Book: Грустный гном, весёлый гном



Грустный гном, весёлый гном

Грустный гном, весёлый гном

Грустный гном, весёлый гном
Александр Турханов


Грустный гном, весёлый гном

Моей жене Виктории Лебедевой посвящаю


Лауреаты Международного конкурса имени Сергея Михалкова




Российский Фонд Культуры

Совет по детской книге России




Грустный гном, весёлый гном


Рисунки Ольги Боловинцевой




Грустный гном, весёлый гном
Дом на Тихой улице

Грустный гном, весёлый гном


В самом центре большого красивого города стоит старый двухэтажный дом. И в этом доме живёт Антошка с папой, мамой и бабушкой. Раньше, как рассказывала бабушка, это была дальняя окраина. Называлась она Тихой. Такое имя дала окраине речка Тихоня, что и сейчас здесь протекает.

Когда дом только построили, он был самым большим в округе. Его выстроили из серого камня, и он гордо возвышался над маленькими деревянными бараками. Жители бараков прозвали новый дом «генеральским», хоть никакие генералы там не жили. А жили самые обычные люди.

Постепенно город становился всё больше. На месте покосившихся деревянных домиков появились новые улицы, район застроили трёх-, четырёх- и пятиэтажками. И дом уже не был самым большим в округе. Но всё же его по старой памяти называли «генеральским».

Прошло ещё много лет, и вот уже трёх-, четырёх- и пятиэтажки пошли под снос. На их месте выросли огромные монолиты. Только «генеральский» дом всё стоял на прежнем месте. Первое время дома-великаны снисходительно смотрели на крохотный домик-гномик. «Гномик» боялся, что они могут двинуться на него и раздавить. Но шли годы. Великаны к маленькому соседу привыкли и совсем перестали обращать на него внимание. «Гномик» понял это и успокоился. Только иногда вздрагивал ночью всем своим старым, потрескавшимся телом. И вздыхал.

В доме было всего четыре квартиры – две на первом этаже и две на втором. Антошкина семья жила на первом. В квартире напротив – Самойловы, муж и жена. Но Антошка Самойловых редко видел. На втором этаже, над Самойловыми, обитал дедушка Илья. А над Антошкой когда-то давно, целых сто лет назад с хвостиком, жил знаменитый художник. В этой квартире он написал свои самые известные картины. Но сейчас там никто не жил. Потому что совсем скоро «генеральский» дом тоже должны были снести, и когда квартира освободилась, туда больше никого не поселили.




Грустный гном, весёлый гном
Войсы и игрушечное пианино

В детский сад Антошка не ходил. То есть он сначала пробовал ходить, целых два дня. Потому что папа считал, что ребёнок должен расти среди своих сверстников.

– Если ребёнок будет ходить в детский сад, – говорил папа убеждённо, – то организм на всякие вирусы выработает иммунитет. И в школе Антоха меньше будет болеть!

– Хотите угробить парня, не иначе. Нечего ему там делать! Пусть дома сидит. Целее будет, – возражала бабушка.

Мама смотрела то на бабушку, то на папу. И только головой качала.

Когда Антошку в первый раз отвели в детский сад, вечером мама сказала папе:

– Мне так его жалко стало, когда среди других ребят увидела. Он самый маленький в группе! Гномик просто…

– Подумаешь, маленький, – возразил папа. – Я тоже в классе самым маленьким был. Но ничего, вырос. И по росту обогнал даже тех, кому едва до плеча доставал… Вырастет и Антоха.

Но на третий день в саду Антошка сильно заболел. И болел ужасно долго – бронхитом.

Бабушка на родителей ворчала:

– Что я говорила?! Гробите ребёнка! Буду сама за ним присматривать: слишком он слабенький для сада вашего!

Мама и папа были так напуганы болезнью Антошки, что уступили и из детского сада сына забрали. Вот и получилось, что, пока мама и папа были на работе, Антошку воспитывала бабушка.




Когда Антошке исполнилось четыре года, бабушка отдала ему старое мамино игрушечное пианино.

– Боже мой! – воскликнула мама удивлённо, когда увидела. – И всё это время ты его хранила?!

– Раритет, – улыбнулся папа.




Грустный гном, весёлый гном


– Это вы, молодые, всё выбрасываете. Скоро и меня выбросите… – ответила бабушка и обиделась. Она знала толк в обидах и даже в самых обыкновенных словах могла отыскать для обиды серьёзную причину. Скажешь ей, к примеру, «иди чай пить» – а она уже сердится на что-то. Все давно к этому привыкли. Поэтому мама не стала спорить с бабушкой. Она рассматривала пианино, гладила крышку и улыбалась.

– Это пианино стояло в моём кукольном домике, – вспомнила мама. – Когда у кукол был праздник, они по очереди подсаживались к инструменту и играли вальсы.

Мама тюкнула по клавише. Раздался тихий звук, будто кто-то запел тоненьким голоском. Антошка прислушался. Потом сам тронул клавишу. Пианино и ему ответило – и голос его стал поувереннее и повеселее.

– Вот и тебя человечек дождался, – сказал папа. – Раньше с мамой играл. Теперь с тобой играть будет.

– Какой ещё человечек? – растерялась мама. – Опять ты что-то выдумываешь?

– Да так… – улыбнулся папа. – Потом расскажу.

Вечером, когда Антошка уже лежал в постели, папа зашёл к нему в комнату и рассказал сказку.

– Когда-то очень давно на земле жили два народа – люди, как мы, и невидимые глазу крохотные существа.

– А как они назывались? – спросил Антошка.

– Войсы, – ответил папа, немножко подумав. – Это были очень красивые существа. Особенно женщины. А ещё войсы умели летать. У них за спиной росли по два маленьких крылышка. Правда, летали они невысоко и небыстро. Вот какой это был народец. Бойсам жилось на земле трудно. Они были такие крохотные, что большие люди их не замечали. Например, побежит какой-нибудь человеческий ребёнок – и нескольких войсов раздавит. И они не успевали отскочить или отлететь в сторону – такие были маленькие и слабые.

Антошка слушал папу внимательно, не перебивал.

– Тогда войсы решили уйти жить в лес. Но и в лесу было не скрыться от людей. Вот придёт большой человек за дровами, взмахнёт топором, чтобы срубить дерево, – и парочку войсов зашибёт. А рассказать людям о своих несчастьях войсы не могли. Потому что были не только невидимы для людей, но и услышать их тоже было нельзя: они говорили так тихо, что звуки их голоса человеческий слух уловить не мог.

– Их, что ли, всех раздавили? – спросил Антошка испуганно. Ему было ужасно жалко маленьких беззащитных войсов.

– Нет, Антошка. Слушай дальше. Как-то собрались человечки на совет и решили улететь с Земли на другую планету, где никаких людей нет. Решили так: сначала самый сильный из них начнёт подниматься вверх, к синему небу. За его ноги ухватится другой, потом третий, четвёртый… Так они будут помогать друг другу и скоро долетят до какой-нибудь далёкой звезды. И вот войсы полетели. Кто-то из людей видел, как в безоблачном небе блеснула серебряная ниточка и погасла. Но этот человек подумал,




Грустный гном, весёлый гном


что мимо пролетела паутинка. Только ничего у войсов не получилось. Все они тянули друг друга за ноги – вниз. И самому сильному было всех тяжелее. Так что, не поднявшись даже выше деревьев, они шлёпнулись обратно на землю.

– Ударились?! – ужаснулся Антошка.

– Несильно, – успокоил папа. – Многие войсы были даже рады, что не удалось долететь до звезды: они любили нашу Землю – тёплое солнце, зелёные деревья и траву, синие реки и озёра. Им нравилось жить тут – но как сделать так, чтобы никто больше не погибал? Они опять собрались на совет. Стали думать. Думали долго-долго и придумали вот что… На Земле они поселятся в музыкальных инструментах. Так они не только спасутся от гибели, но и сделают, чтобы люди их услышали. И люди правда услышали!

– Как? – удивился Антошка.

– А очень просто! – ответил папа. – Войсы говорят с нами при помощи музыки. И в мамином игрушечном пианино тоже живёт крохотный человечек-войс. Ты нажимаешь на клавишу – и он тебе отвечает. Только ты пианино не ломай, чтобы внутрь заглянуть. А то знаю я тебя. Сам таким был – любопытным. Захочется на человечка взглянуть – и пианино разломаешь.

– Я не буду ломать, – пообещал Антошка серьёзно.

Пианино стало его любимой игрушкой. А для бабушки – «головной болью» и «страстью Господней». Антошка целыми днями на слух подбирал весёлые детские песенки из мультиков. Только ему иногда звуков не хватало, потому что клавиш на пианино было совсем мало. И тогда он начинал сочинять что-то своё. А ещё на старом мамином игрушечном пианино было очень трудно играть двумя руками – вечно они друг об друга спотыкались и мешали.

Дедушка Илья

Сосед со второго этажа, дедушка Илья, любил сидеть на лавочке перед подъездом. Одной рукой он опирался на тросточку, а другой разбрасывал хлебные крошки. И всегда вокруг было много птиц. Антошка знал от папы с мамой, что дедушка был когда-то дирижёром большого симфонического оркестра. И папа шутил, что дедушка теперь дирижирует птичьим хором.

Для Антошки у дедушки Ильи всегда был припасён подарок – конфетка, яблоко или мандаринка.

Однажды дедушка зашёл к ним домой и попросил папу помочь починить кран на кухне.

– С большим удовольствием, Илья Андреевич, – согласился папа. – Вот и Антоху с собой прихватим. Не возражаете?

– Буду очень рад, – ответил дедушка Илья.

– Заберите их от греха, – улыбнулась мама. – Я хоть догенералю спокойно…

Было воскресенье, и мама решила сделать в квартире генеральную уборку. А когда мама делала генеральную уборку, Антошке с папой всегда хотелось бежать из дома подальше – может быть, даже улететь на Луну.

– Это не мужчины со мной живут, – говорила мама, – а поросята! – И ругала за беспорядок на полках, сор в углах, жирные пятна на столе перед компьютером.

Поэтому папа и Антошка с радостью пошли на второй этаж чинить кран.



Грустный гном, весёлый гном


В квартире у дедушки Ильи играла тихая музыка и было сумрачно. Пока папа с дедушкой разбирались с краном, Антошка сидел в кресле-качалке и рассматривал комнату. Хотя стоял солнечный день, окна были задёрнуты плотными зелёными шторами, на столе горела лампа. Все стены были заставлены высокими, до потолка, книжными полками.

В углу стояло пианино с открытой крышкой и нотами на подставке. Антошка подошёл ближе. На корпусе пианино были вырезаны узоры, свет от лампы отражался в бронзовых подсвечниках, а клавиши были не белые, а светло-жёлтые. Антошка нажал клавишу и замер от восторга. Звук был живым и ласковым, совсем не похожим на глухое дребезжание кукольного пианино.

Антошка нажал другую клавишу. Потом ещё одну. И ещё…




Грустный гном, весёлый гном


– Поменять бы надо «ёлочку», Илья Андреевич, – сказал папа, возвращаясь с дедушкой в комнату. – А то рвануть может. И так уже еле дышит. Вы купите только, я вам живо поставлю.

– Спасибо, Гриша… – Дедушка Илья посмотрел на Антошку, замершего около инструмента. – Нравится?

– Раритет, – сказал папа. Он наклонился над подставкой для нот и прочитал: – «Циммерман», тысяча восемьсот девяносто пятый год… Ух ты! Я такого и не видел никогда. Немецкое…

– Это мне ещё от деда досталось. – А у нас, – улыбнулся папа и подмигнул сыну, – у нас непонятно что. Верно, Антоха?

– Мне ваша мама говорила, что Антон музыку любит, – сказал дедушка. – Давайте его послушаем.

Он выключил магнитофон, подозвал Антошку к себе, стал громко хлопать в ладоши – и велел повторять.

Это была смешная игра и совсем нетрудная. Антошка всё повторил – и выиграл. После этого дедушка Илья попросил, чтобы Антошка спел песенку. Антошка спел про кузнечика. После песенки нужно было повернуться к пианино спиной и не подглядывать. Это тоже была интересная игра: дедушка нажимал клавишу и просил Антошку эту клавишу найти. Потом стал нажимать клавиши по две, по три или сразу много и спрашивал, сколько он сейчас клавиш нажимает. Антошка ещё не очень хорошо помнил цифры, поэтому показывал на пальцах – две, четыре, семь – и ни разу не ошибся. Дедушка хвалил, говорил:

– Умница, внучек… – И повторял, уже для папы: – Это замечательно, замечательно!

И вот дедушка Илья нажал сразу девять клавиш, хитро посмотрел на Антошку и попросил сказать, сколько тут звуков. Услышав этот аккорд, Антошка заметно погрустнел, опустил голову и стал рассматривать пол под ногами.

– Не угадал? – тихо спросил папа.

– Здесь другое… – шепнул дедушка, внимательно глядя на Антошку. – Подождите…

Когда звуки совсем исчезли, Антошка поднял голову и посмотрел на дедушку.

– Красиво, правда? – спросил дедушка. – А сколько тут звуков? Сколько клавиш я нажал?

Девять – показал Антошка на пальцах.

– Правильно, что ли? – Папа с сомнением смотрел на дедушку Илью.

– Абсолютно! – улыбнулся дедушка.

– Ёлки-палки! – воскликнул папа удивлённо.

Тут в дверь позвонили. Это мама пришла за ними, позвала обедать. Она уже перестала убираться, и можно было без страха возвращаться домой. Дедушка Илья, когда уже стояли в коридоре, подарил Антошке книжку – «Маленькие прелюдии и фуги» Баха.

– Какие странные буковки! – удивился Антошка. – На жуков похожи.

– Это ноты. Видишь, музыку тоже можно записывать на бумаге, как сказку, – объяснил дедушка Илья.

Антошку волшебная книжка, в которой музыка написана вместо слов, заворожила. Он держал её двумя руками, раскрытую, и рассматривал.

– Скажи дедушке спасибо! – напомнила мама.

– Спасибо! – спохватился Антошка.

– У вашего сына очень хороший музыкальный слух, – на прощание сказал дедушка Илья. – На мой взгляд, абсолютный. Но важнее то, что он умеет вслушиваться в звуки. И очень на них откликается. Душой откликается, понимаете? А это уже редкий дар.




Грустный гном, весёлый гном


Учите его музыке обязательно. У нас талантливых много, да только наученных мало. Учите.




Грустный гном, весёлый гном


Дедушка посмотрел на Антошку весело, но и грустно тоже. И, как взрослому, пожал на прощание руку.




Грустный гном, весёлый гном
Подарок

Папа очень обрадовался, что дедушка Илья похвалил Антошку. Весь день он был взволнован. А вечером признался, что давно хотел отдать Антошку учиться играть на пианино.

– Почему именно на пианино? – спросила мама. – Мне, например, очень скрипка нравится.

– Потому что пианино – самый мужской инструмент, – гордо ответил папа.

– Почему это он мужской? – возразила мама. – Разве мало женщин на нём хорошо играют?

– Много женщин на нём хорошо играют. Но только все великие пианисты – мужчины.

– Так уж сразу и скажи, что все великие люди – мужчины, – улыбнулась мама. – А нам, женщинам, на них надо целый день у плиты трудиться, чтобы их величие не проголодалось.

– Зачем же целый день? Можно только три раза – на завтрак, на обед и на ужин.

– Это и есть целый день… – вздохнула мама. – И по-моему, никакое величие здесь ни при чём. По-моему, ты сам жалеешь, что в детстве музыкальную школу бросил. Вот и хочешь, чтобы сын за тебя теперь отдувался.

– А вот и не угадала! – не согласился папа. – Мы, мужчины, никогда о прошлом не жалеем!

Вечером, когда Антошка уже лежал в постели, папа зашёл к нему в комнату. Он всегда перед сном заходил к Антошке поболтать немного. Они стали говорить о дедушке Илье.

– Молодец Илья Андреевич, – сказал папа. – Спасибо ему большое. А я вот что сделаю… Сам куплю ему новый смеситель и поставлю. Пойдёшь со мной?

Антошка радостно кивнул. Папа пожелал ему спокойной ночи. А уже на пороге комнаты остановился и шёпотом признался, что мама права. Он действительно бросил учиться на пианино. Давным-давно, в третьем классе. И теперь ему ужасно жалко, что он тогда поленился.

– Ты уж не ленись, если учиться начнёшь, – попросил папа, уходя.

– Не буду, – пообещал Антошка. – А это долго?

– Долго, Антоха. Семь лет.

– Дольше, чем до Нового года? – уточнил Антошка.

– Гораздо дольше! – рассмеялся папа.

Папа ушёл. Антошка опять стал думать о дедушке Илье. Ему очень хотелось ещё раз сходить к нему в гости.

Но больше они дедушку Илью не видели. Назавтра скамейка перед подъездом была пуста. И на следующий день тоже. А ещё через день папа сказал Антошке, что дедушка заболел, его положили в больницу. Папа с мамой поехали навестить дедушку. Вернулись грустные. У мамы были заплаканные глаза. Папа, пока раздевался, хмурился и кусал губы.

– Помер? – спросила бабушка, сразу обо всём догадавшись.

Мама кивнула и опять заплакала.

А ещё через несколько дней к ним домой пришёл дедушкин племянник Константин. Они немного поговорили в комнате родителей. Потом папа с мамой вышли провожать гостя. Дядя Костя посмотрел на Антошку, взъерошил ему волосы и сказал:

– Дерзай, парень.

Когда он ушёл, мама обняла Антошку и сказала, что дедушка Илья подарил ему своё пианино. Сначала Антошка обрадовался, что дедушка жив, раз подарил пианино. Но мама грустно сказала, что дедушка умер. Но ещё когда был жив и лежал

в больнице, попросил дядю Костю насовсем отдать пианино Антошке.

На следующий день инструмент перенесли к ним домой и поставили в Антошкину комнату.

– Добрый человек Костя, – сказал папа. – Этот раритет таких денег стоит! Мог ведь продать. Но не пожадничал.

Весь вечер Антошка провёл за пианино. Мелодии получались и весёлые, и грустные. Но сегодня Антошке это не нравилось. Он, прислушиваясь к себе, пытался подобрать аккорд, что играл ему дедушка. Но не мог. А ему очень хотелось найти тот аккорд, потому что он был грустным и весёлым одновременно.




Грустный гном, весёлый гном



Как папа готовил Антошку в музыкальную школу

После того как в Антошкиной комнате появилось настоящее пианино, Антошка с папой часто играли в «дедушкину игру».

– Угадай-ка вот эту мелодийку, – говорил папа и нажимал несколько клавиш друг за другом.

Антошка сидел к инструменту спиной, слушал. Потом подходил к пианино и очень быстро, не задумываясь, находил звуки, которые сыграл папа, раз – и всё. Сначала папа сомневался, правильно ли повторяет Антошка, ведь слух у папы был так себе. Но потом придумал, как проверять сына. Перед тем как задать Антошке мелодию, он включал в телефоне диктофон. А потом, когда Антошка повторял, сверял с записью. И ни разу сын не ошибся.

– Класс! – восхищался папа. – Ну ты, Антоха, даёшь! Как же ты их слышишь?

Антошка объяснял, что узнать звуки очень просто, ведь они все разные, у всех клавиш разные голоса – весёлые, грустные, сердитые, ласковые. Но папа не понимал. И Антошке было очень жаль, что папа его не понимает. Но играть всё равно было интересно.

– Давай теперь я угадаю, – говорил папа и садился к пианино спиной.

Антошка не хотел обижать папу и нажимал не две, не три, а всего одну клавишу. Папа подходил к пианино. Начинал искать ноту, которая только что прозвучала, смотрел на Антошку, с сомнением спрашивал:

– Она? Нет?

– Нет, – качал головой Антошка.

Папа нажимал другую клавишу. Опять смотрел на сына.

– Не-а… – говорил Антошка и будто невзначай трогал, не нажимая, ту клавишу, которую искал папа.

– Ага… нашёл! – радовался папа и нажимал клавишу по подсказке. – Угадал?

– Угадал!

– То-то! – торжествовал папа.

– Опять подсказывал? – спрашивала мама, входя в комнату.

Папа подмигивал Антошке, Антошка – папе. И они хором отвечали:

– Нет!

Иногда и мама играла в «дедушкину игру». Угадывать отдельные звуки у неё получалось лучше, чем у папы. Но если Антошка собирался задать две клавиши, мама просила, чтобы они были недалеко друг от друга.

– Подожди-ка, – останавливал папа и включал диктофон.

Антошка задавал две ноты. Мама находила сначала одну, потом другую. Папа в диктофоне повторял запись, вздыхал. А мама с улыбкой смотрела на мужа.

Один раз бабушка тоже попробовала сыграть в «дедушкину игру». Антошка задал бабушке клавишу. Бабушка нажала другую и сказала убеждённо:

– Она!

– Не она, – возразил Антошка.

– Она! – повторила бабушка тоном, не терпящим возражений.

– Не она, мам, – поддержала Антошку мама.

А папа прокрутил в подтверждение диктофонную запись.

– Она! – сердито буркнула бабушка и вышла из комнаты, поджав губы.

– Почему бабушка сердится? – расстроился Антошка.

– Потому что она не угадала, – улыбнулась мама.

Поняв, что у Антошки и правда очень хороший слух, папа решил серьёзно взяться за подготовку к поступлению в музыкальную школу.

Он нашёл в Интернете адреса школ, зарегистрировался на разных преподавательских форумах. Музыкальных школ в городе оказалось много, и одна совсем рядом с домом, на соседней улице. Многие музыканты с мировым именем когда-то учились там. Требования для поступающих детей были в этой школе очень высокими. И папа заволновался: вдруг Антошку не примут?

– Там, поди, сплошь гении и вундеркинды учатся, – говорила бабушка, – а простых детей не берут.

– Что ты такое говоришь? – возражала мама. – А что, вундеркинд не ребёнок? Да он в первую очередь ребёнок!

Но бабушку, как всегда, было не переспорить.

В один из последних апрельских дней папа с Антошкой пошли посмотреть школу. Это было большое трехэтажное серое здание. Во дворе за железной оградой росли кусты и деревья. Дорожки были выложены тёмной плиткой. А среди деревьев и на дорожках играли дети. Это были самые обычные дети. И если среди них сейчас играли гении и вундеркинды, то они ничем не отличались от остальных.

Стали готовиться к поступлению. Папа вычитал в Интернете, что если ребёнок с самого раннего детства много слушает классической музыки, то ему легче учиться в музыкальной школе. «Такие дети, – читал вслух папа, – хорошо усваивают музыкальный материал. Хорошо слышат и понимают музыкальную фразу. И с ритмической организацией у таких детей, как показывает практика, больших проблем не возникает…»

Папа накупил много дисков с классикой. Он ставил диск в компьютер, сажал Антошку рядом с собой на диван. Они старались сидеть без движения и прилежно слушать. Но просто сидеть и слушать было ужасно скучно. Тогда они придумали передразнивать музыку. Например, звучит медленная мелодия – и они медленно ходят по комнате. Звучит быстрая – и они начинают бегать, прыгать, вскакивать на диван или ложиться на пол, когда музыка вдруг замирает… Но бегать и прыгать им тоже скоро стало неинтересно. Тогда они решили придумывать под музыку истории.

Началась эта игра с «Детского альбома» Чайковского. Звучала пьеса «Баба-яга». Антошка повязал на голову папин шарф, на плечи накинул мамин халат – и получилась настоящая Баба-яга.



Грустный гном, весёлый гном


Она стала кружить вокруг папы и заколдовывать его, делая зловещие пассы руками.

Потом началась следующая пьеса. Папа тут же расколдовался, достал из шкафа мамин резиновый пояс, в котором она утром зарядку делала, чтобы худеть.

– А я буду мужиком с гармошкой, – сказал папа и растянул пояс. – Помнишь, пьеса называлась «Мужик на гармонике играет»?

– Здорово! – крикнул Антошка.

Баба-яга закружилась вокруг мужика с гармошкой. А мужик своей музыкой отгонял Бабу-ягу и разрушал её злые чары. Пьеса звучала медленно и ласково, потому и персонажи кружились как в замедленной съёмке. Папа с Антошкой решили, что мужик всё же победил Бабу-ягу. И побеждённая Яга превратилась в жаворонка. Потому что следующая пьеса называлась «Песнь жаворонка». Жаворонок стал петь, а бывшая Баба-яга и бывший мужик с гармошкой – смотреть в потолок, как будто это небо, и слушать.




Грустный гном, весёлый гном


Пьесы в альбоме закончились. Папа быстро поставил другой диск. Звуки обрушились на них мощным потоком. И вот папа с Антошкой уже неслись в этом вихре – над горами, над лесами, а куда нёс их этот ураган – они не знали.

– Антошка-а-а! – кричал папа сквозь ураган, но голос его был едва слышен.

– Папа-а-а… я зде-е-есь! – кричал Антошка в ответ.




Грустный гном, весёлый гном


Они находили друг друга, брались за руки и уже вместе неслись в бешеном вихре. Пока не свалились, обессилевшие, на тихую лесную полянку. Отдышавшись, папа подошёл к компьютеру, вынул диск и прочитал название:

– «Полёт Валькирий». Вагнер. Круто! – сказал папа.

– Круто! – согласился Антошка.

– Совсем вы тут с ума посходили! – констатировала бабушка, заглянув в комнату.

Антошке с папой понравилось летать, и они ещё не раз летали под музыку Вагнера – к большому неудовольствию бабушки.

Но особенно им нравилась музыка, где можно было представлять разных героев – хороших и плохих. И чтобы хорошие и плохие герои друг с другом сражались. Поочерёдно Антошка и папа становились то Аладдином и джинном, то Шреком и Котом в сапогах, то смешариками – такие имена из любимых мультиков давал Антошка. Папа всё больше называл героев из русских сказок – и они с Антошкой превращались в Кощея Бессмертного, Ивана-дурака, Балду, Бармалея и даже в Серого Волка.

Однажды папа принёс диск с Пятой симфонией Бетховена.

– Сегодня здорово поиграем, – сказал папа. – Только это такая музыка… Ух, какая музыка! И надо имена героям дать преважнецкие.

Они стали думать, какие имена можно дать героям, чтобы они были достойны такой «преважнецкой» музыки, но, так ничего и не придумав, решили, что пусть герои называются просто – Добро и Зло.

В первой части симфонии Зло (его роль, конечно, досталась папе) приходит в комнату, где сидит на диване Добро – Антошка. И начинает на Добро нападать. А Добро растерялось, оно не ожидало от Зла такого коварства. Добро слабо отбивается. Зло становится всё сильнее и наглее. Но совсем одолеть Добро не может.

Во второй части Добро и Зло садятся за стол переговоров. Но Зло, от жадности, предлагает такие условия перемирия, что Добро на них согласиться никак не может.

В третьей части Добро и Зло зовут на помощь всех своих друзей.

В четвёртой части симфонии начинается Великая Битва.

Стоит ли говорить, что Добро, конечно, победило. И смертельно раненное Зло рухнуло на диван. Добро вскочило Злу на грудь, собираясь отпраздновать победу. Но вдруг что-то громко хрустнуло – и диван вместе с Добром и Злом повалился на пол. Потому что у дивана подломились передние ножки.

Мама ужасно рассердилась. Добро и Зло, опять превратившись в Антошку и папу, стояли перед мамой опустив головы и просили прощения. Потом они все вместе попытались починить диван, но ничего не вышло. Пришлось покупать новый, а старый выносить на помойку.

Вступительные экзамены

Антошке исполнилось шесть лет. Пора было поступать в музыкальную школу. Вступительные экзамены были в конце мая.

Уже с вечера мама нагладила сыну белую рубашку, пиджак, брюки. Приготовила галстук-бабочку. А папа начистил Антошкины туфли. У папы был свой способ чистить туфли. Мама называла его «долгоиграющим». Вечером папа густо намазывал туфли кремом для обуви. Потом, уже перед тем как ложиться спать, щёткой начищал туфли и снова намазывал. За ночь крем высыхал. Туфли покрывались тусклой тёмной коркой. Утром папа ещё раз надраивал туфли щёткой. Долго, пока кожа не начинала блестеть так, что в неё можно было смотреться, как в зеркало.

Экзамены начинались в три часа. Ради такого случая папа отпросился с работы на целый день. Мама сказала, что тоже уйдёт пораньше и встретит их уже в школе.

Утром, собираясь на работу, мама наказала плотно пообедать, а часа за два до выхода обязательно принять душ.

– Знаю я вас, – сказала мама. – Как начнёте беситься, будете все взмокшие. И за временем следите. Вы ведь можете не только про душ забыть, но и на экзамены опоздать. Документы я приготовила. На столе лежат.

– Не забудем. Не опоздаем, – пообещали в один голос папа и Антошка.

А папа добавил:

– И помоемся. Не волнуйся. По-мужски помоемся!

– Ну-ну! – усмехнулась мама и ушла на работу.

Антошке стало интересно, как это – по-мужски мыться? И чем этот способ отличается от женского? Но папа не стал объяснять, а сел за компьютер доделывать срочную работу. Папа работал технологом на заводе, где делали слуховые аппараты для слабослышащих людей. Завод готовился подписать контракт с итальянской фирмой. И теперь, говорил папа, надо срочно додумать кое-какие детали…

Антошка заскучал. Он послонялся по квартире. В бабушкиной комнате громко разговаривали по телевизору. Это бабушка смотрела сериал – ужасно глупый, про любовь. Антошка ушёл к себе, сел за пианино. Но играть не хотелось.

Включил компьютер. Загрузил игру «Тачки». Но играть в «Тачки» тоже было неохота. Тогда он подошёл к окну, стал смотреть на улицу. За окном тоже ничего не нашлось интересного. Моросило. Серое небо низко висело над крышами соседних домов, будто на улице не весна, а осень. Трава под деревьями была тёмная от дождя. Антошка лёг на диван, закутался с головой в плед. И заснул.

Разбудил Антошку папа.

– Вставай, Антоха! – крикнул он. – Вот мы с тобой балбесы! Хорошо, что мама позвонила. А то бы точно экзамен прошляпили. Я, представляешь, решил полежать немного – и заснул. Ну-ка бегом в душ! Быстренько, по-мужски!



Грустный гном, весёлый гном


И Антошка побежал в душ. Теперь он понял, что это за способ. Как будто ты не моешься, а уходящий троллейбус догоняешь – так пришлось всё быстро делать.

Потом наскоро пообедали всем холодным, оделись и побежали в школу на вступительные экзамены. Распогодилось: ярко светило солнце, весело распевали птицы. От утреннего скучного настроения не осталось и следа. Только кое-где на асфальте ещё не высохли лужи.

Во дворе школы их уже ждала мама.

– Что же вы? – укоризненно спросила она. – Чуть не проспали, да? Эх вы! Гриша, ты документы взял? Свидетельство о рождении, фотографию?

– Забыл!.. Я сейчас. Мигом. – И папа побежал домой.

– Хорошо, хоть недалеко живём… – вздохнула мама. – Ну вот что с вами делать?

Они вошли в здание школы. По широкой лестнице поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору к малому залу. Здесь было много народу. Антошка стал рассматривать ребят. Дети были одеты празднично и торжественно – мальчики в костюмах, девочки в нарядных платьях.

Двери открылись. В холл вышла молодая красивая женщина. Ласково погладила по голове девочку, которая стояла ближе всех, улыбнулась.

– Это Елена Владимировна, завуч, – шепнул кто-то рядом с Антошкой.

– Давайте начнём! – сказала Елена Владимировна. – Мы будем прослушивать детей по одному. Вы уж сами здесь решите, кто первым пойдёт, кто вторым…

Антошка хотел пойти первым, но мама его остановила:

– Надо папу подождать. А то он расстроится, что всё пропустил.

Вскоре прибежал папа.

– Не ходили ещё? – спросил он взволнованно.

– Тебя ждём, – ответила мама.

– Молодцы!

– Мы-то молодцы… А вот некоторые, которые документы дома забывают и чуть экзамены не просыпают… – начала было мама.

Но папа её не слушал.

– Сплошь гении и вундеркинды, – пробормотал он, разглядывая детей.

Но вот из зала вышел мальчик. Антошка поднялся со стула, отправился к дверям.

– Пошёл, что ли? – испуганно спросил папа.

– Ни пуха! – пожелала мама.

В небольшом зале было много преподавателей. Они расположились за столом. Антошка огляделся. На стенах висели портреты – только мужчины. А у рояля ожидала пожилая строгая дама в чёрном платье. Седые, почти белые её волосы были собраны на затылке в пучок, а на носу сидели очки с толстыми стёклами.

– Подойди, – позвала Антошку Елена Владимировна.

Антошка несмело пошёл к столу.

– Как тебя зовут?

Антошка сказал фамилию, имя.

– А на чём хочешь учиться играть, Антон?

– На пианино, – ответил Антошка.

– Так… Инструмент дома есть, – сказала Елена Владимировна, посмотрев в разложенные на столе бумаги. – Сейчас Манана Арчиловна тебя послушает. А потом ты опять подойдёшь к нам, хорошо?

Антошка кивнул, направился к роялю.

И вдруг, неожиданно для Антошки, строгая дама предложила поиграть в «дедушкину игру». Правда, она не сказала «дедушкина игра». А сказала, что будет нажимать одну клавишу, две или много, и Антошка должен сказать, сколько звуков она играет. И это было для Антошки так удивительно, что он растерялся. Манана Арчиловна играла. Антошка смотрел на неё, слушал и молчал.

– Что же ты молчишь? – спросила Антошку Елена Владимировна. – Не можешь услышать, сколько звуков?

– Мы в эту игру с дедушкой Ильёй играли, – ответил Антошка. – Только дедушка умер. А пианино мне подарил.

– В какую игру? – не поняла Елена Владимировна.

– Вот в эту, – объяснил Антошка. – Когда звуки угадывать!

– Раз ты уже умеешь играть, что же не отвечаешь? – улыбнулась Елена Владимировна.




Грустный гном, весёлый гном


Антошка пожал плечами. Манана Арчиловна сыграла две ноты. Антошка ответил – две.

Одну ноту – Антошка опять ответил. Тогда Манана Арчиловна сыграла три ноты. И Антошка ответил – три.

– Точно три? – уточнила Манана Арчиловна. – А может, четыре?

– Три, – ответил Антошка. – Только это легко. Вы мне больше сыграйте.

– Вот как? – улыбнулась Манана Арчиловна. – Хорошо. А теперь? – И нажала аккорд.

– Семь, – сказал Антошка.

– Верно! – обрадовалась учительница. – Ну а теперь?.. Отвернись только. – Она нажала на педаль и стала играть. Сначала сыграла две ноты, потом одну, потом три и сразу пять. И это было, как если бы в комнату входили люди – вдвоём зашли, потом один вбежал, за ним следом трое заскочили, а потом сразу пятеро влетели… Антошка слушал внимательно. И аккорд ему очень понравился – все эти люди-звуки были весёлые, они радовались и друг с другом шутили.

– Десять и ещё одна, – сказал Антошка. Он пока умел считать только до десяти.

– Какой умничка! – воскликнула Елена Владимировна.

Стали хлопать в ладоши. Манана Арчиловна хлопала – Антошка повторял и ни разу не сбился.

– Думаю, всё понятно, – обратилась Елена Владимировна к преподавателям. – Ты можешь идти, Антон. И передай родителям, чтобы подождали немного. Мне поговорить с ними надо.

– А песенку? – спросил Антошка.

Он помнил, что папа говорил – обязательно придётся петь. Так на одном форуме было написано. Они долго выбирали, какую спеть песню. Папа хотел, чтобы Антошка спел «Надежду». Это была папина любимая:


Светит незнакомая звезда,


Снова мы оторваны от дома,


Снова между нами города,


Звёздные огни аэродрома…



А мама возражала, что надо выбрать что-нибудь детское, про кузнечика например. Или «От улыбки хмурый день светлей…».

А папа спорил, что если «Надежду» не петь, то пусть поёт «Пробуждальную песенку». Эту песню он тоже нашёл в Интернете. Они с Антошкой выучили её и по утрам с удовольствием распевали:


По ресничкам бегают


Солнечные зайчики.


Просыпайтесь, девочки,


Просыпайтесь, мальчики,


Кати и Наташи,


Пети и Серёжи,


И кастрюльки с манной кашей,


Просыпайтесь тоже…



– А какую ты хочешь песенку спеть? – спросила Елена Владимировна.

– «Пробуждальную», – подумав, сказал Антошка.



– Давай послушаем.

Антошка запел. Манана Арчиловна стала ему аккомпанировать. Получилось очень красиво. И Елена Владимировна, и педагоги Антошке улыбались. А старенький учитель в очках даже подпевал.

В холле все стали оглядываться на Антошку. Папа смущённо сказал:

– Ну ты и горланил!

А мама обняла и тихо спросила:

– Не страшно было?

– Нисколечко! – бодро ответил Антошка.

Из зала вышла завуч Елена Владимировна. Она отвела Антошкиных родителей в сторонку. Антошка разговора не слышал, но понял, что говорят о нём.

Всю дорогу домой папа пересказывал слова Елены Владимировны – о том, что у Антошки прекрасные музыкальные данные и ему обязательно надо учиться, и про абсолютный слух. Ещё Елена Владимировна сказала, что Антошка будет учиться у Мананы Арчиловны. «Это наш самый сильный преподаватель!» – сказала Елена Владимировна. И папа, вспоминая эти слова, с гордостью говорил, что если в такой школе, где учатся сплошь гении и вундеркинды, отдают учиться к самому сильному преподавателю – это и правда здорово.

Шли мимо продуктового магазина. Папа крикнул, чтобы его подождали. И скоро вернулся с огромным арбузом.

– Этот арбуз целое состояние сейчас стоит! – всплеснула руками мама. – Не сезон же!

– Для сына мне ничего не жалко! – гордо ответил папа и подбросил арбуз над головой. Он красиво летел – как большой полосатый мячик.

– Разобьёшь! – вскрикнула мама.

– Да что мы, арбузов не носили, что ли?! – радостно ответил папа и ещё раз подкинул арбуз, нарочно повыше.

Арбуз пролетел сквозь папины руки и разбился об асфальт. Красная мякоть брызнула во все стороны, особенно папе на ботинки и на брюки. Хороший был арбуз, спелый.

Мама смотрела на остатки арбуза и едва не плакала. Зато папа, кажется, совершенно не огорчился.

– Что мы, разбитых арбузов не видели, что ли? – сказал он бодро и опять побежал в магазин, откуда через пять минут вынес новый арбуз – больше прежнего.




Грустный гном, весёлый гном

Первый школьный день

Первого сентября Антошку в музыкальную школу повела бабушка. Папа с мамой не смогли отпроситься с работы. Регистрация учеников начиналась в три часа. Но, как и предсказывала мама, бабушка долго собиралась – разогревала суп на плите, ела, одевалась, искала зонтик, – в тот день шёл дождь и дул холодный ветер. Вышли они только в начале четвёртого. Медленно шли по улице – у бабушки сильно разболелись ноги. Она ворчала всю дорогу: «Тащи теперь, бабушка, такую ношу…»

Но Антошка бабушку не слушал. Он бежал впереди.

Бабушка кричала сердито:

– Стой, Антон! – И приходилось то и дело останавливаться, ждать.

– Бабушка, – торопил Антошка, – ну мы же опоздаем! Уже, наверное, урок идёт!

– Пусть себе идёт. А мы что, не идём, что ли? – хмурилась бабушка.

– Бабушка… ну бабушка! – чуть не плакал Антошка. – Уже всё скоро закончится!

– Не закончится! – ворчала бабушка. – И не гони меня. Скажите спасибо, что вообще иду… Ох… сил моих нет на это смотреть. Смерти вы моей желаете, вот что…

В просторном холле школы стояли столы с табличками, на табличках были напечатаны фамилии, имена и отчества преподавателей. За каждым столом сидел учитель и отмечал своих учеников. Антошка уже знал, что будет у Мананы Арчиловны, и сразу побежал к ней.

– Добрый день, – улыбнулась Манана Арчиловна. – Все уже пришли. Вас ждём. Мы сейчас с Антоном пойдём в класс, познакомимся. А потом старшие дети друг другу поиграют.

И они с Антошкой пошли. А бабушка осталась внизу – ворчать и охать.

Класс Мананы Арчиловны был просторный и светлый. На окнах белые шторы. На подоконниках целый лес цветов в горшках. Два рояля помещались бок о бок. На стенах, как и в малом зале, рядком висели строгие портреты композиторов, под ними стояли скучные чёрные стулья, а в углу класса Антон заметил даже диван.



Грустный гном, весёлый гном


Три мальчика и четыре девочки обернулись к двери и теперь рассматривали Антошку.

Антошка застеснялся и спрятался за спину Мананы Арчиловны.

– Хочу вас познакомить с новым учеником, – сказала та и за руку подвела Антошку к ребятам. – Прошу любить и жаловать. Он будет учиться в нашем классе, и мы очень надеемся, что Антон покажет себя прилежным учеником. А теперь давайте поиграем. Ты, Антон, садись и внимательно слушай. Это наша традиция: Первого сентября ребята играют друг другу то, что было задано на каникулы. Тем более что Серёже Алдонину уже в октябре предстоит участвовать в конкурсе, и ему надо почаще обыгрывать программу на публике.

Антошка, пока Манана Арчиловна говорила, тоже рассматривал детей. Они были разного возраста, но шестилетнему Антошке все казались одинаково взрослыми. Кроме одного мальчика. Он был старше Антошки совсем ненамного. Мальчик показался знакомым. Тёмные длинные волосы были зачёсаны назад, брови и глаза на бледном лице выглядели словно нарисованными чёрной краской. Такие лица Антошка видел в мультиках: у эльфа из сказки «Дюймовочка» было такое лицо, ещё у Щелкунчика, когда он уже превратился в принца. Только те герои были светловолосые – вот и вся разница.

– Садись же, Антон! – сказала Манана Арчиловна. Антошка подошёл и сел рядом с мальчиком. – Давайте начинать. Начнём с тебя, Оленька. Выходи и объявляй программу.

Оленька – это была толстая девочка в очках – вышла к роялю и торжественно произнесла:

– Мендельсон, «Песня без слов».

Потом села и стала играть.

Антошка слушал и представлял, как ветер раскачивает верхушки деревьев, как тяжёлые грозные тучи наползают на небо, как сверкают молнии и вот-вот прольётся дождь. Такую грозу они застали с папой, когда возвращались на великах из парка. Они тогда едва успели выехать на шоссе и спрятались под стеклянным навесом автобусной остановки. Хлынул дождь стеной, заколотил по крыше. Папа не смог вкатить велик под навес целиком, и сиденье, заднее крыло, багажник мигом намокли, а переднее колесо и руль остались совершенно сухими. Антошка с папой тогда ужасно смеялись.

«Это разве песня?» – удивился про себя Антошка. Он думал, что песня – это когда люди поют.

Но ведь и гроза может петь песню, решил он и прошептал:

– Здорово…

– Что – здорово? – усмехнулся мальчик и тихо добавил: – Стучит как дура.

Антошка удивился.

Оленька закончила играть, неуклюже выбралась из-за рояля.

Следующим вызвали Сашу Подрезова. Он был высокий, худой и кудрявый – полная противоположность Оленьке. Саша тоже играл «Песню без слов», но это была другая песня.

Теперь Антошка увидел, как после грозы небо снова стало синим, выглянуло солнце и как они с папой, промокшие, немного озябшие, но и счастливые едут домой. Над деревьями, над крышами высоко в небе висит радуга. Папа оглядывается на Антошку, весело что-то кричит, а потом разгоняется и въезжает в самую большую лужу – и брызги окатывают его с ног до головы, а он смеётся. Антошка вслед за папой тоже въезжает в лужу. На миг становится страшно, потому что где-то на середине ему вдруг кажется, что это не лужа на дороге, а большой пруд и он, Антошка, едет не по асфальту, а по воде и сейчас ухнет глубоко вниз, на самое дно.

– Теперь ты, Коля… Мы с Колей сыграем концерт, который учили в прошлом году. – Манана Арчиловна села за второй рояль.

Коля был самый взрослый. Антошка заметил, что у него уже пробиваются над верхней губой усы.

– Прокофьев. Второй концерт для фортепиано с оркестром соль минор, – объявил Коля.

Они стали играть. Антошка замер. Мощные гордые звуки захватили его. Он вспомнил картину, которую видел летом, когда с мамой и папой отдыхал на море.

Тогда Антошка с родителями пошли смотреть картины в местную галерею. Больше всего Антошке понравилась картина, на которой бушевал шторм, а навстречу волне бесстрашно плыл в лодке человек. Волна была огромная, а человек маленький. И лодка у него была маленькая.

«Пап, а человек утонет?» – спросил Антошка.

«Выберется», – весело сказал папа и подмигнул сыну.

Потом Антошка всё смотрел на море, на настоящее море, и ждал, когда же начнётся буря, как на картине. Но буря так и не началась. Всё время, пока они отдыхали, стояла сухая и жаркая погода. Всего один раз ночью покрапал редкий дождик. Но утром опять светило солнце и весело пели птицы.

Только сейчас Антошка увидел не разгар бури, как на картине, а когда буря только начиналась. И как человек изо всех сил пытался уплыть от бури туда, где на горизонте ещё светило солнце. Но за его спиной уже закипало море, вспыхивали молнии, гремел гром, и вот уже чёрные тучи заклубились над самой головой человека. Всё же он не останавливал бег лодочки, то поднимаясь на волну, то обрушиваясь вниз, в холодную страшную яму, в которой отражались молнии. Но силы были слишком неравные. И вот вокруг человека поднялись, как скалы, громадные волны, неистовый ветер затрепал, закружил лодочку..




Грустный гном, весёлый гном


В какой-то момент Антошка не выдержал, вскочил. Он увидел, как громадная волна обрушивается на уставшего испуганного человека, срывает его с лодки – он летит в воду, и над ним смыкается море.

– Утонул! – крикнул Антошка.

– Вот псих! – рядом кто-то рассмеялся.

Антошка очнулся, посмотрел вокруг. Громко смеялся его сосед, другие ребята тоже улыбались. Не смеялась только Манана Арчиловна.

Антошка сел на место. Он вдруг почувствовал, что очень устал.

– Ладно, ребята, давайте продолжим, – сказала учительница и внимательно посмотрела на Антошку.

К роялю вышла следующая девочка. Но Антошка плохо её слушал.

– Что разорался-то? – шепнул ему на ухо сосед. Антошка не ответил.

– Ладно… проехали! – усмехнулся сосед. – Слушай, у тебя какой телефон?

– Телефон? – переспросил Антошка удивлённо.

– Ну да… Телефон у тебя какой?

Антошка достал телефон из кармана, протянул мальчику.

– Каменный век. Спрячь, не позорься, – сказал мальчик надменно.

Антошка сначала его не понял. Этот телефон подарили ему на день рождения папа, мама и бабушка. Это был его первый телефон. И Антошке очень нравилось, что вот у него есть свой телефон, как у взрослого. И он очень своим телефоном гордился.

– Только у лохов такие телефоны, понял? – не унимался сосед. – Во, смотри!

И он вытащил свой. Это был очень красивый телефон. Такой большой, что едва помещался у мальчика в ладони.

– Айфон, – сказал мальчик гордо.

Антошка вспомнил, что папа тоже мечтал купить себе такой. Но это было слишком дорого, и поэтому папа только вздыхал и говорил, что когда-нибудь они разбогатеют. И он тогда купит десять тысяч крутых айфонов, как Карлсон, а маме дублёнку, о которой она мечтает уже лет триста.

– Теперь ты, Серёжа, – сказала Манана Арчиловна. – Нам с Серёжей Алдониным предстоит выступать на очень серьёзном конкурсе. Серёжа молодец. Чтобы подготовиться, он на каникулах остался в городе, и мы всё лето занимались. Только в середине августа небольшой перерыв сделали. Объявляй программу.

Антошкин сосед спрятал айфон обратно в карман и гордо вышел к роялю.

Он объявил программу, стал играть. Но Антошка его плохо слышал, только следил заворожённо, как быстро бегают пальцы по клавишам. Ему было обидно, что Серёжка над его телефоном посмеялся.

Алдонин перестал играть. Подошёл и сел на прежнее место. Насмешливо посмотрел на Антошку. Антошка отвернулся.

Вечером папа с мамой пришли с работы весёлые. Мама купила торт, а папа – детское шампанское.

Когда они сели за стол и позвали сына отмечать Первое сентября, он подошёл к ним, положил телефон на стол, низко наклонил голову, прошептал:

– Вот… – И одним пальцем двинул телефон по столу к родителям.

– Ты что это, Антоха? – весело спросил папа. – Что такой пришибленный?

Антошка наклонил голову ещё ниже и шёпотом повторил слова Серёжки Алдонина:

– Только у лохов такой телефон…

– Что-о?! – удивился папа.

Мама подошла к Антошке, присела перед ним на корточки, заглянула в лицо:

– Что случилось, солнышко?

– Кто это тебе про лохов сказал? – Папа, кажется, рассердился.

– Там один мальчик был… Серёжа… Он сказал, что только у лохов такой телефон… – прошептал Антошка. – Пап, а тот человек утонул…

– Какой человек? Кто утонул? – растерялся папа.

– Помнишь, на картине, летом… Ты сказал, что он выберется. А он утонул… – Антошка поднял голову, серьёзно посмотрел на папу. – Там музыку играли. Я слушал. Он утонул, пап…

И тут Антошка неожиданно для себя почувствовал, что по щекам его текут слёзы.

– Добро пожаловать во взрослую жизнь… – вздохнул папа.

– Вы о чём вообще? – не поняла мама. – Можете толком объяснить?

Но папа ничего не ответил. И Антошка тоже промолчал.

Тогда мама прижала Антошку к себе, стала гладить его по голове и шептать ласковые успокоительные слова.

Как Антошка нарисовал утро

Антошка не любил просыпаться в воскресенье. Другое дело – в будние дни, когда папа и мама собирались на работу. В будние дни по утрам было шумно и весело. Папа, собираясь, каждый раз что-то терял. То и дело было слышно:

– Свет, где мои перчатки?

– Свет, а где мой свитер, тот, в чёрную полоску?

– Куда я рюкзак засунул? Светка, ты не знаешь, где мой рюкзак?

Мама вздыхала:

– Зачем человеку жена? Чтобы отвечать на вопрос «где?» – и находила папины перчатки, свитер и рюкзак.

Потом они всей семьёй садились за стол. И всегда папа спешил пересказать, что он недавно читал.

Темы были самые разные: о папуасах Гвинеи и о том, чем они любят завтракать, или о том, что инки выстроили очень чистоплотную цивилизацию. Например, если ребёнка ловили на улицах города чумазым, то приводили его к родителям и заставляли вымыть.

– В чане или в корыте, в чём они тогда своих детей мыли, я не знаю, – рассказывал папа, – а воду, в которой только что помыли сына или дочку, – выпить.

– Какой ужас! – говорила мама и выразительно смотрела на Антошку.

Антошка съёживался и потихоньку вытирал руки о штаны.

– Бах был очень весёлым человеком и любил застолья, – говорит, к примеру, папа.

– А что, Бах не человек? – спрашивает мама. – Почему бы ему не любить застолья?

– Тот-то и оно, – отвечает папа. – Когда я слушаю, например, его органную музыку, то мне кажется, что эту музыку не человек написал, а памятник.

– Ты ври, да не завирайся, – улыбается мама. – Тебя ребёнок слушает. А ребёнок, между прочим, музыкой занимается. Ну какой ещё памятник?

– Чугунный, – отвечает папа серьёзно. – Здоровый такой. В парике.

И Антошка живо представляет, как чугунный памятник подходит к пианино, со скрежетом садится на стул, и стул под ним ломается. Памятник встаёт с пола, уже стоя кладёт руки на клавиши, раздаётся звон и треск – это струны не выдерживают и лопаются, а клавиши проваливаются…

– Ты что замер, Антоха? – спрашивает папа.

Антошка срывается из-за стола и бежит к инструменту, открывает крышку, нажимает сразу несколько клавиш – и вот уже памятник, тяжело ступая, бродит по комнате, выходит в коридор…

– Антон, – кричит мама, – это что такое?!

– Памятник! – в ответ кричит Антошка из комнаты.

– Какой ещё памятник? – не понимает мама.

– Чугунный, – объясняет папа. – Антоха памятник Баха нарисовал. Ладно, пусть он с нами завтракать садится. Идите сюда вместе с памятником. И бабушку захватите: что-то она сегодня к столу опаздывает.



Было воскресенье. Антошка лежал в постели, и ему было грустно оттого, что папа и мама пока не проснулись. Слышно было только бабушку. Она готовила завтрак, гудела вытяжка на кухне, на плите что-то сердито шипело.

Тут Антошка вспомнил, что папа обещал покататься с ним по парку на велосипеде и покормить белок.

– Только если будет хорошая погода, – сказала мама строго.

– Что я, ребёнка в дождь потащу белок кормить? – ответил папа.

Антошка вскочил и подбежал к окну. Было ещё темно. Под светом фонарей дорога и машины, припаркованные на тротуаре, качели на детской площадке, стволы и ветви берёз и каштана были как нарисованные на тёмной бумаге. И люди, что шли мимо дома, тоже казались Антошке нарисованными. Ему захотелось раскрасить эту картинку – передать ритм шагов вон того дяденьки, что на ходу разговаривает по телефону, а голос его не слышен; и как со стоянки отъезжает машина, и как свет от её фар скользит по деревьям; и как обвешан разноцветными фонарями-окнами громадный дом напротив…



Грустный гном, весёлый гном


Но Антошка понимал, что если сейчас будет играть, то папа с мамой рассердятся. Он вздохнул, отошёл от окна, лёг в постель и стал представлять, как идёт дяденька по улице – как будто марширует: раз-два, раз-два. Антошка уже выучил этот размер, он назывался две четверти. А дяденьке навстречу, чуть припадая на переднюю лапу, в размере четыре четверти бежит собака: раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, – она торопится по очень важным собачьим делам. У дяденьки широкий шаг. У собаки – мелкий и стремительный.




Грустный гном, весёлый гном


Антошка «нарисовал» дяденькины шаги низкими, а потому тяжёлыми звуками. «Он ведь большой и тяжёлый», – подумал Антошка. А шаги собаки – высокими и быстрыми. Ритм шагов дяденьки и собаки зазвучали в Антошкиной голове так ясно и так ярко, что больше он уже не мог лежать без движения.

Антошка вскочил с дивана, пробежал по комнате, стараясь попасть в ритм собачьих шагов. Потом стал ходить медленно, изображая дяденьку с телефоном. Но не выдержал медленного темпа, начал опять бегать. Звуки в голове становились всё громче… И вдруг Антошка услышал ещё один ритм – свой собственный. Три мелодии-ритма свились сейчас в Антошкиной голове в один колючий комок.

Надо было что-то срочно сделать, иначе голова, так казалось Антошке, разорвётся и разлетится на мелкие кусочки. Или он задохнется – так ему трудно стало дышать.




Грустный гном, весёлый гном


Он быстро сел за пианино. Стал подбирать мелодии и ритмы, что сейчас кололи ему голову. Колючий комок сразу уменьшился – и скоро исчез совсем. Антошка выдохнул и перестал играть. И увидел, что на пороге комнаты стоят папа, мама и бабушка и смотрят на него. Антошка думал, что они будут ругаться. Но они не стали.

– Давай лапу, Антоха, – сказал папа. – Не знаю, что ты такое изобразил. Но звучало… обалдеть, как звучало!

Храбрая белка и бабушкино лето

День выдался яркий и солнечный. Но папа о своём обещании погулять с Антошкой и покормить в парке белок забыл.

Ему так понравилась Антошкина пьеса, что после завтрака он стал искать в Интернете программу для записи музыки и сканирования. Потому что Антошка повторить музыку не смог, когда папа попросил его ещё раз сыграть своё сочинение.

– Хорошо бы такую программу найти, чтобы звуки сразу в ноты переводились! – кричал папа маме. Мама в кухне мыла посуду. – Вот ты играешь, а компьютер сразу нотами музыку записывает… Здорово, правда?

– Очень, – отвечала мама. – Только Антошка на пианино играет, а не на компьютере. Не забывай.

– Это понятно, – говорил папа. – Потом что-нибудь придумаем. На диктофон запишем. Пока надо с программой разобраться.

Антошка томился рядом.

Один раз он попытался напомнить папе о прогулке, но папа был так увлечён поиском программы, что Антошку даже не расслышал.

– Слушай, Свет! – взволнованно кричал папа из комнаты в кухню. – Есть две нормальные программы. На форумах хвалят. Только надо понять, какая лучше. С кем бы посоветоваться?.. У тебя нет композиторов знакомых? Надо именно того, кто сам пишет. Нормального композитора. А то у нас композиторов развелось… Три аккорда знает – и уже композитор.

Антошка пошёл к маме.

– Что кислый такой? – спросила она.

Антошка в ответ только вздохнул.

– Видишь, что ты с папой сделал, – улыбнулась мама. – Всё утро как чумной. Отлично у тебя получилось, Антошка. Красиво. А что ты представлял, когда играл?

– Утро.

– Утро? Интересно… Вот ни за что бы не подумала.

– Мам… Папа говорил, что, если хорошая погода будет, поедем в парк. Белок кормить, – решился пожаловаться Антошка.

– Вот почему ты нос повесил. Так подойди и скажи папе.

– Я говорил… – вздохнул Антошка. – Только папа не слышит.

– Ещё бы он тебя услышал! – улыбнулась мама. – У него же сын – великий композитор… У твоего папы миссия теперь важная-преважная: музыку сына сохранить для человечества. Не волнуйся. Сейчас всё устроим. Вон какая погода хорошая. Нечего дома сидеть. Я мигом папу от компьютера отгоню. Поедете в свой парк. А я хоть спокойно поглажу и приберусь. Только просто так его не выманить. Надо что-то придумать…

Совсем немножко подумав, мама наклонилась к Антошке и прошептала ему на ухо:

– Я скажу, что ты хочешь сочинить пьесу о том, как вы катаетесь по парку…

– И кормим белок, – добавил Антошка.

– И кормите белок, – согласилась мама и вышла из кухни.



Сначала папа с Антошкой заехали в магазин, купили орешков и семечек. Орешки для белок, а семечки для птиц.

– Потому что белки семечек не едят, – сказал папа и добавил: – Наверное…

После магазина отправились в парк. Там было шумно и многолюдно. Старушки сидели на лавочках, по дорожкам мамы катили коляски, мужчины играли в волейбол на спортивной площадке.

Лаяли собаки, в ветвях деревьев громко распевали птицы, где-то недалеко играла музыка. Скоро Антошке с папой пришлось остановиться и сойти с велосипедов – трудно стало объезжать гуляющих по дорожкам людей. Пошли пешком.

– Бабье лето! – усмехнулся папа.

– Почему лето? – удивился Антошка. – Ведь сейчас осень!

– Так эту пору называют. Лето заканчивается, становится холодно. А после холодов – опять тепло. Ненадолго. Как будто лето заглядывает на несколько дней – попрощаться. Это время и называют «бабьим летом».

– А почему «бабьим»? – опять спросил Антошка. – Оно что, для бабочек?

– Для каких бабочек? – не понял папа. – При чём тут бабочки?

– Ну лето же бабье! Зачем тогда его так зовут?

– Да откуда ж я знаю? – пожал плечами папа. – Назвали, и всё… Вот в Германии это время «старушечьим» зовут или ещё «временем старых баб».

– Значит, это такое специальное лето для бабушек? – удивился Антошка.

– Вроде того. Потому, наверное, так его назвали, что некоторые растения опять цвести начинают. Уже совсем скоро зима наступит, а они цветут. Но вот почему в Северной Америке эту пору называют «индейской», это вообще непонятно…

– «Индейское лето»? – Антошка совсем запутался.

– Вот именно… А ещё есть такая примета: в первый день бабьего лета надо посадить на коня отрока и выехать с ним на охоту. Помнишь, в прошлое воскресенье мы с тобой ездили? Вот как раз первый день был… Древние индейцы верили, что если в первый день «индейского лета» отрок на коне покатается, то кони будут смелее, а собаки добрее и болеть не будут. Вот ты – отрок, а это твой конь. – Папа кивнул на Антошкин велосипед. – Кажется, выбрались… Ну что, в путь без страха и упрёка?



Грустный гном, весёлый гном


Они опять сели на велосипеды. Дорога пошла под горку. Папа лихо укатил вперёд. Антошка видел, как развеваются от встречного ветра папины волосы, как они на затылке закручиваются в тонкую косичку. Вдалеке на солнце сверкал пруд, и было больно смотреть на воду. Антошка всё набирал и набирал скорость. И уже становилось немного страшно от быстрой езды. Но и весело. И хотелось крикнуть что-нибудь индейское.

– Тормози! – закричал папа испуганно.




Грустный гном, весёлый гном


Он стоял на дорожке и поджидал сына. Антошка нажал на тормоза, медленно подкатил к папе.

– Молодец! – похвалил папа с облегчением. – Только маме не говори, что с крутой горки катались. А то она нам устроит…

– Не скажу, – пообещал Антошка.




Грустный гном, весёлый гном


Сейчас они ехали в ту часть парка, где в прошлое воскресенье видели сразу несколько белок. Чтобы добраться до «белкиного места», надо было объехать два пруда и пройти пешком по тропинке, которая была вся в ямах и рытвинах. Здесь они в прошлое воскресенье оказались случайно, в поисках мест, как говорил папа, где ещё не ступала нога человека. В этой части парка они действительно не встретили никого. Только белки прыгали по стволам деревьев, перебегали тропинки и совсем Антошку с папой не боялись. Но у Антошки с папой ни семечек, ни орешков тогда с собой не было.

Наконец приехали. Прислонили велосипеды к стволу. Папа себе в ладонь насыпал семечек для птиц, а Антошке сразу и семечек, и орешков для белок. И стали ждать. Сначала прилетели воробьи и синички. Они расселись на ветках, смотрели на семечки и орешки, громко гомонили, переговариваясь друг с другом, но подлетать не решались. Пока самый смелый воробей не сиганул к Антошке и не схватил орешек. Орешек был тяжёлый, из клюва выпал. Воробей за вторым орешком подлетать не стал. Упорхнул снова на ветку.




Грустный гном, весёлый гном


– Вот смешной! – крикнул воробью папа. – Семечки-то легче!

Но тут к папе и Антошке стали подлетать другие воробьи и синички, быстро выхватывать семечки и орешки и ещё быстрее разлетаться в стороны. А один раз к Антошке на руку сели сразу три синички. Схватили по семечке и упорхнули.

– Класс! – восхитился папа. – Зря мы, Антоха, фотоаппарат не взяли.

Прилетели голуби. Стали важно расхаживать вокруг и ворковать. Но пока ни одной белки видно не было.

И тут у папиной ноги вдруг шевельнулся серо-рыжий комочек.

– Папа, белка! – крикнул Антошка.

А белка прыгнула на папину ногу, проворно забралась по штанине до кармана куртки, вытащила оттуда орешек, спрыгнула на землю, добежала до ствола тополя и быстро-быстро стала подниматься, пока не пропала из виду.

– Во даёт! – воскликнул папа. – Но зачем в карман? Ей Антошка орешки протягивает, бери только, а она в карман…

– Классная белка! – похвалил Антошка.

– Глупая белка! – возразил папа. – Знаешь, как щекотно было?

– Храбрая белка!

Антошка рассмеялся. Ему было весело наблюдать, как белка лезет в папин карман. Антошка даже немного позавидовал папе. Он тоже хотел, чтобы белка залезла в его карман. Он на всякий случай незаметно высыпал туда немного орешков, пока папа смотрел в сторону. Но храбрая белка больше не приходила. Они ещё немного покормили птиц. А потом высыпали семечки и орешки на землю.

– Надо собираться, Антоха, – сказал папа, – а то скоро темнеть начнёт.

Когда уходили, Антошка всё оглядывался: не покажется ли опять та белка. Но суетились над рассыпанными семечками и орешками только синички, голуби и воробьи.

Про собаку и кошачий квартет

Была суббота. Антошка с папой возвращались из музыкальной школы. Антошка очень любил, когда папа отводил его или забирал с занятий. По дороге они часто играли в игру, которую папа называл «Песни улицы». К примеру, проедет мимо машина, а папа достанет телефон, включит диктофон и просит: – Угадай, Антоха, какая нота звучит! Антошка прислушается, назовёт ноту.

Папа тоже старательно прислушивался:

– Точно? Не ошибаешься? Ладно. Дома проверим.



Грустный гном, весёлый гном


Или просил послушать, как воробьи чирикают. Антошка опять прислушивался. Воробьи чирикали всегда на четырёх очень высоких нотах. Он называл эти ноты – соль, ми, ля, си.

Или, например, мимо катили детскую коляску, а в ней плакал ребёнок. Папа записывал плач, и Антошка опять называл ноты. Папа сомневался, качал головой. Но потом, когда приходили домой и сверяли всё на пианино, Антошка всегда оказывался прав. Он играл проехавшую машину, плачущего ребёнка, чирикающих воробьёв. Звучал аккорд. Папа прислушивался к этому аккорду. И аккорд ему нравился.

– Отлично, Антоха! – восхищённо говорил папа. – И ведь ни за что не догадаешься, что родился он из самых обыкновенных звуков, которые мы каждый день слышим: ребёнок заплакал, машина проехала, воробьи между собой поболтали… Но если это сыграть – красота!

Сегодня в «Песни улицы» не играли. Шёл дождь. Было холодно и сыро. Папа и Антошка спешили домой. Когда уже вошли в подъезд, от самых дверей квартиры на них с лаем неожиданно кинулась большая чёрная собака. Антошка с папой выскочили во двор и закрыли дверь. Растерянно посмотрели друг на друга.

– Откуда она взялась? – удивился папа.

Он приоткрыл дверь, осторожно заглянул в подъезд.

– На лестнице нет, – прошептал и стал медленно подниматься.

Но стоило ему ступить на лестничную площадку, собака опять залаяла на него. Папа проворно выскочил из подъезда, привалился к двери спиной.

– Что будем делать, Антоха? – спросил папа и достал мобильный телефон. – Свет, нас тут собака домой не пускает, – начал он объяснять маме. – Антоха со мной, конечно… А я знаю, чья это собака? Дура какая-то, а не собака. Разлеглась у наших дверей, на коврике. А подходишь – бросается. Да я понял уже, что входить пока не надо. Давай мы отойдём, а ты попробуй дверь приоткрыть. Только осторожно. Может, она тебя испугается и убежит?

Папа распахнул пошире дверь подъезда, подставил под неё камень, чтобы не захлопнулась.

– Давай, Антоха, отойдём подальше.

Папа за рукав потянул Антошку за угол дома. Стали ждать, не выйдет ли из подъезда собака. Но она не выходила. Зазвонил папин телефон.

– Здесь мы, за углом, – отвечал папа маме. – Нет, не выходит. Ну ещё бы… На улице дрянь, а не погода. Наверное, собака эта погреться в подъезд зашла. Двери, видимо, приоткрыты были, вот и забежала. Да почему сразу я-то забыл закрыть? А может, и я… Какая теперь разница?

Потом папа слушал трубку и кивал. А ещё потом сказал: «Хорошо!» – и пошёл к окнам квартиры. Антошка за ним.

– Возьмите колбасу. – Мама открыла раму, перегнулась через подоконник и передала папе довольно увесистый кусок. – Может, колбасой выманить получится. Только выманивайте подальше от подъезда. Чтобы заскочить успели.

Папа с сожалением посмотрел на колбасу и даже её понюхал. Это была его любимая – сырокопчёная.

– Ладно. Пусть подавится… – вздохнул папа.

Он отважно двинулся в подъезд и забросил колбасу на ступеньки. Но не рассчитал и попал на самую нижнюю. Папа с Антошкой опять заскочили за угол и стали ждать, но собака не появилась.

– Наверное, недолёт, – сказал папа. – Она запах не чует. Надо ближе.

Он вернулся в подъезд, подобрал кусок с нижней ступеньки, прицелился и забросил его на верхнюю. Но собака вновь не отреагировала.

– Свет! – Папа постучал в окно квартиры.

Выглянула мама.

– Давай ещё колбасу. Да побольше. И нарежь. Упрямая попалась собака, её одним кусочком не выманить. Надо прямо в пасть её наглую кидать. И когда она распробует…

Мама подала ещё колбасы, а папа спросил:

– А другой нет? Только эта? Может, не надо колбасу переводить? Может, она сырокопчёную не любит? Может, мяса ей дать?

– Мясо размораживать надо, – возразила мама. – Пока оно будет размораживаться, вы сами тут заморозитесь. Потом и вас размораживать придётся. Кидай колбасу, не жадничай.

– Эх, ладно… чего там, – вздохнул папа и опять вошёл в подъезд.

Антошка очень переживал за папу.

Собака снова залаяла – громче и страшнее прежнего. Папа выскочил, схватил Антошку и бросился за угол.

– Всё! – крикнул он гордо. – Сожрала. Я ей прямо под ноги кинул. Сейчас эта наглая рожа у нас как миленькая из подъезда выйдет!

Папа выложил от ступенек аж до самой дороги целую колбасную тропинку. Но собака не выходила.

– Ах так, да?! – рассердился папа. – Ну погоди! Всё равно тебя оттуда вытащу!

Папа достал телефон, вошёл в дом. И вдруг Антошка услышал душераздирающее кошачье завывание, а следом – громкий надсадный лай. Вылетел как ошпаренный из подъезда папа – коты, казалось, орут у него прямо в зажатом кулаке, – и почти сразу показалась собака. Она скалила зубы. На неё было страшно смотреть.

Кошачий мяв оборвался так же неожиданно, как начался.

Собака учуяла кусок колбасы у двери, съела его, заметила следующий. Да так и пошла от подъезда – от одного кусочка к другому, мимо скамейки и мусорки. Антошка с папой заскочили в дом и захлопнули за собой дверь.




Грустный гном, весёлый гном


До самого вечера только и разговоров было, что о собаке. Пересказывали во всех подробностях – и как она не пускала папу с Антошкой домой, и как мама металась от дверей к окну, и как за папу с Антошкой волновалась, а на собаку сердилась.

Только бабушке поучаствовать в приключении не удалось: она спала у себя в комнате и ничего не слышала. Ей рассказали про собаку, и бабушка стала ворчать, что могли бы её разбудить, раз такое дело. Она бы живо эту собаку выпроводила из подъезда – и колбасу бы не пришлось зря переводить.

– Как же ты додумался кошачий концерт включить? – удивлялась мама. – Я уж и забыла про него. Но придумал отлично. Только ты мог такое придумать!

Папе было очень приятно, что мама его хвалит. И они стали вспоминать летний отдых на море – как под окна домика, который снимали, по вечерам приходили коты петь свои кошачьи песни.




Котов было два – один рыжий, другой чёрный. Днём они прятались где-то, но, как только наступала ночь, приходили под окна домика, где жили Антошка, папа и мама, и до трёх-четырёх утра пели. Иногда коты резко обрывали пение, взвывали и начинали драться. А подравшись немного, опять голосили дуэтом.

Один голос был низкий и с хрипотцой. Другой – высокий, молодой, звонкий. Запевал всегда высокий, потом мелодию подхватывал низкий голос. Иногда они сливались и звучали на одной ноте, но потом вновь расходились.

– Во дают! – восхищённо говорил папа. – А здорово у них получается петь на два голоса. Это, братцы мои, полифония…

– О боже мой! – вздыхала мама. – Вы только послушайте его: коты орут, спать не дают, а он про полифонию рассуждает… Ты лучше придумай, как эту полифонию выключить. Очень спать хочется.

– Что-нибудь придумаем, – весело обещал папа.

В одну из ночей, когда коты горланили особенно громко и протяжно, папа записал их на телефон, потом включил запись. И вот уже не два, а четыре кошачьих голоса запели песню – двое в кустах под окнами, двое в комнате.




Грустный гном, весёлый гном


– Я этого не выдержу! – застонала мама и накрыла голову подушкой.

И вдруг коты на улице недоумённо притихли.

– Ага! – крикнул папа. – Ошалели, не иначе.

Уличных котов в ту ночь они больше не слышали.

Коты вернулись на следующий вечер. Но стоило папе услышать возню в кустах и первые пробные звуки, он сразу включил вчерашнюю запись. И уличные коты опять примолкли: им явно не нравилось петь квартетом. Вот дуэт – это совсем другое дело!

А потом они совсем перестали приходить под окна домика.

Вечером, когда Антошка уже засыпал, к нему в комнату, как обычно, заглянул папа. Они ещё раз поговорили о собаке. А потом Антошка решился сказать папе то, о чём подумал, когда они стояли за углом дома и ждали, выйдет из подъезда собака или нет.

– Пап, помнишь, я пьесу про утро сочинил? – спросил Антошка.

– Помню, – улыбнулся папа.

– В моей пьесе дяденька шёл. А потом я придумал, что ему навстречу собака бежала.

– Хорошая пьеса была! Жаль, что ты её повторить не можешь… – вздохнул папа.

– Это та самая собака нас домой не пускала! – доверительно сказал Антошка.

Папа с улыбкой посмотрел на сына:

– Собака, которую ты придумал?

– Да.




Грустный гном, весёлый гном

Двойки и заблудившаяся осень

Уже начался декабрь, а зима всё не наступала – почти каждый день шёл дождь. Но не такой, как летом, – радостный, светлый, с радугой над городом, а нудный, скучный дождь. Антошка сочинил уже много пьес про дождь и серый город. И все они ему не нравились.

Когда мама сказала, вернувшись с работы и стряхивая в коридоре капли дождя с зонта, что «осень в этом году затянулась», а папа возразил: «Не затянулась, а заблудилась», – Антошка сразу увидел картинку, которую искал и не находил в своих пьесах про дождь и осень.

Он представил, как осень бродит уставшая, сердитая, как она смотрит на дома, на дороги, заглядывает в подворотни, а потом бредёт по тротуарам прямо по лужам, волоча за собой тяжёлый, набухший от дождя плащ, и плачет, плачет от того, что у неё нет сил улететь из этого серого города.

Антошка услышал её шаги. И сочинил музыку про заблудившуюся осень.

Но хоть он и остался доволен, всё же мелодия звучала не совсем так, как ему бы хотелось. Антошка ещё и ещё раз её переделывал, но музыка не становилась лучше. Отчаявшись, он сыграл её маме. Ему больше нравилось первому играть папе. Но папа в тот вечер долго не возвращался с работы, а мама пришла пораньше.

– Мне нравится, – сказала мама. – Красиво. И грустно. Только ты разве забыл, о чём тебя просила Манана Арчиловна?

Антошка не забыл.

Два урока назад, когда Антошка стал играть гаммы, Манана Арчиловна его остановила. Она долго ходила по классу, заваривала себе чай, поливала цветы – и молчала. И чем дольше молчала, тем Антошка больше боялся той минуты, когда она заговорит.

– Вот что я хочу тебе сказать, Антон, – наконец начала учительница. – Ты талантливый мальчик. У тебя прекрасные музыкальные данные. Но ты совершенно не делаешь то, что я от тебя требую. На каждом уроке я тебя прошу: не опускай кисть, держи локоть. А ты?! Шлёпаешь по клавишам, как… Ну, не знаю, как кто… Пальцы растопыриваешь, кисть опускаешь… На каждом уроке одно и то же – начинаем с того, что исправляем тебе руки… потому что такими руками играть нельзя, пойми! Ты опять приходишь, и опять у тебя не руки, а крюки… Вот на прошлом уроке мы всё с тобой исправили. И руки ты стал прилично держать, и звук появился. А сегодня? Что произошло? Признайся честно: вместо того чтобы играть упражнения, опять сочинял что-то?

Антошка опустил голову.

– Что молчишь? Сочинял или нет?

Антошка, не поднимая головы, кивнул.

– Так я и знала. Что на этот раз?

– Про белку, – признался Антошка. – Как она к папе в карман лезет.

– В карман? Зачем в карман? – не поняла Манана Арчиловна.

– Ну за орешками же! А ещё про дождь и осень.

– О боже!.. – вздохнула учительница. – Да пойми, милый мой, ты же себе только хуже делаешь, что не хочешь учиться грамотно играть. Между прочим, очень многие великие композиторы были также и великолепными пианистами. Шопен, например. Сергей Васильевич Рахманинов, Сергей Сергеевич Прокофьев… Значит, так. – Учительница остановилась перед Антошкой. – Я тебе запрещаю сочинять музыку. По крайней мере, пока. Научись сначала грамотными руками играть!

Окончание разговора слышал Серёжка Алдонин. У него урок начинался сразу после Антошкиного. Услышав, что Манана Арчиловна запрещает Антону сочинять музыку, он ухмыльнулся.

Манана Арчиловна поставила Антошке за урок двойку. Вечером позвонила маме и долго ей по телефону жаловалась. Говорила о постановке рук, о приёмах игры на фортепиано, о том, что надо сначала научиться играть, а уже потом музыку сочинять. Мама слушала учительницу, кивала, соглашалась. Потом стала говорить Антошке, что учительница права, что надо её слушаться, иначе его из школы исключат.

На следующем уроке Манана Арчиловна опять ругала Антошку. А когда пришёл Алдонин, она Антошку не отпустила и сказала, чтобы он остался смотреть, как они будут заниматься, – и не просто слушал, а следил за Серёжиными руками.

– В октябре на конкурсе Серёжа занял второе место, – сказала Манана Арчиловна Антошке. – Это прекрасный результат.

– Ничего и не прекрасный! – буркнул Серёжка. – Я лучше играл! Почему мне первого места не дали?

– Серёжа, я ведь тебе объясняла… – вздохнула Манана Арчиловна. – Иногда одной техники бывает мало. Конечно, технически ты играл лучше. Зато твой соперник – проникновеннее. Это тоже очень важно!

– Всё равно несправедливо! – сказал Серёжка. – У меня пьесы сложнее были!

Антошка удивился, что Алдонин не боится спорить с преподавателем. Сам Антошка Мананы Арчиловны побаивался: она была ужасно строгая.

– Оставим этот разговор! – сказала Манана Арчиловна. – Уверена, ты перестанешь обижаться и сделаешь правильные выводы. А теперь давай прекратим болтать и начнём работать.

Они играли концерт Баха на двух роялях – Манана Арчиловна на одном, Алдонин на другом. Опять готовились к какому-то конкурсу. Закончив произведение, Манана Арчиловна с Серёжкой стали отрабатывать отдельные места. Иногда Алдонин посматривал на Антошку, ухмылялся. От этих взглядов и ухмылок было неуютно.

И вот Антошка опять пришёл на урок с невыученным заданием. В эти дни он мало играл гаммы. Он пытался найти такое сочетание звуков, которое нарисовало бы портрет заблудившейся в городе осени. Но сколько бы красок-звуков он ни добавлял, портрет не казался ему похожим.

Манана Арчиловна, не дослушав до конца домашнее задание, встала из-за стола, молча посмотрела на Антошку и вышла из класса.

Антошка испугался. Он сидел за инструментом, трогал, не нажимая, то одну клавишу, то другую. По подоконнику стучал дождь. Было слышно, как где-то наверху кто-то здорово и быстро играет гаммы.

Дверь открылась. Вернулась Манана Арчиловна.

– Тебя Елена Владимировна к себе приглашает, – сказала она. – Пойдём, я тебя провожу.

Они медленно пошли по коридору. В каждом классе звучала музыка, то весёлая, то грустная, задорная, печальная и даже строгая, сердитая… И опять Антошка услышал, как где-то играют гаммы.

Подошли к кабинету Елены Владимировны. Манана Арчиловна открыла дверь, пропустила Антошку вперёд.

– Я пойду, Елена Владимировна, – сказала она, не входя.

– Конечно, идите, – Елена Владимировна посмотрела на Антошку, – мы сами поговорим… Здравствуй, Антон. Проходи.

Садись на диван. А я сейчас… – Она вышла вслед за Мананой Арчиловной в коридор, прикрыла за собой дверь.

Антошка был в кабинете завуча впервые. С любопытством огляделся. Кроме дивана здесь стоял стол, вдоль стен были расставлены стулья, как везде в школе, а на стенах вместо портретов висели грамоты в рамках. Ещё в кабинете стоял инструмент, которого раньше Антошка никогда не видел, – он был похож на пианино, но только маленькое. Не такое крошечное, какое было у мамы для кукол, но и не такое большое, как подарил дедушка Илья. Крышка инструмента была открыта. Клавиши Антошку удивили – те, что на пианино были белыми, на этом инструменте были чёрными, а чёрные – белыми. Странное маленькое пианино наоборот.

Антошка подошёл, нажал чёрную клавишу. Звук был тихий, будто стеклянный. Ещё было странно, что вот он держит клавишу, а звук уже исчез, растворился в воздухе. И это было не так, как на пианино. На пианино, если держишь клавишу, звук не пропадает сразу, а долго замирает, пока не исчезнет совсем.

Антошка опять нажал клавишу. Стеклянный звук повторился и пропал. Антошка взял стул, подставил к инструменту, сел и заиграл «Заблудившуюся осень». Теперь музыка звучала именно так, как ему хотелось, – звуки были лёгкими и прозрачными, нежными и печальными.

Антошка доиграл до конца. В кабинет вернулась Елена Владимировна.

– Нравится инструмент? – спросила она.

– Очень.

– Это клавесин… А что ты сейчас играл? Своё новое сочинение?

Антошка кивнул.

– Красиво! – похвалила Елена Владимировна. – Как ты его назвал?

– «Заблудившаяся осень». – Заблудившаяся? – удивилась Елена Владимировна. – Где же она заблудилась?



Грустный гном, весёлый гном


– В городе. Она ходит по улицам и не может найти дорогу домой.

– В городе она была в гостях? – улыбнулась Елена Владимировна.




Грустный гном, весёлый гном


Антошка задумался. Ему понравилась мысль, что когда-то осень прилетела к ним в город в гости – на праздник. В самый разгар веселья ей вдруг захотелось побыть одной. Она ушла далеко от площади, где было шумно и весело. Но в городе было много домов, улиц, проспектов, площадей – она потерялась. И теперь ходит по городу и никак не может найти ту улицу, где оставила свою карету и крылатых коней, когда прилетела на праздник.

– Была в гостях, – прошептал Антошка.

– Красивая музыка, – ещё раз сказала Елена Владимировна. – Только мне о другом с тобой поговорить надо. И то, что мне придётся тебе сказать, меня не радует…

Елена Владимировна, как и Манана Арчиловна, стала говорить, что в школе учатся в первую очередь играть, а не сочинять и что он попал в класс к одному из самых сильных преподавателей города. Но вдруг остановилась на полуслове, внимательно на Антошку посмотрела.

– Ты меня слушаешь?

Антошка не ответил. Он заворожённо смотрел на клавесин. И слов Елены Владимировны почти не слышал. Вернее, слова слышал, но смысл понятен ему не был. В голове у него ещё продолжал звучать голос этого странного пианино наоборот.

Сначала он проиграл в уме пьесу про осень. Потом услышал совсем другую мелодию. Голос инструмента, что играл новую мелодию, хоть и был ему знаком, но он не помнил, где мог слышать его раньше. А вот подыгрывал этому голосу клавесин. Антошке очень понравилось, как эти два голоса звучат вместе, и сейчас он пытался вспомнить, где мог раньше слышать первый голос. Это было очень-очень важно – вспомнить.

Елена Владимировна поднялась с дивана. Подошла к столу.

– Ты меня не слышал… – вздохнула она. И добавила, будто обращалась к кому-то, кто был сейчас рядом, но для Антошки невидим: – Как с этим ребёнком разговаривать?

Антошка молчал.

– Слушай, Антон, ты разве к Александру Петровичу на занятия по композиции не ходишь? Он ведь занимается с ребятами, которые пробуют сочинять музыку.

Александр Петрович был тот старенький преподаватель, который на вступительных экзаменах подпевал Антошке.

– Не хожу.

– Господи… Как же так получилось? – удивилась Елена Владимировна. – Уж кому, как не тебе, к нему ходить! Там очень интересно. Александр Петрович, между прочим, сам очень хороший композитор. У него занятия по субботам. Я поговорю с ним. А ты в субботу приходи обязательно. Слышишь? Обязательно. А теперь иди, Антон. Не переживай. Всё будет хорошо.

Антошка встал, пошёл к двери. Но на пороге ещё раз оглянулся на клавесин. Как ему хотелось, чтобы такой инструмент был у него дома!

Потом всю дорогу, пока шли домой и бабушка, по обыкновению, жаловалась на «эти проклятущие ноги», на «эту проклятущую сырость» и на «эту проклятущую зиму», у него в голове всё звучал голос клавесина и тот, другой, – и он всё никак не мог вспомнить, где же мог его слышать.

Дома Антошка сразу подошёл к пианино и стал играть «Заблудившуюся осень». Но теперь, после того как он поиграл на клавесине, звучание его раздражало. Антошка бросил играть. Сердито сел за компьютер гонять в «Тачки». А потом решил: пока не узнает, что за инструмент подпевал клавесину, сочинять ничего не будет.

До следующего урока Антошка играл гаммы, учил этюды и пьесу под названием «Медведь», которую ещё раньше задала Манана Арчиловна. Учительница была очень довольна. На уроке она похвалила Антошку, сказала: «Вот всегда бы так!» – и поставила пятёрку.

А в субботу, после занятий по хору и сольфеджио, Елена Владимировна сама пришла за Антошкой и увела его в класс, где занимался с ребятами основами композиции Александр Петрович Вересов.

Портрет

В классе уже собрались ребята, но Александра Петровича пока не было. Антошка огляделся. Среди учеников он узнал Оленьку, Сашу Подрезова и Серёжку Алдонина. Другие не были ему знакомы.

А ещё он обратил внимание на светловолосую девочку. Она ласково посмотрела на него и улыбнулась. Антошка сразу подошёл к ней и сел рядом.

– Меня зовут Катя. А тебя Антошка. Ты учишься у Мананы Арчиловны. Я о тебе слышала, – сказала Катя.

Когда в класс пришёл Александр Петрович, Елена Владимировна представила ему нового ученика. Александр Петрович пожал ему руку, сказал, что очень рад с ним поработать. Елена Владимировна ушла. Начался урок.

– Чтобы нашему новому коллеге было понятно, о чём пойдёт речь, – начал Александр Петрович, – я коротко расскажу суть домашнего задания. Надо было на эту мелодию подобрать аккомпанемент..

Александр Петрович подсел к роялю и сыграл стремительную радостную мелодию. Антошка сразу представил, как её поёт сам Александр Петрович, весело посматривая на учеников сквозь очки. Антошка даже увидел про себя, что песенку эту петь Александру Петровичу высоко и голос его то и дело срывается. Александр Петрович прокашливается и опять пытается повторить тонким высоким голосом мелодию песенки.

– Вот такая мелодия, – сказал Александр Петрович. – А теперь давайте посмотрим, как вам удалось над ней поработать.

Ребята выходили, играли. И каждый раз Антошка, иногда сразу, иногда с трудом, узнавал мелодию, что наиграл Александр

Петрович. Кто-то играл громко, кто-то тихо, кто-то грохотал так, что мелодию за аккомпанементом не было слышно вовсе, а кто-то, наоборот, очень громко вёл мелодию, и тогда терялся аккомпанемент. Антошку очень огорчило, что Катя, которая ему так понравилась, плохо справилась с заданием. Она подыграла мелодии какими-то жидкими и скучными звуками.

Последним был Серёжка. Он вышел к роялю. Насмешливо поклонился, сел, заиграл. Но простая и ясная мелодия Александра Петровича теперь звучала так, будто злой карлик выскочил на сцену, стал вопить, верещать, кривляться и корчить рожи. Рояль под Серёжкиными руками грохотал и взвизгивал, и Антошке хотелось зажать уши руками и даже глаза закрыть, потому что он боялся, что ножки рояля не выдержат, подломятся и корпус рухнет Серёжке на ноги.

Алдонин закончил играть, встал и поклонился.

Кто-то из ребят похлопал, кто-то захихикал. Антошка посмотрел на Катю. Увидел, что ей Серёжкина пьеса не понравилась. Ему это было приятно. Потому что ему тоже не понравилась пьеса.

– М-да-а… – протянул Александр Петрович задумчиво. – Что ж… Такая интерпретация тоже имеет право на существование. Только ты, Сергей, неправильно понял моё задание. Я просил подобрать аккомпанемент. Ведь очень многое зависит от того, кто аккомпанирует солисту. Представь, что ты поёшь песню. А кто-то тебе подыгрывает. И от того, как тебе подыгрывают, будет зависеть, допоёшь ли ты до конца или бросишь на полуслове. А ты нам сейчас показал свои технические навыки. Техника у тебя хорошая, спору нет. Только к мелодии и аккомпанементу, над которым я просил вас поразмышлять, твоя игра никакого отношения не имеет.

– Да ну… Тоже мне мелодия! – усмехнулся Алдонин.

Антошка заметил, как при этих словах Катя бросила на Алдонина быстрый сердитый взгляд. И как Александр Петрович растерянно посмотрел на Серёжку сквозь очки.

И вдруг Антошка понял, что если мелодию, которую задавал Александр Петрович, сыграть не в мажоре, а в миноре и в медленном темпе, то может получиться очень красиво. И пьеса эта будет как музыкальный портрет. Катин портрет.

Антошка сам не заметил, как поднял руку.

– Да, Антон? Хочешь что-то сказать? – спросил Александр Петрович.

Антошка кивнул. От волнения у него вдруг пропал голос.



Грустный гном, весёлый гном


– Говори, не стесняйся, – подбодрил Александр Петрович.

– Можно, я тоже попробую? – решился Антошка.

– Хорошо, попробуй. Возьми ноты. – Он протянул Антошке нотную тетрадь. – Ты ноты читать уже умеешь?

– А что это вы ему ноты даёте?! – возмутился Серёжка. – Нам ноты не давали! На слух заставляли подбирать.

Александр Петрович собирался что-то ответить, но Антошка перебил:

– Не надо ноты!

Он подошёл к инструменту, сел. И как только увидел клавиши, волноваться сразу перестал. Ещё раз прослушал про себя мелодию, потом заиграл ее в миноре. И аккомпанемент придумался сразу. Потому что Антошка представил, будто это Катя поёт грустную песенку, а он ей подыгрывает. Только надо было играть так, чтобы не заглушить тихий Катин голосок. Играть было легко. Ни одной фальшивой ноты он не взял. И закончил удачно – мелодия сама вывела его на аккорд, которого он не знал прежде. Это был какой-то очень сложный и красивый аккорд из семи нот… Антошка внимательно к нему прислушался, стараясь запомнить, – и слушал до тех пор, пока звуки не исчезли совсем. Только тогда он убрал руки с клавиатуры и посмотрел сначала на учителя, потом на Катю.




Грустный гном, весёлый гном


– Ничего себе! – услышал Антошка голоса за спиной.

Ребята стали аплодировать. Все, кроме Алдонина. Серёжка смотрел на него, и взгляд был сухой и колючий. Антошку окружили ребята. Стали говорить, что он круто играл и что он «суперский».




Грустный гном, весёлый гном


Александр Петрович тоже похвалил Антошку. Сказал, что ему такое «решение задачи» очень понравилось.

– Но скажи, почему ты в миноре стал играть? Ведь установка была на мажор?

Антошка пожал плечами.

– Вот и я тоже хочу пожать плечами, – улыбнулся Александр Петрович. – Но знаешь, а ведь ты прав. Я вот слушал тебя и понял, что эта мелодия именно в миноре раскрывается вся… Именно в миноре все её грани начинают светиться. А теперь вот в чём хочу вам признаться, ребята… Мелодия эта – моя. Это главная тема скрипичного концерта, над которым я сейчас работаю. Но теперь и не знаю, что делать… – Александр Петрович вздохнул, посмотрел на Антошку. – Представляешь, что ты натворил, мой юный и талантливый друг? Какую шутку со стариком сыграл? Ведь всё теперь придётся переработать!

Александр Петрович сказал это – и рассмеялся. Все тоже стали смеяться. Только Алдонин презрительно посмотрел на Антошку и фыркнул:

– Композитор!..

Гость

Зима пришла в город в середине декабря. В тот вечер на улице бушевала метель, дул сильный ветер. От ветра дрожали стёкла в оконных рамах.

Пока мама не вернулась с работы, Антошка с папой решили приготовить «сладкую картошку». Они очень любили «сладкую картошку». Готовить её было просто. Надо перемолоть печенье в мясорубке. В железной миске разогреть сливочное масло. В большую салатницу высыпать печенье, туда же налить масло, разбить два яйца и добавить варёную сгущёнку. Потом всё это перемешать, налепить картошек и засунуть в морозилку.

– Вот будет у нас новая квартира… – говорил папа, ставя противни с «картошкой» в морозилку. – А в квартире – балкон. Они на морозе да на свежем воздухе знаешь как замёрзли бы? Ух как замёрзли! Можно было бы зубы сломать – вот как замёрзли бы!

Но балкона не было, и «картошку» пока морозили в холодильнике.

Мама очень не любила, когда папа и Антошка сами готовили «картошку». Она ругалась и говорила, что потом приходится отмывать не только мужа и сына, но и всю квартиру. Потому что, куда бы она ни посмотрела, везде были жирные пятна – на полу, на ручках дверей, на столах в кухне и в комнатах. И даже на велосипедах в коридоре.

Папа с Антошкой пытались маме возражать. Они клялись, что были очень аккуратны и после «картошки» сразу мыли руки. Но мама вела их по квартире, показывала «картошечные» следы. И папа с Антошкой только пожимали плечами – как эти следы могли оказаться, например, на выключателе в Антошкиной комнате, ведь они туда даже не заходили.

Папа молол в мясорубке печенье. Антошка рассказывал папе о том, как он понимает мажор и минор. Из комнаты звучал вальс Шопена.

– Тональности – это как настроение, – объяснял Антошка. – Мажор – весело. Минор – грустно.

– Настроение, значит… – Папа вертел ручку мясорубки. – А если мне весело, но не очень? Так бывает. Например, весело, но и немного грустно. Или грустно, но и весело тоже. Какая это тональность будет? Мажор или минор?

Антошка задумался. Сказать словами, какая это будет тональность, он не мог. Вот найти такой аккорд на пианино – это просто. Или сочинить музыку, чтобы и грустная, и весёлая одновременно, – тоже несложно. А словами сказать, какая это будет тональность, – очень трудно. Потому что часто в одном музыкальном произведении можно услышать сразу много тональностей.

Вдруг папа и Антошка услышали очень-очень странные звуки. То есть не сами звуки были странные – странно было, что они доносятся из Антошкиной комнаты. Это было громкое чириканье. Они открыли дверь и застыли на пороге.

На крышке пианино сидел волнистый попугайчик. Он посмотрел на людей, перелетел на люстру, потом на шкаф, со шкафа на подоконник. И опять громко чирикнул.

– Ёлки… – озадаченно сказал папа.

– Ух ты! – радостно крикнул Антошка.

Он протянул руку и медленно пошёл к попугайчику. Брюшко у того было зелёное, головка, спинка, крылья серо-полосатые, а клюв жёлтый. Антошке очень хотелось погладить попугайчика. Но тот, как только Антошка приблизился, вспорхнул с подоконника и уселся на люстру.



Грустный гном, весёлый гном


– Вот это гость так гость!.. Откуда ты взялся? – удивился папа. Но заметил открытую форточку и добавил: – Ага, понятно. Хотя всё равно непонятно… Зима ведь, зимой попугаи по городу не летают. Впрочем, по нашему городу они и летом не летают. Наверное, удрал.

Попугай перелетел на пианино. Антошка близко подошёл к нему, медленно и осторожно протянул руку, попытался дотронуться. Но попугайчик громко чирикнул и опять сбежал на люстру.

– Шустрый, – сказал папа. – Что же нам с тобой делать? От кого ты удрал?

– А может, он не удрал, – предположил Антошка. – Может, он ничейный и на улице живёт?

– Нет, Антоха, такие птицы на улице не живут, как воробьи или голуби. На улице он бы долго не протянул. Наверное, кто-нибудь клетку открытой оставил. И форточку. Он и решил на волю слетать, свежим воздухом подышать. А дорогу домой забыл. А может, его кошка хотела сожрать, когда хозяева клетку забыли закрыть. От кошки и удирал. Надо нам что-то с этим беглецом делать. Поселить его для начала где-то надо, а то опять удерёт. Уже от нас. И замёрзнет. Вообще-то нужна клетка с жёрдочкой, с дверкой… С чем там ещё? Знаешь, я никогда не жил с попугаями, – признался папа.




Грустный гном, весёлый гном


– И я не жил, – кивнул Антошка.

– Так что будем делать? Давай думать. Надо до утра его как-то пристроить. А утром… Эх, завтра рабочий день… Но всё равно, вечером надо беглеца вернуть хозяевам.

Антошка удивлённо посмотрел на папу.

– А ты думал! Его, может, ищут. Ведь понятно, что ручной, домашний. Вон какой ухоженный.

– Может, оставим? – робко спросил Антошка.

– Нет, Антоха, не проси. Нельзя так. Надо поискать хозяев. Может, он из нашего дома? От Самойловых сбежал? Наверху нет никого, Костю я с тех пор не видел, как тебе пианино притащили… Точно, от Самойловых гость. Подожди-ка, я сейчас… – Папа быстро вышел из комнаты.

Антошка стал смотреть на попугайчика. И попугайчик иногда бросал на Антошку быстрые взгляды. Но с люстры никуда не улетал. Наверное, чувствовал себя под потолком в безопасности.

Вернулся папа. Он поставил перед Антошкой небольшой ящик с ручкой наверху.

– Это я у соседей взял. Попугай этот – не их попугай. Зато они мне вот что дали. «Мы, – говорят, – только недавно её купили, она ещё новая». Через неделю кота своего повезут к ветеринару.

– А что это? – не понял Антошка.

– Переноска для котов, – сказал папа. – Вот наш беглец здесь и поживёт пока.

– Как – для котов? – спросил Антошка испуганно.

– Чего испугался? – улыбнулся папа. – Кота же здесь нет. Вот смотри!

Папа щёлкнул замочком, ящик открылся. Антошка увидел, что низ ящика деревянный. А верх состоит из пластмассовых прутьев. Дверца тоже была из прутьев.




Грустный гном, весёлый гном


– Видишь, кота нет, – повторил папа.

Но Антошка продолжал недоверчиво смотреть на переноску, будто там всё же есть кот, но только он так хорошо спрятался, что его не видно.

Папа сходил на кухню, принёс воды в блюдечке, кусок батона. Поставил блюдечко с водой в переноску, накрошил хлеба на дно.




Грустный гном, весёлый гном


– А теперь давай его ловить! – скомандовал папа и подпрыгнул, сгоняя попугайчика с люстры.

Попугайчик метался по комнате, а они за ним бегали. Он то перелетал на пианино, то опять взмывал к люстре, а потом, истошно чирикая, бросился к раскрытой форточке. Папа с Антошкой хором закричали, чтобы он не смел вылетать на улицу.

– Замёрзнешь, дурак! – Папа подскочил к форточке и захлопнул её перед самым попугайским клювом.

– Не улетай, пожалуйста, не улетай! – уговаривал гостя Антошка.

Попугайчик, будто послушавшись, развернулся и опять полетел к пианино, потом на полку с книгами, а с полки, быстро трепеща крылышками, понёсся к дивану. Но, не долетев, вновь взмыл к люстре, с люстры перепорхнул на шкаф. Антошка с папой бегали за ним, спотыкались, роняли всё, что попадалось на пути, но не сдавались.

На грохот в комнату заглянула бабушка и поинтересовалась, что это за погром они тут устроили.

– Бабушка, мы же попугая ловим! – выпалил Антошка.

Бабушка выразительно повертела пальцем у виска и закрыла за собой дверь. Никакого попугая она не заметила.

От этой сумасшедшей беготни они скоро вымотались, повалились на диван. А попугайчик перелетел со шкафа на пианино и как ни в чём не бывало стал чистить пёрышки.

– Вот наглец! – сказал папа. – Ну что ты носишься? Мы ведь тебе добра желаем. А ну давай ещё раз попробуем поймать эту птицу счастья!

– Почему птицу счастья? – не понял Антошка.

– Так в песне поётся: «Птица счастья завтрашнего дня прилетела, крыльями звеня…» Ой! – Папа споткнулся о провод от компьютера и растянулся на полу. – Фу… уморился я что-то, – сказал он, устраиваясь поудобнее. – Давай отдохнём.

– Давай, – согласился Антошка и лёг рядом.

Но вот в коридоре хлопнула входная дверь: мама пришла с работы. Антошка с папой вскочили с пола, бросились к маме, стали, перебивая друг друга, рассказывать о попугайчике.

Мама посмотрела на незваного гостя, улыбнулась. Потом достала из кармана носовой платок. Осторожно, чтобы не вспугнуть, подошла к попугайчику, ловко накинула на него платок. Взяла его, сразу присмиревшего, в руки.

– Сюда, что ли? – спросила, показав на переноску.

Папа с Антошкой молча за ней наблюдали. На вопрос только кивнули. Мама посадила попугайчика в переноску, закрыла дверцу.

– Долго носитесь? – спросила мама, обводя взглядом комнату и определяя степень разрушений.

Но папа с Антошкой на это ничего не ответили. Только посмотрели друг на друга и пожали плечами.

Решено было на семейном совете написать объявление о найденном попугайчике и развесить у ближайших домов – пусть хозяева прочтут и заберут свою птицу. После ужина Антошка с папой стали думать, что написать в объявлении.

– Объявление должно быть простым и содержательным, – сказал папа и включил компьютер.

Он быстро набрал текст, распечатал и дал Антошке прочитать. Текст был такой:




Найден попугай породы «волнистый».

Описание внешности:

зелёное брюшко, серо-полосатая голова, клюв жёлтый.

Хозяев просим обращаться с 18.00 до 20.00 по телефонам




(тут были сразу три телефона: папин, мамин и домашний).




Спросить Светлану или Григория.




Внизу папа тоже написал телефоны, несколько раз поперёк листка. Получилось самое настоящее объявление, как на доске у подъезда.

– Как тебе? – спросил папа. – Всё понятно?

Антошка кивнул.

– Тогда помогай. Ножницы бери, надрезай бумагу, чтобы людям было удобнее телефоны отрывать.

Антошка взял ножницы и стал помогать папе. Но ему было грустно расставаться с попугайчиком.

– Сколько нам объявлений надо? – Папа, кажется, не замечал, что Антошке грустно. – Давай посчитаем. Домов вокруг штук десять. Дальние не в счёт: так далеко такой попугай не мог улететь, крылья коротки. Значит, десять… В каждом доме, допустим, по четыре подъезда, кроме двух башен, в которых по одному. Это сколько же получится?.. – Он задумался, подсчитывая в уме. – Тридцать четыре… Ого!

Папа вздохнул и посмотрел за окно. На улице всё ещё бушевала метель. Антошка понял, что папе очень не хочется выходить из дома. Но всё же папа включил принтер. Когда тот перестал гудеть и выбрасывать листки с объявлением, папа пошёл одеваться. Антошка бросил надрезать бумажки и тоже стал собираться.

– Куда это вы? – удивилась мама.

– Объявления вешать, – ответил папа, прыгая по коридору в одном ботинке.

– Значит, так… Сейчас вы никуда не пойдёте, конечно. А вот завтра, – мама строго посмотрела на папу, – поедешь на работу и расклеишь свои объявления.

– Не успею.

– До работы расклеить не успеешь, после работы дорасклеиваешь. А теперь – спать!

И Антошка с папой пошли спать – потому что иногда с мамой спорить бесполезно. А сегодня был как раз такой случай.




Грустный гном, весёлый гном

Ляминор

На следующий вечер папа привёз клетку для попугая. Это была просторная клетка с двумя жёрдочками, подвешенными к верхним прутьям на тонких лесках, с «поилками» и «кормилками», пристроенными по бокам.

– Это чтобы руками в клетку не залезать, – сказал папа. – Здесь ему будет хорошо.

– Ты объявления развесил? – спросила мама подозрительно.

– Развесил…

– Все тридцать четыре?

Папа промолчал.

– Половину?

Папа опять промолчал.

– Вообще не развесил?

– Развесил. Девять.

– Девять? Почему девять?

Папа пожал плечами.

– Ну ладно… хоть что-то, – вздохнула мама, – а то нам попугая только не хватало.

– Кому надо, тот найдёт, – сказал папа и подмигнул Антошке.

Антошке клетка понравилась. Прутья были белые, а поддон – светло-коричневый. Они поставили клетку на стол рядом с компьютером. В поилку налили воды, а в кормушку насыпали корм, который папа купил в зоомагазине.

Потом они с Антошкой осторожно пересадили птицу из переноски в клетку. Попугайчик, пока папа переносил его, тревожно чирикал и пытался вырваться.

– Теперь ему имя надо дать, – сказал папа. – Дом у него есть, а имени нет. Это нехорошо. Ты какие птичьи имена знаешь?

Антошка задумался. Но ни одно имя вспомнить не смог. Приходили на ум только такие слова, как «орёл», «ворона», «голубь», «аист», «воробей», «синица», «ласточка»…

– И я не знаю… – вздохнул папа. – Давай погуглим, что ли?

В поисковике папа набрал: «Имя для попугая». Они стали читать. И тут неожиданно столкнулись с трудностью. Имена были выложены по алфавиту в двух колонках, отдельно для самцов и самок.

– А он у нас кто? – озадаченно спросил папа. – Девочка или мальчик? Как это у них, у попугаев, определяется?

– Давай ещё погуглим! – предложил Антошка.

И они опять погуглили. А потом стали рассматривать попугайский нос, пытаясь понять, какого же он всё-таки цвета.

– Ну вот же, синий! Значит, это мальчик! – доказывал Антошка.

– Это перья уже! – не соглашался папа. – Ты ниже смотри! Жёлтый, почти коричневый! Девочка!

– Синий!

– Коричневый!

– Всё равно синий!

На шум пришла из кухни мама. Посоветовала назвать попугая Сашей, чтобы наверняка, и предложила перестать шуметь, потому что у бабушки давление. И отправилась обратно готовить.

Имя Саша показалось папе и Антошке не попугайским, но мамина идея понравилась, и они стали искать такое имя, чтобы подходило и мальчику, и девочке.

Оказалось, что выбирать имя для попугайчика – трудное, но весёлое занятие.

– Во дают! – восхищался папа, наугад кликая мышкой по колонкам и читая имена для попугаев. Были тут Азуми, Альманда, Арупе, Разор, Рикардо, Навуходоносор, Нострадамус, Нафаня,

Финао, Флюшка. Но больше всего им понравились имена Фишка, Чуська и Няк-Няк.

– Фишка, Чуська! – хохотал папа.

– Няк-Няк! – вторил Антошка.

На шум опять пришла мама. Папа и Антошка стали наперебой читать ей имена, которые нашли в Интернете.

– Что вы придумываете? – вздохнула мама. – Назовите нормально. Кешкой, например.

– Да ну, Кешкой! Кешкой скучно! – возразил папа. – Что мы, Кешек не видели?

– Как хотите! – Мама устало махнула рукой. – Ужин готов. Так что предлагаю прекратить мозговой штурм и подкрепиться.

И папа с Антошкой покорно отправились подкрепляться.



Два следующих дня Антошка только и думал, что о попугайчике. Он ставил клетку на диван, сам ложился рядом и внимательно слушал птичье чириканье. И если звуки, которые издавала птица, он без труда мог перевести в ноты и даже подобрать мелодию, то с ритмом было сложнее. Антошка помнил слова Мананы Арчиловны, когда она говорила, что музыки без ритма не бывает, но ритм песни попугайчика уловить никак не мог. А если не было ритма, то и музыка не получалась. Конечно, Антошка мог придумать свой ритм. Но ему хотелось по-честному. А попугайчик пел свою песню каждый раз по-новому: то начинал что-то быстро-быстро чирикать, то ронял всего одну ноту, а потом долго молчал – и снова одна нота.

Эти нотки были похожи на короткие слова. Антошке казалось, что он может даже понять, какое именно слово сказал ему попугайчик. Например, когда он наливал воды, попугайчик чирикал три коротких звука. И они звучали как «спа-си-бо». А когда Антошка подсыпал ему корм, попугайчик чирикал один раз. И звучало так, будто он говорил Антошке: «Класс!»

А утром третьего дня, когда Антошка проснулся, попугайчик отчётливо сказал ему:

– При-вет!

И хоть Антошка понимал, что это всего лишь птичье чириканье, но он был абсолютно уверен: попугайчик с ним взаправду поздоровался.

– Подожди-ка… – Антошка поднялся, подошёл к пианино, открыл крышку и сыграл две высокие ноты: при-вет!

– При-вет, – отозвался попугайчик.

– Как де-ла? – сыграл Антошка.

– Нор-маль-но, – быстро прочирикал попугайчик. – А у те-бя?

– Тоже неплохо… только настроение так себе… сегодня урок, а я ничего не выучил, – признался Антошка.

– Бывает…

– Из-за тебя, между прочим…

На это попугайчик ничего не ответил. Он наклонил голову и почистил клювом брюшко.

– Не обижайся, – сыграл Антошка.

– Да ладно, – отозвался попугайчик. – Я не обидчивый.

В комнату заглянула мама:

– О чём это вы тут чирикаете?

Но Антошка с попугайчиком промолчали – как настоящие заговорщики.



Грустный гном, весёлый гном


Вечером Антошка сидел и учил гаммы. Играть гаммы он не любил. Но Манана Арчиловна ставила двойки, если он не учил гаммы и упражнения. Они уже освоили четыре тональности – до мажор, ля минор, соль мажор и ми минор. Антошка гаммы в «ми» и «соль» учил мало, а играл в «до» и «ля», потому что играть эти гаммы можно было только по белым клавишам. Антошка стал играть гамму ля минор. Играл долго, ведь если не выучить к завтрашнему уроку хотя бы её, учительница будет опять его ругать. И вдруг остановился. Его давно уже что-то смущало, пока играл. И только теперь, когда звуки затихли, понял, что во время игры попугайчик молчал. Но стоило Антошке остановиться, как он опять начал чирикать. Антошка посмотрел на попугайчика и вновь заиграл гамму ля минор. Попугайчик снова примолк. Антошка остановился. Попугайчик зачирикал.

Антошка пожал плечами, стал играть гамму до мажор. Под эту гамму попугайчик не замолкал, а чирикал себе во всё горло. Антошка сыграл гамму соль мажор. Попугайчик голосил не останавливаясь. Тогда Антошка опять заиграл гамму ля минор. Попугайчик тут же замолчал.

– Ух ты! – восхитился Антошка.

Когда папа вернулся с работы, Антошка и ему показал «попугайскую игру». Папа очень удивился. Он ещё и ещё раз просил Антошку играть и в тональности ля минор, и в других тональностях, пока не убедился, что попугайчик действительно замолкает только в ля миноре.

– Мистика какая-то… Этого не может быть! Здесь должно быть какое-то простое объяснение. – Папа сел на диван и задумался.

Антошка стал ждать, пока папа придумает «простое объяснение». Ждать пришлось долгих пять минут.

– Я понял! – воскликнул папа. – Всё действительно очень просто. Хозяин, у кого раньше жил попугай, был большой любитель играть на гитаре. Вот только все песни он играл в одной тональности – ля миноре. Но в квартире жила ещё и кошка. И вот когда хозяин бренчал на гитаре, попугайчику ничего не угрожало. Кошка ведь не посмеет при хозяине напасть на птицу. Но стоит хозяину выйти из комнаты, как кошка тут же начинает подкрадываться к попугаю. А он кричит в панике и зовёт на помощь. Так у него и выработался рефлекс: звучит ля минор – значит, хозяин рядом и можно расслабиться. Нет хозяина, не звучит ля минор – опасность. Надо кричать, звать на помощь! Конечно, в один прекрасный день попугай не выдержал такой жизни, увидел незапертую клетку и раскрытую форточку и дал, как говорится, дёру… Вот почему он к нам прилетел! У нас ведь музыка тогда звучала! А он привык, что в доме музыка играет… Слушай!.. – вдруг сам себя перебил папа. – А что у нас тогда включено было? У нас ведь вальс Шопена тогда играл, верно? – Папа быстро взял диск, где был записан вальс, и вслух прочёл: – «Шопен. Вальс ля минор». Понял теперь, почему он к нам прилетел? Потому что для него тональность ля минор – полное спокойствие и безопасность!

Антошка был восхищён. Его папа – настоящий детектив! Совсем как Друпи-сыщик!

– Эврика! Я знаю, как мы его назовём! – Папа широким жестом указал на клетку и торжественно изрёк: – Отныне и навеки присваивается тебе, бывший безымянный попугай, имя Ляминор!

Попугайчик Ляминор перелетел с жёрдочки на жёрдочку и громко чирикнул:

– Спа-си-бо!

Пришла с работы мама.

– Оболтусы… – вздохнула она, узнав историю о прежнем хозяине, о кошке и послушав, как попугайчик замолкает, когда Антошка играет в ля миноре.

– Но ведь молчит, зараза! – волновался папа. – Именно в этой тональности молчит!

– Мало ли, почему молчит, – сказала мама. – Вы как хотите, только мне такое имя не нравится. Пусть будет… – Мама задумалась. – Лямой пусть будет, Лямкой, Лямочкой…

– Что это за Лямка такая?! – возмутился папа. – Лямки у майки! Правда, Антоха?

– Ох, ну что мне с вами делать? – смирилась мама. – Ля-минор так Ляминор.

Антошка с папой пожали друг другу руки.

Никто не звонил по объявлениям. Никто не приходил за попугаем – к огромной радости Антошки. Так и остался Ляминор в семье.

– Теперь нас пятеро! – бодро говорил папа.

– Хоть ест мало, – смеялась мама.

А бабушка называла Ляминора лишней головной болью.

Грустный гном, весёлый гном

Однажды папа пришёл с работы и с порога крикнул:

– Эй, люди! Смотрите, что я принёс! Ни за что не догадаетесь! Мама была ещё на работе. К папе выскочил Антошка. Бабушка из своей комнаты не показывалась, потому что в это время смотрела любимый сериал по телевизору.

В руках папа держал большой подарочный пакет. Антошка сразу сунулся к пакету, хотел заглянуть, но папа с загадочным видом сына остановил:

– Подожди, Антох… Мама на работе ещё?

Антошка кивнул и опять попробовал заглянуть в пакет.

– Да подожди ты! – Папа поймал его за рукав и развернул лицом к двери детской. – Марш в комнату! Я сейчас.

Антошка, делать нечего, побрёл в свою комнату. За ним следом очень скоро вошёл папа. В руках у него была картина. Он поставил картину на стул, сам отошёл в сторону.

– Ну как?

На картине был нарисован весёлый бородатый гном: синяя курточка, на голове – зелёный колпак. В руке гном держал кирку. Папа объяснил, что так называют молоток, которым в горах добывают руду.

Гном смотрел на Антошку и улыбался от уха до уха. Антошка тоже стал в ответ улыбаться.

– Весёлый, – сказал Антошка.

– Весёлый, говоришь?! – усмехнулся папа. – А ты подойди к нему поближе, только не спеши. Подойди, не бойся.



Грустный гном, весёлый гном


Антошка медленно, как просил папа, пошёл к картине. С каждым новым шагом лицо гнома становилось всё печальнее. И когда Антошка подошёл совсем близко, то увидел, что гном грустно смотрит на него и из глаз у него текут крупные слёзы.

– Вот это да! – удивился Антошка.

– Что я говорил! Здорово?

– Здорово, – выдохнул Антошка и стал медленно пятиться. И опять с каждым новым шагом лицо гнома преображалось – он вновь веселел, и было невозможно не улыбнуться в ответ.

– Круто, правда? – спросил папа.

– А как это, пап? Как это получается?

– Голографическая картинка! Только я и сам не понимаю, как это сделано. Потом погуглю. Я сегодня в обед его купил. Пошёл в магазин за хлебом и колбасой, а он в книжном на витрине стоит, как раз напротив перехода. Пока я зелёного ждал, он мне улыбался. Я ещё подумал: весёлая какая рожица. А стал дорогу переходить, так чуть в витрину не врезался: с такой тоской он на меня… – Папа замолчал, подыскивая нужное слово, а потом сказал: – Воззрился… Только никак не могу уловить момент, когда он грустить начинает. Давай с тобой вместе понять попробуем.




Грустный гном, весёлый гном


И они стали экспериментировать, на каком расстоянии от картинки лицо гнома меняется, да так и не поняли. Антошка говорил, что это происходит там, где кончается диван, а папе казалось, что там, где начинается пианино.

Скоро пришла мама с работы.

Они и маме показали гнома.

– Хороший какой! – похвалила мама. – Только жалко мне его что-то…

После ужина в стену ввинтили саморез и повесили картинку над Антошкиным диваном. Антошка с папой опять стали экспериментировать, когда гном меняет настроение. Папа даже начал сочинять стишок:


Грустный гномик унывает:


«Жизнь без грусти не бывает!»



– Не бывает, не бывает! – скакал Антошка вслед за папой.

А папа продолжал ходить и декламировать в такт:


Гном весёлый говорит:


«У тебя унылый вид!


Ну-ка сделай шаг вперёд,


Растяни в улыбке рот!


Жизнь без радости, она…» —



тут папа остановился, и Антошка от неожиданности врезался ему в спину.

– Что, пап? – спросил он.

– Жизнь без радости, она… Жизнь без радости, она… Как же дальше? Не придумывается почему-то.

– Как без солнышка весна! – выпалил Антошка.

– Точно! – подхватил папа.

И они стали хором повторять стихотворение про гнома, пока не запомнили его назубок.




Они ещё долго вычисляли и прикидывали, но хоть ходили по комнате до позднего вечера, пока мама не вмешалась и не прогнала папу из Антошкиной комнаты, а понять, когда лицо гнома начинало меняться из грустного в весёлое и наоборот, так толком и не смогли.

Перед сном папа опять зашёл к сыну пожелать спокойной ночи.

– Пап, а почему ты сочинил, что нужно сделать шаг вперёд? Ведь когда к гномику подходишь, он становится грустный.

– Ты, конечно, прав, – ответил папа. – Но если не двигаться вперёд, а топтаться на месте, уж точно станет не до веселья.

– А почему не наоборот? Ну, на картинке? Почему не сделали, чтобы издалека было грустно, а близко – весело?

Тут папа задумался. А подумав, ответил:

– Знаешь, как бывает… Издалека кажется, что всё весело и легко. Чужие люди, чужая жизнь. А подойдёшь поближе…

Антошка папу не понял.

– Странный портрет всё-таки, – добавил папа. – И умный, вот что…

– Умный? – удивился Антошка. – Почему?

– Потому что жизнь, Антоха, она никогда не бывает только весёлой или только грустной. Жизнь – она бывает разной. И надо быть готовым к тому, что сегодня всё хорошо, а завтра может быть всё плохо. Но и плохое быстро пройдёт. Это тоже надо помнить. После плохого всегда наступает хорошее. Вот только понять, в какой момент всё меняется, очень трудно. Может быть, даже невозможно. Потерявшийся медвежонок

В конце декабря состоялся первый Антошкин экзамен по фортепиано. Зачёт, как его называла Манана Арчиловна.

На зачёте Антошка должен был играть две пьесы – «Этюд» и «Медведя». Это были совсем короткие пьески для первоклашек. Сначала они Антошке нравились. Он играл и очень хорошо видел, как в «Этюде» в траве прыгает кузнечик. Правда, Манана Арчиловна говорила, что это прыгает заяц. И не в траве, а на полянке. Но Антошка видел кузнечика и как он перелетает с травинки на травинку. А во второй пьесе надо было нарисовать звуками, как по лесу ходит медведь и как он тяжело переваливается с лапы на лапу.

Но потом «Этюд» и «Медведя» Антошке играть надоело. Он сочинил свои музыкальные истории – про кузнечика и медвежонка.

Как-то на уроке Антошка сыграл их Манане Арчиловне. Он думал, что учительница его похвалит. Потому что Антошкин кузнечик не только прыгал, а медвежонок не только ходил, переваливаясь с лапы на лапу, как это было в пьесах, которые написали взрослые композиторы, – с ними случались разные истории.

В Антошкиной истории за кузнечиком охотилась лягушка. Как в песенке, которую они любили петь с папой. Антошка изобразил лягушку и как она подкрадывается к кузнечику. Но только Антошкиной лягушке съесть кузнечика не удалось. Потому что кузнечик дал лягушке сдачи, и она от него упрыгала, обиженная. А медведя Антошка превратил в маленького медвежонка. Медвежонок потерялся и никак не мог найти родителей. Он бродил по лесу, звал папу и маму. Устав, садился на пенёк, плакал, потом опять начинал бродить. Медвежонок не знал, что папа и мама его тоже ищут, зовут, но были они очень далеко, и медвежонок не мог их услышать. Это была только первая часть пьесы. Во второй части, как задумал и рассказал учительнице Антошка, медвежонка родители найдут. Вот только вторую часть он ещё не сочинил.

Но Манана Арчиловна Антошку отругала. Она сказала: хватит придумывать бог знает что, а надо исполнять то, что написали композиторы. И внимательно следить за руками. Антошка ужасно огорчился, что его истории про кузнечика и медвежонка учительнице не понравились. Но придумывать продолжение истории о медвежонке он не перестал.

…Антошка сидел в холле перед малым залом. Сегодня был зачёт только у младших классов. Старшие сдавали в другой день.

Почти всех ребят, что сейчас ожидали своей очереди, Антошка знал. Они вместе ходили на хор и уроки сольфеджио. Был здесь и Серёжка Алдонин. Антошка его давно заметил, но подойти не решился. Алдонин играл в игру, в которую играл и Антошка. Это была головоломка. Надо было из кубика вынуть колёсико. Антошка видел, что у Алдонина не получается. Он и сам долго не мог понять, как это сделать, но потом нашёл способ. Запомнил его и теперь вынимал колёсико быстро и легко. Он уже совсем собрался подойти к Алдонину и помочь. Но вспомнил слова папы, когда тот подарил Антошке игрушку: «Каждый должен сам решить эту задачку».

Правда, у папы и сейчас не получалось вынуть колёсико. Он сердился и ругался: и на колёсико, и на кубик, в котором оно застряло. Говорил: «Будь проклят тот день, когда я купил эту игрушку!» Но продолжал пытаться вынуть. Антошка несколько раз предлагал папе показать решение. Но папа отказывался и упрямо повторял: «Каждый должен сам решить эту задачку!»

И сейчас, вспомнив папины слова, к Алдонину он подходить передумал.

Настала Антошкина очередь сдавать зачёт. Он вошёл в зал.

На этот раз председателем комиссии был директор Глинский. Сам он редко принимал зачёты да и в школе появлялся не каждый день. Глинский был известный на весь мир виолончелист и часто уезжал на гастроли. В его отсутствие все школьные дела вела Елена Владимировна. Но перед Новым годом концертов у директора не оказалось, и он сам решил принять все школьные зачёты. Глинского ученики очень боялись. Директор был строг и скуп на хорошие отметки.

Не так было, когда зачёты принимала Елена Владимировна. Она всем ставила «хорошо» и «отлично». А если кто играл плохо, она очень огорчалась и просила пересдать через недельку-другую. Чтобы она могла поставить «хорошо» или «отлично».

Первая пьеса, которую играл Антошка, был этюд про зайца. Антошка очень старался играть именно про зайца, как велела Манана Арчиловна, и внимательно следил, чтобы музыка не превратилась в пьеску про кузнечика и лягушку. Антошке удалось сыграть её так, как учили, – ни одной «своей» ноты он не добавил, играл только те, что написал композитор.

Но, начав играть «Медведя», Антошка увлёкся и неожиданно понял, что прямо на зачёте сочиняет вторую часть истории про медвежонка. Он перепугался, но не остановился. Почему так получилось, Антошка потом объяснить не смог ни Манане Арчиловне, ни папе с мамой. А говорил только, что не знает, почему так вышло.

Вот что он увидел.

Стояла ночь. Мир вокруг был полон тревоги. Где-то в кустах ухал филин, выли волки. Закапал дождь – сильнее и сильнее. Медвежонок все шёл и шёл по лесу, промокший и замёрзший, и ему было очень страшно.




Грустный гном, весёлый гном


Вдруг лес закружился, налетел ветер, деревья угрожающе закачались, сгибаясь чуть не до земли, медвежонка хлестали колючие еловые лапы. А на рассвете, когда солнце выглянуло из разорванных туч, медвежонок увидел папу и маму. Они тоже всю ночь шли к нему навстречу, тоже слышали, как ухает филин, как воют волки, но только ни филина, ни волков не боялись, потому что они были вместе. А ещё потому, что они были взрослые. А медвежонок боялся, ведь он был маленький и слабый.




Грустный гном, весёлый гном


Антошка закончил играть в мажоре: взрослые медведи нашли своего медвежонка. Только весело и радостно Антошке не было. Потому что сыграть ветер, как он про себя услышал, у него не получилось.

«Вот учил бы гаммы, – сердился на себя Антошка, ожидая в холле оценки, – получилось бы ветер нарисовать». Ветер надо было рисовать гаммой быстрой-пребыстрой, а Антошка не умел играть быстро-пребыстро.

Только теперь Антошка понял, что учительница была права, когда требовала играть побольше гамм, этюдов и упражнений. Потому что играть гаммы и упражнения, говорила Манана Арчиловна, – это как укреплять мышцы у спортсменов. Чем больше спортсмены тренируются, тем быстрее они бегают и выше прыгают.

За выступление на зачёте Антошке поставили «отлично». Антошка удивился. Он был уверен, что ему поставят плохую оценку, ведь он пьесу про медведя не сыграл, а сочинил другую – про медвежонка. Ещё Антошка был уверен, что отличную оценку ему поставила Елена Владимировна, а Манана Арчиловна и директор Глинский его ругали.

Манана Арчиловна его действительно ругала. А вот Глинскому понравилась Антошкина игра, или, как сказал на обсуждении директор, импровизация. Антошка много слышал и от учителей, и от учеников, что директор ужасно строгий и сильно ругается, когда ученики плохо играют на зачётах или экзаменах. А ведь он вторую пьеску совсем не сыграл. Чудеса, да и только!

На директора Антошкина импровизация произвела впечатление. Когда Манана Арчиловна стала ворчать и жаловаться на Антошкины руки, Глинский возразил, что руки у него вполне нормальные.

– Очень даже хорошие руки. Я хоть и не большой специалист в фортепианной технике, но всё же школу не только как виолончелист заканчивал, но и как пианист. Это уже в училище пришлось выбирать – фортепиано или виолончель. Выбрал виолончель. И в консерватории учился на виолончели. Но и на своём уровне могу судить, что руки у парня что надо, для первого-то класса. А голова – чудо просто! – так сказал директор.

– Интересно, что он сочинял? – улыбнулась Елена Владимировна. – Начал будто про медведя, как и было в нотах.

– А потом его медведь встретил другого медведя и давай с ним драться, – предположил директор.

– Драться? – удивилась Манана Арчиловна.

Она-то знала, о чём Антошкина музыка. Но сейчас ничего не стала рассказывать. Ей было интересно, как другие преподаватели Антошку поняли.

– Ну да, драться, – улыбнулся Глинский. – То сцепятся как следует, а то остановятся, поговорят друг с другом. Один говорит: «Чего ты на мою территорию пришёл? Иди на свою и там деревья обдирай». А другой говорит: «Сам иди, мне и здесь хорошо!» Но закончилось всё победой. Только непонятно, кто победил. Тот, кто пришёл на чужую территорию, или тот, кто защищал свой дом.

– А вам Антон показывал пьесу? Что он сам говорит? Про кого сочинял? – спросила Елена Владимировна. – Мы тут фантазируем, а она, может, совсем о другом?

– Пьеса про медвежонка, – ответила Манана Арчиловна. – О том, как он потерялся в лесу. И как искал папу и маму. Только об этом в первой части говорилось, Антон недавно играл её на уроке. А сегодня, надо полагать, мы услышали вторую часть. И я подозреваю, что сочинил он её прямо у нас на глазах. Думаю, она о том, как медвежонок нашёл родителей. Помните мажор в конце?

– Так вот о чём пьеса! – рассмеялся Глинский. – Тогда всё понятно. И логично. Вот только любопытно, что это он изображал, когда и локтями, и ладонями по клавишам загрохотал?

– Ну как же? Ребёнок в лесу потерялся, – объяснила Елена Владимировна. – Страшно в лесу одному-то. Да ещё, наверное, ночь застала, буря поднялась, ветер… Ужас, одним словом. Деревья закачались, молнии засверкали, и гром загремел…

– Ещё бы не страшно! И взрослый бы испугался, что о ребёнке говорить? Ставлю Антону «отлично».

Манана Арчиловна нахмурилась.

– Вы к нему повнимательнее, – сказал Глинский. – Любопытный талант у мальчишки. И не ломайте под исполнителя.

Тут Манана Арчиловна только вздохнула и развела руками.

– Здесь явно композиторские данные. Замечательная импровизация! Вот если бы всё это побыстрее сыграть в некоторых местах… Пусть побольше занимается, технику наращивает, – закончил Глинский. А потом добавил задумчиво: – И всё-таки, почему локтями?

Новогодний вальс

После зачёта Антошка пришёл домой, сразу сел за пианино и стал играть гаммы. Он играл час и два – громко и с ожесточением. Иногда останавливался, проигрывал мелодию ветра, которую сочинил на зачёте. Но сыграть так, как он слышал её про себя, у Антошки не получалось. Он хмурился, сердился и опять принимался за гаммы – ив очередной раз лупил по клавишам всей пятернёй и локтями, когда сам за собой не успевал. Уже бабушка, посмотрев свой любимый сериал, несколько раз заглядывала в комнату к Антошке, неодобрительно качала головой. Опять уходила к себе, делала погромче телевизор. Но даже громкий звук телевизора не мог заглушить пианино. Наконец бабушка не выдержала, решительно подошла к Антошке и крикнула ему в самое ухо:

– Ты что? Очумел?!

Но Антошка заиграл ещё яростнее. Тогда бабушка убрала Антошкины руки с инструмента, закрыла крышку. Сразу стало тихо. Антошка услышал, как чирикнул попугайчик Ляминор, будто сказал бабушке «спасибо». Антошка посмотрел на попугайчика, потом на бабушку, открыл крышку и опять заиграл гаммы.

– Вот придут родители, я им всё скажу! – пригрозила бабушка и вышла из комнаты.

Он играл ещё долго, пока не вернулся с работы папа. Тогда Антошка оставил пианино, лёг на диван и закрыл глаза. Он слышал, как бабушка на него жалуется, говорит, что «это ни в какие ворота не лезет». Слышал, как папа о чём-то тихо её спросил.

– Откуда я знаю?! – раздражённо и громко ответила она. – Что он мне, рассказывает, что ли?

– Разберёмся, – сказал папа и вошёл к Антошке, присел на край дивана.

– Двойку получил?

– Пятёрку.

– Ух ты!.. Молодец, Антоха! – обрадовался папа. – А что маешься тогда?

Антошка промолчал.

– Ругали, может? Пятёрку поставили, но ругали?

Антошка опять промолчал.

– Ладно. Всякие настроения бывают. Захочешь – потом расскажешь. Может, помогу чем… – И папа вышел из комнаты.

Но ничем папа помочь сейчас не смог бы. Антошка понял, что бывают такие моменты, когда надо рассчитывать только на себя, и ни на кого другого. Ему стало обидно, что раньше этого не понимал. И что сейчас, за два дня до Нового года, хоть он будет играть гаммы круглые сутки, всё равно не сможет сыграть ни ветер, ни «Новогодний вальс» так, как про себя слышит.

Сочинить на Новый год вальс Антошку попросила мама. Несколько дней назад она подошла к нему и сказала, что любит этот танец.

Антошка давно обдумывал, что бы подарить маме, папе и бабушке на Новый год. Но пока мама не попросила сочинить вальс, ничего придумать не мог. Он хоть и знал, что это будет музыка, всё же сомневался – о чём и какой она будет.

Сначала он думал, что напишет про дракона. Потому что следующий год был годом чёрного дракона. И он начал уже сочинять, как дракон танцует и поёт песню. Но музыка Антошке не понравилась: получилась она мрачной и совсем не новогодней. Антошкин дракон топтался на одном месте, рычал, из пасти у него вырывалось пламя. Дракон злобно смотрел вокруг, и к нему страшно было подойти. Антошка попытался себе представить другого дракона – весёлого. Но не смог. Потому что год был не просто дракона, а чёрного дракона. А чёрный дракон никак не мог быть весёлым. Только мрачным и злобным. Антошка бросил сочинять.

Мелодию «Вальса» Антошка услышал, когда они с бабушкой возвращались из школы. Падал снег. Белыми пушистыми хлопьями он оседал на ветки деревьев, на тротуар и дорогу. Все звуки были приглушёнными, и мелодия прозвучала так громко и ясно, что Антошка остановился и стал озираться вокруг: ему показалось, что кто-то открыл окно и громкие звуки вырвались из квартиры на улицу. Но Антошка с бабушкой шли через сквер, и никаких домов рядом не было. Тогда Антошка понял, что мелодия звучит у него в голове. Он прислушался. Это был вальс – лёгкий, быстрый, радостный. Именно такой мог понравиться маме.

Антошка вслушивался, стараясь запомнить. А когда пришёл домой и попытался его сыграть, понял, что не может угнаться за музыкой. Так же вышло через несколько дней на зачёте, когда пальцы не успели за ветром, – и тогда Антошка стал раздражённо грохотать локтями по клавишам.

Вальс получился тяжёлый, корявый, медленный. А должен был звучать легко, стремительно, волшебно. Антошка был собой недоволен. Он сразу понял, почему вальс не получился. И почему не получился ветер. У Антошки, как сказала бы Манана Арчиловна, не хватило беглости пальцев. Надо было каждый день играть гаммы и упражнения, чтобы пальцы научились быстро бегать по клавишам. И Антошка ещё в школе, ожидая оценки, дал себе слово больше не лениться и слушаться учительницу.



Грустный гном, весёлый гном


Но всё же он был в отчаянии, потому что за два дня до Нового года другой подарок придумать не успеет. Да и не надо другого подарка. Ведь мама просила вальс!

На следующий день они пошли в кафедральный собор слушать рождественский концерт.

В конце первого отделения играли «Вальс цветов» на двух органах. Когда музыка зазвучала, кто-то впереди шепнул: «О боже!» – и слова эти, благодаря акустике собора, были отлично слышны всем.

Антошка видел, как папа еле сдерживается, чтобы не рассмеяться. И что мама давится от смеха и толкает папу локтем в бок. Антошке тоже было смешно. Вальс звучал тяжело и громко. Антошка представил, что его танцуют слоны. Слонов было десять. На головах у них красовались венки из цветов. И в хоботах слоны держали по букетику. Они тяжело переступали с ноги на ногу, чинно ходили по кругу и друг с другом раскланивались.

Антошка вдруг подумал, что если «Вальс цветов» могут танцевать слоны, то и чёрный дракон может протанцевать его «Новогодний вальс». Ведь дракону тоже хочется веселиться и встречать Новый год.

Представив себе дракона, танцующего вальс, Антошка вздохнул с облегчением. Теперь он порадует не только папу, маму и бабушку, но и дракона, чей год они будут встречать. Только одно смущало Антошку: на пианино «Новогодний вальс дракона» прозвучал бы не так, как ему хотелось. Но Антошке опять повезло. Дедушка Мороз положил ему под ёлочку синтезатор. А синтезатор мог как хочешь играть, даже как орган.

Антошка сыграл «Новогодний вальс дракона» на органе. И он прозвучал по-драконьевски – тяжело, медленно, коряво, но радостно и весело.

Вальс папе и маме очень понравился. Они хлопали Антошке и кричали «браво». Понравился вальс и бабушке. Прослушав его, она сказала, что это «её музыка», чем очень всех удивила.

– Почему твоя? – не поняла мама.

– Я ведь в год дракона родилась, – объяснила бабушка. – А ну давай, внучек, порадуй бабушку, повтори свою музыку.




Грустный гном, весёлый гном


Когда Антошка опять заиграл вальс, бабушка стала танцевать. И папа пригласил маму на танец. Все очень веселились.

Гному тоже было весело. Он смотрел на них со стены и улыбался.

Несчастье

В первый день после зимних каникул Антошка возвращался из школы с бабушкой. Хоть была середина зимы, в городе шёл дождь. На дороге блестели лужи, как будто в город вернулась осень. Капли воды, падая с неба на землю, сразу застывали. Антошка ловил их в ладони, рассматривал. Они были похожи на ртутные шарики (Антошка видел такие, когда папа разбил градусник), но только прозрачные, – маленькие стеклянные бусины.

Однажды Антошка с папой смотрели по телевизору, как делают стеклянные игрушки. Из ковша в заготовленные формочки выливали расплавленное стекло. Потом стекло застывало. И получались стеклянные зайцы, медведи, драконы и мартышки. Расплавленное стекло было похоже на воду, только очень густую.



Грустный гном, весёлый гном


И сейчас Антошка думал, что дождь похож на расплавленное стекло. Оно проливалось на стволы деревьев, на припаркованные на тротуарах машины, фонарные столбы, витрины магазинов, на идущих людей, на Антошку и бабушку – и всё светилось вокруг разноцветными красками.

Идти было трудно. Бабушка ворчала, что дорога как мылом намазана.

А Антошке казалось, что они идут по стеклу. Антошка с бабушкой на стеклянной дороге часто поскальзывались. Антошка несколько раз упал, и бабушка его ругала за то, что он «такая коряга».




Грустный гном, весёлый гном


Но, несмотря на холод и дождь, настроение у Антошки было хорошее.

Манана Арчиловна поставила Антошке пятёрку. Все каникулы он много играл гаммы, арпеджио, аккорды. Сам разобрал и выучил два этюда, которых не задавали. Он твёрдо решил, что теперь будет много работать над техникой. Он хотел так научиться играть, чтобы можно было самому исполнять всё, что сочинит. Особенно быстрые пьесы.

В какой-то момент Антошка с удивлением понял, что ему нравится играть гаммы, арпеджио, аккорды. Гаммы он представлял как лестницы, по которым можно бегать то вверх, то вниз. Если гамма была минорная, грустная, то «лестница» была окрашена в тёмные цвета – в болотный, коричневый или чёрный. Если гамма была весёлая, мажорная, то и «лестница» была яркой и радостной – оранжевой, красной, жёлтой.

Арпеджио Антошка представлял, как если бы он поднимался по лестнице, перешагивая через две ступеньки.

Найти подходящее сравнение для аккордов удалось не сразу. Аккорд может быть из трёх, четырёх, пяти, десяти или даже из двадцати и больше звуков – и все они звучат одновременно. Но потом Антошка придумал и для аккордов сравнение. Аккорды – это как дома. Чем больше звуков в аккорде, тем больше в домах светится окон.

Сейчас Антошка смотрел на деревья, на дома и тротуары и сочинял пьесу про дождь в январе. Он уже знал, что она будет для клавесина. Звучание этого инструмента очень хорошо могло передать настроение и краски зимнего дождя.

Уже перед самым домом бабушке на мобильный позвонила мама. Бабушка, не дослушав, закричала в трубку:

– Я ему всегда говорила: не надо зимой на велосипеде ездить! Но вы разве послушаете? Умные же стали. Старшие для вас не авторитет.

Антошка ничего не понял, но ему стало тревожно.

– Левая рука, левая нога? Кошмар!.. – охала бабушка. – Понятно. Ладно… Дома будем, где ещё… Когда приедешь? Даю. – И протянула Антошке телефон.

– Привет, солнышко, – сказала мама. – У нас папа с велосипеда упал. Руку сломал и ногу. Сам видишь, как скользко… Он сейчас в больнице. Я к нему еду. Вернусь – всё расскажу. Ты, главное, не волнуйся. Я разговаривала с папой. Настроение у него хорошее. Больно ему, конечно, но он шутит. Ты ведь знаешь нашего папу… – вздохнула мама. – Ладно. Идите домой. Я скоро приеду.

Антошка вернул бабушке телефон.

– Ну что? – спросила бабушка. – Что мама говорит?

Антошка пожал плечами.

– Что, ничего не сказала? – не отставала бабушка.

– Папа шутит, – ответил Антошка.

Бабушка только рукой махнула и сердито пошла вперёд.

Дома Антошка попробовал сочинить пьесу про стеклянный дождь. Включил на синтезаторе клавесин, сыграл несколько аккордов. Но не сочинялось. Антошка думал о папе. О том, что ему больно сейчас. А ещё о том, что папа шутит, хоть ему больно. Антошке это было непонятно. Когда у Антошки болел зуб, то веселиться и шутить совсем не хотелось. Наоборот, хотелось плакать и жаловаться. И чтобы все жалели.

Он не смог представить, как выглядят сломанная рука и сломанная нога. Монстры, которых он расстреливал в играх, взрывались и исчезали. Или падали и не шевелились. Но ни в одной игре не ломали себе рук и ног.

Тогда Антошка стал сам представлять, как это может выглядеть. Он вспомнил, что у него была игрушка робот. Робот умел ходить, поднимать руки и вертеть головой. И даже говорить. Но потом что-то сломалось, и правая рука больше не поднималась. Антошка попробовал починить игрушку. Но сломанная рука вовсе оторвалась, а робот стал неподвижен – не мог ни ходить, ни поднимать оставшуюся руку, ни поворачивать голову Игрушку выбросили. Вот только оторванная рука где-то затерялась, и робота выбросили без руки. А потом она неожиданно нашлась за диваном. И её тоже выбросили.

Антошка представил, что и у папы, как у робота, оторвались рука и нога. Папу будут в больнице чинить. Но если не починят? Что, и папу могут выбросить, как выбросили игрушку?!

Антошка испугался. Он представил, как упавший папа теряет руку и ногу. Их подбирают врачи, когда папу забирают в больницу. И уже в больнице пришивают к телу толстыми нитками.

– А если не нашли?! Если они лежат там, где их папа потерял? – вслух сказал Антошка и побежал к бабушке.

На его расспросы она сказала, чтобы не молол чепуху и что ей и так тошно. Антошка вернулся к себе и стал ждать маму. Уж мама обязательно всё ему объяснит.




Мама объяснила. Только попросила дать немного передохнуть. Потом она пришла к сыну в комнату – с ленточкой и пластмассовой соломинкой для сока.

– Я тебе покажу, что случилось с папой, – сказала она. – Конечно, это ужасно, что с ним произошло, но всё же не так страшно, как ты себе вообразил. Папа обязательно выздоровеет и уже через три-четыре недели будет дома. Так мне врач сказал. А произошло с ним вот что… – Мама согнула соломинку пополам, показала Антошке. – Когда папа упал, вот так у него кости сломались. Но теперь врачи на место слома положат гипс… – Мама выпрямила соломинку, обмотала место излома ленточкой. – Кости срастутся. Потом гипс снимут, и папа опять будет здоров. И вы с ним, как и раньше, будете гонять на великах. – Мама вздохнула и добавила: – Ох уж эти велики!..

Антошка взял у мамы забинтованную соломинку, внимательно рассмотрел.

– И рука у папы не отвалилась?

– Не отвалилась. И нога не отвалилась. – Мама обняла Антошку. – Только папе сейчас очень больно. И тяжело. Хоть он этого и не показывает. А вот мы завтра к нему пойдём. Поддержим его – и папе нашему станет немного лучше. Пойдём завтра к папе?

Антошка кивнул. Он обрадовался, что завтра увидит папу, но всё равно ему было ужасно грустно.

В комнату зашла бабушка.

– Ты можешь толком объяснить, что с ним? – спросила она у мамы. – Всё из вас надо клещами вытягивать.

– Ехал по парку, – стала объяснять мама. – Там мостик через Тихоню есть. Невысокий. Но падать с него, конечно, лучше не надо. И конечно, Гриша с него свалился. Тут и к гадалке не ходи – и так понятно было, что упадёт там, где падать хуже всего. Когда пришёл в себя, позвонил в «скорую». Час ждал, пока приедут. Как назло, в парке ни души не было. А он двинуться не может. Хорошо, мобильный не разбил. По мобильному его и нашли…

– Как это? – не поняла бабушка.

– В «скорой» телефон его записали, передали врачам. Они ему звонили, ориентиры спрашивали. Парк-то большой – попробуй найди. Там и пройти не везде можно, а уж на машине проехать, да по такой погоде… Как представлю, что он там лежал, один, переломанный весь… А мне ведь не позвонил, пожалел.

– Господи, несчастье какое! – запричитала бабушка. – Что сломал-то?

– Левую руку и левую ногу, я же говорила. На руке – лучевую кость. И с пяткой там что-то… Я не очень поняла. В принципе, врачи говорят, ничего страшного, могло быть гораздо хуже. Ему уже гипс наложили.

– Понятно, – сказала бабушка. – Ас велосипедом что? Всё? В парке бросил, бери кто хочешь?




Грустный гном, весёлый гном


– Ну почему сразу всё? – отвечала мама терпеливо. – Забрали с собой. Гриша говорит, шофёр со «скорой» помог. Врачи не хотели брать, а он взял. Видела я велик – раскуроченный весь. Во дворе больницы лежит. Надо бы домой забрать, вот только как? Из-за чего больше всего Гришка переживает, как думаете? – спросила мама у Антошки и бабушки.

– Ну?

– Из-за велика своего, конечно.

– Вот дурной! – буркнула бабушка.

– Не обзывай папу! – крикнул Антошка сердито.

– Очень вас прошу, давайте не будем ссориться, – сказала мама устало. – Хорошо, Антошка? Бабушка папу не обзывает. Она за него переживает.




Грустный гном, весёлый гном


Уже перед сном, лёжа в постели, Антошка задумался, почему расхотелось сочинять пьесу про дождь в январе. А подумав, понял: потому что папа из-за дождя упал и сейчас ему плохо.

Антошка слушал, как стучат тяжёлые капли по карнизу, и думал, что и дождь может быть разным в одно и то же время. Для

Антошки, когда он возвращался из школы, дождь был красивый, волшебный. Для папы – опасный, ведь из-за него он упал. А для бабушки дождь был «докукой». И если бы Антошка стал сочинять пьесу, то он бы сочинил свой дождь – такой, каким его увидел. А если бы папа стал сочинять, то у папы был бы другой дождь. И у бабушки другой. И у мамы. И у каждого человека дождь, который сейчас шёл в городе, был таким, каким он его видел.

Тогда какой же он, дождь, когда его вообще никто не видит? Если он не в городе, а в лесу или в поле?

Антошка стал думать, какой он может быть, настоящий дождь, – ни его, Антошкин, ни папин, мамин или бабушкин. А когда он без людей. И можно ли вообще увидеть такой дождь? Если быстро-быстро на него взглянуть и сразу отвернуться? Ведь всё равно даже на этот самый быстрый миг дождь будет таким, каким его увидит Антошка. Или папа. Или мама. Или бабушка.

Антошка всё думал и думал об этом – и стал задрёмывать. Во сне он услышал мелодию. Она звучала так, как если бы очень далеко играли на клавесине. Эта музыка была Антошке незнакома. Он её никогда раньше не слышал. И сейчас изо всех сил прислушивался, пытаясь запомнить. Но она скоро затихла. Антошка попытался повторить её про себя. И не смог. Это было так обидно, что он во сне заплакал. Потому что понял: это была мелодия такого дождя, на который сейчас никто не смотрел.

Стеклянный дождь

X Ха следующий день мама не смогла поехать в больницу: у неё на работе случился аврал. Мама позвонила и попросила бабушку съездить к папе. Бабушка стала собираться.

– Аврал!.. – ворчала бабушка. – Всегда у них аврал. Когда не надо, так и аврал…

Антошка и раньше слышал это слово и знал его значение. Однажды он забыл сделать задание по сольфеджио. Вспомнил только за час перед выходом.

– Вот и у тебя аврал случился, Антошка, – сказала мама. – Садись и срочно учи, а то двойку получишь. Будут на тебя опять учителя жаловаться. Неприятностей не оберёшься…

Антошка тогда успел выучить задание. Хорошо, что оно было нетрудное – только спеть и продирижировать два упражнения.

Вот и теперь он понял, что маме надо срочно выполнить какое-то задание. И пока она его не сделает, с работы уйти не сможет. Иначе на маму будут жаловаться. И мама неприятностей не оберётся.

Антошка попросил бабушку взять его с собой в больницу.

– Ты в своём уме?! – удивилась бабушка. – Мало мне сумки, – она кивнула на большую сумку, что, уже собранная, стояла у порога, – так ещё тебя тащить!

– Я сам пойду! – сказал Антошка.

– Отстань. Сиди дома. Вот мама завтра поедет в больницу, пусть тебя и берёт. А мне и этого хватит – тяжесть такую переть, – проворчала бабушка. – И никому не открывай. Ни-ко-му, понял?

Антошка кивнул. Конечно, ему очень хотелось к папе. Но он знал, что спорить с бабушкой бесполезно.

Бабушка уехала. Он остался один дома.

Ещё ни разу ему не приходилось оставаться дома одному. Антошка походил по квартире. Заглянул в спальню родителей, потом в комнату бабушки. Заметил, как по-разному пахнет у родителей и у бабушки. У бабушки пахло лекарствами и кухней, а у родителей – чистотой и немножечко мамиными духами.

Постояв в спальне, Антошка вспомнил, что вчера ему приснилась мелодия дождя, который никто не видит. Пошёл к себе, сел за синтезатор и закрыл глаза, пытаясь вспомнить ту музыку Но вспомнить её целиком никак не получалось, только какие-то невнятные обрывки.

Один раз Антошка слышал, как папа разговаривает во сне. Антошка сидел в своей комнате за компьютером, играл в стрелялку. Папа лежал рядом на диване – наблюдал, как сын играет. Потом уснул. Антошка продолжал играть. И вдруг папа громко что-то сказал. Антошка повернулся, чтобы переспросить, потому что не понял. Но папа спал и разговаривал во сне. Он опять сказал слово. Антошка опять не разобрал какое. Потом ещё одно неразборчивое слово. Потом папа рассмеялся, помолчал. И вдруг очень отчётливо произнёс: «Понедельник».

Когда папа проснулся, Антошка спросил, что ему снилось. Но папа только плечами пожал.

– Не помню, Антох… Во сне разговаривал, что ли?

– Разговаривал, – кивнул Антошка. – И смеялся. А ещё сказал – «понедельник».

– Понедельник? Как меня разобрало, однако… Наверное, снилось что-нибудь про работу.

Вот и мелодия дождя звучала так же неразборчиво, бессвязно и непонятно, как разговаривал папа во сне.

Тогда Антошка решил вспомнить свою музыку дождя, которую услышал, когда они шли с бабушкой по стеклянной дороге. Эта мелодия вспомнилась легко. Сначала Антошка попробовал наиграть её одной рукой. Но скоро понял, что одной руки мало.



Грустный гном, весёлый гном


Стал играть двумя. И это было так, словно руки передавали мелодию друг другу. Потом он записал мелодию на синтезатор.

Затем стал сочинять аккомпанемент. И снова играл двумя руками, потому что и аккомпанемент одной рукой сыграть не получалось. Записал его отдельно. А потом, найдя нужную программу, послушал, как мелодия и аккомпанемент звучат вместе. Опять включал запись, ещё и ещё раз. И скоро понял, что не хватает одного голоса. Он должен появиться в середине пьесы и быстро исчезнуть. А основная мелодия и сопровождение всё будут звучать, но уже без этой короткой темы. Антошка наиграл новую тему. Поискал на синтезаторе подходящий тембр – это была флейта. Включил запись сначала. В середине заиграл новую мелодию «на флейте».




Грустный гном, весёлый гном


Как теперь звучала музыка, ему понравилось. Он назвал пьесу «Стеклянный дождь». Вот только один человек её сыграть никак не смог бы: для этого ему бы понадобилось сразу шесть рук. Антошка стал думать, как быть. Но тут зазвонил его мобильный телефон.




Грустный гном, весёлый гном


– Привет, Антоха… Как ты? – услышал он папин голос.

– Папка! – обрадовался Антошка.

– Ага… это я… Что поделываешь?

– Музыку сочиняю. Про дождь. Я её записал. Только один не могу играть.

– Что так? – спросил папа.

– Потому что трое надо, чтобы играли…

– Трое? Втроём, что ли? – По голосу было слышно, что папа удивлён. – На синтезатор записал?




Грустный гном, весёлый гном


Антошка кивнул.

– Что молчишь? – спросил папа после паузы.

– Я не молчу. Я киваю, – ответил Антошка.

– А, ну да… Как это я сразу не догадался…

– Я тебе сейчас включу! – крикнул Антошка в трубку.

Он включил запись и поднёс телефон к динамику.

– Красота какая! – восхитился папа, когда музыка смолкла. – И ты всё это сам сочинил?

– Сам…




Грустный гном, весёлый гном


– Красота! – опять сказал папа. – Вот и не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Я из-за этого дождя грохнулся. И валяюсь теперь здесь как дурак… А сын про тот же самый дождь такую музыку написал… Слушай, обязательно сыграй свой «Дождь» Александру Петровичу. Обязательно! Когда у вас урок?

– В субботу.

– Вот в субботу и покажи. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Антошка.




Грустный гном, весёлый гном


– Эх, жалко, меня дома нет. Ладно, я маму попрошу. Пусть она запись с синтезатора в компьютер скачает, а оттуда в плеер. И уже в плеере надо преподавателю показать. Так ему проще будет. Запомнишь? И лучше слышно, чем если на телефон записать, – инструктировал папа. А потом попросил: – Дай мне ещё разок послушать!

Но вдруг зазвонил городской телефон.

– Ты как, солнышко? – спросила мама.

– С папой разговариваю.

– Вот почему у него занято!

– А мама говорит, что у тебя занято, – сказал Антошка папе по мобильному.

– Конечно, я же с тобой говорю! – рассмеялся папа.

– Папа говорит, что это он со мной говорит – вот и занято, – сказал Антошка маме по городскому телефону.

– Эх ты… – только и ответила мама. – А я что сказала?

– Эй, передатчик, дай-ка я с мамой поговорю… Соедини семью-то, – велел папа Антошке.

– А как? – растерялся Антошка.

– Да трубки друг к другу поднеси – мы и поболтаем.

– Антошка, ты где? – спросила мама.

– Папа говорит, чтобы я трубки друг к другу поднёс. Папа с тобой поговорит.

– Ну, начинается… – вздохнула мама. – А может, проще будет, если папа мне сам позвонит? Или я папе? А ты пока подождёшь. А потом мы тебе опять наберём.

– Пап, а мама говорит… – начал Антошка.

– Ладно уж, поднеси трубки, – разрешила мама. – Господи, какие обормоты…

Антошка поднёс трубку мобильного телефона к городскому. Подержал немного. Но ему стало интересно, о чём папа с мамой разговаривают.

– Ёлки! – услышал он папин голос в левом ухе.

– Так ты скажи врачу. Стесняешься, что ли?.. – услышал он в правом ухе мамин голос.

– Эй, ты куда пропала? – спросил папа.

– Ладно. Завтра попробую вырваться, – сказала мама. – Слышишь меня? Гриш… слышишь?

– Э-э-эй! – крикнул папа. – Ты где?

– Оказывается, когда говорят сразу в два уха, от этого ушам щекотно, – сказал Антошка в обе трубки.

– Ага… Передатчик опять включился, – констатировал папа в левом ухе.

– Антошка, перестань сейчас же. Мне работать надо. Некогда мне! – сказала мама в правом.

Антошка, делать нечего, снова прижал трубки друг к другу, подержал вместе подольше. Когда он опять не утерпел и поднёс их к ушам, в маминой трубке были короткие гудки, а в папиной трубке пели:


Надежда – мой компас земной,


А удача – награда за смелость.


А песни… Довольно одной,


Чтоб только о доме в ней пелось.



– Пап, – удивился Антошка, – ты чего?

– Мама работает давно, – ответил папа. – А я вот пою. Жду, когда опять передатчик включится. Пока, Антоха… и… молодец ты у меня, вот ты кто!

Папа повесил трубку.

Антошка сел за синтезатор, стал слушать музыку «Стеклянного дождя». И только сейчас обратил внимание, что написал её в ля миноре, потому что попугай, как только зазвучала пьеса, сразу перестал чирикать, примолк и прислушался. А как только закончилась, прочирикал три раза. И это было так, как будто он сказал Антошке: «Здо́-ро-во!»

Антошка посмотрел на попугая и вдруг подумал, что тема, записанная для флейты, очень похожа на мелодию дождя, который никто не видит. Это его так взволновало, что он ещё раз сыграл её – уже без аккомпанемента. И хоть флейтовая тема была короткой, Антошка подумал, что она-то и есть главная. И что ради неё он и написал свою музыку про дождь.

А ещё подумал, как было бы отлично, если бы эту мелодию когда-нибудь сыграла Катя. Ведь она училась именно на флейте.

Бабушка обиделась

Только в субботу мама смогла поехать к папе в больницу. Она уходила с работы, когда уже заканчивались часы посещений. А в другое время в больницу не пускали. Ездила к папе бабушка. Но Антошку брать с собой отказывалась, хоть он каждый день просился.

– Нечего тебе там делать, – говорила бабушка. – Что ты там не видел, в больнице этой?

– Да ничего он там не видел, – возражала мама. – Он ведь никогда в больнице не был.

Но бабушка стояла на своём:

– Не возьму, и всё! Не место ребёнку в больнице! Скажите спасибо, что сама езжу, на своих больных ногах!

И мама, когда бабушка уходила к себе, просила Антошку её не раздражать.

– Обидится и не поедет. Что мы тогда делать будем? Скоро у меня на работе всё успокоится, и мы с тобой обязательно к папе пойдём. Потерпи.

– Ладно, – соглашался Антошка.

Но бабушка всё-таки обиделась. Ссора произошла в четверг. И на следующий день, в пятницу, к папе никто не приехал.

Началось всё с Антошки.

В тот день он просил бабушку взять его с собой особенно настойчиво. Канючил с самого утра и потом ещё вечером, когда мама пришла с работы. Но бабушка опять отказала.

– Можешь ты объяснить нормально, почему не хочешь брать его к отцу? – спросила мама. – Это так трудно?

– Не возьму! – упёрлась бабушка.

– Да почему?!

– Потому!

Мама холодно посмотрела на бабушку. И Антошка увидел, что мама очень сердится.

– Что ты капризничаешь? – спросила мама. – Нравится, когда тебя уговаривают? Когда просят? Может, нам с Антошкой перед тобой на колени встать?

– На колени?! – опешила бабушка. – Ты о чём вообще?

– На колени, на колени! – засмеялся Антошка.

Он плюхнулся на четвереньки и стал ползать вокруг бабушки.

– Антон! Прекрати сей же час! – крикнула бабушка испуганно. – Что ты вытворяешь?! Все полы подмёл!

Антошка ткнулся лбом бабушке в колени.

– Совсем уже вы… – Бабушка сердито вышла из комнаты, хлопнув дверью так, будто произнесла громкую фразу, которую хотела сказать, но не стала.

Антошка подумал, что когда хлопает дверь – это сфорцандо, резкое и неожиданное усиление звука. Они это по сольфеджио проходили.

В пятницу бабушка не сказала Антошке ни слова. И когда мама вернулась с работы, она и ей не сказала ни слова. Молча прошла мимо, поджав губы и высоко подняв голову.

Мама зашла к Антошке в детскую. Грустно ему улыбнулась.

– Ладно, сынок… Завтра суббота, выходной. Обязательно к папе поедем. Обязательно, – пообещала мама. – Но тебе ведь утром на занятия. Ты устанешь, а до больницы долго добираться. Как нам быть?

– А я тогда не пойду на занятия, – сказал Антошка.

– Как же ты не пойдёшь?

– Не пойду, и всё!

– Ох… не знаю, не знаю… – вздохнула мама. – Пропускать-то не стоит. Да и «Дождь» надо преподавателю показать. Папа очень расстроится, если не покажем. У тебя ведь завтра урок по композиции?

Антошка кивнул.

– Вот видишь… Надо идти. Ладно, подожду тебя после урока, и съездим.

Потом мама и Антошка смотрели мультики. Разговаривали. Антошка признался, что очень хочет, чтобы на флейте в его пьесе играла Катя Уфимцева.

– Катю я видела. Хорошая девочка. Она, я слышала, на двух отделениях в школе учится, на фортепиано и на флейте? Молодец какая! А почему ты хочешь, чтобы именно она играла? Она тебе нравится?

– Нравится, – признался Антошка. – Она добрая… – Помолчал и тихо добавил: – И красивая…



Грустный гном, весёлый гном


Мама улыбнулась, обняла Антошку и поцеловала. Они ещё посидели немного, обнявшись.

– Бабушка с тобой так весь день и не разговаривала? – спросила мама.

Антошка отрицательно качнул головой.

– Со мной тоже… – вздохнула она. – Зря ты так над бабушкой подшутил вчера. У неё ноги больные, а ты в коленки лбом. А если бы она равновесие потеряла, упала бы? Что бы мы с тобой делали?

Антошка не ответил. Он прислушивался к звуку, который вдруг родился в голове и повторялся на одной ноте. Это было очень похоже на монотонное бабушкино ворчание. Антошка попытался отделаться от него, даже головой помотал, но звук никак не затихал, а, наоборот, всё усиливался. Тогда Антошка подошёл к пианино, забрался на стул, стал левой рукой нажимать клавишу, низкий голос которой – ту-ту-ту-ту! – никак не давал ему покоя.

– Что это? – удивлённо спросила мама.

– Бабушка ворчит, – сказал Антошка. – А это она вздыхает.

И он сыграл правой рукой, не оставляя низкого монотонного звучания в левой, две ноты в первой октаве. Они действительно пропели так, будто кто-то тяжело вздохнул: «Ох-ох…» И чуть погодя опять: «Ох-ох…»

Антошка так увлёкся, что не заметил, как мама вышла из комнаты и скоро вернулась уже с бабушкой, шепнув ей, что Антошка сейчас её портрет рисует. Бабушка сначала хмуро слушала внука, но чем дольше Антошка играл, тем светлее становилось её лицо. А под конец импровизации, когда Антошка совсем перестал изображать ворчание на одной ноте, заменив нудное повторение тихими аккордами, которые сопровождали печальную и добрую мелодию в правой руке, всю построенную на вздохах и жалобных интонациях, бабушка присела на диван и расплакалась, вытирая глаза скомканным носовым платочком.

– Я же вас люблю! – сквозь слёзы сказала бабушка. – У меня же никого, кроме вас, нет. Конечно, я за вас беспокоюсь. За кого мне ещё беспокоиться?

Мама подсела к бабушке, обняла её, погладила, как маленькую, по голове.

– Ну да, я вредная бываю, ворчу на вас… – всхлипывала бабушка. – Только вы не обижайтесь на меня, ладно? Я же любя!

– Мы не обижаемся. – Мама улыбнулась. – Если только совсем чуть-чуть. Иногда.

Антошка тоже крикнул, что они не обижаются.




Грустный гном, весёлый гном


– Спасибо, миленький. – Бабушка уже не плакала. Она поднялась с дивана, подошла к внуку и поцеловала его в макушку. – Такой красивый портрет!

– Очень красивый, – согласилась мама.

На середине реки

Урок Александр Петрович начал так:

– Бывает, что композитор, пока произведение не зазвучит у него в голове от начала до конца, не записывает его в нотах на бумаге. Это один способ. Другой способ – импровизационный. Композитор садится за инструмент, когда музыка звучит ещё смутно, какими-то обрывками, передавая лишь приблизительный характер будущего произведения. Композитор вслушивается, пытаясь найти нужную тональность, нужную фразу, что была бы созвучна его настроению, пока мелодия, которая смутно ему представлялась, не зазвучит сначала робко, потом всё более уверенно. И вот уже музыка, как река, течёт и течёт. А композитор на середине этой реки плывёт в лодке по течению. Или гребёт против течения.

– Какой бред! – шепнул Антошке Алдонин.

Антошка отвернулся.

– Но в том и другом случае важно научиться плавать, – продолжал Александр Петрович с улыбкой. – Иначе побарахтаетесь да потонете. А умение плавать в музыке – это умение понимать форму произведения. Пока нет формы – это всего лишь музицирование. Любительщина. Но как только появляется форма – это уже искусство. Потому что таков закон искусства – создавать и постоянно обновлять, усовершенствовать форму.

– Обновлять? – удивился Саша Подрезов. – Зачем же её обновлять, если она уже есть? И так ведь хорошо.

– Потому что цель искусства – стремиться к идеалу.

Антошка слышал, как Серёжка презрительно хмыкнул.

– Сегодня мы поговорим о сонатной форме. Точнее, о форме сонатного аллегро. Пока вам надо освоить самые простые положения такой формы. Вот они. – И учитель начал перечислять: – Экспозиция – это начало. Разработка – середина. Реприза – повторение начала. И кода – завершение.

Антошка повторил про себя: «Экспозиция, разработка…» – и дальше забыл.

– Любите ли вы читать? – спросил Александр Петрович. – Если любите, то, возможно, обратили внимание, что многие сказки, рассказы, повести и даже романы построены по одной схеме. Сначала читателей знакомят с героями произведения. Потом с ними случаются разные приключения. После приключений они возвращаются домой. И сказка на этом заканчивается. Наверняка вы заметили, что и у сонаты, и у сказки одна форма изложения – экспозиция, разработка, реприза и кода?

Антошка опять повторил про себя новые слова, но теперь забыл «экспозицию».

– А кода в сказке, это когда «вот и сказочке конец, а кто слушал молодец»? – спросила Катя.

– Верно, – согласился Александр Петрович.

– А ещё… «По усам текло, да в рот не попало»! – крикнул Антошка и рассмеялся.

– Тоже верно. А в какой тональности такая кода будет звучать?

– В мажоре, конечно, – пожал плечами Антошка.

– А в миноре – это когда «все умерли, и сказочка закончилась»! – усмехнулся Алдонин.

– Правильно. Такая кода прозвучит в миноре, – сказал Александр Петрович серьёзно. – Но сонатную форму можно понять не только на примере музыкальных или литературных произведений. Даже в одном вашем дне, любом дне, можно увидеть сонатную форму. И героем такого произведения будете вы сами.

Антошка удивился: как же это так?

– Утро. Вы встаёте. Вы полны сил, – продолжал Александр Петрович, словно услышал его вопрос. – Для себя вы примерно знаете, как сложится сегодняшний день. Планируете, что надо сделать то-то и то-то. Это экспозиция…

– Ну да… А если по утрам только спать хочется? Тогда какая это форма? – перебил Серёжка Алдонин.

– А такое в твоём возрасте разве бывает? – удивился Александр Петрович. – Где же молодая энергия? Где юные свежие силы?

– Ещё как бывает! – заверил Серёжка.

– И мне спать хочется, – призналась Катя.



Грустный гном, весёлый гном


– И мне… И мне, – стали говорить другие ребята.

– А если на уроке спишь и тебе сны снятся? Это что тогда? – спросил кто-то.

– Сны – это отголоски прожитого дня, эхо ваших мыслей, переживаний, – улыбнулся преподаватель.

– Эхо? – переспросила Катя. – Как в горах?

– Ого… Круто! Теперь мы в горах! – хмыкнул Серёжка.

– В жизни всякое бывает, – повернулся к нему Александр Петрович. – А уж если на жизнь художник посмотрит, то и сны его становятся хоть сказкой, хоть эхом в горах. Деревья вырастают до облаков, трава делается синей, облака оранжевыми – и люди у него летают как…

– Бегемоты! – закончил Серёжка.




Грустный гном, весёлый гном


Все засмеялись.

– А почему нет? – спросил Александр Петрович. – Кто-то полетит как птица. А кто-то – как бегемот. Потому что в искусстве всё возможно. У настоящего художника и бегемоты летают как птицы… Но мы отвлеклись. Теперь давайте поговорим более конкретно. Я вам привёл в пример лишь одну из музыкальных форм – сонатную. А музыкальных форм много. Надо только, когда вы начинаете что-то сочинять, обязательно форму будущего произведения представлять.

Антошка закрыл глаза и стал представлять музыку стеклянного дождя. Какая это форма?

– Теперь давайте разберём на примере сонаты Моцарта те положения, о которых мы с вами говорили. – Александр Петрович подсел к роялю, стал играть сонату.




После урока, когда все ребята разошлись, Антошка дал Александру Петровичу послушать запись «Стеклянного дождя». Пьеса учителю понравилась. Он прослушал её несколько раз, а потом сказал, что именно эту пьесу они будут играть в марте на смотре юных композиторов.

– Как я буду её играть? – спросил Антошка. – Там ведь два пианино. И флейта. Я один не смогу…

– Это уж моя забота, – успокоил Александр Петрович.

– А на флейте пусть Катя играет, – тихо попросил Антошка.

Александр Петрович легко согласился:

– Хорошо, пусть Катя играет. Я, дорогой ты мой человек, не против. Пусть будет Катя…

В больнице

Стразу после занятий Антошка с мамой поехали в больницу. Папа им страшно обрадовался. Поговорил с Антошкой про школьные дела, спросил, что он сейчас сочиняет. Потом мама стала рассказывать папе о проблемах на работе. Антошка послушал-послушал разные непонятные слова, и скоро ему стало скучно.

Он поколупал папин гипс, который выглядел совсем не страшно, а даже смешно – как будто папа занял ногу и руку у статуи в парке, примерил и носит. А чужая рука и нога-то ему малы – и из гипса торчат папины пальцы. Мама велела гипс не трогать и опять завела свой взрослый разговор. Антошка потихоньку вышел из палаты.

Длинный коридор был пуст, но многие двери открыты, и Антошка пошёл по коридору, заглядывая в палаты. В одной он увидел старушку. У неё была загипсована шея. Старушка сидела на кровати и вязала носок. Увидев Антошку, она ласково ему улыбнулась.

В другой палате четверо дядек играли в карты. У одного была правая рука в гипсе, и он держал карты в левой. У другого в гипсе была левая рука, и он держал карты в правой. У третьего были загипсованы обе ноги, и он мог играть двумя руками. А зато у четвёртого были загипсованы обе руки. Он сидел рядом с игроками, заглядывал в карты то к одному, то к другому, то к третьему и давал советы. Заметив, что Антошка смотрит на них, дядька с загипсованными руками неожиданно показал ему язык. Антошка в ответ тоже показал язык. Тогда дядька что-то громко сказал, остальные посмотрели на Антошку, и он подумал, что сейчас они все покажут ему язык. Но дядьки отвернулись и опять стали играть в карты. Антошка отошёл от двери.

На пороге третьей палаты он замер. В этой палате было только две койки. Одна пустая. На другой, как ему сначала показалось, лежала большая кукла. «Кукла» была вся в белом, от ног до подбородка. И даже на голову была надета белая шапочка.

Открыто было только лицо и кисть руки. Антошка увидел на этой руке обручальное кольцо, такое же, как у папы и мамы. Он шагнул ближе к койке, остановился. Глаза «куклы» были закрыты. На тумбочке рядом с койкой Антошка заметил букетик фиалок в стеклянной банке, манную кашу в глубокой тарелке и рядом чайную ложечку. Ещё на тумбочке лежал крошечный белый плеер с наушниками-капельками. Это Антошку удивило, ведь «кукла» не могла сама включать плеер и надевать наушники, не могла брать ложку и есть кашу.

Антошка всё стоял и смотрел на лицо «куклы». Это было очень красивое лицо. Такие лица в мультиках у принцесс и русалок. Только губы «куклы» были бледными и потрескавшимися. Но ресницы и брови – густыми и тёмными. Антошка ещё внимательнее вгляделся в это лицо. Он заметил, как легко подрагивают ресницы и как чуть-чуть морщатся уголки губ.

Вдруг «кукла» медленно открыла глаза, посмотрела на Антошку. И взгляд этот его напугал. Глаза будто были сделаны из тёмного стекла. И сейчас из этих тёмных стеклянных глаз катились слёзы. Антошка всё смотрел и смотрел в эти глаза, не в силах отвести взгляд. И вдруг услышал, что «кукла» застонала. Антошка вздрогнул. Только потом он понял, что стон был тихий-тихий, но тогда, в палате, он прозвучал так, как если бы «кукла» закричала во всю силу.

Антошка попятился, выскочил в коридор.

Мама уже искала его. Стала ругать, что он без спроса ушёл из палаты. Но, посмотрев в глаза сына, спросила:

– Что случилось?

Антошка не ответил, опустил голову. Тогда мама заглянула в палату, из которой только что выскочил Антошка.

– Боже мой! – охнула она и за руку повела сына к папе.

Ночью Антошке приснился страшный сон. Должно быть, он кричал, потому что, когда проснулся, была ещё ночь, но в комнате горел свет. Мама сидела рядом на диване, шептала ласковые успокоительные слова. А в дверях стояла бабушка в одной ночной рубашке, босая.

– Что это он, а?.. Что это, а? – встревоженно спрашивала она у мамы.

– Всё хорошо, сыночек, – нашёптывала мама и гладила Антошку по голове. – Успокойся, родненький, всё хорошо. Ты дома. Я рядом. Успокойся, солнышко моё…

Антошка слушал мамин голос, успокаивался. Что за сон ему приснился, он уже не помнил. Помнил только, что было очень страшно. Но мама всё гладила Антошку по голове, говорила тихие баюкающие слова, и скоро он снова заснул.

Больше его к папе в больницу не пустили. На этом теперь настаивала не только бабушка, но и мама.

– Что это вы придумали – ребёнка по больницам таскать! – говорила бабушка. – Насмотрится там всяких ужасов, потом кричит по ночам.

Папа возражал. Антошка слышал, как мама отвечает папе, и по её репликам догадывался, что папа говорит.

Мама твердила устало:

– Ну какая правда жизни? Он ведь ещё маленький. Нахлебается этой правды, когда вырастет… Всему своё время.

Ещё мама говорила:

– Я тоже не хочу, чтобы он рос как тепличное растение. Но поберечь-то надо. Ты бы видел, как он ночью испугался. Что-то такое страшное приснилось, что я и не знаю, как назвать. Именно в ту ночь, когда он ту девушку увидел. Что с ней случилось, не знаешь?

Потом мама долго слушала, что отвечает папа, качала головой, говорила: «Ужас какой!» и «Боже мой, бедная девочка!».

– Ну почему мне больше нельзя к папе? – канючил Антошка.

– Нельзя, и точка! – отрезала мама. Волшебный бегемот

Антошка и папу по телефону спросил, почему ему нельзя в больницу.

– Да я сам не очень понимаю, почему тебе ко мне нельзя, – признался папа. – Но маме с бабушкой виднее. Это они твой ночной концерт слышали, вот и перепугались. Говорят, кричал ты сильно. Что приснилось-то?

– Не помню, – сказал Антошка.

– А может, ты не из-за больницы испугался? Может, страшное что-то сочиняешь? Что сочиняешь-то?

– Ничего, – ответил Антошка.

– А что ж так?

– Не знаю…

– Понятно. Творческий кризис, – догадался папа. – Давно хотел тебя спросить… Я однажды смотрел фильм про Чайковского. Когда он был маленьким, то часто плакал и кричал, чтобы музыку прекратили. Понимаешь, у него постоянно музыка в голове звучала. И она его так мучила, что он просил её остановить. У тебя как с этим делом? Тоже музыка в голове звучит? Постоянно?

– Нет, не постоянно, – честно ответил Антошка.

– А когда звучать начинает?

– Когда подумаю о чём-то. Или увижу что-нибудь…

– Что увидишь?

– Ну… что угодно…

– Да? Интересно… Слушай, а посмотри сейчас в окно. Что видишь?

– Шторы вижу.

– Тьфу, балбес! Я не о том. Ты за окно посмотри.

Антошка подошёл к окну, раздвинул шторы.

– Посмотрел? Что видишь?

– Двор наш вижу. Деревья. Фонарь светит. Снег идёт, – перечислил Антошка.

– Ну и как? Звучит? Музыка зазвучала?

– Не-а… – вздохнул Антошка.

– Жаль, – сказал папа. – А вообще это такая тайна, которую мне не понять никогда – как музыка рождается, как все эти звуки композитор в ноты переводит. Тёмный лес для меня всё это. Ладно. Постараюсь поспать немного… Домой очень хочется, Антоха. Скорее бы домой…

Антошка попрощался с папой. Стал думать над его словами, что рождение музыки – это тёмный лес и тайна. Вспомнил рассказ Александра Петровича о разных способах написания музыки. И что композитор в своих фантазиях не должен ничем ограничиваться. А ещё как Серёжка крикнул про бегемота…

Антошка всё стоял у окна. Уже давно стемнело. Искрился снег на дорожке под светом фонаря. На лавочке перед домом, на которой раньше любил сидеть дедушка Илья, лежал снег. И лавочка, и дорожка были словно укутаны ватой. Антошка подумал: как было бы здорово, если бы сейчас на дорожке показался папа на велосипеде. Папа подъехал бы к дому. Засвистели бы тормоза. А папа, увидев в окне Антошку, помахал бы ему рукой.

Вдруг на дорожку легла большая тень. Антошка посмотрел вверх и увидел, как под фонарём, тяжело взмахивая кожистыми крыльями, замер бегемот.

Бегемот посмотрел на Антошку, подмигнул и стал тяжело подниматься – всё выше, выше и выше, пока совсем не исчез из вида.

Антошка улыбнулся, сел за фортепиано. Сыграл несколько аккордов. Потом тему бегемота на низких нотах. Конечно, бегемота он придумал. Ну и что! А если этот бегемот волшебный?

Вот волшебный бегемот подлетает к окну больницы, за которым лежит искалеченная девушка. Внимательно смотрит на неё, подмигивает. Летит дальше. И в тот же миг девушка просыпается. Чувствует, что гипс ей больше не нужен, что она выздоровела и все кости у неё срослись. Она зовёт врачей. Врачи долго качают головами, стучат по гипсу металлическими молоточками и делают рентген. И с удивлением понимают, что девушка совершенно здорова. Ей снимают гипс. И все видят, как девушка встаёт с кровати и ходит по комнате. А потом бежит по коридору.



Грустный гном, весёлый гном


Она обязательно забежит и в папину палату. Но и папа уже встанет и начнёт собираться домой. Потому что и к нему в окно заглянул волшебный бегемот…




Грустный гном, весёлый гном

Опасения

Начиная с февраля каждую субботу Антошка, Катя и Серёжка Алдонин репетировали «Стеклянный дождь». Александр Петрович по записи сделал переложение «Дождя» для двух фортепиано и флейты. Записал пьесу нотами.

Репетировали раз в неделю, после основных занятий. Репетиции проходили весело. «Стеклянный дождь» всем очень нравился: и Александру Петровичу, и Кате, и даже Манане Арчиловне. Серёжка Алдонин и тот не насмехался больше над Антошкой, а один раз сказал, что «Дождь» прикольный.

Антошка, ободрённый похвалами, часто импровизировал в своей партии – ему казалось, что так будет звучать лучше. Александр Петрович и Манана Арчиловна всех останавливали. Объясняли Антошке, что импровизировать, когда играешь в ансамбле, нельзя. Потому что ребята сразу сбиваются. Надо играть только так, как написано в нотах.

Антошка соглашался. Они опять начинали играть так, как было записано. И больше никто не сбивался, пока Антошка, забывшись, не менял свою партию. Преподаватели на Антошку сердились. А Серёжка исподтишка показывал ему кулак, наклонялся ближе и зло говорил:

– Ну ты, гений, достал уже!

После очередной заминки, когда Антошка опять что-то поменял, репетицию вновь остановили. Манана Арчиловна вышла из класса. Катя посмотрела на Антошку и отвернулась. Серёжка и так на него не смотрел. Только Александр Петрович грустно Антошке улыбнулся и развёл руками.

Антошка тоже вышел из класса. Пошёл на первый этаж попить воды. Но на лестнице услышал голоса Елены Владимировны и Мананы Арчиловны. Остановился, прислушался. И понял, что разговаривают о нём.

– Это очень серьёзно, Елена Владимировна, – говорила Манана Арчиловна. – Мальчик, без сомнения, способный. Но я не знаю, что и подумать. Ещё ни одна репетиция не прошла нормально! То он начинает импровизировать. То меняет темп, ритм… Ребята волнуются, переживают. Они-то всё давно и хорошо выучили. А вот Антон – это что-то несусветное…

– Так сразу и несусветное! – Антошка понял по голосу, что Елена Владимировна улыбается.

– Именно – несусветное, – повторила Манана Арчиловна строго. – Да вот пример хотя бы… Представьте, ещё ни одной пьесы, что мы учим, он не исполнил от начала до конца без того, чтобы что-то в ней не изменить. Ладно, когда он играет то, что сам насочинял. На это он имеет право. Но он и в чужих пьесах постоянно что-то меняет. Например, в «Воробье» Руббаха поменял концовку. Вдруг бахнул аккорд на самых низких нотах. А когда я его спросила, зачем он это сделал, знаете, что ответил? «Воробей летал-летал и об дерево с размаху треснулся». Это его слово – «треснулся». Антон сам так сказал.

Елена Владимировна рассмеялась.

– Вам смешно, а мне не до смеха, – возразила Манана Арчиловна. – А в другой раз, в той части, где воробей всё выше и выше взлетает, а потом на ветку садится и там победно чирикает, этот его разбег Антон затянул чуть ли не втрое. Начал с самого нижнего регистра, а закончил на самых высоких нотах в четвёртой октаве. Я спрашиваю – почему? Отвечает – заболел воробей, с трудом до ветки дерева долетел… А что он с «Медведем» на зачёте сделал?! Помните ведь?

– Помню, конечно, – подтвердила Елена Владимировна.



Грустный гном, весёлый гном


– Ума не приложу, что делать! – повторила Манана Арчиловна. – Первый раз в жизни у меня такой ученик. А уж я, вы знаете, собаку на учениках съела… Простите, глупо выразилась. Но я волнуюсь. Может, его к другому педагогу перевести?

– Ну что вы, Манана Арчиловна! Как можно? Кому, как не вам, с Антоном работать. Ведь мальчик очень талантливый!

– Талантливый, не спорю. Но странный какой-то. Нет, я понимаю, что настоящий талант – всегда отклонение от нормы. Но не до такой же степени! Я ему говорю, объясняю, а он меня не слышит и не видит. Смотрит как на пустое место. За сорок лет работы всякое было. Но такой ученик – впервые. Хоть кол на голове теши! И вот теперь этот смотр. Опасаюсь я, вот что… Ладно, если бы он один играл. Не страшно, если бы импровизировать начал. На смотре юных композиторов это выглядело бы даже любопытно. Но ведь он в ансамбле играет. А если начнёт прямо на сцене сочинять? Ребята ведь растеряются. Провалить выступление можно, понимаете?

– Это я понимаю… – вздохнула Елена Владимировна. – Что вы предлагаете?

– Надо заменить Антона, – сказала Манана Арчиловна. – Пока не поздно, надо заменить. Партия у него несложная, любой сыграет. Да хоть Саша Подрезов из четвёртого класса. Мальчик способный, ответственный. Всё быстро выучит. И уж сочинять на концерте точно ничего не будет.

– Не хотелось бы менять Антона, – возразила Елена Владимировна после паузы. – Всё же его пьеса.

– А лучше будет, если провалимся?

– Да я не спорю. И понимаю, что вы правы. А всё-таки давайте ещё понаблюдаем. Но пусть и Саша партию учит. И на следующую репетицию приходит. Поиграет с ребятами.

Антошка услышал, как кто-то стал подниматься по лестнице. Он быстро отошёл к окну, выглянул во двор. Большими пушистыми хлопьями падал снег. На дорожке перед школой суетились воробьи, даже сквозь закрытые стёкла было слышно их бравое чириканье.

Антошке на плечо легла рука. Он обернулся. Это была Елена Владимировна.

– Здравствуй, Антон, – сказала она мягко. – Как успехи?

Антошка пожал плечами.

– Я сейчас разговаривала с Мананой Арчиловной. Она говорит, что в «Дожде» ты постоянно меняешь свою партию. Это плохо, Антон. Ведь ты в команде играешь. Ребята сбиваются. Скажи честно: ты в состоянии потерпеть и не менять свою партию, когда вы играете вместе?

– Не знаю… – вздохнул Антошка.

– Ты только не обижайся, хорошо? Но мы решили на всякий случай подобрать тебе замену. Повторяю ещё раз: на всякий случай. Мало ли что может случиться. Вдруг ты заболеешь, например. Не дай бог, конечно. Но вдруг. А пьеса у тебя очень хорошая.

Обидно, если её на смотре не покажем. Одного не пойму: почему ты свою партию меняешь постоянно? Тебе она не нравится? Или тебе вся пьеса не нравится и ты хочешь, чтобы она лучше звучала?

– Не знаю, – опять пожал плечами Антошка.

Елена Владимировна замолчала. Стала тоже смотреть во двор, на воробьёв. И вдруг весело глянула на Антошку.

– А ты помнишь свою самую-самую первую картинку? Как если бы до неё ничего не было, а вот с этой картинки и началась твоя жизнь?

Антошка стал вспоминать свою самую первую картинку. Но ничего особенного не вспоминалось.

– А я, знаешь, помню… Как падает снег в лужи – вот что я помню. Может быть, это была осень и это был первый снег в году… Или весна… Так бывает – всё уже растаяло, лужи кругом, но вдруг похолодало и пошёл снег. Этого как раз не помню – весна была или осень. Но как падают в лужи снежинки и сразу тают – это очень хорошо запомнила. На всю жизнь.




Грустный гном, весёлый гном

Обезьяна и пираты

Папу наконец-то выписали из больницы. Гипс ещё не сняли, и папа прыгал по квартире на одной правой ноге.

Мама купила ему трость, на конце которой было четыре маленькие подпорки. Он поджимал больную ногу и напоминал журавля. Антошка видел такого в книжке с картинками. Журавль стоял на одной ноге, другая была согнута и прижата к туловищу. Он стоял посреди болота, в невысокой траве, и внимательно смотрел вокруг. А в траве от него прятались лягушки, потому что журавль вышел на болото ими пообедать. Именно так картинку в книжке объяснила Антошке бабушка – он тогда был ещё маленький и сам не умел читать. Антошка сразу вспомнил ту картинку, когда увидел, как папа скачет по квартире на одной ноге, опираясь на трость. Он так и сказал папе:

– Ты как журавль!

– Тоже мне сравнил! – возразил папа. – Какой там журавль… Скорее, раненная в бою обезьяна…

Первые несколько дней, когда папа вернулся домой, в квартире постоянно что-то разбивалось и ломалось. Уже в первый вечер, прыгая по коридору, папа споткнулся и налетел на галошницу. Галошница развалилась на отдельные полочки. На следующий день, когда Антошка с бабушкой были в школе, а мама на работе, папа, запрыгивая в Антошкину комнату, не удержал равновесия и ударился лицом о пианино, разбил нос и поставил под глазом здоровущий синяк. А уж тарелок и кружек, пока папа не приспособился прыгать по квартире на одной ноге, было разбито несчитано.

– Неугомонный! – ругалась мама. – Что тебе на месте не сидится?

– Ты не представляешь, какие у нас, оказывается, высокие порожки в комнатах! – оправдывался папа. – Ив ванной! И в туалете! И на кухне тоже. Я раньше не замечал…

– Балбес ты, вот кто… Как снова не переломался? Имей в виду: ещё что-нибудь в доме обрушишь – к дивану привяжу. Будем тебя из ложечки кормить, – грозилась мама. – Будем, Антошка, папу из ложечки кормить?

– Будем! – кивал Антошка.

Он представил, как кормит папу кашей из ложечки, и ему стало смешно.

И всё же, когда папа в следующий раз что-нибудь ломал и разбивал, мама только ворчала, но к дивану его не привязывала. А подметая осколки разбитых тарелок и кружек, говорила: «Посуда бьётся к счастью» и «Давно хотела заменить это старьё».



Антошке нравилось смотреть, как папа скачет на одной ноге. Нравилось прислушиваться к ритму его прыжков, то медленных и тяжёлых, то быстрых и неровных.

Скоро они придумали игру.

Началось с того, что Антошка стал аккомпанировать папиным прыжкам. Папа прыгал по коридору, а Антошка в такт играл аккорды. Папа услышал музыкальное сопровождение, доскакал до детской комнаты, повалился на диван, отдышался, а потом сказал, что это Антошка отлично придумал – прыжки его передразнивать.

– Подожди-ка. – Папа с трудом поднялся и упрыгал из комнаты. – Только за мной не ходи… Я сейчас! – крикнул он уже из коридора.

А через несколько минут на пороге Антошкиной комнаты возник пират. На голове пирата была соломенная шляпа. На одном пиратском глазу был повязан платок, под другим красовался фиолетовый синяк. А в зубах пират держал большой кухонный нож с чёрной ручкой. Пират отставил в сторону трость на четырёх ножках, взял в освободившуюся руку нож (другая рука у пирата была в гипсе), стал на одной ноге прыгать по комнате, размахивая ножом, и кричать, чтобы играли ему что-нибудь пиратское.



Грустный гном, весёлый гном


Антошка быстро завязал себе один глаз шарфиком, чтобы тоже быть похожим на пирата, и заиграл на пианино пиратский танец.

– Йо-хо-хо! – кричал большой пират. – Рому мне, рому!

– Йо-хо-хо! – вторил большому пирату маленький. – Рому мне, рому!

– И сто чертей на бочку! – кричал большой пират.

– И сто чертей на бочку! – кричал ещё громче маленький, колотя ладонями и локтями по клавишам.

На шум пиратской вакханалии прибежала бабушка.

– Очумели?! – крикнула она.

Увидев бабушку, большой пират запрыгал к ней, размахивая ножом. Бабушка испуганно ретировалась в свою комнату и громко хлопнула дверью.

После того как бабушка сбежала, большой пират опять превратился в папу. Он хитро посмотрел на сына и сказал, что будет им сегодня от мамы нахлобучка. Антошке слово понравилось. Он кивнул и подтвердил, что нахлобучка им сегодня обязательно будет.

– А может, не будет? – предположил папа.

– Будет… – вздохнул Антошка. – Бабушка всё расскажет.

– Посмотрим, – улыбнулся папа. – Только приготовься. Мама придёт – будешь опять что-нибудь пиратское наяривать.

Когда мама пришла с работы, они снова перевоплотились в пиратов. Папа, с завязанным глазом и в маминой соломенной шляпе, прыгал на одной ноге по комнате, но уже без ножа в зубах. Без ножа было не так интересно, но сердить маму им не хотелось, а она бы обязательно рассердилась, увидев папу с ножом в зубах. Антошка с нарисованным синяком, как у папы, «наяривал» пиратский марш. Бабушка стояла в коридоре и, поджав губы, недовольно наблюдала за пиратами. И мама смотрела на пиратов – с улыбкой. А когда они закончили, сказала, что не пираты они вовсе, а оболтусы. И ушла на кухню готовить настоящий пиратский ужин – котлеты с макаронами.

Они ещё два разика поиграли в пиратов и один раз в «обезьяну с гранатой». «Гранатой» была пустая стеклянная бутылка из-под лимонада. Но она из папиных рук выскользнула и разбилась. А когда они собирали осколки с пола, Антошка порезал себе руку.

На этот раз мама здорово ругалась. Играть в «пиратов» и «обезьяну» запретила.

– А не послушаетесь… – сказала мама многозначительно.

Но что будет, если они не послушаются, так и осталось тайной.

Взрослый разговор

Вечером мама зашла к Антошке в комнату. Присела на краешек дивана, подоткнула одеяло.

– Вот о чём хочу попросить тебя, сынок, – сказала мама. – Ты ведь взрослый у меня. Понимаешь всё… Побереги ты папу. Не потакай ему в этих ваших играх. Нельзя ему, понимаешь? Ему как можно больше лежать надо, чтобы кости побыстрее срослись и зажили. А он носится по квартире. Как до сих пор не переломался, ума не приложу… Ведь если он упадёт и руку или ногу себе повредит, придётся заново кости собирать, снова накладывать гипс. Понимаешь, опять ведь больница…

Антошка заволновался. Он и представить себе не мог, что папу из-за игры ещё раз могут положить в больницу.

– А зачем он тогда… прыгает? – спросил Антошка. – Он мне сам сказал: давай в обезьяну играть, с гранатой…

– Да хорохорится, вот почему…

– Хорохорится? – не понял Антошка.

– Ну, храбрится… А ты приглядись к папе повнимательнее. И увидишь, что ему очень тяжело сейчас. Понимаешь? И грустно, потому что он у нас всегда был самым сильным – и вдруг беспомощным оказался. Носился на своём велике. Всё нипочём было – дождь, метель, гололёд… И вдруг – приехали. Да так приехали, что в ванную зайти не может, чтобы не ушибиться. И порожки, которые не замечал никогда, вдруг высокими стали… А ещё тяжело, потому что больно ему. Постоянно. Он только виду не показывает, но у него очень рука и нога болят. Я-то слышу, как он во сне стонет. Ведь даже когда он спит, сломанные кости всё равно ноют. От боли он часто ночью просыпается. Я делаю вид, что сплю, а он лежит рядом и боится пошевелиться, чтобы меня не разбудить. Я как-то спросила его: «Что, очень больно?» А он отвечает: «Не больно!» А потом рассердился. Если, сказал, он мне мешает, на кухне тогда спать будет. Еле успокоила. Только, понимаешь, он не на меня рассердился. А на себя, на свою беспомощность… И на боль свою рассердился, что сдержаться из-за неё не может, стонет и ворочается и меня среди ночи будит…

Антошка во все глаза смотрел на маму. И вдруг почувствовал, как у него по щекам потекли слёзы. Мама слёзы заметила, обняла сына, прижала к себе.

– Прости меня, родненький… Но ты уже большой. И всё понимаешь. Поэтому и рассказываю тебе это. Ещё потому рассказываю, что и ты папу любишь. А любить – это не только подарки дарить и радовать того, кого любишь. Но ещё и оберегать… Нам с тобой папу поберечь надо. Чтобы он себе хуже не сделал.

Они ещё поговорили немного. Мама ушла. Антошка решил, что больше не будет в «обезьяну» и «пиратов» с папой играть. Но хоть и принял такое решение, всё же было немного грустно оттого, что большой пират теперь не запрыгнет в комнату и не крикнет маленькому пирату: «Сто чертей на бочку! Йо-хо-хо! Рому нам, рому!» Фотография

Однажды утром, когда мама ушла на работу, папа прискакал в Антошкину комнату. В руке он держал фотоальбом. Папа сел на диван, альбом положил на колени.

– Я знаю, – сказал папа, – что у тебя скоро последняя репетиция перед смотром. И будут решать, тебе играть или тому мальчику… Как его зовут?

– Саша Подрезов, – ответил Антошка.

– Верно. Саша Подрезов. Ещё знаю, мне Манана Арчиловна много раз жаловалась, что ты во время игры в ансамбле постоянно что-то меняешь. Почему так получается, я не понимаю. Но хочу тебе помочь. Только постарайся меня понять, хорошо?

Антошка кивнул.

– Вот что я придумал. Иди сюда…

Антошка подошёл, сел рядом с папой. Папа открыл альбом.

– Как думаешь, почему люди придумали фотографию?

– Чтобы фотки смотреть? – предположил Антошка.

– Верно, – улыбнулся папа. – А что на этих фотографиях? На этой, например? – Папа показал фото, где Антошке не было ещё и года. Он лежал на животе и удивлённо смотрел в объектив.

– Это я.

– Правильно. А сколько тебе здесь лет?

– Не знаю. Маленький ещё.

– А маленьким ты давно был?

– Давно.

– И себя в этом возрасте не помнишь, верно? Тем более как выглядел тогда… Или вот ещё фотка. Кто на ней?

Папа показал следующую фотографию. На ней другой малыш лежал на животе и удивлённо смотрел в объектив. Только фотография была старая и потрескавшаяся.

– Тоже я? – спросил Антошка неуверенно.

– Э нет, дружище… Это я.

– Ты?! – удивился Антошка. – Такой крошечный?! Врёшь!

– А похожи мы с тобой, правда? – Папа приложил фотографии одну к другой. Малыши были действительно похожи, как близняшки. И позы у них были одинаковые.

– И ещё, – сказал папа и подал сыну карточку.

На ней девочка лет семи улыбалась в объектив. А за спиной у девочки были качели.

– Как думаешь, кто это? – спросил папа.

– Мама?

– Мама. Только не твоя, а мамина. Наша бабушка. Это, кстати, единственная её детская фотография. И если она потеряется, то ничего от бабушкиного детства не останется. Потому что негативы не сохранились, по которым можно опять фотографию отпечатать. Жалко будет, если она потеряется, правда?

– Жалко, – согласился Антошка.

– Если бы не эта карточка, то мы бы не знали, какой бабушка была в детстве. А теперь вот что скажи… Мы можем сделать так, чтобы бабушка в детстве другой стала?

Антошка папу не понял.

– Ну… чтобы ей тут, например, не семь лет было, когда её фотографировали, а три или двадцать? Мы можем это сделать?

– Не можем, – сказал Антошка.

– Правильно, не можем. Потому что прошлое изменить нельзя, понимаешь? Как бы мы этого ни хотели. А теперь слушай внимательно. Твои пьесы – тоже фотографии прошлого. Только записаны эти фотографии звуками. Вот ты нарисовал звуками, как вы шли с бабушкой из школы и как светилась стеклянная дорога, по которой вы шли. И картинка эта исчезла бы совсем, если бы ты, когда пришёл домой, не сел и не записал её. Но ты записал. И она стала звучащей фотографией. На неё нельзя посмотреть, но эту фотографию ты можешь дать послушать мне, маме, ребятам… Так почему ты хочешь поменять картинку, что была в прошлом? Разве это возможно?

– Нет, – тихо ответил Антошка.



Грустный гном, весёлый гном


– Правильно. Потому что прошлое, ещё раз повторяю тебе, Антоха, изменить нельзя. И тот дождь, что ты тогда увидел, тоже больше не повторится. Точно такой – никогда не повторится. Подумай об этом.

– Я подумаю, – пообещал Антошка.

Генеральная репетиция

Была последняя репетиция перед смотром. Как говорила Манана Арчиловна – генеральная репетиция. И сегодня педагоги должны были решить, будет Антошка сам играть или его заменит Саша Подрезов.

Перед тем как играть, Антошка вспомнил разговор с папой о музыкальной фотографии и твёрдо решил: пусть стеклянный дождь навсегда останется таким, каким он увидел его в первый раз. Они сыграли пьесу. И ни разу не споткнулись и не остановились из-за новых Антошкиных фантазий.

Манана Арчиловна растерянно посмотрела на Елену Владимировну и развела руками:

– Ничего не понимаю! Это чудо какое-то… Что случилось, Антон? Что с тобой такое сегодня?

Антошка, по обыкновению, пожал плечами. Ему не хотелось рассказывать о музыкальной фотографии. При Серёжке не хотелось.

– Наверное, это случайно вышло, – решила Манана Арчиловна. – Давайте ещё разок.

Они опять заиграли. И опять не остановились.

– Это выше моего понимания! – удивилась Манана Арчиловна. – Так не может быть…

– Но почему же? – улыбнулась Елена Владимировна.

– Потому что так не бывает… Ещё раз!

Они в третий раз сыграли пьесу без остановок. И опять Антошка играл свою партию, не фантазируя и не придумывая новых аккордов и арпеджио, ведь он играл фотографию «Дождя».

– Ну хватит, – сказала Елена Владимировна. – Думаю, всё понятно? Пусть на смотре Антон играет сам.

– Здесь какой-то подвох, – волновалась Манана Арчиловна. Ей было бы гораздо спокойнее, если бы на смотре выступил Подрезов.

– Какой подвох, что вы? – возразила Елена Владимировна. – Никакого подвоха. Просто Антон понял что-то важное. Верно, Антон? И это помогает ему играть так, как написано в нотах.

– Я играю фотографию! – признался Антошка.

– Что-что ты играешь? – переспросил Алдонин. – У тебя, может, и фотик есть? А на сколько пикселей?

Ребята засмеялись.

Антошке стало обидно, что над ним смеются. И дальше объяснять он не стал. «Предбанник»

Отвезти сына на смотр композиторов мама не смогла. Сразу после мартовских праздников выяснилось, что накануне смотра ей надо ехать в командировку.

Все эти дни мама готовилась к отъезду: накупила продуктов и забила ими холодильник, стирала, гладила, мыла, прибирала. Она очень переживала, как же они без неё останутся на целых десять дней.

– Нормально всё будет! Что мы, не мужики, что ли? – беспечно отвечал папа.

– Что мы, не мужики, что ли? – вторил ему Антошка.



Грустный гном, весёлый гном


Накануне отъезда, хоть до смотра оставалось ещё три дня, мама нагладила для Антошки брюки, рубашку, жилетку, приготовила бабочку. Начистила туфли. Сначала папа сам рвался чистить туфли – потому что не женское это дело. Но сделать это одной рукой не получилось. Он только измазался кремом и всё вокруг себя измазал. Тогда мама, не слушая больше возражений, забрала у него туфли и почистила сама.

Утром мама уехала. В тот вечер Антошка долго не мог уснуть. Сквозь неплотно прикрытые шторы в комнату просачивался свет фонаря. Ветер раскачивал ветки деревьев. По комнате метались тени. Антошка вспомнил стихотворение, которое папа много раз читал ему перед сном. Стихотворение называлось «Ночью».


Бродят, бродят тени ночи, бродят призрачной потехой,


Тихо-тихо сын мой плачет, испугался мальчик… Тише…


Кто-то с воем в пляс пустился за стеною серебристой,


Кто-то стонет в тьме притихшей…Не пугайся, мальчик, тише…


Шёпотом в окно вползают шевелящиеся звуки,


Ветер ноет песню… Тише…


Бродят… Тише…


Бродят тени, бродят призрачной потехой


Тени-стражи долгой ночи… Тени, тени, тени…


Тише…



Это было папино стихотворение. Он сам сочинил его, когда Антошка был ещё совсем маленький, и часто читал перед сном. Антошка смысла не очень понимал, но ритм его завораживал – он был как музыка.




Грустный гном, весёлый гном


Сейчас Антошка шёпотом прочёл стихотворение, прислушиваясь к мелодии, которая уже начала звучать в голове. Но потом отвлёкся, стал думать о том, что вот мама уехала. Первый раз уехала из дома так надолго – на длиннющие десять дней.




Грустный гном, весёлый гном


Ещё стал думать о выступлении. Он очень боялся, что может забыть играть фотографию и начнёт импровизировать прямо на выступлении. И подведёт ребят и учителей. Посмотрел на портрет гнома. Ему захотелось увидеть, как гном улыбается. Но сейчас, в беспокойной полутьме, мелькали по лицу гнома тени, и было не разобрать, весело гному или грустно. Антошка всё всматривался и всматривался в портрет. Скоро движение теней убаюкало его, и он уснул.




Хоть вчера была по-весеннему тёплая погода: солнце грело вовсю и всё вокруг таяло, но в день смотра опять вернулась зима – землю будто накрыли белым покрывалом, кружил снежинки ветер. Папа, посмотрев в окно, сказал, что погода напоминает старую актрису в белом платье с глубоким декольте на груди. Актрисе кричат: «Уходи! Ты играешь фальшиво! Не хотим тебя больше ни слышать, ни видеть!» Но она упёрлась – не хочет уходить, на крики и свист не обращает внимания, только продолжает кривляться.

– Пап, а что такое «декольте»? – спросил Антошка.

– Собирайся, опоздаешь! – вдруг заторопился папа и упрыгал к себе в комнату.




Школа, в которой проходил смотр, была на другом конце города. Сначала Антошка и бабушка ехали на метро. Потом на трамвае и опять на трамвае. Школу построили недавно. Это было большое шестиэтажное здание с огромным холлом, большим и малым залами, просторными светлыми классами. Здесь ребята занимались не только музыкой, но ещё живописью и танцами. И называлась она школой искусств.

В холле уже ждали Катя и Серёжка. Бабушка сразу ушла в зрительный зал, а ребята поднялись в класс на третьем этаже. Здесь их встретила Манана Арчиловна. Алдонин был в чёрном костюме, в белой рубашке и галстуке. И туфли его блестели так, что в них можно было «смотреться и поправлять причёску», как сказал бы папа. Катя была в чёрном платье с белым воротничком. Это платье очень шло к её светлым волосам и тёмным глазам. Антошка подумал, что красивей девочки нет на всём белом свете.

В классе они репетировали. Алдонин играл свою партию небрежно. Манана Арчиловна несколько раз сделала ему замечание.

– Да что там играть-то? – зевнул Алдонин. – Легкотню эту…

– Но ты же ритм заваливаешь! – строго одёрнула его Манана Арчиловна. – Антон держится, идёт за тобой. А Кате очень трудно вступить. Потому что вы её вступление не подготавливаете. И виноват в этом ты, Серёжа. Пожалуйста, не халтурь.

– Ладно, Манана Арчиловна, – согласился Серёжка, мельком глянул на Антошку и усмехнулся: – Буду стараться. Как ина-че-то? Ведь это так ответственно – гениальную музыку играть!

Скоро пришли Елена Владимировна и Александр Петрович. Елена Владимировна сказала ребятам, что все они выглядят очень хорошо. Александр Петрович промолчал. Он болел всю последнюю неделю, на работу не ходил. И всё же на выступление пришёл, хоть был ещё не совсем здоров. Он смотрел на них сейчас сквозь очки слезящимися глазами, улыбался, тяжело дышал, покашливал. Елена Владимировна пожелала всем удачного выступления. Александр Петрович тоже хотел что-то добавить. Но вдруг закашлялся, достал платок, громко высморкался. Ничего говорить не стал, а махнул рукой и вышел из класса.

– Ну зачем больным надо было приходить? – сказала ему вслед Манана Арчиловна. – Вот неугомонный!

Скоро их позвали. Они спустились на первый этаж, прошли в комнату перед сценой. Комната эта называлась «артистической», потому что здесь артисты ждали своего выхода. А ещё её называли «предбанником». У них в школе тоже был такой «предбанник». Как-то Антошка спросил у старшеклассников, почему его так называют. Они ответили:

– На сцене – парилка. Здесь – предбанник.

– А почему парилка? – удивился Антошка

– Тебе разве на сцене жарко не бывает? – в свою очередь удивились старшеклассники.

Тогда Антошка только плечами пожал. Он сдал пока всего один зачёт в жизни, и на сцене ему жарко не было. А сегодня он понял, почему эту комнату так называют. Он очень волновался. И от волнения ему уже сейчас было жарко.

Всероссийский смотр-конкурс юных композиторов проходил в двух номинациях – сольное выступление и ансамбль. Солисты выступали вчера. Сегодня играли только ансамбли. Когда Антошка, Серёжка и Катя входили в «предбанник», только что вернулся со сцены ансамбль народных инструментов. И ребята с домрами в руках, балалайками, баянами и аккордеонами шумно преградили им дорогу. Пришлось подождать, пока оркестр выйдет. Но через пару минут в «предбаннике» опять стало тесно. После них должен был играть камерный ансамбль – он и сменил народников. Антошка смотрел на скрипки, альты, виолончели и думал: какая же это должна быть пьеса, если её будут играть столько инструментов? И кто её написал? Он знал, что композитор должен быть обязательно школьником – таковы условия конкурса. И ему было любопытно и хотелось угадать, кто из этих ребят, ждущих сейчас своей очереди, композитор.

До выхода осталось всего два номера. Манана Арчиловна ушла из «предбанника», сказав, что будет из зала их слушать и чтобы они не расходились после выступления, а ждали её. Антошка видел, как два мальчика-близнеца, которые только что сидели в углу и резались в «Морской бой» по телефонам, вполголоса командуя друг другу: «Е-два! Бэ-десять! Мимо! Ранен! Убит!», синхронно спрятали аппараты в карманы и ушли на сцену. Инструментов у них не было. Антошка решил, что они будут играть на двух роялях, подошёл к двери в зал, чуть-чуть её приоткрыл. Мальчики вынесли на середину сцены подставки, на которых лежали серебряные пластинки. В руках близнецов было по два молоточка. Молоточки легко коснулись пластинок. Раздался нежный певучий хрустальный звук. Инструменты звучали так, словно прямо в воздухе вспыхивают и гаснут разноцветные фонарики. Антошка замер от восхищения. Это был именно тот звук, который он так долго искал, когда сочинял музыку про «Заблудившуюся осень»!

– А классно металлофон звучит! – сказал кто-то рядом.

Но Антошка не обернулся. Он боялся пропустить хоть одну ноту. И пока мальчики играли, Антошка представлял, что играет вместе с ними, но только свою партию – на клавесине. Такое сочетание, металлофона и клавесина, ему очень нравилось.




Грустный гном, весёлый гном


Пьеса закончилась. Близнецы унесли металлофоны вглубь сцены, зашли в «предбанник». На сцену отправились девочка и мальчик – скрипачи.

К Антошке подошёл Алдонин и спросил с вызовом:

– Ты сейчас кто у нас будешь? Фотограф? Или великий импровизатор?

Антошка удивлённо посмотрел на Алдонина: он его не понял. Он всё ещё слышал про себя металлофон и клавесин.

– Чего молчишь? Не врубился, что ли? Ты же сам говорил – играю, типа, фотографию. Вот, значит, будешь фотограф. А начнёшь опять сочинять на сцене – будешь импровизатор. Только тот, кто сочиняет на сцене, да ещё в ансамбле, тот никакой не импровизатор. А знаешь кто? Урод, вот кто… Так кем ты сейчас будешь? Кого нам с Катькой ждать?

Антошка опустил голову: теперь до него дошло. Но он опять ничего не ответил.

Дверь открылась. Скрипичный дуэт вернулся в артистическую. И они пошли на сцену – сначала Катя, потом Антошка, последним Алдонин.

На сцене

С^цена показалась Антошке огромной. И пока они шли к двум роялям, установленным в центре, – долго-долго, так ему показалось, – он слышал, как объявляют название пьесы – «Стеклянный дождь», называют их фамилии. Когда они уже подошли к инструментам, Антошка услышал, что его объявили как самого юного композитора конкурса. Они поклонились и сели. Антошка – за тот рояль, что был ближе к залу, Серёжка – за второй. Катя встала так, чтобы они оба хорошо её видели. Антошка глянул на Алдонина. Но тот смотрел прямо перед собой и вытирал руки платком. Он перед игрой всегда вытирал руки платком.

Но вот Серёжка заиграл – он начинал первым. У него были вступительные аккорды в правой руке и басы, дающие чёткий ритм в левой. Начал он уверенно. И Антошка, хоть волновался немного перед началом пьесы, услышав это уверенное вступление, успокоился. Он подождал начала своей темы. Заиграл.



Грустный гном, весёлый гном


Звук рояля его заворожил. Он был чистый, серебристый и чуть-чуть холодный. И хоть клавиши были тугие, они хорошо отзывались на прикосновение пальцев. Играть было легко. Всё у Антошки получалось. И уже скоро должна была вступить флейта, но вдруг что-то произошло.




Грустный гном, весёлый гном


В первый миг Антошка подумал, что это он опять увлёкся и отошёл от своей партии. Но быстро убедился, что играет верно. А ещё понял, что продолжает играть один, без Серёжки. Не останавливаясь, он кинул на него быстрый взгляд. Тот сидел, немного наклонившись вперёд, держал руки на клавишах, но не играл, только смотрел прямо перед собой. А ещё Антошка понял, что уже проскочил то место, где должна вступать Катя. Но она не вступила. Катя привыкла ориентироваться на ритм басов и аккордов Серёжкиной партии. И теперь, не услышав их, а только Антошкины пассажи, растерялась.

Тогда Антошка, изо всех сил стараясь не сбиться с ритма, начал постепенно, исподволь, так, будто шёл по скользкому льду, переходить в основную тональность, к основной теме,

одновременно пытаясь играть и свою партию, и Серёжкины басы, надеясь, что Серёжка подхватится и они вместе подойдут к тому месту, где должна вступить Катя.

Антошке удалось перейти к началу пьесы, сохранив – правда, частично – свою тему, параллельно ведя Серёжкины басы и даже успевая брать некоторые аккорды из его партии левой рукой. Ритм был ясным и точным, пьеса – узнаваемой. Но Серёжка его не подхватил. И Катя опять не вступила, хоть Антошка подвёл пьесу к её вступлению. Антошка не видел Катю, не видел Серёжку, а только понимал, что всё ещё играет один, уже чувствуя, что пьеса вымотала его и что продолжать нет сил. А ещё чувствовал, что играть одному – страшно.

Всё же он довёл «Дождь» до конца. Сыграл заключительные аккорды. Поднялся со стула. В зале скупо похлопали. Антошка пошёл со сцены, чувствуя, как по спине стекают крупные капли пота. Волосы, лоб, шея – всё было мокрое.

В артистической Катя сразу забилась в дальний угол комнаты, повернулась к мальчикам спиной. Антошка заметил, что плечи её вздрагивают, – Катя плакала. К ней подошла какая-то девочка, обняла, стала что-то говорить утешительное.

Антошка посмотрел на Алдонина. Он был уверен, что Серёжка подойдёт к нему и попросит прощения за то, что забыл текст. Серёжка действительно подошёл.

– Вот и получается, что ты не фотограф и не композитор, а урод… – тихо сказал он.

До Антошки смысл сказанного дошёл не сразу. Он только понял, что Серёжка не извиняется, а, наоборот, в чём-то его обвиняет.

– Ты же ошибся… – сказал Антошка растерянно.

– Я?! – воскликнул Алдонин. – А ну повтори, что ты сказал! Я?! Ошибся?!

Антошка ничего не ответил. Он вдруг подумал, что, может быть, Серёжка действительно не понял, что ошибся.

– Чего молчишь? Сам облажался, а на меня сваливаешь?

К ним подошёл взрослый парень с гобоем.

– Да ладно вам, пацаны, – сказал он, – всякое бывает. Не ссорьтесь. Потом спокойно всё обсудите. Сейчас смысла нет: оба взвинченные. Всё равно не поймёте друг друга.

– А что он говорит, будто я ошибся? Когда я ошибался?! – сказал Алдонин возмущённо.

– Что, никогда не ошибаешься? – усмехнулся гобоист. – Ну-ну…

Но тут дверь в зал открылась, и он вместе с другими ребятами из камерного оркестра пошёл на сцену.

– Так это я, по-твоему, ошибся? – громко спросил Алдонин. А потом вдруг быстро наклонился к Антошке и в самое лицо прошептал: – Докажи!

Антошка посмотрел в близкие сейчас Серёжкины глаза, увидел в них страх и отчаяние, и вдруг понял, что Алдонин всё знает: что сам ошибся, что подвёл и его, Антошку, и Катю, и Манану Арчиловну, и Елену Владимировну, и Александра Петровича, и школу, – что всё это он знает и понимает, но всё равно обвиняет его, Антошку! И это было непонятно. Непонятно и очень обидно. Обидно так, что вдруг захотелось плакать.

Но Антошка сдержался. Отошёл от Алдонина. Серёжка как ни в чём не бывало направился к Кате, начал ей что-то горячо говорить. Антошка видел, как она подняла голову, стала слушать Серёжку. А на Антошку ни разу даже не оглянулась.

И это показалось намного обиднее Серёжкиных обвинений. Ведь он так старался, чтобы и Катя сыграла свою тему, которую так долго и прилежно учила! А получилось, что она простояла на сцене в своём красивом платье, с красивой причёской, с флейтой в руках и не сыграла ни одной ноты. А теперь Серёжка скажет, что это Антошка во всём виноват. И Катя, наверное, ему поверит. Потому что Серёжка раньше правда никогда не ошибался.

Антошка выскочил из «предбанника», по коридору на лестницу, с лестницы в холл – и спрятался за одеждой в гардеробе.

Чужие ошибки

.^\.нтошку жгла обида. Лицо горело. Он смотрел в забранное решёткой окно раздевалки, как ветер крутит снежинки, как снежинки падают на вычищенную тёмную дорожку и тут же тают, будто проваливаются сквозь асфальт. Мимо школы шли люди, проезжали машины, а над ними стелились низкие унылые облака.

Антошка опять стал думать о Серёжке.

Алдонин хоть раньше и посмеивался над ним, но ему всё же хотелось подражать – его игре, его технике, как он, когда играет, закрывает глаза и поднимает голову. Антошке это всегда казалось очень красивым – вот так играть. И теперь этот красивый талантливый Алдонин, которого все вокруг так хвалили, обвиняет его, Антошку, в том, в чём сам виноват!

Вдруг Антошка понял, что ему стыдно за Алдонина. И это было странное чувство, когда стыдно не за себя, а за другого.

– Что же ты делаешь, Антон? Ну куда ты сбежал?! – к нему пробралась между вешалок Елена Владимировна, взяла за руку, повела в холл, усадила на скамейку, сама села рядом. Взяла его ладони в свои. Руки её были тёплыми и ласковыми.

И Антошке опять захотелось заплакать. Но он и тут сдержался, отнял руки, опустил голову.

– Давай поговорим, – сказала Елена Владимировна. – В классе ребята. А мы лучше здесь… – Она помолчала, потом сказала: – Я знаю, что ты не виноват, Антон. Ведь я слышала вас. Это Серёжа свой текст забыл. Возможно, от волнения. Но мне кажется, от слишком большой уверенности в себе. Так бывает: человек уверен, что никогда не ошибётся, и однажды обязательно ошибается. Понимаешь меня? Но ты – умница… Как ты пытался всех выручить! Это было здорово, правда… У тебя очень большие способности к импровизации. Такой дар – редкий дар. Ты не обижайся на ребят, что не смогли тебя подхватить. Не все умеют импровизировать.

Елена Владимировна опять помолчала.

– Не хочешь рассказать, что у вас с Серёжей после выступления произошло?

Антошка опустил голову ещё ниже. Ему очень не хотелось жаловаться на Алдонина.

– Не хочешь рассказывать – не надо… – вздохнула Елена Владимировна. – Только я ведь знаю, что Серёжа тебя во всём обвинил. Будто это ты ошибся.

Антошка быстро посмотрел на Елену Владимировну. Опять опустил голову.

– Мне Катя сказала. Она сама удивлена, что он так поступил. И очень за это на Серёжу обиделась.

– Обиделась?!

– Ещё как! Они сильно поругались.

– А зачем он так сказал? – тихо спросил Антошка.

Ему стало легче от того, что Катя Алдонину не поверила.

– Ох, Антон… дорогой мой, – сказала Елена Владимировна. – Если бы я знала… Вот я уже взрослая, а всё равно не понимаю, почему люди обвиняют других в своих ошибках. Кто-то это делает от растерянности, наверное. Кто-то из страха перед наказанием. Но чаще всего, так мне кажется, потому что соврать легче, чем принять правду. Ведь правда – она иногда очень горькой бывает. Особенно правда о себе самом.

Антошка поднял голову и увидел, что Елене Владимировне сейчас очень грустно. Но смотрела она нежно и ласково. И от её взгляда становилось легче. Не так тоскливо.

Елена Владимировна улыбнулась Антошке. И он ей в ответ улыбнулся.

– Хорошо, что мы поговорили, правда?

– Хорошо, – согласился Антошка.

– И не сердись на Серёжу… Ему сейчас намного хуже, чем тебе, поверь. А ещё – очень одиноко…

Эти слова удивили Антошку. Он хотел спросить Елену Владимировну, почему Серёжке сейчас одиноко, но она уже встала со скамейки.

– Мне надо идти, Антон. Тебя кто привёл?

– Бабушка.

– Где она? В зале? Иди к ней, послушай других. Очень интересные пьесы ребята играют. Тебе надо послушать обязательно. Пойдём, я тебя провожу.

Они прошли к дверям зала. Подождали, когда на сцене закончат играть. Антошка взглядом отыскал бабушку, пробрался к ней, сел рядом. На сцену вышли три мальчика с балалайками, стали играть весёлую быструю пьесу.

Бабушка наклонилась к Антошке.

– Только я не поняла ничего, – зашептала она. – Зачем девочка с вами выходила?

Антошка посмотрел на бабушку, нахмурился и отвернулся.

А бабушка тихо пробормотала себе под нос:

– Что рассердился-то? Я же ничего не говорю… Вашим преподавателям виднее… Красивая девочка… и платье у неё красивое… Колыбельная

Утром Антошка проснулся поздно.

В папиной комнате играла музыка. Антошка прислушался. Папиных прыжков слышно не было – значит, папа сидит или лежит и слушает, понял Антошка. Он тоже послушал. Музыка стихла, потом зазвучала опять.

Начиналась пьеса с тихой мелодии на фортепиано. Потом вступала скрипка. Мелодия была такой, будто мама вполголоса напевает колыбельную своему ребёнку, успокаивая его и баюкая. Она была грустной и нежной, эта мелодия. Но вот в середине пьесы фортепиано начинало новую тему. И скрипка, поднимая голос всё выше и выше, уже пела песню, в которой звучала не только грусть, но и отчаяние.



Грустный гном, весёлый гном


Антошка вдруг вспомнил, слушая эту новую тему, выражение маминых глаз, когда она пришла из больницы, где в первый раз навещала папу. Антошка понял тогда, как маме плохо и как сильно она переживает.

Он поднялся, в волнении прошёлся по комнате, продолжая вслушиваться в голоса скрипки и фортепиано. Понемногу мелодия стала успокаиваться, опять в ней зазвучала лишь тихая грусть нежной колыбельной песни. Антошка подошёл к инструменту. Положил руки на крышку. Стал пальцами отстукивать ритм.

Пьеса закончилась, но через мгновение началась опять. Антошка немного удивился. Вышел из комнаты, в коридоре столкнулся с бабушкой.

– Проснулся уже? – спросила бабушка. – Представь, вот так всё утро – одно и то же, одно и то же… С ума я сойду с этими вашими музыками…

Антошка пожал плечами, вернулся к себе. Слушать бабушкино ворчание ему не хотелось.

Скоро к Антошке прискакал папа, сел на ещё не заправленную постель, внимательно посмотрел на сына.

– Что такой кислый?

– Да так… – вздохнул Антошка.

– Как вчера прошло-то? Молчишь, не рассказываешь, а от бабули ничего толком добиться нельзя. Какие-то у неё девочки как декорации… Что там было-то?

Антошка поморщился. Ему даже папе ничего рассказывать не хотелось.

– Ну ладно… Захочешь – расскажешь потом. Так себе всё прошло, верно?

Антошка только головой мотнул.

– Не расстраивайся, – сказал папа, помолчав. – Первый блин не всегда, но часто комом… Нравится музыка?

Антошка кивнул.

Папа прислушался к мелодии, которая всё ещё звучала у него в комнате.

– Знаешь, а издалека даже лучше слушается…

Опять помолчал и вдруг спросил:

– А плохо без мамки, правда, Антоха?

Антошка опять кивнул. Было и правда очень грустно понимать, что мама далеко, что её нет в городе и что в этот вечер она не придёт с работы, не обнимет, не поцелует Антошку. И надо ждать ещё ужасно долго, когда она вернётся.

– Пьеса эта называется «Колыбельная», – сказал папа.

Антошке было приятно, что он угадал про колыбельную.

– Знаешь, зацепило… Ничего больше слушать не могу. Я её на прокрутку поставил. Хотел в наушниках сначала, но у меня что-то выход на наушники проглючил. Вот и крутится. – Папа улыбнулся. – Скоро бабушка на стенку полезет… А я не могу не слушать. Ты-то меня понимаешь, Антоха?

Антошка снова кивнул. Пьеса закончилась, пошла на следующий круг. Папа опять улыбнулся:

– Вот так всё утро… Вот что хочу тебе сказать… Со вчерашнего вечера над этим думаю… Сейчас, наверное, ты меня не поймёшь. Но запомни мои слова, хорошо?

Антошка кивнул.

– Знаешь, Антоха, жизнь банальна и скучна, если в ней музыки нет. И любви…

Папа посмотрел на попугайчика Ляминора.

– Что-то наш чудик притих… В ля миноре пьеса, что ли?

Антошка подошёл к пианино, открыл крышку. Подобрал на слух первые такты.

– Ага, в ля миноре.

– Обалденный всё-таки попугай! – в который раз восхитился папа. – Ладно, Антоха… Пойду выключу. Надо бабушку пожалеть.

Он тяжело поднялся с дивана. Постоял, опираясь на трость, посмотрел на гнома, подмигнул ему, потом глянул за окно.

– Как там наша мама? Скорей бы приезжала… – вздохнул папа и запрыгал из комнаты.

Антошка посмотрел ему вслед. На пороге папа немного потерял равновесие, тяжело опёрся о дверной косяк, постоял, опустив голову, собираясь с силами, – и неловко выпрыгнул из комнаты.

День рождения

Всю неделю Антошка хандрил и отказывался ходить на занятия. Папа ругался, но поделать ничего не мог, а бабушка так сказала: «Не хочет, ну и не надо! Пусть отдохнёт ребёнок, и я тоже отдохну». Звонила Манана Арчиловна, беспокоилась, спрашивала, куда пропал Антошка. Папе, делать нечего, пришлось соврать, что он приболел.

Играть на пианино тоже не хотелось, и Антошка целыми днями гонял в стрелялку на компьютере, а на папины расспросы только отмалчивался. Скоро у него был день рождения. Вот вернётся мама из командировки, и на следующий день – день рождения, они с папой ещё раньше подсчитали. Но в этом году Антошка как-то забыл за своими переживаниями, что этого праздника нужно ждать, – и не ждал. Ровно до тех пор, пока не вернулась из командировки мама. Она приехала днём, уставшая и сонная после поезда, – и Антошка сразу почувствовал, что жизнь налаживается. Он уткнулся ей носом в живот и долго не отпускал, пока она не начала умолять его дать хотя бы умыться с дороги.

Мама привезла всем гостинцы и подарки, но главный, день-рожденный, пока держали в секрете.

У папы с мамой было заведено дарить подарки ровно в двенадцать часов ночи. У мамы день рождения был девятнадцатого августа. И ровно в двенадцать часов с восемнадцатого на девятнадцатое августа папа дарил маме подарок. А мама дарила папе подарок в двенадцать ночи первого июня – в папин день рождения.

Ни разу ночью не дарили подарков Антошке и бабушке. Потому что и бабушка, и Антошка в это время всегда спали.

Но на этот раз Антошка решил не ложиться, как обычно, в десять. А дождаться заветного часа. Он так и сказал родителям:

– Не буду спать! Я тоже хочу ночью подарок!

– Ладно, – легко согласился папа, – не ложись.

– Вот ещё! – возразила мама. – В десять – в постель. И никаких разговоров. Утром получишь свои подарки.

– Ну мамочка, ну пожалуйста! – запросил Антошка.

– Да брось ты, Свет… Взрослый уже парень, – поддержал папа. – Раз в год можно и поспать поменьше. Мы так по тебе скучали!

– Ну да, скучали… А завтра утром не сын будет, а варёная муха. Распустились вы тут без меня, как я погляжу. Школу три раза прогуляли, в доме разруха. Нет уж, дудки! Завтра утром будут подарки. А в десять – спать.

Пришлось подчиниться. Всё же Антошка, уже в постели, поставил в телефоне будильник на двенадцать ночи.

Утром папа, смеясь, рассказывал, как пришлось маме идти в Антошкину комнату и там в темноте искать телефон, чтобы отключить звонок. Хоть будильник трезвонил на весь дом, Антошка его так и не услышал – спал как убитый.

Антошка проснулся от звука папиных прыжков. Папа запрыгивал к нему в комнату, громко ругая «эти высокие порожки». Завалился на диван, отдуваясь. Следом в комнату вошла мама, за ней бабушка.

– С днём рождения, Антоха! – крикнул папа. – Просыпайтесь, граф, вас ждут великие дела!

– С днём рождения, солнышко! – сказала мама, наклонилась и поцеловала Антошку.

За мамой подошла бабушка, расцеловала его в обе щеки и вручила вязаные носки, шарф и шапочку.

– А это от нас с мамой. – Папа протянул Антошке нотный сборник в твёрдой обложке. На титульном листе крупными буквами были выведены Антошкины имя и фамилия. И название: «Музыкальные фотографии».

– Ух ты! – выдохнул Антошка.

Напечатано в сборнике было три пьесы: «Заблудившаяся осень», «Новогодний вальс» и «Стеклянный дождь». И это были его, Антошкины, пьесы! Каждая была иллюстрирована фотографией. На картинке перед пьесой «Заблудившаяся осень» плыл по чёрной воде пруда одинокий дубовый листок, выгнутый, словно сказочная лодочка. Перед «Вальсом» была ёлка вся в разноцветных фонариках, которую они наряжали в этом году. А на картинке перед «Стеклянным дождём» Антошка узнал свой дом, скамейку у подъезда. Шёл дождь, и всё светилось серебряными лучами под светом фонарей. И хоть фотография была летняя, всё казалось в этом свете сделанным из стекла – стеклянный дом, стеклянная скамейка, стеклянные деревья и стеклянные капли.

Антошка был в восторге. Ему было странно и очень приятно, что его пьесы напечатаны теперь во «взрослом сборнике», как у настоящих композиторов.

Из похожих нотных сборников Манана Арчиловна задавала ученикам новые пьесы. И когда Антошка брал в руки такой сборник, то всегда думал, что это «взрослые ноты», потому что пьесы в них были написаны взрослыми дядями и тётями. И вот теперь он держал в руках такие же «взрослые ноты», только музыку сочинил он сам.

В школу идти ужасно не хотелось, но мама заставила. Антошка не сразу решился войти в класс: ему было отчего-то страшно столкнуться с Алдониным. Когда он приоткрыл дверь, навстречу ему вдруг закричали хором:

– По-здрав-ля-ем!

Антошка растерялся и застыл в дверях.

– Заходи, заходи, именинник! – пригласила Манана Арчиловна. – Отчего тебя так долго не было? Выздоровел? Мы все очень беспокоились.

Антошка кивнул. Ему стало стыдно, что он пропускал занятия.

Потом начались подарки: Оленька и Саша на двух роялях сыграли весёлую пьесу под названием «Праздничная». Коля – «Шутку» Баха. Манана Арчиловна подарила «Детский альбом» Чайковского в красивой обложке. Елена Владимировна – толстую книжку, в которой рассказывалось о музыкальных инструментах, начиная от самых маленьких, таких как свирель и рожок, и до самого большого – органа. Александр Петрович опять болел и прийти не смог, но и он через Елену Владимировну просил передать Антошке свои поздравления. И подарок – это были два больших тома сонат Бетховена в кожаном переплёте. Ноты эти, как сказал бы папа, были раритетом, потому что их напечатали очень давно, ещё в конце девятнадцатого века.

Только Алдонин не принимал участия в поздравлении. Он сидел один в стороне, и никто, казалось, не обращал на него внимания.

– А теперь, ребята, самое главное! – сказала Елена Владимировна торжественно. – Я сегодня была в оргкомитете конкурса юных композиторов. И наш Антон… – Тут она сделала паузу. – Наш Антон занял первое место среди участников до десяти лет!

В классе повисла тишина. Все растерялись – и больше всех сам Антошка. Алдонин в своём углу тоже насторожился и стал весь внимание.

– Как же… как же так? – спросил Антошка. – Ведь мы же не сыграли!

Елена Владимировна улыбнулась:

– Конечно, досадно, что вы неудачно выступили. Но ведь конкурс был не исполнителей, а композиторов! И в первую очередь жюри оценивало ноты, а уж только потом исполнение!



Грустный гном, весёлый гном


Тут ребята загалдели радостно, окружили Антошку и стали его поздравлять.

– Тишина-тишина! – Елена Владимировна захлопала в ладоши, чтобы утихомирить расшумевшихся учеников. – Это ещё не всё… Антон завоевал ещё один приз! Его хотели вручить завтра на церемонии награждения, но, поскольку у Антона день рождения, я попросила жюри передать ему этот приз именно сегодня. Антон награждается почётной грамотой за лучшую импровизацию!

И она вручила растерявшемуся Антошке грамоту в серебряной рамке. Все опять зашумели и зааплодировали.

– Несправедливо! – прошептал Алдонин, но никто его, конечно, не услышал.

– Ты стал на год старше, Антон, – продолжила Елена Владимировна, пытаясь перекричать шум. – И ты уже очень взрослый… Тише, ребята! Ведь взрослый человек или нет, об этом судят не по возрасту, а по поступкам. – Тут она выразительно посмотрела на Алдонина, который, насупившись, сидел в углу, и добавила уже для него: – Ведь только взрослые люди умеют честно признавать свои ошибки.

Эпилог

Из школы именинника забирала мама.

Подарки Антошка ей отдал, а грамоту решил нести в руках.

– Разобьёшь! – говорила мама.

– А вот и нет! – возражал Антошка.

Они вышли на улицу. Опять шёл снег, но было тепло. Снег ложился на тротуары, на припаркованные по сторонам дороги машины, на асфальт – и сразу таял. Антошка остановился. Ещё раз посмотрел на свою грамоту. Несколько снежинок упали на стекло. Он попытался дотронуться до одной, но, пока подносил руку, снежинки уже не было: она растаяла. Упала ещё одна. Но и она сразу же растаяла, как будто прошла сквозь стекло в другой мир.

Пока шли домой, мама рассказала, что их старый дом летом будут сносить. И недели через две они поедут смотреть новую квартиру.

– Папе к тому времени снимут гипс, – улыбнулась мама. – А то представляешь, что бы с ним было, если бы поехали смотреть без него? Извёлся бы весь. Ведь он больше всех о новой квартире мечтал, чтобы с грузовым лифтом – велосипеды возить, а на кухне и в коридоре в футбол играть и в «казаки-разбойники».

Антошка обрадовался, что квартира у них теперь будет такая, где на кухне и в коридоре можно играть в футбол с папой.



Грустный гном, весёлый гном


Когда они уже подходили к подъезду, стало немножко грустно, что дом, в котором он прожил всю свою жизнь, снесут. Но стоило увидеть папу в окне, как сразу сделалось легко и весело. Папа помахал Антошке. И Антошка помахал папе. Потом не выдержал и помчался домой. Грусть прошла, будто её и не было никогда, – только радость от того, что сейчас он обнимет папу. Потом подойдёт мама, выглянет из своей комнаты бабушка.

А гном посмотрит на них и улыбнётся.




Грустный гном, весёлый гном


home | my bookshelf | | Грустный гном, весёлый гном |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу