной актрисы. Если бы я снялась в этой роли, она стала бы моим трамплином к славе, а так – я по-прежнему оставалась никому не известной статисткой и актрисой незначительных эпизодов, чью фамилию даже не ставили в титры.

На Новый год я уехала к матери в Севастополь и по приезде излила ей душу – что я теперь работаю в кино, но мне катастрофически не везет. Когда меня взяли на роль русской аристократки, студия заключила со мной контракт на полгода, но когда звезда потребовала убрать меня из фильма, контракт разорвали. Быть в одном шаге от известности и снова скатиться до положения статистки, которая перебивается эпизодическими заработками – сегодня в одной массовке, завтра в другой, – поверьте, это очень больно.

– Жаль, ты не сказала мне раньше, что собираешься работать в кино, – заметила мать. – Я бы тебя отговорила. У тебя не тот характер, чтобы быть актрисой.

– А какой у меня характер? – проворчала я.

– Обыкновенный. Покладистый. Мягкий.

– Ну, нет!

– Не нет, а да. Ты недостаточно жесткая для нашей профессии. В этой среде тебя не ждет ничего хорошего. Я говорю не для того, чтобы как-то тебя обидеть, поверь, а чтобы ты не таила напрасных надежд.

– Ты же сама актриса, – сказала я. – В чем, по-твоему, секрет успеха?

Мать усмехнулась и аппетитно потянулась, как кошка.

– Ну, если бы я была Алексеевым[15], я бы сказала, что мастерство решает все, что талант… и нагородила бы сто коробов чуши. – Она задорно сощурилась. – На самом деле все очень просто, Танюша. Найди себе толкателя.

– Толкателя? – переспросила я, озадаченная.

– Да. Того, кто будет тебя продвигать. Режиссера или антрепренера.

– В кино он называется продюсер, – заметила я.

– Ты меня поняла, – кивнула мать. – Ищи себе продюсера или режиссера. На актеров время не трать: они озабочены только своей карьерой. Если бы ты работала в театре, я бы посоветовала тебе обратить внимание на драматурга. Книпперша, – она холодно улыбнулась, потому что терпеть не могла эту актрису, – отхватила себе Чехова и правильно сделала, потому что хороший драматург всегда сможет написать для жены выигрышную роль. Но если правда то, что я слышала, в кино сценарист – чуть больше, чем никто. Так что либо продюсер, либо режиссер – если, разумеется, ты всерьез намерена сделать карьеру. И еще: если до тридцати ты не станешь кем-то, лучше уходи из профессии. После тридцати тебя в ней ничего хорошего не ждет.

– Ну, я всегда могу вернуться к машинке, – сказала я. – Хотя работы сейчас очень мало, и платят за нее гроши. Одна знакомая говорила, что вынуждена печатать тысячу конвертов с адресами за полтора доллара.

– Тогда уж лучше сниматься в массовке за десять долларов, – пожала плечами мать. – Хотя, конечно, все это вздор. Если твое имя не стоит крупными буквами на афише, ты никто.

Я замялась. В письмах, которыми мы время от времени обменивались, мы редко затрагивали тему денег. Я знала, что во время краха мать потеряла часть наследства Герберта, которую Павел Егорович вложил в акции. С другой стороны, они жили все в том же уютном доме, и в саду на яблоне по прозвищу «жадина» по-прежнему висели потемневшие яблоки, которые она упорно не желала отдавать.

– Скажи мне правду, – начала я. – Вам нужны деньги?

– С чего ты взяла? – удивленно спросила мать.

– Ну, аренда дома… разные траты…

– Какая еще аренда – мы купили дом, и теперь он наш, – отмахнулась мать.

– Купили?

– Ну да! До краха хозяева не хотели его продавать. То есть они были не против, но заломили цену, которую мы не могли себе позволить. А потом недвижимость упала в цене. Ты бы видела, как я торговалась! – хохотнула мать. – Хватило в итоге на дом с участком и еще немного осталось. Так что учти, дом теперь наш, а когда мы умрем, он достанется тебе. И тебе всегда тут рады.

– Знаешь, – помедлив, признала я, – меня пугает, что кризис все никак не кончается. Миллионы людей стали нищими, в стране растет всеобщее озлобление… Ты… ты никогда не думала, что в этих условиях рискованно что-то здесь покупать? Не окажется ли так, что мы бежали от одной революции, чтобы нарваться на другую…

Мать поглядела на меня острым взглядом, который я редко у нее замечала.

– Представляешь, мы перед покупкой дома как раз обсуждали это с Пашей, – серьезно сказала она. – Он уверен, что тут не будет никакой революции. Американцы неспособны проникнуться идеей, к которой не прилагается банковский счет. В этом сила и слабость этой нации.

В начале 1931 года я снялась в нескольких массовках и почувствовала, что с меня хватит. Я не видела для себя перспектив в профессии, а совет матери – найти себе продюсера или режиссера – казался мне верхом наивности, потому что я каждый день видела девушек, которые пытались сделать карьеру в Голливуде через постель, а в результате приобретали только репутацию легкодоступных шлюшек, которых имели все кому не лень. Как-то одна костюмерша спросила, не желаю ли я поработать манекенщицей в модном магазине. Платить обещали по шестьдесят долларов в неделю. Я устроилась на работу, и какое-то время все было прекрасно, пока я не встретила Тома Портера. Этот блондин спортивного вида был на шесть лет старше меня, занимал денежную, но не слишком обременительную должность в крупной фирме, куда поступил после университета, и производил самое приятное впечатление. Самое главное, что он казался бесконечно далеким от моих предыдущих увлечений – жизнерадостного эгоиста Тони, которому я была интересна лишь из-за его соперничества с братом, и психопата Рэя, который вознес меня на воображаемый пьедестал. Жизнь еще не научила меня, что эгоисты и даже психопаты могут доставить гораздо, гораздо меньше проблем, чем приятные, улыбчивые, спортивные джентльмены с высшим образованием.

Итак, у меня завязался роман с Томом, включавший подарки, дорогие букеты, заверения, как я много для него значу, и проч., и проч. Развязался он сразу же после того, как я поняла, что жду ребенка, и предложила узаконить наши отношения.

Тут я сразу же узнала, что я, оказывается, меркантильная золотоискательница, что Том вообще не уверен, что ребенок его, и что я нарочно завлекала его, чтобы использовать. Кроме того, о свадьбе не может быть и речи, потому что он уже женат.

Я проплакала целый вечер, забившись в угол спальни. Мне хотелось умереть, и мое желание едва не исполнилось после того, как я решилась на аборт. После него начались осложнения, и я серьезно заболела. Все деньги, которые оставались у меня к тому моменту, ушли на врачей; пришлось также продать украшения, которые Том мне подарил. Я была уверена, что с моим прошлым статистки и манекенщицы смогу кое-что заработать, как только встану на ноги, но я не учла, что болезнь отразилась на моей внешности. В магазине сказали, что я слишком плохо выгляжу для того, чтобы к ним вернуться, а в актерском бюро развели руками и объявили, что не могут мне ничего предложить.

Я приехала домой и в холле увидела миссис Миллер. Сегодня был день платы за квартиру, но у меня оставалось только полтора доллара на бензин и еду – больше ничего.

– Миссис Миллер, – сказала я, – мне очень жаль, но я не могу вам заплатить. Я съеду, и вы можете сдать квартиру хоть завтра.

– Куда это вы собрались съезжать – в ночлежку, что ли? – проворчала миссис Миллер. – Оставайтесь, я вас не гоню.

Я растерялась и забормотала что-то о том, что я могу не найти работу и через неделю, и через месяц, потому что на каждую вакансию сейчас толпы соискателей, и миссис Миллер может потерять деньги…

– Я уже сказала вам, что вы можете остаться, – сухо ответила моя собеседница. – Потерю вашей платы я как-нибудь переживу, поверьте.

Я всхлипнула и, даже не поблагодарив ее, побежала вверх по ступеням.

На следующий день я позвонила в актерское бюро с вопросом, есть ли работа, а потом принялась обзванивать подряд знакомых ассистентов, всех, кто мог подать мне хоть какую-то надежду. Десятки фильмов снимались на студиях, но ни в одном из них для меня не было места даже в качестве статистки. В газете мне попалась заметка о том, что Роберт Уэйман снимает фильм с большим количеством массовых сцен, и я стала искать Айрин, но по телефону ее не могли или не хотели найти. Тогда я решила поехать на студию «Стрелец» и объяснить ей свое отчаянное положение. В конце концов, я согласна была на любую работу – хоть подбирать туфли актрисам, хоть работать хлопушкой. И только подъезжая к студии, я вспомнила, что у меня нет пропуска и, значит, я не смогу войти.

Я решила дождаться Айрин возле студии и сумела припарковаться неподалеку от входа. На тротуаре стайка по-щенячьи восторженных поклонниц караулила очередную звезду. Со стороны студии к шлагбауму подъехал массивный «Роллс-Ройс», и девицы экстатически завизжали. В машине сидел Стюарт Хэмилтон, самый известный актер студии – я сразу узнала его по классическому профилю, который камера запечатлела уже не в одном десятке фильмов. Машина выехала за шлагбаум и притормозила, после чего ее облепили поклонницы. Ослепительно улыбаясь, Хэмилтон подписал фотокарточки и программки, которые ему совали через опущенное стекло. Он прямо-таки лоснился от самодовольства. Его улыбка словно говорила: вот он я, баловень судьбы, принц Голливуда, чье фото достаточно поместить на обложку любого журнала, чтобы тираж продался без остатка. В моем взвинченном состоянии соседство с Хэмилтоном представлялось утонченной издевкой небес над моим бедственным положением. Если бы в тот момент у меня под рукой была граната, я бы, честное слово, не задумываясь метнула ее в салон «Роллс-Ройса». Как видите, невзгодам очень легко сделать любого из нас анархистом, коммунистом и каким угодно истом, готовым – хотя бы в воображении – истреблять себе подобных.

Раздав автографы, Хэмилтон уехал, а я осталась наедине со своими мыслями, и были они одна чернее другой. Может быть, Айрин нет на студии; может быть, она уже уехала; я не общалась с ней месяца три, и не исключено, что она больше не работает с Уэйманом. Минуты бежали, ползли, ковыляли, с территории студии выехало еще несколько машин, но никого из знакомых мне людей там не было. Решив подкрасить губы, я достала сумочку и, увидев себя в зеркале, оторопела. Фильмы ужасов только начали снимать, и в мае 1931-го я мало что о них знала[16], не то решила бы, что мне определенно стоит попробоваться на роль мумии или ходячего трупа. Лицо бледное, под глазами огромные синяки, кожа обтянула скулы, прическа попросту ужасна. Подручными средствами я принялась приводить себя в порядок: причесалась, накрасилась, кое-как замазала синяки, наложила на ресницы два слоя туши, и странным образом мне стало немного легче. Порепетировав перед зеркалом улыбку, чтобы она не выглядела ни вымученной, ни натянутой, я повязала на шею пестрый платок, чтобы отвлечь внимание от исхудавшей фигуры. Если сегодня мне не удастся поймать Айрин, завтра надо возобновить поиски работы, но если в ближайшее время я ничего не найду, придется оставить Лос-Анджелес и ехать к матери. Наши отношения стали гораздо лучше после того, как я повзрослела и поселилась отдельно, но она ведь не удержится от фразы вроде «А я тебе говорила», и не удержится тысячу раз, если не больше.

От подсчетов меня отвлек голод. Я достала апельсин – пять центов за дюжину, единственная еда, которую я могла себе сейчас позволить, – очистила его и принялась поедать, долька за долькой. Апельсины – хорошая вещь, но не тогда, когда их приходится есть на завтрак, обед и ужин. В какой-то момент я испугалась, что меня сейчас стошнит, и выскочила из машины на свежий воздух, который привел меня в чувство. Я ненавидела апельсины, ненавидела свою беспомощность и на всякий случай ненавидела все на свете. Отдышавшись, я подняла голову и поправила шляпку. С территории студии только что выехал элегантный черный автомобиль – не «Роллс-Ройс», попроще, но сразу же чувствовалось, что в нем едет особа, знающая себе цену. Автомобиль подъехал ко мне и затормозил. Дверца распахнулась.

– Мисс Коротич, – воскликнула миссис Блэйд, сияя, – это вы?

30

Сказать, что я удивилась, – значит ничего не сказать. С моей точки зрения, миссис Блэйд и Голливуд были абсолютно несовместимы. Что старомодная воспитанная леди могла забыть на этой ярмарке тщеславия?

Впрочем, было достаточно посмотреть на миссис Блэйд, чтобы понять, что дела у нее идут прекрасно. Как и прежде, она была одета в темный костюм типа «балахон» и неудобные туфли, но теперь чувствовалось, что и костюм, и обувь стоят бешеных денег. Машина и шофер тоже наверняка обходились недешево, а длинные бусы, которые она надевала раньше, сменило стильное жемчужное ожерелье.

– Я очень рада вас видеть, миссис Блэйд, – неловко проговорила я.

– А я-то думала, куда вы делись! Когда я закончила свой второй роман, я хотела отдать его вам на перепечатку, но по вашему номеру ответил другой человек. Пришлось мне довериться секретарше сына. Он уверял меня, что она все прекрасно перепечатает, и представьте себе – она не разобрала мой почерк во многих местах, наделала пропусков и ошибок… Вы кого-то ждете? Я сейчас еду обедать в «Триумф». Я бы хотела пригласить вас с собой, если, конечно, у вас есть время…

– Что вы, миссис Блэйд! Для вас у меня всегда найдется время. Только я не знаю, как поступить с моей машиной. Боюсь, в «Триумфе» меня не воспримут всерьез, если я приеду на ней…

– Садитесь в мою машину, – сказала миссис Блэйд. – Я ужасно хочу с вами поговорить! Луи потом отвезет вас обратно. Это мой шофер, – пояснила она, смеясь. – Сказал бы мне кто-нибудь пять лет назад, что у меня будет собственный шофер!

Я села с ней рядом. В салоне пахло дорогой кожей, французскими духами, роскошью и изобилием. Чудесная, щедрая, ангелоподобная миссис Блэйд везла голодную и истерзанную меня в самый лучший, самый престижный кабак в Голливуде. Честное слово, я готова была вновь поверить в человечество – или, по крайней мере, в отдельных его представителей. Я внимательно посмотрела на миссис Блэйд. Судя по всему, ее книги пользовались успехом, а если она приезжала на студию, то, вероятно, вела переговоры об экранизации.

– Я всегда верила в вас, миссис Блэйд, – сказала я проникновенно.

– О да, я знаю! Вы даже не представляете, сколько сил мне придавали ваши похвалы. Много раз я была готова сдаться, но потом вспоминала ваши слова и говорила себе, что еще не время.

…Я лживая, лицемерная, ужасная предательница. Простится ли мне когда-нибудь, что я лгала этой доброй, наивной женщине?

А миссис Блэйд стала увлеченно рассказывать мне, сколько ей предлагают сейчас за один-единственный рассказ те самые журналы, которые раньше не хотели ее печатать, сколько хвалебных отзывов получил ее второй роман и сколько ей предложили на студии за его экранизацию. Права на экранизацию первого романа она уже продала, но сценаристы хотят внести изменения в сюжет, которые ей совершенно не нравятся.

– Ах, миссис Блэйд, это ведь кино, – вздохнула я. – Здесь никто не станет с вами считаться, если вы его не заставите. Вам следовало прописать в контракте, что без вашего одобрения сценарий не запускают в производство.

Миссис Блэйд всплеснула руками.

– Мисс Коротич, ну откуда же мне знать, что надо прописывать в контракте? Мой агент сказал, что все в порядке, и я ему поверила. Он так долго торговался из-за суммы гонорара, я даже не верила, что студия пойдет ему навстречу…

– Кому вы продали права на экранизацию? – спросила я.

– Ирвингу Голдману. Вы что-нибудь о нем знаете?

– В Голливуде его знают все, – усмехнулась я. – Миссис Блэйд, мне неприятно вам это говорить, но забудьте, что вы можете повлиять на Голдмана. Он верит, что только он и знает, как надо делать кино, а все остальные только ему мешают. Вы тут говорили о сценаристах – да ничего они не решают. Они изменяют сюжет так, как им велел Голдман.

– Наверное, вы правы, – сокрушенно промолвила миссис Блэйд. – Но они хотят сделать из моего Джима гангстера, представляете?

– Джим – это жених героини, который работает в автосервисе? – быстро спросила я. Иногда нет ничего полезнее, чем хорошая память.

– Вот-вот! Согласна, я написала, что он грубиян, что он невоспитанный, что он не подходит героине… но зачем делать его гангстером? Моя героиня не могла связаться с гангстером, никогда! – И она решительно повторила: – Никогда!

Как можно мягче я пыталась втолковать миссис Блэйд, что Голливуд есть Голливуд и что чувства автора здесь не волнуют никого. Миссис Блэйд ахала, охала, возмущалась, взывала к моему сочувствию, а когда я проговорилась, что если фильму прочат успех, главную роль в нем почти наверняка сыграет жена Голдмана, актриса Мэрион Шайн, моя собеседница аж задохнулась от возмущения.

– Послушайте, но ведь Бетти – так звали героиню романа миссис Блэйд, – восемнадцать лет! А мисс Шайн уже двадцать восемь!

– Тридцать три, – поправила я, усмехаясь. – На студии ей изменили возраст.

– Тем более! Почему она должна играть мою Бетти? Я ничего не имею против мисс Шайн, она кажется хорошей актрисой, но неужели нельзя найти кого-нибудь помоложе? Я позвоню мистеру Голдману…

– И скажете ему, что его жена не подходит для роли? Миссис Блэйд, он возненавидит вас до конца своих дней. Не ссорьтесь с ним, он человек влиятельный. Вы уже подписали контракт и передали права на книгу. Если бы вы прописали в контракте право утверждать исполнителей, с вами бы считались, но раз такого условия нет, вас никто не станет слушать. Поверьте, вы ничего не сможете добиться, а только навредите себе, если восстановите против себя Голдмана.

Миссис Блэйд замолчала.

– Я вижу, вы успели освоиться в Голливуде, – сказала она наконец. – Так неловко, что мы все время говорим обо мне, а о ваших делах – ничего… Расскажите мне о себе. Чем вы сейчас занимаетесь?

Я рассказала ей, как случайно сыграла в эпизоде небольшую роль журналистки, как меня уволили из газеты и я стала работать в кино. Машина подъехала к ресторану, мы сели за столик, а разговор о моих злоключениях все никак не кончался. Увлекшись, я поведала, как после многих проб получила небольшую роль и как звезда выжила меня из фильма. Миссис Блэйд ахнула.

– Так это были вы! Мне рассказали, что произошло, но вас назвали просто начинающей актрисой, и я даже подумать не могла… С вами обошлись просто возмутительно! Я считаю, что им должно быть стыдно!

– Миссис Блэйд, вы настоящий друг, – сказала я серьезно. – Но знайте: им не стыдно. Ни капельки. Потому что это Голливуд.

Тут нам пришлось прерваться, потому что принесли еду. Желудок требовал, чтобы я набросилась на нее и проглотила в два счета; остатки гордости вынуждали вести себя осмотрительно и есть, не забывая о хороших манерах. Когда доставили десерт, миссис Блэйд, до того сосредоточенно обдумывавшая какую-то мысль, откинулась на спинку кресла и улыбнулась.

– Вот что я придумала, – объявила она. – В пятницу я должна подписывать контракт на экранизацию в присутствии фотографов. Мистер Шенберг решил организовать все очень… гм… публично, но я его не виню. Так вот, я потребую, чтобы в контракт внесли два условия: первое – чтобы сценарий согласовали со мной, и второе – чтобы вам дали роль. Как вам мой план?

И она торжествующе посмотрела на меня, уверенная, что я с энтузиазмом приму ее предложение. Но я уже достаточно знала кино и не питала иллюзий по поводу того, как в нем все устроено.

– Миссис Блэйд, – сказала я, оправившись от изумления, – я бесконечно вам благодарна, но до пятницы всего два дня, и… Я не думаю, что мистер Шенберг согласится на уступки, тем более что по меркам кино они очень значительны. Он ведь попадает в полную зависимость от вашего одобрения или неодобрения… И у меня прежде не было больших ролей, максимум – эпизод тут, эпизод там. Мое имя ничего не говорит публике, а кино так устроено, что в нем все зиждется на звездах. Я бы очень хотела сыграть в вашей экранизации, – добавила я поспешно, – но мистер Шенберг… у него наверняка есть свое видение, кто должен играть…

– Главную роль сыграет Норма Фарр, – сказала миссис Блэйд. Я знала Норму – она играла роли простушек, которые всегда добиваются своего. – Мне кажется, она вполне подходит. Вам я хотела предложить роль Изабел. Она… понимаете, она из богатой семьи, а героиня – нет. Мне неловко говорить, но Изабел – она… она не очень положительный персонаж, но при этом леди. Вы меня понимаете?

– О да, миссис Блэйд, – поспешно промолвила я. – Не волнуйтесь. Чем сложнее персонаж, тем интереснее его играть. Скажите мне лучше вот что: Изабел – вторая по важности героиня? Или…

– Да. – Миссис Блэйд энергично кивнула. – Они, видите ли, соперницы. И еще там есть мужчина. – Она порозовела. – И его присутствие все усложняет.

– Мне кажется, – сказала я, чтобы успокоить ее, – зрителям сюжет очень понравится.

– Да, но должна сказать, что сейчас я… Я об этом не думаю. Я имею в виду вот что: если роль Изабел… если вы не против сыграть ее, тогда я потребую от Шенберга, чтобы вас взяли. Если вы согласны, а то вдруг вам не нравится роль, или вы сочтете, что она вам не подходит…

Мне? Не подходит? Вторая по значимости роль в картине, где играет Норма Фарр? Ах, миссис Блэйд, ну нельзя же быть такой наивной, на самом деле!

– Миссис Блэйд, – сказала я торжественно, – я сочту за счастье для себя сыграть Изабел в вашем фильме.

– Значит, я договариваюсь с Шенбергом насчет вашего участия, – объявила миссис Блэйд. – На остальные роли он пусть назначает, кого хочет, но за вас я буду биться насмерть. – Чтобы сгладить излишний пафос последнего выражения, она улыбнулась трогательной, какой-то очень молодой улыбкой. Я сидела и чувствовала себя, как Золушка, к которой наконец-то явилась фея-крестная. – Уверена, вы будете прекрасной Изабел!

31

Приемная секретарши Шенберга напомнила мне время, когда я работала в газете среди непрекращающегося трезвона телефонных аппаратов, стука пишущих машинок и людей, которые сновали вокруг, хлопали дверями, обменивались репликами и обсуждали последние новости. Сама секретарша производила впечатление айсберга, который сорок с лишним лет назад угораздило родиться женщиной. Она была некрасивая, широкоплечая, пучеглазая, с усиками над верхней губой и говорила голосом, который напоминал перетряхиваемые в бокале кубики льда. Я заподозрила, что у нее как минимум четыре руки, после того, как увидела, как ловко она обращается со стоящими возле нее на столе четырьмя телефонами, не переставая при этом печатать очередную бумагу. Когда я объяснила, что мне назначена встреча в одиннадцать, секретарша заморозила меня взглядом, но потом все же снизошла до ответа, что мистера Шенберга сейчас нет на месте и что я могу его подождать. Я села на один из стульев, которые стояли возле стены, положила сумочку на колени, а руки – на сумочку. Если вас интересуют несущественные детали, могу добавить, что на мне был серо-голубой костюм божественного кроя, созданный, само собой, Розой Серано, синяя шляпка, белая блузка, чулки и туфли на невысоких каблуках. Вчера на прощание миссис Блэйд вручила мне двадцать долларов под тем предлогом, что якобы когда-то она задолжала их мне за перепечатку, и у меня не хватило силы воли отказаться. Готовясь к встрече с Шенбергом, я как следует накрасилась и завила волосы в парикмахерской. Было бы неправдой сказать, что я не волновалась – все-таки, как ни крути, решалась моя судьба, и я намерена была сделать все, чтобы она решилась в благоприятном для меня ключе.

Покамест, впрочем, я сидела на стуле, явно знававшем лучшие времена, и наблюдала людской поток, который без передышки тек через приемную, разбивался о массивный стол, за которым восседала секретарша Шенберга, и тихо уползал прочь. Некоторым счастливчикам, как и мне, было разрешено подождать главу студии, и они устроились на стульях у стены, бросая хмурые взгляды на меня и друг на друга. В своем киногородке Шенберг явно был местным солнцем, потому что его хотели видеть продюсеры, режиссеры, курьеры, начальники осветительных бригад, работники отдела по связям с общественностью, актеры, актрисы, всевозможные агенты и так далее до бесконечности. Одни приносили бумаги и оставляли их секретарше, другие пытались разговорить ее о том, что их интересовало, третьи с ходу выдвигали требования повышенным тоном, но абсолютно со всеми айсберг общался одинаково, не изменяя своей ледяной манере, с минимально допустимой вежливостью и минимальным количеством слов, которые требовались для ответа. Понаблюдав, какое количество народу стремится прорваться к Шенбергу, я решила, что у его секретарши просто не оставалось другого выхода. Человек менее жесткий, с менее крепкими нервами и трех дней бы не продержался на ее месте.

Ровно в одиннадцать в приемную вошел худощавый блондин с голубыми глазами, высоким лбом и типично английским лицом, которое одни именуют лошадиным, а другие, напротив, аристократическим. Когда он заговорил с секретаршей, я поняла, что не ошиблась. У него было оксфордское произношение, которое и в Англии кажется раздражающе правильным, а в Америке и подавно; однако от меня не укрылось, что секретарша приветствовала его с большой теплотой, чем других посетителей.

– Мистер Шенберг еще не вернулся, – сказала она. – Присядьте, мистер Лэнд, я уверена, он скоро будет.

– Эванс, не так ли? – загадочно уронил Лэнд.

Секретарша вздохнула.

– Ужасно, просто ужасно, – сокрушенно промолвила она. – Доктор предложил, чтобы она день снималась, а два отдыхала. Но мистер Шенберг и слышать об этом не хочет.

– Конечно, у нее ведь главная роль, – хмыкнул Лэнд. – И, как я слышал, половина фильма уже снята.

– Даже больше. Кто бы мог подумать, мистер Лэнд? Она ведь и раньше снималась, и все было в порядке. А теперь у нее такая аллергия на грим, что опухает все лицо и слезятся глаза. Кстати, вы ведь будете снимать «Леди не плачут»? Девушка, на участии которой настаивает авторша, уже здесь.

Лэнд скользнул взглядом по сидящим в приемной, безошибочно выделил меня, внимательно осмотрел от шляпки до кончиков туфель и повернулся к секретарше.

– Не напомните мне, как ее зовут? – промолвил он негромко.

– Какое-то у нее странное имя, – сказала секретарша, ища на столе листок с именами тех, кому назначена встреча. – Немецкое, что ли? – Она пожала плечами.

Лэнд взглянул, как пишется мое имя, и подошел ко мне. У стола секретарши тем временем успела выстроиться небольшая очередь из жаждущих ее внимания.

– Добрый день, мисс Коротич. Я Артур Лэнд, и судя по всему, вы будете сниматься в моем фильме. – Он улыбнулся одними углами губ. – Вы давно работаете в кино?

– Больше года, – сказала я и перечислила свои наиболее заметные роли, где набралось больше трех реплик за фильм. Лэнд сел рядом и, не перебивая, внимательно смотрел на меня.

– Вас когда-нибудь ставили в титры? – спросил он.

– Боюсь, что никогда, – сказала я извиняющимся тоном.

– Так я и думал. Для работы в кино вам придется взять псевдоним.

– Я согласна, – быстро сказала я.

– Кроме того, вы пройдете кинопробу, чтобы мы поняли, насколько вы годитесь на эту роль.

– Когда?

– Когда? – задумчиво повторил Лэнд. – Скорее всего, сегодня. Со стороны вашей знакомой было не очень-то красиво выставлять условия в последний момент. Если она хотела настоять на вашем участии, то могла бы сделать это раньше, потому что теперь нам придется поторопиться, а в кино «наспех» почти всегда означает «плохо». Вы ее родственница?

– Нет.

– Вы раньше имели дело с мистером Шенбергом?

– Боюсь, что нет.

– Вы очень напряжены, это чувствуется по вашим ответам, – заметил Лэнд. – Когда будете говорить с мистером Шенбергом, постарайтесь быть более естественной. Хорошо?

– Спасибо за совет, – сказала я. – Постараюсь.

И тут все, что находилось в приемной, разом оживилось. Все головы повернулись к двери, в которую входил дородный господин пятидесяти с лишним лет. Лицо мясистое, губы пухлые, волосы темные, редкие, расчесанные на идеальный боковой пробор. Уши крупные, некрасивые, с вывернутыми мочками. На носу очки в золотой оправе, из-под которых поблескивают маленькие, глубоко посаженные острые глазки. Серый костюм – поэма, галстук – ода, бриллиантовая булавка в галстуке кричит о богатстве ее обладателя всеми своими восемью каратами. Поверх живота вьется солидная цепь золотых карманных часов.

– Мистер Шенберг!

– Мистер Шенберг, сэр!

– Мистер Шенберг, клиент поручил мне передать, что…

Следом за Шенбергом в приемную вошел узкоплечий, темноволосый, усатый человечек в незастегнутом белом халате, испещренном многочисленными пятнами. Из карманов халата торчали кисти и какие-то тюбики, придававшие его обладателю отдаленное сходство с художником.

– Я не обсуждаю дела в приемной, – оборвал Шенберг агента, который пытался что-то ему втолковать. – Монти! – обратился он к одному из просителей. – По-моему, мы уже все обговорили, и нет смысла повторяться. Ты меня не переубедишь… Лиз! – Он широко улыбнулся какой-то немолодой, скромно одетой женщине. – Давай сюда бумаги, я подпишу. Эдвин! Что там со строительством нового павильона? – Не дожидаясь ответа, он добавил: – Я тебя приму через десять минут. Есть одно срочное дело… Лэнд, где эта фифа?

Режиссер со значением кашлянул.

– Она здесь, сэр, – промолвил он, легким кивком головы указывая на меня.

– Хм! – свирепо хмыкнул Шенберг, бросив на меня быстрый взгляд. – Вы, как вас там… заходите! Хэл, – обернулся он к человечку в халате, – ты мне сейчас понадобишься. И ты тоже, Артур!

Вчетвером мы вошли в огромный кабинет, рассчитанный, судя по всему, на то, что время от времени в нем будут проводить собрания двадцать-тридцать человек разом. Стол был завален бумагами – документами, сценариями, какими-то планами, последними выпусками журналов о кино. Также на нем стояли несколько фотографий, а на стене висел портрет женщины лет семидесяти в вечернем платье. Художник, судя по всему, сделал все, что можно, чтобы польстить своей модели, но даже по портрету угадывался ее характер, и я подумала, что она не очень-то была склонна обольщаться насчет людей. Едва войдя, Шенберг снял трубку и сказал в нее:

– Энни, десять минут меня ни для кого нет!

Я села в кресло, Лэнд – сбоку от меня, а человек по имени Хэл устроился на одном из стульев. Шенберг угнездил свою массивную тушу в кресло, наверняка сделанное на заказ, и на лице его промелькнуло выражение облегчения, какое охватывает человека, когда после суеты и нервотрепки он возвращается к себе и оказывается среди любимых вещей, в дорогой его сердцу обстановке. Но продюсер расслаблялся недолго: тотчас вспомнив, зачем мы здесь, он распрямился (кресло при этом скрипнуло) и метнул на меня взгляд, который даже самый недалекий наблюдатель не назвал бы дружелюбным.

– А вы, мисс, саботажница, – грозно объявил он, постукивая по столешнице толстыми пальцами. – И не вздумайте отрицать!

– Я буду кем вам угодно, мистер Шенберг, – сказала я первое, что мне пришло в голову.

Лэнд замер. Хэл скучающе глядел в окно.

– По крайней мере, вы раньше играли, – смилостивился продюсер. – Могло быть и хуже. – Он вздохнул. – Что ж, давайте знакомиться. Я Мервин Шенберг, это Артур Лэнд, ваш режиссер, а это Хэл, наш главный гример. – Шенберг сладко прищурился, и я почувствовала, что мне готовят ловушку. – Скажите, мисс, что вы любите?

– Деньги, – сказала я.

– А еще?

– Большие деньги.

– Вы что-нибудь любите, кроме денег?

– Конечно. Себя.

Шенберг открыл рот, потом закрыл его и принялся потирать ухо. Я видела, что он смущен – так, самую малость, – и что собственное смущение его забавляет.

– Вы, – сказал он, оставив ухо и шутливо грозя мне пальцем, – вы! Далеко пойдете, честное слово! Хэл! Ну как? – спросил он, кивая на меня.

– Будущая звезда, – ответил тот без колебания, переводя взгляд на меня.

Я почувствовала, как у меня вырастают невидимые крылья. Говорят, первая любовь не забывается. Еще как забывается, – зато не стирается из памяти самый первый раз, когда вам дали понять, что вы чего-то стоите.

– Думаешь? – недоверчиво спросил Шенберг у Хэла.

– Конечно. Если вы за нее возьметесь.

Черт, он не меня хвалил, а просто льстил боссу. Я ощутила острое разочарование.

– Я хочу, чтобы ты ею занялся, – сказал Шенберг. – Основа хорошая, но кое-что придется переделать.

– Волосы? – проницательно осведомился Хэл.

– Прежде всего. Норма – брюнетка. Зрителю будет проще различать героинь, если они будут разными.

У меня были русые волосы, но в черно-белом кино такой оттенок выглядит скорее темным.

– Снимите шляпку, мисс, – сказал Хэл. Профессионально острым взглядом он скользнул по моим волосам. – Я покрашу ее в платиновую блондинку. Идет?

– Думаю, да. – Шенберг повернулся ко мне. – Встаньте и снимите жакет, мисс.

Я подчинилась.

– Повернитесь! Что думаешь, Лэнд?

– Я видел ее в паре эпизодов, – ответил режиссер. – На экране она смотрится хорошо.

– Что-то в ней есть, – решительно промолвил Шенберг. Он щелкнул пальцами. – Изюминка! Одна бровь выше другой, глаза зеленые… – Режиссер хотел что-то вставить, но Шенберг отмахнулся от него. – Знаю, что на черно-белой пленке цвета не видно, но все же…

В это время уже существовал техниколор, но съемка цветных фильмов сопровождалась такой морокой и обходилась так дорого, что немногие рисковали ею заниматься.

– Брови подкорректировать, чтобы были на одной высоте? – спросил Хэл.

– Нет, не стоит. Только сделай их тоньше, чтобы лицо было выразительнее. Улыбнитесь-ка, мисс… Зубы вроде бы в порядке, но на всякий случай сходите к нашему дантисту. Мало ли что… Грудь, конечно, мелковата. – Тут мне захотелось провалиться сквозь землю, но я решила потерпеть, потому что в случае бунта меня бы не ждало ничего хорошего. – Поднимите юбку. Ну же, – нетерпеливо сказал продюсер, видя, что я колеблюсь. – Нам надо взглянуть на ваши ноги.

Я подняла юбку выше колен, но внезапно мое терпение кончилось.

– Не понимаю, зачем вам мои ноги, если действие происходит в 90-е годы прошлого века, когда носили платья до пола, – едко заметила я.

– Это в романе, – отмахнулся Шенберг. – В фильме мы переносим действие в начало двадцатых, до депрессии. Зрителям будет приятно вспомнить, как хорошо они жили, а студия не разорится на костюмах. Вы занимались балетом? – Я открыла рот, чтобы сказать, что я в жизни им не занималась, но не успела вымолвить ни слова. – Сразу же видно по ногам и по тому, как вы двигаетесь. Хорошо, что вы из балета – там вас учат дисциплине, а в кино это главное.

– После таланта, конечно, – ввернул Лэнд с иронией.

– Артур, не начинай, – проворчал Шенберг. – Я двадцать пять лет делаю фильмы, и когда газетчики спрашивают меня, в чем секрет успеха, вру как сивый мерин. Потому что, ей-богу, я до сих пор не знаю, что именно сработает, а что нет. Что-то я еще хотел сказать…

– Акцент, – подсказал режиссер.

– Да, точно. Действие происходит на юге. Что у нас с произношением?

– Я могу выучить южный акцент, – ответила я.

– Что, вот так просто?

– В нашем деле это не самое сложное, – уверенно сказала я и произнесла несколько фраз, имитируя сначала голос и оксфордские интонации режиссера, а затем – быстрый говорок Хэла.

– Я видел ее в паре эпизодов. На экране она смотрится хорошо… Снимите шляпку, мисс. Я покрашу ее в платиновую блондинку. Идет?

Шенберг вытаращил глаза и расхохотался. Хэл озадаченно заморгал. Лэнд улыбнулся, но мне показалось, что моя выходка его немного задела.

– Прошу прощения, – сказала я своим обычным голосом. – Мне просто хотелось показать, что я могу.

И я улыбнулась Лэнду самой очаровательной из арсенала своих улыбок, чтобы не настраивать его против себя.

– Хорошо, с акцентом мы разобрались, – подытожил Шенберг. – Лэнд, ты организуешь пробу. Материал сразу в проявку и ко мне. Если все сложится удачно, завтра же подпишем контракт… – Он страдальчески поморщился. – Ах черт, надо будет еще придумать вам имя. Но до завтра еще есть время, так что подумайте над вариантами.

Он отвернулся и снял трубку телефона, показывая, что аудиенция окончена.

32

– А теперь, – сказал Хэл, – вы можете посмотреть в зеркало.

И он развернул кресло на колесиках так, чтобы зеркало оказалось напротив меня.

Предыдущие два или три часа я провела в роли безропотного манекена, над которым колдовал Хэл и три его помощницы. Осветление волос даже сейчас приводит к тому, что вы теряете их часть, а весной 1931 года краски были еще хуже. Бывали случаи, когда актрисы после неудачного окрашивания заполучали воспаление кожи головы или тяжелейшую аллергию, что означало конец их карьеры. Однако, доверившись Хэлу, я предпочла ни о чем таком не думать. Он собственноручно подстриг меня, покрасил, сделал укладку волнами и затем занялся лицом. Под его руководством мне частично выщипали брови (адски неприятная процедура) и удалили лишние волоски с видимых частей тела, после чего Хэл занялся моим макияжем. Дольше всего он провозился со ртом, вычерчивая устраивающую его линию губ. Помощницы, сбившись за его спиной в почтительную стайку, с благоговением наблюдали за работой мэтра. Наконец, окинув меня быстрым взглядом, он удовлетворенно кивнул и сказал, что я могу на себя посмотреть. Все время, пока Хэл и его помощницы работали над моим образом, кресло, в котором я сидела, было повернуто спиной к зеркалу. Как объяснила мне шепотом одна из помощниц, мэтра раздражали непрошеные советы, которые ему пытались давать актрисы, видевшие в зеркале, как продвигается работа. Убрать зеркала Хэл не мог, поэтому он поступал просто – поворачивал кресло с клиенткой так, чтобы она не могла себя видеть.

Из зеркальной дали на меня смотрела незнакомка. Она была беловолосая, с капризным алым ртом, идеальными дугами бровей и потрясающими глазами. Я была так ошеломлена, что даже не сразу сообразила, что это я.

– Что скажете? – спросил Хэл с затаенной гордостью.

– Я скажу, что вы волшебник, – выдохнула я и потрогала волосы.

Волшебство улетучилось. Изувеченные осветлителем волосы были мягкие, тонкие и безжизненные. Тут я вспомнила еще кое-что и заволновалась.

– Скажите, – начала я несмело, – а ведь корни… я хочу сказать, они же будут расти…

– Да-да, – кивнул Хэл. – Когда начнется съемка, вас будут подкрашивать каждый день или раз в два дня – зависит от того, насколько быстро у вас растут волосы.

Я замялась.

– Но ведь это же очень хлопотно… Я имею в виду… ведь есть парики, например…

– А что, Джин Харлоу[17] играет в парике? – с презрительной учтивостью осведомился Хэл, глядя на меня снизу вверх и задирая брови домиком. – С чего вы взяли, что публика хочет видеть парики?

Я пробормотала нечто, что могло сойти за извинение. Хэл с сожалением окинул меня взглядом и покачал головой.

– Вы, мисс, еще сама не понимаете своего счастья, – сказал он и, повернувшись к дверям, возвысил голос. – Мисс Клейн! Передаю нашу будущую звездочку в ваши руки.

Мисс Клейн вручила мне текст, который надо было выучить для пробы, помогла подобрать костюм и проводила в уже знакомый мне седьмой павильон, где когда-то я впервые снялась в кино. Теперь здесь была другая декорация комнаты, слабо освещенная двумя или тремя юпитерами. При моем появлении Артур Лэнд поднялся со стула и оглядел меня с видимым удовольствием.

– Прекрасно поработал Хэл, – сказал режиссер с улыбкой. – Джимми сейчас придет, и можем начинать, если вы выучили текст.

– Джимми – это кто-то из актеров? – спросила я.

– Нет, он дублер Стива Андерсона, который играет вашего жениха. В его героя также влюблена героиня Нормы.

– Знаю, – сказала я. – Я читала роман. – Вчера после разговора с миссис Блэйд я сразу же отправилась в книжный.

– Похвально, – одобрил Лэнд, – но в другой раз можете не тратить время зря. То, что вы увидите в сценарии, всегда будет отличаться от книги.

Краем глаза я увидела направляющийся к нам мужской силуэт, который показался мне знакомым. Джентльмен шел, помахивая тростью, и, по-видимому, чувствовал себя на студии как дома.

– Кстати, познакомлю вас заодно с вашим экранным отцом, – сказал Лэнд с улыбкой. – Макс, очень хорошо, что ты зашел. Макс Десмонд – мисс Коротич.

Макс снял шляпу, поцеловал мне руку и рассыпался в любезностях.

– У меня не то двадцать, не то тридцать детей, – объявил он. – Но вы, мисс, определенно самая очаровательная из них!

– Надеюсь, мы говорим о кинодетях, не так ли? – ввернул Лэнд с серьезным видом.

– Понимай как хочешь, – ответил Макс с выразительной гримасой утомленного ходока, которому некогда подсчитывать своих отпрысков. Словами я описать ее не могу – ее надо было видеть. О Максе Десмонде не зря говорили, что он актер до кончиков ногтей.

Когда Лэнд стал обсуждать с Десмондом какие-то внутренние дела студии, о которых я ничего не знала, я тихонько отошла в сторонку, села на первый попавшийся стул и прочитала текст несколько раз. Реплики показались мне несложными, но тут я осознала, что мне придется играть девушку, которая перетягивает на свою сторону молодого человека, который нравится и ей, и другой девушке, и заволновалась, смогу ли я достоверно ее сыграть. Взять себя в руки мне помогли пришедшие на ум слова матери: «Учи текст, все остальное приложится». И я прочитала его еще несколько раз, после чего, закрыв глаза, воспроизвела все реплики про себя.

Когда появился Джимми, я была уже совершенно готова и ответила утвердительно на вопрос Лэнда, можем ли мы снимать. Осветители зажгли все юпитеры, которые залили площадку ярким светом, члены киногруппы (их было немного, всего два или три десятка человек, потому что снималась только проба) заняли свои места. Когда ассистент показал в камеру хлопушку с надписью «Sagittarius Pictures. Леди не плачут. Проба № 285. Татьяна Коротич. Режиссер А. Лэнд. Оператор У. Холмс», у меня все же екнуло сердце. Первую реплику я произнесла не вполне уверенно, но успела взять себя в руки, пока партнер, потея от натуги, старательно проговаривал свой ответ. Джимми был простоватым, симпатичным парнем, приехавшим в Калифорнию откуда-то со Среднего запада, и, как я понимаю теперь, присутствие фифы с выбеленными волосами, которая практически объяснялась ему в любви, повергло его в ступор. Как только Лэнд крикнул: «Стоп! Снято!», я отошла в тень, подальше от ослепляющего света юпитеров, и мрачно задумалась, не будет ли моя проба выглядеть скверно по вине неудачного партнера. Должно быть, те же мысли волновали и Лэнда, потому что он предложил снять еще одну пробу, на сей раз с Максом Дорсетом.

– Меня тут нет, – спокойно ответил актер, подразумевая, разумеется, что он слишком хорош для того, чтобы подавать реплики малоопытным дебютанткам. (Он был совершенно прав, и я даже не подумала обижаться.)

– Как же нехорошо огорчать свою дочь, – вздохнул Лэнд. – Ты ведь уверял, что она самая лучшая!

– Разумеется, и я не имею права подкладывать ей свинью, – вывернулся Макс. – Ты прекрасно знаешь, как плохо я запоминаю тексты.

– Ну так сымпровизируйте! Ты – отец, она – дочь… э… И она… допустим, она отговаривает тебя от очередного брака. – Лэнд повернулся ко мне. – Сыграете? Я хочу увидеть, насколько вы сильны в импровизации.

– Решение только за мистером Дорсетом, – тактично ответила я. – Лично я буду счастлива играть с ним где угодно и кого угодно.

Мистер Дорсет возвел очи к небесам, которые в данном случае заменял потолок павильона, шумно вздохнул и сдался. Актера быстро загримировали, помреж заменил последнюю цифру в номере пробы на хлопушке, съемка началась, и внезапно я поняла, что вот-вот произойдет катастрофа, потому что я понятия не имею, что мне говорить и как себя вести. Дорсет пришел мне на выручку.

– Кажется, сегодня прекрасная погода, – промолвил он своим великолепным, глубоким голосом, в котором сейчас сквозили иронические нотки.

– Да, – сказала я воинственно, – не считая урагана.

– Что нам до каких-то вырванных с корнем деревьев? – тотчас же парировал Дорсет, подхватывая игру.

– Папа, – сказала я сердито, входя в роль, – ты ведь прекрасно знаешь, о чем я хотела с тобой поговорить!

– О погоде? – Дорсет изогнул бровь.

– Нет, о моей будущей мачехе! Ты опять решил жениться – и, как всегда, тебе плевать на мое мнение!

– Прости, милая, – важно промолвил Дорсет, садясь на диван профилем к камере и закидывая ногу на ногу, – но в вопросах моих браков меня интересует мнение лишь одного человека. Себя самого!

– Так я и знала, – горестно подытожила я, садясь напротив него. – Тебе нет до меня никакого дела. Ты хоть подумал, каково мне привыкать к твоей очередной жене? Это все равно что привыкать к домашнему животному… например, к морским свинкам… Не успеешь к ним привыкнуть, а они уже умирают!

Дорсет зажег сигарету, чтобы выгадать время для ответа.

– Ну не все мои бывшие жены умерли, – сказал он наконец. – Хотя, с другой стороны, стать вдовцом выгоднее, чем разводиться. По крайней мере, деньги остаются в семье.

– А что, у моей будущей мачехи много денег? – насторожилась я.

– Ну как тебе сказать, – вздохнул Дорсет. – Ее бывший муж был всего лишь вторым богачом в штате Техас.

– Ах, как это скверно! Полагаю, он оставил все свое состояние на благотворительность? – подозрительно осведомилась я.

– Нет. Своей вдове.

– Боже мой! – вскричала я. – Как же могло случиться, что ты еще не отвел ее к алтарю? Папа, я настаиваю. Одиночество не идет тебе на пользу! В доме нужна новая женщина! Наверняка она подаст мне достойный пример…

– Ты самая лучшая дочь на свете! – объявил Дорсет, кланяясь.

33

– Снято! – крикнул Лэнд. Члены группы, которым приходилось сдерживаться из-за записи звука, стали смеяться, повторяя наиболее понравившиеся им моменты. Улыбаясь, режиссер подошел ко мне.

– Весьма недурно, – сказал он. – Вы немного волновались, но это ничего. Со временем все пройдет. Конечно, вы не выполнили мое задание – я же просил вас отговорить Макса от брака, но так, как вы придумали, получилось даже лучше. Думаю, вы отлично будете смотреться в комедиях.

К нему подошел осветитель с вопросом, закончилась ли съемка и можно ли гасить юпитеры, и Лэнд отвлекся на него, а я, заметив, что Дорсет идет к выходу из павильона, побежала за ним. Мне хотелось поблагодарить его за участие в моей пробе.

– Мистер Дорсет!

Он остановился и выслушал мою бессвязную речь, не перебивая.

– Не стоит благодарности, – сказал Дорсет добродушно, когда я умолкла. – Тут неподалеку кафе для студийцев. Составите мне компанию?

Его слова напомнили мне, что я проголодалась, и через полчаса, разгримировавшись, мы сидели в кафе и разговаривали.

– Добро пожаловать на нашу плантацию, – сказал Дорсет. – И не пытайтесь меня переубедить. Голливуд – плантация, продюсеры – рабовладельцы, а все мы их рабы.

– Интересная точка зрения, – пробормотала я.

– Дело не в точке зрения, а в реальности. Думаете, кино – это искусство? Нет в нем никакого искусства. Кино – это помойка, которая позволяет зарабатывать хорошие деньги, вот и все. Чем раньше вы это поймете, тем меньше у вас будет разочарований.

– Как по-вашему, – спросила я, желая сменить тему, – моя проба удалась?

– Думаете, Шенбергу нужна проба, чтобы оценить ваш потенциал? – иронически прищурился актер. – Господи боже, да его секретарша уже подготовила два варианта контракта для вас. Один на три года, другой на семь. Проба определит только то, какой контракт вам предложат. Конечно, продюсеры были бы рады закабалить нас пожизненно, да вот беда – законы Калифорнии не позволяют заключать контракт дольше, чем на семь лет.

– Я ничего не понимаю, – беспомощно призналась я. – Мне говорили, что только после пробы…

– Деточка, – сказал Дорсет с добродушным снисхождением к моей наивности, – все уже решено, поймите! Проба – это так, формальность. Я не поклонник Шенберга, но он профи, и он сразу же видит, годится человек для кино или нет. Когда вчера авторша романа, как ее там… короче, ваша знакомая позвонила ему и изложила новые условия, он сначала поругался с ней, потом сказал, что должен подумать. Едва он повесил трубку, как сразу же велел доставить ему все фильмы, в которых у вас есть хоть что-то, похожее на роль. Ему даже принесли дубли роли, с которой вас сняли из-за… как ее… норвежки, в общем.

– Как Шенберг мог заполучить дубли? – изумилась я. – Картина снималась на другой студии! Все лишние материалы уже давно уничтожены…

– Один техник, поклонник норвежки, сохранил часть материала для себя, – объяснил Дорсет. – Недавно он перешел на работу сюда и, когда стали искать все о вас, рассказал, что у него есть пленка, которую мало кто видел. Шенберг выписал ему щедрую премию и просмотрел пленку. Он уже вчера решил, что вы ему подходите, но тянет время, чтобы добиться уступок от авторши по другим пунктам. Вас он согласен взять, но сценарий утверждать у нее не будет, это исключено. Выглядите вы прекрасно, голос у вас замечательный, поработаете над ним – и цены вам не будет. Думаю – и даже уверен, – что Шенберг предложит вам контракт на семь лет. Я бы советовал не подписывать его, потому что вас закабалят, будут перебрасывать из фильма в фильм и одалживать другим студиям, но вы же не послушаетесь меня, верно?

– Наверное, нет, – помедлив, призналась я. – Можно вопрос? Если вы так относитесь к… ко всему этому, – я сделала рукой неопределенный жест, который подразумевал все, что нас окружало, – почему вы все еще здесь?

– У меня чудесная жена и двое детей, – спокойно ответил Дорсет. – Кино позволяет мне заработать столько, чтобы они ни в чем не нуждались.

Я знала, что на Бродвее Дорсет считался крайне талантливым актером, но пьющим и гулящим. Такой образ жизни он вел больше двадцати лет, а потом в один прекрасный день встретил свою будущую жену и остепенился. Знакомые уверяли, что она оказалась узколобой мещанкой и держала гениального мужа в ежовых рукавицах, но точно было известно, что Дорсет не имел ничего против.

– У меня нет никого, кроме них, – продолжал мой собеседник ровным тоном, но по его глазам я видела, что затронутая мной тема ему небезразлична. – Если бы не Лили, я бы давно уже был мертв. Чем, несомненно, доставил бы искреннюю радость своим друзьям, – добавил он в своей обычной глумливой манере. – Потому что для людей нет ничего приятнее, чем хоронить того, кто во много раз талантливее их.

Он отвлекся на беседу с двумя актерами, которые подошли к нашему столику, а когда они удалились, повернулся ко мне.

– Так о чем мы говорили, дорогая дочь? Насчет контракта я вам уже рассказал. Если вы опасаетесь, что Шенберг будет к вам приставать, забудьте. Один раз он был женат на актрисе, крайне неудачно, и с тех пор спит только с теми, кто не имеет к кино никакого отношения. Главную роль играет Норма Фарр, она славная девочка, вы с ней подружитесь. На обаяние Стива Андерсона не покупайтесь – ненадежный партнер, всегда норовит повернуться так, чтобы он стоял лицом к камере, а вы – спиной. Учтите, что Лэнд иногда увлекается и упускает такие моменты, так что следите за ними сами. И не верьте, что наш режиссер заканчивал Оксфорд. На самом деле он кокни, а его речь и изысканные манеры – всего лишь актерская игра. Когда он вам надоест, уроните ему на ногу что-нибудь тяжелое, тогда-то он и заговорит более привычным языком.

На следующее утро секретарша Шенберга позвонила мне и сказала, что я должна приехать к определенному часу для подписания контракта. Я явилась за полчаса до назначенного времени, но мою пунктуальность никто не оценил, потому что мне пришлось ждать больше часа, пока глава студии разбирался с другими делами. Когда Шенберг наконец принял меня, то протянул мне для подписи семилетний контракт, не тратя время на разговоры. Среди прочего документ включал в себя недвусмысленно изложенное обязательство не подкладывать студии свинью и не заводить детей за все время действия контракта. Меня так и подмывало спросить у Шенберга, есть ли схожий пункт в договоре у мужчин, но я решила не искушать судьбу. В строке об актерском псевдониме, под которым меня будут указывать в титрах, стоял пропуск, и я указала на это Шенбергу. Сняв трубку, он рявкнул в нее:

– Энни? Пришли ко мне Годдарда, срочно! – Бросив трубку на рычаг, он повернулся ко мне. – Кстати, вчера я просил вас подумать над псевдонимом. Что-нибудь придумали?

Я предложила два варианта – Тина Коро, с написанием Corot на французский манер (чтобы не уходить далеко от моих настоящих имени и фамилии) и Тина Север (псевдоним, намекавший на мое происхождение). Шенберг отмахнулся от обоих предложений, даже не утруждая себя объяснениями, почему они не подходят. Не знаю почему, но я даже не подумала взять в качестве псевдонима фамилию отца – Корф. Впрочем, ее немецкое звучание тоже вряд ли пришлось бы Шенбергу по вкусу.

Зазвонил телефон, и Шенберг с хмурым видом снял трубку.

– Что? Джонни? Да, хорошо, я с ним поговорю. Джонни, как ты? Конечно, я занят, но все равно рад с тобой поговорить. – Пауза, во время которой Шенберг внимательно слушал собеседника, постукивая по столу красным карандашом. – Джонни, я уже много раз говорил тебе, что ты можешь быть со мной откровенным. Всегда, в любой ситуации. Разве не так? Ты тянешь, мямлишь… Лучше скажи сразу, чего ты хочешь. – Пауза. – Вот как? Что ж, я не буду притворяться и говорить, что рад этому, но раз ты принял такое решение, я не стану препятствовать. Когда ты возвращаешься в Лос-Анджелес? – Пауза. – Отлично. Приезжай, я тебя жду. Когда определишься с рейсом, скажи Энни, она пришлет машину, чтобы тебя встретили в аэропорту. Нет, Джонни, тебя встретят с машиной, и не надо говорить мне о такси! Все. До скорого!

Шенберг повесил трубку и, бросив карандаш, несколько раз энергично провел руками по лицу, словно этот жест помогал ему перестроиться с уровня семейных дел на деловой. Я вспомнила, что Джонни – сын продюсера, которого он в свое время со скандалом отнял у бывшей жены. Кажется, он учился в университете, но я не помнила, в каком именно.

– Гарвард ему, видите ли, не нравится, – сказал Шенберг с раздражением, обращаясь, судя ко всему, к портрету старой дамы на стене. – Делаешь для детей все, что можешь, и даже больше, а им на это плевать. – Он повел носом, как хоботом, и покосился на меня. – Забудьте то, что вы сейчас слышали. Тем более что вас это вообще не касается.

Его замечание разозлило меня, но тут открылась дверь, и в нее просочился тщедушный молодой брюнет в очках, с интеллигентным встревоженным лицом. В руках он держал два листка с текстом, отпечатанным на машинке в два столбца.

– А, Годдард! – приветствовал его Шенберг. – Это наша новая актриса, которую нам надо как-то окрестить, а это Сэмюэл Годдард из отдела связей с общественностью. Давайте, что у вас там…

Пиарщик вручил листки продюсеру и сел. Шенберг начал читать текст и нахмурился.

– Роуз, Лили… давайте весь сад переберем! Никуда не годится… Ванесса – это что, собачья кличка? Норма – она будет сниматься с Нормой Фарр, болван! Мэрилин – а это зачем? Уже есть Мэрилин Миллер[18], зритель будет путаться… Элизабет – прекрасное имя. – Однако в его тоне не чувствовалось никакого удовлетворения.

– Вам нравится, сэр? – почтительно спросил Годдард.

– Прекрасное имя для продавщицы! – проревел Шенберг. Его желтоватое лицо налилось кровью. – Какого дьявола я вам плачу деньги, если вы не в состоянии справиться со своими профессиональными обязанностями? Мне нужно имя для будущей звезды, а не для официантки!

– Но ведь есть Бетт Дэвис…[19] – заикнулся было Годдард.

– К черту Бетт Дэвис! Тем более что она не звезда. – Шенберг принялся читать список дальше. – Вирджиния… прелестно, что и говорить! У нас столько штатов – давайте их все переберем! – И он злобно сымпровизировал: – Аризона Смит! Калифорния Беркли! Чушь собачья!

У молодого человека начался нервный тик. Я отвела глаза. Мне было его очень жаль.

– Джин Норман, – прочитал Шенберг и, скомкав листки, с размаху швырнул их в объемистую мусорную корзину, стоявшую возле его стола. – Я же сказал: она будет сниматься с Нормой! Норма и Норман звучат почти одинаково! Какого черта?

Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на объемистом брюхе и закрыл глаза.

– Назовите мне подряд имена звезд, – велел Шенберг, не открывая глаз. – Любые. Ну?

– Грета Гарбо, – начала я. – Джин Харлоу. Клара Боу.

– Майра Хоуп, – подхватил Годдард. – Марлен Дитрих.

– Мэри Пикфорд, – продолжала я.

– Она уже вышла в тираж, – презрительно процедил Шенберг. – И ее муженек тоже[20]. Дальше!

– Энн Хардинг. Констанс Беннетт. Джоан Беннетт[21], – перечислила я.

– Дороти Джордан, – пришел на выручку Годдард. – Клодетт Кольбер. Лоретта Янг. Кэрол Ломбард[22].

– Все мимо, – проворчал Шенберг. – Ну? Давайте дальше!

– Билли Дав, Биби Дэниэлс…[23] – Я запнулась.

– Рут Четтертон, – поспешно проговорил Годдард. – Джанет Макдональд. Нэнси Кэрролл[24]. Мэрион Шайн.

– Стоп, – внезапно сказал Шенберг, открывая глаза. – Лайт[25]. – Он подумал, морща лоб, и дополнил: – Лиза Лайт… нет, Лора Лайт. Лора Лайт, Лора Лайт, – повторил он несколько раз. – А? По-моему, то, что надо. Коротко, красиво и запоминается мгновенно. Лора Лайт.

– Это гениально, мистер Шенберг, – с чувством промолвил Годдард. Но его нервный тик при этих словах отчего-то только усилился.

– Подписывайте контракт, – велел мне Шенберг и нажал кнопку, вызывая секретаршу. Через секунду она уже стояла на пороге кабинета. – Энни, я забыл дать вам указания насчет имени. Наша новая актриса будет зваться Лорой Лайт. Впечатайте его на соответствующей странице.

– Да, сэр, – сказала секретарша.

– Годдард займется вашей биографией для прессы, – сказал Шенберг, поворачиваясь ко мне. – Можете прямо сейчас обсудить с ним все детали.

– Да, мистер Шенберг, – уныло промолвил Годдард. – Прямо сейчас этим и займемся.

Я отдала подписанный контракт Энни и в сопровождении пиарщика вышла из кабинета. Откровенно говоря, едва Шенберг остался за дверью, я ощутила облегчение – и даже не сомневаюсь, что мой спутник испытал то же самое чувство.

34

Скажу сразу же, что разговора с Годдардом в его кабинете не получилось. Он все еще переживал недавнее унижение, свидетелем которого я стала, а я была недовольна тем, что мне дали псевдоним в честь Мэрион Шайн, актрисы, которая мне абсолютно не нравилась. Я считала, что у Мэрион мало красоты и еще меньше таланта. Конечно, пластические хирурги поработали над ее внешностью, сделав ее приемлемой для экрана, а брак с могущественным продюсером Голдманом позволил ей выбирать любые роли, но для меня это ничего не меняло.

– Что ж, давайте начнем, – сухо промолвил Годдард. Он сел за свой стол и придвинул к себе пишущую машинку. – Когда и где вы родились?

Дальше разговор продолжался в таком же формальном ключе, с явным желанием отделаться от меня как можно скорее. Несколько раз при мне Годдард приложился к металлической фляжке, в которой что-то соблазнительно булькало, и по его повадкам я поняла, что он пьет, а в дальнейшем, судя по всему, будет пить еще больше, пока не сломается окончательно. Я никогда не испытывала симпатии к пьяницам, а так как Годдард явно не испытывал симпатии ко мне, у меня пропала всякая охота с ним откровенничать. Я не стала уточнять, что Петербург, в котором я родилась, находится вовсе не во Флориде, не стала упоминать об отце и еще об очень, очень многом. Кроме того, я солгала, что какое-то время посещала балетную школу, чтобы не противоречить версии продюсера и не признаваться, что все мое образование – четыре класса гимназии, причем последний год я не доучилась по независящим от меня причинам. Недостающие знания я стремилась восполнять своими силами и всю жизнь читала грамматики, словари, учебники, научно-популярные книги, не говоря уже о художественной литературе. Впоследствии многие люди, общавшиеся со мной, спрашивали, какой колледж я окончила, и их обескураживал мой ответ, что большую часть моего багажа знаний мне дало самообразование. По-моему, они думали, что я рисуюсь и хочу произвести впечатление, хотя я говорила чистую правду.

– А теперь, – сказал Годдард, – я хочу задать вам еще один вопрос, и подумайте как следует, прежде чем отвечать на него. – Он снял очки и тщательно протер их. – Были ли в вашей жизни какие-либо моменты, которые могут быть использованы против вас?

– Например?

– Ну, например, двоемужие, – небрежно уронил мой собеседник, водружая очки обратно на переносицу и с любопытством глядя на меня. – Или работа в борделе. Это я так, навскидку.

– У меня подержанный автомобиль, которому лет пятнадцать, – сердито сказала я. – Сойдет?

– Такой автомобиль в Голливуде лучше, конечно, не светить, – усмехнулся Годдард. – Но я имею в виду другое. Когда ваши фото появятся в журналах, могут всплыть разные люди из прошлого с историями о вас. Одно дело, когда какой-нибудь болван вспоминает, как он дергал вас в детстве за косички, и совсем другое – когда заявляют, что вы, например, работали в подпольном баре. Или что-нибудь в этом роде. Понимаете?

– Я никогда не работала в подпольном баре, – сказала я. – Посещала – да, бывало дело. Но не работала.

– В полиции есть на вас что-нибудь? Не стесняйтесь, говорите откровенно, мисс Лайт. Мы все равно проверим, у нас есть возможности.

До меня не сразу дошло, что впервые в разговоре человек назвал меня не именем, а актерским псевдонимом. Я бы предпочла, по правде говоря, чтобы это случилось в какой-нибудь более приятной беседе.

– Мне выписывали штрафы за неправильную парковку, – сказала я.

– И за превышение скорости?

– На моей машине это невозможно. – Я вздохнула. – Ладно. Я делала аборты, и у меня был роман с женатым мужчиной.

– С кем?

Я назвала имя.

– Он не женат, – сказал Годдард.

– Простите? – пробормотала я.

– На студии знают семью Тома Портера, и я в курсе его дел. Он не женат.

Тут я сделала одно открытие. Можно пережить, когда твой бывший оказывается крупной сволочью. Гораздо обиднее, если выясняется, что он просто-напросто мелкий лжец и обыкновенный подлец, потому что это унижает тебя гораздо больше.

– Что еще вы мне расскажете? – спросил Годдард.

– Ничего, – ответила я, мысленно прибавив: «Иди к черту».

– Ваше дело, – ответил мой собеседник. Он вынул из машинки отпечатанный лист и положил его в папку. – Съемки начнутся примерно через месяц. Вы должны будете сняться у нашего фотографа для прессы, по первому требованию являться на студию для проб костюмов, грима и прически, ходить на премьеры других фильмов, если этого от вас потребуют, и не попадать ни в какие истории. В вашем контракте есть пункт о расторжении в случае нежелательного поведения, и советую вам всегда о нем помнить.

– Постойте, – сказала я. – Насколько мне известно, миссис Блэйд только сегодня подписала контракт. Разве сценарий будет готов за месяц?

– Мистер Шенберг обсуждал сценарий еще до подписания контракта, – отозвался Годдард. – Так что сценаристы ждут только сигнала, чтобы приступить к работе. Если он посулит им хорошие деньги, они и за неделю его напишут.

И он послал меня к одному из студийных фотографов, который, взглянув на меня, пробормотал: «Еще одна блондинка». Съемку назначили на следующую неделю, потому что сейчас работы у фотографа было невпроворот, а я вполне могла подождать.

Я побывала в гостях у миссис Блэйд, горячо поблагодарив ее за помощь. Она жила теперь в апартаментах на Мелроз-авеню, но по секрету призналась мне, что подумывает о переезде в Беверли-Хиллз. В гостях у нее оказался сын со своей женой, и оба мне не понравились. О чем бы ни зашла речь, они сворачивали разговор на деньги. Если бы я сказала, что луна светит ярко, невестка миссис Блэйд ответила бы что-нибудь вроде того, что лунный свет обходится дешевле фонарей, а ее муж тотчас подсчитал бы, на сколько именно. Оба были ограниченные донельзя и при этом считали свою ограниченность чем-то самим собой разумеющимся. Я была бы рада подольше поговорить с миссис Блэйд, но в присутствии ее родных мне стало не хватать воздуха, и я ушла сразу же после ужина.

Фотосессия на студии выдалась ужасной. Фотограф не был доволен ни одним моим нарядом, макияж нанесла начинающая гримерша, и в ярком свете софитов он начал течь. Вдобавок ко всему другие актрисы, среди которых мне пришлось дожидаться своей очереди на съемку, напоминали сборище скунсов – с той только разницей, что скунсы и вполовину не такие мерзкие. Встретив после съемки на студийной улице Айрин, я обрадовалась, а она поначалу даже не узнала меня с белокурыми волосами. Мы зашли в уже знакомое мне студийное кафе, и я рассказала ей, что подписала долгосрочный контракт и буду играть в «Леди не плачут».

– А потом? – спросила Айрин.

– Не знаю, – удивленно ответила я.

– Значит, у студии нет на тебя определенных планов, – резюмировала она. – Тобой будут просто затыкать дыры в постановках. – Айрин внимательно посмотрела на меня и добавила: – Ты думаешь, что если с тобой подписали контракт, то все, можно расслабиться. Ошибаешься – самое трудное только начинается.

Трудности и в самом деле последовали, но к кино они не имели никакого отношения. Однажды утром меня вызвали на костюмные пробы. Я была уверена, что на них уйдет максимум часа два, но не тут-то было. На один только выбор туфель к наряду, в котором я должна была появиться в начале фильма, ушел почти час. Конечный результат снимал фотограф, запечатлевая меня в полный рост рядом с поставленной на пол дощечкой, на которой мелом, крупно и разборчиво, были написаны название фильма, мое имя, имя персонажа – Изабел, номер пробы, номер, определяющий очередность костюма в фильме, или номера сцен, в которых он использовался. Так как сценарий еще не был готов, ассистентка костюмерши в нескольких пробах писала на дощечке «Использовать там, где лучше всего подойдет». В дальнейшем пробы стали усложняться, их проводили в декорациях, на дощечку ставили больше отметок, но в любом случае актрисе приходилось участвовать в них часами. Актеры-мужчины костюмные пробы ненавидели, и я знала многих, которые предпочитали сниматься в фильмах в своей одежде. Им, конечно, было проще, потому что основное внимание в кино все-таки уделялось женским нарядам, где можно проявить куда больше фантазии.

Итак, я приползла домой в девятом часу, мрачно размышляя о том, что работать статисткой было, оказывается, гораздо проще, и стараясь не вспоминать, что завтра костюмные пробы возобновятся, потому что сегодня мы не успели с ними покончить. Я настолько устала, что просто рухнула на кровать и распласталась на ней, как медуза, выброшенная на берег. Ноги ныли от долгого стояния на каблуках, глаза после студийных юпитеров болезненно реагировали на любой свет, кое-где на коже был словно слой клея, потому что я наспех снимала грим. Наконец, кое-как собравшись, я отправилась в ванную и избавилась от остатков грима, после чего желудок напомнил о себе. Я открыла холодильник и задумалась, сварить яйца или сделать яичницу, и тут в дверь кто-то позвонил.

– Кто там? – спросила я, подойдя к двери.

– Таня, открывай, это я! – донесся из коридора раздраженный голос матери.

Опешив, я распахнула дверь и сразу же увидела мать и Павла Егоровича, который нес два небольших чемодана.

– Что случилось? – только и могла выговорить я.

– Я даже и сказать не могу, – нервно промолвила мать. Она вошла в гостиную, сбросила шляпку, плащ и провела рукой по волосам. – У тебя есть что-нибудь выпить?

– Настя, тебе нельзя пить в твоем положении, – вмешался Павел Егорович.

– Каком еще положении? – не поняла я. Мать всхлипнула.

– Таком! Таня, я беременна!

Я открыла рот, но так и не придумала, что можно сказать, и рот закрыла.

– Мне понадобится врач, – решительно объявила мать. – Поэтому мы и приехали к тебе.

– Настя, – сказал Павел Егорович, волнуясь, – так нельзя!

– Паша, мне сорок шесть лет! Какие дети?

– Ты же говорила, что тебе сорок три, – пробормотала я.

– Да какая разница?

Павел Егорович развел руки и умоляюще посмотрел на меня.

– Таня, скажи ей, – беспомощно проговорил он. – У меня нет семьи и уже не будет. Ребенок – это же такое счастье!

– Счастье? – вскинулась мать. – Наелась я этого счастья, с ней вот, досыта наелась! Ноги опухают, становишься страшная… волосы лезут пачками… Рожать – мучение! Потом бессонные ночи, ребенок орет, как резаный… Ты можешь мне объяснить, – накинулась она на меня, – чего ты в детстве так орала?

– Мама, – сказала я, – по-моему, поздновато об этом спрашивать.

– День и ночь орала, день и ночь! – продолжала все припоминать мне мать. – А этот… отец ее… Фамилию свою ей не дал! Жениться тоже не женился… Ты что со своими волосами сделала? – неожиданно обратилась она ко мне.

– Меня для фильма покрасили, – сказала я.

– Ужас! – Мать содрогнулась. – Они же тебя изувечили! На твои волосы без слез не взглянешь…

– А по-моему, ей очень идет, – заметил Павел Егорович.

– Подлизываешься? – подозрительно осведомилась мать. – Надеешься, что она тебе поможет меня переубедить? Не надейся! Я все уже решила и решения своего не переменю!

35

Но мы все же ее переубедили. Павел Егорович клялся, что будет ребенку не только отцом, но и нянькой, так что моей матери не придется с ним сидеть, если он вдруг окажется таким же шумным, как и я. Что же до меня, то я упирала на то, что сама недавно чуть не умерла после аборта, и на то, что у меня есть контракт с крупной студией и гарантированный доход, так что удастся обеспечить моему брату или сестре достойный уровень жизни. Пока, впрочем, мне пришлось съездить к миссис Блэйд и занять у нее двести долларов, потому что до начала съемок первого фильма студия платила мне очень мало. Деньги – на доктора, который будет принимать роды, на необходимые покупки и прочее – я отдала Павлу Егоровичу, видя его решительный настрой стать отцом. Проводив его и мать на поезд, я засела за чтение сценария, и, прочитав его целиком, громко сказала: «Чушь». Исходный текст – роман миссис Блэйд – прямо скажем, не блистал, но по сравнению со сценарием он выглядел прямо-таки образцом здравого смысла.

Однако, когда начались съемки, я решила настроиться на лучшее и извлечь из роли максимум того, что она могла мне дать. Я внимательно слушала замечания Лэнда, с удовольствием работала с Максом Дорсетом и подружилась с Нормой Фарр, которая играла мою соперницу. Норма приехала из Нью-Йорка, что для Голливуда очень существенно, потому что там до сих пор воображают, что Западное и Восточное побережья отличаются как небо и земля. Она родилась в Бронксе и пошла в актрисы, чтобы преодолеть болезненную застенчивость и фобии, которые ей мешали. Брюнетка с личиком в форме сердечка и выразительными глазами, она абсолютно не походила на Сэди, но порой я чувствовала, что обе женщины в своей прежней жизни зацепили кусочек ада и он навсегда оставил на них свой отпечаток. У меня так и не хватило духу задать ей вопрос, не просматривается ли на мне самой нечто подобное.

Дорсет, верный своему отношению к кино, никогда не учил текст и абсолютно не заботился о том, что ему надо играть в следующий момент, но при этом на экране он непостижимым образом ухитрялся выглядеть на голову профессиональнее прочих. Мы сымпровизировали с ним несколько сцен, и даже Лэнд, который предпочитал строго придерживаться сценария, признал, что они вышли лучше, чем то, что написали сценаристы. Что касается Стива Андерсона, чей герой стал яблоком раздора между моей Изабел и героиней Нормы, то он был не что иное, как бревно, которое выгодно освещали и подавали зрителю в качестве звезды. Ко мне Андерсон относился пренебрежительно и, как мне передавали, предрекал, что мой актерский век будет недолог. Норма пыталась убедить меня, что на самом деле он обижен из-за того, что я не обращаю на него никакого внимания, но я ей не верила. Я уже освоилась в кино и решила, что съемки – все равно что путешествие в поезде, где приходится мириться с самыми разными попутчиками. Среди них попадаются приятные люди, бывают безобидные чудаки, но случаются и скандалисты, и зазнавшиеся хамы, и попросту идиоты. Однако я держала в уме, что рано или поздно поезд придет на конечную станцию, съемки закончатся, и попутчики исчезнут из моей жизни.

Однажды фотограф, который делал снимки на съемочной площадке (не тот мелочный садист, которому я позировала до съемок, а его коллега, веселый и открытый парень) принес свежий номер журнала «Фильм» и отдал его мне со словами, что мне стоит на него взглянуть. Среди статей о новых постановках, платьях звезд, собаках звезд и светской жизни Голливуда обнаружилось мое фото на целую полосу. Нечто злобное, недалекое и чудовищно накрашенное таращилось в камеру, но сопроводительный текст оказался еще хлеще. «Встречайте новую актрису из солнечной Флориды! Блистательная балетная танцовщица Лора Лайт только что подписала долгосрочный контракт со студией «Стрелец». У нее белокурые волосы, зеленые глаза, равных которым еще не видели в Голливуде, и великолепное чувство стиля. В «Леди не плачут», экранизации популярного романа, она играет одну из главных ролей».

Мир адски тесен – с противоположной страницы на меня смотрело фото молодой Лины Кавальери с надписью: «Очаровательная Лина Кавальери из Парижа рассказывает, почему ей нравится мыло такое-то за десять центов» и двумя столбцами рекламной ахинеи, которая убеждала покупателя пользоваться исключительно им. Перед моим внутренним взором тотчас предстало пустое ателье с открытками на стене, Роза, Джонни, Лео, Тони, Рэй. Какая дружная, славная семья была до того, как… Тем временем Норма подошла ко мне и через плечо заглянула в журнал.

– О, тебя напечатали! – оживилась она. – Когда я первый раз увидела свое фото в прессе, потом целую ночь глаз сомкнуть не могла!

Я закрыла журнал и протянула его фотографу. Он посмотрел на меня удивленно.

– Это вам, – сказал он.

– Что, пойдешь после съемок к газетному киоску и скупишь все номера? – задорно спросил Андерсон, который, как обычно, не так все истолковал.

– Зачем? – пожала я плечами. – Это же не обложка.

Позже я узнала, что фразы вроде той, что я только что привела, создали мне в Голливуде репутацию расчетливой особы – другое дело, что тут это считалось чуть ли не комплиментом.

Я купила еще один номер и подарила его миссис Миллер, которая не выгнала меня на улицу в самый тяжелый период моей жизни. Тот номер, который мне дали, я отправила матери. Она тотчас же прислала мне обстоятельный ответ с тысячью разнообразных советов, а в конце заклинала взвешивать каждый свой шаг, потому что время сейчас тяжелое и такую работу никак нельзя терять. По ее словам, фото вышло прекрасное, и я зря возводила на фотографа напраслину.

В целом в моей жизни мало что изменилось. Я жила в той же квартире, что и прежде. Я вставала в четыре часа, чтобы вовремя успеть на студию, потому что съемка начиналась в девять, но до нее надо было осветлить корни волос, сделать укладку и завивку, наложить грим и еще много чего сделать. Мать подсказала мне рецепт, которым пользовались актеры в ее время, чтобы прогнать сон – чашка крепкого кофе с шартрезом, и только это меня и спасало, потому что случались моменты, когда я чувствовала, что засыпаю на ходу. Когда мне сделали замечание по поводу моей машины, – мол, вы позорите студию, разъезжая на этой развалюхе, – я скрепя сердце купила другую, но из чувства противоречия потребовала перекрасить ее в белый цвет. Теперь я могла позволить себе гонять на приличной скорости, но я по-прежнему ездила осмотрительно. Если вдруг выпадал свободный от съемок день, я ходила по букинистическим лавкам, высматривая книги на русском, и заметила, что читающая блондинка вызывает нешуточное изумление. Когда я выезжала со студии, караулившие у ворот зеваки стали спрашивать у меня автограф, и мне пришлось как следует потренироваться, чтобы выжать более-менее приемлемую подпись из моего заковыристого почерка.

Окончание съемок в августе 1931-го почти совпало с днем рождения Шенберга, который устроил в своем особняке по этому случаю грандиозный вечер. Хотя сухой закон был в силе, вино лилось рекой, и кто-то из приглашенных напился так, что свалился в бассейн. Его вытаскивали из воды с хохотом и веселыми воплями, от которых в жилах стыла кровь. Я ушла в дом и стала искать тихую комнату, где меня никто не потревожит и где есть шанс отсидеться до того времени, когда можно будет улизнуть домой. У моей мизантропии была вполне конкретная причина – Норма Фарр, к которой я хорошо относилась, выпила больше, чем следует, и ни с того ни с сего заявила, что она – звезда, а я – никто, потому что ее имя будет стоять до названия фильма, а мое – после. Ее слова были проявлением типично голливудского бахвальства, к которому я еще не привыкла и которое меня задело тем сильнее, что я оказалась к нему не готова. Успокоилась я только тогда, когда, пройдя через несколько ничем не примечательных комнат, оказалась в библиотеке. Одно из первых воспоминаний детства – библиотека отца, куда я вхожу совсем маленькой, множество книг от пола до потолка смотрят на меня своими корешками, а я смотрю на них. Библиотека Шенберга была – для Голливуда – очень хороша. Я заметила на полках стихи, переводные романы, множество новинок из разряда «бестселлер», которые забудут через год, несколько книг об авиации и полное издание пьес Шекспира, которые для удобства издателей впихнули в один том и набрали петитом в два столбца. На столе у окна лежал забытый кем-то Чехов на английском. Я раскрыла книгу в месте, отмеченном закладкой, и увидела начало рассказа, который совсем недавно перечитала в оригинале. Говорят, один и тот же текст на разных языках будет восприниматься по-разному, и, пробежав глазами несколько строк, я убедилась, что это чистая правда. Закрыв книгу, я собиралась вернуть ее на место, но тут то ли шестым, то ли шестнадцатым чувством уловила, что в библиотеке я больше не одна. Через противоположную дверь в нее только что вошел молодой человек в рубашке-поло и светлых брюках, темноволосый, долговязый, довольно хрупкий, чем-то смахивающий на тепличное растение. Увидев меня, он в нерешительности остановился.

– Добрый вечер, – сказала я.

– А я думал, все веселятся в саду, – невпопад заметил вошедший. – Сейчас как раз должен быть фейерверк. Интересуетесь Чеховым? – Он кивнул на книгу, которую я все еще держала в руках.

– Перевод слабоват, – сказала я. – Отдельных фраз не хватает. И полицейский нес решето с крыжовником, а не ящик с фруктами. Это я только начало посмотрела, боюсь даже предположить, что там дальше.

Мой собеседник моргнул с озадаченным видом.

– А вы разве… Я подумал, что вы актриса…

– И перепутала книгу с коробкой драгоценностей? – прищурилась я.

– Нет, конечно. – Он рассмеялся. – Я… мне, наверное, стоило представиться. – Он подошел ко мне и протянул узкую белую руку. – Я Джонни Шенберг.

– А я Лора Лайт, – сообщила я, пожимая его ладонь. По правде говоря, он меня озадачил. В Голливуде сынки крупных продюсеров обычно выглядят и ведут себя как наследные принцы, которым не угрожает революция и которые могут делать все, что заблагорассудится. Мой собеседник был совсем другой породы – застенчивый и замкнутый. Я подумала, каково ему приходится в тени отца, и сразу же решила: не слишком хорошо.

– Я не видела вас среди гостей, – сказала я.

– Меня там не было. А почему вы оттуда сбежали?

– Поругалась с Нормой Фарр. Женские дрязги.

– А, вот теперь я вас вспомнил, – протянул он. – Я же заходил на просмотр материала. «Леди не плачут», верно?

– Ага. А вы чем занимаетесь?

Только произнеся эти слова, я вспомнила, что он то ли бросил университет, то ли был исключен, судя по разговору, который я слышала в день подписания контракта. Кажется, Шенберг сказал по телефону: «Твое решение», значит, об исключении речь не шла.

– Ничем, – признался Джонни после паузы.

– Отличная профессия, – заметила я. – Нет, правда.

Он поглядел на меня и рассмеялся.

– Я тоже так считаю. А вообще я самолеты люблю.

– Строить или летать?

Джонни задумался.

– Знаете, вы первая, кто мне задает этот вопрос. По правде говоря, я и сам не решил. – Он с любопытством посмотрел на меня. – Скажите, вы играете в теннис?

– В августе, в Калифорнии? Вы хотите моей смерти?

– Нет, я… – Он смутился. – Я просто так спросил. Есть же крытые корты…

– Если вам когда-нибудь захочется играть с человеком, который в жизни не держал в руках ракетку, я к вашим услугам, – сказала я.

В дверях появился слуга-японец в белом пиджаке, который довел до моего сведения, что мистер Шенберг приглашает всех гостей в сад, чтобы полюбоваться фейерверком. Я попрощалась с Джонни и ушла.

36

Не прошло и недели, как меня перебросили на съемку комедии, название которой меняли несколько раз, пока не остановились просто на «Салли», по имени главной героини. Ее играла популярная актриса Диана Холланд, а мне выпала роль расчетливой девицы, которая пытается увести у нее мужа. Если бы он попался мне в жизни, я бы и внимания на него не обратила, не говоря уже о том, чтобы уводить его. У актера были рыбьи глаза и кислая физиономия человека, который мается геморроем так давно, что уже привык обсуждать его с первым встречным; кроме того, ему было уже за тридцать, а из-за грима он выглядел еще старше. Куда больше симпатии я испытывала к молодому актеру, который играл моего отвергнутого поклонника, но он был женат, а брак я уважаю. Режиссер попался вполне сносный, без огонька, но постановка его и не требовала. В обычных условиях мы бы сняли фильм за три недели, но у Дианы начались нелады в личной жизни, и тут я увидела, что такое работа с неуравновешенной актрисой. Она пила, закатывала скандалы и срывала съемки. Она осыпала оскорблениями режиссера, актеров, включая меня, и даже продюсера, который курировал постановку. Я до сих пор не знаю, как нам удалось завершить фильм; иногда мне казалось, что кто-нибудь не выдержит и на съемочной площадке произойдет убийство. Вскоре после окончания съемок я ехала на студию, и, когда я остановилась у шлагбаума, какой-то подросток сунул мне газету и спросил автограф. Я расписалась и отдала ему газету. Он взглянул на подпись, разочарованно нахмурился – и через мгновение бросил газету в урну.

– В чем дело? – спросила я.

– Я думал, вы Джин Харлоу, – ответил он, пожимая плечами.

– Она здесь не работает, – сухо сказала я и проехала на студию, но мое самолюбие после этого ныло несколько дней.

Третий фильм, в котором я должна была сниматься, оказался гангстерской драмой под названием «Наш враг», и, прочитав сценарий, я разозлилась. У моего персонажа – подружки гангстера, которая не знает, что он гангстер, – было всего четыре сцены, и вдобавок в последней ее убивали. Героиня, которую мне предстояло играть, была выписана как законченная идиотка, потому что только идиотка не заметит, что ее дружок подался в бутлегеры. Получалось, что Айрис была совершенно права: студия взяла меня под давлением миссис Блэйд, но совершенно не знала, что со мной делать, и просто-напросто затыкала мной дыры. Кого в следующий раз мне придется играть? Персонажа с парой сцен, на которого никто из публики не обратит внимания? Или вечное актерское пугало – «Кушать подано»?

Чтобы отвлечься, я включила радио, но в тот вечер оно только раздражало меня, и я выключила его. Телефон молчал. Если бы позвонил кто-нибудь из друзей, я бы могла излить ему душу. Но у меня не было друзей, если не считать миссис Блэйд. Я старалась ровно обращаться со всеми, с кем работала на студии, но я не завела там ни одного друга. Попадались женщины, с которыми приятно было поболтать, попадались мужчины, которые были не прочь со мной переспать, но с первыми я за пределами студии не общалась, а вторых игнорировала, потому что мои предыдущие романы обошлись мне слишком дорого.

Я позвонила миссис Блэйд, но ее высокий кудахтающий голос по телефону оказал на меня странное воздействие. Я не успокоилась, а только еще больше разгорячилась. Ей не было дела, что роли мне достаются все хуже и хуже – ее пугала сама тема гангстеризма, и она наговорила столько чепухи, что я уж была не рада, что ее потревожила. Кроме того, ей не давали покоя собственные заботы. Она переживала, что ее новый роман «идет не так, как надо». Если бы тогда я лучше знала писателей, я бы поняла, что «не так, как надо» означает просто-напросто то, что она исписалась и скудному запасу тем, которые ее волновали, пришел конец. Но мне было мучительно неловко и хотелось как можно скорее закончить ненужный разговор.

– Я брала у вас в долг двести долларов, миссис Блэйд, – сказала я. – Сто семьдесят я уже вернула. Я пришлю вам чек на оставшиеся тридцать, как только смогу.

Повесив трубку, я покосилась на радиоприемник и подумала, что в своем деревянном футляре он похож на стоячий гроб. Когда нам плохо, все наши мысли обретают негативную окраску. Пройдясь по гостиной, я вспомнила совет матери – найти толкателя, который поможет мне с карьерой, но я ни разу не встречала режиссера, который поднялся выше ремесленника, а продюсеры в массе были старые, малопривлекательные, циничные и, что хуже всего, безнадежно женатые. Глава студии Шенберг не имел дел с актрисами, а пользовался исключительно услугами профессиональных проституток. От дальнейших размышлений меня отвлек телефонный звонок.

Я подняла трубку и узнала, что завтра меня вызывают на студию для костюмных проб. Пообещав приехать, я повесила трубку, но тут телефон зазвонил снова.

– Что-нибудь еще? – спросила я.

Последовала пауза, и мужской голос спросил:

– Это Лора Лайт?

– Может быть, – ответила я. – А вы кто?

– Человек, который может научить вас играть в теннис.

– Да ну? И зачем мне это?

– Вы разве меня не помните? – встревожился голос. – Я Джонни. Джонни Шенберг.

Очаровательно. Ты бы еще через полгода позвонил, чтобы я окончательно все забыла.

– Извините, Джонни, я вас не узнала, – сказала я.

– А я вас сразу узнал, по голосу. Он у вас как жемчуг, который сыпется в хрустальный бокал.

По одной этой фразе уже можно было все понять, но я была так взвинчена, что даже не обратила на нее внимания.

– Вы свободны завтра? – продолжал Джонни.

– Боюсь, что нет. У меня примерка костюмов для фильма.

– «Наш враг»?

– Ага.

– Я видел «Леди не плачут» в готовом виде, – сообщил Джонни. – По-моему, очень хорошо.

– Я увижу только на премьере, на следующей неделе.

– Я сказал отцу, что вы хорошо играете и что вы заслужили главную роль. Он ответил, что все зависит от того, как публика примет фильм. – Пауза. – Я буду завтра на студии. Ничего, если я загляну к вам?

– Конечно, заходите, – сказала я. – До завтра, Джонни.

– До завтра, Лора.

Для четырех сцен мне сделали всего два костюма, так что примерка закончилась сравнительно быстро, и Джонни предложил куда-нибудь поехать.

– Я не пью, – сказала я. – Если хотите, можем посидеть где-нибудь в ресторане, но лучше там, где нас не потревожат.

Через час мы сидели в зале, где висели люстры со сверкающими подвесками и оркестр на эстраде наигрывал мурлычущую мелодию. Я скользила глазами по строкам меню. Soupe cressonière, consommé renaissance, madrilène en gelée, poulet sauté aux champignons, caviar malossol, turbotin smitane…[26]

– Это очень хороший французский ресторан, – сказал Джонни.

– Я вижу, – ответила я и, не удержавшись, добавила: – По ценам. – Каждое блюдо стоило как минимум два доллара. Это сейчас два доллара не представляются значительной суммой, а тогда можно было дешево пообедать меньше чем за доллар, а туфли купить за три.

Стоит отдать ресторану должное, нас чудесно накормили, и даже указанная в меню икра оказалась весьма неплоха. С мыслью, что вечер удался, я вышла на улицу в сопровождении своего спутника. Служители подогнали мою машину и автомобиль Джонни, и тут к нам подошли двое нищих. Я полезла в сумочку, но у меня не было с собой мелочи, и я дала каждому по полдоллара, которые бедолаги приняли с изумлением и благодарностью. Когда нищие удалились, Джонни посмотрел на меня с удивлением.

– Зачем вы дали им столько? – спросил он. – Хватило бы и никеля[27].

Его фраза убила вечер, как человека убивает пущенная в сердце пуля. Только что в дорогом ресторане мы вдвоем съели и выпили на сумму больше двадцати долларов, и теперь мой спутник попрекал меня за какой-то паршивый доллар! У меня возникло прескверное ощущение, что еще один Том Портер навязался на мою голову – замечание было вполне в его духе.

– Это мои деньги, – холодно сказала я. – И я буду делать с ними что захочу.

Джонни, конечно, понял, что допустил ошибку, но не осознал ее масштабов. По-американски сделав вид, что ничего особенного не произошло, он попытался перевести разговор на другую тему. Если бы он извинился и признал свою неправоту, я бы через минуту все забыла, а так я чувствовала типично русское желание – если уж разругаться, то разругаться вдрызг, потому что его поведение меня взбесило.

– Знаете что, – сказала я, оборвав своего собеседника на полуслове, – нам лучше не встречаться. Вы такой же, как все в Голливуде. Такой же, как все! Вы думаете, что, если у вас есть деньги, вы какой-то особенный. Но вы их даже не заработали! Вам просто повезло быть сыном своего отца!

Джонни опешил. Пока он искал слова – а, как и всем застенчивым людям, они ему давались с трудом, – я уже села в свою машину и уехала.

Вернувшись домой, я приняла душ, прочитала две страницы словаря и задумалась о том, какие последствия будет иметь моя выходка. Ясно, что со студии меня вышибут и контракт расторгнут, как только Джонни нажалуется папеньке на мое неподобающее поведение. Значит, я не буду играть подружку гангстера в проходном фильме, который надеялся оседлать успех «Врага общества»[28]. Минус роль, от которой меня воротило, и я наконец-то смогу нормально выспаться. На следующей неделе выходит мой фильм. Почему бы не попробовать устроиться на другую студию, если он будет иметь успех? В крайнем случае отрежу ногти (я со вздохом поглядела на свой маникюр по тогдашней моде: красные ногти, белые кончики и лунки) и опять засяду за машинку.

– Пошли они все!..

С этой мыслью я рухнула в постель и забылась сном.

37

На следующий день мне позвонили со студии и сообщили, что я должна выглядеть на премьере наилучшим образом, а если у меня нет подходящего вечернего платья, они будут счастливы мне его подобрать.

– Да, мне понадобится платье, – сказала я. – Когда я могу приехать?

Повесив трубку, я задумалась. Может быть, увольнять актрису до премьеры считается дурным тоном и вызывает ненужные толки; может быть, Шенберг выжидает, будет ли фильм иметь успех. По правде говоря, меня бы вполне устроило, если бы меня уволили после премьеры, но до того, как начнутся съемки «Нашего врага». Я не желала играть идиотку, которую убивают ни за что.

Выбор наряда для премьеры моего первого настоящего фильма все же взволновал меня сильнее, чем я надеялась. Я остановилась на нежно-голубом платье с бисером и норковом палантине, потому что, как объявили костюмеры, «нельзя, чтобы наша актриса была без норки». Договорившись с помощницей Хэла насчет прически в день премьеры, я отправилась в пиар-отдел, где мне показали афиши фильма, созданные художником. Меня он нарисовал, очертив контур лица синим, волосы – желтым, а губы – малиновым. Платье изображало множество пурпурных штрихов. В целом изображение походило на меня не больше, чем зебра в местном зоопарке.

– Сколько же он выпил? – спросила я, в ужасе рассматривая плакат.

Годдард посмотрел на картинку и задумчиво поскреб в затылке.

– Полагаю, что больше, чем я, – не без юмора отозвался он.

Я решила пойти ва-банк.

– Мистер Годдард, а правда ли, что со мной собираются расторгнуть контракт?

Пиарщик изумленно вытаращился на меня.

– С чего вы взяли?

– Ходят слухи, – уклончиво ответила я.

– Так я и знал, – сокрушенно промолвил Годдард. – Вам сказала какая-нибудь актриса, которая хочет занять ваше место. Глупости, никто не собирается расторгать контракт. Престон – это был режиссер фильма с Дианой Холланд – вообще сказал, что, если бы не вы, он бы или повесился, или убил бы Диану и кончил свои дни в газовой камере.

– Да ну, бросьте, – отмахнулась я. – Его бы точно оправдали. Все наши выступили бы свидетелями в его пользу.

Годдард посмотрел на меня и расхохотался.

– А вы, Лора, молодец, – сказал он серьезно, перестав смеяться. – Такой маленький островок здравого смысла в нашем безумном киномире. Очень вас прошу: не меняйтесь. Оставайтесь такой, какая вы есть.

– Еще неизвестно, где я буду играть после «Нашего врага»? – спросила я.

– Зависит от того, как пойдет «Леди не плачут», – ответил Годдард.

– А если будет провал?

– Провалы случаются. Ничего страшного, будете играть дальше. Не волнуйтесь, Лора: мы в пиар-отделе ловим слухи со всей студии. Вы ни разу не опоздали на съемки и ни разу их не сорвали. Людям нравится с вами работать. Престон уверяет, что только вы и ваше спокойствие удержали киногруппу «Салли» от полного распада и краха. Он сейчас ищет сценарий, чтобы вас занять, потому что ему понравилось, как вы играете.

Я поблагодарила Годдарда. А что я могла сказать? Что то, что принимали за мое спокойствие, на самом деле было равнодушием к поезду и безумствующим в нем попутчикам?

Да, я любила свою работу. Мне нравилась возможность быть кем-то, помимо себя – кем-то, у кого на экране будет мое лицо и голос. Я много думала об актерской игре и наблюдала за лучшими ее мастерами, но по-настоящему усвоила лишь одно: едва режиссер командует «Начали!», вы словно нажимаете на кнопку и превращаетесь в другого человека. «Снято!» – и вы снова становитесь собой. Своим делом я была искренне увлечена, но люди, с которыми приходилось сотрудничать, зачастую меня разочаровывали. Они редко находились со мной на одной волне, а бывало, вели себя, как Диана Холланд, которая мстила всем без разбору за свою личную неустроенность.

Вечером курьер принес дюжину роз и лаконичную записку от Джонни с извинениями. (Он мне потом признался, что писал ее и переписывал несколько часов.) Я хотела ему позвонить, но вспомнила, что не знаю его телефона. Утром он позвонил мне сам.

– Вы получили розы? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Я ужасно себя повел. Конечно, вы были правы. Сейчас сложное время, и если мы можем что-то делать для бедняков, в этом нет ничего зазорного.

Я помолчала, обдумывая свой ответ. Вчера на студии, выйдя из кабинета Годдарда, я столкнулась с Нормой Фарр. Мы поболтали о том о сем, и неожиданно она засмеялась и сказала:

– А ты молодец! Решила заарканить Джонни, значит? Только учти: его отец против того, чтобы он имел дело с актрисами.

Вот тебе и поход в ресторан, о котором никто не должен был знать. Страшно даже подумать, что будут болтать после второй нашей встречи.

– Знаете, – сказала я Джонни, – нам лучше встретиться и поговорить.

Мы встретились на Плаза. Понятия не имею, зачем я выбрала это место, где дешевые проститутки со всего города предлагают себя прохожим за доллар, а полицейские делают вид, что ничего не замечают. Я призналась Джонни, что нахожусь в затруднительном положении. Я актриса и работаю у его отца. Любой голливудец скажет, что я интересуюсь Джонни лишь ради своей карьеры. Я не хочу пересудов, оскорбительных для меня и для него, поэтому пока я могу предложить ему только дружбу и ничего, кроме нее.

– Я согласен на все, что вы предложите, – сказал он, волнуясь. – У меня только один вопрос. Вы кого-то любите?

– Нет. У меня было в прошлом много разочарований, и я теперь дую на воду.

– Я постараюсь вас больше не разочаровывать, – промолвил Джонни торжественно. – Значит, мир? – Он протянул мне руку.

– Мир, – сказала я.

38

Хотите знать, что такое премьера? Это:

полицейское оцепление,

прожектора, разрезающие вечерний сумрак, словно в доме по соседству засекли опасного преступника и собираются обложить его со всех сторон,

толпа ротозеев, которые и сами не знают, что они тут делают,

репортеры, слепящие вас магнием, корреспонденты радио, ведущие репортаж,

ваши коллеги, которые стремятся любой ценой оттеснить вас и занять наиболее выгодное место перед фотографами,

и, наконец, проливной дождь, который хлынет в самый ответственный момент, и тогда, само собой, ни у кого поблизости не окажется зонта, а когда зонты принесут, уже будет слишком поздно.

Мои туфли промокли насквозь, норка на глазах превратилась в мокрую крысу, волосы на голове слиплись, и когда начался показ фильма, меня уже ничто не интересовало. Моя тень блуждала по экрану, произнося слова любви, слова ненависти, звучала музыка, ходили другие тени, а вот и эпизод в машине, и я сразу вспоминаю, как он снимается – мы сидим в ее неподвижном муляже, на экран сзади особым образом проецируется съемка улиц, которые мы якобы проезжаем. Ведь очевидно, что это фальшь, подделка, вранье, как же зрители не замечают?

Помощница Хэла наспех поправила мне прическу, но я была уверена, что на фото выйду страшнее мировой войны. Единственное, что меня радовало – неподдельное счастье, которое испытывала миссис Блэйд. Она приняла ярмарку тщеславия за чистую монету; она простила даже то, что в окончательном варианте сценария поменяли время и место действия, так что мне даже не пришлось имитировать южный акцент. После премьеры она бросилась ко мне и сжала мои руки в своих.

– Ах, Лора! Вы так сыграли мою Изабел, что я даже стала ей сочувствовать!

После премьеры я простудилась и охрипла, но на мои обязательства это никак не повлияло. Я дала десятка два интервью, вопросы которых словно под копирку повторяли друг друга. Что я могу сказать о своей героине? Как я решила стать актрисой? Легко ли быть блондинкой? В каких фильмах меня можно будет увидеть?

Потом поток интервью вдруг резко иссяк, и я узнала от Годдарда, что фильм не имеет того успеха, на который рассчитывала студия.

– Это провал?

– Нет, мисс Лайт. Но ожиданий «Леди» не оправдали.

Когда начались съемки «Нашего врага», я поняла, что зря переживала. Мои четыре эпизода сняли быстро, а так как у студии еще не было планов на мою следующую картину, я получила возможность отдохнуть. В то время я много общалась с Джонни. По молчаливому уговору мы изображали просто друзей, которым приятно гулять друг с другом, ездить за город, говорить о Чехове, о литературе и вообще обо всем на свете. Джонни интересовался авиацией, которая была тогда на пике популярности. Он рассказал мне, что учится летать, но в секрете от отца, которому его затея не понравится.

– Наверное, надо как-то его подготовить, – сказала я. – А ты не хочешь снять фильм о летчиках? В смысле, найти подходящий сценарий и сказать отцу, что ты хочешь попробовать свои силы как продюсер. Он привыкнет, что ты рядом и занят делом, а потом уже можно ему сказать, что ты считаешь авиацию своим призванием.

– Я бы взял тебя в фильм, – заметил Джонни.

– Обо мне не думай. Фильмы о летчиках – как фильмы о гангстерах: они строятся на актерах, а актрисы – так, бесплатное приложение.

– Но Джин Харлоу стала звездой после «Ангелов ада», – настаивал Джонни.

– Потому что там бледные актеры. И она хорошо выглядит в цветных эпизодах.

– Я вижу, что разговариваю с профессионалом, – весело сказал мой собеседник, и мы заговорили о другом.

Был один момент, который нервировал Джонни. Ему не нравилось, что я живу в многоквартирном доме. С самого детства он жил в особняках и считал, что многоквартирные дома – пристанище бедняков и неудачников. Его коробило, что я оказалась среди них. Ему хотелось, чтобы я переехала в Беверли-Хиллз, но я не могла позволить себе арендовать там дом даже во время кризиса. Если бы мой фильм имел успех, я бы стала получать больше, но «Леди не плачут» прошли ни шатко ни валко. После «Салли» в декабре 1931-го мне немного прибавили, потому что комедия завоевала некоторую популярность, и тут уже я почувствовала, что пора переезжать, потому что соседи стали обращать на меня слишком много внимания. Мы с Джонни осмотрели несколько домов, и я остановилась на маленьком особняке, расположенном на Лорел Каньон. В саду росли несколько деревьев и среди них – красный клен, чья багрово-пурпурная листва выделялась на фоне белого фасада. Я вспомнила, как девочкой ехала в коляске с отцом по кленовой аллее где-то под Петербургом, и мне захотелось немедленно переселиться сюда.

– Но у тебя даже не будет бассейна! – сказал Джонни, огорченный моим выбором. – И дом небольшой, ты не сможешь устраивать вечеринки.

Он был готов оплачивать часть аренды, если я выберу более приличное, с его точки зрения, жилище. Но я уже видела себя в шезлонге под красным кленом и наотрез отказалась.

Едва перебравшись в новый дом, я получила телеграмму, что у меня родился брат, которого назвали Георгием. Так как работа в следующем фильме должна была начаться только на следующей неделе, я собралась и уехала в Севастополь.

Мама лежала в постели, и вид у нее был усталый, но вместе с тем довольный, потому что доктор сказал ей, что ребенок совершенно здоров. Брат спал и даже не открыл глаза, когда я взяла его на руки.

– Почему ты приехала – тебя выгнали из кино? – спросила мать.

– Нет, – сказала я, – дело совсем в другом.

И я изложила свой план: продать дом в Севастополе, перебраться в Лос-Анджелес и зажить всем вместе. Я буду сниматься, а мать и Павел Егорович будут вести мои дела. Шенберг сдал в аренду, то есть, э-э, одолжил меня студии «Калейдоскоп» для работы в фильме. Мне нужно, чтобы кто-то следил за домом, занимался моей корреспонденцией и будил меня вовремя, потому что пару раз уже бывали случаи, что я чуть не проспала, хотя будильник был заведен.

Мать приподнялась и села, опираясь на подушки. По задорному блеску зеленоватых глаз я поняла, что она не прочь устроить мне скандал.

– Ты мне предлагаешь быть твоей прислугой, – холодно сказала она. – Так, что ли?

– Мама, я…

Но она не дала мне договорить.

– Замечательно, – промолвила она, качая головой и смеясь недобрым смехом, от которого у меня по коже пошли мурашки. – Оказывается, все, чего я заслужила – быть горничной у собственной дочери, ну и немножко секретарем. А, да – еще я должна продать дом, который с таким трудом заполучила. А не пошла бы ты… в Голливуд?

Павел Егорович сунулся в дверь, но как бывший военный мигом сообразил, что ситуация взрывоопасная, и почел за благо скрыться.

– Послушай, – сказала я, начиная сердиться, – мне приходится непросто…

– А я предупреждала тебя, что легко не будет, – отрезала мать. – Кстати, что насчет сына главы студии? Он тебе сделал предложение?

Я потеряла дар речи. О Джонни я только вскользь упоминала в одном из своих писем. Как она поняла?..

– Видишь ли…

– У нас, у женщин, есть примета: если первые сто лет не женится, то дальше ждать нечего. – Судя по всему, это была ударная фраза из какой-то пьесы, в которой она играла. – Сто лет уже прошли или как?

– Слушай, мы не так давно знакомы…

– Значит, прошли. Бросай его. – Она снова легла и накрылась одеялом. – Ты думаешь, что, если ты молодая и тебя покрасили в этот ужасный цвет, ты обязательно прорвешься, и весь мир будет у твоих ног. – Теперь мать говорила монотонным, скучным голосом, слушая который, я поймала себя на мысли, что лучше бы она на меня кричала. – Я видела твой фильм, его показывали в местном кинотеатре. Тебе кажется, что ты все умеешь, но я же вижу: ты даже не знаешь, куда руки девать. Это уровень любительской постановки в гимназии для девочек, уж не обессудь. Одно утешение – что остальные актеры ничуть не лучше, за исключением одного, который просто потешался над вами.

– Ты о Максе Дорсете?

– Понятия не имею, как его зовут. Он играл твоего отца.

– Значит, ты видела «Леди не плачут». А «Салли»? Ты смотрела «Салли»?

Мать поглядела на меня и усмехнулась.

– В следующий раз я пойду на твой фильм, когда твое имя будет стоять на афише первым, – сказала она. – Таня, я не знаю, что ты собираешься делать, но актерская профессия – это ад. Ты зависишь от всех и каждого, а как только ты перестаешь быть свежей и хорошенькой, тебя выбрасывают, причем выбрасывают те же самые, которые только вчера превозносили тебя до небес. Поэтому я не стану продавать свой дом и не стану никуда уезжать. Когда тебе надоест играть в кино, приезжай к нам, и мы будем воспитывать Жору. – Она с нежностью поглядела на ребенка. – Он такой спокойный и славный, что я иногда даже не верю, что он мой.

Я вернулась в Лос-Анджелес и первые месяцы 1932 года провела, снимаясь в ужасной картине студии «Калейдоскоп» и одновременно пытаясь ужиться с прислугой, подобранной через агентство по найму. В марте вышел «Наш враг», и тут произошло нечто неожиданное. Из картины, в которой снялись действительно хорошие актеры, публика запомнила только наивную подружку одного из героев, которую он убил, когда ему понравилась другая – певичка с хищным оскалом. Кадр, когда моя героиня в пальто и берете, которые на экране казались белыми, бежит вечером за своим дружком по улице, он останавливается и стреляет, потому что она ему надоела, а она успевает только сказать «За что?» и падает, потряс всех. Белые пальто и белые береты немедленно вошли в моду (в реальности из-за особенностей съемки они были светло-бежевыми). На студию стали приходить сотни писем, адресованных мне. Репортеры озаботились моим мнением по поводу вегетарианства, моды, высоты каблуков и почему-то – конца света. Убедившись, что студия повысила мой недельный оклад, я набралась смелости и отправилась к миссис Миллер. Я застала ее за чтением «Современного экрана» со статьей обо мне.

– Миссис Миллер, – сказала я, – я пришла просить вас об услуге. Скажите, сколько вы получаете за то, что управляете имуществом своего родственника?

– Давайте сразу перейдем к делу. – Миссис Миллер ничто не могло сбить с толку. – Чего, собственно, вы от меня хотите?

– Миссис Миллер, я малодушный, слабый человек. Я… У меня сложная работа. Мне надо, чтобы меня заставляли вставать в четыре утра, а ложиться в восемь вечера. Я постоянно ложусь слишком поздно, и от этого у меня масса проблем. Еще мне нужен человек, который будет наблюдать за порядком в доме… он не очень большой. И мне нужно, чтобы кто-то отвечал на звонки, проверял почту и отваживал незваных гостей, если вдруг таковые объявятся. – Я перевела дух. – Честно говоря, я пока немного получаю, поэтому сейчас я смогу вам платить по тридцать долларов в неделю, но когда мне станут платить больше…

Миссис Миллер усмехнулась.

– Что ж, тридцать долларов по нынешним временам – неплохая сумма. С другой стороны, мой родственник пока не собирается возвращаться с Ривьеры, и он… понимаете, он привык, что я всем тут занимаюсь. – Она испытующе посмотрела на меня. – Вы ведь разрешите мне отлучаться по делам, мисс Коротич? Три-четыре раза в неделю по несколько часов. Обещаю, на моей работе это никак не отразится.

– Я не имею ничего против ваших отлучек, миссис Миллер, – сказала я. – Мне нужно, чтобы кто-то взял на себя заботу о моем доме и организации моей жизни. Чертов гламур дается слишком тяжело. – Звезд и вообще известных актрис в то время именовали не секс-бомбами, а гламурными девушками.

– Не беспокойтесь, – сказала миссис Миллер. – Все наладится. Положитесь на меня!

39

Если вы думаете, что дальше начинается праздничная часть истории про Золушку, которая наконец-то добралась до молочных рек и кисельных берегов, вынуждена вас разочаровать. Для Шенберга мой успех послужил лишь основанием, чтобы требовать больше денег с других студий, если они хотели со мной работать. Сначала мена отправили на «Парадизио пикчерс» в какое-то маловразумительное подобие вестерна, затем на «Скайлайн» в качестве довеска к Стюарту Хэмилтону, которого одолжили играть главную роль. У Хэмилтона была репутация неисправимого ходока. Как-то, когда он пришел на вручение «Оскаров», один его знакомый не удержался от вопроса:

– Скажи, Стю, только честно: со сколькими актрисами, которые тут находятся, ты спал?

Надо сказать, что церемония тогда проходила гораздо скромнее, чем сейчас, лауреаты мало кого интересовали, и отчет о премии занимал от силы страницу в толстом киножурнале; но тем не менее зал вовсе не напоминал пустыню. Стюарт внимательно оглядел присутствующих женщин, ухмыльнулся и ответил:

– Знаешь, я не спал только с твоей мамой и твоей женой. Правда, насчет жены не уверен.

История умалчивает, сохранилась ли дружба между актерами после ответа Стюарта.

При первой нашей встрече (если не считать того момента у ворот студии, когда он проехал мимо меня) Хэмилтон широко улыбался и вообще запустил профессиональное обаяние на всю катушку. Передо мной стоял кареглазый брюнет с мужественным лицом, ямочкой на подбородке и прекрасно поставленным рокочущим голосом. По всему выходило, что он должен был произвести на меня впечатление, но я поймала себя на том, что он меня раздражает. Может быть, я не могла простить ему ослепительного контраста между его благополучием и моей нищетой тогда, когда он впервые появился на моем пути, а может быть, ему недоставало простоты, искренности, какой-то человечной нотки. Стояло лето, и в павильоне царила жара, сопровождаемая чудовищной духотой (никаких кондиционеров, само собой, не было и в помине). Я достала веер и принялась им обмахиваться. Хэмилтон вкрадчиво спросил, может ли он называть меня просто Лора. Ему явно не терпелось сократить дистанцию между нами, и тут я почувствовала, что мне все надоело.

– Мистер Спир, – громко сказала я, поворачиваясь к режиссеру, – может быть, начнем репетицию, пока мы все тут не зажарились?

Билли Спир был маленький, кругленький, плешивый и добродушный. Он носил очки, из-под которых поблескивали синие глаза неожиданной красоты. Снимал он почти исключительно комедии и был известен своим искусством гасить любые конфликты на съемочной площадке. Его обожали техники, статисты и даже самые капризные кинодивы, и женился он всегда на красавицах.

– Представьте себе, мисс Лайт, мы ждали только вашего сигнала, – объявил он, улыбаясь во весь рот.

(Потом мне сказали, что голос у меня в тот день был капризный, тонкий и на редкость противный.)

Сюжет наводил тоску. От бизнесмена, которого играл Хэмилтон, ушла старая секретарша, и он нанял новую – меня. Моя героиня мечтала стать актрисой и разучивала на работе страстные монологи. Придя к мужу на работу, жена Хэмилтона (актриса Кэролайн Ли) случайно услышала через дверь один такой монолог и решила, что у меня с ее мужем роман. Дальше начинались всякие недоразумения, забавные и не очень. Кончалось тем, что расставшиеся было жена и муж воссоединялись, а я выходила замуж за своего верного поклонника, который терпеть не мог актерство (его играл мой старый знакомый Стив Андерсон). В те годы десятки подобных комедий снимались в студийных декорациях, среди которых двигались говорящие условности, а не живые герои. Поскольку то, что мне не нравилось, обычно имело успех, я не сомневалась, что он ждет и наш фильм.

Всякий раз, когда Билли Спир объявлял перерыв, я уходила в свою гримерку, где стоял телефон, и звонила Джонни. Отец одобрил его намерение делать кино об авиаторах и позволил ему взять любых трех сценаристов со студии, чтобы они написали сценарий. Сценаристы работали в поте лица. Они предлагали идеи – десятки идей. Ничего не ладилось: либо нечто подобное уже было, либо идея на поверку оказывалась слишком мелка и не стоила внимания.

– Я не умею руководить людьми, – пожаловался Джонни, и в его голосе прорезалось отчаяние.

– Знаешь что, я тебе дам один совет, может быть, он поможет, – сказала я. – Подумай, кого бы ты хотел снять в своем фильме, и напиши историю под него.

– Ты говоришь, как отец, – вздохнул Джонни. Я поежилась, думая, как хорошо, что он меня не видит. – Беда в том, что я… В общем, я знаком с авиаторами, и я знаю Хьюза[29]. Это люди, бесконечно далекие от актерства. Они не кривляются, понимаешь? Они настоящие. И у меня… как подумаю, что выйдет какой-нибудь Стюарт Хэмилтон и начнет изображать из себя летчика, мне просто тошно становится. А ведь он еще неплохой актер.

Я постаралась, как могла, успокоить Джонни, но для себя решила, что фильм об авиации снят не будет и что Шенберг, возможно, это предвидел, когда не перечил сыну. Когда я вернулась на съемочную площадку, выяснилось, что Кэролайн Ли стало дурно от духоты, и она не могла продолжить съемку. Кэролайн была тоненькая, грациозная брюнетка с печатью разочарования на всем ее облике. Первый муж ее бросил, второй ушел к ее маникюрше и отсудил значительную часть заработанных Кэролайн денег. Посовещавшись с продюсером, Билли Спир отпустил актрису, а сам занялся сценами Стюарта со мной и моими сценами со Стивом, которые можно было снять сегодня. В перерыве Стюарт спросил меня своим вкрадчивым, бархатным голосом:

– Вы интересуетесь Олимпийскими играми?

Летом 1932-го они проходили в Лос-Анджелесе, но моя жизнь катилась по маршруту «дом – студия – дом», и все остальное меня мало волновало. Миссис Миллер осуществила именно то, чего я от нее ждала: навела в моей жизни железный порядок. Она отвечала на телефонные звонки, просматривала почту, занималась домом и следила, чтобы я рано ложилась. Она готовила мне примочки для глаз, когда они опухали от яркого света, и маски для волос, чтобы они не смотрелись совсем уж безжизненно. Она сократила мне время на газеты, журналы и радио, вкратце пересказывая рецензии на мои фильмы и главные новости. Что было немаловажно, она также отсекала любые поползновения паразитов и прихлебателей, каких в Голливуде множество, влезть ко мне в доверие. Иногда я спрашивала ее мнение, какое из моих фото лучше получилось, какое платье надеть на вечер и как естественнее произнести ту или иную фразу. Когда приходили журналисты, я представляла миссис Миллер в качестве своей секретарши, и, по-моему, ей это нравилось. О своем отношении к Джонни она не распространялась, но мне казалось, что она его не жаловала. К Голливуду вообще она не испытывала никакого почтения. Как-то раз она сказала:

– Сначала были золото и земля, а акции и фильмы появились потом, – и я решила, что она придерживается старомодных взглядов и уважает только определенную прослойку богачей. Однако комментарии, которые она отпускала по поводу некоторых финансистов, упоминаемых в газетах, наводили на мысль, что и они в ее глазах мало что значат.

Я сказала Стюарту, что не слежу за играми, на что последовал ответ, что он собирался пригласить меня посмотреть на соревнования, но раз так сложилось, то мы можем пойти в любое другое место.

– Мистер Хэмилтон, – объявила я, – никакого «мы» нет и не будет. Не тешьте себя напрасными иллюзиями.

Стюарт сделал вид, что я его не так поняла. На другой день Кэролайн, которой рассказали о нашем разговоре и которая хорошо знала Хэмилтона, заметила мне:

– Стю парень настырный, привяжется – не отвяжется. Лучше с ним переспать, тогда он сам исчезнет.

– Сожалею, но у меня другие планы, – ответила я. – И Хэмилтон в них не входит.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами Кэролайн и, обратившись к костюмерше, попросила подправить декоративный бант на костюме.

Шла вторая неделя съемок. Стюарт по-прежнему осаждал меня, вздыхал и ронял многозначительные намеки, но теперь и он, и его тактика казались мне просто смехотворными, и я стала довольно зло его высмеивать. В отместку он стал срывать съемки общих сцен, жалуясь режиссеру, что со мной невозможно играть. Атмосфера накалилась. Билли Спир метался между нами, убеждая и успокаивая. Продюсер нервничал, потому что съемки стали отставать от графика. Масла в огонь подлило фото, которое фотограф «Скалайн» сделал для прессы. Вроде бы ничего особенного: черная дорога, белая машина, а перед машиной стоит блондинка в белом, на высоких каблуках, держит леденец на палочке и улыбается. Кадр получил название «Белая симфония», и его напечатали чуть ли не все издания, которые писали о кино. Фото вышло жизнерадостное, оптимистичное и в то же время искреннее – один из лучших моих портретов. Теперь, когда я выезжала со студии и притормаживала перед тем, как свернуть на шоссе, мою машину окружало едва ли не больше поклонников, чем машину Стюарта, и многие протягивали мне для подписи именно эту фотографию.

– Скоро она нас всех обскачет, – доверительно сказал Стив Хэмилтону, и, само собой, его слова слышали все, кто находились в павильоне. Стюарт метнул на меня неприязненный взгляд и отвернулся.

Несколько дней он разговаривал со мной исключительно по необходимости и сквозь зубы, но когда пошла третья неделя съемок, я неожиданно получила от него корзину с роскошными орхидеями и запиской, в которой Стюарт просил позволения извиниться.

– Билли, – спросила я у режиссера, которого почти все через несколько дней после знакомства начинали звать по имени, – что означает этот маневр?

– Лора, я думаю, вы достаточно попили крови друг у друга… да и у меня тоже, – добавил Билли, смеясь. – Стю – хороший парень. Да, со своими закидонами, но кто из нас без греха? Я, например, люблю возиться в саду с цветами…

– Ладно, передай ему, что я не держу на него зла, – засмеялась я. – А извиняться не надо.

Должно быть, Стюарт ждал под дверью, потому что он тотчас же приоткрыл ее и заглянул в гримерку с самой умильной из своих улыбок.

– Значит, я уже прощен? И даже извиняться не надо? Лора, я придумал тебе прозвище: девушка с характером. По-моему, Шенберг – кретин, что не разрешает Джонни на тебе жениться…

Я почувствовала, как у меня напряглось лицо, но я уже усвоила, что в Голливуде нельзя показывать свою слабость – сожрут.

– Да ладно тебе, Стю, – сказала я. – Как будто ты не знаешь, что главное в нашей профессии не брак, а удачный развод. А еще лучше, когда брак можно аннулировать и оставить супругу ни с чем.

Чтобы попасть в Голливуд, Стюарт женился на актрисе, которая была на пятнадцать лет старше, а когда использовал ее связи и встал на ноги, немедленно от нее избавился способом, который я только что описала. Билли Спир позеленел, предчувствуя новые склоки между своими исполнителями, и метнул на меня мученический взгляд.

– Черт возьми, – задумчиво уронил Стюарт, – какое внимание к моей жизни! Нет, все-таки вы ко мне неравнодушны, мисс!

Он отвесил мне церемонный поклон и вышел, оставив последнее слово за собой.

Съемки в тот день затянулись, и когда я выехала из ворот студии, возле них оставалось всего четыре или пять человек. Я притормозила.

– Мисс Лайт, – скороговоркой выпалил веснушчатый мальчишка, подбегая к машине и протягивая мне фотокарточку, – подпишите моей сестре, пожалуйста! Ее зовут Элси!

– Мисс Лайт, а мне автограф? Для мамы, ее зовут Джин…

– Мисс Лайт, и мне! Я Синтия, я хочу стать актрисой, как вы!

Я расписалась, и напоследок кто-то протянул мне «Современный экран», открытый на полосе с «Белой симфонией».

– А для вас как надписать? – спросила я, не поднимая головы.

– Рэй. Просто Рэй.

Услышав этот голос, я похолодела и подняла глаза. Возле машины стоял Рэй Серано.

40

Когда он стоял в толпе, я его не узнала, и тому были причины. Рэй сильно изменился и, что называется, заматерел. Все то юношеское, открытое, что в нем было – распахнутые глаза, тонкая шея, очаровательная улыбка, – ушло безвозвратно. Передо мной стоял настоящий волк в темном костюме и шляпе, и сколько бы он ни прикидывался человеком, было ясно, что это именно волк. Лицо холодное, замкнутое, глаза ледяные, красиво очерченные губы крепко сжаты. Не знаю, как у меня хватило сил взять журнал и криво расписаться. Ручка (теперь на правах почти звезды я всегда возила ее с собой, чтобы давать автографы) прыгала в моих пальцах.

– Ты что, сбежал?.. – пробормотала я, возвращая журнал Рэю и не договорив фразу, потому что поблизости все еще оставались посторонние люди.

– Конечно, – сказал он. И после крохотной паузы: – Конечно, нет. Попал под амнистию по случаю Олимпиады.

Знаем мы эти амнистии и тех, кто их проталкивает. Не зря же говорили, что Анджело Торре своих не бросает.

– А Тони и Пол? – спросила я почти машинально.

– И они тоже. – Рэй посмотрел на подпись и закрыл журнал. – Там у нас был кинозал. Раз в неделю, если обходилось без происшествий, начальник тюрьмы разрешал нам посмотреть фильм. И…

– А что значит – без происшествий?

– Если в тюрьме никого не убивали. В общем, сидим мы, показывают нам фильм, и тут на экране я вижу тебя. Представляешь, что я тогда почувствовал…

– Что за фильм?

– «Другая женщина». Ты сидела в кафе на заднем плане, а на переднем двое болтали, болтали и никак не могли угомониться. Я все думал, когда же они наконец заткнутся и тебя покажут поближе. Но этого так и не случилось.

– Чем ты сейчас занимаешься? – спросила я.

– Разным. То тут, то там. Чаще всего в «Пурпурной мимозе» сижу.

Это был подпольный кабак, в который заглядывали даже голливудские звезды. Судя по всему, дела у Рэя шли хорошо.

– Ладно, мне пора ехать, – сказала я. – Передавай привет Тони.

– А сама не хочешь ему передать?

– Не хочу.

По тому, как блеснули его глаза, я поняла, что Рэю мой ответ скорее понравился.

– Луиджи умер, – сказал он. – Еще в прошлом году.

– Отец Розы? Жаль. – Я завела мотор. – Пока, Рэй. Береги себя.

– Даже не сомневайся, – усмехнулся он.

Я ехала домой в смятении. Черт возьми, он разглядел меня на заднем плане, среди статистов, на которых никто никогда не смотрит. Что же теперь будет? Воображение рисовало мне шантаж, требования возобновить отношения, которые я считала ошибкой, угрозы и еще бог знает что. Может быть, пойти к Шенбергу, объяснить ситуацию и попросить защиты? Но Шенберг не испытывает ко мне никакой симпатии, он пытается разлучить нас с Джонни, поручив ему безнадежный проект об авиаторах, а меня отправив сниматься на другие студии. Тупик.

Однако прошло три дня, и ничего не происходило. Рэй не объявлялся, не звонил и вообще никак не напоминал о себе. Утром в пятницу миссис Миллер разбудила меня ровно в четыре.

– Завтрак будет на столе через четверть часа, – сказала она. Миссис Миллер не признавала голливудской моды приносить еду в постель.

Я приняла душ и привела себя в порядок. Стоя перед зеркалом, я расчесывала волосы, когда до меня донесся шум, словно кто-то с грохотом уронил на пол поднос. Я выбежала из ванной и на полу столовой увидела миссис Миллер. Она открывала и закрывала рот, но из него не доносилось ни звука.

– Сердц… – наконец прохрипела она, хватаясь за грудь.

Я бросилась к телефону, потом вспомнила, что мой сосед слева был врачом, и побежала к нему. Когда в пятом часу утра к вам в дом врывается голливудская блондинка в пеньюаре и вопит, что ее секретарше срочно нужна помощь, это выглядит, мягко говоря, странновато. На мое счастье, доктор Гиббонс оказался профессионалом и всегда держал при себе чемоданчик со средствами первой помощи. Он быстро оделся и пошел за мной. Миссис Миллер лежала на полу, закрыв глаза, и едва слышно дышала. Гиббонс сделал ей укол, и вдвоем мы подняли старую даму и перенесли на ближайший диван.

– Как вы думаете, отчего с ней это?.. – начала я.

– Жара, – коротко ответил Гиббонс. – Сердце не выдерживает нагрузок. Надо будет отвезти ее в больницу.

– Мистер Гиббонс, – сказала я, – я хочу, чтобы ее доставили в самую лучшую. Я оплачу все расходы.

– Она ваша родственница? – рассеянно спросил врач. Он сел и придвинул к себе телефонный аппарат.

– Скажите, она выживет? – Я предпочла не отвечать на его вопрос.

– При хорошем уходе – полагаю, да.

Миссис Миллер открыла глаза. Губы ее все еще были пепельными, но на щеки вернулось бледное подобие румянца. Я присела рядом с ней.

– Я здесь, миссис Миллер. Вам лучше?

Ее ответ был вполне в ее духе.

– Из-за меня вы сегодня не позавтракаете, – прошептала она. Поднос, тарелки, чашки, блюдца и еда все еще лежали на ковре, несколько тарелок разбилось.

– Ничего, миссис Миллер, – сказала я, осторожно дотрагиваясь до ее старой, слабой, сморщенной руки. – Поем на студии.

Она посмотрела на меня, а потом из уголка ее глаза медленно выкатилась слеза и заскользила по щеке. Я почувствовала, как у меня сжимается сердце. Миссис Миллер всегда представлялась мне чем-то вроде бастиона, способного с успехом отбить атаку чего и кого угодно. Теперь этот бастион рухнул, и осталась только плоть, а плоть жалка. Доктор Гиббонс говорил по телефону. Да, потребуется отдельная палата. Да, мисс Лайт оплатит все расходы.

Миссис Миллер увезли, пообещав сделать все от них зависящее, чтобы поставить ее на ноги. Я выписала доктору за хлопоты чек и проводила его, потом убрала в столовой еду и осколки с ковра и поехала на студию. На съемку я не опоздала, но едва не опоздала на прическу и грим.

В перерыве Кэролайн напомнила мне, что в воскресенье она празднует свой день рождения и что я обещала прийти.

– Я помню насчет приглашения, – сказала я, – но у меня знакомая заболела, и я собираюсь посидеть с ней в больнице.

– Можно даже без подарка, – задорно промолвила Кэролайн. – И вообще, если захочешь соврать в следующий раз, придумай что-нибудь поубедительнее.

– Но я говорю правду, – сердито отозвалась я. – У моей секретарши случился сердечный приступ.

– И что? – Кэролайн пожала плечами. – Найми другую.

Я готова была вспылить, но Билли Спир своим обостренным чутьем понял, что на площадке вот-вот вспыхнет очередная ссора, которая разрушит только что восстановившийся хрупкий мир, и подошел к нам.

– Билли, – жалобно протянула Кэролайн, – она не хочет идти ко мне на день рождения! Выдумала какую-то ерунду про больную секретаршу…

– Значит, для нее это не ерунда, – сказал Билли и ловко ввинтился между нами, одновременно обняв нас обеих за талии. – Конечно, Лора будет, потому что не захочет нас огорчать… верно, Лора? В конце концов, ты ведь можешь приехать не к началу вечера, а позже. Мы всегда рады тебя видеть.

– Хорошо, Билли, уговорил, – сдалась я. – Я заеду, но ненадолго.

В воскресенье я отправилась в больницу – проведать миссис Миллер. Меня заверили, что ее состояние стало гораздо лучше, и в самом деле, увидев, как она выглядит, я успокоилась. К ней вернулся нормальный цвет лица, но, что еще важнее, вернулась и ее язвительность. Ее положили в палату, где когда-то лежала Мэрион Шайн, и миссис Миллер ехидно сказала, что скоро будет считать себя звездой.

– Вы должны вычесть из моей зарплаты то, что ушло на лечение, – сказала она.

– Нет.

– А еще вы должны выставить меня за дверь, раз я не оправдала ваших ожиданий, – добавила она и насмешливо прищурилась.

– Вы же прекрасно знаете, что я на такое неспособна, – сердито сказала я.

– Знаю, – безмятежно ответила старая дама. – Вы никогда не походили на других моих жильцов. – И без перехода: – Мистер Джон Шенберг имеет привычку звонить после девяти и даже десяти вечера, хоть я не раз говорила ему, что вам надо вставать в четыре. Не поднимайте трубку после восьми, хорошо?

Я подавила желание откозырять ей по-военному и пообещала, что буду говорить с Джонни только до восьми вечера.

– Вы должны знать кое-что, – сказала миссис Миллер. – Кажется, отец нашел ему невесту. Ее зовут Рэйчел, и у ее родителей крупная ювелирная фирма. Она закончила колледж с отличием и, если правда то, что о ней говорят, до сей поры не имела любовников. Мистер Шенберг пригласил ее делать женские костюмы для фильма об авиаторах. Разумеется, это только предлог, чтобы она почаще виделась с его сыном.

– Но в фильме об авиаторах почти нет женщин, – пробормотала я. – То есть… Джонни мне сказал, что они в конце концов остановились на идее соперничества двух авиаторов. Один – бывший военный летчик, другой – богач типа Хьюза. Еще там будут другие авиаторы для фона, и, может быть, одна женщина. Они сейчас решают, будет ли это сестра богача, которая влюбится в военного летчика, или кто-то еще.

– Вы меня не слушаете, – сказала миссис Миллер, качая головой. – Забудьте о фильме. Будьте осторожны и взвешивайте каждый ваш шаг. Вы мешаете мистеру Шенбергу, и у вас с ним контракт. Когда он развелся с женой, то сделал все, чтобы уничтожить ее карьеру. С вами он будет церемониться еще меньше. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я пообещала миссис Миллер, что буду сама осторожность, но разговор с ней оставил неприятный осадок, и я почувствовала, что мне необходимо развеяться. Зайдя в дорогой магазин, я купила подарок для Кэролайн и поехала к ней на день рождения.

Вечеринка вышла в меру экстравагантной, суматошной и веселой, но в восемь вечера я вспомнила, что завтра съемки продолжатся, и засобиралась к себе. Стюарт удержал меня, уверяя, что мой ранний уход выглядит так, словно я все еще на кого-то дуюсь, и мне не хватило духу настоять на своем. К десяти уже все перепились, и я тихонько улизнула. От Бичвуд, где жила Кэролайн, до моего дома на Лорел Каньон я добралась довольно быстро, но надо было еще переодеться, принять душ и сделать еще тысячу мелких дел, так что, когда я ложилась, стрелки на часах намекали на приближающуюся полночь. Когда я засыпала, мне показалось, что кто-то постучал во входную дверь, но я не обратила на стук никакого внимания.

41

В понедельник утром, подкрашенная, причесанная и тщательно загримированная, я сидела в своей гримерке и повторяла реплики, которые должна была произнести в совместной сцене со Стюартом. Я не выспалась, плохо соображала и чувствовала себя по большому счету ужасно. Джонни и Рэйчел – вечеринка – миссис Миллер – автограф для Рэя – ух, как он посмотрел на меня тогда из-под полей своей шляпы, – «Белую симфонию» недавно напечатали на обложке журнала, и все-таки я не звезда, нет, не звезда. Недавно миссис Миллер показала мне карту Лос-Анджелеса, отпечатанную для зрителей, приехавших на игры. В уголочке после перечня прочих достопримечательностей были указаны адреса самых известных голливудских звезд. В их числе оказались Харлоу с Бастером Китоном, Гейбл и Гарбо, Чаплин и Том Микс[30], но меня там не было.

Если бы я была звездой, у меня бы имелась дублерша, которую использовали бы при наводке света и съемке дальних планов. Например, у Кэролайн есть дублерша, а я…

Дверь открылась без стука, и на пороге возникла Кэролайн собственной персоной.

– Привет, – сказала я.

– Привет. Стюарт тебе вчера не говорил, куда он собирался после моего дня рождения?

– Нет, а что?

– Он не приехал на съемку. Дома его тоже нет. Его нигде не могут найти.

Моя маленькая свита – массажистка, две гримерши и костюмерша, находившиеся со мной в гримерке, – переглянулась.

– Загулял, – фыркнула костюмерша.

– Само собой, – поддержала ее гримерша, занимающаяся лицом.

– Найдите его шофера и спросите, – предложила я.

– Стю уволил шофера. Вынужден был уволить, – поправилась Кэролайн. – Тот пытался дать ему в морду после того, как Стю переспал с его невестой. Когда Стю приехал ко мне вчера, он сам сидел за рулем.

– Он плохо знает город?

– Издеваешься? Он тут родился.

– Тогда я не знаю, что с ним могло случиться. Может, обратиться в полицию?

– Интересно, как ты себе это представляешь? – спросила Кэролайн ледяным тоном.

– Обыкновенно. Он мог попасть в аварию, например.

– Тогда он бы позвонил и объяснил, почему не может приехать.

– А если авария серьезная?

– Не пугай меня, – сказала Кэролайн изменившимся голосом, и я подумала, что, хотя она не раз за глаза называла Стюарта сволочью и паршивым кобелем, она к нему неравнодушна.

– Кстати, – сказала я, – если бы с ним действительно что-то произошло, газеты бы уже об этом раструбили. Раз в газетах ничего нет…

– Да у бабы он какой-нибудь, – не выдержала массажистка. – Загулял и проспал. Скоро будет, я так думаю.

Но Стюарт не объявлялся, и разъяренный Билли Спир был вынужден перекроить план съемок, чтобы день не пропал зря. Продюсер посулил двадцатку тому, кто отыщет актера, но запретил обращаться в полицию и особенно – в прессу. Курьеры побежали искать Стюарта по всем адресам, где он мог находиться, ассистенты сели на телефоны и принялись обзванивать бордели, кабаки и больницы. Кэролайн курила сигарету за сигаретой, забывала текст и цапалась с режиссером, со мной и Стивом. Все были взвинчены. К часу дня стало известно, что Стюарта нашли в Санта-Монике, но еще через час выяснилось, что эта информация оказалась ложной. Вскоре в павильон заглянул Грэхем, начальник охраны студии, и отвел в сторону нашего продюсера Мура.

– Сэр, насколько я понял, мистера Хэмилтона не видели больше двенадцати часов, а это очень и очень скверно. На вашем месте я бы перестал думать о том, что скажет пресса, и обратился в полицию.

А так как Грэхем был не только полицейский, но и киношник, он добавил:

– В конце концов, небольшая шумиха фильму не повредит. Она только привлечет к нему внимание.

– Дайте мне еще час, – мрачно сказал Мур. – Если через час он не объявится, я иду в полицию.

Он подвигал нижней челюстью и раздраженно добавил:

– Клянусь, когда его найдут, я ему голову оторву! – Мур повернулся к режиссеру. – Билл, что у нас с завтрашними съемками?

– В том-то и дело, – удрученно ответил Билл, показывая листы вызова актеров. – Весь день я должен был снимать Стюарта.

– Одного?

– Нет, с Лорой и Кэролайн.

– Отмените завтрашние съемки, – распорядился Мур. – Мне надо доложить руководству. На сколько вообще готов фильм?

– Процентов на семьдесят. Еще пятнадцать – сцены, которые можно снять без Стюарта.

– Ладно, это мы еще обсудим, – буркнул продюсер. – Говорил мне отец – занимайся недвижимостью, сынок, нет, понесло меня в кино. Какого черта?

Он безнадежно махнул рукой и ушел.

Когда вечером я вернулась домой и включила радио, дикторы взахлеб передавали главную новость дня – исчезновение голливудской звезды. Я выключила радио, позвонила в больницу, чтобы справиться о самочувствии миссис Миллер, поговорила с ней по телефону и отправилась спать.

Утром меня разбудил звонок, который звенел, не умолкая. Я потянулась к телефону и только в следующее мгновение сообразила, что звонят во входную дверь.

Зевая, я вылезла из постели, накинула на себя пеньюар и подошла к двери.

– Кто там?

– Полиция. Открывайте!

Я приоткрыла дверь и увидела за ней двух детективов. Тот, что стоял немного впереди, обозначая таким образом свое главенство, был мне знаком.

– Мистер О’Доннелл, кажется, – сказала я, открывая дверь. – Вы не заблудились? По-моему, это не ваш район.

– Меня перевели в главное управление еще год назад, – ответил О’Доннелл, насупившись. – А теперь мне поручили вести это дело.

– Какое дело?

– Вы что, не слышали радио? Стюарта Хэмилтона нашли.

– Где?

– За городом, в его собственной машине, – отозвался второй детектив.

– И он…

– Труп, – сказал О’Доннелл, входя в дом и оглядываясь.

– Но… как? Почему?

Ничего более умного мне в голову не пришло.

– Потому что его убили, – ответил О’Доннелл, пожимая плечами.

– Как убили? За что?

– Застрелили. А за что именно, мы выясняем. Где мы можем поговорить?

– Я вас провожу, – сказала я.

Чтобы попасть в гостиную, надо было пройти через столовую, и второго детектива, который шел сзади, заинтересовало пятно на ковре. Он замешкался, громко кашлянул, а когда О’Доннелл обернулся, стал делать ему знаки.

– Что за пятно, мисс? – спросил О’Доннелл, пристально глядя на меня.

– От кофе, – сказала я и объяснила, как с миссис Миллер произошел сердечный приступ, из-за чего она уронила на ковер поднос с едой.

– Миссис Миллер – это Эдна Мередит Миллер, ваша бывшая домохозяйка?

– Да.

– Надеюсь, вы не позволяли ей заваривать вам кофе? – О’Доннелл иронически прищурился.

– Я не понимаю смысл вашего вопроса, – пробормотала я. – Что с того, что она заваривала мне кофе?

– Просто так она отравила своего мужа – налила ему в кофе яд. – Я остолбенела. – По крайней мере, так считают его родственники. Меня еще в прошлый раз заинтересовала эта дама, и я навел о ней справки. После войны они с мужем путешествовали по Франции и поселились на Ривьере. Там мистер Миллер встретил другую и увлекся настолько, что объявил жене, что будет с ней разводиться. Тогда миссис Миллер его отравила. Он очень любил кофе, который она варила, и утром она принесла ему чашечку с ядом. Местная полиция что-то подозревала, но либо она дала им денег, либо им было все равно – одним американцем больше, одним меньше. Родственники мужа потребовали, чтобы она привезла тело в Америку. Они надеялись сделать вскрытие и доказать, что она совершила убийство, но у них ничего не вышло, потому что она кремировала его и привезла прах.

Я стояла, хлопая глазами, всклокоченная после сна, ненакрашенная, и, должно быть, являла собой презабавное зрелище. Миссис Миллер никогда не утверждала, что является домовладелицей, она говорила, что управляет имуществом родственника, который находится на Ривьере. Значит, она лгала – точнее, напускала туману в соответствии с той легендой, которую представляла людям. Скорее всего, имущество принадлежало ее мужу и перешло к ней после его смерти. Она была богатой наследницей, так что не исключено, что он покупал недвижимость на ее деньги. До чего же странная, странная история. Я вспомнила, что на фотографиях в ее комнате была она, родители, ее брат, который рано умер, но никакого мужа. С другой стороны, почему я должна непременно верить О’Доннеллу? Родственники могли ее ненавидеть и запустили сплетню, чтобы, к примеру, вынудить ее отдать им часть наследства.

– Ну, что там? – спросил О’Доннелл, обращаясь к своему спутнику.

Второй детектив стал на колени, понюхал пятно на ковре и поднялся с разочарованным видом.

– Это действительно кофе, – сказал он.

Мы перешли в гостиную – просторную комнату, обставленную минимумом мебели. Я заметила, что второй детектив оглядел ее с удивлением. Не так, не так должна жить известная голливудская актриса.

– Садитесь, мистер О’Доннелл… и вы, мистер…

– Прошу прощения, мисс Лайт, я не представился, – спохватился второй детектив. – Лейтенант Джеральд Фарли. – Он сел на диван, снял шляпу и положил ее рядом с собой. О’Доннелл сел на стул, положил шляпу на стол и достал блокнот. Я устроилась в кресле.

– Скажите, как вас теперь называть – Татьяна Коротич или Лора Лайт?

– Как хотите. Лора Лайт – это псевдоним.

– О’кей. Вы всегда открываете гостям дверь?

– Нет. Вообще-то это входит в обязанности миссис Миллер, но она в больнице.

– У вас есть другие слуги?

– Приходящая горничная. Два раза в неделю все моет и убирает под надзором миссис Миллер.

– Кухарка, садовник?

– Нет.

– Что, и шофера нет? – жалобно спросил Фарли.

– Я вожу сама.

– Джерри думал, у вас денег куры не клюют, – усмехнулся О’Доннелл. – В каких отношениях вы были с покойным Стюартом Хэмилтоном?

– Я слышала, его настоящая фамилия Джонсон или как-то так. Нет?

– Нет, он официально поменял фамилию. Так в каких вы с ним отношениях?

– Ни в каких. Мы работали над фильмом, вот и все.

– Говорят, вы не очень ладили?

– Одно время да, но потом он извинился, и дальше мы работали нормально.

– Он ухаживал за вами?

– Да. Как и за всеми женщинами, которые попадались ему на глаза.

– А вы?

– Что – я?

– Как вы относились к его ухаживаниям?

– Никак.

– Поясните.

– Ну… Он считал себя неотразимым. Я считала, что он дурно обращается с женщинами. Короче, он мне не нравился.

– Кажется, вы были исключением, – усмехнулся Фарли. – Другие актрисы были от него без ума.

– Нельзя запрещать людям сходить с ума, особенно если его нет, лейтенант, – сказала я насмешливо. Фарли смешался.

– У вас есть оружие? – спросил О’Доннелл.

– Разумеется. Мое обаяние, но боюсь, что с калибром возникнет проблема. – Я улыбнулась. Фарли фыркнул, но тотчас же поторопился принять серьезный вид.

– Вас что-то забавляет? – холодно промолвил О’Доннелл. – Поделитесь с нами.

Судя по всему, он решил поставить меня на место.

– Разумеется, вы правы, какие уж тут забавы, – сказала я. – Фильм не окончен, Хэмилтона заменить невозможно… совершенно не понятно, что будет.

– Потрясающие вы люди – киношники, – вздохнул О’Доннелл. – Все, с кем я говорил, на разные лады повторяли эту фразу. Такое впечатление, что вам всем наплевать, что убили человека.

– Вы преувеличиваете, – возразила я. – Уверяю вас, нам не наплевать. Просто кино так устроено, что оно затмевает жизнь, понимаете? К тому же в фильм вложены очень большие средства.

Телефон зазвонил, потом умолк, потом стал звонить снова, но я даже не повернула голову в его сторону.

– Можете ответить, если хотите, – сказал О’Доннелл.

– Перезвонят, – отмахнулась я. – У вас есть ко мне еще какие-то вопросы?

– Разумеется. Когда вы видели Хэмилтона в последний раз?

– Позавчера, на дне рождения у Кэролайн.

– Вы уехали оттуда одна?

– Да.

– Опишите ваши дальнейшие действия.

– Я приехала домой, приняла душ, почистила зубы и легла спать. Все.

– Вы не впускали мистера Хэмилтона в дом?

– В смысле?

– Горничная ваших соседей заметила, как он стучался к вам в дверь около полуночи. Так вы впустили мистера Хэмилтона или нет?

– Стук, – пробормотала я. – Ну да, я слышала стук. Но я уже засыпала. Я не была уверена, что мне это не снится.

– То есть вы не открыли дверь?

– Нет.

– Вы чего-то недоговариваете, – сказал О’Доннелл после паузы.

– Я не понимаю, что он делал ночью возле моего дома, – промолвила я с раздражением. – Если он действительно стучал ко мне в дверь, я… Я его не приглашала. Ну да, мы общались на дне рождения у Кэролайн, но…

Фарли быстро взглянул на коллегу.

– Список, – негромко подсказал Фарли.

– Вы знали о списке? – спросил О’Доннелл.

– Не понимаю, о чем вы. Что еще за список?

– Из гримерки мистера Хэмилтона. – О’Доннелл достал из кармана лист и развернул его. Это действительно оказался список в два десятка женских фамилий, которые были заботливо пронумерованы. Первой стояла Кэролайн Ли, затем перечислялись имена остальных звезд «Скайлайна», среди которых под номером 20 почему-то затесалась моя скромная фамилия. Стоит отметить, что все фамилии, кроме моей, были в разное время зачеркнуты: часть – ручкой, часть – карандашом.

– Я все еще не понимаю, – сказала я после паузы. – Может, объясните?

– Хэмилтон поспорил на доллар со Стивеном Андерсеном и Уильямом Стиром, что переспит со всеми известными актрисами студии за то время, пока будет сниматься фильм. Их оказалось девятнадцать, и тогда двадцатой, для ровного счета, добавили вас, хотя вы с другой студии.

– Кто предложил меня добавить – Стив? – спросила я напряженным голосом, почти не сомневаясь в ответе.

– Нет. Режиссер.

Н-да. Вот тебе и Билли, чудный колобок, любитель выращивать цветочки. Сукин сын. Подонок.

– Вы не знали о списке, – продолжал О’Доннелл, – но, может быть, у вас все же есть соображения, кто мог убить Хэмилтона?

– Нет у меня никаких соображений, – сказала я тусклым голосом. – Хотя… Шофер Хэмилтона хотел ему набить морду за то, что он спал с его невестой. Еще у Стюарта была жена, которую он использовал и выкинул, как ненужную тряпку. Правда, Билли Спир упоминал, что она в психушке… Короче, на вашем месте я искала бы мужчину или женщину, которым Хэмилтон крепко насолил.

42

Я не люблю вспоминать последующие дни, потому что ничего хорошего в них не было. О’Доннелл вызвал экспертов и распорядился осмотреть мой дом на предмет возможных улик – как он выразился, для того, чтобы полностью исключить мою причастность к преступлению. Само собой, репортеры тотчас прознали, что меня подозревают в убийстве, и осадили дом. Джонни прислал людей, чтобы охранять меня, но их усилий оказалось недостаточно. В конце концов я сдалась на его уговоры и вместе с ним переехала в особняк в Беверли-Хиллз, который он снял для нас. Довольно большой участок, на котором стоял дом, был огорожен высокой изгородью, создающей иллюзию защищенности. Не обнаружив ничего подозрительного на Лорел Каньон, полиция оставила меня в покое, но тут начались новые проблемы. В «Скайлайн» решили извлечь из скандала максимальную пользу и распустили слух, что я была невестой Хэмилтона. Кэролайн Ли решила не оставаться в стороне и дала интервью, в котором заявила, что после съемок они бы с Хэмилтоном поженились, а меня он совсем не любил. Студия настаивала, чтобы я дала ответное интервью, но мне эта история с самого начала была противна, и я отказалась.

С расследованием убийства тоже возникли сложности. Шофер актера Чендлер был арестован, и приятели шофера дали показания, что он клялся убить бывшего хозяина и приобрел револьвер. Им противостояли родственники невесты Чендлера, с которой он пытался помириться. Родственники настаивали, что у него алиби и что он был в их доме, когда убили Хэмилтона. Проверка оружия Чендлера подтвердила, что в актера стрелял не он, и его отпустили. К тому времени выяснилось, что бывшая жена Хэмилтона неделю назад сбежала из психушки и что в состоянии помрачения рассудка она неоднократно угрожала, что убьет его. Газеты заполнили ее фотографии, а редактор одной из газет не поленился пообещать крупное вознаграждение тому, кто поможет ее найти.

Тем временем Билли Спир и два сценариста, посланные на подмогу студией, перекроили сценарий таким образом, чтобы сцены, в которых не хватало Хэмилтона, можно было снять без него либо с дублером с дальнего расстояния. Начались досъемки. Все работали без удовольствия, в глубине души желая только одного – чтобы этот кошмар как можно скорее кончился. В середине сентября в газетах появилось сообщение, что бывшая жена Хэмилтона найдена. Полицейский арестовал ее за бродяжничество. О’Доннелл пытался допросить ее, но ее мысли путались. Она не могла ответить даже на простейший вопрос – как ее зовут – и называла имена королев и героинь, которых играла на сцене. На вопрос, убила ли она Хэмилтона, она ответила утвердительно, но когда у нее пытались узнать подробности, в ее ответах снова проглянуло безумие. Она застрелила его – задушила шарфом, который ему подарила, – зарезала – она вовсе не убивала его, как вы могли такое подумать?

Когда О’Доннелл в очередной раз пробовал разговорить ее, она внезапно посмотрела на него с потерянным видом и тихо спросила:

– Неужели он умер?

После чего стала беззвучно плакать.

Осматривавшие ее врачи разошлись во мнениях. Одни были категоричны и утверждали, что она безумна и обсуждать тут нечего. Другие трусили и мямлили, что хорошая актриса, какой она была, вполне могла имитировать безумие, чтобы избежать газовой камеры. В конце концов точка зрения первых победила, и бывшую жену Хэмилтона заперли в специализированную лечебницу, где она должна была находиться до конца своих дней.

– Лично меня, – сказал О’Доннелл одному из репортеров, – беспокоит вот что. Труп Стюарта Хэмилтона нашли в машине, которая стояла возле заброшенной дороги. В самой машине отпечатков нет – никаких, то есть кто-то тщательно протер все поверхности, ничего не забыв и не упустив. Все четыре выстрела произведены с близкого расстояния. Лично мне непонятно, как Хэмилтон мог подпустить к себе жену, если известно, что он терпеть ее не мог. Орудие убийства тоже не найдено. Пока у нас нет ответов на все эти вопросы, мы не можем утверждать, что убийство раскрыто.

Но публика уже охладела к делу Хэмилтона, и ее больше не интересовали детективные головоломки. Было что-то донельзя логичное в том, что актера убила бывшая жена, которую он цинично использовал и от которой избавился, едва стал знаменит. Популярный писатель на основе происшедшего сочинил роман об успешном бизнесмене, который считает себя неуязвимым и которого губит месть женщины из его прошлого. Одна из студий немедленно купила права на экранизацию – и хорошо еще, что мне не пришлось в ней играть.

После окончания съемок в фильме, который из-за гибели ведущего актера был обречен на успех, мне позвонила Энни и объявила, что мистер Шенберг хочет меня видеть. Он легко мог организовать встречу через Джонни, но предпочел вызвать меня официально, что не предвещало ничего хорошего.

Я захватила с собой книгу, потому что была уверена, что он заставит меня подождать. И в самом деле, я успела прочитать половину тома до того, как меня позвали в кабинет.

– Садитесь, – буркнул Шенберг, откидываясь на спинку кресла. – Значит, вы любите деньги, да?

Я не сразу поняла, что он цитирует мою неудачную шутку из нашего первого разговора в том же кабинете.

– Полиция подозревала, что вы убили Хэмилтона, – продолжал Шенберг. – Стю приносил нам кучу денег, но… может, я был бы не прочь таким образом избавиться от вас. – Он холодно усмехнулся.

– Я не понимаю вас, мистер Шенберг, – сказала я.

– Ай, мисс Лайт, давайте не будем… – Он скривился. – Послушайте, я вижу вас насквозь. Вы такая же, как моя бывшая жена. Джонни вам нужен только для карьеры. Вы испортите ему жизнь, но я этого не допущу. – Шенберг подался вперед, зло глядя на меня. – Оставьте моего сына в покое, мисс Лайт. Если он женится, то только на честной девушке, у которой не было любовников до свадьбы. Вам ясно? Он никогда не женится на вас. Найдите себе кого-нибудь более подходящего. Какого-нибудь нищего русского с титулом, который ничего не стоит, – прибавил он презрительно. – В Голливуде полно ваших соотечественников. Статисты, работники костюмерных, фотографы, официанты… Вот среди них и ищите. Особенно официант вам подойдет.

Он осыпал меня оскорблениями, а я сидела и молчала. Когда миссис Миллер вышла из больницы, я взяла ее обратно на работу, не упоминая о том, что мне рассказал О’Доннелл. Она обладала неоценимым талантом вызнавать всю информацию, которая касалась меня, а некоторое время назад дала мне знать, что глава студии пытался ее подкупить.

– Мистер Шенберг предложил мне тысячу долларов, если я расскажу о вас какую-нибудь грязь.

– Тысяча долларов – большие деньги в наше время, – заметила я.

– Разумеется, – спокойно ответила миссис Миллер. – Но я повела разговор так, чтобы выяснить, что у самого Шенберга есть на вас.

– Все, что я разболтала в пиар-отделе, когда подписывала контракт, – буркнула я. – А что еще он знает?

– Ничего. Он был зол, что вы не спите с теми актерами, с которыми работаете. И он не знает о ваших друзьях, которые, – миссис Миллер сделала легкую паузу, – не торгуют молоком.

И теперь, когда Шенберг попрекал меня происхождением, рассчитывая задеть, я думала о том, что он не знал самого главного, того, что действительно могло мне навредить. И еще я думала, что миссис Миллер – настоящий друг, и плевать, отравила она мужа или нет.

– Какого дьявола вы улыбаетесь? – рявкнул Шенберг.

– Когда у меня будут брать интервью, я могу сказать, что выйду замуж только за официанта? – спросила я.

– Убирайтесь, – прохрипел Шенберг. – Вон!

Когда Джонни узнал, как его отец разговаривал со мной, он, конечно, возмутился. Джонни рвался объясниться с Шенбергом, но я его отговорила. Все бы решили, что в ссоре отца и сына виновата только я… Впрочем, вру: мне не было дела до чужого мнения. Я знала, что ссора не приведет ни к чему хорошему, вот и все.

В октябре 1932-го Шенберг, который не оставлял своих попыток разлучить нас с Джонни, одолжил меня студии Голдмана – «Уондерленд» – для съемок в драме с Мэрион Шайн и Раулем Риверо, воплощавшим тип латинского любовника. Мэрион была посредственная, но работоспособная актриса, которой посчастливилось выйти замуж за главного продюсера. При первой встрече со мной она была так обходительна и расточала такие комплименты, что я насторожилась, и, как оказалось, не зря. На «Уондерленде» царила атмосфера, которую я больше никогда не встречала ни на одной студии. Голдман вмешивался в работу всех отделов, правил сценарии, давал указания декораторам, смещал режиссеров, назначал новых и, если снятый материал его не устраивал, приказывал переснимать его. Мэрион вела себя как королева и смотрела на всех остальных сверху вниз. От режиссера Фила Уэста она требовала одного: чтобы это был ее фильм. Я и Рауль имели право только носить ее шлейф, не более того. Она следила за тем, чтобы мои платья не были лучше ее платьев, требовала, чтобы меня как можно реже снимали на крупных планах, и всегда становилась так, чтобы я оказывалась к камере спиной. Когда Фил попробовал заикнуться, что у меня вообще-то тоже важная роль, она дала ему понять, что ей даже не надо щелкать пальцами, чтобы его уволили. Бедняге Раулю она не стеснялась говорить гадости при всех (тут следует отметить, что кинозвезды мексиканского происхождения считались в Голливуде тех лет вторым сортом и с ними особо не церемонились). Не удержавшись, я как-то после съемок спросила у него, как он все это терпит.

– Когда я чувствую, что выхожу из себя, я начинаю считать, – объяснил он. – Я думаю, на сколько вырос мой банковский счет сегодня, вчера, позавчера, за месяц. Я думаю, сколько вещей я могу купить. – Он увидел выражение моего лица и улыбнулся. – Что ты хочешь? Голливуд – это всего лишь позолоченная куча дерьма, но даже позолота тут фальшивая. Здесь можно верить только в деньги.

На следующий день ко мне подошел режиссер и сказал, что завтра он снимать меня не будет, обойдется дублершей, так что я могу отдохнуть.

– Зачем вам снимать дублершу, если есть я?

– Затем, что она получает сорок долларов в неделю, пусть их отрабатывает, – попытался отшутиться Уэбб, но тут же посерьезнел. – Мисс Лайт, я ничего не могу поделать. Мисс Шайн опять будет настаивать, чтобы она стояла лицом к камере, а вы – спиной. Зачем вам эти унижения? Вы же все-таки актриса… Спиной пусть дублерша стоит.

Свободный день я провела за чтением сценария «Авиаторов». Поселившись в одном доме, мы с Джонни почти сразу же стали жить вместе, так что период дружбы закончился. Я не любила его, но внушила себе, что он мне подходит. Он любил книги, как я, он принадлежал к миру кино, в нем не было мстительности, ограниченности, жестокости. К тому же его звали Джонни, а по понятным причинам это имя было мне дорого. Мне показалось, что женская роль в сценарии искусственно раздута, и я сказала ему об этом.

– Но ведь ты же будешь ее играть, – удивился Джонни. – Иначе у тебя будет всего несколько сцен.

Я объяснила ему, что у каждого сценария есть свой темп и своя направленность, которые надо соблюдать. Нельзя ставить фильм о полетах и после двадцати минут действия резко переключать внимание на героиню, не имеющую к ним отношения. Но Джонни заупрямился и сказал, что не станет ничего сокращать. Я еще раз перечитала сценарий и решила, что как минимум треть моих сцен в любом случае вылетит при монтаже. Для меня это означало лишнюю работу, а для студии – возможный перерасход бюджета, но раз Джонни считал себя умнее всех, я решила ему не перечить. Время в любом случае все расставит по местам, а в кино время течет очень быстро.

На следующий день я вернулась на съемку в «Уондерленд», не подозревая о том, что меня ждет захватывающее зрелище голливудского крушения. Во втором часу дня стало известно, что Голдман катался на лошади, упал и погиб, сломав себе шею. В газетах потом напишут, что «сдержанная скорбь охватила тех, кто знал покойного», и прочую чушь, потому что ни у кого не хватило смелости написать правду. Все лица, буквально все, расцвели улыбками. Кличка лошади стала поводом для многочисленных шуток. Рауль попросил тишины и экспрессивно объявил, что Фил Уэбб сегодня отмечает десятилетие своей работы в Голливуде, по случаю чего состоится грандиозная вечеринка. Фил трудился здесь не то 11, не то 12 лет, но сегодня никто не собирался утруждать себя точными подсчетами, потому что нужен был лишь предлог для всеобщего веселья. Кто-то из актеров не удержался и закричал: «Ура!» Наш старый оператор, которого Голдман грозил уволить, несмотря на то что он работал еще с Мэйбл Норман и Тедой Барой[31], усмехнулся и сказал, что лошадей не зря называют благородными животными.

– Благородное животное избавило нас от просто животного, – мигом скаламбурил фотограф, которому только вчера влетело от Голдмана за то, что он посмел снять его жену в невыгодном ракурсе.

Мэрион Шайн рыдала, запершись в своей гримерке. На вечере у режиссера все напились до неприличия, а новый глава студии, отсмотрев материал, велел часть переснять и увеличить мою роль, а роль Мэрион – сократить.

Только я закончила съемки в фильме, которые порядком меня вымотали, как Джонни стал зудеть, что в Лос-Анджелес приехала группа европейских авиаторов и нам обязательно надо заполучить их для своего фильма. Он уже познакомился с ними и даже говорил о постановке, но отчего-то его предложение не вызвало у них никакого энтузиазма. По мысли Джонни, голливудской звезде вроде меня будет легче их уговорить.

– Я не звезда, – сказала я. – Звезда – это первое имя на афише.

– Лора Лайт, Рауль Риверо и Мэрион Шайн – чем тебе не первое имя? – возразил Джонни. – Нам уже прислали эскиз афиши.

– Не считается, – отрезала я. – Если бы Голдман не сломал шею, Мэрион шла бы первой.

– Никому нет дела до того, что «было бы», – наставительно сказал Джонни. – Есть только то, что есть.

– Какой ты у меня умный, – засмеялась я и поцеловала его.

Мне все-таки не удалось отбиться от встречи с авиаторами, и хмурым ноябрьским утром шофер Джонни повез нас в массивном «Роллс-Ройсе» на летное поле под Лос-Анджелесом. Выбравшись из машины, я недовольно оглянулась. Несколько самолетов стояли в ряд, и вид у них был такой, словно они были сделаны из картона. Небо было затянуто тучами, и я предвидела, что испачкаю в грязи свои новые туфли. Джонни взял меня под руку, и мы двинулись к группе людей, которые стояли на взлетной полосе. Многих из них я уже знала – богачи, интересующиеся авиацией, а их жены и подружки выглядели такими же кислыми, как и я. Тут же находились летчики, которых можно было узнать по их одежде.

– Это Лора Лайт, наша знаменитая актриса, – объявил Джонни. Физиономии присутствующих дам сделались еще более кислыми, далеко обогнав уксус. – А это наши гости из Европы. Лора, познакомься с Роджером Баксли. – Я пожала руку вихрастому блондину, который был на полголовы ниже меня. – Фридрих фон Клюге, бывший военный летчик и, между прочим, барон. – Немец с квадратным лицом церемонно поцеловал мне руку. – Мсье Шарль Бернард… – Джонни непроизвольно сделал ударение на первом слоге, на английский манер.

– Шарль Бернар, – поправил его француз, недовольно шевельнув темными усами.

– Прошу прощения. – Джонни повернулся к последнему летчику, собираясь представить и его, но тот его опередил.

– Здравствуйте, – сказал он по-французски, без всяких церемоний завладев моей рукой. – Меня зовут Габриэль Леруа.

43

От его прикосновения меня тряхнуло слабым, но все же ощутимым электрическим током. Озадаченный не меньше моего, Габриэль выпустил мою руку.

– Bonjour, – прочирикала я по-французски, широко улыбаясь. – Je m’appelle Laura Light[32].

– Господи! – всполошился Джонни. – Я забыл пригласить фотографов… Какой был бы кадр для прессы!

Пока он сокрушался и переживал свое упущение, я повернулась к Габриэлю и внимательно посмотрела на него. Я понимала, почему Джонни хотел привлечь его для съемок – стройный, русоволосый, голубоглазый, с правильными чертами чуть удлиненного лица, он бы хорошо смотрелся на экране. Ему лет двадцать пять, но до сих пор в нем проглядывает что-то мальчишеское. Абсолютно закрытый человек, внезапно поняла я – и не оттого, что находится в чужой стране, языка которой не знает, а из-за острого недовольства собой или, может быть, ощущения неустроенности своей жизни. Интересно почему? Профессию его банальной не назовешь, денег она приносит достаточно, женщины – да, женщины, конечно, легко влюбляются в мужчину, у которого такие глаза и верхняя губа в форме лука Купидона. Нет, наверное, я ошиблась и он просто не привык еще к Америке. Мой изучающий взгляд Габриэлю не понравился, он едва заметно поморщился и, вскинув голову, посмотрел мне прямо в глаза с некоторым вызовом.

– Зачем вы ударили меня током? – спросил он по-французски, понизив голос.

– Нет, это были вы! – возразила я.

– У меня и в мыслях не было так поступать!

– Да неужели? – рассмеялась я.

Он озадаченно посмотрел на меня и неожиданно засмеялся сам.

– Вы совершили чудо, мадемуазель, – пророкотал фон Клюге на французском языке с сильнейшим немецким акцентом. – Впервые с тех пор как мы приехали в Америку, я вижу, что наш король воздуха улыбается.

– А-а, – протянула я, заинтригованная. – Так король воздуха – это вы? Вас еще называют Le roi de l’air![33] Вы облетали вокруг Эйфелевой башни… или под ней? И поставили какое-то немыслимое количество воздушных рекордов!

– Эти рекорды бьются чуть ли не каждый день, – пожал плечами Габриэль. – Я всегда жалею, что не попал на войну. Когда моя страна сражалась, я был слишком мал.

– Очень хорошо, что вы не попали на войну, – сказал фон Клюге серьезно. – Я был там, Габриэль, и могу сразу же сказать: ничего хорошего в войне нет.

Тут только я обратила внимание на то, что он немного неестественно держит левую руку, и поняла, что это было следствием ранения.

– Я и не знал, что ты говоришь по-французски, – сказал мне Джонни. – Очень хорошо, потому что трое из них по-английски не говорят, а Баксли уверяет, что переводчик из него никудышный, потому что он недостаточно знает французский.

К нам подошел Эдди Марстон, который являлся при группе авиаторов кем-то вроде их агента на территории Америки. Эдди когда-то был актером, потом пытался разбогатеть, используя не всегда честные методы, а во время кризиса подался в агенты. Людям, которые плохо его знали, он казался добродушным простачком, но как только я увидела его физиономию, я сразу же подумала, что участие летчиков в фильме обойдется Шенбергу недешево.

– Ну, как? – жизнерадостно спросил Эдди, обращаясь к летчикам. – Готовы полетать?

Баксли перевел его слова на французский. Шарль Бернар насупился. Из всей группы авиаторов он был самым старшим. Коренастый, с крупными руками и обветренным лицом, он странным образом напоминал о земле, о тяжелом физическом труде, и я не удивилась, когда позже узнала, что он был сыном разорившихся крестьян, перебравшихся в Париж в поисках заработка.

– Для кого нам летать – для этой швали? – спросил он, кивая на местных миллионеров и их разряженных в пух и прах спутниц.

Фон Клюге нахмурился: я стояла слишком быстро и могла разобрать, что говорит француз.

– Достаточно поглядеть на их рожи, чтобы стать коммунистом, – не унимался Бернар. – И где они берут таких уродливых шлюх?

– Мсье Бернар! – Немец попытался призвать его к порядку.

– Хватит, Шарль, – вмешался Габриэль. – Я полечу.

Его лицо изменилось, в мгновение ока куда-то исчезла присущая ему замкнутость. Теперь оно воплощало только решимость и сосредоточенность, и невольно я залюбовалась.

– А, король воздуха покажет несколько фигур, прекрасно, прекрасно! – прокричал Эдди.

…Я вижу, как самолет разгоняется, как он отрывается от земли, и у меня замирает сердце. День был прохладный, но я вся вспотела. С земли самолет казался совсем маленьким, и когда Габриэль стал выделывать воздушные трюки, каждый из которых мог стоить ему жизни, я вся превратилась в сгусток ужаса.

– Хоть бы он упал, – с небрежной улыбкой промолвил стоявший возле меня миллионер Гиффорд. – Было бы гораздо интереснее, правда?

– Хоть бы вы умерли, – не удержалась я.

Он оторопел.

– Нравится? Тогда почему вы позволяете себе говорить о других такие вещи?

– Я просто пошутил, мисс Лайт, – пробормотал он.

– Значит, я тоже просто пошутила, – отрезала я и отвернулась.

Джонни неодобрительно оглянулся на меня.

– Лора, что на тебя нашло?

…Действительно, что на меня нашло?

– Мне все надоело, – объявила я вслух. – Если ты собираешься снимать его в фильме, зачем ему сейчас рисковать собой, выделывая фигуры перед этими болванами? Им же все равно!

– Лора!

– Ты даже фотографов не пригласил! – выпалила я первое, что пришло мне в голову, чтобы дать выход своему раздражению.

Вокруг все оживились: без пяти минут звезда закатывает скандал на ровном месте.

– Можно было снять его полет и сделать отличный рекламный материал! Сразу же привлечь внимание к фильму! А ты…

Самолет стал снижаться, и, забыв о Джонни, я следила, как он садится.

– Я тебя прошу в другой раз не кричать на меня при посторонних, – шепнул мне Джонни. – Может быть, ты права, и я не все продумал… Но не надо со мной так обращаться!

– Извини, – сказала я механически. – Я хочу есть, и вообще я устала. – В голову мне пришла новая мысль: – Давай повезем их в ресторан.

В ресторане летчики оживились. Я посадила Габриэля рядом с собой. По другую руку от меня оказался Джонни, но я забыла о его присутствии еще до того, как принесли меню. Обычно он быстро замечал, если мне кто-то нравился, и реагировал довольно болезненно, но, к счастью, Шарль Бернар был так рад возможности поговорить по-французски, что отвлек на себя все внимание. Он жаловался, что кофе в Америке ужасен, еда – безвкусная, а журналисты – хамы. Фотографы суют камеру в лицо, репортеры задают вопросы, по которым видно, что они вообще ни черта не смыслят в авиации.

– Ты им скажи, – пытался отвлечь меня Джонни, – что я хочу нанять их для трюков. Еще их пару раз покажут в кадре, но без текста, потому что они не говорят по-английски.

– Неужели? – вскинулся задиристый Баксли. – Так-таки никто не говорит?

– Вы не подходите для кино, – попытался вывернуться Джонни.

– Слушай, – сказала я, – все это лучше с Эдди обсуждать.

– Действительно! – воскликнул Эдди, которого мы были вынуждены захватить с собой в ресторан и посадили за соседний стол, потому что наш был рассчитан только на шесть человек.

– Когда фон Клюге познакомился с Габриэлем, – сказал мне Бернар, – то спросил у него, как облететь Эйфелеву башню. А Габриэль ему говорит: «Элементарно, дорогой барон. Сначала вы строите у себя башню. Потом облетаете ее на самолете!»

И рассказчик громко рассмеялся. Габриэль улыбнулся, не разжимая губ.

– Что там ваш Гитлер затевает, а? – внезапно спросил Бернар у немца, перестав смеяться. – Небось опять хочет оттяпать наш Эльзас?

– Хватит, Шарль, – оборвал его Габриэль. – Довольно политики. Мы летчики, рыцари неба. Давайте не будем поливать друг друга грязью из-за того, кто где родился.

Мне понравилось это выражение – «рыцарь неба». Оно очень шло к самому Габриэлю.

– Охохо, Габриэль, – вздохнул Бернар. – Ты что, не видишь? Мир раскалывается на две части – коммунизм и фашизм. Будет война, и такая, что прошлая, боюсь, покажется легкой прогулкой…

Джонни, который прислушивался к беседе, пытаясь понять хоть что-то, помрачнел.

– Он что, коммунист? – спросил Джонни с тревогой, глазами указывая на Бернара. – Лора, я не могу снимать коммуниста. Скажи ему…

– Да успокойся ты, – оборвала я его, чувствуя нарастающее раздражение. – Никакой он не коммунист.

И я заговорила с летчиками о фильме, который Джонни собирался делать.

– Вы там тоже играете? – спросил Баксли. – Если да, то я тоже поучаствую.

– А вы, Габриэль? – Я повернулась к своему соседу.

– Не знаю. Я никогда не снимался в кино.

Шарль Бернар желчно засмеялся.

– Зато его жена мечтает стать актрисой, – объявил он. – Если найдете роль для Франсуазы, то Габриэль вынужден будет сняться за компанию.

Я почувствовала, как у меня застыло лицо. Жена. Ничего удивительного, в общем-то. Можно было сообразить, что молодой красивый авиатор, автор многочисленных рекордов, пользуется успехом у женщин и хоть одна из них сумеет довести его до алтаря. Но он не носил обручального кольца, и когда Бернар упомянул о его жене, лицо Габриэля стало вконец замкнутым, отчужденным. Не очень-то он был с ней счастлив, похоже.

– Так вы, значит, женаты? – спросила я у него. – Как зовут вашу жену?

– Франсуаза.

– Сколько ей лет?

– Двадцать пять.

– Она снималась раньше?

– Нет. Вообще-то она манекенщица. И немного певица.

– У вас есть ее фотография? – Я пояснила: – Мне нужно понять, какую роль мы можем ей дать.

Габриэль поколебался, достал из кармана бумажник и извлек из него фотографию.

– В чем дело? – спросил Джонни.

– Он хочет, чтобы его жене дали роль, – объяснила я.

– В сценарии одни мужчины, кроме тебя. Скажи ему…

– Там еще есть девушка, ты забыл?

– Какая еще… – Но я успела пнуть Джонни ногой под столом, и он понял. – А! Да, верно, есть еще одна.

– Ну вот и прекрасно, – объявила я, разглядывая фотоснимок. С него на меня смотрела хорошенькая брюнетка с хищной наштукатуренной мордочкой. Бывают лица, на которых крупными буквами написано: «Шлюха», и именно такое лицо было у жены Габриэля. Да, парень, ты попал. Нашел на ком жениться.

– Думаю, она может играть в кино, – сказала я, возвращая снимок незадачливому мужу. – Но точно можно сказать только после пробы. Мадам Леруа сейчас здесь?

– Нет, она в Париже.

– Ну так телеграфируйте ей, чтобы она плыла до Нью-Йорка, а дальше поездом к нам. Мы попробуем ее на роль.

– Быстро у вас тут делаются дела, – сказал Бернар с невольным уважением. Я улыбнулась ему и предложила тост за будущий фильм.

44

– Нет, нет и еще раз нет, – решительно сказал Джонни, когда проба Франсуазы Леруа закончилась. – Она не говорит по-английски, то есть думает, что говорит, но звучит это чудовищно. И голос! Такой писклявый голос абсолютно не подходит для кино.

– Знаю, – отозвалась я. – Скажи сценаристам, чтобы написали для нее две сцены, которые можно выбросить при монтаже. Если она получит роль, то Габриэль будет сниматься, а вместе с ним снимутся и остальные, потому что он их лидер.

Джонни замялся.

– Я говорил с папой, – признался он наконец. – Он считает, что для съемки мы можем найти обычных авиаторов, и гораздо дешевле.

– И потерять европейский рынок, – в тон ему отозвалась я.

– Ты о чем?

– Для Франции и Европы фильм, в котором снялся Габриэль Леруа, король воздуха, – это одно, а фильм с какими-то безвестными летчиками – совсем другое.

– Но в фильме будут играть звезды…

– Для Европы они обычные артисты.

Как сказал однажды великий Макс Дорсет, слова – ничто, тон, которым они говорятся, – все. Любая чушь, сказанная с апломбом, воспринимается как истина в последней инстанции. Я видела, что мои слова заставили Джонни задуматься.

– Мне не нравится его жена, – признался он. – Где он ее откопал?

– Женила его на себе проверенным способом – фальшивой беременностью.

– Это Габриэль тебе сказал?

– Нет, конечно. Шарль Бернар разболтал. Она пела в кабаре, потом работала у Пуаре и других модельеров. Снимем два эпизода и выкинем их в корзину, но зато у нас будет Габриэль Леруа.

– Тебе надо быть продюсером, – вздохнул Джонни. – Ладно, будь по-твоему. Только вот что: эта мадам вбила себе в голову, что ее ждет чуть ли не главная роль. Объясни ей, что у нее небольшая роль, но крайне важная… в общем, что говорят в таких случаях. – Он поднялся с места.

– А ты куда? – спросила я.

– Поиграю в теннис, успокою нервы. Фильм даже не начали снимать, а я уже вконец вымотан.

– С кем играешь?

– С Гиффордом.

– Он сейчас в Нью-Йорке, – сказала я машинально и тотчас пожалела об этом. Джонни замер.

– Ладно. – Он рассмеялся фальшивым смехом. – Я играю с Рэйчел.

– Девушкой, которая воображает себя костюмершей? Скажи ей, что с деньгами ее папы ей вообще можно не работать.

– Лора, она хорошая девушка. И уж конечно, ничего такого я ей не скажу.

– Твой отец думает, что она подходит тебе больше, чем я. Поэтому он и взял ее костюмершей на «Авиаторов».

– У меня с ней ничего нет, – сказал Джонни с раздражением. – Я просто играю с ней в теннис. Ты же не играешь…

Ну да, ты просто с ней играешь, но почему-то врешь, что играешь с другим. Во мне взыграл актерский дух. Момент как нельзя лучше подходил для того, чтобы закатить скандал – разумеется, не истерический скандал с битьем посуды и разрыванием подушек, но скандал bon ton[34], так сказать, умеренный, который покажет Джонни, что он мне небезразличен, что я…

Небезразличен? Как бы не так! С точностью до наоборот.

Дело не в Рэйчел, а в том, что я сама виновата. Я никогда не любила Джонни, ни единой секунды, но убедила себя, что он для меня наилучший вариант. Однако придуманная любовь всегда отступает перед настоящей, и теперь я люблю летчика, который несвободен, который приехал из другой страны и который вдобавок может погибнуть в любой момент во время одного из своих проклятых воздушных трюков.

– Ладно, – сказала я Джонни, – поезжай, развейся, а я попытаюсь объяснить мадам Леруа, почему мы можем взять ее только на небольшую роль.

Конечно, я ехала с надеждой встретить Габриэля, а не ее, но в номере Франсуаза оказалась одна. Я объяснила, что мы согласны дать ей роль, но небольшую, потому что ее английский недостаточно хорош.

– Но я думала, меня будут дублировать, – протянула она разочарованно.

– Здесь не дублируют. Если вы актриса, вы обязаны давать десятки интервью. К плохому английскому сразу же привяжутся и будут его высмеивать. – Собственно говоря, именно это и произошло с советской актрисой Анной Стен[35], когда она транзитом через Германию попала в Голливуд. Несмотря на все усилия студии, она так и не стала звездой.

Франсуаза слушала меня, щуря свои темные глаза и морща лобик, и я могла читать ее нехитрые мысли как в раскрытой книге. Я куда лучше блондинки, думала моя собеседница, но она спит с сыном продюсера, и потому у нее главная роль. Вот непруха!

– По крайней мере, – добавила я, – вы освоитесь, увидите, что к чему, заведете полезные знакомства…

– Ладно, уговорили, – пропищала Франсуаза и разразилась визгливым смехом, от которого меня покоробило.

В ближайшие несколько дней Габриэль, фон Клюге, Шарль Бернар, Баксли и Франсуаза подписали контракт на съемки в «Авиаторах». Режиссером был назначен Артур Лэнд, с которым я уже работала. Когда начались костюмные пробы, я наконец-то познакомилась с Рэйчел, которая до того старательно меня избегала. Черноволосая, черноглазая, не слишком красивая, но целеустремленная. Я наблюдала в зеркале, как она смотрит на меня, когда думает, что я ее не вижу. Приятно увести мужчину у другой женщины, и вдвойне приятно – если она знаменитость, а ты за пределами своего круга никто.

Матерью Джонни была английская актриса, которую Шенберг сделал звездой, а потом, когда она развелась с ним, сбросил с пьедестала. Долгие годы родители Джонни враждовали между собой, пока не объединились против меня. Экс-миссис Шенберг ненавидела меня, как только старая забытая актриса может ненавидеть свою молодую и успешную коллегу. На новый 1933 год Шенберг устроил прием в своем особняке – для узкого круга, как он говорил, – и полторы сотни избранных гостей с тихим изумлением наблюдали, как его бывшая жена заняла свое место за столом. Из авиаторов, задействованных в фильме, пригласили только Габриэля с женой и фон Клюге – надо полагать, из уважения к его баронскому титулу. Присутствовала и Рэйчел с родителями, причем, чтобы затмить меня, к белому шелковому платью она надела диадему, ожерелье, тяжелые браслеты и несколько бриллиантовых колец.

– Однако, – пробормотал Артур Лэнд так, чтобы его слышала только я, – кажется, кто-то ограбил ювелирную лавку…

Но мне бриллианты моей соперницы были безразличны, а вот Франсуаза искренне страдала и еще за столом начала ссориться с мужем. Даже когда начались танцы, она все еще кипела. Склоки вообще были ее страстью: она цапалась с костюмершами, устраивала скандалы в гостинице, предъявляла непомерные требования в магазинах. Габриэль пытался ее утихомирить, но она только распалялась еще пуще.

– Какие бриллианты, ах, какие бриллианты, мне в жизни такие не носить! А на блондинке жемчуг, посмотри, какая нить! Жемчужина к жемчужине, – ты хоть представляешь, сколько стоит такая красота? Наверное, дом можно купить на эти деньги…

Ожерелье мне на день рождения подарил Джонни, который сейчас стоял у стены в окружении Рэйчел и ее родителей, которые явно были намерены его не отпускать. Я потрогала жемчужины и, повинуясь внезапному порыву, сняла ожерелье с себя и подошла к Франсуазе.

– Раз оно вам так нравится, держите, – сказала я. – Ну же!

Я вложила ожерелье в ее руку, посмотрела в ее изумленные глаза, развернулась и ушла.

Потому что, как учил Макс Дорсет, лучший уход актера – тот, который производит эффект разорвавшейся бомбы.

На следующее утро Джонни долго молчал и хмурился, но наконец не выдержал.

– Послушай, то, что ты выкинула вчера, не лезет ни в какие ворота… Как ты могла подарить ей мое ожерелье?!

И он с досадой прибавил:

– Тебе, наверное, лучше вообще не пить!

Я сунула руку в карман, достала ожерелье и положила его на стол.

– Ты об этом?

Джонни вытаращил глаза.

– Но… но…

– Ты плохо знаешь людей, – сказала я, с большим аппетитом принимаясь за еду. – Они просто не могли принять такой подарок. Я дала ей ожерелье, потому что иначе она устроила бы скандал и испортила всем настроение. Позже мне вернули ожерелье. Все!

Джонни взял украшение и в замешательстве осмотрел его, словно надеясь, что мне вернули не его подарок, а подделку. Я была готова спорить на что угодно, что он не догадается о самом главном – что, когда я покинула гостей и ушла на террасу, через несколько минут там появился Габриэль, который хотел вернуть мне ожерелье, а потом я поцеловала его, а потом…

– Пожалуйста, больше не делай таких спонтанных подарков, – попросил Джонни.

– Как скажешь, – отозвалась я, и мы заговорили о предстоящих съемках.

45

Позже мне не раз приходилось слышать от самых разных людей, что съемки «Авиаторов» были непрекращающимся ужасом, но тогда я не отдавала себе в этом отчета. Шенберг выделил на подмогу сыну опытного продюсера Хойта, но даже тот мало что мог поделать. Операторы, привыкшие с комфортом работать в павильонах, при съемках на натуре допускали чудовищные ошибки. Воздушные трюки, когда их снимали с земли, выглядели на пленке малозначительными и неинтересными, а капризы погоды повергали съемочную группу в отчаяние. Съемки затянулись, и стало ясно, что уложиться в бюджет уже не удастся. Посовещавшись с Хойтом, Джонни уволил операторов и нанял тех, которые уже работали на съемках фильмов об авиации. После этого дело пошло быстрее, и в брак уходило значительно меньше материала, однако до завершения фильма было еще далеко.

Лично я ничего не имела против того, чтобы съемки затянулись подольше. Я была влюблена в Габриэля, но отлично понимала, что, как только фильм будет снят, наш роман закончится. Однажды я сказала Габриэлю, что печатала статьи о его полетах еще тогда, когда работала в газете. В ответ он рассказал, что видел меня еще в детстве. Его семья была бедна и жила в Ницце, мать работала в цветочной лавке напротив отеля, и он нередко оставался с ней, чтобы помочь. В окно он видел богатых постояльцев отеля, но больше всего ему запомнилась я, потому что я выглядела как настоящая маленькая принцесса. Когда мы встретились перед съемками, Габриэлю показалось, что он снова видит меня, но он не был уверен, потому что запомнил меня с другими волосами. Сначала я решила, что он выдумал эту историю, чтобы произвести на меня впечатление, но после того, как он привел кое-какие детали, засомневалась. Габриэль очень подробно описал, как я однажды пришла с матерью в лавку и с гордым видом прошлась между корзин с цветами, а он так смутился, что спрятался под прилавок. Он добавил, что именно тогда ему впервые захотелось стать знаменитым, чтобы я обратила на него внимание.

Само собой, мы скрывали наши отношения от всех, но в кино мало что удается удержать в секрете. Однажды Артур Лэнд отозвал меня в сторону и многозначительно посоветовал мне быть осторожней. Я потребовала объяснений.

– Все знают, что Джонни изменяет вам с Рэйчел, – сказал он. – Лора, вы ведь умны и не могли не заметить этого. У вас всегда все отражается на лице, но по вам вовсе не скажешь, что вам плохо.

– Как по-вашему, – спросила я, – если я не удержу Джонни, я многое потеряю?

– Полагаю, больше всего потеряет он, – тактично ответил Лэнд.

Через несколько дней на съемках произошло несчастье – самолет Баксли неудачно приземлился, и летчик сломал ногу. Мы с Габриэлем приехали в больницу и неожиданно застали у него Франсуазу. Габриэль развернулся и вышел. Я передала Баксли пожелания скорейшего выздоровления и тоже ушла. А что еще я могла сделать?

Франсуаза изумляла даже видавших виды киношников. В короткий срок она переспала со всеми, с кем только можно. Не знаю, что подталкивало ее больше – природное распутство, карьерные амбиции или желание отомстить Габриэлю за то, что он стал выдающимся авиатором, а она так и осталась никем. Не исключено, что она уже тогда была не в себе и что то, что случилось десятого марта, только ускорило развитие ее психической болезни.

Накануне того дня я заметила, что стала чувствовать себя хуже, чем обычно. Я всегда присутствовала на съемках воздушных сцен под тем предлогом, что Джонни могла понадобиться моя поддержка, но утром десятого мне стало настолько плохо, что я осталась дома. Вызванный ко мне доктор пробормотал что-то о нервах, о переутомлении, прописал успокоительное и был таков. Днем я немного поспала, и когда проснулась, то заметила, что солнце уже садится. Первый же толчок страшного землетрясения, которое сотрясло Лос-Анджелес и Лонг-Бич, оказался таким сильным, что я скатилась с кровати на пол. Электричество потухло, и несколько минут было слышно, как падает мебель и бьется посуда. Снаружи доносились истошные крики. Миссис Миллер вбежала в мою спальню и, подняв меня на ноги, увлекла прочь из дома. Как она позже сказала, она больше всего боялась, что в доме обрушится потолок и раздавит меня.

– Боже мой, Габриэль! – закричала я, когда мы были уже в саду. – Мне надо его найти!

Пыль клубилась вокруг нас, земля дрожала под ногами, вдали завыли сирены. Прислуга выбежала из дома следом за нами, несколько женщин упали на колени и стали молиться.

– Они не снимают вечером, – сказала миссис Миллер, обретая спокойствие. – Он должен быть уже в отеле. Сейчас я позвоню.

Но телефон был мертв – линии передач оборвались. Я настояла, чтобы из гаража вывели машину, и велела шоферу ехать в отель. Всю дорогу мне мерещились всякие ужасы, и когда я вошла в отель и увидела в холле Габриэля, я бросилась к нему и расплакалась.

– Я не могу найти Франсуазу, – сказал он. – Ее нигде нет.

Мы отправились искать ее, и швейцар вспомнил, что утром она взяла такси и поехала в Лонг-Бич.

– Что она забыла в Лонг-Бич? – удивилась я.

– Там ее любовник, – мрачно ответил Габриэль. – Она хвасталась мне, что у него много денег, она бросит меня и уйдет к нему.

И мы отправились в Лонг-Бич, еще не зная, что он принял на себя основной удар. То, что мы видели в Лос-Анджелесе, оказалось сущим пустяком по сравнению с разрушениями в маленьком курортном городке. Мы увидели провалы на асфальте, наполовину обрушившиеся многоквартирные дома, отели, превратившиеся в руины. Увидели тела, которые выносили из домов, мародеров, которых избивали военные, увидели плачущих детей, увидели людей, которые собрались вокруг костров на пустырях, потому что им некуда было возвращаться. Но Франсуазы нигде не было. Мы обращались к полицейским, к военным, к морякам, которые помогали патрулировать улицы и восстанавливать порядок. Меня узнавали и выслушивали внимательно, но помочь ничем не могли.

– Она умерла, – сказал Габриэль безжизненным голосом. – Я чувствую, что она умерла.

В кино я могла сыграть любую эмоцию, но сейчас мне не хотелось притворяться, что я разделяю его горе. К нашей машине подошел немолодой пожарный.

– Это вы ищете француженку? Мы нашли одну, когда разбирали завалы на вилле Гиффорда. Она была с ним в постели, когда началось землетрясение… в общем, зеркальный потолок лопнул, и кусок зеркала прошил его, как меч. Ее придавило колонной, когда она пыталась выбраться оттуда. У нее сломаны ребра, но вроде она выживет…

Я перевела Габриэлю слова пожарного.

– Где ее можно найти? – спросила я.

Франсуаза лежала на матрасе во дворе больницы. Когда Габриэль окликнул ее, она повернула голову, и ее взгляд ужаснул меня. Так смотрит не человек, а бездна, и я похолодела.

– Ты здесь… ты пришел… – твердила она, рыдая. – О-о!

Габриэль пытался успокоить ее, но с ней случился нервный припадок. Уставший молодой врач сделал ей укол, и она забылась сном.

– Город закрыт и контролируется военными, – сказал врач. – Вы сможете увезти ее только завтра.

– Она поправится? – спросила я.

– Ребра заживут. Насчет остального не уверен.

– Вы хотите сказать, что она помешалась?

Он пожал плечами.

– Никто ни черта не знает о человеческой психике, все только притворяются. Если повезет, она проснется и будет такая же, как прежде. Если нет, с ней возникнут проблемы.

Я устроилась поудобнее в машине и попыталась уснуть. Габриэль ходил возле машины, и я видела, как он зажигает одну сигарету за другой.

– Лора, – внезапно сказал он, – я ее не брошу. Я не могу.

У меня заболела спина. Я шевельнулась, пытаясь устроиться поудобнее.

– Если бы ты ее бросил, – проворчала я, – я бы призадумалась.

– Да, но… Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Все слишком запуталось… Я надеялся, что она выйдет за другого и оставит меня в покое. А теперь…

Я вернулась в Лос-Анджелес на следующий день, готовая к упрекам со стороны Джонни. Однако, когда я вошла в гостиную, он едва повернул голову в мою сторону.

– Я рад, что ты вернулась. Садись.

– Не спросишь, где я была? – не удержалась я.

– По радио уже сообщили. Наврали, что ты поехала в Лонг-Бич помогать Красному Кресту. – Он вздохнул. – Лора, я в очень сложном положении. Ты, пожалуйста, не сердись, но Рэйчел… Она в больнице после вчерашнего. И она ждет ребенка.

– Чьего ребенка? – необдуманно спросила я.

Джонни побагровел.

– Я надеюсь, ты не станешь опускаться до… Моего, разумеется.

– Я же предупреждала тебя, – сказала я устало. – Говорила, но ты все равно позволил ей влезть между нами.

Джонни дрогнул, но все же продолжал гнуть свою линию.

– Ты ни в чем не можешь меня упрекнуть. Я хорошо к тебе относился.

– Давай без этих мелодраматических фраз, – поморщилась я. – Ты решил выкинуть меня из своей жизни. Так?

– Ну, почему же… Мы ведь были когда-то просто друзьями. Я надеюсь, мы будем друзьями снова.

– Плохо ты знаешь женщин, – отозвалась я. – Твоя жена сделает все, чтобы ты и думать обо мне забыл.

– Тебе просто не нравится Рэйчел, – пробормотал Джонни.

Еще не хватало, чтобы она мне нравилась. Увела моего мужика и торжествует. Небось уже расписывает с маменькой, кого она пригласит на свадьбу.

– Знаешь, – сказала я, – мне кажется, что я заслужила прощальный подарок.

– Этот дом?

– Нет, дом меня не интересует. Я хочу переподписать контракт на новых условиях. Три фильма в год, и не больше. Снимаюсь только в случае, если сценарий мне нравится. Если заведу ребенка, контракт продляется на год – вместо того, в который я не смогу работать.

– Хорошо, я поговорю с отцом, – сказал Джонни. – Это все?

– Все, – сказала я. – Желаю счастья. На свадьбу можешь не приглашать – я все равно не приду.

Я поднялась к себе и с порога увидела Рэя. Он сидел в кресле, положив свою щегольскую шляпу на колено и перекатывая зубочистку от одного угла рта к другому. Напротив него сидела миссис Миллер, сложив руки на коленях, и с ненавистью смотрела на него.

– Как ты сюда вошел? – только и могла выговорить я.

Рэй вынул изо рта зубочистку.

– У меня есть универсальный аргумент, – сказал он небрежно, отворачивая борт пиджака и показывая пистолет под ним.

– Мисс Лайт, – дрожащим голосом спросила миссис Миллер, – может быть, вызвать полицию?

– Не стоит. Мы с Рэем старые друзья. Идите, миссис Миллер, и ни о чем не беспокойтесь.

Когда она удалилась, я обернулась к Рэю.

– Какого черта! – вспылила я. – Что ты себе позволяешь?

– В городе стихийное бедствие, твой телефон не отвечал, я что, должен был сидеть на месте? Потом радио сообщило, что ты каталась в Лонг-Бич, и я решил проверить, все ли с тобой в порядке. – Он умолк и всмотрелся в мое лицо. – Что такое, ты расстроилась? Не надо было туда ездить.

– Джонни женится, – сказала я.

– На дочке ювелира. Я в курсе. – Рэй выдержал паузу. – Она сейчас в больнице, а в больницах много чего случается. Могут не тот укол сделать, например.

Я похолодела.

– Ты о чем?

– Ни о чем. Просто так. – Он смотрел мне прямо в лицо немигающим взглядом, от которого мне сделалось не по себе. – Одно твое слово, и эта сучка исчезнет. Подумай над этим.

– Нет. – Я мотнула головой. – Нет, Рэй. Не надо!

– Что так? Я же не дурак, все понимаю. У тебя карьера. Сын главного продюсера – то, что надо. Она будет тебе вредить, ты же знаешь, что будет. Я могу избавить тебя от нее. Навсегда.

– Не трогай ее, – сказала я. – Слышишь меня? Не смей!

Рэй надел шляпу и поднялся с места.

– Ладно, – сказал он. – Если передумаешь, ты всегда знаешь, где меня найти. Не провожай меня, я сам найду дорогу.

Он подошел к двери, обернулся и холодно улыбнулся.

– А насчет укола я бы все же подумал, – многозначительно уронил он перед тем, как скрыться.

46

Я заключила новый контракт, но Шенберг не так-то легко шел на уступки. Например, вместо моего условия «максимум три фильма в год» получилось «минимум три фильма», но взамен я выторговала себе право выдвигать на рассмотрение тот материал, который мне понравится.

Джонни женился на Рэйчел, но в день, когда состоялась их свадьба, ставшая – после, само собой, землетрясения – главным голливудским событием года, я уже находилась на съемках у режиссера, о котором говорили, что работа с ним – это изощренная форма самоубийства. Ничего подобного я не заметила: да, он был требователен, но не более того. Его требовательность даже пришлась мне по душе, потому что отвлекала меня от тяжелых мыслей. Жена Габриэля так и не поправилась, и он увез ее во Францию. Мы обещали переписываться и обмениваться телеграммами, но я не была уверена, что наши чувства выдержат долгую разлуку. Я мало что могла ему предложить. Вся его жизнь была связана с Францией, страной, где он выучился летать, где он поставил множество рекордов и стал знаменитым. А я не могла бросить Голливуд, потому что приложила слишком много усилий для того, чтобы стать здесь кем-то.

Сейчас я вновь жалею о том, что мне приходится писать от первого лица, потому что я должна упомянуть события, которые меня не затронули, но имели большое значение. Когда Рэй находился в тюремной больнице, он встретил заключенного, который рассказал ему, отчего погиб Карло Серано. Вовсе не Джино де Марко, как думали многие, а Анджело Торре выдал полиции местонахождение склада, после чего распустил слух, что именно Джино все подстроил. При первом же удобном случае Рэй рассказал все Тони, который был взбешен. Получалось, что и он, и Винс работали на человека, который погубил их отца.

– Я его убью, – сказал Тони. – Как он, должно быть, смеялся над нами!

– Во-первых, – сказал Рэй, – нам надо выйти из тюрьмы. Во-вторых, как следует все проверить. В-третьих…

– Убить Анджело, – нетерпеливо вмешался Тони.

– Нет. Сидеть в засаде и ждать удобного момента. Ты убьешь Анджело, его люди убьют тебя, какой в этом прок? Занять его место, чтобы все признали тебя его преемником – другое дело.

– Мы еще долго не выйдем отсюда, – мрачно сказал Тони.

– А ты надави на Монику, пусть она потребует от брата, чтобы он нас вытащил. Она же ходит к тебе на свидания. И еще: не говори ничего ни Винсу, ни Полу. Мы им скажем, но потом.

– Если я когда-нибудь займу место Анджело, – сказал Тони, – ты будешь моей правой рукой.

Выйдя из тюрьмы, Тони и Рэй стали наращивать свое влияние. Тони делал вид, что собирается жениться на Монике, и благодаря этому стал ближайшим к Анджело человеком. Рэй занимался, скажем так, силовыми структурами. Винс и Пол Верде играли вспомогательные роли. У Винса теперь был легальный строительный бизнес, и через его фирму отмывали деньги. Пол заведовал борделями, к которым питал слабость. Но в гангстерском мире прочное положение – недопустимая роскошь. Итальянцев стала теснить еврейская мафия. Осознавая опасность, Джино де Марко предложил Анджело объединиться, чтобы противостоять общему врагу. Его предложение сначала отвергли, но затем, так как положение ухудшилось, волей-неволей вернулись к нему. Анджело по-прежнему был против. Тони выступил в роли этакого мудреца, который признает необходимость идти на компромисс перед лицом обстоятельств. Анджело вспылил и обвинил его в предательстве. За Тони тотчас же вступились члены банды, которых он перетянул на свою сторону. Кривой понял, что дело плохо, и заперся на своей вилле, превращенной в крепость. Ночью люди Рэя прорыли подкоп, пробрались на виллу и задушили Анджело подушкой, пока он спал. Банды Анджело и де Марко объединились под формальным руководством последнего, но Тони выговорил себе право управлять своими людьми. Памятуя о судьбе Анджело и чтобы обезопасить себя от нежелательных последствий, Джино предложил ему жениться на своей дочери, Флоре.

– Если я не женюсь, – поделился Тони с Винсом, – это будет выглядеть так, как будто я собираюсь подсидеть старика, а если женюсь… Вдруг я пожалею? Вдруг она мне не понравится?

– Да ладно, привыкнешь, – пожал плечами Винс. – Я же привык!

У них с Лучией было уже трое детей, а с тех пор, как она села на диету и ухитрилась значительно похудеть, их отношения вообще напоминали второй медовый месяц.

Тони все-таки женился на Флоре, но в церковь явилась Моника, вся в черном, и стала осыпать его проклятьями за то, что он убил ее брата. Не думаю, что его сильно смутила ее выходка; ему скорее не понравилось, что все это произошло в присутствии Розы.

Я мало общалась в то время с ее сыновьями. Теперь я снималась в трех-четырех фильмах в год, а в промежутках между съемками уезжала в Нью-Йорк и на роскошном лайнере – «Нормандии», например – уплывала во Францию. Для прессы я выдумала предлог – любовь к французским модам, духам и украшениям, и я боюсь даже подумать, сколько денег я на них потратила, чтобы оправдать свою легенду. На самом деле я продолжала встречаться с Габриэлем. Болезнь Франсуазы прогрессировала с редкими просветлениями, принимая странные формы. Она могла часами наряжаться и краситься, а потом кромсать платья ножницами; она писала на обоях подобия стихов, перемежая их ругательствами; теперь она не выносила, когда к ней прикасались, и начинала дико кричать, если до нее дотрагивался незнакомый человек. Габриэль жил в отдельном доме в пригороде Парижа, а ее с сиделкой и медбратом поселил в доме напротив. Иногда она его не узнавала и называла Стэнли (так звали Гиффорда, в чьей постели она находилась, когда началось землетрясение). Франсуаза измучила Габриэля. Он по-прежнему много летал, но теперь почти не ставил рекордов, а в 1935-м произошло несчастье – самолет, который он пилотировал, задымился в полете. Габриэль еле-еле дотянул до земли, но когда его вытаскивали из кабины искореженного самолета, никто не мог понять, жив он или мертв. Он отделался многочисленными переломами, и Шарль Бернар сказал мне, что ему лучше больше не летать.

В больнице Габриэль был в таком подавленном настроении, в каком я его никогда прежде не видела.

– Как ты можешь меня любить? – несколько раз повторил он. – Я жалкий тип. Я вряд ли смогу подниматься в воздух. Я связался с женщиной, которая… которая стала моим проклятьем. Я ничего не могу тебе дать, ничего!

Я пыталась его убедить, что ничего страшного не произошло. Он же разумный человек и знает, что авиатор – опасная профессия. Летчики разбиваются, и многие при этом гибнут. У него есть имя, есть влияние, он может написать книгу о том, как он учился летать. Люди прочтут ее, кто-то захочет пойти в авиацию. Во Франции он для многих является примером. Не стоит замыкаться на своих несчастьях… Я говорила и говорила. Я сослалась на пример Сент-Экзюпери[36] и его успех. Я хотела отвлечь Габриэля, а книга о своей жизни – лучшее отвлечение. Сюжет знаком досконально, но вот воплотить его в должной форме – та еще морока. Мало кто знает, какие ловушки подстерегают на каждом шагу начинающего писателя, и я рассчитывала в глубине души, что у Габриэля уйдет на них столько времени, что он просто забудет думать о своих бедах.

– Хорошо, – сказал он наконец, улыбаясь, – раз ты хочешь видеть меня писателем, я попробую.

Я вернулась в Лос-Анджелес. Сухой закон отменили в 1934-м, и на голливудских вечеринках спиртное лилось рекой. Мне повезло, что я начисто лишена стадного чувства: когда вокруг все пьют, я не испытываю желания пить за компанию. Я видела достаточно актрис, которые начинали с пары рюмок, а доходили до того, что операторы отказывались их снимать, потому что никакой гример не мог скрыть проступившие на лице следы разгула. Жизнь моя была упорядоченной и, если исключить из нее славу, вполне ординарной. В дом на Франклин-авеню, где я теперь жила, мне присылали сценарии. Я выбирала те, в которых буду сниматься, по принципу «вызывает меньше отторжения». Ни один из них мне по-настоящему не нравился. Однажды, подслушав разговор в магазине, я написала рассказ о том, как жених внушает простой девушке, что она не соответствует идеалу. Она переделывает себя, хорошеет, и в результате в нее влюбляется другой, куда более интересный мужчина. С ним она в конце концов и остается, сказав на прощанье бывшему жениху, что теперь он не соответствует ее идеалу. Как видите, в сюжете не было ничего особенного, и в наше время кажется вообще странным, что кое-кого из критиков рассказ возмутил. Тон его нашли циничным для женщины-автора и вдобавок решили, что я подражаю Моэму, который считался популярным, но неприятным писателем. Я подумала, что из рассказа может выйти неплохая комедия, и отправилась к Шенбергу. Но так как две последние комедии студии провалились, он не проявил никакого энтузиазма.

– Послушайте, – сказала я, – это мой материал, и я сама сыграю главную роль.

– Не возражаю, – ответил Шенберг. – Если, конечно, у вас есть лишние двести пятьдесят тысяч для съемок фильма. У студии таких денег нет.

Во время депрессии многие студии балансировали на грани банкротства, и «Стрелец» тоже периодически испытывал проблемы, но легко понять, что ответ Шенберга меня не устроил. Через несколько дней мне позвонил Рэй.

– Говорят, тебе нужны четверть лимона для съемок, – сказал он.

– Кто тебе сказал?

– Сорока на хвосте принесла.

– Так у тебя они есть?

– Нет, у меня нет. Поговори с Тони.

Я занервничала. По правде говоря, у меня не было никакого желания вести с ним дела. Однажды в моем присутствии он произнес фразу, которая врезалась мне в память. Он сказал:

– Мы всегда заставляем выплатить то, что нам должны. И еще с процентами.

Я объяснила Рэю, что кино – рискованный бизнес и что мне не хочется навлекать на Тони неприятности. Тем более что сейчас, после отмены сухого закона, доходы наверняка упали.

– Ха-ха, – отчетливо произнес Рэй. – Если бы они упали, я бы тебе не звонил. Поговори с ним.

Разговор с Тони вышел таким:

– Что за фильм, что за жанр?

– Комедия.

– Ты будешь играть?

– Буду.

– Ладно. Тогда я звоню Винсу. Официально деньги дает он.

На съемках мы ухитрились уложиться в сто семьдесят тысяч. Я была и сценаристом, и продюсером. Никто не указывал, что мне делать. Когда «Идеальная девушка» вышла, она имела огромный успех. Часть прибыли пришлось отдать Винсу и студии, обеспечивавшей прокат, но я заработала больше денег, чем за все предыдущие годы в кино.

47

После съемок «Идеальной девушки» один журналист спросил у меня, каков рецепт хорошего фильма.

– Он очень прост, – ответила я. – Вы берете лучшего сценариста, лучшего режиссера, лучших актеров и так далее, соединяете их вместе и молитесь, чтобы конечный результат понравился публике.

Ответ укрепил мою репутацию «остроумной блондинки», как меня окрестили колумнистки, писавшие о голливудской жизни. В реальности, конечно, дела в кино обстояли вовсе не так радужно.

Иногда я думаю, что останется от фильмов, в которых я снималась – натужных комедий, слезливых мелодрам, псевдоисторических постановок, драм с шитыми белыми нитками хеппи-эндами и прочей голливудской продукции, в которой я участвовала более или менее добровольно. Вероятно, несколько гангстерских фильмов еще будут иметь кое-какое значение, потому что людей всегда волновало убийство. Останутся, пожалуй, еще две-три комедии, потому что я время от времени вижу, как делают их ремейки. Все прочее окажется в обширной братской могиле забытых фильмов, и никого не будут волновать их эфемерные успехи, цифры прибыли, над которыми тряслись в свое время менеджеры студий, и шумиха, которая когда-то вокруг них кипела. Чтобы проверить свою гипотезу, я велела поставить в домашнем кинозале несколько хитов десятых и двадцатых годов. Они смотрелись просто ужасно. Актеры, чьим мастерством я искренне восхищалась, теперь выглядели обыкновенными кривляками. Сценарии в массе не выдерживали никакой критики, а об операторской работе нечего и говорить. Полагаю, что зрителям будущего наши фильмы покажутся такими же убогими и бессмысленными, как мне – комические ленты с бесконечными болванами, швыряющими друг в друга торты, и немые драмы с кинодивами, таращащими подведенные глаза.

Габриэль сочинил книгу «Моя жизнь в воздухе», и она имела успех. Приободрившись, он стал писать статьи – сначала только об авиации, потом обо всем на свете, что его интересовало. Мы обменивались письмами, и с какого-то момента тон его посланий стал тревожить меня. «В воздухе витает предчувствие войны», – повторял Габриэль на разные лады. «Грядет война, и она будет ужасной». Звезда далекой ярмарки тщеславия, я не верила ему или верила недостаточно. Но в 1937 году я приехала в Париж как раз в разгар всемирной выставки. Наш автомобиль ехал к Сене, и когда мы вырулили на мост Иена, я повернула голову и увидела то, что никогда не забуду – скульптурную группу «Рабочий и колхозница», словно летящую в небе, и напротив нее – высокий постамент с немецким орлом, который отсюда казался совсем маленьким. Развевались по ветру флаги, вздымались струи фонтанов Трокадеро. Когда мы миновали Эйфелеву башню и подъехали к павильонам, произошло событие, на которое мало кто обратил внимание, на которое я еще долго буду вспоминать, потому что будущее словно подмигнуло настоящему в тот миг. Ветер сорвал с флагштока немецкий флаг со свастикой и сбросил его на землю. Подбежали несколько служителей, и флаг вернули на место, но я все еще стояла, словно в оцепенении.

– Теперь ты понимаешь, что я был прав, – сказал Габриэль, указывая на советский и немецкий павильоны, стоящие друг против друга. – Противостояние!

В тот приезд я заметила, что Габриэль стал куда больше говорить о политике, чем раньше. Его взгляды определились окончательно – он стал убежденным антифашистом, и я сразу же должна сказать, что в тогдашней Франции (что бы французы ни утверждали сейчас) его позиция казалась скорее маргинальной. Над немцами можно было посмеиваться на правах победителей в прошлой войне, но утверждать, что фашизм – зло, мало кто осмеливался. С Германией шла бойкая торговля, и если уж говорить начистоту, коммунизм нервировал почтенных буржуа куда больше, чем фашизм. Ведь фашисты всего лишь сжигали людей в концлагерях, а коммунисты покушались на сокровенное – на частную собственность.

Из Франции я уплывала с тяжелым сердцем. Я пыталась уговорить Габриэля поехать со мной, была даже согласна на то, чтобы забрать Франсуазу в Америку и обещала дать ей лучших врачей, но он наотрез отказался. Лайнер причалил в Нью-Йорке, я села на поезд до Лос-Анджелеса. В коридоре возле моего купе я столкнулась с женщиной лет тридцати, которая попятилась, увидев меня. Во Франции на меня никто не обращал внимания, потому что в то время голливудское кино не имело в Европе такого успеха, как сейчас; в Америке мне не давали прохода, но тут явно было что-то другое. Через какое-то время, когда поезд был уже в пути, в дверь моего купе постучали. Я открыла, на пороге стояла та самая незнакомка, которая недавно шарахнулась от меня.

– Я прошу прощения, – пробормотала она, – я вовсе не хотела вас тревожить, но… Вы меня не узнаете?

Я внимательно посмотрела на нее. Ухоженная, хорошо одетая, если средний класс, то его верхушка. Волосы высветлены, брови выщипаны, на лице – густой слой пудры. Может быть, я сталкивалась с ней в Голливуде, но я ее не помнила и честно об этом сказала.

– Я Конни, – прошептала она.

– Господи! – вырвалось у меня. – Вот так встреча! Заходите, не стойте в дверях…

– Меня теперь по-другому зовут, – начала она, садясь напротив меня. Я закрыла дверь и посмотрела на ее лицо. Никаких следов шрамов. Пудра, конечно, присутствовала, но ее было недостаточно, чтобы скрыть рубцы. – Когда ко мне пришла полиция, я струхнула, собрала вещички, сбежала и села на первый автобус. Поехала туда, где никогда раньше не бывала. С карьерой, конечно, пришлось распрощаться… устроилась мыть полы. – Она невесело хохотнула. – Потом перебралась в другое место, потом опять, и опять. Мне все казалось, что Тони за мной охотится, потому что он считал, что я его сдала. Не знаете, как он сейчас?

– Я давно его не видела, – сказала я. – Кажется, у него все хорошо. Вы-то как?

– О, вы не поверите. Устроилась я как-то в дом к одному хирургу. Он заметил, что я лицо прикрываю, стал допытываться, что да как. Не знаю, что на меня нашло, но я ему все выложила. Он сказал, что мне нечего стыдиться, что Тони – подонок и поделом ему. А мне нечего бояться, он работает в пластической хирургии и знает, как зашить шрамы, чтобы не осталось следов. В общем, он мне не только шрамы убрал, но и нос переделал, и подбородок. Теперь меня даже родная мать не узнает. – Конни помолчала и гордо прибавила: – Ну, а потом мы поженились. Он так мной гордится, я уж перестала ему доказывать, что не я Тони сдала.

– Значит, это были не вы? А кто?

– Понятия не имею. Я одно время думала, что вы на него стукнули. У вас такое лицо стало, когда он меня порезал… Но вы бы не стали из-за меня так рисковать, верно?

– Боюсь, что нет, – усмехнулась я.

Мы поговорили еще немного, и Конни удалилась, а я задумалась о том, что ее история может стать неплохой основой для сценария. Женщина скрывается от гангстера, который думает, что она его предала. Тут ого-го сколько можно накрутить!

«Бегущая женщина» была снята и имела успех. Шенберг вызвал меня к себе и спросил, нет ли у меня идей по поводу гангстерского фильма, который можно снять в короткие сроки и в небольшом числе декораций.

– Сколько денег дадите? – спросила я.

– Могу дать только сто пятьдесят тысяч.

– Этого мало, – заметила я, – но попробовать можно.

Лучший сюжет предложил сценарист Карсон: в тихом городке живут доктор с женой, их жизнь давно разладилась, а потом к ним вламывается банда с раненым гангстером. У героини поклонник, который не прочь за ней приударить, и он тоже попадает в заложники. Между героиней и раненым гангстером что-то намечается. Одним словом, зритель не будет скучать ни минуты.

Из-за ограниченного бюджета я выбрала на большинство ролей не слишком известных актеров, и многие из них стали звездами именно после «Тихого дома». Из-за свирепствовавшего цензурного кодекса мы не могли показать, например, как мужчина и женщина сидят на одной кровати, даже если она застелена, и поэтому все пришлось выражать взглядами и намеками. Карсон написал бесподобные диалоги, но «Оскара» получила я – за сценарий «Бегущей женщины». Он стал второй моей наградой – первый «Оскар» я получила несколько лет назад за роль в «Авиаторах».

48

Люди ломаются по-разному. Одних ломает нищета, других – достаток. Моя мать не сломалась во время бегства из России, не сломалась и позже, в Константинополе, когда она с отчаянием в голосе говорила мне, тринадцатилетней: «Иногда я думаю, может быть, проще сразу с моста вниз головой, чем мучиться дальше без всякой надежды». Но когда я сделалась звездой и стала присылать ей с отчимом и братом большие деньги, чтобы они ни в чем не нуждались, тут-то и начались проблемы. У матери был дом, был муж, который ее обожал, старшая дочь, которая жила отдельно и помогала материально, сын, который рос милым и смышленым ребенком, – казалось бы, живи себе и радуйся. Но вместо радости пришли неврозы и страхи, многие из которых не поддавались объяснению.

Поначалу она боялась за Георгия – что он заболеет и умрет, что он заснет и не проснется, что с ним что-нибудь произойдет, когда ее не будет рядом. Она окружила ребенка повышенным вниманием и опекой, которую даже Павел Егорович, закрывавший глаза на ее пунктики, стал находить чрезмерной. Мать не доверяла слугам, ее нервировало, когда Павел Егорович здоровался с молодыми соседками или, по ее мнению, уделял им слишком много внимания. Она стала рьяно заботиться о своей внешности и какое-то время только и делала, что меняла прически и подбирала наиболее выгодные фасоны платьев. Одновременно предметом ее тревог стала я. Она покупала все газеты и журналы, где писалось о кино. Если обо мне не говорилось ни слова, мать начинала нервничать; если ей на глаза попадался отрицательный отзыв, она выходила из себя; и все голливудские слухи, растиражированные в десятках изданий, она принимала за чистую монету. Я так и не смогла ей втолковать, что Голливуд – великий мифотворец и что сплетни составляют изрядную долю его ауры. Шансы встретить среди них правду примерно равны шансам найти жемчуг в желудке свиньи. Больше десяти лет меня последовательно выдавали замуж за всякого, с кем я появлялась на премьере, на вечеринке или на чьем-то дне рождения, но львиная доля таких выходов была заранее оговорена студией, чтобы привлечь внимание публики к актеру, к фильму либо как-то иначе повлиять на посещаемость. Если я не ошибаюсь, к 1938 году доходы от фильмов уменьшились почти на треть, и рекламщики отчаянно изворачивались, чтобы хотя бы окупить бюджеты.

Мать переживала за мой успех, который долгое время казался ей шатким и непрочным. Она не понимала и не принимала некоторые жанры – к примеру, детектив, – и ее нервировало, почему я не прислушиваюсь к ее мнению и снимаюсь в одном гангстерском фильме за другим. Она настаивала на том, чтобы я была осторожна в выборе ролей, потому что резкие перемены амплуа ставят публику в тупик. Когда в июне 1937-го неожиданно умерла Джин Харлоу, которой не было и тридцати лет, поползли упорные слухи, что ее смерть последовала из-за отравления краской для волос. Я запаниковала и хотела вернуться к моему собственному русому цвету, но мать объявила, что зрители от меня отвернутся, и на студии мне сказали то же самое. Позже мне довелось увидеть, как перемена прически погубила карьеру Вероники Лэйк[37], одной из самых ярких звезд сороковых годов.

Я хотела, чтобы мать переехала в Лос-Анджелес, поближе ко мне. Заметив изменение почерка в ее письмах, я насторожилась и, едва выдалась пауза между съемками, приехала в Севастополь. С трудом, но я все же вытянула из Павла Егоровича, что мать стала пить, что она много курит и что она то ругает мои фильмы, как никчемные пустышки, то задирает соседей: мол, они – никто, а ее дочь – голливудская звезда. При мне, впрочем, мать держалась и не позволяла себе распускаться. Я взяла с нее слово, что она приедет ко мне на ближайшие праздники, и уехала. Через несколько дней она задремала в постели с сигаретой в руке. Начался пожар, который заметили не сразу. Павел Егорович побежал спасать Георгия и вытащил его из пылающей детской. Мою мать он спасти не успел. В тот же день сгорела часть сада, включая старую яблоню, которую она любовно-иронически называла «жадиной».

После смерти матери я перевезла отчима с братом в Лос-Анджелес и поселила в своем доме. Павел Егорович, по-моему, так и не оправился после случившегося. Он и раньше казался молчуном, а теперь и подавно. Но у него оставался сын, и ради сына он старался держаться.

Если вы вдруг сделались звездой, одной из проблем становятся люди из вашего прошлого, о которых вы давно забыли, но которые вовсе не собираются забывать о вас. Однажды мой старый знакомый Роджер Экер, который сделался довольно известным фотографом, предупредил меня, что Фрэнк Горман, ныне работающий в какой-то бульварной газетенке, собирается состряпать обо мне статью, которая вряд ли меня обрадует. Я позвонила в отдел пиара студии и попросила их разобраться. В конечном итоге студия выплатила Горману какую-то сумму, и статья опубликована не была. Ее текст, который мне показали, оказался еще хуже романа Фрэнка, который я когда-то печатала. Оказывается, я всем говорила, что буду актрисой, крутила романы с репортерами и с легкостью разбивала их сердца. Мало того, я была запойной алкоголичкой и посещала подпольные бары. Был в тексте и глухой намек на то, что я дружила с личностями из мира криминала, но дальше намека Фрэнк зайти не решился – инстинкт самосохранения оказался сильнее жажды наживы.

Гораздо неприятнее статьи Фрэнка оказалась попытка моего бывшего поклонника Тома Портера вновь влезть в мою жизнь. Будь он репортером, от него было бы куда легче отгородиться, но в том-то и проблема, что его семья принадлежала к финансовой верхушке штата и имела доступ в голливудские круги. Я недвусмысленно дала Тому понять, что после того, как он обошелся со мной по-свински, ему ничего не светит, но, как и следовало ожидать, мой ответ его только раззадорил. Я уже не была нищей машинисткой, каких тысячи, – я была знаменитой актрисой, а значит, объектом, за которым стоило приударить. Том стал слать мне цветы и подарки в таких количествах, что, как ехидно заметила миссис Миллер, «такими темпами вы скоро сможете замостить бриллиантами Голливудский бульвар». Однажды в ресторане я сидела со сценаристом Карсоном, Максом Дорсетом, его женой и еще несколькими знакомыми, когда появился Том и стал говорить пошлые комплименты, мешая их с многочисленными намеками на наше общее прошлое. В ресторан тем временем ввалилась целая компания: Тони и Рэй с подружками, Пол с очередной девицей и еще несколько человек, которые были мне незнакомы. Они сели за отдельный стол, но Рэй через минуту поднялся и, бросив несколько слов своей девушке, подошел ко мне.

– Добрый вечер, мисс Лайт.

– Добрый вечер, – сказала я.

– Проблемы? – спросил Рэй, кивая на Тома.

– Нет, он уже уходит.

– Я никуда не ухожу, – сухо ответил Том. – Это что, твой слуга?

На свою беду, он не знал Рэя, а тот к тому же от сытой жизни раздобрел, и лицо его немного расплылось. Ледяные глаза все еще внушали страх, но Тому, который считал себя солью земли, и в голову не могло прийти, что ему следует кого-то бояться.

– Тебе сказали – выметаться отсюда, – процедил Рэй сквозь зубы. – Топай, пока тебя не вынесли вперед ногами.

– Отвали, макаронник.

Карсон закоченел. Жена Дорсета вцепилась в локоть мужа. Макс старательно рассматривал узор на фарфоровой чашке, притворяясь, что происходящее его не интересует. Рэй замахнулся, но Том в университете занимался боксом, и такие приемы с ним не проходили. В следующее мгновение Рэй оказался на полу. Гангстеры вскочили с мест, кое-кто потянулся за оружием. Примчались официанты, появился хозяин ресторана, и, увидев, кто оказался замешан в драке, стал белее своего воротничка. Дрожащим голосом он стал уговаривать джентльменов успокоиться. Рэй поднялся с пола, отряхнул свой щегольской пиджак, потрогал челюсть и поправил бутоньерку.

– Не ресторан, а какая-то пиццерия! – напустился Том на хозяина, который испуганно махал руками и посылал ему отчаянные взгляды.

– Мы тебе сделаем пиццу, сукин сын, – бросил Рэй по-итальянски и, недобро посмотрев на него, вернулся за свой стол. Запинаясь, хозяин объяснил Тому, с кем его угораздило подраться.

Насколько я представляю себе ход дальнейших событий, Том в тревоге поспешил домой и рассказал родителям о случившемся. Было решено нанести упреждающий удар. Семья подключила все свои связи. Рэя, Тони, Пола и еще десяток человек арестовали, включая Джино де Марко. Но Винс остался на свободе, потому что ему не смогли предъявить никаких обвинений, – и, разумеется, на свободе оставалось достаточно членов банды, готовых действовать по первому сигналу. Я не знаю, как Винсу удалось провернуть эту комбинацию, но через несколько дней отца Тома обнаружили в борделе, убитым малолетней проституткой. Разразился чудовищный, феерический, грандиозный скандал. Друзья Портеров поспешили откреститься от них, дело против Серано и де Марко рассыпалось. Том уехал в Нью-Йорк и оттуда на лайнере отправился в Европу, но до нее он не доплыл, таинственным образом свалившись за борт ночью.

Я не испытывала к Тому теплых чувств, но его смерть произвела на меня угнетающее впечатление. Одним из ее следствий стало то, что обо мне стали ходить неприятные слухи, и, чтобы положить им конец, Шенберг предложил мне вступить в фиктивный брак с кем-нибудь из свободных звезд студии. Услышав мой решительный отказ, он помрачнел.

– Если вы рассчитываете, что Джонни к вам вернется, можете о нем забыть, – сердито бросил глава студии. – То, что болтают о болезни его сына – неправда! У Джонни с женой все хорошо!

Я уже слышала от всезнающей миссис Миллер, что брак Джонни с Рэйчел трещит по швам, и не в последнюю очередь потому, что у их ребенка обнаружилось неизлечимое заболевание. Судя по всему, потрясение, которое Рэйчел пережила во время землетрясения, не прошло даром. Но Джонни и его проблемы меня волновали не больше, чем стул, на котором я сидела. Единственным мужчиной в мире, чьи дела я принимала близко к сердцу, был Габриэль, а тогда как раз гремела гражданская война в Испании, и он уехал на нее в качестве корреспондента, поставив меня перед фактом. Я готова была возненавидеть его – и в то же время понимала, что, если бы он был сделан из другого теста и плыл по течению, я бы, наверное, уже давно разлюбила его.

Шенберг поглядел на меня и свирепо фыркнул.

– Наверняка думаете, что, если бы вы были с ним, все бы сложилось по-другому, – проворчал он, имея в виду Джонни. Я промолчала. – Ладно, вернемся к нашим делам. Видели нашумевшую статью о дохлых кошках?

Речь шла о статье, которая была более известна как «Кассовая отрава» и содержала перечень звезд, чьи фильмы, по мнению прокатчиков, больше не имели успеха. Открывали его имена Греты Гарбо и Марлен Дитрих, продолжали Фред Астер, Мэй Уэст, Кэтрин Хепберн и другие известные актеры. Также были перечислены звезды, чьи фильмы, напротив, хорошо принимались публикой – к примеру, Кэрол Ломбард, Кларк Гейбл, Гэри Купер, Ширли Темпл[38] и я.

– Сколько вы дали этому писаке, чтобы он упомянул вашу фамилию? – желчно осведомился Шенберг.

– Не помню, сэр, – учтиво ответила я. – Но, возможно, я расплатилась натурой.

Шенберг вытаращил глаза и поперхнулся.

– Вы когда-нибудь дошутитесь, – проворчал он, доставая платок в крупную клетку и вытирая им рот.

– Мне понравился ответ Мэй Уэст, – сказала я. – Что единственный фильм, который принес неоспоримую прибыль в последнее время, – «Белоснежка и семь гномов», но доход был бы в два раза больше, если бы Белоснежкой была она.

– Болтовня, – отмахнулся Шенберг. – Если вы надеетесь, что из-за этой статейки я повышу вам зарплату, не надейтесь. Киноиндустрия сейчас в сложном положении, а вы у нас вовсе не единственная звезда. Вот, собственно, все, что я хотел вам сказать.

49

Я вернулась домой, в свой уютный особняк с белой мебелью и белыми телефонами, но я не могла скрыть от себя, что слова Шенберга меня взбесили. Сначала тебе говорят, что ты не единственная звезда, потом – что ты не звезда, а потом и вовсе перестают с тобой разговаривать. Потому что это Голливуд, и тут никто ни с кем не церемонится.

Фабрика грез? Три раза ха-ха. Асфальтовый каток по сравнению с Голливудом – образец гуманизма. Сначала вам внушают, что вы нужны, именно вы. Мы всегда открыты для новых идей, для свежих лиц! Но, оказавшись в Голливуде, вы быстро понимаете, что тут никто никому не нужен. Если от чего страдает Голливуд, то не от недостатка, а от переизбытка. Режиссеров – море, актеров – океан, статистов и то занесено в картотеки во много раз больше, чем нужно для съемок.

Все больше и больше взвинчивая себя, я вспоминала тех, кого время от времени встречала здесь, людей, которых Голливуд превратил в человеческие обломки. Вчерашние любимцы публики, они страдали, пили, пускались во все тяжкие и нередко кончали свои дни в нищете. Одних подвел возраст, других – легкомысленный образ жизни, третьих – то, что не назовешь иначе, чем судьбой. Карьеру Мэйбл Норман разрушил скандал с убийством ее знакомого, и через некоторое время она умерла от туберкулеза; Джона Гилберта, много снимавшегося с Гарбо, погубил звук – его голос не понравился публике, актер сломался и тоже умер два года назад[39]; Норма Фарр, с которой я играла в первом своем значительном фильме, после нескольких неудачных проектов стала пить и погибла в автокатастрофе. И что? Пожалел ли о них кто-нибудь, кроме самых близких людей? Джин Харлоу приносила студии миллионы, но ведь я же сама, своими ушами слышала после ее смерти следующий разговор продюсеров:

– На главную роль пригласим Джин Харлоу.

– Но она уже умерла!

– Значит, запросит меньше. Ха-ха-ха!

Продюсеры – люди, ощущавшие, что шагают по зыбкому песку, который в любой момент может превратиться в лезвие ножа, – развлекались шуточками. Но даже мои знакомые гангстеры не шутили так омерзительно.

Карусель продолжала вертеться. Я получала сценарии, выбирала те, которые мне подходили, проходила костюмные и прочие тесты, знакомилась со съемочной группой. Но я не могла отделаться от мысли, сколько еще мне осталось участвовать во всем этом. Тридцать один год – возраст, который для актрисы может стать переломным. Вчера ты любимица публики, а завтра хоп – и сразу помеха для кассовых сборов. Публике наплевать, что фильм – сложное блюдо, а актер – только один из ингредиентов. Если в марте 1940-го со мной не продлят контракт…

Однажды, когда я отдыхала дома после съемок, зазвонил телефон, и миссис Миллер сообщила, что со мной хочет поговорить миссис Блэйд.

– Разумеется, я отвечу, – сказала я. – Я давно ничего о ней не слышала.

От ее голоса у меня душа ушла в пятки. Я сразу же поняла, что человек дошел до края и что его надо спасать. По телефону она упорно не хотела говорить, в чем дело.

– Где вы сейчас? – спросила я. – Давайте я приеду, и мы спокойно все обсудим.

Апартаменты на Мелроз-авеню давно остались в прошлом. Теперь миссис Блэйд ютилась в каморке, которая как две капли воды походила на мое первое жилье, когда я только-только приехала в Лос-Анджелес. За окнами грохотали поезда. Кровать поднималась и убиралась в стену. Старая пишущая машинка занимала половину стола. Миссис Блэйд сказала, что она не может позволить себе машинистку, поэтому ей пришлось научиться печатать. Обе экранизации ее романов не имели особого успеха, продажи третьего романа провалились. Она не хотела договаривать, но я все же вынудила ее признаться, что сын с невесткой обобрали ее и выдавили в эту конуру. Она пишет рассказы, но никто не хочет их печатать. Сыну надоело оплачивать аренду, и он завел речь о том… может быть, она неправильно его поняла… но, кажется, он хочет отправить ее в дом для престарелых. У нее не осталось денег, когда-то она поручила сыну распоряжаться ее банковским счетом, и он… Может быть, сказала миссис Блэйд дрожащим голосом, у меня найдется для нее хоть что-нибудь… Она согласна на любую работу. Когда-то она помогла мне, и может быть, сейчас… Не договорив, она поникла седой головой, и по ее щекам покатились слезы.

– Конечно, я найду вам работу, миссис Блэйд, – сказала я. – Но мне больно видеть вас в такой обстановке. Я хочу, чтобы вы собрали вещи и переехали ко мне.

Миссис Блэйд залепетала что-то о неудобстве, о том, что она боится меня стеснять, но я, конечно, не стала ее слушать.

Миссис Миллер спокойно восприняла известие о том, что у меня появилась вторая секретарша. Однако вечером старая дама зашла ко мне.

– Вы ведь понимаете, мисс Лайт, что теперь вам придется всю жизнь о ней заботиться? Она как малый ребенок, абсолютно беспомощна. И в делах от нее не будет никакого толку.

– Уверяю вас, миссис Миллер, я все понимаю, – сказала я. – Вот вам чек на триста долларов. Поезжайте с ней завтра в магазин и помогите ей выбрать хорошую одежду, обувь, сумку, часы и прочее. Даже так: не хорошую, а самую лучшую, понимаете? Скажете ей, что секретарша звезды должна выглядеть солидно. Я не могу видеть ее в этих лохмотьях.

Миссис Миллер взяла чек, посмотрела на него и убрала в карман. Я ждала, когда она уйдет, но она не уходила.

– Знаете, – сказала миссис Миллер внезапно, – я очень рада, что не ошиблась в вас. Даже Голливуд не смог вас испортить.

Вскоре миссис Блэйд стала в доме кем-то вроде любимой няни. Она обожала моего брата и могла часами с ним возиться. Все было прекрасно, я начала сниматься в цветном фильме, считая дни до конца съемки, после которой я собиралась во Францию, к Габриэлю. Но все мои планы опрокинула война.

Я слала отчаянные телеграммы Габриэлю и говорила с ним по телефону, призывая его покинуть страну, пока не поздно. Если Гитлер одержит верх, всем, кто придерживался антифашистских взглядов, придется туго. Габриэль отвечал типично французскими заверениями, что он в Париже, а Париж – сердце Франции, и его будут защищать до последней капли крови. Знакомые французы, живущие в Лос-Анджелесе, уверяли, что у Франции сильная армия и что Гитлер еще пожалеет, что объявил войну. Мне говорили, что я паникерша, что женщины ничего не понимают в стратегии, тактике и военных действиях вообще. Линию Мажино не прорвать, Франции нечего опасаться. Вы ведь читаете новости, мадам? Немецкая армия стоит на границе, потому что она прекрасно знает, что наступление совершенно бесполезно. Линия Мажино…

Павел Егорович повесил на стену громадную карту Европы и каждый день, выслушав новости, колдовал над ней, втыкая цветные флажки и обозначая местонахождение армий. Однажды я вошла к нему и объявила, что съемки закончены, я отправляюсь во Францию.

– Таня, не делай этого, – сказал Павел Егорович серьезно. – Не сходи с ума.

– Во Франции все спокойно, – заметила я, удивленная его тоном. – Мне говорили…

– Таня, не слушай жалких брехунов. Я военный, я с немцами воевал – еще до того, как началась гражданская. Два Георгиевских креста мне не за красивые глаза дали… Немцы серьезно настроены отквитаться за поражение 1918 года. Лично я бы на Францию не поставил и ломаного гроша.

Я пробормотала, что Франция не одна и у нее есть союзники.

– Ну у нас тоже были союзники в борьбе с красными, – ответил Павел Егорович сквозь зубы. – Насмотрелся я на них в свое время… Твари они, а не союзники. Двуличные европейские твари: и слова-то всегда говорят правильные, да только всегда прикидывают, как бы тебя использовать, а потом продать подороже.

В мае 1940 года немецкие войска вторглись на территории нейтральных Бельгии и Голландии и, обойдя неприступную линию Мажино, обрушились на Францию. В июне Париж был взят. Связь с Габриэлем оборвалась. Несколько месяцев я надеялась, что ему удалось бежать, но Шарль Бернар, которому удалось скрыться и с бесчисленными трудностями добраться до Америки, развеял мои надежды. Габриэль был арестован и приговорен к расстрелу. Когда его выводили из дома, Франсуаза, очевидно, поняла, что происходит что-то страшное, выбежала на улицу и бросилась на солдат. Ее застрелили на месте.

50

В гнусный сентябрьский день 1940 года я отправила отчима с братом на какой-то фильм, отпустила прислугу, заперлась в ванной и перерезала вены. Спасла меня некстати вернувшаяся миссис Блэйд, которой показалось странным, что я захотела остаться дома одна. Студия прислала врачей, примчался Джонни, еще кто-то из киношного мира, а вскоре слухи докатились и до тех из моих знакомых, что не были связаны с кино. Однажды, проснувшись после смеси снотворного с успокоительным, которым меня пичкал доктор, я увидела Рэя, который сидел возле моей кровати и смотрел на меня.

– Я все равно это сделаю, – сказала я. – Я выброшусь в окно.

– Сколько угодно, – ответил Рэй с пугающим спокойствием. – Мы на первом этаже, ты даже ногу себе не сломаешь.

Я отвернулась и заплакала.

– Это из-за летчика? – спросил Рэй. Я не отвечала. – Слушай, он взрослый человек и сам выбрал свой путь. Сам! Ты не могла его спасти, ты вообще ничего не могла сделать. – Я всхлипнула. Рэй промолчал и решил зайти с другой стороны. – Мне сказали, ты несколько месяцев уговаривала его уехать из Франции. Он вообще тобой дорожил? Хоть немного? Если бы ты попросила меня о чем-то и я мог это сделать, я бы сделал. Тем более что ты не ради себя просила, а ради него.

– Если я попрошу тебя убраться, ты уберешься? – не выдержала я.

– Конечно.

– Тогда уйди.

– Ладно. – Рэй поднялся с места. – У Тони дочка родилась, он ее назвал Лорой. Придешь на крестины?

Его слова сбили меня с толку.

– Почему Лорой?

– Угадай с трех раз. Так придешь?

– Ну приду, – вяло сказала я. – А что там у тебя с этой… как ее…

– Джилл? То же, что и со всеми. – Рэй усмехнулся. – Я не планирую на ней жениться, если ты об этом.

…В конце концов я выздоровела (если так можно выразиться о трупе, который притворяется живым). Я закончила съемки в фильме, которые прервала моя выходка. Джонни приложил все усилия, чтобы о ней не стало известно прессе. Его отец хотел закабалить меня новым контрактом, но я не согласилась. Я видела, что Шенберг теряет чутье и что, если его вовремя не сместят, студию ждет банкротство. В свое время он не купил права на «Унесенные ветром» («публика – идиоты, но даже идиоты не пойдут смотреть фильм о гражданской войне, где герои – проигравшие»). Он терпеть не мог ту категорию фильмов, которую позже назовут нуаром и которая станет одним из открытий сороковых. Вкусы зрителей менялись, а Шенберг упорствовал в своих ошибках, что для продюсера смерти подобно. Я перешла на «Парадизио пикчерс», который предложил мне звездную ставку – сто пятьдесят тысяч долларов за фильм по сценарию, который я выберу. Для сравнения, дом в Голливуде в те времена можно было купить всего за двадцать пять тысяч.

На «Парадизио» мне предложили три сценария, все три – никчемные. В итоге я выбрала четвертый. Контракт Карсона со «Стрельцом» закончился, и он написал сценарий для меня, о невесте полицейского, которая оказывается между ним и гангстером, которого тот мечтает поймать. Гангстер собирался завязать и сделал пластическую операцию. Покончить с прошлым не вышло, потому что он сам стал свидетелем преступления, и за ним принялись охотиться другие гангстеры, понятия не имеющие, кто он такой. Студия обещала съемки в цвете, но сюжет стал ее нервировать, и в итоге ограничились обычной черно-белой съемкой. Оператор волшебно снял дым и туман, режиссер ненавидел павильоны и старался задействовать натуру по максимуму. По требованию студии сняли два варианта финала – один, в котором гангстер погибает, и другой, в котором он как бы погиб, но зритель понимает, что героиня дала ему скрыться. Я выдержала целую битву, чтобы оставили второй вариант, и на студии со мной перестали разговаривать – до того дня, когда стало ясно, что «Схватка хищников» имеет большой успех. Но я уже впала в свою привычную депрессию, и никакой успех меня не радовал.

В сущности, я пустила свою жизнь на самотек. У меня опять завязались отношения с Тони. Потом я с ним поругалась и стала жить с Рэем. В какой-то момент он стал меня пугать, и я опять вернулась к Тони. В промежутках у меня были какие-то… увлечения – не увлечения, но разные люди из мира кино, которые оказывались в моей орбите. Внуши человеку, что он второго сорта, и ты сможешь делать с ним что хочешь; но мне даже не надо было ничего внушать, потому что я планомерно занималась саморазрушением. Актер, который играл полицейского в «Схватке хищников», недавно признался в интервью, что во время съемок я была абсолютно профессиональной, а за пределами съемочной площадки – абсолютно невменяемой. Хуже всего было то, что я дала себя втянуть в дела Тони и по его поручению возила в Швейцарию чемоданы с деньгами. Фирмы Винса уже не хватало, чтобы отмывать доходы. Гитлер напал на Советский Союз, и Павел Егорович постоянно переставлял флажки на карте, показывая мне, как изменяется линия фронта. День ото дня он становился все мрачнее, потому что немецкая армия катилась лавиной, и казалось, что ее ничто не может остановить. Я побывала в Париже и подходила к дому, в котором жил Габриэль. Из трещины на асфальте рос одуванчик, я смотрела на него и думала, что где-то здесь, может быть, на этом самом месте, убили Франсуазу. На улицах развевались флаги со свастиками. Ходили парижане, словно ничего не случилось, и никто не прятал глаза. Я тогда очень отчетливо поняла, что вся болтовня о свободе не стоит ничего, если за нее не сражаются.

В Швейцарии флагов не было. Мирная, идиллическая, патриархальная страна, вышколенная обслуга в отелях, в банках – самые предупредительные служащие на свете. Однажды, когда я вернулась в отель после прогулки по берегу Женевского озера, портье сказал, что заходил какой-то господин и оставил мне письмо. Я не стала открывать конверт в холле, и правильно сделала. Когда я поднялась в свой номер и разорвала конверт, из него выпал сложенный вдвое листок, отпечатанный на машинке. В листок была вложена маленькая фотография размером с ладонь – Габриэль, исхудавший, весь заросший, за ограждением из колючей проволоки. Сердце у меня в груди сделало чудовищный кульбит, но я сумела овладеть собой и посмотрела, что напечатано на листке. Там было название церкви, время встречи и приписка: «Захватите фотографию с собой».

Ночью – встреча была назначена на следующее утро – я почти не сомкнула глаз. Во что меня втягивают? Не пожалею ли я, что иду на поводу неизвестно у кого? Я в тысячный раз принялась рассматривать фотографию. Она не походила на фотомонтаж, и я точно знала, что на ней был изображен именно Габриэль. Задолго до завтрака я встала и стала выбирать костюм, в котором пойду на встречу. Почему-то я сразу же поняла, что лучше мне быть как можно менее заметной. Я отказалась от макияжа и решила убрать волосы под шляпку. Позавтракав в номере, я покинула гостиницу и какое-то время кружила по улицам возле церкви. По-моему, я пришла почти за час до назначенного срока. Церковь была почти пуста. Я села возле прохода и приготовилась к долгому ожиданию. Несколько раз входили разные люди, кто-то зажигал свечи, кто-то молился. Время остановилось. Может быть, это чья-нибудь шутка, думала я. Розыгрыш звезды. Хотя кому я нужна? После «Схватки хищников» студия навязала мне проект, который с самого начала мне не нравился, но надо было платить налоги, и я согласилась. (Вы удивитесь, если узнаете, в скольких фильмах актеры снимаются лишь для того, чтобы платить налоги, алименты или содержать дом.) Фильм потерпел сокрушительный провал. Верная миссис Миллер пыталась спрятать от меня статьи, где обо мне говорили как об «угасающей звезде», но в Голливуде ничего не скроешь. Если ты не приносишь денег, ты никто. Ну-с, и вот итог: я превратилась в курьера гангстеров. Я представила себе, как знаменитая сплетница Стелла Питерс, которую боялись все звезды, потому что от ее писанины зависела их карьера, строчит в своей колонке: «Бывшая звезда Голливуда Лора Лайт связана с организованной преступностью», и, не удержавшись, хихикнула. Мои коллеги заискивали перед этой толстомордой выскочкой, дарили ей машины и драгоценности, покорно посещали вечеринки, которые она устраивала, но я ничего ей не дарила и никогда не была у нее в гостях. Просто после того, как Стелла написала обо мне какую-то гадость, Тони подстерег ее в ресторане, затащил в отдельный кабинет и сломал указательный палец, предупредив, что, если она еще хоть раз напишет про меня что-то оскорбительное, ей сломают шею. Бедняжка Стелла даже не подозревает, как ей повезло, что ею занялся Тони – Рэй бы сделал с ней что-нибудь похуже, одним сломанным пальцем она бы не отделалась. Конечно, она никогда не осмелится даже намекнуть в прессе на то, с кем я…

На скамью позади моей присела женщина, до меня донесся аромат ее духов. Она заерзала на месте, и внезапно я почувствовала, как ее сумочка осторожно коснулась моего плеча.

– Не оборачивайтесь, – шепнула незнакомка на довольно скверном английском. – Фотография с вами? Положите ее на скамью рядом с собой.

Изумившись, я выполнила ее требование. Незнакомка наклонилась вперед и бросила взгляд на фото.

– Спрячьте его, – шепнула она. – Через несколько минут я встану и выйду из церкви. Выходите сразу же за мной и следуйте на расстоянии в десять шагов. На улице ко мне не подходите. Вам все понятно? – Я хотела задать вопрос, но она нетерпеливо мотнула головой. – Все вопросы потом, потом, – скороговоркой проговорила она.

Я спрятала фото. Незнакомка сделала вид, что ищет что-то в сумочке, потом встала и, негромко кашлянув, двинулась к выходу. Я поднялась с места и пошла следом за ней, но киношная практика давала о себе знать, и я словно видела нас со стороны, глазами невидимого оператора. Вот иду я в бордовом костюме и бархатной шляпке, облегающей голову, а вот она. Светлое платье в темную крапинку, темная шляпка с вуалеткой, а вот сумочка могла быть и лучше. Туфли, впрочем, весьма элегантные. По походке я бы дала ей лет двадцать пять, но голос противоречил походке, он явно принадлежал женщине лет сорока. Соблюдая дистанцию, мы двигались по женевским улицам, пока кружным путем не подошли к старому дому. Незнакомка вошла в него, я двинулась следом за ней. Лифта нет, только лестница – странно, что я не слышу стук ее каблуков по ступеням. Я поднялась на второй этаж, недоумевая. Незнакомка исчезла. Я с досадой спросила себя, в какую историю меня угораздило вляпаться, – и тут дверь за моей спиной открылась, кто-то схватил меня за плечо и затащил в квартиру. Дверь захлопнулась. Я отскочила к стене – но нет, схватил меня не мужчина, такая сильная рука оказалась у женщины, за которой я шла. Она приложила палец к губам и поманила меня в гостиную. Стол, стулья, комод, в углу этажерка с фарфором, на стене – портрет какого-то патера. На одном из стульев сидел крупный, неповоротливый на вид человек лет сорока пяти в костюме, который казался ему тесноват.

– Вот она, – сказала женщина по-русски, кивая на меня.

– Пришла одна?

– Одна, я не заметила никого подозрительного.

Через мгновение я услышала, как в замке поворачивается ключ. Вошел парень рабочего вида и хмуро покосился на меня.

– Хвоста не было, – отчитался он человеку, сидящему за столом.

Тот молча кивнул, и парень удалился. Женщина отошла к стене и стала возле нее.

– Ну что ж, – сказал незнакомец, буравя меня взглядом, – давайте знакомиться. Надеюсь, вы не забыли русский язык?

51

– С какой стати мне его забывать? – довольно воинственно ответила я. По правде говоря, мне было немного не по себе, но я уже примерно представляла, с кем имею дело.

– Вот и хорошо, – одобрил незнакомец. – Как к вам лучше обращаться: Татьяна Коротич или Лора Лайт?

– Татьяна Коротич.

– Садитесь, Танечка. – Незнакомец встал и собственноручно отодвинул для меня стул. – Разговор будет долгим.

– А как к вам обращаться? – поинтересовалась я, усаживаясь на стул.

– Ко мне? – Он усмехнулся. – Иванов Иван Иванович. Устраивает?

– У меня вопрос, – начала я, извлекая из сумочки фото Габриэля. – Что это значит?

Человек, назвавшийся Ивановым, сел напротив меня и задумчиво потер подбородок.

– Мы подумали, вам будет небезынтересно узнать, что ваш знакомый жив, – сказал он.

– Его расстреляли, – мрачно промолвила я, гадая, во что меня пытаются втянуть.

– Приговорили к расстрелу, но в последний миг приговор отменили. Стараниями человека по имени фон Клюге, – уточнил Иванов. – Он давно знает Леруа и всегда им восхищался. Двоюродный брат фон Клюге входит в ближайшее окружение Гитлера. – Говоривший поморщился так, словно проглотил таракана. – В общем, ваш друг получил отсрочку.

– Где он сейчас? – хрипло спросила я.

– В тюрьме. Только не думайте, что фашисты занимаются благотворительностью. Видный летчик, писатель, журналист – голос такого человека кое-что значит. Один антифашист, переметнувшийся на их сторону, котируется больше оравы продажных писак. Все, чего фон Клюге хочет от Леруа – чтобы тот признал свои заблуждения. Дальше он будет писать статьи, восхваляющие Гитлера, выступать по радио, получать кучу денег и жить припеваючи. Как Вудхауз[40], например.

– Габриэль никогда… – начала я.

– Возможно. Но не забывайте, что мы говорим о людях, у которых… скажем так, имеется неограниченный арсенал средств убеждения. «Нет» в домашней обстановке и «нет», когда к твоей голове приставлен пистолет, это два совершенно разных «нет».

– Чего вы от меня хотите? – спросила я напрямик.

– Мне нужно заполучить некие бумаги, которые находятся в Лиссабоне, – ответил Иванов. – Человек, у которого они сейчас – ваш поклонник. Он смотрел все ваши фильмы по несколько раз. Вам будет легко втереться к нему в доверие, но я должен сразу же вас предупредить, что задание опасное. В прошлом этот господин уже раскусил не одного агента, так что вы очень сильно рискуете.

– Кто этот человек? – спросила я.

– Высоко