Book: Путь к империи



Путь к империи
Путь к империи

Путь к империи

Путь к империи

Э. К. Пименова. БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

Глава I

Исторический момент. – Детство Наполеона. – Период корсиканского патриотизма. – Революционные мысли. – Протест в Национальное собрание. – Речи о счастье. – Презрение к людям.

«Я родился, когда 30 000 французов, ринувшись на берега моей родины, залили престол свободы потоками крови… Крики умирающих, стоны и жалобы обиженных, слезы отчаяния окружали мою колыбель… Я родился, когда умерло мое отечество!..»

Такими краткими и сильными словами, в письме к корсиканскому национальному герою Паоли, написанном в июне 1789 года, Наполеон определяет исторический момент своего появления на свет. Действительно, будущий повелитель Франции и победитель Европы увидал свет в августе 1769 года, как раз в то время, когда его родина Корсика снова подпала под французское владычество. Предки его были итальянского происхождения, родом из Тосканы, где они получили дворянское достоинство, а отец его, Карло Буонапарте, был скромным адвокатом в Аяччо.

Когда началось в Корсике национальное движение, то Карло Буонапарте примкнул к нему, как и все его соотечественники, и даже был секретарем народного вождя Паоли, для которого он составил воззвание, призывавшее корсиканцев на последнюю борьбу. Мать Наполеона, Летиция Буонапарте, сопровождала своего мужа в лагерь Паоли, перед последним решительным сражением, происходившим в мае 1769 года.

После поражения корсиканцев Паоли отправился в изгнание, но Карло Буонапарте не последовал за ним. Он перешел на сторону победителей и сделался одним из самых ревностных членов французской партии, за что, конечно, пользовался покровительством новых господ Корсики. Он даже не раз ездил в Версаль в качестве депутата от местного дворянства. Во время одного из таких путешествий он умер, оставив без всяких средств жену и восемь человек детей. Наполеону было тогда пятнадцать лет.

Отец Наполеона, за свои услуги французскому правительству, получил право отдать одного из своих сыновей за королевский счет в бриеннскую военную школу. Он отдал туда своего второго сына, Наполеона, когда ему шел десятый год. Старший же его сын, Иосиф, готовился в то время к принятию духовного звания.


Путь к империи

Бриеннская школа была одним из двенадцати учебных заведений, основанных Людовиком XV для сыновей офицеров. Но кроме формы, которую носили воспитанники, это учебное заведение ничем не напоминало своего назначения. Оно находилось под руководством францисканцев, из числа которых были и большинство учителей.

Программа обучения была весьма узкая: изучение французской литературы, упражнение в стиле, немного истории, географии и математики, латинского и немецкого языков. Но больше всего места отводилось религиозному обучению. Курьезнее всего то, что в этой военной школе совсем не проходили предметов, которые могли бы служить подготовкой к военной службе.

В сущности, это был монастырский пансион, по духу и по своей организации, с очень строгими правилами и религиозными упражнениями. Воспитанников никуда не выпускали из школы, и они не смели ничего получать из дому – ни денег, ни подарков. Такое воспитательное заведение, впрочем, вполне отвечало духу старинной монархии, объединяющей корону, аристократию и церковь. Товарищи Наполеона принадлежали к семьям, которые уже многие века находились на королевской службе.

Для них такое воспитательное заведение казалось вполне естественным, так как традиции их семей были такими же. Но каково было там корсиканскому мальчику, который даже и говорить-то не умел хорошо по-французски! Как должен был чувствовать себя маленький корсиканец, из которого насильнo хотели сделать француза, среди товарищей, относившихся к нему свысока и подсмеивавшихся над его выговором и над его странным именем!

Само собой разумеется, что ранние впечатления, полученные Наполеоном на родине, залегли у него глубоко в душе. Корсику он всегда считал своим отечеством, вплоть до того момента, когда бесповоротно связал свою судьбу с судьбою Франции. Хотя он был увезен из Корсики девятилетним мальчиком, он страстно любил ее, и даже любимым его героем был корсиканский патриот Паоли.

Наполеон прямо-таки боготворил его. Нет сомнения также в том, что многие черты корсиканской жизни оставили в характере мальчика глубокие следы, и многие из историков Наполеона находили, что в лице его как бы воскресли его предки, итальянские кондотьеры.

Ничто не связывало Наполеона с французским королем и его страной, и к Франции он относился неприязненно, видя в ней поработительницу своего отечества. Поэтому он в школе держался особняком от своих товарищей, французских дворянчиков, к чему, впрочем, побуждали его и самолюбие, и его бедность. Сначала ему было трудно учиться, потому что он плохо знал язык. Но настойчивость и сила воли помогли ему, и он скоро выделился по математике и истории.

Математику он изучал с большим рвением, потому что мечтал сделаться моряком. История же давала ему пищу для его фантазии, и он прятался где-нибудь, в самых уединенных закоулках сада и школы, чтобы читать Плутарха, упиваясь великими образами классического мира, которые всегда сливались у него с корсиканскими воспоминаниями о старых временах, о своих предках и о последних борцах за корсиканскую свободу, воплощавших в его глазах все идеалы античного мира героев.

Благодаря своему упорному труду в бриеннской школе Наполеон был переведен в 1784 году в Парижскую военную академию. В этом году он в последний раз виделся с отцом, который умер в марте следующего года от той же болезни, от которой умер впоследствии и Наполеон на острове Святой Елены.

Парижская военная академия, куда попал Наполеон, была таким же созданием Людовика XV и лишь ступенью выше бриеннской школы. В ней также клерикальный дух смешивался с аристократическим, но устройство ее, пожалуй, было еще более аристократичным и элегантным. Воспитателями были генералы и придворные кавалеры; ученики же принадлежали к самым знатным фамилиям в государстве. Кроме научных предметов, там преподавалась верховая езда, фехтование и танцы, и на это было обращено большое внимание.

Однако в военной школе Наполеон пробыл недолго. Он слушал там, между прочим, знаменитого математика Монжа. Но его больше всего интересовала прикладная сторона науки, и за это немец, преподаватель философии, обозвал его однажды скотиной. Учителя считали его способным и прилежным, но он досаждал им своим характером, резким и вспыльчивым, и они аттестовали его как «очень самолюбивого и чрезвычайно честолюбивого юношу, который может пойти далеко, если обстоятельства будут благоприятствовать».

Кроме того, Наполеон, по-видимому, нисколько не скрывал своих корсиканских чувств, и это порою возмущало его учителей и многих из его товарищей, которые рисовали на него карикатуры, изображая, как он спешит на помощь корсиканскому герою Паоли. Духовник школы даже счел нужным заговорить с ним об этом на исповеди и напомнить ему о его обязанностях по отношению к королю.

Наполеон вспыхнул и резко ответил: «Я сюда пришел не затем, чтобы разговаривать с вами о Корсике. Это не входит в обязанности священника – читать мне по этому поводу наставления!..» С этими словами он вышел из исповедальни.


Путь к империи

Учитель французского языка Домерон сравнивал стиль его сочинений с «гранитом, разогретым в вулкане». И, пожалуй, это наиболее верная характеристика бурнопламенного стиля его юношеских сочинений.

Осенью 1785 года Наполеон был уже выпущен в офицеры. Очень возможно, причиной такого ускоренного выпуска было то, что начальство школы хотело от него отделаться поскорее. Во всяком случае, шестнадцатилетний Наполеон получил чин артиллерийского подпоручика и был отправлен в провинцию, в Валанс, где находилась его бригада.

Именно она-то и была настоящей военной школой для него. В Валансе Наполеон постоянно чувствовал свое одиночество, запоем читал исторические и политические книги, которые были тогда в ходу. Из них на него особенно сильное впечатление произвели «Общественный договор» Руссо и «Философская история» Рейналя. Все это время он, по-видимому, с большим трудом переносил двойственность своего положения – как корсиканского патриота, вынужденного служить в армии угнетателей своей родины.

С внешней стороны, впрочем, он не навлекал на себя никаких порицаний начальства, в гарнизоне был хорошим товарищем и хорошим служакой и горячо стоял за честь корпорации. Но внутренняя его жизнь была обособлена, и чувства одиночества и глубокой меланхолии всецело владели его душой. Притом же его не могла удовлетворить гарнизонная служба, не дававшая выхода и простора его силам и энергии. К этому у него примешивалась и ненависть к стране, где он был чем-то вроде заложника.

О его мучительном душевном состоянии можно судить по строкам, написанным им в дневнике по случаю шестидесятилетней годовщины дня рождения Паоли, весной 1786 года. Он говорит о праве бороться с тиранией и подкрепляет свои слова цитатами из Руссо.

«Корсиканцы, по праву справедливости, свергли иго генуэзцев и могут с таким же правом сделать это с французами…» Далее он говорит: «Всегда один среди людей, я возвращаюсь назад к своим думам, к своим мечтам и предаюсь меланхолии. Куда обращаются мои мысли? К смерти! А между тем я, на заре жизни, могу рассчитывать на долгие годы… Шесть или семь лет не был я в своем отечестве. Как я буду счастлив, когда увижу снова своих соотечественников, своих родных. Что же в таком случае заставляет меня думать о смерти?..»

На этот вопрос, который Наполеон задает себе, он отвечает, что хочет умереть, потому что свобода исчезла из мира, потому что люди стали трусливы, пошлы и раболепны! «Что я увижу на своей родине? – говорит он. – Мои соотечественники закованы в цепи, целуют руки своих притеснителей!.. Это уже не прежние доблестные корсиканцы, гордые и свободные, враги тиранов, роскоши и презренных царедворцев! Французы, вместе со свободой, похитили и добрые нравы… Что же мне делать в таком мире, который вынуждает меня хвалить людей, которых я должен ненавидеть?.. Если бы я мог, уничтожив одну человеческую жизнь, освободить свою родину, то я тотчас же всадил бы в грудь тирана свой мстительный меч!..»

Он заканчивает эту страстную тираду следующими мрачными строками: «Жизнь мне стала в тягость, потому что я не могу испытывать больше никакой радости, никакого удовольствия, а все мне доставляет страдание. Она мне в тягость, потому что люди, среди которых я живу и буду жить, по своим чувствам и мыслям так далеки от меня, как свет солнца от сияния луны. У меня нет ничего, что скрашивало бы мне жизнь, поэтому мне все противно…». Позднее Наполеон определит это душевное состояние следующими словами: «Кто ведет такое ужасное, монотонное существование, когда и в настоящем и в будущем один день похож на другой, кто постоянно должен спрашивать себя: зачем я родился? – тот в самом деле несчастнейший из людей!..»

Как это ни странно, но этот будущий завоеватель раньше всего мечтал осуществить свои честолюбивые стремления на литературном поприще. Он задумал написать историю Корсики и довел ее до последнего восстания с Паоли во главе. Историк Рейналь, которому он послал свою рукопись для просмотра, дал о ней лестный отзыв и советовал продолжать работу.

Между тем во Франции назревала революция. Наполеон, в голове которого бродили тогда идеи Руссо и Рейналя, чувствовал себя чужим среди офицеров, принадлежащих к дворянскому кругу, и всегда искал сближения со «штатскими» – адвокатами, чиновниками, буржуа, также проникнутыми идеалами Руссо. Поэтому когда вспыхнула революция, то Наполеон, которому было тогда двадцать лет, тотчас же сделался ее сторонником.

Для характеристики его взглядов в то время может служить план рассуждений о королевской власти, написанный им в дневнике в 1788 году. Он говорит: «Вначале должны быть приведены общие соображения о происхождении того значения, какое для ума людей получало имя короля, и должно быть указано, что военное правление этому благоприятствует. Затем должны быть приведены подробности о той узурпированной власти, которой пользуются короли в двенадцати европейских государствах».

В заключение он высказывает мысль о том, что вообще существует очень мало королей, которые не заслуживали бы быть низложенными!

Когда осенью 1789 года Наполеон опять поехал в отпуск на родину, то старый порядок во Франции уже лежал в руинах. В Корсике все еще было по-прежнему, хотя уже намечалось некоторое движение. Представителями корсиканского духовенства и дворянства в генеральных штатах были два приверженца старой монархии: граф Буттафуоко и аббат Перрети делла Рока.

Третье же сословие было представлено адвокатом Салисетти и графом Колонна да Чезарио Рокка, племянником Паоли. Однако обе партии, как монархическая, так и революционная, стремились найти поддержку у Франции; только революционная партия мечтала найти эту поддержку у новой Франции, так как старая была врагом корсиканских патриотов.

Можно себе представить, с каким жаром Наполеон присоединился к движению, когда оно возникло на Корсике. Молодой честолюбец, конечно, мечтал воспользоваться переворотом, чтобы самому играть роль в истории острова. Он убедил своих сограждан нацепить трехцветную кокарду, открыть политический клуб и обратиться с воззванием к народу, чтобы образовать национальную гвардию. Конечно, дело не обошлось без бурных и даже кровавых столкновений между народом и войском.

Однако корсиканские революционеры, по-видимому, не думали об отложении от Франции. Адресы и петиции корсиканских патриотов, обращенные в Национальное собрание в Париже, были не только подписаны Наполеоном, но главным образом им же составлены, и они нашли там полное сочувствие, выразившееся в резолюции считать остров частью французкого государства и дать ему такую же конституцию, как во Франции. Решено было также вернуть изгнанников, и во главе их Паоли, в свое отечество.

«Из недр нации, над которой властвовали наши тираны, – писал Наполеон тогда, – вырвалась электрическая искра. Эта просвещенная, могущественная и благородная нация вспомнила о своих правах и своей силе. Она сделалась свободной и захотела, чтобы и мы сделались свободными. Она раскрыла нам свои объятия, и с этой минуты мы имеем одни и те же интересы, одни и те же заботы. Море больше не разделяет нас…»

Наполеон опять получил отпуск в 1790 году на полгода, но он сам продлил его больше чем на год, то есть до января 1791 году. В этот промежуток времени он увиделся с Паоли, который возвращался на свою родину как триумфатор. В депутации, которую корсиканцы отправили во Францию встречать своего национального героя, участвовал также старший брат Наполеона, Иосиф.

По рассказам последнего, между Наполеоном и Паоли, перед которым он некогда так преклонялся, сразу обнаружились разногласия. Между прочим, Наполеон обидел Паоли своим замечанием. Когда Паоли описывал ему последнее сражение и расположение своих отрядов, то Наполеон сухо сказал: «Такая диспозиция войска не могла иметь другого результата, кроме поражения».

Однако местные власти в Аяччо не очень одобряли деятельность Наполеона. В Аяччо тогда происходила горячая борьба партий, и Наполеона подозревали в том, что он хочет, низвергнув правление консервативной партии, овладеть крепостью и прогнать французов. Поэтому-то гарнизон был усилен, а клуб и национальная гвардия, организованная Наполеоном, были закрыты.

Это заставило его тотчас же отправить в Национальное собрание протест, и в нем он изложил свои тогдашние политические взгляды. Протест начинается следующими словами: «Когда власти похищают права, когда депутаты, не облеченные полномочиями, называют себя народом, чтобы говорить против его желания, то частные лица имеют право соединяться, протестовать и таким образом сопротивляться притеснению…»

В другом месте он говорит: «Когда царствует тирания, когда власти не пользуются доверием, когда они нас унизили и мы имеем право их ненавидеть, можно ли говорить, что все обстоит благополучно? Можно ли требовать от нас, чтобы мы и далее сносили это иго?..» Наполеон также написал страстный памфлет, под заглавием: «Письмо г. Буонапарте к г. Маттео Буттафуоко, корсиканскому депутату в Национальном собрании», и во всех этих протестах и литературных выступлениях он, по-прежнему, является ярым корсиканским патриотом.

Но нет никакого сомнения в том, что к его патриотизму теперь уже примешивалось, в значительной степени, честолюбие. Он хотел, так или иначе, играть роль в своем отечестве и рассчитывал добиться этого… с помощью Франции! Однако, прежде чем ему удалось достигнуть какого-нибудь прочного успеха на Корсике, ему пришлось вернуться в свой гарнизон, так как он уже и так слишком продлил свой отпуск. Однако это ему не повредило. Французская армия распадалась, и поэтому там рады были каждому офицеру, который возвращался под знамена. Наполеон получил даже повышение.



Он был в Валансе, когда пришло известие о попытке бегства Людовика XVI и его семьи – попытке, сразу, одним ударом, разрушавшей тот тонкий слой, который все еще прикрывал зияющую пропасть между короной и новой Францией, увеличивающуюся с каждым днем.

Наполеон мог наблюдать успехи революции. Раскол увеличивался и среди войска, где солдаты были патриотами, а офицеры аристократами. «Женщины повсюду были роялистками, – говорит Наполеон в своих записках, – и это неудивительно! Ведь свобода гораздо более прекрасная женщина, чем они, и затмевает их всех…»


Путь к империи

В полку, где служил Наполеон, раскол был очень силен. Половина его товарищей, и даже среди них его лучшие друзья, покинули знамя, оскверненное в их глазах революцией. Но тем решительнее сам Наполеон окунулся в революционный поток. В Оксонне и Валансе он так же, как и в Аяччо, посещал политические клубы и патриотические празднества.

Он даже подписывал революционные адресы, как, например, петицию, требовавшую осуждения короля, и часто выступал оратором на политических собраниях. Он ежедневно собирал своих унтер-офицеров и читал им парижские газеты. Одному из своих друзей он писал тогда: «Успокоившись на счет участи моей страны и славы моего друга (он подразумевал Паоли), я озабочен теперь только судьбой нашего общего отечества…»

Таково было настроение Наполеона в начале французской революции. Но тем не менее, когда ему пришлось присутствовать при сцене, разыгравшейся в июне 1792 года, когда народная толпа ворвалась в королевский дворец и заставляла Людовика XVI подчиниться требованиям патриотов, то он сказал своему товарищу Бурьену, что в эту «сволочь» следовало бы просто выстрелить из пушки.

Сотни четыре или пять положили бы на месте, а остальные обратились бы в бегство! До какой степени Наполеон интересовался тогда великими и жгучими вопросами современности, доказывает то, с каким жаром зачитывался он историко-политическими трактатами. Интересно то, что он тогда старательно отмечал даты и факты из истории французского дворянства и мемуаров Дюкло, которые иллюстрировали изменнические поступки и жестокость старинной монархии, испорченность дворянства и духовенства, деспотизм церкви и короны.

Он не забывал также и своих прежних литературных планов. Он хотел снова взяться за историю Корсики и даже обратился к Паоли с просьбой о материалах, но Паоли отговорил его, находя, что еще рано писать историю страны, и советовал собрать раньше только одни анекдоты и факты, которые могли бы подтвердить геройство корсиканского народа.

Впрочем, в это время Наполеон уже заинтересовался другим планом. Вероятно, по совету Рейналя он написал сочинение «Речи о счастье», на соискание премии, объявленной Лионской академией. Это сочинение, тяжело написанное, страдающее повторениями и отсутствием последовательности, все же дает возможность заглянуть в душу Наполеона, так как заключает в себе – вольные или невольные – признания.

И на этих признаниях в значительной степени отражается влияние Руссо, но только у Руссо отсутствует тот героический тон, который звучит в каждой фразе Наполеона. Кроме того, Наполеон заранее исключает из своей политической системы социалистический элемент учения Руссо, причем во всех его собственных рассуждениях о государстве проглядывают уже воззрения повелителя. Но любопытнее всего, что он с особенной страстностью говорит о демоне честолюбия, во власти которого находились великие люди истории.

Может быть, он предчувствовал свою судьбу, когда писал эти строки, потому что он как бы старается оправдать себя в собственных глазах, говоря, что «честолюбец может принести добро». «Разве это не может служить утешением для разума, – восклицает он, – если можешь сказать себе: я обеспечил счастье сотен семейств. Я причинял себе беспокойство, но государство извлекало из этого выгоду! Мои сограждане живут спокойно, потому что я беспокоюсь, они счастливы моими работами, веселы моими печалями… Но тот, кто желает выдвинуться вперед и содействовать счастью государства, тот должен быть мужественным, сильным и гениальным, должен уметь управлять своим честолюбием, вместо того чтобы управляться им, и тогда он сможет соединить рассудок и чувство и будет обладать нравственной свободой…»

Таковы были идеалы, которые рисовал себе двадцатидвухлетний Наполеон; однако и тогда уже во многих строках, написанных им, проглядывало презрение к людям, и можно было предвидеть, что не далек момент, когда тонкий слой идеалов, прикрывающий это презрение, исчезнет, и презрение к людям превратится в презрение к идеям.


Путь к империи

Глава II

Крушение юношеских идеалов; честолюбие и эгоизм Наполеона. – Конец корсиканского патриотизма. – Политический памфлет. – Первый шаг к славе. – 13 вандемьера.

Наполеону жилось в это время нелегко – на то скудное жалованье, которое он получал в Валансе. Он продолжал, однако, свои литературные опыты и принимал деятельное участие в политических клубах, находившихся в сношениях с парижскими якобинцами. И в Аяччо, и в Валансе он примыкал к радикальной партии. Между прочим, в 1790 году он написал брошюру – вместе со своим дядей, аббатом Феш, – «О конституционной присяге священников». Эта брошюра очень возмутила благочестивых корсиканцев, и даже один раз, во время крестного хода, его чуть было не убили возмутившиеся крестьяне.

Однако дальнейшее течение революции и окончательное крушение монархии вызвали у него совсем иные чувства, чем можно было бы ожидать, судя по его прежним взглядам. Мы говорили уже о том замечании, которое вырвалось у него, когда в Тюильрийский дворец ворвался народ. Десятого августа того же года он присутствовал при крушении монархии и говорил потом: «Я чувствовал, что если бы меня позвали, то я бы стал защищать короля.

Я был против тех, которые хотели основать республику при помощи народа, и притом я негодовал, видя, как люди в обыкновенном платье нападали на людей в мундирах…» Наполеон был вызван тогда в Париж для объяснения своего поведения на Корсике, но после восстания 10 августа и низложения короля в Париже появилось новое правительство, которое отнеслось к нему более благосклонно и даже произвело его в капралы.

Около этого времени он писал своему брату Люсьену: «Когда присмотришься ближе, то видишь, что народы вряд ли заслуживают тех стараний, которые делаются для того, чтобы снискать их расположение. Ты знаешь историю в Аяччо? История в Париже такая же, только, пожалуй, люди здесь еще ничтожнее, еще злее, еще более склонны к клевете и брюзжанию. Нужно видеть вещи вблизи, чтобы заметить, что французы – состарившийся народ, без страстных желаний и мускулов…»

В этих строках уже проглядывает презрительное отношение к людям, которое прежде скрывалось у него за юношескими идеалами свободы и пылким корсиканским патриотизмом. Он холодно смотрел в глаза действительности, равнодушно взирая на революционную бурю, бушевавшую во Франции, но зато чем далее отступали его прежние юношеские идеалы, тем сильнее выдвигались вперед его честолюбие и эгоизм.

С хладнокровием спокойного наблюдателя он пишет Люсьену, революционный пыл которого ему хотелось бы охладить: «Каждый преследует только свои интересы и хочет выдвинуться при помощи всех средств террора и клеветы. Интриги носят еще более низменный характер, чем прежде. Все это разрушительно действует на честолюбие. Надо сожалеть о тех, которые имеют несчастие играть какую-нибудь роль, хотя бы не желая этого. Жить в покое, отдаваться семье и своим наклонностям – это, мой друг, то, к чему надо стремиться, когда имеешь четыре-пять тысяч ливров ренты и перешел уже за 25-летний возраст, то есть когда фантазия и мечты уже улеглись и не мучат больше человека».

Его прежние и великие стремления бороться за свое отечество, за свои возвышенные идеалы все более затушевываются. В то время как вокруг него государства и общества содрогаются в ужасной агонии, он спокойно занимается делами и… астрономией! «Я очень много занимаюсь астрономией, – пишет он брату. – Это прекрасное развлечение и гордая наука. С моими математическими познаниями я скоро смогу овладеть этой наукой. Одним великим приобретением у меня будет больше…»

Но энергичная натура Наполеона и его гигантское честолюбие не могли долго бездействовать. В своих записках, относящихся к лету 1791 года, он цитирует строфу из стихотворения английского поэта Попа: «Чем сильнее наш ум, тем нужнее, чтоб он действовал. Покой – для него смерть, а упражнение – жизнь!»

Мир его прежних идеалов, по-видимому, уже разлетелся тогда вдребезги, но тем сильнее росло у него желание проявить себя, завоевать счастье, и, конечно, его воля и гений должны были развернуться во всю ширь, как только поле очистилось и он освободился от всяких пут, которые связывали его, под видом долга к государству и его прежней идеологии.

Впрочем, то, что творилось во Франции, могло только служить дальнейшим толчком к эволюции Наполеона, примкнувшего сначала к революции под влиянием ненависти к привилегиям и той идеологии, от которой он совершенно отрекся впоследствии. Все его дальнейшее поведение главным образом уже вращалось в сфере честолюбия и жажды деятельности, власти и славы. Идиллические представления о счастье народов, мире и свободе, с которыми революционеры начали свое великое дело, при общем восторге своих современников, быстро уступали натиску взбаламученного моря человеческих страстей.

Новые, неожиданные силы, создающие и разрушающие, поднялись со дна разверзнувшейся бездны. И вот, даже верующие и мечтатели, среди новых властителей Франции, вооружились жестокостью и хитростью и были охвачены такою жаждой власти, которая не знала ни границ, ни жалости. Страсти разнуздались, и на поверхность выплывали низменные побуждения и жажда воспользоваться случаем, чтобы из этого всеобщего разгрома и борьбы страстей, извлечь для себя выгоды, почести и власть. Наполеон, у которого в самом начале, когда он еще находился под властью своих идеалов, такая картина должна была вызвать отвращение, смотрел на нее теперь с хладнокровием беспристрастного наблюдателя.

Бессилие, в котором находилась тогда Франция, конечно, должно было внушить ему мысль, что Корсика может достигнуть независимости. Однако то, что прежде составляло предмет его самых великих надежд и желаний, теперь как будто затушевалось. По крайней мере мысль об этом, которую он вскользь высказывает в письме к брату, не вызывает у него, как прежде, бурного стремления поскорее воспользоваться обстоятельствами.


Путь к империи

В 1792 году монархическая Европа объявила войну революционной Франции. Сначала Наполеон мало интересовался войной. Он опять поехал в Аяччо и опять стал во главе тамошней милиции. На Корсике он прожил тогда около десяти месяцев и окончательно разошелся со своим прежним героем Паоли. Паоли не сочувствовал новой республиканской власти во Франции и симпатизировал Англии, с которой у Франции началась война.

Наполеон не держал сторону Конвента и даже послал своего брата Люсьена в Париж, чтобы изложить там обвинения против Паоли. Но громадное большинство корсиканцев было все же на стороне своего национального героя, и народное собрание в Аяччо объявило Наполеона изменником отечества. Его мать едва спаслась бегством, а ее дом был разграблен и сожжен.

Наполеон подозревал Паоли в желании искать поддержку у англичан и поэтому сделал попытку завладеть Аяччо, рассчитывая на помощь своей национальной милиции и французских солдат, бывших под его командой. «Без этой гавани остров не будет иметь никакого значения для враждебной державы», – говорит Наполеон, подразумевая под «враждебной державой» – Англию.

А про своего прежнего героя и его партию он писал следующее: «Партия независимых, безусловно подчиняющаяся Паоли, невелика, но сильна благодаря своей связи с аристократами. Своей тактикой, то угрожающей, то ласковой, разрешающей грабить и поджигать, генералу удается увлекать за собой корсиканцев. Ведь надо принадлежать к какой-нибудь партии, и предпочтительно выбирается та, которая торжествует, грабит, разоряет и сжигает! В сомнительных случаях всегда лучше “самому пожирать, нежели быть сожранным”!»

В таком настроении и с таким суждением о своих соотечественниках Наполеон покинул Корсику. Период его корсиканского патриотизма кончился.

Устроив свою мать и семью вблизи Тулона, Наполеон вернулся в Париж. Там наступило время террора. Старый порядок был уже разрушен, а новый приходилось созидать среди страшной борьбы. Другого пути не было. Чем сильнее были враги, чем ужаснее внутренняя смута, тем решительнее вынуждена была революция преследовать свои цели и тем теснее должна была связать их с национальной идеей. Сила и единение, победа и величие Франции – вот что лежало на пути нации и вот чего она должна была достигнуть, пройдя чрез весь сумбур и ужас революционного времени.

И для Наполеона не оставалось другого выбора. Он должен был стать на сторону якобинцев, которых еще год тому назад он называл безумцами. Но ведь только они могли помочь ему отомстить за себя, вернуть свое имущество на Корсике или, по крайней мере, возместить потерянное. Кроме того, Наполеон нуждался теперь в убежище, после того как Корсика отвернулась от него, а Франция могла служить ему не только убежищем, но и открывала обширное поле для его честолюбия и энергии.

Благодаря всеобщему расстройству и беспорядку, который господствовал везде, Наполеон мог рассчитывать на то, что новое французское правительство благосклонно отнесется к нему, так как помощь каждого лишнего человека в армии могла быть ему полезна. Это было время восстаний против Конвента в разных местах Франции, и Наполеону тотчас же пришлось участвовать в подавлении восстания в Провансе.

Гражданская война, происходившая там, послужила для Наполеона поводом написать политический памфлет, под заглавием «Ужин в Бокере», представляющий защиту политики Конвента и победившей в нем партии якобинцев. Как и прежние юношеские писания Наполеона, этот памфлет написан в форме диалогов. Два купца из Марселя, один из Рима, один фабрикант из Монпелье и один офицер сошлись за столом в гостинице и беседуют о злобе дня.

Возможно, конечно, что в основу этого памфлета положен действительный случай. Но замечательны, главным образом, аргументы, которые выставляет офицер (то есть сам Наполеон) в пользу того, чтобы доказать марсельцам, как неправильно они поступают, оказывая сопротивление Конвенту. Несогласия, неопытность в военном деле, недостаток вооружения, в особенности артиллерии, и отсутствие энергии – вот причины, которые, по мнению офицера, должны были бы заставить их подчиниться и сложить оружие.

Свои частные интересы они должны принести в жертву общественному благу. Истинный, верховный властитель нации находится там, где лежит ее центр, то есть в недрах Конвента!.. Такому содержанию памфлета соответствует и форма, и он уже носит на себе отпечаток будущего наполеоновского стиля и властного характера цезаря.


Путь к империи

Случай помог Наполеону вступить на тот путь, который привел его на высоту. Англичане завладели Тулоном, этой единственной военной гаванью на южном берегу Франции. Французская армия, под начальством Карто, осадила город, но, не имея в достаточном количестве орудий и снарядов, не смогла довести дело до благополучного окончания. К тому же начальник артиллерии был тяжело ранен, и некому было заменить его.

Как раз в это время подоспел Наполеон, возвращавшийся из Прованса в лагерь, находившийся в Ницце. Он привез с собой все, чего не хватало осаждавшим, – орудия и снаряды – и тотчас же был назначен заместителем раненого начальника артиллерии. Таким образом он получил возможность отличиться и сразу обратить на себя взоры Европы.

С первых же дней он обнаружил те выдающиеся качества, которые заставляют видеть в нем прирожденного вождя на поле брани. Неутомимость, изумительная предусмотрительность, пылкая отвага и ничем не поколебимое хладнокровие Наполеона во время сражения сразу выдвинули его в первые ряды. Когда, наконец, Тулон был взят, то комиссары конвента тотчас же произвели 24-летнего Наполеона в бригадные генералы.

Когда впоследствии, на острове Святой Елены, Наполеон описывал свои деяния, то он начал свое повествование с Тулона. И это вполне понятно, потому что именно в Тулоне взошла его звезда, поднявшаяся так быстро и так изумительно высоко. Все, что было до Тулона, было уже погребено, а впереди для него открывалось широкое будущее, полное блеска и надежд, к которому устремлялась его честолюбивая, жаждущая славы душа.

Все отзывы о нем военачальников после Тулона полны восхвалений. В армии все восхищались молодым героем. Дю Телль писал военному министру: «У меня не хватает слов, чтобы изобразить тебе заслуги Буонапарте!..» А Дюгомье говорил о нем: «Если этому офицеру не будет выказана благодарность, то он сам себя выдвинет вперед!..»



Молодой генерал еще более после этого сблизился с якобинцами, в особенности с Робеспьером-младшим, который был конвентским комиссаром. Тогда уже Наполеон твердо держался принципа – всегда быть на стороне силы, и, конечно, брат великого трибуна, достигшего в то время апогея власти, воплощал в себе эту силу. Кроме того, старший Робеспьер восхищал Наполеона своей непреклонной энергией, не отступавшей ни перед какими средствами для достижения и сохранения власти.

Младший Робеспьер, как это видно из его донесений брату, вначале доверял больше талантам Наполеона, нежели его образу мыслей. Он видел гарантию лишь в том, что Наполеон был изгнанником из своей родины и врагом Паоли. Однако Наполеон все же сумел войти к нему в доверие, за что, однако, он вскоре чуть не поплатился. Наполеон находился в то время в армии, действовавшей против австро-сардинского войска.

Вместе с Робеспьером-младшим он разработал план итальянской кампании, вторжения в Пьемонт и завоевания Италии. Окрыленный блестящими надеждами на военный успех и мечтая уже о роли главнокомандующего, Наполеон занялся подготовлением своего грандиозного плана, ездил для этого в Геную, и когда, казалось, все уже было готово, вдруг произошло событие, нанесшее удар всем его надеждам и даже подвергшее опасности его самого. Головы обоих Робеспьеров пали под ножом гильотины!

9 термидора отразилось всего сильнее на юге Франции, где вообще страсти пылали сильнее. Но друзья казненных не могли помышлять о сопротивлении: они дрожали за собственную жизнь и спешили спасать ее – кто богатством, кто посредством выражения покорности и отречения от низвергнутого диктатора.

К числу последних принадлежал и Наполеон, на которого пало подозрение в том, что он поддерживал Робеспьера. В своем письме к французскому поверенному в Генуе Наполеон старается оправдаться. Он пишет между прочим: «Я немного огорчен катастрофой с Робеспьером-младшим, которого я любил и считал невинным. Но будь он даже мой родной отец, я бы сам пронзил его кинжалом, если бы он стал стремиться к тирании».


Путь к империи

Однако это унижение, которому подверг себя Наполеон, не помогло ему. Он был арестован, отставлен от должности и чина и заключен в крепость, откуда он написал письмо конвентским комиссарам с уверениями в своей преданности революции, республике и отечеству. В его бумагах, впрочем, не найдено было ничего предосудительного, и так как среди термидорцев были люди, расположенные к нему, то его выпустили на свободу и даже вскоре вернули ему чин генерала.

Почти непосредственно после этого Наполеон получил предписание отправиться в Вандею, в западную армию, где он должен был принять участие в подавлении восстания. Но он задержался в Париже, выжидая результатов якобинского заговора против Конвента. Якобинское предприятие кончилось неудачей, и тогда-то Наполеон, убедившись в окончательном провале якобинцев, отошел от крайних партий и приблизился к умеренным, ставшим тогда у власти.

В числе их находились Фрерон и Баррас, бывшие конвентскими комиссарами в то время, когда Наполеон одержал победу в Тулоне. Они были очевидцами его подвигов, и поэтому Наполеон рассчитывал на их поддержку. Тем не менее Комитет общественного спасения, в наказание за ослушание, вычеркнул его из списка артиллерийских генералов и назначил его в пехоту, опять-таки в Вандею. Наполеон сказался больным.

Тогда он был уволен и в течение нескольких месяцев слонялся в Париже без дела и опять сильно бедствовал, жил в меблированной комнатке, носил поношенный мундир и занимал гроши у приятелей. Он даже пробовал открыть книжную торговлю. Но, разумеется, такие неудачи не могли сломить энергию человека, про которого его приятели говорили, что он кончит или престолом, или эшафотом.

Он писал о себе так: «Я испытываю такое душевное состояние, как будто я нахожусь накануне сражения, в глубокой уверенности, что нелепо себя беспокоить мыслями о будущем тогда, когда смерть сторожит нас на каждом шагу и может все сразу прикончить. Все побуждает меня с презрением относиться к смерти и к судьбе. Если такое душевное состояние продлится, то я могу дойти до того, что даже не сойду с дороги, если навстречу мне будет мчаться экипаж. Мой рассудок удивляется этому, но зрелище, которое представляет страна в данную минуту, и привычка к игре случая привели меня в такое состояние…»

В этих словах Наполеона отразилось не только его душевное состояние, но и состояние большинства людей во Франции, задававших тогда тон и державших власть в своих руках. Революция еще не кончилась, и то, что принесет «завтра», никому не было известно, и даже предвидеть было трудно.

Но ужасающий гнет террора и отчаянной борьбы все же ослабел. Те, которые удержали в конце концов власть в своих руках, могли теперь надеяться извлечь из нее пользу для себя и своих друзей, не дрожа ежеминутно за свою жизнь. Но это были, большей частью, те, которые играли второстепенную роль в битвах революции и либо из благоразумия и осторожности, либо из трусости не принимали в них непосредственного участия.

Старые знакомцы Наполеона, очутившиеся теперь у власти, Фрерон и Баррас, принадлежали к числу людей, умевших пользоваться обстоятельствами и извлекать из своего положения наибольшие выгоды для себя, своих друзей и своих приятельниц, которые сделались царицами салонов, куда устремлялась так называемая золотая молодежь – новая буржуазия, старавшаяся в вихре удовольствий и наслаждений забыть о терроре, как о дурном сне.

Наполеон вначале держался вдали от этого круга, не имея достаточно связей с ним, но в салон Барраса он все же получил доступ и скоро тесно сблизился с ним. Впоследствии, на острове Святой Елены, он так объяснял свое сближение с ним: «Робеспьер умер, а Баррас играл роль. Мне же нужно было примкнуть к кому-нибудь и к какому-нибудь делу».


Путь к империи

Путь к империи

Наполеон носился тогда со своим планом наступательной войны против Италии, который уже давно был у него готов. В Комитете общественного спасения были даже сочувствующие этому, но тем не менее Наполеона снова постигла неудача. Его противники, опасавшиеся его честолюбия, очевидно, желали вычеркнуть его из списка генералов действующей армии, и поэтому на него была возложена военная миссия в Константинополе, и хотя в приказе, чтобы позолотить пилюлю, упоминалось о его заслугах в Тулоне и в Италии, тем не менее это был плохо прикрытый предлог удалить его из Парижа.

Однако Наполеон не унывал и твердо верил в свою звезду. Действительно, прежде чем он успел уехать из Парижа, произошли события, давшие ему возможность снова выдвинуться на первый план. В Париже началось реакционное движение против Конвента, который, сознавая свое критическое положение, назначил особый Комитет для поддержания общественного порядка.

Наполеон замечал брожение умов в столице, но смотрел на это с полным равнодушием. Он вообще презрительно относился ко всякой народной агитации. Впрочем, и силы реакционеров были невелики, но они рассчитывали на равнодушие народных масс и на непрочность и раздоры большинства, объединившего остатки революционных партий, когда-то сражавшихся между собой на жизнь и на смерть.

К тому же в их руках были 30 000 национальной гвардии, тогда как Конвент имел в своем распоряжении не более 5000 человек. Вполне естественно, что когда получено было 12 вандемьера (3 октября) известие о готовящемся наступлении, то Конвент всполошился. Баррас, бывший членом Комитета для поддержания общественного порядка и взявший на себя военные распоряжения, призвал на помощь Наполеона, который снова, таким образом, выдвинулся. Исполнительная власть всецело находилась в руках Барраса, но, в сущности, всем распоряжался Наполеон, а Баррас только все скреплял своей подписью.

Новая битва за власть должна была произойти на том же месте, где она происходила 10 августа 1792 года, то есть в Тюильрийском дворце, где заседал Конвент 13 вандемьера. Но Наполеон перевез, в ночь на 13 вандемьера, пушки ко дворцу, и когда национальная гвардия двинулась на Конвент, она встречена была перекрестным артиллерийским огнем.

Бой продолжался часа четыре, причем погибло около двухсот человек, но Конвент был спасен, а вместе с ним и республика, на которую он опирался. Спасителем же был Наполеон, корсиканский эмигрант, сначала ненавидевший короля и народ Франции, а затем начавший презирать их и теперь спасший республику лишь для того, чтобы потом ее повалить и на ее месте воздвигнуть свой собственный императорский трон!


Путь к империи

Глава III

Перемена в жизни Наполеона. – Брачные проекты. – Жозефина Богарне. – Итальянский поход. – Начало будущего властительства. – Двор в Монтебелло.

«Счастье мне улыбается!» – писал на другой день после 13 вандемьера Наполеон своему брату Иосифу. И действительно, на молодого генерала повалились, словно из рога изобилия, дары фортуны. По предложению Барраса он сначала был назначен помощником главнокомандующего внутренней армией, а затем, через несколько дней, был произведен в дивизионные генералы, и когда Баррас вступил в Директорию, через четыре дня после этого, то Наполеон сделался главнокомандующим в Париже. Он был теперь правой рукой Директории и Совета старейшин и служил для них гарантией сохранения власти.

Как часто в былые времена, когда он нуждался и слонялся без дела по парижским улицам, проживая в плохоньких меблированных комнатах, он мечтал о том, чтобы иметь собственный дом, экипаж и лошадь. Теперь все это было у него: казенная квартира, экипажи, слуги и деньги. В его распоряжении находился целый штаб офицеров и служащих.

Все двери были для него открыты, так как он пользовался влиянием. Всегда заботливо относившийся к своей семье и помогавший матери даже из своих скудных средств, он, конечно, тотчас же постарался получше пристроить своих братьев: Иосиф был сделан консулом, Луи произведен в офицеры, и он сделал его своим адъютантом, а Люсьен назначен военным комиссаром в северную армию.

Младшего брата, Жерома, он вызвал в Париж и поместил в школу. Разумеется, он не забыл ни мать, ни сестер, которые получили изрядные суммы, так как деньги лились к нему со всех сторон. Он вспомнил даже о дальних родственниках и о своих прежних друзьях, и все извлекли выгоды из перемены его положения и его внезапного повышения. Ему видимо доставляло удовольствие расточать на них свои благодеяния, но он не упускал также из вида, что таким путем он приобретает среди них преданных союзников.

С Баррасом он оставался по-прежнему в тесных, дружеских отношениях, и ему он обязан новым поворотом в своей жизни. В салоне Барраса он познакомился с красивой молодой креолкой, Жозефиной Богарне, вдовой революционного генерала, сложившего голову на эшафоте за год перед этим. Жозефина тоже была родом с острова, подпавшего под власть Франции. Она родилась на Мартинике и в 1779 году приехала в Европу.

Она была старше Наполеона на шесть лет, и у нее уже было бурное прошлое. Вряд ли она любила своего первого мужа, да и он не был ей верен и скоро бросил ее одну в Париже, а сам уехал в Вест-Индию. Впрочем, она довольно быстро утешилась и окончательно разошлась с мужем, который был увлечен вихрем революции, приведшей его на эшафот. Он был одной из последних жертв террора, перед 9 термидора.

Революция свела вместе разошедшихся супругов, и они даже вместе попали в тюрьму. Но судьба ей благоприятствовала. Ее муж вышел из тюрьмы на гильотину, а она была освобождена после 9 термидора, и Баррас взял ее под свое покровительство. По-видимому, она завлекла его, и, вероятно, он был для нее больше, чем простой покровитель, так как он устроил ей роскошный отель и исполнял все ее прихоти. Жозефина, не отличавшаяся строгостью поведения, была окружена золотой молодежью, кутилами и прожигателями жизни, добивавшимися ее благосклонности.

В салоне ее всегда было весело и шумно, и легко забывались все заботы и кровавые дни террора. Немного поблекшая красавица, которой уже было тогда 32 года, она умела все же искусно скрывать следы времени на своей наружности. Она была грациозна, мила, кокетлива и умела прекрасно одеваться. Этого было достаточно, чтобы очаровать 26-летнего генерала, обладавшего притом пылким темпераментом корсиканца.

Впрочем, Наполеон давно уже носился в душе с брачными проектами. Долгое время он находился в цепях Дезире Клери, свояченицы его брата Иосифа, впоследствие сделавшейся супругой Бернадотта и положившей начало шведской королевской династии. Но Наполеон первым порвал с ней. После того он ухаживал за вдовой Пермона, но она отвергла его искательства. С Жозефиной же он сблизился, когда уже был главнокомандующим в Париже.

В своих мемуарах он рассказывает: она сама пришла к нему поблагодарить за то, что он позволил ее сыну, Евгению Богарне, оставить у себя саблю отца, хотя и был отдан строгий приказ у всех отбирать оружие после 13 вандемьера. Жозефина пригласила его к своему столу, и так произошло сближение. Наполеон не отрицает также, что Баррас сам указал ему на Жозефину как на подходящую для него партию. Доводы, которые он приводил в пользу этого, были вполне правдоподобны.

Жозефина, как маркиза Богарне, принадлежала одновременно к обществу старого и нового режимов. Брак с ней мог создать Наполеону тот прочный фундамент в обществе, которого ему недоставало, и мог заставить французов забыть его корсиканское происхождение. Его дом сделался бы тогда совершенно французским.

Наполеон в особенности желал этого. Корсиканские чувства настолько испарились из него, что из всех оскорбительных прозвищ, которые бросались подчас ему в лицо, самым обидным было для него название: «корсиканец». Притом же связь с Жозефиной Богарне была лучшим средством для него занять подобающее положение во французском обществе, где он все-таки был чужой и пришелец.


Путь к империи

Путь к империи

Все мемуары, относящиеся к тому времени, подтверждают, что в обществе его несколько чуждались. Наполеон чрезвычайно мало тогда заботился о своей наружности. Жена его товарища и постоянного спутника Жюно рассказывает, что он являлся в общество без перчаток, в плохо вычищенных и дурно сшитых сапогах.

С длинными, небрежно причесанными волосами, ниспадавшими прямыми космами на плечи, с бледным, изможденным, желтым лицом и горящими глазами, в которых светились ум и твердая воля, Наполеон производил странное, почти жуткое впечатление. «Его взор смущает всех, – писала о нем Жозефина, – а самомнение его велико до смешного, но я считаю возможным все, чего ни пожелает этот странный человек!»

Впрочем, Наполеон умел держать себя в обществе, недаром же он воспитывался в аристократической военной школе! Однако он все же чувствовал себя чужим в этом блестящем, хотя и смешанном обществе, возникшем на развалинах старого строя и торопившемся насладиться жизнью после ужасов террора. Наполеон стремился к тому, чтобы его в обществе признавали своим, и, главное, он хотел, чтобы его считали французом и забыли о его корсиканском происхождении; но не это одно заставило его добиваться руки прекрасной креолки.

Жозефина Богарне произвела на него впечатление, и стоило ей немного поощрить его, чтобы в сердце его запылала страсть. Что репутация ее была далеко не безупречна, а красота уже отцветала, на это он внимания не обратил. В свете, где он теперь вращался, вообще господствовали легкие нравы. Жозефина же сумела очаровать его, ловко льстила ему и, кроме того, разжигала его страсть тем, что заставила долго ухаживать за собой, прежде чем согласилась на брак, да и то лишь тогда, когда он получил новое блестящее назначение.

В Париже говорили, что Баррас служил посредником между ней и влюбленным в нее Наполеоном. Весьма вероятно, что Баррас желал одновременно и отделаться от своенравной и расточительной женщины, уже надоевшей ему своими капризами, и удалить из Парижа Наполеона, властность и честолюбие которого могли сделаться опасными. Во всяком случае, брак Наполеона с Жозефиной очень улыбался ему, и он всячески поддерживал Наполеона в этом стремлении.

Сделавшись, наконец, женихом Жозефины, Наполеон говорил ей, что у него много врагов, но это мало беспокоит его. Он не нуждается ни в чьей протекции. Скоро, наоборот, будут искать его покровительства. С ним его сабля, а с нею он пойдет далеко!..

Наполеон не оставлял своего плана вторжения в Пьемонт, чтобы нанести удар коалиции. Но когда он представил его Директории, то из Директории его передали на рассмотрение главнокомандующему армией Шереру. Шерер отослал его назад со своим заключением, которое сводилось к тому, что только сумасшедший мог сочинить такой план.

Пусть же он и исполняет его в таком случае! В виду категорического отказа Шерера, Директория, уже и раньше склонявшаяся в пользу итальянского похода, должна была назначить другого главнокомандующего, и, конечно, выбор ее пал на Наполеона. Но возможно также, что Баррас воспользовался этим удобным случаем, чтобы удалить его из Парижа.

Как бы то ни было, но Наполеон получил новое назначение, которое быстро двинуло его дальше, по пути к апогею величия и славы. 2 марта 1796 года было подписано его назначение, 9-го состоялся его гражданский брак с Жозефиной, а 12-го он уже отправился в поход.

На обручальном кольце, которое Наполеон надел на палец Жозефине, он велел выгравировать надпись «Au destine» («Судьбе»), желая выразить этим, что он твердо верит в свою судьбу, хотя и бросает ей вызов. Теперь он уже бесповоротно связал свою судьбу с судьбой революционной Франции, которую должен был повести к победам и обеспечить ей честь, славу и могущество.


Путь к империи

Казалось, однако, что Наполеон идет на верную гибель, так как условия были в высшей степени неблагоприятны. Армия у него была небольшая, всего 38 000 человек и 30 пушек, и притом денег у него было мало, а солдаты плохо экипированы. А против него стояли четыре австрийские армии, целая цепь неприступных крепостей, на море же его подстерегал английский флот, под командой талантливого и смелого адмирала Нельсона.

Но так было только с виду. Австрийское войско было под командой старых генералов, бездарных и рутинеров, да и те не смели двинуться, не спросив предварительно согласия придворного совета в Вене. Мальчишку «с его стадом баранов!» – как называли в Вене Наполеона и его войско – австрийские генералы презирали глубоко и поэтому не предпринимали против него никаких предосторожностей.

Но они жестоко поплатились за это. Наполеон тщательно подготовился к походу. Он превосходно изучил театр войны еще за два года перед тем, и у него были такие карты и планы, о которых неприятель не имел понятия. А его армия, которую австрийцы презрительно называли «стадом баранов», была настоящей народной армией. Солдаты шли, распевая «Марсельезу», освобождать своих братьев-итальянцев от австрийских тиранов, и поэтому итальянские ребятишки и женщины повсюду забрасывали их цветами, а чернь устраивала им овации.

Наполеон объявил Директории, отправляясь в поход, что он идет «победить или умереть!». Но он требовал, чтобы единство власти было сосредоточено в его руках, и директора должны были уступить, так как, хотя он и был прежде всего честолюбцем, он действительно умел сразу и вполне правильно оценить положение вещей и выказал себя поистине гениальным полководцем. Он скатился, как лавина, на разбросанные позиции неприятеля, не давая ему опомниться и нанося удары направо и налево, так что, пожалуй, в «баранов» превращались австрийцы, потому что они совершенно оторопели, растерялись, и их не столько били, сколько брали в плен.

Он не давал опомниться неприятелю и одерживал одну победу за другой, заключая перемирия, когда находил это нужным. На желания и волю Директории он уже не обращал ни малейшего внимания и распоряжался в Италии совершенно самостоятельно, очень часто прямо нарушая получаемые из Парижа инструкции. Даже тон его донесений Директории изменился, стал более напыщенным и дерзким, и он подписывался уже не Буонапарте, а Бонапарт, так как прежняя его фамилия выдавала его итальянское происхождение.

Директория сама уже начала побаиваться своего победоносного генерала, который в Италии играл роль настоящего диктатора, тем более что он сам содержал свое войско – конечно, путем военных реквизиций, – так как французская казна была пуста. Естественно, что при таких условиях он мог проявить свою независимость и мог открыто смеяться над планами военных операций, которые послала ему Директория, и, совершенно игнорируя ее, вести дипломатические переговоры.

Итальянский поход положил начало славе Наполеона, дальнейшие же события только укрепляли его положение и содействовали его возвышению. Задатки цезаризма в нем особенно ясно обнаружились в Италии, и далее они могли только развиваться все более и более.

Когда Директория пробовала оказывать ему сопротивление, так как ее внешняя политика, бывшая, в сущности, политикой Наполеона, подвергалась яростным нападкам, то Наполеон грозил отставкой, и директора смирялись и шли на уступки, потому что в армии Наполеон уже сделался кумиром, и солдаты готовы были идти за ним в огонь и в воду.

Война кончилась миром в Кампоформио, выгодным для Франции, и полным посрамлением ее противников, Австрии и старой Германии. Этот мир послужил также основой будущего властительства Наполеона, сделавшегося полным господином положения. В побежденной стране он расположился как цезарь, вводил контрибуции и налоги и организовал новое государство на развалинах старой Италии.

У него была уже собственная резиденция, во дворце Монтебелло, в Милане, где он окружил себя пышным двором. Туда приехали к нему Жозефина, его сестры, мать и братья. Кроме них, конечно, съехалось туда и много других людей – его восторженных поклонников, льстецов и просителей – как всегда составляющих свиту каждого, кто стоит на пути к власти и славе. Всем хотелось погреться в лучах новой восходящей звезды.


Путь к империи

Глава IV

Возвышение Наполеона. – Египетский поход – Абукирская битва. – Возвращение во Францию и встреча в Аяччо. – Наполеон и Сийес. – Переворот 18 брюмера.

Наполеон совершенно расходился во взглядах с Директорией, которая, как ни старалась, не могла подчинить его себе. И хуже всего было то, что она еще вынуждена была благодарить его. Когда ему попробовали только высказать порицание, то он ответил именем 80 000 солдат, что уже прошло время, когда адвокаты и болтуны могли гильотинировать солдат! Республиканская партия, опасавшаяся роялистов, замышлявших восстановление монархии, обратилась за помощью к Наполеону, и он послал в Париж своего генерала Ожеро, который, в согласии с тремя директорами, произвел известный переворот 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года), опять окружив солдатами Тюильрийский дворец.

Из обоих Советов были исключены наиболее оппозиционные члены, и, кроме того, двое директоров отправлены в изгнание. Новая же Директория, обязанная всем Наполеону, конечно, уже не смела идти ему наперекор ни в чем. В Париже, куда он вернулся с лаврами победителя, ему был оказан восторженный прием. Официальные круги устраивали в честь его блестящие празднества, и все партии наперерыв старались привлечь его на свою сторону, считая его своим. Но, в сущности, он никогда не принадлежал ни к какой партии, и поэтому каждая могла заявлять на него притязания.

Париж ликовал и чествовал Наполеона. Французский институт избрал его своим членом, а улица, на которой он жил, была названа улицей Победы. В военном же отношении он поразил весь мир, и его стратегия была признана классической и положена в основу всей теории военного искусства.

Но сам Наполеон вел себя очень сдержанно и в своих речах всегда говорил о своей преданности революции, республике и конституции III года. Директория боялась его, но в то же время уже не могла без него обходиться, а Наполеон прекрасно видел, что она вступила на наклонную плоскость, которая должна была привести ее к погибели.


Путь к империи

Зиму 1797–1798 годов Наполеон провел в Париже, и Директория исполняла все, на что указывал ей Наполеон. Он послал приказ генералу Бертье занять Рим и выработал план военного вмешательства в дела Швейцарии. В Раштате, куда он поехал в качестве уполномоченного Франции для переговоров с Германией о мире, он вел себя очень надменно, подсмеивался над владетельными князьями и публично прогнал шведского уполномоченного графа Ферзена за то, что тот был другом Марии Антуанетты.

Этим Наполеон подчеркивал свою преданность революции. Но в интимных разговорах он уже тогда говорил не стесняясь, что не верит в республику во Франции и что не для нее он служит! По некоторым известиям, ему хотелось тогда войти в состав Директории, но Директория боялась его и очень желала бы услать его подальше, поэтому она с радостью ухватилась за его предложение снарядить военную экспедицию в Египет, чтобы нанести удар английскому владычеству на море. Наполеон мог навязать Европе свои условия мира, но Англия, бывшая его самым сильным противником, еще не сложила оружие.

В Англии он видел традиционного врага и соперницу Франции, и оба народа пылали друг к другу национальной ненавистью. Но высадку в Англии Наполеон считал неблагоразумным актом и поэтому отказался от нее, ввиду того что Англия господствует на морях. Англии надо было нанести удар с другой стороны и, посредством завоевания Египта, открыть более короткий путь в Индию, нежели путь вокруг Африки и мыса Доброй Надежды.


Путь к империи

Египетский поход был решен, и Наполеон отправился туда с отборными военными силами, поставив себе целью разрушить влияние Англии и захватить в свои руки господство на Средиземном море. Конечно, надо было постараться прежде всего не возбуждать подозрительности турецкого султана. С султаном Франция, как монархическая, так и республиканская, неизменно поддерживала дружбу, тогда как Россия и Австрия всегда были соперницами Турции.

Египет же был только номинально под властью султана, фактически же он находился в руках мамелюков, представлявших нечто вроде египетских феодалов и угнетавших туземное население. Наполеон уверил султана, что, как «добрый друг турок он намерен смирить мамелюков, поднять благосостояние его египетских подданных и возвысить значение ислама». Таким образом он заручился сочувствием султана и быстро и таинственно сделал все приготовления для своей экспедиции.

Счастье помогало ему, так как Нельсон, стороживший его со своим флотом, не заметил, вследствие туманов и бурь, французской эскадры, вышедшей из Тулона с сорока тысячами солдат, и Наполеон мог без помехи продолжать свой путь дальше. Он достиг Александрии и без малейшего промедления высадил свои войска, несмотря на то что день уже склонялся к вечеру и море было бурное. На следующее же утро Александрия была взята, и Наполеон тотчас же обратился с воззванием к арабам и коптам, в котором заявлял, что он явился, как почитатель ислама и Пророка и друг падишаха, с целью избавить его верноподданных от тирании мамелюков.

С мамелюками, впрочем, ему не так трудно было справиться. Это был не народ, а просто фанатичная и отважная конница, не превышающая численностью 10 000 человек. Некогда она составляла придворную стражу калифа. Вооружены мамелюки были плохо, старыми ружьями, и почти не имели пушек, поэтому и не представляли такой силы, которая была бы страшна Наполеону.

Гораздо опаснее были для него враждебные силы природы: песчаная пустыня, палящий зной, отсутствие воды и недостаток провианта, производившие гораздо большие опустошения среди солдат, нежели пули мамелюков. Но Наполеон сам переносил с солдатами все лишения и поддерживал в них энтузиазм. Когда у пирамид они встретили мамелюков, то он обратился к своим солдатам со следующими словами: «Солдаты! Сорок веков глядят на вас с высоты этих пирамид!..»

Отряды мамелюков были истреблены. Но в Каире Наполеон получил известие о том, что Нельсон истребил французскую эскадру в устьях Нила, под Абукиром. Эта победа англичан, казалось, разрушала все, что было Наполеоном достигнуто раньше. Но Наполеон не потерял своего самообладания. Он сказал своему другу и собрату по оружию, Мармону: «Потеря нашего флота, пожалуй, заставит нас совершить в этой стране гораздо большие подвиги, чем мы имели в виду сначала. Надо только держать голову над волнами – и они улягутся!..»

Однако положение его было трудное. Невозможно было получить откуда-либо ни подкреплений, ни даже известий. И французские отряды были совершенно предоставлены собственным силам среди чуждой природы и враждебного населения. Но Наполеон не знал, что значит отчаиваться или теряться. Невзирая на то что он оказался почти отрезанным от Франции, он все же старался укрепить свое положение в Египте и почти очистил его от мамелюков, которых разбил наголову, а остатки их отрядов заставил отступить к Нильским порогам.

Арабов и коптов он старался привлечь на свою сторону и все народности допустил к местному самоуправлению. Он завел типографии и учредил Египетский институт, президентом которого назначил Монжа. Известно, какое огромное значение в области египтологии имели работы этого института. Но эта мирная работа была прервана войной. Народ, недовольный контрибуциями, разоружением и налагаемыми на него повинностями, взбунтовался.

Было произведено нападение на французские посты, но Наполеон с неумолимой строгостью и жестокостью подавил восстание и, созвав улемов в Каире, сказал им следующее: «Объявите народу, что тот, кто умышленно восстанет против меня, не найдет спасения ни на этом, ни на том свете. Разве есть такие слепые, чтобы не видеть, что судьба руководит каждым моим шагом, или есть такие неверующие, чтобы сомневаться, что все в этом мире подчиняется судьбе?.. Я могу потребовать отчета за каждую сокровеннейшую мысль, так как я знаю все, что от меня скрывают! Придет день – и всем станет ясно, что я следую высшим велениям и никакие человеческие усилия против меня ничего не поделают!..»

Наполеон почти ничего не знал о том, что делается в Европе, и не ожидал, что Абукирская битва так скоро окажет влияние на европейскую политику, и Франция будет свергнута с той высоты, на которую он возвел ее своими победами. Правда, существуют указания на то, что, уезжая в Египет, где он рассчитывал покрыть себя новой военной славой, он предвидел, что Франция может потерпеть поражение, и тогда все обратятся к нему. Но коалиционная война началась все же раньше, чем он думал.

Само собой разумеется, что и турки тотчас же перешли в ряды врагов Франции. Наполеон был в Суэце, разыскивал следы древнего канала – он мечтал о прорытии Суэцкого перешейка и соединении двух морей, – когда получил известие о наступлении турецких войск. В его распоряжении оставалось только 13 000 солдат, но тем не менее он тотчас же выступил на границу Сирии. Вместе со своими солдатами он совершил чудеса храбрости, но в то же время и ужасающие жестокости.

Он взял турецкие форты, а три тысячи человек, сдавшихся ему, он расстрелял на берегу. В его оправдание приводится то, что у него не было средств прокормить такое количество военнопленных. Но весьма вероятно, что он имел в виду произвести устрашающее действие на врага. Однако он ошибся.

В крепости Сен-Жан д’Акра, резиденции паши, он наткнулся на такое стойкое сопротивление, какого ожидать не мог. Оказалось, что там были англичане, явившиеся на помощь туркам, и Наполеон должен был отступить. Возвращение назад по жгучим пескам пустыни было ужасным. Солдаты были совершенно истощены и брели как тени.

Болезни опустошали их ряды не меньше, чем неприятельские пули. Но едва они дотащились до Каира, как снова пришлось выступить против врага, вдвое превышавшего их силы. Произошла беспримерная битва на мысе Абукир. Французы дрались с мужеством отчаяния, так как для них тут все было поставлено на карту. И они совершили чудеса. Шесть тысяч турок погибли, частью от пуль, частью же были оттеснены к морю и погибли в его волнах. Четыре тысячи положили оружие, и ни один из них не ушел.

Пребывание Наполеона в Египте и Сирии продолжалось почти два года, с 1797 по 1799 год. О своем возвращении в Европу он уже подумывал осенью 1797 года, как только до него дошли известия о коалиционной войне. Когда же Франция начала терпеть неудачу за неудачей, то Директория сама пожелала призвать Наполеона, для того чтобы он стал во главе республиканских армий.

Но письмо Директории не дошло до него. Когда же он узнал из английских газет о том, что творится во Франции, где Директория потеряла всякое значение, и о положении Франции на театре войны, то решил, не дожидаясь разрешения из Парижа, прямо ехать туда. Египетскую колонию, о которой мечтал Наполеон, все равно нельзя было сохранить при отсутствии всякой поддержки со стороны Франции, теперь обессиленной и ожидающей нашествия врагов. Спасти Францию могли только новые победы, но на море они были уже невозможны после Абукира, и оставалось только сражаться на суше.


Путь к империи

Наполеона много раз обвиняли в том, что он покинул остатки своей армии в Египте, под начальством генерала Клебера (вскоре убитого одним туземцем-фанатиком), и бежал во Францию, преследуя исключительно свои личные интересы и надеясь на руинах власти Директории создать свою собственную власть. Несомненно то, что он тогда уже мечтал о господстве во Франции, но судьба его была тесно связана с судьбой Франции, и, спасая свое дело, он спасал и Францию.

Сорок восемь дней носился он по морю, прежде чем достиг, наконец, французских берегов. Несколько раз он подвергался опасности попасть в руки англичан. С изумительной смелостью он проскользнул ночью, потушив огни, мимо английского крейсера, которому Нельсон, не подозревавший, впрочем, о дерзкоотважном поступке Наполеона, поручил сторожить морской проход между мысом Бон и Мальтой.


Путь к империи

Путь к империи

Маленькая эскадра Наполеона, состоявшая из трех кораблей, наконец, благополучно достигла Аяччо, и Наполеон опять увидел свою родину, которую он должен был покинуть шесть лет тому назад – как изгнанник, осыпаемый проклятиями своих соотечественников. Теперь же население Аяччо встречало его восторженно. В глазах пылких корсиканцев он был героем, прославившим своими победами корсиканское имя.

В толпе, которая, невзирая на карантин, установленный из опасения чумной заразы (в египетских войсках чума производила большие опустошения), теснилась к кораблям, находилась одна крестьянка, которая, увидав Наполеона на палубе фрегата, закричала ему по-итальянски: «Сын мой! Сын мой!» – и Наполеон радостно закивал ей, крича: «Матушка! Матушка!» Оказалось, что это была его кормилица, пришедшая взглянуть на своего питомца. Он не забыл потом о ней, когда достиг вершины могущества, и осыпал щедрыми милостями ее и ее семью.

В Аяччо Наполеон узнал о новых катастрофах, постигших Францию на театре войны. Наполеон поспешил распроститься со своей родиной, и на этот раз уже навсегда. Ему суждено было только издали увидеть свои родные горы: в первый раз – когда его отправляли на остров Эльбу и во второй раз – во время своего последнего путешествия во Францию.

По пути в Тулон Наполеон чуть не был настигнут английским крейсером, но обманул его ловким маневром. 9 октября он высадился в бухте Фрежюс, откуда направился прямо в Париж, восторженно приветствуемый населением на всем пути. Народ видел в нем теперь своего единственного спасителя и, веря в его непобедимость, только на него одного возлагал все свои надежды. В Париж Наполеон приехал 16 октября и прямо отправился на свою квартиру, на улице Победы, где оставалась Жозефина.

Но он не застал ее дома. Он знал уже из писем своих братьев, что она утешалась в его отсутствие и оправдывала свою легкомысленную репутацию. Жозефина, отправившаяся, как оказалось, ему навстречу, ошиблась, избрав другую дорогу, и не встретила его. Но когда она вернулась, то нашла двери дома запертыми, и рассерженный Наполеон долго не хотел впускать ее.

Однако прекрасная грешница все-таки сумела умилостивить его, и с той поры она уже больше не давала ему поводов к ревности. Впрочем, его быстрое возвышение поневоле заставляло Жозефину не только не уклоняться с пути добродетели, но и смотреть снисходительно на все его уклонения. Она начала бояться за свое положение первой дамы Франции и всячески старалась упрочить его, пока ей не пришлось уступить своего места императорской дочери.

Момент, выбранный Наполеоном для своего появления во Франции, был очень удачен для него. Во Франции царило всеобщее недовольство Директорией, которая, действительно, прибегала к насилиям, напоминавшим террор и доводившим страну до разорения и голода. То и дело вспыхивали мятежи, и Франции, по-видимому, предстояло выбирать между восстановлением Бурбонов, а следовательно, и прежних порядков, и восстановлением анархии.

Около этого времени один француз писал, что Франция слишком утомлена и не может сама выбрать себе господина. Но если явится человек с готовым планом, то он будет иметь успех. Таким именно человеком был Наполеон, не допускавший, чтобы можно было действовать иначе, как только руководствуясь личными интересами. Давно уже миновало то время, когда он мечтал о бескорыстном служении идее.

К революции он относился с большим презрением, видя в ней только игру тщеславия и не веря больше ни в какую идеологию. Поэтому-то он и мог искусно лавировать между партиями, одинаково презирая их все. Он был сначала с монтаньярами, потом от них отрекся. Накануне 13 вандемьера он с презрением говорил о Конвенте, а потом его же защищал, обстреливая картечью его врагов.

К Директории же он всегда относился с пренебрежением и во время итальянского похода сказал в одном откровенном разговоре: «Неужели вы думаете, что я одерживаю победы в Италии ради величия адвокатишек Директории, всех этих Карно и Баррасов? Или что я это делаю ради основания республики? Что за вздор! Республика в тридцать миллионов душ? С нашими-то нравами и пороками? Это просто химера, которою теперь одержимы французы, но она исчезнет, подобно многим другим. Им нужна слава, нужно удовлетворение собственного тщеславия, что же касается свободы, то в ней они ничего не смыслят!»

К этому он еще прибавил следующие слова, достаточно ясно определяющие его направление мыслей: «Если я покину Италию, то лишь для того, чтобы играть во Франции ту роль, какую я здесь играю. Но время для этого еще не настало, груша еще не созрела… Я не могу больше повиноваться. Я попробовал власти и уже был бы не в состоянии отказаться от нее. Во всяком случае, мое решение принято. Если мне нельзя будет сделаться господином во Франции, то я ее покину!..»

Он признавался, кроме того, что Восток излечил его от прежних идей и от увлечения Руссо. Он видел страну, где государь ни во что не ставил жизнь своих подданных, и они сами ни во что не ставили собственную жизнь, и в этой стране, по его словам, каждый должен был бы вылечиться от своих филантропических идей!

Однако, вернувшись во Францию, Наполеон не сразу обнаружил свои замыслы. Он действовал очень осмотрительно и сначала вел себя весьма сдержанно, заняв свое прежнее место. Первый свой визит он сделал своим ученым коллегам в институте и скромно занял свое место, придя на заседание института, вместе с Монжем и Бертолле.

Он даже сам прочел доклад о научных результатах своей египетской экспедиции, о памятниках Древнего Египта и следах древнего Суэцкого канала, а также изложил планы его восстановления. Само собой разумеется, что ученые члены института, польщенные его вниманием, тотчас же сделались его сторонниками.

Наполеон ходил в штатском платье и только носил на поясе турецкую саблю. Он присматривался и прислушивался ко всему, но не сближался ни с одной из партий и вообще избегал всего, что могло бы дать повод говорить, что он желает оказывать влияние на правительство. Между тем, он ловко прокладывал дорогу к своей цели. Единственным человеком, с которым он тогда сблизился, был Сийес, бывший одним из директоров.

Сийес выработал план новой конституции, и Наполеон казался ему как раз подходящим человеком для того, чтобы подготовить и произвести государственный переворот. Наполеон соглашался с Сийесом в том, что Франция нуждается в более сильном правительстве и что власть должна быть сосредоточена в руках меньшего количества людей, поэтому пять директоров лучше заменить тремя консулами.

Сийес играл видную роль в истории революции, был членом комитета, вырабатывавшего конституцию 1791 года, и членом Конвента и Комитета общественного спасения. Уже тогда у него был свой собственный план конституции, но он не был принят, поэтому Сийес враждебно относился к конституции III года и только и думал о том, как бы ввести во Франции новые учреждения.

Его даже подозревали в том, что он не прочь был бы с иностранной помощью изменить внутреннее устройство Франции в желательном для него смысле. Когда Наполеон вернулся из Египта и Франция единогласно указывала на него как на единственного человека, который мог спасти государство при тогдашних трудных обстоятельствах, то Сийес, конечно, постарался войти в соглашение с этим самым популярным в войсках и в народе генералом.


Путь к империи

Наполеон на первых порах думал только о том, чтобы стать одним из директоров, но конституция III года дозволяла выбирать в директора только людей не моложе 40 лет, поэтому планы Сийеса, конечно, были ему на руку. Впоследствии он сам говорил, что никогда не проявлял столько ловкости, как по возвращении из Египта. «Я видался с Сийесом и обещал ему свою помощь в осуществлении его многосложной конституции.

Я принимал якобинских вождей, принимал бурбонских агентов и никому не отказывал в своих советах, но всегда их давал в интересах собственных планов», – признавался потом Наполеон. «А когда я сделался главой государства, то во Франции не было партии, которая не связывала бы с моим успехом какой-либо надежды!..»

Наполеон обещал свое содействие планам Сийеса, но потребовал только некоторых изменений, а именно: чтобы до окончательного введения новой конституции было назначено временное правительство, в состав которого и он должен был войти, вместе с Сийесом и Роже-Дюко. Сийесу это не очень нравилось, но противиться Наполеону он не посмел. Насколько Сийес сам опасался Наполеона и прозревал его намерения, доказывают его собственные слова: «Я пойду с генералом Бонапартом, но я знаю, что меня ожидает. После успеха генерал оставит нас позади и вот что сделает с нами» – Сийес оттолкнул своих собеседников назад и очутился один посреди комнаты, наглядно показав, как поступит с ним Наполеон.

Тщательно обдумав план переворота, который должен был совершиться во имя свободы и республики, заговорщики привели его в исполнение 18 брюмера (9 ноября), распустив предварительно слух об опасном якобинском заговоре. Совет старшин, под влиянием Сийеса, на стороне которого было большинство, вотировал перенесение заседаний обеих палат в Сен-Клу, что было нужно заговорщикам для того, чтобы якобинцы Совета не помешали всему делу, соединившись с населением предместий. Сийес справедливо рассчитывал, что вне Парижа Совет будет сговорчивее.

В содействии войска он не сомневался, так как армия боготворила Наполеона, которого уже тогда называли «маленьким капралом». Наполеон, окруженный генералами и офицерами, ждал у себя дома своего назначения на высокий пост главнокомандующего. К нации же Совет обратился с особым манифестом, в котором оправдывал эти меры необходимостью усмирения тех, «кто стремится к тираническому господству над национальным представительством», и необходимостью обеспечить внутренний мир страны.

Когда же Наполеон явился в Совет, чтоб принести присягу, то вместо этого он произнес краткую речь следующего содержания: «Ваша мудрость внушила вам этот декрет, а наши руки сумеют его исполнить. Мы желаем республики, основанной на истинной гражданской свободе, на национальном представительстве. Она у нас будет, я в этом клянусь, клянусь за себя и за своих товарищей по оружию».

Конечно, речь Наполеона была покрыта аплодисментами. Вслед за тем он обратился к войску с прокламацией, в которой говорил: «Два года уже республика плохо управляется. Вы возложили свои надежды на то, что мое возвращение положит конец всем этим бедствиям, и отпраздновали это возвращение с единодушием, налагающим на меня обязанности, которые я теперь и выполняю… Свобода, победа и мир возвратят французской республике то место, которое она занимала в Европе и которого могли ее лишить разве только неспособность и измена!»

В тот же день, согласно уговору, Сийес и Роже-Дюко подали в отставку, и Наполеон написал Баррасу и потребовал от него, чтобы он тоже подал прошение об отставке. Это было нужно для того, чтобы совсем уничтожить существовавшую в то время исполнительную власть. С выходом же в отставку трех членов Директория фактически упразднялась.

Баррас не стал сопротивляться и прислал сказать об этом Наполеону, а тот, в присутствии посторонних свидетелей, обратился к посланному с такими словами: «Что сделали вы из Франции, которую я вам оставил в таком блестящем положении? Я оставил вам мир, а по возвращении своем нашел войну. Я оставил вам победы, а теперь вижу поражения. Я оставил вам итальянские миллионы, а по возвращении нашел расхищенную казну и нищету! Что сделали вы с сотнями тысяч французов, мне хорошо известных, моих товарищей по славе? Их нет более в живых! Такой порядок вещей не может дольше продолжаться! В какие-нибудь два-три года он привел бы нас к деспотизму. Но мы желаем республики, основанной на равенстве, на морали, на гражданской свободе, и на политической терпимости!..»

Гойе и Мулен, два не вышедших в отставку директора, пробовали было протестовать против заявлений Наполеона, но были потом задержаны в Люксембургском дворце по его приказанию. Сийес предлагал Наполеону арестовать еще десятка два-три членов Совета пятисот, но Наполеон отказался, не желая показать, что он их боится.

На другой день оба Совета собрались в Сен-Клу: Совет старейшин в одной из зал дворца, Совет пятисот – в оранжерее. Оба Совета были в большой тревоге. Якобинцы, не присутствовавшие на заседаниях накануне, так как не получили повесток, требовали теперь объяснений случившемуся. Но уже многие из старейшин, давшие свое согласие на перемену Директории, которой все были недовольны, начали понимать теперь, что дело не в этом, а в отмене конституции.

Когда же им было дано знать об отставке трех директоров, то все пришли в сильное смятение. Якобинцы тогда потребовали, чтобы все депутаты поголовно снова присягнули на верность конституции III года. Слышались даже возгласы: «Долой диктаторов! Мы здесь свободны! Штыки нас не пугают!» Наполеон, находившийся в это время в одной из комнат дворца и опасавшийся, что дело может принять неблагоприятный оборот, решил действовать энергично, воскликнув: «Этому должен быть положен конец!»

С этими словами он неожиданно явился в зале Совета, рассчитывая на то, что его появление произведет желаемое впечатление на старейшин. Но так как он сам был очень взволнован и раздражен и не приготовился к произнесению речи, то начал очень путано говорить об опасностях, которые угрожают республике, об отсутствии руководителей, прибавив, что еще только Совет старейшин стоит на ногах и должен вступиться за республику. «Спасем свободу! Спасем равенство!» – воскликнул он. – «А конституцию?» – крикнул один из членов.

Этого было достаточно, чтобы вызвать взрыв. «Вашу конституцию? – вскричал Наполеон. – Да вы сами нарушили ее! Вы нарушили ее 18 фрюктидора, вы нарушили ее 22 флореаля и 30 прериаля! Никто более не уважает ее! На нее ссылаются все партии, и она всеми ими нарушается и презирается, поэтому она не может спасти Францию!» Далее он снова заговорил о заговорах, об опасностях, грозящих республике, и о том, что некоторые лица пытались его привлечь на свою сторону и стать во главе партии, желавшей низвергнуть всех свободомыслящих людей.

Когда от него потребовали имен, он назвал Барраса и Мулена, но ему не верили, и шум не утихал. Его теснили со всех сторон. Он крикнул: «Помните, что я шествую, сопровождаемый богами счастья и богом войны!» – и, наконец, выбрался в оранжерею, где заседал Совет пятисот. Там он, по-видимому, заранее решил вызвать конфликт, так как явился туда в сопровождении четырех гренадеров, кроме Лефебра, Мюрата и своего брата Люсьена.


Путь к империи

Представители народа увидели, таким образом, воочию, что им угрожало, – диктатура и штыки. Конечно, этот вид привел их в страшное негодование. Раздались крики: «Долой диктатора! Долой тирана! Вне закона!» – и на Наполеона набросились с кулаками. Растерявшийся от неожиданности и взбешенный Наполеон был почти без чувств вынесен на руках из залы своими гренадерами. Но на дворе он пришел в себя и, вернув свое хладнокровие, стал во главе батальона гвардии законодательного корпуса.

«Вне закона!» Это был лозунг революции, пущенный Робеспьером на вершине власти и приносящий смерть. Наполеон услышал его, но победитель, в котором нация видела своего спасителя, не мог испугаться этих слов. Якобинцы были бессильны. Они ничего не могли противопоставить Наполеону, кроме своих слов и конституции, представляющей ничего не стоящий клочок бумаги. Они не могли спасти от раздора государство; нация же только на Наполеона возлагала надежды.

Но все же был такой момент, когда дело Наполеона могло быть проигранным, потому что среди гвардейцев заметно было колебание. Сийес, Роже-Дюко и Талейран уже были наготове спасаться бегством, в случае неудачи. Но Наполеон бежать не собирался. Он вскочил на лошадь и бросился к своим гренадерам, возбудил их своим рассказом о покушении на него, о подкупленных врагах и кинжалах, которыми ему грозили. К нему присоединился его брат Люсьен, который был председателем в Совете пятисот, и, покинув Совет, обратился с речью к солдатам, заклиная их спасти своего генерала от «убийц, подкупленных Англией».


Путь к империи

Солдаты немедленно вошли в залу с барабанным боем, и депутаты, без малейшего сопротивления, тотчас же разбежались, протестуя и крича: некоторые повыскакивали из окон, опасаясь насилия, и пустились в темноте бежать через сад, смешавшись с публикой, наполнявшей трибуны.

Государственный переворот был совершен, и оставалось только оформить его. Это уже не составило затруднений. Совет старейшин назначил, вместо Директории, временное правительство из трех консулов – Сийеса, Роже-Дюко и Бонапарта, и избрал комиссию для выработки новой конституции. Вновь назначенные консулы принесли затем присягу в верности верховенству народа, республике, свободе, равенству и представительному правлению.

Люсьен Бонапарт поздравил представителей народа с великим событием и произнес следующие слова: «Если свобода родилась в зале для игры в мяч, в Версале, то упрочена она была в оранжерее, в Сен-Клу!» По-видимому, так думали и парижане, с облегчением вздохнувшие, когда факт совершился. Настоящее было так тяжело, что все готовы были радоваться перемене. И 18 и 19 брюмера все спокойно занимались своими делами, как будто ничего важного не произошло.

А между тем Франция именно в эти дни вступила на путь цезаризма. Но даже когда лживость заявлений, которыми заговорщики хотели оправдать свои поступки, сделалась очевидной для всех, большинство все же отнеслось к этому равнодушно. Фигура Наполеона совершенно заслоняла других его товарищей и консулов, и в нем многие готовы были видеть спасителя от всех внутренних и внешних бед. То, как он достиг власти, представлялось им вопросом второстепенным, лишь бы он эту власть употребил на пользу и спасение Франции! Министр иностранных дел Талейран говорил тогда о Наполеоне: «Его удивительная уверенность в себе внушает его сторонникам столь же удивительное чувство обеспеченности». В этом, пожалуй, заключалась тайна его власти над современниками.

Новое правительство, после переворота 18 брюмера, конечно, прежде всего занялось выработкой новой конституции, и эта конституция 22 фримера VIII года (13 декабря 1799 года) управляла Францией в эпоху консульства и империи лишь с некоторыми изменениями. Первая французская конституция (1791 года) была монархической лишь по форме, а по содержанию она была республиканской. Новая же конституция была республиканской лишь по названию, а по существу была монархической, в силу той власти, которую она предоставляла первому консулу.

Два других консула, его товарищи, были лишь простыми ассистентами первого консула. Все органы администрации зависели от него одного, а законодательные собрания превратились в простые декорации, за которыми скрывалась почти неограниченная власть главы государства, то есть первого консула. Не было также упомянуто в этой конституции о знаменитой Декларации прав человека и гражданина, и в этом заключается ее коренное отличие от всех революционных конституций. Но тем не менее торжественно было объявлено, что конституция будет предложена французскому народу для ее принятия.

Впрочем, никто не сомневался в том, что она будет принята. Действительно, плебисцит 18 плювиоза VIII года (7 февраля 1800 г.) утвердил ее. Из 3 012 569 граждан, подававших голоса, только 1562 человека высказались против!

В одном отношении Наполеон быстро выполнил надежды, возлагаемые на него народом. Он вернул внешний и внутренний мир Франции и возвысил ее. Весной 1800 года он лично руководил армией в Италии и одержал блестящие победы. Менее чем через год Люневильский мир положил начало господству Франции не только в Италии, но и в Германии, а еще год спустя был заключен мир и с Англией.

Таким образом, Наполеон является уже в ореоле не только победителя, но и миротворца. Казалось, и все европейские нации готовы были признать его таким, и недаром великий Бетховен назвал свою третью симфонию «Бонапарт» и в ее героических звуках изобразил его деяния. Один молодой немецкий ученый, профессор Берлинского университета Зольгер, описывает впечатление, какое произвел на него первый консул на одном военном параде.

Наполеон был окружен генералами, мундиры которых сверкали золотом, но сам он был в простом синем мундире, без всякого шитья, и шляпа его была украшена только национальной кокардой. Несмотря на свой небольшой рост, невзрачную фигуру и бледное, с желтизной, безжизненное лицо, он все же приковывал к себе внимание. Величие отражалось и на его маленькой фигурке, сидящей на лошади, и на его лице. Народ восторженно встречал его. Женщины поднимали детей, чтобы они могли на него посмотреть, и одна из них сказала при этом: «Видите вы? Это ваш король!..» Но ее соседи выругали ее за это…


Путь к империи

Глава V

Конец революции. – Восстановление во Франции старого порядка. – Кодекс Наполеона. – Его мнение о причинах революции. – Понимание характера французской нации. – Раздражительность и грубость. – Превращение Франции в монархию. – Казнь герцога Энгиенского. – Плебисцит.

Переворот 18 брюмера имел большое значение не только для Франции, которую он лишил всякого подобия свободы, но и для остальной Европы. Во Франции он означал конец революции. Новая власть, установившаяся во Франции в лице первого консула, занялась внутренней организацией страны. Наполеон проявил в этом деле замечательные способности и умение выбирать сотрудников. С целью умиротворения страны и желая привлечь на свою сторону приверженцев старой Франции, он освободил священников, находившихся в ссылке, и закрыл списки эмигрантов.

Двери новой Франции, таким образом, открывались для всех приверженцев старины, но под одним лишь условием: они должны были признать свершившийся факт. Зато к якобинцам Наполеон относился с величайшим недоверием и ожесточенно преследовал их, при помощи своего министра полиции Фуше, некогда бывшего ярым якобинцем.

Особенно сильным репрессиям подверглись якобинцы после покушения на первого консула в декабре 1800 года. Однако адская машина, начиненная порохом и пулями, взорвалась, не причинив никакого вреда первому консулу, а на якобинцев посыпались кары, и многие из них поплатились ссылкой «ради обеспечения общественного спокойствия», как сказал Фуше, хотя и было доказано, что в заговоре якобинцы не участвовали, и он был устроен одними роялистами.

Таким же репрессиям подверглась и печать, к которой Наполеон относился с величайшим недоверием с самого начала. Он сразу закрыл 60 газет и оставил только 13, которые, однако, подчинил самому суровому режиму. Свободе политической печати наносится, таким образом, тяжелый удар. Впрочем, Наполеон вообще старался подавлять всякое проявление общественной свободы во Франции. Он не терпел оппозиции, и все должно было склоняться перед его властью.


Путь к империи

Впрочем, новые законодательные учреждения, члены которых были назначены или Наполеоном, или преданным ему Сенатом и притом получали большое жалованье, не делали никаких попыток к оппозиции. Они были раболепны, насколько только можно вообразить, и лишь один трибунат, обязанный критиковать законы, вздумал было серьезно взглянуть на свою роль. Наполеон пришел в сильнейшее раздражение.

Он объявил, что «он солдат, сын революции, и не потерпит, чтобы его оскорбляли, как какого-нибудь короля»! Когда ему указывали на необходимость оппозиции и ссылались при этом на Англию, то он сердился и возражал на это, что оппозиция только роняет власть в глазах народа и что для хорошего правления нужно безусловное единство.

Однако власть Наполеона родилась все-таки из революции, и потому, несмотря на свое властолюбие и деспотизм, приближавшие его к Людовику XIV, он должен был сохранить историческое положение, создавшееся во Франции путем замены старого католико-феодального общественного строя бессословным гражданством. Для громадного большинства французов сущность революции и заключалась, главным образом, в отмене сословий, привилегий, феодальных прав, а не в уничтожении произвольной власти.

Гражданское равенство было для нации более ценным приобретением, нежели политическая свобода. Поэтому в глазах массы Наполеон, упрочивавший социальные приобретения революции посредством внутренней организации, обеспечивший гражданское равенство, свободу поземельной собственности и равенство перед законом, был спасителем революции и ее наследником, и это укрепляло его положение среди народа.

Только в глазах тех людей, кому дороги были принципы 1789 года, дорога индивидуальная и общественная свобода, Наполеон был узурпатором и «первым из контрреволюционеров», как называла его г-жа Сталь. В сущности, Наполеон был продолжателем старой монархии и вводил в стране беспощадную бюрократическую централизацию, не допуская никаких самостоятельных общественных соединений.

На церковь и религию он смотрел как на силу, с которой государство должно находиться в союзе. Это и побудило его заключить конкордат с папой, определявший отношение церкви к государству и положение духовенства во Франции. «Общество, – говорил он, – не может существовать без неравенства имущества, а неравенство имущества не может существовать без религии.

Голодный человек не мог бы терпеливо переносить того, что рядом с ним другой утопает в излишестве, если б не существовало власти, говорящей ему, что так угодно Богу». С этой именно точки зрения Наполеон и смотрел на христианство, видя в нем «тайну общественного порядка».

В его представлении религия и государство должны быть тесно связаны между собой, иначе государством трудно будет управлять, поэтому-то он и превратил католическое духовенство во Франции в «священную жандармерию», и даже сам издал «Органические статьи католического культа». А когда он сделался императором, то, по его приказанию, был составлен для школ новый катехизис, в котором власть императора возводилась почти в степень религиозного догмата.

Он всегда был на стороне положительных, установленных вероисповеданий, видя в них нечто вроде «прививки оспы, удовлетворяющей стремление человека к чудесному и гарантирующей его от шарлатанов». Он говорил: «Попы лучше, чем Калиостро, Канты и все немецкие фантазеры!» Но сам Наполеон отнюдь не был религиозен. Он даже прямо заявлял: «Я – никто! Я был мусульманином в Египте, а здесь я буду католиком для блага народа. Я не верю в религии!»

И это была правда, так как для него религия была только известным политическим средством, поэтому он мог подделываться под миросозерцание мусульман в Египте и под антикатолическое настроение республиканцев, говоря, что враги французской свободы – это: роялизм, феодализм и религия.

А в первый год своего консульства, в речи, сказанной перед миланским духовенством, он уже говорил, что по его мнению, «католическая религия одна только в состоянии доставить настоящее благополучие правильно устроенному обществу» и утвердить основы хорошего правительства. Он высказался при этом и против философии XVIII века и против «революции, преследовавшей католицизм», и заявил, что ни одно общество не может существовать без морали, а хорошая мораль невозможна без религии!

В политическом и административном смысле Наполеон восстанавливал Францию старого порядка, с характеризующей ее централизацией и отсутствием общественной свободы. Чрезвычайно важная и громадная работа была исполнена в эпоху его управления Государственным советом по составлению свода гражданских законов, получившего название Кодекса Наполеона. Это чрезвычайно простой и краткий гражданский кодекс, обнимающий всю жизнь гражданина, и Наполеон мог с полным правом говорить, что этот памятник его деятельности никогда не изгладится из памяти и будет жить вечно, даже тогда, когда изгладится всякое воспоминание о его победах.

Новая юстиция отчасти напоминала идеал революции, со своими присяжными, адвокатами, мировыми судами и несменяемостью судей. Однако эта, казалось, незыблемая твердыня правосудия не могла все-таки служить преградой цезаризму, и Наполеон обходил ее при помощи специальных судов. Все же социальные приобретения революции были обеспечены Наполеоном, но его политический режим был восстановлением абсолютизма.

Масса любит только равенство, справедливо рассуждал он, свободы же добиваются только немногие. Он не верил, чтобы участие в революции тех или других лиц могло объясняться их стремлением к политической свободе. Причины революции он сводил к неравенству, к привилегиям. Он прекрасно видел, что среди республиканцев конца XVIII века было немало людей, стремившихся только к власти, и охотно впоследствии делал таких людей министрами, сенаторами и т. п., превращая их в своих сторонников.

«Французы, – говорил он, – ничего не умеют серьезно желать, кроме разве одного только равенства! Да, пожалуй, и от него каждый из них охотно откажется, если только может сделаться первым. Нужно каждому позволять надеяться на повышение. Нужно всегда держать в напряжении тщеславие французов. Суровость республиканского режима наскучила бы им до смерти… Что произвело революцию? Тщеславие. Что положит ей конец? Опять-таки тщеславие. Свобода – один предлог!»

В другой раз он заявил: «Свобода может быть потребностью лишь весьма малочисленного класса людей, от природы одаренного более высокими способностями, чем масса, но потому-то свободу и можно безнаказанно подавлять, тогда как равенство нравится именно массе…» Понятно, что, не веря в стремление нации к свободе, он и вел себя таким образом, как будто нация и на самом деле не желала свободы. Когда это было нужно, он, конечно, произносил имя свободы, но не придавал ей ни малейшего значения.

Он считал настоящим приобретением революции именно то гражданское равенство, которое могло существовать и под властью абсолютного правительства и которое было политическим идеалом громадного большинства французов. И в этом отношении Наполеон проявил гениальное понимание характера французской нации; он видел, что почти все, имевшие власть в своих руках в самые бурные периоды революции, так обращались со свободой, как будто она существовала только для них, будучи твердо уверенными, что для доставления торжества своим идеям они должны раздавить или уничтожить идеи других.

Действительно, надо отдать справедливость Наполеону – он, по крайней мере, не прикрывал своего деспотизма именем свободы, как это делали его революционные предшественники. Идея народовластия представлялась ему в довольно оригинальной форме. Правительство, по его мнению, было истинным представителем нации.

В первый год консульства, в заседании Государственного совета, он говорил следующее: «Моя политика состоит в том, чтобы управлять так, как того хочет большинство нации. Превратившись в католика, я кончил вандейскую войну, сделавшись мусульманином, я утвердился в Египте, а став ультрамонтаном, я привлек на свою сторону духовенство в Италии. Если бы я управлял народом, состоящим главным образом из евреев, я бы восстановил храм Соломона. По той же причине я буду говорить о свободе в свободной части Сан-Доминго, но я утвержу рабство в Иль-де-Франсе или в другой части Сан-Доминго, оставив за собой право смягчить и ограничить невольничество там, где я его удержу, и, наоборот, восстановить порядок и поддержать дисциплину там, где я его отменю. В этом, по-моему, и заключается принцип народного верховенства».

То государство, которое создавал Наполеон, не должно было знать свободы, и неограниченная верховная власть народа целиком переносилась на того, кого он называл настоящим представителем народа, то есть на правительство. Что он не ошибался в своем суждении о французах, доказывают плебисциты, которые миллионами голосов сначала сделали его консулом на десять лет, потом пожизненным консулом и, наконец, императором.


Путь к империи

Наполеону только что исполнилось тридцать лет, когда он сделался полновластным распорядителем судеб нации. Но его организаторский талант, его умственная сила и работоспособность поражали всех, даже тех, кто несочувственно относился к нему. Он умел довольно ловко скрывать свое невежество и, обладая громадной памятью и наблюдательностью, легко ориентировался в каждом принципиальном вопросе, который обсуждался в его присутствии.

Притом же он умел соединять таланты разного рода и заставлял совместно работать людей, совершенно расходившихся между собой по характеру и убеждениям, часто находившихся в открытой вражде и подвергавших друг друга изгнанию в разные периоды революции. И часто верностью своих суждений и замечаний Наполеон удивлял даже сведущих людей. Работая чуть ли не двадцать часов в сутки, он никогда не обнаруживал ни умственного утомления, ни физической усталости, ни малейшего признака ослабления…

Его властная натура требовала безусловного подчинения его воле, и он всегда умел разыскать в каждом человеке ту слабую струну, на которую нужно было воздействовать, чтобы подчинить его себе. И он умел играть на этой струне, привлекая к себе и подчиняя человека. Само собой разумеется, что чем больше находил он таких людей, тем сильнее развивались его деспотизм и честолюбие.

В конце концов, он оказался окруженным только раболепными исполнителями своей воли. Слушаться, не рассуждая, было требованием, которое он предъявлял всем и каждому, и, конечно, находилось очень много людей, готовых удовлетворить это требование.

И часто он требовал от своих слуг исполнения таких дел, которые противоречили чувству чести и совести. Не раз исполнители его велений говорили со вздохом, что нелегко служить ему. Да Наполеон и сам понимал это и говорил, что счастлив только тот, кто прячется от него в глуши провинции. Как-то однажды он спросил, что будут говорить после его смерти, и, конечно, получил в ответ, что все будут его оплакивать. «Ну нет, – возразил он. – Скажут только: уф!»

И он сделал движение человека, отделавшегося от тяжелой ноши. О будущем он не задумывался, и когда ему сказали, что после его смерти невозможно будет управлять такой громадной империей, которую он создал своими завоеваниями, то он ответил: «Если мой преемник будет глуп, то тем хуже для него!» К человеческой жизни, к «пушечному мясу» солдат он относился с полным презрением и прямо говорил: «Я вырос на полях битвы. Такому человеку, как я, наплевать на жизнь миллиона людей!»

И тем не менее армия боготворила своего «маленького капрала». Беспрерывные войны, конечно, сами собой выдвигали армию на первый план, но и Наполеон делал все, чтобы привязать к себе солдат, офицеров и генералов. Повышение офицеров происходило необыкновенно быстро, и вообще военная карьера была самой выгодной в материальном отношении. Офицеры получали, кроме большого жалованья, денежные награды и имения в завоеванных странах, а тщеславию их льстила возможность получить титул барона, князя или герцога.

Наполеон учредил орден Почетного легиона, который сделался целью стремлений великого множества французов. Когда же некоторые из республиканцев сказали ему, что в республиках такие игрушки не нужны, то он воскликнул: «Вы называете это игрушками? Так знайте же, что при помощи этих игрушек можно вести за собой людей!» В военной среде Наполеон чувствовал себя лучше, чем где бы то ни было, потому что там все было основано на безусловном повиновении и все сгибалось перед одной высшей властью.

Естественно, что он хотел провести эти принципы военного повиновения и казарменной дисциплины и в управлении государством. Впрочем, он, быть может, не без основания, боялся ослабить свою власть. Он высказывал мнение, что только старые династии могут безнаказанно заигрывать с народом. На него же еще очень многие смотрят как на пришельца.

Известному химику Шанталю, который был членом Государственного совета и стоял к нему довольно близко, он сказал, между прочим: «Моя империя разрушится, как только я перестану быть страшным… И внутри, и вне я царствую в силу внушаемого мной страха. Если бы я оставил эту систему, то меня не замедлили бы низложить с престола. Вот каково мое положение и каковы мотивы моего поведения!..»

Однако, несмотря на свою раздражительность, требовательность и грубость, Наполеон умел быть обворожительным и проявлять доброту и великодушие, когда находил это нужным. Привычка к неограниченной власти, раболепство и подчинение, окружавшие его, уничтожили в нем естественные проявления добрых чувств, а его эгоизм и властолюбие, разрастаясь до невероятных размеров, постепенно заглушили все зародыши этих чувств в его душе, оставив место только глубокому презрению к людям.

Уже в салонах Директории, когда он обращался к мужчинам или женщинам, всегда принимал тон превосходства. Одной француженке, славившейся своей красотой и своим умом, а также своими передовыми взглядами, он сказал: «Madame, я не люблю, когда женщины мешаются в политику!» И он сказал это так, что она прикусила язычок.

Его неприятельница, г-жа Сталь, говорила, что когда она увидела его в первый раз, после договора Кампоформио, то сначала испытала чувство восхищения, а потом какой-то неопределенный страх. А между тем он тогда еще не имел никакой власти, и даже его положение считалось очень шатким, вследствие подозрительности Директории.

«Я скоро поняла потом, встречая его в Париже, – говорила г-жа Сталь, – что его характер нельзя было определить словами, которыми мы обыкновенно пользуемся для определения людей. Его нельзя было назвать ни добрым, ни злым, ни кротким, ни жестоким. Такой человек, не знающий себе подобных, не мог ни возбуждать симпатии, ни сам ее чувствовать… Он был и больше, и меньше человека… Я смутно чувствовала, что он не доступен никаким душевным эмоциям. Он смотрит на каждое человеческое существо, как на факт или вещь, а не как на себе подобное существо. Он не ощущает ни ненависти, ни любви. Для него существует только он один, все же остальные человеческие существа – только цифры… Его душа представлялась мне такой же холодной и острой, как лезвие шпаги, которая замораживает, нанося раны. Я чувствовала в нем глубокую иронию, от которой ничто не ускользало, ни великое, ни прекрасное, ни даже его собственная слава, потому что он презирал нацию, голоса которой хотел получить…» Все имело для него значение лишь с точки зрения непосредственной пользы, которую это могло принести его цели.

Действие такой беззастенчивой силы, какой обладал Наполеон, быстро сказалось на обществе, которое стало неузнаваемым, и Шенье мог с полным правом воскликнуть: «Наши армии десять лет сражались за то, чтобы мы стали гражданами, а мы вдруг превратились в подданных!» Но в материальном отношении Франция начала процветать; промышленность быстро развивалась, и даже сельское хозяйство начало подниматься. Торговля увеличилась, потому что улучшились пути сообщения.

Наполеон не жалел на это денег и с беспощадной энергией боролся с хищничеством. Он сам просматривал расходы министров каждую неделю и оглашал их отчеты. В сущности, как министры, так и все чиновники были его слепыми орудиями, и он даже в походной палатке просматривал все министерские бумаги, неусыпно следя за всем.

Наполеон никому не говорил, чего он хотел на самом деле, но люди, его окружавшие, прекрасно понимали, что он хочет дальнейшего расширения своей власти. Неясно было для них лишь то, в чем должно было заключаться это расширение. Наполеон хотел, чтобы нация сама, в лице своих представителей, наградила его за дарование Франции внутреннего и внешнего мира, но, разумеется, мысль об этой награде зародилась в голове у него самого, и он только внушил ее другим. После заключения Амьенского мира генералу Бонапарту был дан «блестящий залог национальной благодарности».

В июле 1802 года новый плебисцит даровал ему пожизненную власть. Три с половиной миллиона голосов высказались утвердительно – против ничтожного количества полутора тысяч голосов, высказавшихся отрицательно! Наполеон, следовательно, принял свою власть из рук народа и тотчас же заявил, что в связи с этой переменой должны быть введены в конституцию и другие необходимые изменения. Услужливый Сенат, конечно, пошел навстречу его желанию, и первый консул получил право назначить себе преемника, заключать договоры с иностранными державами и миловать преступников.

Франция быстро начала превращаться в монархию, и, чтобы получить корону, Наполеону оставалось только протянуть руку. Он поселился в Тюильрийском дворце, где его окружал блестящий двор. Многие из бывших эмигрантов появились при этом дворе и в значительной степени содействовали возвращению в обществе старых монархических традиций и нравов. В законодательном корпусе был поставлен бюст Наполеона, а в «день Наполеона» (15 августа) везде в Париже засверкал его вензель.


Путь к империи

Литература, задавленная мощной рукой повелителя, не поднимала головы. Среди же послушных ему литераторов образовался кружок моралистов, покровительствуемый Жозефиной, который начал нападать на материалистов и вольнодумцев. Из этого кружка вышло и знаменитое произведение Шатобриана «Гений христианства», которое можно смело назвать Евангелием наступившей реакции.

Немногие либералы и республиканцы, оставшиеся верными идеям свободы и равенства, не хотели все-таки признавать новую власть. Не хотели ее признавать и роялисты, и намерения их погубить Наполеона поддерживала Англия, помогая им деньгами и другими средствами. Возник новый роялистский заговор, во главе которого находился граф д’Артуа, живший в Англии, а наиболее близкое участие в нем приняли Дюмурье и Пишегрю, который был одним из членов Совета пятисот, сосланных после 18 фрюктидора в Кайенну, откуда он и бежал в Англию.

Исполнителем был выбран старый вождь вандейцев, Жорж Кадудаль. Однако агенты Наполеона хорошо служили ему. Он был вовремя предупрежден. Заговорщики были арестованы и сознались во всем. Кадудаль и другие были расстреляны, а Пишегрю найден был в тюрьме повесившимся. Было то самоубийство или убийство, так и осталось невыясненным.

Наполеон решил воспользоваться этим случаем, чтобы нанести удар принцам королевского дома, так как на допросов Кадудаль заявил, что в заговоре участвовали эти принцы. Это было на руку Наполеону. Подозрение пало на молодого герцога Энгиенского, который в то время находился в великом герцогстве Баденском и жил на пенсию, получаемую от английского правительства. Он был влюблен в свою кузину Шарлотту де Рогань, и, быть может, это и заставило его отважиться покинуть свое безопасное убежище и очутиться вблизи самых пушек Страсбурга.

Но его подозревали в том, что он находился в тесных сношениях с английскими агентами, с эмигрантами и с Дюмурье. Во всяком случае, Наполеон решил на нем показать пример. Он был схвачен французскими драгунами на чужой территории 15 марта 1804 года, привезен в Париж и приведен в военный суд. На суде он решительно отрицал всякую прикосновенность к заговору на жизнь первого консула.

Никаких доказательств его виновности не было, тем не менее судьи, повинуясь воле своего повелителя, приговорили его к смерти. В ту же ночь, во рву Венсенского замка, молодой принц был расстрелян. Эта казнь невинного принца возмутила всю Европу – и как это ни странно, но именно эта пролитая кровь легла неизгладимым пятном на память Наполеона в глазах потомства, прощавшего ему потоки крови, пролитые им на полях битв.

Через два месяца после этого убийства Наполеон уже был императором. Инициатива поднесения первому консулу императорского титула вышла опять-таки из услужливого Сената, имевшего в виду также обеспечить этим свое собственное существование посредством введения наследственной империи. Последний заговор на жизнь первого консула послужил для этого предлогом. Нации, радовавшейся неудаче заговора, было поставлено на вид, что он грозил опасностью всему государственному строю.

Необходимо сделать дело Наполеона таким же бессмертным, как его слава, так как только наследственность высшей магистратуры может обезопасить французский народ от заговоров и от смут. Сначала, впрочем, слово «империя» не произносилось, но зато не было недостатка в ссылках на революцию, свободу и равенство, которые должна была обеспечить наследственность верховной власти. В законодательных учреждениях был поднят вопрос о поднесении Наполеону императорского титула. Этот титул, напоминавший о легионах цезаря, был наиболее подходящим для него. И вот, в особом комитете была составлена конституция (шестая с начала революции), получившая название органического сенатус-консульта XII года и доверившая республику императору. Предложение о наследственности императорского достоинства было подвергнуто затем плебисциту, и тремя с половиною миллионами голосов Наполеон был признан императором французов. Только две с половиной тысячи высказались против.


Путь к империи

Глава VI

Наполеон-император. – Военный деспотизм. – Развод. – Поиски невесты и брак. – Эпоха беспрерывных войн. – Континентальная система. – Начало конца. – Падение Наполеона. – Остров Эльба. – «Сто дней». – Последний акт трагедии. – Ссылка и смерть.

Мечта Наполеона осуществилась, и менее чем в пять лет бывший республиканский генерал превратился из «гражданина Бонапарта» в «императора Франции». Тотчас же был организован императорский двор, а 2 декабря 1804 года сам папа Пий VII приехал в Париж, чтобы помазать народного избранника на царство в соборе Парижской Богоматери. Церемония коронации была разучена заранее – на деревянных куколках, которые изображали всех участников торжества.

Пий VII, конечно, желал сам возложить корону на голову Наполеона, но во время обряда Наполеон выхватил корону из рук растерявшегося папы и сам возложил ее себе на голову. Вообще Наполеон не церемонился с папой, и когда, после занятия французскими властями папской области, папа отлучил его от церкви, то в наказание был удален из Рима и сначала содержался пленником в Савойе, а затем Наполеон перевел его в Фонтенбло. Кардиналы были почти все переселены в Париж, и Рим сделался лишь вторым городом империи. Впоследствии Наполеон дал своему сыну (от второго брака) титул короля римского.

Старый дух возрождался во Франции в новой форме. После принятия императорского титула Наполеон перестал уже стесняться формальными предписаниями конституции. Он находил, что «хорошо править можно только в ботфортах и со шпорами», поэтому его абсолютизм носил характер военного деспотизма. Этот деспотизм охватывал все стороны общественной жизни Франции.

Гарантии личной свободы исчезли перед полицейским произволом, а аресты и административные ссылки сделались таким частым явлением, что уже не обращали на себя особенного внимания. Был восстановлен прежний «Черный кабинет», занимавшийся вскрытием частных писем. Были восстановлены и государственные тюрьмы, заменившие прежнюю Бастилию, а шпионство и доносы расцвели пышным цветом. Разумеется, Наполеон не оставил без внимания и народное просвещение, которое подчинил своей власти.

«Моя главная цель в том, чтобы иметь средства направлять моральные и политические взгляды наций», – сказал Наполеон, и в этом смысле стремился организовать педагогическую корпорацию. И хотя Наполеон некогда сам был членом института Франции, тем не менее он уничтожил в этом ученом учреждении отделение моральных и политических наук, под тем предлогом, что все это – одна идеология!

Он относился подозрительно и к литературе, и к театру, и покровительствовал только архитектуре, живописи и музыке, а из наук – преимущественно естествознанию. Искусства и науки не должны были касаться современности и политики, а напротив, должны были отвлекать умы от занятий этими опасными предметами. Но особенно тяжело отзывался его режим на положении печати, которая была подчинена усмотрению властей.

Закон же о печати, изданный Наполеоном, в сущности, восстанавливал цензуру. Звание журналиста было приравнено к исполнению общественной должности, а владельцы типографий и книжных магазинов обязаны были запастись особыми патентами и принести присягу в верности. Министр полиции требовал на просмотр отдельные статьи, предназначенные для печати, и присылал для помещения в газеты свои заметки; он же назначал редакторов.

Вообще Наполеон смотрел на периодическую прессу как на орудие своей власти и прямо предписывал министру полиции сочинять статьи, которые могли бы помещаться в газетах в виде, например, корреспонденций из-за границы. Если же редакторы газет не хотели помещать ложных известий, то им грозила за это серьезная ответственность.

Двор Наполеона пышностью и этикетом напоминал прежние монархии. Его мать и сестры также имели свои дворы с пышным придворным штатом, и все его родственники и приближенные получили громкие титулы. Сама Жозефина не называла своего мужа иначе, как «ваше величество», а братья Наполеона не смели садиться в его присутствии. На балах же господствовал этикет времен Людовика XIV.

Наполеон достиг уже вершины своего могущества, когда, наконец, решился на развод с Жозефиной. К этому побуждало его то обстоятельство, что она была бесплодна. Кроме того, он желал породниться с европейскими монархами. Когда он женился на Жозефине, то был страстно в нее влюблен, она же относилась к нему более чем равнодушно и во время его пребывания в Египте вела себя очень предосудительно. Потом она сделалась покорной и преданной супругой, живя под вечным страхом развода.

Впрочем, Наполеон всегда был внимателен и нежен с нею. По-видимому, и ему было нелегко решиться на развод, и Жозефина рассказывала, что он обливался слезами, прощаясь с нею. Она уступила его настояниям и в конце концов дала свое согласие. Он же постарался насколько возможно облегчить ее судьбу, оставил ей титул императрицы, ее двор и достаточные средства для удовлетворения прихотей и любви к нарядам. Но она прожила только четыре года после этого и умерла в Мальмезоне, который был ее резиденцией.

Однако Наполеону было не так легко найти для себя невесту. Он не хотел брать ее из вассального дома, а желал породниться с которою-нибудь из державных династий Европы. Сначала он подумывал о русской принцессе, одной из сестер русского императора, великой княжне Екатерине Павловне. Это было вскоре после Тильзитского мира, установившего дружбу между Францией и Россией. Император Александр I подал надежду Наполеону, но в то же время говорил о затруднениях, выдвигаемых императрицей-матерью.

Великая княжна была сосватана за принца Ольденбургского, и тогда предметом переговоров явилась ее сестра Анна, которой было только четырнадцать лет. Но переговоры затягивались, выдвигались все новые затруднения, пока, наконец, Наполеон, которому надоело все это, не объявил, что он отказывается. Другие переговоры, которые начаты были с австрийским домом, увенчались успехом, и Наполеон получил руку дочери австрийского императора, восемнадцатилетней Марии Луизы.

Бракосочетание было совершено 1 апреля 1810 года с невероятной пышностью, и пять королев несли шлейф французской императрицы. Через год у Наполеона родился сын, получивший титул римского короля. Мечта Наполеона иметь наследника исполнилась.


Путь к империи

Эпоха его управления государством была временем почти беспрерывных войн, и отдельные государства Европы становились то на его сторону, то действовали против него. Впрочем, война была его стихией, а его победы делали его повелителем европейского материка. В его воображении уже носилась идея «всемирной монархии под главенством Франции».

Наполеону, действительно, удалось переделать политическую карту Европы и поочередно победить все главные государства. Одна только Англия, господствовавшая на море, не была им побеждена и не желала вступать с ним ни в какие сделки. Хотя Наполеон и заключил мир с Англией в начале своего правления, но этот мир не мог быть продолжительным. Английское правительство не оставляло без отпора самовольные поступки Наполеона, его захваты и правонарушения.

Наполеона особенно раздражала существовавшая в Англии свобода печати, которая давала возможность роялистам и республиканцам печатать там свои сочинения, направленные против него лично и против установленного им во Франции порядка вещей. Отчасти поэтому Наполеон так и стремился победить Англию. Это желание и заставило его придумать континентальную блокаду, посредством которой английские товары исключались из европейских рынков. Он думал нанести вред материальным интересам Англии, но экономическое состояние и самой Франции сильно пострадало от этого.

Новый военный период, начавшийся во Франции с 1803 года, окончился только с падением Наполеона. Вначале одна обеда шла за другой, все более утверждая в Европе господство Франции. Победа под Аустерлицем, где произошла знаменитая битва «трех императоров» (русского, австрийского и французского), Пресбургский мир, знаменитый Тильзитский мир, сопровождавшийся свиданием русского и французского императоров на плоту посреди реки Немана и отдавший в распоряжение Наполеона всю западную Европу, очень высоко подняли его значение.

Пруссия была побеждена под Йеной и Ауэрштедтом, и остатки ее армии бежали. Даже королевская чета бежала к русским в Мемель, а главнокомандующие, Блюхер и Шарнгорст, попали в плен. «Наполеон дунул на Пруссию – и она перестала существовать»! – сказал Гейне. Действительно, Пруссии пришлось выплатить ужасающую контрибуцию. Наполеон начал взимать с ее жителей немилосердные налоги.

После Тильзитского мира Наполеон поднялся на небывалую высоту. Его окружала теперь свита венценосцев, так как своих братьев он сделал королями, а сестру – королевой. Кругом все ему подчинялось, и он стал подготовлять свой крестовый поход на Англию. Завершением Тильзита было Эрфуртское свидание с Александром I в сентябре 1808 года, которое могло удовлетворить даже гигантское честолюбие Наполеона.

Сидя в театре он любовался на партер из королей. Ему все льстили, а мелкие государи чуть не прислуживали ему за столом. Он же со всеми держал себя надменно, и только такое светило немецкой литературы, как Гете, удостоился его любезного внимания. Впрочем, и Гете воспевал его. Но звезда Наполеона, достигнув зенита, стала склоняться к закату. Опьянение собственным величием, властью и славой, заставляло его забывать о чувствах других народов, судьбами которых он распоряжался по своему произволу, пренебрегая их правами и интересами.

Везде, где утверждалась его власть, он вводил деспотический режим и, кроме того, приносил материальное разорение своими войнами, контрибуциями, конскрипциями и континентальной блокадой. В ненависти к нему объединялись все классы. Против него нарождалась новая сила – национализм, и прежде всего ему пришлось столкнуться с ним в Испании. Восстание испанцев послужило сигналом к освобождению остальных народов от цезаризма.


Путь к империи

Пока с Наполеоном боролись только отсталые правительства, посылавшие против него такое же отсталое войско, он всегда выходил победителем. Его даже приветствовали – как носителя прогрессивных идей. Но теперь начиналась борьба с ним народов, вступавшихся за свои попранные права. И она-то сгубила его.

Недовольство началось и в самой Франции, истощенной войнами, ростом налогов и последствиями континентальной блокады. Народы мечтали о покое и о том, чтобы положить конец непомерному властолюбию Наполеона. Континентальная система довела и Россию до торгового кризиса, и вот 1811 год начался тем, что Россия сразу нарушила ее, не только облегчив ввоз английских товаров, но и затруднив ввоз произведений Франции. С этой минуты Наполеон начал готовиться к войне с Россией.

Русский поход 1812 года явился, по меткому выражению Талейрана, «началом конца». Но этот конец давно можно было предвидеть. Неудача Наполеона в России отразилась в европейских государствах, воспользовавшихся этим, чтобы свергнуть столь тягостное для них владычество французского императора.

Возникла новая европейская коалиция, и трехдневная «Битва народов» под Лейпцигом нанесла решительный удар могуществу Наполеона. В начале 1814 г. союзные войска перешли французскую границу, а через три месяца они были уже в Париже.


Путь к империи

Положение Наполеона в самой Франции уже сильно пошатнулось к тому времени, и он сам это понимал, поэтому так и боялся вернуться в свою столицу побежденным, зная, что это подорвет его престиж. Деспотизм и постоянные войны тяжело отражались на нации, и, главное, все чувствовали, что установленный им порядок держится только им одним. Вначале к Наполеону примкнули люди, действительно видевшие в нем спасителя Франции от угрожавшей ей анархии и разгрома извне.

Но потом его тираническая власть оттолкнула их, и около него сгруппировались исключительно только те, которые преследовали личные цели, добивались власти, почета и богатства. Служение императору могло все это доставить им, и, пока им было выгодно, они служили. Но, разумеется, такие люди легко могли изменить ему, как только счастье повернулось к нему спиной, и в этом Наполеону скоро пришлось убедиться.

Да и нация, возлагавшая столько надежд на Наполеона, чувствовала себя утомленной и разочарованной. Особенно раздражали ее постоянные наборы, лишавшие бесчисленные семьи работников во цвете лет, и постоянные войны, разорявшие страну. Конечно, все это подготовляло оппозицию, которая в конце концов должна была привести к катастрофе.

Победы Наполеона, конечно, льстили тщеславию французов, но очень многие уже начали высказывать сомнение в том, что политика императора соответствует интересам Франции. Число уклоняющихся от военной службы с каждым годом возрастало, несмотря на строгие меры, и в 1811 году оно достигло огромной цифры 80 тысяч человек.

Во время русского похода в Париже распространился ложный слух о смерти Наполеона, и этим слухом не замедлил воспользоваться республиканский генерал Мале, с целью государственного переворота и низвержения империи. Ему удалась даже увлечь за собой часть гарнизона, но его схватили и вместе с его сообщниками предали военному суду, который и приговорил его к смертной казни.

Наполеон вышел из себя, когда узнал об этом. Его поразило главным образом то, что публика отнеслась равнодушно к этой дерзостной затее и заговорщикам легко поверили гражданские и военные власти. «Разве все дело только в одном человеке, а присяга и учреждения ничего не значат?» – воскликнул он. Но в созданной им Франции, действительно, все дело было только в нем одном. В первый раз открывая сессию законодательного корпуса в 1813 году после русского похода, Наполеон тревожился мыслью, как сойдет она?

Сенат все еще льстил ему, но в ответном адресе законодательного корпуса замечалась уже резкая критика его политики. Узнав об этом, Наполеон потребовал из типографии первый корректурный оттиск адреса и, познакомившись с его содержанием, запретил его печатать и распустил законодательный корпус, к которому он обратился во время прощальной аудиенции с очень резкой речью.

Эта мера очень оскорбила депутатов, оппозиционное настроение усилилось, а между тем союзники уже вступали на территорию Франции, и их вторжение не вызывало того подъема духа, который характеризовал настроение нации в прежние времена. Вот почему союзники могли не бояться народной войны.

Однако союзные государи вначале еще пытались склонить Наполеона к заключению мира. Но он противился и объявил австрийскому уполномоченному князю Меттерниху, что не может вернуться побежденным в свою столицу. Во Франции, при дворе и в обществе, все были проникнуты убеждением, что необходимо заключить мир. К коалиции присоединялись все новые и новые члены, а Франция была истощена борьбой и страстно желала конца беспрерывной войны.

Наполеон же ни за что не хотел согласиться на мир на предлагаемых условиях: он боялся за свой престиж в самой Франции. Ввиду его упорства решено было низложить его, и, только боясь народной войны во Франции, союзники продолжали переговоры о мире. Когда же союзники взяли приступом высоты Монмартра и торжественно вступили в беззащитную столицу Франции, то участь Наполеона была решена.

Он сам находился в это время в Фонтенбло, а его жена Мария Луиза и его брат Иосиф, которому он поручил столицу, учредив регентство с императрицей во главе, поспешили бежать из Парижа, как только неприятель начал приближаться. Услужливый и льстивый Сенат, собранный Талейраном, тотчас же отвернулся от Наполеона и 1 апреля 1814 года объявил его низложенным. Его приближенные – люди, всем ему обязанные, – один за другим покидали его: Мармон, его товарищ юных лет, первым изменил ему и даже перешел на сторону врагов.

Узнав о его измене и о низости Сената, Наполеон воскликнул: «Меня часто упрекали в презрении к людям. Теперь должны признать, что я был прав!» Четыре маршала – Ней, Лефевр, Макдональд и Удино, – бывшие всегда наиболее близкими ему, потребовали от него, чтобы он подписал полное безусловное отречение, как того хотели союзники. Он еще противился, зная, что в войске найдутся генералы и солдаты, готовые биться за него до последней капли крови, но маршалы настаивали, и, покинутый своими приближенными, он уступил.

Твердой рукой он написал: «Ввиду заявления держав, что император Наполеон служит единственным препятствием к восстановлению мира в Европе, император Наполеон заявляет, что отказывается за себя и за своих наследников от престолов Франции и Италии, ибо нет такой личной жертвы, которую он не был бы готов принести ради блага Франции!»

Ночью с ним сделался сильнейший припадок, и поэтому распространился слух, что он отравился. Однако этот слух ничем не подтверждается. Утром он был здоров и перед отъездом на остров Эльбу, который отдан был ему во владение, с сохранением императорского титула и денежной пенсией в два миллиона франков в год, Наполеон сказал: «Меня станут осуждать за то, что я пережил свое падение. Это несправедливо. Я не вижу ничего великого в том, чтобы покончить с собой, как проигравшийся игрок. Надо иметь гораздо больше мужества, чтобы пережить незаслуженное несчастие!»

Быстро опустело все вокруг павшего величия. Его генералы, приближенные, слуги и даже его врач Корвизар, с которым он так часто шутил во время утренних визитов, покинули его! Он простился со своими гренадерами, поцеловал знамя и уехал в изгнание. Уже на другой день после этого Париж наводнился брошюрами, листками и карикатурами, направленными против Наполеона.

В южных департаментах толпа встретила Наполеона враждебными криками, и он даже должен был переодеться и скрываться, чтобы избежать наемных убийц. В Оргоне народ даже приволок виселицу и бросился к карете, в которой его везли, и только русский уполномоченный граф Шувалов, сопровождавший его в ссылку, защитил его от насилия толпы.

4 мая, на другой день после того как Людовик XVIII торжественно въехал в Париж, Наполеон, еще так недавно повелевавший Европой, высадился на берег в своем новом, маленьком царстве.

«Я рожден и создан для работы, я не знаю в работе пределов и работаю всегда!» – сказал однажды про себя Наполеон на вершине своего могущества. И в этой фразе не было хвастовства. Но его новое крошечное царство не давало простора его энергии, и весь остров он мог объехать кругом в два дня. Однако все же он немедленно принялся за работу и занялся устройством своего нового владения, быстро изучив его во всех деталях.

Его мать Летиция приехала к нему, чтобы разделить с ним несчастье, как прежде разделяла счастье. Навестили его и сестра Полина, и красавица графиня Валевская, с которой у него была мимолетная связь во время русско-прусского похода. Варшавская знать подослала к нему эту красавицу, которая должна была поймать в свои сети Наполеона и склонить его в пользу Польши. Но Валевская полюбила его, и их короткая связь ознаменовалась рождением сына.

Однако Наполеон забыл о ней, и когда женился на Марии Луизе, то сделался вполне добродетельным супругом. К ней и к своему маленькому сыну, которого он нежно любил, устремлялись теперь все его мечты. Но Мария Луиза, выданная замуж по воле отца, вовсе не стремилась к своему опальному супругу, и в объятиях графа Нейпперга, камергера, приставленного к ней, она скоро забыла об изгнаннике и о блеске своего прежнего положения. Это был один из самых тяжелых ударов, постигших Наполеона.


Путь к империи

Между тем в Париже началось брожение. Бурбоны и возвратившиеся с ними все их приверженцы ничему не научились и ничего не забыли в изгнании. Быстро шло восстановление дореволюционных порядков и, главное, уничтожение всех мер Наполеона против феодализма. Вообще, правительство Людовика XVIII точно нарочно делало все, чтобы восстановить против себя народные массы и армию.

Беспрестанно вспыхивали бунты и распространялись слухи о возвращении Наполеона. О нем распространялись целые легенды и появилось множество изображений Наполеона, медалей, статуэток, и на улицах часто оказывались плакаты с надписями: «Радуйтесь, друзья великого Наполеона! Он опять будет с нами! Роялисты трепещут! Да здравствует император! Он был и он будет! Проснитесь, французы, Наполеон пробуждается!..» и т. д.

Словом, происходило как раз обратное тому, что было тотчас после падения Наполеона. Возрождался культ Наполеона, еще раз показавший, насколько прав он был, говоря, что французы дорожат, главным образом, социальными приобретениями революции. Как только возникла опасность, что будет восстановлено старое общественное неравенство, то нация тотчас же повернулась к Наполеону и готова была идти за ним. Буржуазия тоже испугалась того, что роялисты отменят конституционную хартию 1814 года, обещавшую политическую свободу.

Маршалы и генералы, отпавшие от Наполеона и перешедшие на службу к новым господам, постоянно подвергались оскорблениям со стороны прежней роялистской знати, что, конечно, чрезвычайно их раздражало. Начинали возникать заговоры, в которых принимали участие люди самых разнообразных убеждений, но сходившиеся в одном, что надо устранить Бурбонов, а там уж видно будет!

Наполеон жил на своем острове под бдительным надзором держав, но, несмотря на это, он знал, что творится во Франции, знал также, что державы, для которых все же он был страшен, поговаривали на Венском конгрессе о том, чтобы сослать его куда-нибудь подальше от Европы. Он изнемогал на своем острове от безделья и от тоски, напрасно поджидая жену и сына.

К тому же и французское правительство не высылало ему денег, которые обязалось выплачивать ему по договору в Фонтенбло. Он знал также о раздорах, которые происходили на конгрессе из-за дележа добычи, и тогда же решил вернуться во Францию. Все было подготовлено в величайшей тайне. Он вошел в сношение с итальянцами, которые стонали под австрийским игом, и, наконец, 26 февраля 1815 года его маленькая флотилия вышла ночью из гавани острова.

Она не успела отплыть далеко, когда показался крейсер, который должен был следить за островом, но он пришел слишком поздно. 1 марта Наполеон уже высадился на французский берег. Перед своим отплытием с острова он уже приготовил три прокламации в напыщенном стиле времен революции. Он обращался к армии, говорил, что солдаты не были побеждены врагом, а поражение Франции было следствием измены.

Армии будет возвращена ее слава. Свое отречение он объяснял самопожертвованием ради блага родины. Он говорил: «Пусть государь, царствующий над вами и посаженный на мой престол силой иноземных армий, опустошивших нашу территорию, ссылается на принципы феодального права, но он может обеспечить права и честь лишь незначительной кучки лиц, врагов народа, которых народ осуждал во всех своих национальных собраниях… Французы! Я услышал в своем изгнании ваши жалобы и желания. Вы требовали возвращения правительства, выбранного вами и потому единственно законного…» В заключение Наполеон обещал сохранить народу свободу и равенство, приобретенные такой дорогой ценой.

Наполеон несколько опасался южных провинций, помня, как враждебно встретили его там, когда он отправлялся в изгнание. Поэтому он отправился в обход, через горы, еще покрытые снегом. Но уже по пути к нему начали присоединяться солдаты и народ, и его отряд все увеличивался. В Дофине толпа восторженно встретила его, и его путешествие в Париж превратилось уже в торжественное шествие.

В Гренобле он наткнулся на королевский батальон, посланный, чтобы захватить его. Он вышел к солдатам один, безоружный, в своем знаменитом сером сюртуке, и, раскрыв грудь, крикнул гренадерам: «Кто из вас хочет застрелить своего императора?» С криком «Да здравствует император!» солдаты побросали свои белые кокарды и, вместе с офицерами, с триумфом проводили его в Гренобль. По дороге к ним присоединялись тысячи крестьян, и дальше уже массы народа сопровождали его от одной деревни к другой.

Это было беспримерное шествие, и остановить его было невозможно. Войска, которые посылались ему навстречу, переходили на его сторону и только увеличивали число его приверженцев. Маршал Ней, покинувший его раньше и даже похвалявшийся, что он привезет его в Париж в клетке, теперь перешел на его сторону со всем своим отрядом.


Путь к империи

Свершилось неслыханное в истории событие – и словно сбылось пророчество одной из его прокламаций: «его орел пролетит от колокольни к колокольне, до самых башен собора Парижской Богоматери!»

Роялисты растерялись, и началось повальное бегство из Парижа. Бежал и король Людовик XVIII, с такой поспешностью, что даже забыл в своем письменном столе секретные донесения Талейрана из Вены. А вечером, 20 марта, Наполеон уже занял свои прежние покои в Тюильрийском дворце.

Франция снова переживала период сильнейшего возбуждения. В сущности, восстановление империи было совершено самим народом, хотя и с помощью армии. Крестьяне и рабочие переходили на сторону Наполеона даже раньше солдат, потому что видели в его возвращении гарантию того, что главные приобретения революции будут сохранены. Как будто снова начиналась революция, возникали союзы и клубы «для защиты свободы», «для защиты прав человека», «для борьбы с инквизицией монахов и тиранией дворян» и т. д.

На улицах Парижа опять стали раздаваться звуки революционных песен и показались красные фригийские шапки. Газеты и брошюры заговорили революционным языком, и даже появилась проповедь террора ради спасения отечества. У многих действительно возникали опасения, что возобновятся революционные ужасы, и Наполеон мог с полным правом сказать тогда: «Мне стоит только сделать знак или даже просто только посмотреть сквозь пальцы – и дворяне будут перебиты во всех провинциях. Но я не хочу быть королем Жакерии!..»

Наполеон, конечно, желал бы вернуть прежнюю полноту власти, но ему со всех сторон давали совет отказаться от абсолютизма. Впрочем, он и сам видел, что надо дать Франции более либеральную конституцию. Он уже отменил цензуру, чем широко воспользовалась печать, а для выработки проекта конституции он образовал особую комиссию, в число членов которой попал и Бенжамен Констан, несмотря на то, что он написал памфлет, направленный против «тирана», как только узнал о бегстве Наполеона с Эльбы.

Так началась знаменитая империя «Ста дней», представлявшая, в сущности, отчаянную борьбу человека с превратностями судьбы. Наполеон по-прежнему обнаруживал громадную энергию и опять работал по 16–18 часов в сутки. Новая конституция, так называемый дополнительный акт, была объявлена в апреле, а 1 мая был издан декрет о выборах представителей.

Затем 1 июня на Марсовом поле произошло собрание делегатов избирательных коллегий, известное под именем Майского поля. Все были торжественно настроены и ожидали чего-то необыкновенного, но все дело ограничилось пышными бессодержательными фразами, сказанными Наполеоном, и все почувствовали себя разочарованными. С самого начала обнаружилась натянутость отношений. Заявлениям Наполеона мало доверяли и сомневались в его искренности, и поэтому, в своем ответном адресе на тронную речь, палаты преподали ему наставления, которые его очень обидели.

Впрочем, и Наполеон чувствовал себя не на своем месте в роли конституционного монарха. Но силы его были уже не те. Он начал обнаруживать нерешительность, то падал духом, то раздражался, а иногда делался задумчив и кроток, и плакал, глядя на портрет своего сына. Близкие люди говорили, что просто не узнают его!

Возбуждение, охватившее народ при возвращении Наполеона, стало падать. В палату депутатов были избраны в большинстве либералы и республиканцы. Из провинций Наполеону доносили, что всеми снова овладевает уныние. Все боялись новой войны, а между тем она была неизбежна. Известие о возвращении Наполеона разразилось, как гром, на Венском конгрессе, где съехавшиеся монархи и дипломаты развлекались и ссорились из-за дележа Наполеоновского наследия.

Дело могло дойти до полного разрыва и даже до войны. Но появление Наполеона, произведшее впечатление разорвавшейся бомбы, примирило всех, и вновь образовалась коалиция, чтобы в последний раз низвергнуть Наполеона и окончательно лишить его возможности творить зло!

Наполеон тщетно пытался уверить державы в своем миролюбии и обращался к ним с мирными предложениями. Ему никто не верил и не принимал его предложений. Даже письма его оставались нераспечатанными. А его жена объявила, что она не желает возвращаться в Париж, и заменила французскую гувернантку своего сына, «римского короля», австриячкой!

И вот начался последний акт трагедии. Но Наполеон уже не был прежним баловнем счастья, и его твердая вера в свою судьбу пошатнулась. Это замечали и все его полководцы. 18 июня произошла знаменитая битва при Ватерлоо, закончившая политическую карьеру Наполеона. Французская армия, под начальством самого императора, была разбита англо-прусским войском под начальством Блюхера и Веллингтона.

Это была кровавая битва, стоившая союзникам еще большего числа жертв, нежели французам. Наполеон поскакал в Париж, а за ним осталось поле, усеянное 30 000 убитых, своих и врагов, которые поплатились сильнее, хотя и одержали победу. Блюхер погнался за уцелевшими остатками французского войска, а за ним и вся вооруженная Европа направилась к границам Франции. В Париже произошло смятение.

Но Наполеон еще не считал все потерянным, так как враги подвигались врассыпную и действовали вяло и недружно. На границе крупные французские отряды победоносно отражали натиск русских и австрийцев. Рабочие предместий и беглецы из-под Ватерлоо кричали об измене и требовали диктатуры. Буржуазия же боялась новых войн. 22 июня палата представителей потребовала от Наполеона, чтобы он отрекся от престола в пользу своего сына. Наполеон растерялся и подписал отречение. Тотчас же была назначена директория, или временное правительство, под председательством Фуше. Наполеон же удалился в Мальмезон.

Так кончилась империя «Ста дней». Союзники опять подступили к стенам Парижа и громили его форты, а дивизия ветеранов, проходившая мимо Мальмезона, кричала: «Да здравствует император! Долой Бурбонов! Долой изменников!» Наполеон послал сказать директории: «Сделайте меня простым генералом. Мне хочется только раздавить врага, принудить его к благоприятному миру. Затем я удалюсь».

Но ему не поверили. Он был слишком опасен, и Фуше отвечал, что не ручается даже за его личную безопасность, настаивая на том, чтобы он поскорее покинул землю Франции. И действительно, оставаться было небезопасно, так как союзники уже вступили в Париж, летучие отряды Блюхера повсюду разыскивали Наполеона, чтобы расстрелять его, а шпионы Бурбонов искали его, чтобы повесить. Наполеон бежал в Ромдорф.

А там на рейде уже показались английские корабли. Но вместе с властью как будто и энергия покинула его. Он не знал, на что решиться. Сначала он хотел бежать в Америку. Капитан одного судна, на котором он собирался совершить это путешествие, сказал, что он почтет за великую честь и счастье везти его. Но ускользнуть от англичан было невозможно, и Наполеон решил сам отдаться в руки врага, с которым так долго боролся.

Он обратился к капитану крейсера и написал следующее письмо принцу-регенту: «Подобно Фемистоклу, прихожу к очагу британского народа и отдаю себя под защиту его законов». Капитан английского крейсера «Беллерофон» принял его с подобающими почестями, и 26 июня Наполеон увидел английские берега. Но ему так и не удалось вступить на землю Англии. Слишком много накопилось против него злобы в Европе.

Несмотря на то что он сам сдался, союзники все-таки решили считать его военнопленным и, следовательно, расстрелять. Но британское правительство не решилось на это. Наконец, 30 июля Наполеону был передан ответ держав, гласивший, что «для того, чтобы отнять у генерала Бонапарта [теперь он уже был лишен императорского титула] возможность в будущем нарушать мир Европы, его местопребыванием избирается остров Святой Елены».

Наполеон протестовал и назвал этот акт насилием и нарушением международного права, так как он сдался сам, добровольно и без всякого принуждения, потому что мог еще продолжать войну, имея Луарскую армию в своем распоряжении. Он говорил, что сдался, чтобы положить конец страданиям человечества, что бесславное обращение с ним победителей покрывает их бесчестием. Потомство их осудит! На прощание он воскликнул: «Позор моей смерти завещаю царствующему дому Англии!»

После двухмесячного плавания он, наконец, увидал место своей ссылки – маленький вулканический остров, 100 верст в окружности. Сначала его временно поместили в доме одного английского купца, недалеко от скалистого морского берега, напоминавшего ему своими ущельями и своею растительностью его далекую родину – Корсику. Но через две недели его перевели в предназначенное для него жилище, бывшее прежде фермой.

Это было длинное, низкое и сырое здание, стоявшее на вершине голой скалы, обвеваемой ветром. Там он поместился со своей небольшой свитой. Кругом стояли часовые, и он мог свободно двигаться только внутри линии постов. Если же он хотел выйти за эту линию, то его должен был сопровождать английский офицер. Губернатора острова, Гудсон Лоу, часто обвиняли в том, что он мелочной придирчивостью отравлял жизнь своему пленнику.

Но, по-видимому, эти обвинения не вполне основательны, хотя, конечно, возможно, что Гудсон Лоу, как педантичный исполнитель долга, мог быть тягостен Наполеону, который с трудом переносил свой плен. Впрочем, все записки о его пребывании на острове Святой Елены признают, что Наполеон держал себя с достоинством.

В конце концов он примирился со своей участью и начал писать свои записки и военные заметки. Он принялся также и за свою автобиографию. Днем он писал или работал в своем садике, за обедом же все собирались вместе, причем соблюдался этикет даже в костюмах.

По вечерам он беседовал со своими приятелями и предавался воспоминаниям о прошлом. Он много читал и в особенности интересовался английскими газетами. Однако он не переставал надеяться на освобождение, только уже не думал о побеге, а ждал поворота в европейской политике. Он не считал возможным, чтобы Бурбоны могли укрепиться во Франции, и в этом отношении он оказался пророком.

Задатки каменной болезни, по-видимому, наследственной, которая унесла его в могилу, были у него уже тогда, когда он приехал на остров. С годами болезнь начала развиваться, и временами он сильно страдал. Он прожил на острове шесть лет, но последние два года был все время болен и под конец совсем уже не переносил никакой пищи.

О смерти он думал спокойно и заранее даже написал свое завещание. Он оставался до конца нежным мужем и отцом и страдал от разлуки с сыном, которого ему так и не суждено было увидеть. Принадлежащие ему шесть миллионов франков он распределил между всеми, кто оказывал ему какие-либо услуги с самого его детства.


Путь к империи

5 мая 1821 года Наполеона не стало. Прах человека, мечтавшего о мировом господстве, этого гиганта, потрясшего Европу до самых оснований, был погребен на маленьком острове, на вершине скалы, окруженной океаном, а над могилой его была положена простая каменная плита, на которой его победители не разрешили даже выгравировать слово «император», напоминавшее о его былом величии. Но через 20 лет его предсмертное желание исполнилось, и в 1840 году его прах был торжественно перевезен во Францию, где он и покоится в Доме инвалидов, им же самим построенном.

А на маленьком острове, на вершине скалы, откуда Наполеон так часто с тоской смотрел на пустынный океан, стоит теперь французский часовой и оберегает пустой дом, где некогда жил и страдал пленный император.

Э. К. Пименова
Путь к империи

Наполеон. НАПИСАННЫЕ СОБСТВЕННОРУЧНО И ПРОДИКТОВАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Осада Тулона (август – декабрь 1793 года)

I. Эскадра, арсенал и город Тулон передаются англичанам (27 августа 1793 года). – II. Обложение Тулона французскими войсками. – III. Наполеон принимает командование над осадной артиллерией (12 сентября). – IV. Первая вылазка гарнизона (14 октября). – V. Военный совет (15 октября). – VI. Постройка укрепления против форта Мюрграв, прозванного Малый Гибралтар. – VII. Главнокомандующий О’Хара попадает в плен (30 ноября). – VIII. Взятие штурмом форта Мюрграв (17 декабря). – IX. Вступление французов в Тулон (18 декабря).

I[1]

22 августа в Тулоне узнали о вступлении Карто[2] в Экс. Это известие вывело из себя секции. Они арестовали и посадили в форт Ла-Мальг народных представителей Бейля и Бове, командированных в город.[3] Народные представители Фрерон, Баррас и генерал Лапуап ускользнули в Ниццу, главную квартиру Итальянской армии. Все тулонские власти были скомпрометированы. Муниципалитет, Совет департамента, комендант порта, большинство чиновников арсенала, вице-адмирал Трогофф – начальник эскадры, большая часть офицеров – все чувствовали себя одинаково виновными.

Сознавая, с каким противником они имеют дело, они не нашли иного спасения, кроме измены. Эскадру, порт, арсенал, город, форты они сдали врагам Франции. Эскадра силою в 18 линейных кораблей и несколько фрегатов стояла на якоре на рейде. Несмотря на измену своего адмирала, она осталась верна отечеству и начала защищаться от англо-испанского флота, но, лишенная поддержки с суши и под угрозой своих же береговых батарей, обязанных ей помогать, она принуждена была сдаться. Контр-адмирал Сен-Жюльен и несколько оставшихся верными офицеров едва успели спастись.


Путь к империи

Эскадра, точно так же как 13 линейных кораблей, находившихся в доке, и арсенальные склады с большими запасами сделались добычей неприятеля.

Английский и испанский адмиралы заняли Тулон с 5000 человек, которые были выделены из судовых команд, подняли белое знамя и вступили во владение городом от имени Бурбонов. Затем к ним прибыли испанцы, неаполитанцы, пьемонтцы и войска с Гибралтара. К концу сентября в гарнизоне находилось 14 000 человек: 3000 англичан, 4000 неаполитанцев, 2000 сардинцев и 5000 испанцев.

Союзники разоружили тогда Тулонскую национальную гвардию, которая казалась им ненадежной, и распустили судовые команды французской эскадры. 5000 матросов – бретонцев и нормандцев, – причинявших им особое беспокойство, были посажены на четыре французских линейных корабля, превращенных в транспорты, и отправлены в Рошфор и Брест.

Адмирал Худ почувствовал необходимость, чтобы обеспечить себе стоянку на рейдах, укрепить высоты мыса Брен, господствовавшие над береговой батареей того же имени, и вершины мыса Кер, господствовавшие над батареями Эгильетт и Балагье, с которых простреливались большой и малый рейды. Гарнизон был размещен в одну сторону до Сен-Назера и Олиульских теснин включительно, в другую – до Ла-Валлетты и Иера. Все береговые батареи, от Бандольских до батарей Иерского рейда, были разрушены. Иерские острова были заняты противником.

II

Узнав о вступлении англичан в Тулон, генерал Карто тотчас же перенес свою главную квартиру в Кюж. Авангард продвинулся до Боссе, а передовые посты расположились у тулонских проходов. Население обоих городков стало под ружье и выказало большое усердие. Численность дивизии Карто составляла 12 000 человек хороших и плохих солдат, из которых 4000 пришлось разместить в Марселе и в различных пунктах побережья.

С 8000, оставшимися у него, Карто не осмелился двинуться через горные проходы и ограничился только наблюдением за ними. Но народные представители Фрерон и Баррас, прибывшие в Ниццу, потребовали у генерала Брюне, командующего Итальянской армией, 6000 человек для посылки против Тулона. Генерал Лапуап, которому поручили командование ими, расположил свою главную квартиру в Солье, а передовые посты в Ла-Валлетте.

Между дивизиями Карто и Лапуапа не было никаких коммуникаций. Они разделялись горами Фарон. Узнав о подходе Лапуапа, Карто атаковал Олиульские теснины, овладел ими 8 сентября после боя, длившегося несколько часов, и продвинул свою главную квартиру в Боссе, а передовые посты – за Олиульские теснины. В этой схватке был тяжело ранен выдающийся офицер, начальник артиллерии майор Доммартен. Дивизии Карто и Лапуапа были независимы друг от друга.

Они принадлежали к двум различным армиям: первая к армии Альпийской, вторая – к Итальянской. Правый фланг Лапуапа наблюдал за фортом и горою Фарон, центр господствовал над шоссе из Ла-Валлетты, а левый фланг наблюдал за высотами мыса Брен. Форт Брегансон и батареи Иерского рейда снова были вооружены Лапуапом. Карто своим левым флангом обложил форт Поме, центром – редуты Руж и Блан, правым флангом – форт Мальбоске. Его резерв занял Олиуль; один отряд находился в Сифуре. Карто восстановил также батареи Сен-Назер и Бандоль. Противник по-прежнему владел всей горой Фарон до форта Мальбоске, всем Саблеттским полуостровом и мысом Кер до деревни Сена.

III

Измена, отдавшая англичанам флот Средиземного моря, город Тулон и его арсенал, потрясла Конвент. Он назначил генерала Карто главнокомандующим осадной армией. Комитет общественного спасения потребовал указать артиллерийского офицера старой службы, способного руководить осадной артиллерией. В качестве такого офицера был назван Наполеон, в то время майор артиллерии.

Он получил приказ срочно отправиться в Тулон, в главную квартиру армии, для организации артиллерийского парка и командования им. 12 сентября он прибыл в Боссе, представился генералу Карто и скоро заметил его неспособность. Из полковника – командира небольшой, направленной против федералистов[4] колонны – этот офицер на протяжении трех месяцев успел сделаться бригадным генералом, затем дивизионным генералом и, наконец, главнокомандующим. Он ничего не понимал ни в крепостях, ни в осадном деле.

Артиллерия армии состояла из двух полевых батарей под командой капитана Сюньи, только что прибывшего из Итальянской армии вместе с генералом Лапуапом, из трех батарей конной артиллерии под командой майора Доммартена, отсутствовавшего после раны, полученной в бою под Олиулем (вместо него в ту пору всем руководили артиллерийские сержанты старой службы), и из восьми 24-фунтовых пушек, взятых из марсельского арсенала.

В течение 24 дней – с тех пор как Тулон находился во власти противника – ничего еще не было сделано для организации осадного парка. На рассвете 13 сентября главнокомандующий повел Наполеона на батарею, которую он выставил для того, чтобы сжечь английскую эскадру. Эта батарея была расположена у выхода из Олиульских теснин на небольшой высоте, несколько правее шоссе, в 2000 туазах[5] от морского берега.

На ней было восемь 24-фунтовых пушек, которые, по его мнению, должны были сжечь эскадру, стоявшую на якоре в 400 туазах от берега, то есть в целом лье[6] от батареи. Гренадеры Бургундии и первого батальона Кот-д’Ора, разойдясь по соседним домам, были заняты разогреванием ядер при помощи кухонных мехов. Трудно представить себе что-нибудь более смешное.

Наполеон приказал убрать в парк эти восемь 24-фунтовых орудий. Им были приняты все меры для того, чтобы организовать артиллерию, и менее чем в шесть недель он собрал 100 орудий большого калибра – дальнобойных мортир и 24-фунтовых пушек, в изобилии снабженных снарядами. Он организовал мастерские и пригласил на службу нескольких артиллерийских офицеров, ушедших с нее вследствие революционных событий.

Между ними был и майор Гассенди, которого Наполеон назначил начальником марсельского арсенала. На самом берегу моря Наполеоном были построены две батареи, названные батареями Горы и Санкюлотов, что после оживленной канонады вынудило корабли противника удалиться и очистить малый рейд. В этот начальный период в осадной армии не было ни одного инженерного офицера. Наполеон должен был действовать и за начальника инженерной службы, и за начальника артиллерии, и за командира парка. Каждый день он отправлялся на батареи.

IV

14 октября осажденные в числе 4000 человек сделали вылазку с целью овладеть батареями Горы и Санкюлотов, беспокоившими их эскадры. Одна колонна прошла через форт Мальбоске и заняла позицию на полдороге от Мальбоске к Олиулю. Другая шла вдоль морского берега и направлялась на мыс Брега, где были расположены эти батареи. Когда был открыт огонь, Наполеон поспешил на передовые позиции вместе с Альмейрасом, адъютантом Карто, прекрасным офицером, впоследствии дивизионным генералом.

Он уже успел внушить войскам такое доверие, что, как только они его увидели, солдаты стали единодушно и громко требовать от него приказаний. Таким образом, по воле солдат он стал командовать, хотя при этом присутствовали генералы. Результаты оправдали доверие армии. Противник сначала был остановлен, а затем отброшен к крепости. Батареи были спасены. С этого момента Наполеон понял, что представляют собой коалиционные войска. Неаполитанцы, составлявшие часть этих войск, были плохи, и их всегда назначали в авангард.

На восточной стороне, у Лапуапа, происходили ежедневные стычки с постами противника, расположенными на обращенных к нему склонах Фарона. 1 октября он их оттеснил, взошел на гору, но был остановлен фортом, а спустя несколько часов отброшен назад и вынужден вернуться в лагерь. 15 октября он оказался более счастливым и, атаковав высоту мыса Брен, после ожесточенной схватки овладел ею.

V

В конце сентября в Олиуле собрался военный совет для решения вопроса, с какой стороны вести главную атаку – с восточной или с западной? С местности, занимаемой дивизией Лапуапа, или оттуда, где стоит дивизия Карто? Было высказано единодушное мнение, что следует атаковать с запада и главный осадный парк сосредоточить в Олиуле. С восточной стороны Тулон прикрыт фортами Фарон и Ла-Мальг, с западной же стороны находился только один форт Мальбоске, представлявший собой лишь простое полевое укрепление.

Вторично совет заседал 15 октября. На нем обсуждался присланный из Парижа план осады. Его составил генерал д’Арсон и одобрил инженерный комитет. В плане предполагалось, что армия состоит из 60 000 человек и имеет в изобилии всю необходимую материальную часть. В нем выражалось пожелание, чтобы осадная армия сначала овладела горою и фортом Фарон, фортами Руж и Блан, фортом Сент-Катрин, а затем заложила траншеи напротив середины обвода тулонской крепости, пренебрегая как фортом Ла-Мальг, так и фортом Мальбоске.

Но форт Фарон был сильно укреплен противником, а окружающая местность была такова, что строить траншеи здесь было нелегко. Впрочем, при таком способе действий операции затянулись бы сами собой, дав осажденным время подтянуть подкрепления, которых они только и ожидали, чтобы заставить снять осаду и захватить Прованс.

Наполеон предложил совершенно иной план. Он выдвинул тезис, что, если блокировать Тулон с моря таким же образом, как с суши, крепость падет сама собой, ибо противнику выгоднее сжечь склады, разрушить арсенал, взорвать док и, забрав 31 французский военный корабль, очистить город, чем запереть в нем 15-тысячный гарнизон, обрекая его, рано или поздно, на капитуляцию, причем, чтобы добиться почетной капитуляции, этот гарнизон будет вынужден сдать невредимыми эскадру, арсенал, склады и все укрепления.

Между тем, принудив эскадру очистить большой и малый рейды, блокировать Тулон с моря – легко. Для этого было бы достаточно выставить две батареи: одну батарею из тридцати 36– и 24-фунтовых пушек, четырех 16-фунтовых орудий, стреляющих калеными ядрами, и десяти мортир системы Гомер на оконечности мыса Эгильетт, а другую, такой же силы, – на мысе Балагье.

Обе эти батареи будут отстоять от большой башни не далее как на 700 туазов и смогут обстреливать бомбами, гранатами и ядрами всю площадь большого и малого рейдов. Генерал Мареско, в то время капитан инженерных войск, прибывший для командования этим родом оружия, не разделял подобных надежд, однако изгнание английского флота и блокаду Тулона он находил вполне уместными, видя в этом необходимые предпосылки быстрого и энергичного ведения атак.

Но значение мыса Балагье и мыса Эгильетт поняли и генералы противника. Уже в течение месяца они вели работы в форту Мюрграв на вершине мыса Кер; чтобы сделать его неприступным, они пустили в ход все: экипажи судов, лесные материалы и рабочие руки тулонского арсенала; они щедро пользовались всеми этими ресурсами и продолжали пользоваться ими каждый день. Этот форт уже оправдывал данное ему англичанами название Малый Гибралтар.


Путь к империи

На третий день после прибытия в армию Наполеон посетил керскую позицию, не занятую еще противником, и, составив тотчас же свой план действий, отправился к главнокомандующему и предложил ему войти в Тулон через неделю. Для этого требовалось прочно занять позицию на мысе Кер, чтобы артиллерия могла тотчас же выставить свои батареи на оконечностях мысов Эгильетт и Балагье.

Генерал Карто не был способен ни понять, ни выполнить этот план, тем не менее он поручил отважному помощнику генерала Лаборду, впоследствии генералу Императорской гвардии, отправиться туда с 400 человеками. Но через несколько дней противник высадился на берег в числе 4000 человек, отбросил генерала Лаборда и приступил к возведению форта Мюрграв. В течение первых восьми дней начальник артиллерии не переставал просить о подкреплении для Лаборда, чтобы можно было отбросить противника с этого пункта, но не добился ничего.

Карто не считал себя достаточно сильным для удлинения своего правого фланга, или, вернее, он не понимал важности этого. К концу же октября положение вещей сильно изменилось. Нельзя было больше думать о прямой атаке этой позиции. Нужно было ставить хорошие пушечные и мортирные батареи, чтобы смести укрепления и заставить замолчать артиллерию форта. Все эти соображения были приняты военным советом. Начальник артиллерии получил приказание принять все необходимые меры, касающиеся его рода оружия. Он немедленно принялся за работу.

Однако Наполеону ежедневно ставил препятствия невежественный штаб, всячески пытавшийся отвлечь его от выполнения принятого советом плана и требовавший то направить пушки совсем в противоположную сторону, то обстреливать бесцельно форты, то сделать попытку забросить несколько снарядов в город, чтобы сжечь пару домов. Однажды главнокомандующий привел его на высоту между фортом Мальбоске и фортами Руж и Блан, предлагая расположить здесь батарею, которая сможет обстреливать их одновременно.

Тщетно пытался начальник артиллерии объяснить ему, что осаждающий получит преимущество над осажденным, если расположит против одного форта три или четыре батареи и возьмет его, таким образом, под перекрестный огонь. Он доказывал, что поспешно оборудованные батареи с простыми земляными укрытиями не могут бороться против тщательно сооруженных батарей, имеющих долговременные укрытия, и, наконец, что эта батарея, расположенная между тремя фортами, будет разрушена в четверть часа и вся прислуга на ней будет перебита. Карто, со всей надменностью невежды, настаивал на своем; но, несмотря на всю строгость воинской дисциплины, это приказание осталось неисполненным, так как оно было неисполнимо.

В другой раз этот генерал приказал построить батарею опять-таки на направлении, противоположном направлению общего плана, притом на площадке перед каменной постройкой, так что не оставалось необходимого пространства для отката орудий, а развалины дома могли обрушиться на прислугу. Снова пришлось ослушаться.

На батареях Горы и Санкюлотов сосредоточилось внимание армии и всего юга Франции. Огонь с них велся ужасный. Несколько английских шлюпов было потоплено. С нескольких фрегатов были сбиты мачты. Четыре линейных корабля оказались настолько сильно поврежденными, что пришлось ввести их в док для починки. Главнокомандующий же, воспользовавшись моментом, когда начальник артиллерии отлучился на 24 часа для посещения марсельского арсенала и ускорения отправки некоторых необходимых предметов, приказал эвакуировать эту батарею под предлогом, что на ней гибло много канониров.

В 9 часов вечера, когда вернулся Наполеон, эвакуация батареи уже началась. Опять пришлось не повиноваться. В Марселе была одна старая кулеврина, давно служившая предметом любопытства. Штаб армии решил, что сдача Тулона зависит только от этой пушки, что она обладает чудесными свойствами и стреляет по меньшей мере на два лье.

Начальник артиллерии убедился, что эта пушка, к тому же чрезвычайно тяжелая, вся перержавела и не может нести службы. Однако пришлось затратить немало сил и средств, извлекая и устанавливая эту рухлядь, из которой сделали лишь несколько выстрелов.

Раздраженный и утомленный этими противоречивыми распоряжениями, Наполеон письменно попросил главнокомандующего ознакомить его с общими предначертаниями, предоставив ему исполнение их в деталях по вверенному ему роду оружия. Карто ответил, что согласно плану, принятому им окончательно, начальнику артиллерии надлежит обстреливать Тулон в продолжение трех дней, после чего главнокомандующий атакует крепость тремя колоннами.

По поводу этого странного ответа Наполеон написал доклад народному представителю Гаспарену, изложив все то, что следовало предпринять для овладения городом, то есть повторив сказанное им на военном совете. Гаспарен был умным человеком. Наполеон очень уважал его и многим был обязан ему в течение осады. Гаспарен отослал переданный план с нарочным в Париж, и оттуда с тем же курьером было привезено приказание, чтобы Карто тотчас же покинул осадную армию и отправился в Альпийскую.

На его место был назначен генерал Доппе, командовавший армией под Лионом, который был только что взят. Во временное командование вступил генерал Лапуап как старший. 15 ноября он расположил свою главную квартиру в Олиуле и за несколько дней командования приобрел уважение войск.

VI

Начальник артиллерии выставил девять пушечных и мортирных батарей; две – наиболее мощные – на двух параллельно расположенных холмах, под названием Катр-Мулен и Саблетт, вдали от форта Мюрграв, для поддержки трех батарей: «Бесстрашные люди», «Патриоты юга» и «Смелые», расположенных в 100 туазах от форта, но не на господствующей высоте. Батареи Брега обстреливали Саблеттский перешеек и Лазаретную бухту.

Канонада происходила ежедневно. Ее целью было замедлить работу противника над еще большим усилением Малого Гибралтара. Батареи осаждающих вскоре добились превосходства, и это побудило осажденных сделать вылазку для их уничтожения. Вылазка была произведена 8 ноября против батарей Саблетт и Катр-Мулен. От последней они были оттеснены, но батарея Саблетт была взята и орудия на ней заклепаны.

Главнокомандующий Доппе прибыл к осадной армии 10 ноября. Он был савоец, медик, умнее, чем Карто, но такой же невежда в области военного искусства; это был один из корифеев общества якобинцев, враг всех людей, у которых замечался какой-либо талант. Через несколько дней после его прибытия английская бомба вызвала пожар порохового погреба на батарее Горы. Находившийся там Наполеон подвергался большой опасности. Было убито несколько канониров.

Явившись вечером к главнокомандующему для доклада об этом случае, начальник артиллерии застал его за составлением протокола в целях доказательства, что погреб был подожжен аристократами. На следующий день батальон котдорцев, находившийся в траншеях против форта Мюрграв, взялся за оружие и двинулся на форт, возмущенный дурным обращением испанцев с одним попавшим в плен французским волонтером. За ним направился Бургундский полк.

В дело оказалась вовлеченной вся дивизия генерала Брюле. Началась ужасающая канонада и оживленная ружейная перестрелка. Наполеон находился в главной квартире; он отправился к главнокомандующему, но и тот не знал причины всего происходящего. Они поспешили на место происшествия. Было 4 часа дня. По мнению начальника артиллерии, раз вино было откупорено, надо было его выпить.[7]

Он считал, что продолжение атаки будет стоить меньше, чем прекращение ее. Генерал разрешил ему принять атакующих под свое командование. Весь мыс был покрыт нашими стрелками, окружившими форт, и начальник артиллерии построил в колонну две гренадерские роты с целью проникнуть туда через теснину, как вдруг главнокомандующий приказал ударить отбой вследствие того, что вблизи от него, но довольно далеко от линии огня, был убит один из его адъютантов.

Стрелки, заметив отступление своих и услышав сигнал отбоя, были обескуражены. Атака не удалась. Наполеон с лицом, покрытым кровью от легкой раны в лоб, подъехал к главнокомандующему и сказал ему: «…Велевший играть отбой не дал нам взять Тулон». Солдаты, потеряв при отступлении немало своих товарищей, выражали недовольство.

Они громко говорили о том, что пора покончить с генералом. «Когда же перестанут присылать для командования нами живописцев и медиков?» Восемь дней спустя Доппе был послан в Пиренейскую армию. Свое прибытие туда он ознаменовал гильотинированием большого числа генералов.

Он привез с собою для командования осадной артиллерией дивизионного генерала старой службы Дютейля, но у Наполеона от правительства было специальное полномочие, и командование было оставлено за ним. В артиллерии было два генерала по фамилии Дютейль. Старший, долгое время являвшийся начальником Оксонской школы, был превосходным артиллерийским офицером. Его школа славилась.

В 1788 году он обратил там внимание на Наполеона, тогда артиллерийского лейтенанта, предчувствуя его воинские дарования. Этот генерал не придерживался революционных взглядов. Он был уже пожилым человеком, однако отказался эмигрировать, оставшись на своем посту. При осаде Лиона Келлерманом он командовал артиллерией.

После взятия этого города ему не удалось ускользнуть от Комитета наблюдения Колло д’Эрбуа и Фуше. Он был осужден революционным трибуналом и приговорен к казни. Приговор был мотивирован тем, что он опоздал выслать артиллерию в Тулонскую осадную армию. Тщетно показывал он письма, присланные ему Наполеоном с благодарностью за разумные распоряжения и энергию, проявленную им при отправке этих транспортов.

Генерал Дютейль-младший, ничего не понимавший в артиллерии, был человеком совершенно противоположного склада. Это был «добрый малый». По прибытии к Тулону он очень обрадовался, найдя занятой ту должность, которую сам он не был способен исполнять, тем более что в этих условиях исполнение ее было делом весьма рискованным. Он умер впоследствии в Меце начальником крепостной артиллерии.

Голос солдат был наконец услышан. 20 ноября доблестный Дюгоммье принял командование армией. Он имел за собой 40 лет службы. Это был богатый колонист с Мартиники, офицер в отставке. В начале революции он стал во главе патриотов и оборонял город Сен-Пьер. Изгнанный с острова, когда англичане заняли его, он потерял все свое состояние.

Его назначили командиром бригады в Итальянскую армию в то время, когда пьемонтцы, желая воспользоваться отвлечением сил к Тулону, вздумали переправиться через Вар и войти в Прованс. Дюгоммье разбил их при Жилетте, чем заставил отступить на прежний рубеж. Он обладал всеми качествами старого воина. Сам чрезвычайно храбрый, он любил храбрецов и был любим ими. Он был добр, хотя горяч, очень энергичен, справедлив, имел верный военный глаз, был хладнокровен и упорен в бою.

VII

Лионская армия была распределена между Альпийской, Пиренейской и Тулонской. Подкрепление оказалось не столь велико, каким могло бы быть. Вместе с ним в осадной армии находилось только 30 000 человек, считая и плохие, и хорошие войска. Главнокомандующий союзными войсками генерал О’Хара поджидал подкрепление из 12 000 пехотинцев и 2000 кавалеристов.

Он надеялся добиться снятия осады, захватить олиульский парк, обойти французскую армию в Италии, а затем, соединившись с пьемонтской, расположиться на зимних квартирах по Дюрансу и овладеть всем Провансом. В этой провинции недоставало продовольствия. Несколько попыток подвезти припасы, предпринятых марсельскими купцами, остались безрезультатными по причине занятия противником Тулона и присутствия английского, испанского и неаполитанского флота в Средиземном море.

Эта часть республики возлагала все свои надежды на скорое падение Тулона, а между тем за четыре месяца с начала осады было обстреляно, по слухам, лишь одно полевое укрепление, расположенное в стороне от крепостных фортов; неприятель спокойно владел не только городом и фортами, но и всем пространством между городом, горою Фарон и фортом Мальбоске. Все усилия осаждающих предпринимались в направлении, противоположном городу, и это возбуждало общее неодобрение.

Полагали, что осада даже не начиналась, так как против фортов и сооружений долговременной фортификации не были еще заложены траншеи. Власти, находившиеся в Марселе и знавшие о плане осады только по слухам, боясь все усиливающегося голода, предлагали Конвенту снять осаду, очистить Прованс и отступить за Дюранс. «Теперь еще, – говорили они, – мы можем отступить в порядке, но позже нас заставят это сделать поспешно и с потерями.

Противник, заняв Прованс, будет вынужден его кормить, а весной наша армия, хорошо отдохнувшая, перейдет через Дюранс и бросится на врага, как сделал Франциск I с Карлом V». Это письмо прибыло в Париж за несколько дней до известия о взятии Тулона, что показывает, насколько плохо был понят план осадных действий – такой простой и ясный, судя по его результатам.

Батареи были построены. Все было готово для атаки форта Мюрграв. Начальник артиллерии считал необходимым поставить одну батарею на Аренской высоте, против форта Мальбоске, так, чтобы с нее на другой день после взятия Малого Гибралтара можно было открыть огонь; он рассчитывал на то, что огонь этой батареи произведет большое моральное воздействие на военный совет осажденных, который соберется для принятия решения.

Для того чтобы поразить, нужно действовать внезапно, и, значит, следовало скрывать от врага существование батареи; с этой целью она была успешно замаскирована оливковыми ветками. 29 ноября в 4 часа дня ее посетили народные представители. На батарее находилось восемь 24-фунтовых пушек и четыре мортиры. Она называлась батареей Конвента. Представители спросили канониров, что мешает им начать стрельбу. Канониры ответили, что у них все готово и что их орудия будут действовать весьма эффективно.

Народные представители разрешили им стрелять. Начальник артиллерии, находившийся в главной квартире, с изумлением услышал пальбу, что противоречило его намерениям. Он отправился к главнокомандующему с жалобой. Зло было сделано непоправимое. На другой день, на рассвете, О’Хара во главе 7000 человек сделал вылазку, переправился у форта Сент-Антуан через ручей Ас, опрокинул все посты, защищавшие батарею Конвента, овладел ею и заклепал орудия.

В Олиуле забили тревогу. Поднялось сильное смятение. Дюгоммье поехал по направлению атаки, собирая на своем пути войска и посылая приказания придвинуть резервы. Начальник артиллерии выставил на различных позициях полевые орудия с целью прикрыть отступление и сдержать движение противника, угрожавшее олиульскому парку. Сделав эти распоряжения, он отправился на высоту, находившуюся напротив батареи.

Через небольшую долину, разделявшую их, от этой высоты до подножия насыпи пролегал ход сообщения, сделанный по приказанию Наполеона для подноса к батарее боеприпасов. Прикрытый оливковыми ветвями, он был незаметен. Войска противника стояли в боевом порядке справа и слева от него, а группа штабных офицеров находилась на батарейной платформе. Наполеон приказал батальону, занимавшему высоту, спуститься с ним в этот ход сообщения.

Подойдя к подножию насыпи незаметно для противника, он приказал дать залп по войскам, стоявшим вправо от нее, а затем – по стоявшим влево. По одну сторону находились неаполитанцы, по другую – англичане. Неаполитанцы подумали, что их обстреливают англичане, и тоже открыли огонь, не видя врага. В ту же минуту один офицер в красном мундире, хладнокровно прогуливавшийся по платформе, поднялся на насыпь с целью разузнать о происшедшем.

Ружейный выстрел из хода сообщения поразил его в руку, и он свалился к подножию наружного откоса. Солдаты подняли его и принесли в ход сообщения. Это оказался главнокомандующий О’Хара. Таким образом, находясь среди своих войск, он исчез, и никто этого не заметил. Он отдал свою шпагу и заявил начальнику артиллерии, кто он такой. Наполеон заверил его в том, что он не подвергнется оскорблениям. Как раз в эту минуту Дюгоммье с собравшимися войсками обошел правый фланг противника и угрожал прервать его коммуникации с городом, что и привело к отступлению. Вскоре оно превратилось в бегство.

Противника преследовали по пятам до самого Тулона и по дороге к форту Мальбоске. Дюгоммье в этот день получил две легкие раны. Наполеон был произведен в полковники. Генералу Мюре довольно некстати пришло желание, воспользовавшись порывом войск, взять штурмом форт Мальбоске, что оказалось невыполнимым. Здесь отличился Сюше, впоследствии маршал Франции, тогда командир батальона ардешских волонтеров.

VIII

Отборный отряд из 2500 человек егерей и гренадеров, затребованный Дюгоммье из Итальянской армии, прибыл. Все говорило за то, чтобы не медлить больше ни минуты с захватом мыса Кер, и было решено штурмовать Малый Гибралтар. Депутаты Конвента, находившиеся в Провансе, прибыли в Олиуль. 14 декабря французские батареи открыли беглый огонь бомбами и ядрами из пятнадцати мортир и тридцати пушек большого калибра. Канонада продолжалась день и ночь с 15-го по 17-е, до момента штурма.

Артиллерия действовала очень удачно. Неприятелю пришлось несколько раз заменять подбитые орудия новыми. Палисады, насыпи были разворочены. Значительное число бомб, залетавших в редут, заставило гарнизон покинуть его и занять позицию позади. Главнокомандующий приказал двинуться на приступ в час ночи, рассчитывая подоспеть к редуту либо до того, как гарнизон, предупрежденный об атаке, успеет туда вернуться, либо по крайней мере одновременно с ним.

Целый день 16-го шел проливной дождь, и это могло задержать движение некоторых колонн. Дюгоммье, не ожидая от этого ничего хорошего, хотел было отложить атаку на следующий день, но, побуждаемый, с одной стороны, депутатами, образовавшими комитет и исполненными революционного нетерпения, а с другой – советами Наполеона, считавшего, что плохая погода не является неблагоприятным обстоятельством, продолжал подготовку к штурму.

В полночь, сосредоточив все силы в деревне Сена, он построил четыре колонны. Две, слабые, расположились на позициях по краям мыса для наблюдения за двумя редутами – Балагье и Эгильетт. Третья, состоявшая из отборных войск под командой Лаборда, направилась прямо на Малый Гибралтар. Четвертая служила резервом. Во главе атакующих стал сам Дюгоммье. Подойдя к подножию мыса, стрелки открыли огонь.

Противник предусмотрительно устроил заграждения на дорогах, так что у гарнизона хватило времени разобрать на биваке ружья, вернуться в форт и стать за бруствером. Стрелков у него оказалось больше, чем предполагали. Чтобы оттеснить их, часть французской колонны рассыпалась. Ночь стояла очень темная. Движение замедлилось, и колонна расстроилась, но все же добралась до форта и залегла в нескольких флешах.

Тридцать или сорок гренадеров проникли даже в форт, но были оттеснены огнем из бревенчатого укрытия и принуждены вернуться назад. Дюгоммье в отчаянии отправился к четвертой колонне – резерву. Ее вел Наполеон. По его приказанию впереди шел батальон, который был вверен им Мюирону, капитану артиллерии, в совершенстве знавшему местность.

В 3 часа утра Мюирон проник в форт через амбразуру; за ним последовали Дюгоммье и Наполеон. Лаборд и Гильон проникли с другой стороны. Канониров перебили у орудий. Гарнизон отошел к своему резерву на холме, на расстоянии ружейного выстрела от форта. Здесь противник перестроился и провел три атаки с целью вернуть форт.

Около 5 часов утра к противнику были подвезены два полевых орудия, но, по распоряжению начальника артиллерии, уже подоспели его канониры, и орудия форта повернулись против врага. В темноте, под дождем, при ужасном ветре, среди валявшихся в беспорядке трупов, под стоны раненых и умирающих, стоило большого труда изготовить к стрельбе шесть орудий.

Лишь только они открыли огонь, противник отказался от продолжения атак и повернул назад. Немного спустя стало светать. Эти три часа были часами мучительных ожиданий и тревог. Только днем, через много времени после захвата форта, вошли в него представители Конвента – уверенной, молодецкой поступью, с обнаженными саблями – и поблагодарили солдат. На рассвете на холмах, господствовавших над Эгильетт и Балагье, было замечено несколько английских батальонов.

От Малого Гибралтара, который, будучи расположен на вершине мыса, господствует над ними, англичане находились на расстоянии пушечного выстрела. Первые два часа после рассвета победоносная армия потратила на сбор частей. Прибыло несколько полевых батарей, и в 10 часов утра началось наступление на противника, поспешно уходившего от берега под прикрытием военных кораблей. К полудню он был совершенно изгнан с мыса, и французы стали здесь хозяевами.

Оба занятых форта представляли собою лишь простые батареи, выложенные из кирпича на морском берегу, с большой башней на горже[8], которая служила вместе и казармой, и укрытием. Над башней, в 20 туазах от нее, возвышались холмы мыса. Эти батареи совсем не предназначались для обороны против неприятеля, наступающего с суши и располагающего пушками.

Наши шестьдесят 24-фунтовых пушек и 20 мортир находились у деревни Сены на колесном ходу и передках, на расстоянии пушечного выстрела, так как было важно без малейшего замедления начать из них стрельбу. Однако начальник артиллерии отказался от огневых позиций обеих батарей, брустверы которых были из камня, а башня находилась в такой близости, что рикошетные снаряды и обломки ее могли поражать канониров.

Он наметил огневые позиции для батарей на высотах. Остаток дня пришлось затратить на их оборудование. Несколько 12-фунтовых пушек и гаубиц начали обстреливать неприятельские шлюпы, когда те намеревались перейти с малого рейда на большой. На рейде царило величайшее смятение. Корабли снялись с якоря. Стояла пасмурная погода, и грозил подняться порывистый юго-западный ветер, дующий три дня кряду и способный на все это время помешать выходу эскадры коалиции с рейдов, обрекая ее на полный разгром.

Штурм обошелся республиканской армии в 1000 человек убитыми и ранеными. Под Наполеоном была убита лошадь – выстрелом с батареи Малого Гибралтара. Накануне атаки он был сброшен на землю и расшибся. Утром он получил от английского канонира легкую колотую рану в икру. Генерал Лаборд и капитан Мюирон были тяжело ранены. Потери врага убитыми и ранеными достигали 2500 человек.

IX

Наметив огневые позиции для батарей и отдав все приказания, необходимые для парка, Наполеон отправился на батарею Конвента с целью атаковать форт Мальбоске. Он заявил генералам: «Завтра или самое позднее послезавтра вы будете ужинать в Тулоне». Это тотчас же сделалось предметом обсуждения. Некоторые надеялись, что так и будет, большая же часть на это не рассчитывала, хотя все гордились одержанной победой.

Английский адмирал, узнав о взятии Малого Гибралтара, тотчас же послал приказание удержать форты Эгильетт и Балагье для того, чтобы дать возможность подкреплениям, которые он сейчас же вышлет из города, высадиться на берег и отбить Малый Гибралтар, так как от этого зависит безопасность его якорной стоянки. С этой целью адмирал отправился в Тулон и потребовал, чтобы для взятия этого форта было высажено 6000 человек.

В случае если они не смогут отбить его, они должны окопаться на обоих холмах выше Балагье и Эгильетта, чтобы выиграть 8—10 дней, по истечении которых ожидались подкрепления. Но когда в полдень ему дали знать сигналами, что трехцветное знамя уже развевается на батареях и союзные войска снова погрузились на суда, адмиралом овладел страх оказаться запертым на рейдах.

Он приказал эскадре сняться с якоря, поднять паруса, выйти с рейдов и крейсировать вне досягаемости пушечных выстрелов с берега. Тем временем был созван военный совет. Протоколы его попали в руки Дюгоммье, сравнившего их с протоколами французского военного совета в Олиуле 15 октября. Дюгоммье нашел, что Наполеон все предвидел заранее. Старый и отважный генерал с удовольствием об этом рассказывал.

В самом деле, в этих протоколах говорилось, что «совет спросил у артиллерийских и инженерных офицеров, имеется ли на большом и малом рейдах такой пункт, где могла бы стать эскадра, не подвергаясь опасности от бомб и каленых ядер с батарей Эгильетт и Балагье; офицеры обоих родов оружия ответили, что не имеется. В случае если эскадра покинет Тулон, сколько следует ей оставить в нем гарнизона? Сколько времени сможет он держаться?

Ответ: нужно 18 000 человек; держаться они смогут самое большее 40 дней, если будет продовольствие. Третий вопрос: не соответствует ли интересам союзников немедленно очистить город, предав огню все, чего нельзя захватить с собой? Военный совет единодушно настаивает на оставлении города: у гарнизона, который можно оставить в Тулоне, не будет возможности отступить и ему нельзя будет более посылать подкреплений, он будет ощущать недостаток в необходимых припасах.

Сверх того, двумя неделями раньше или позже он принужден будет капитулировать, и тогда его заставят сдать невредимыми и арсенал, и флот, и все сооружения».

В Тулоне разнеслась весть, что военный совет решил очистить город. Недоумение и тревога достигли крайних пределов. Жители совсем не заметили взятия Малого Гибралтара. Они знали, что ночью против него велась атака, но не придавали этому никакого значения. В то время когда они ждали избавления, убаюкивая себя надеждой на скорое прибытие подкреплений, им пришлось начать думать об оставлении своих домов, своей отчизны – военный совет распорядился взорвать форты Поме и Ла-Мальг.

Форт Поме был взорван в ночь с 17-го на 18-е. Очищение фортов Фарон, Мальбоске, редутов Руж и Блан и Сент-Катрин произошло в ту же ночь. 18-го все эти форты были заняты французами.

17-го перед рассветом, в то время как шел штурм Малого Гибралтара, Лапуап захватил гору Фарон после довольно горячей схватки и обложил форт. В этом деле отличился Лагарп – полковник Овернского полка, впоследствии дивизионный генерал, убитый в итальянском походе.

Положение вещей было настолько неясно, что, когда войска узнали о взрыве форта Поме, распространился слух, будто это произошло в связи со случайным пожаром в пороховом погребе. Владея Мальбоске и другими фортами, окружавшими Тулон, кроме форта Ла-Мальг, где еще находился противник, армия днем 18 числа придвинулась к валам крепости. Весь день город обстреливался из нескольких мортир.

Англо-испанская эскадра, сумевшая выйти с рейдов, крейсировала за их пределами. Море было покрыто шлюпками и малыми судами противника, направлявшимися к эскадре. Им приходилось двигаться мимо французских батарей; несколько судов и значительное число шлюпок были пущены ко дну.

Вечером 18-го по страшному взрыву узнали об уничтожении главного порохового погреба. В то же мгновение в арсенале показался огонь в четырех-пяти местах, а полчаса спустя весь рейд был объят пламенем. То были подожжены девять французских линейных кораблей и четыре фрегата.

На несколько лье кругом горизонт находился как бы в огне; было видно, как днем. Зрелище было величественное, но ужасное. Каждую секунду ждали взрыва форта Ла-Мальг, но его гарнизон, боясь быть отрезанным от города, не успел заложить мины. Той же ночью в форт вошли французские стрелки. Тулон был объят ужасом. Большая часть жителей поспешно покинула город. Те, кто остался, забаррикадировались в домах, опасаясь мародеров. Армия осаждающих стояла в боевом порядке на гласисе[9].


Путь к империи

18-го в 10 часов вечера полковник Червони взломал ворота и с патрулем в 200 человек вошел в город. Им был обойден весь Тулон. Повсюду царила величайшая тишина. В порту валялись груды багажа, на погрузку которого у бежавших жителей не хватило времени. Разнесся слух, что подложены фитили для взрыва пороховых погребов. Были посланы дозоры из канониров, чтобы проверить это. Затем вошли в город войска, назначенные для его охраны.

В морском арсенале оказался чрезвычайный беспорядок. 800–900 галерных каторжников с величайшим усердием занимались тушением пожара. Ими была оказана громадная услуга; они противодействовали английскому офицеру Сиднею Смиту, которому был поручен поджог судов и арсенала. Этот офицер очень плохо исполнил свою обязанность, и республика должна быть ему признательна за те весьма ценные предметы, которые сохранились в арсенале. Наполеон отправился туда с канонирами и оказавшимися в наличии рабочими.

В течение нескольких дней ему удалось потушить пожар и сохранить арсенал. Потери, которые понес флот, были значительны, но имелись еще огромные запасы. Были спасены все пороховые погреба, за исключением главного. Во время изменнической сдачи Тулона там находился 31 военный корабль. Четыре из них были использованы для перевозки 5000 матросов в Брест и Рошфор, девять были сожжены союзниками на рейде, а тринадцать оставлены разоруженными в доках. С собой союзниками было уведено четыре, из которых один сгорел в Ливорно.

Боялись, как бы союзники не взорвали док и его дамбы, но на это у них не хватило времени. Тринадцать кораблей и фрегатов, сгоревших на рейде, образовали ряд заграждений. В течение восьми или десяти лет производились попытки их удалить, и наконец неаполитанским водолазам удалось это исполнить при помощи распиливания остовов, удаляя их кусок за куском. Армия вошла в город 19-го. Семьдесят два часа она находилась под ружьем, в дождь и слякоть.

В городе ею было произведено много беспорядков как бы с разрешения начальства, надававшего солдатам обещаний во время осады. Главнокомандующий восстановил порядок, объявив все имущество Тулона собственностью армии, и приказал снести все в центральные склады как из частных складов, так и из покинутых домов. Впоследствии республика конфисковала все это, выдав в награду каждому офицеру и солдату годовой оклад жалованья.

Эмиграция из Тулона была весьма значительной. Неаполитанские, английские и испанские корабли были переполнены. Это вынудило их бросить якорь на Иерском рейде и расположить беглецов биваком на островах Поркероль и Левант. Говорят, что их насчитывалось около 14 000 человек.

Дюгоммье отдал приказ не снимать белого знамени с фортов и бастионов рейда, что ввело в заблуждение многие военные корабли и коммерческие суда, подвозившие припасы для противника. В течение месяца после взятия города не проходило ни одного дня, чтобы не захватывались обильно нагруженные суда. Один английский фрегат уже было причалил к Большой башне. Он вез несколько миллионов денег.

Его сочли уже захваченным, и два морских офицера на ботике подплыли к нему, взошли на палубу и заявили капитану, что фрегат в качестве приза находится в их власти. Капитан посадил в трюм обоих смельчаков, перерезал причальные канаты и сумел выбраться без больших повреждений.

В конце декабря, вечером, около 8 часов, начальник артиллерии, находясь на набережной, заметил подходившую английскую шлюпку. Офицер, сойдя с нее, спросил, где квартира адмирала лорда Худа. Он оказался капитаном прекрасного брига, пришедшего с депешами и с вестью о прибытии подкреплений. Судно было взято, и депеши прочтены.

Народные представители, по законам того времени, учредили революционный трибунал; но все виновные бежали вместе с неприятелем; те же, кто решился остаться, чувствовали себя невиновными. Однако трибунал арестовал нескольких человек, случайно не успевших уйти с неприятелем, и казнил их в наказание за совершенные ими злодеяния. Но восьми-десяти жертв было мало.

Прибегли к ужасному средству, характеризующему дух той эпохи: было объявлено, что всем, кто при англичанах работал в арсенале, надлежит собраться на Марсовом поле для записи фамилий. Дали понять, что это делается с целью принять их вновь на службу. Почти 200 человек старших рабочих, конторщиков и других мелких служащих поверили этому и явились; их фамилии были записаны, и тем было удостоверено, что они сохраняли свои места при англичанах.

Тотчас же на том же поле революционный трибунал присудил всех их к смерти. Батальон санкюлотов и марсельцев, вызванный туда, расстрелял их. Подобный поступок не нуждается в комментариях. Но это была единственная массовая казнь. Неверно, что кого бы то ни было расстреливали картечью. Начальник артиллерии и канониры регулярной армии не стали бы в этом участвовать.

В Лионе эти ужасы совершили канониры революционной армии. Декретом Конвента Тулонскому порту было дано новое название – «порт Гора» – и было приказано разрушить все общественные здания, за исключением признанных необходимыми для флота и гражданского управления. Этот сумасбродный декрет начал приводиться в исполнение, но с большой медлительностью. Было разрушено лишь пять или шесть домов, через некоторое время снова восстановленных.

Английская эскадра простояла на Иерском рейде месяц или полтора. В Тулоне не было ни одной мортиры, которая могла бы стрелять больше чем на 1500 туазов, а эскадра стояла на якоре в 2400 туазах от берега. Если бы в то время в Тулоне было несколько мортир системы Вилантруа или таких, какими стали пользоваться впоследствии, эскадра не смогла бы стоять на рейде. В конце концов, взорвав форты Поркероль и Портро, неприятель ушел на рейд Порто-Феррайо, где высадил значительную часть тулонских эмигрантов.

Весть о взятии Тулона в тот момент, когда этого менее всего ожидали, произвела огромное впечатление на Францию и на всю Европу. 25 декабря Конвент устроил национальный праздник. Взятие Тулона послужило сигналом для успехов, ознаменовавших кампанию 1794 года. Несколько времени спустя Рейнская армия овладела Вейссембургскими линиями и сняла блокаду с Ландау, Дюгоммье с частью войск отправился в Восточные Пиренеи, где Доппе делал одни только глупости. Другая часть этих войск была послана в Вандею. Большое число батальонов вернулось в Итальянскую армию. Дюгоммье отдал приказ Наполеону следовать за ним; но из Парижа были получены другие распоряжения, возлагавшие на него обязанность заняться сперва перевооружением средиземноморского побережья, в особенности Тулона, а затем отправиться в Итальянскую армию в качестве начальника артиллерии.

С этой осады утвердилась репутация Наполеона. Все генералы, народные представители и солдаты, знавшие о мнениях, которые он высказывал на различных советах за три месяца до взятия города, все те, кто были свидетелями его деятельности, предрекали ему ту военную карьеру, которую он потом сделал. Доверием солдат Итальянской армии он заручился уже с этого момента. Дюгоммье, представляя его к чину бригадного генерала, написал в Комитет общественного спасения буквально следующее: «Наградите и выдвиньте этого молодого человека, потому что если по отношению к нему будут неблагодарны, он выдвинется сам собой». В Пиренейской армии Дюгоммье беспрестанно говорил о своем начальнике артиллерии под Тулоном и внушил высокое мнение о нем генералам и офицерам, отправившимся впоследствии из Испанской армии в Италию. Находясь в Перпиньяне, он посылал Наполеону в Ниццу курьеров с известиями об одержанных им победах.


Путь к империи

Очерк операций итальянской армии в 1792–1795 годах

I. Очерк событий, происшедших в Итальянской армии с начала войны и в течение 1792 и 1793 годов, до осады Тулона. – II. Наполеон руководит армией в кампанию 1794 года. Занятие Саорджио, Онелья, перевала Тенде и всего главного хребта Альп (апрель 1794 года). – III. Марш армии через Монтенотте (октябрь 1794 года). – IV. Морские экспедиции. Бой у Ноли (март 1795 года). – V. Наполеон подавляет мятежи в Тулоне. – VI. Он покидает свой пост в Итальянской армии и приезжает в Париж (июнь 1795 года). – VII. Келлерман, потерпев поражение, сосредоточивает свои силы на линии Боргетто (июль 1795 года). – VIII. Битва у Лоано (декабрь 1795 года).

I

Война с первой коалицией началась в 1792 году Генералу Монтескью, командующему Южной армией, была поручена оборона всей границы от Женевы до Антиба. Кампания началась в сентябре. Из своего лагеря у Сесьё он двинулся на Изер, в форт Барро, и в течение нескольких недель занял Шамбери и всю Савойю. Пьемонтцы отступили за Альпы. Генерал-лейтенант Ансельм, командовавший дивизией в 10 000 человек, был назначен оборонять Вар – от Турнусского лагеря около Аржантьерского перевала до Антиба.

Адмирал Трюге с девятью военными кораблями, имея на борту 2000 человек десанта, крейсировал между Антибом и Монако. Вар – плохая оборонительная линия. Французская эскадра угрожала ей с тыла. Это побудило Туринский двор расположить свою армию на оборонительной линии по обратному склону приморских Альп с правым флангом, опирающимся на Вар и его притоки, центром на Лантоска и левым флангом на Ройе, перед Саорджио.

23 сентября генерал Ансельм, узнав от французского адмирала о том, что появление его эскадры перед Ниццей вынудило противника эвакуировать этот город и о начавшемся движении Пьемонтской армии, перешел через Вар во главе 4000 человек, овладел Ниццей, фортом Монтальбан и Вильфраншем, не встретив никакого сопротивления. Оба последние укрепления были полностью оборудованы и снабжены прекрасной артиллерией.

Их гарнизоны попали в плен. Ансельм перешел Вар вброд; на следующий день этот поток вздулся. В течение восьми-десяти дней он оставался в Ницце отрезанным от главных сил своей армии. Противник не обратил внимания на это обстоятельство или не знал, как им воспользоваться. Ансельм продвинул авангард за Скарена, на туринском шоссе. Эскадра направилась в Онелья – порт, принадлежавший сардинскому королю; адмирал предложил коменданту сдаться, но парламентер его был убит.

Десантные войска овладели городом. Генерал Ансельм не сумел поддерживать дисциплину среди войск; его даже обвинили в участии в бесчинствах, на которые жаловался город Ницца; он был отозван.

В начале 1793 года правительство отделило Альпийскую армию от Итальянской, командование которой было вверено генералу Бирону 15 февраля 1793 года. Произошло несколько боев на высотах Скарена, Соспелло, Лантоска. Ими овладевали последовательно армии то одной, то другой сторон; но наконец Соспелло был прочно занят французской армией. Авангард расположился между Соспелло и Брельо, в лагере Бруи.

11 апреля Бирон овладел Лантоска и высотами до Бельведера; он взял много пленных и несколько пушек. Некоторое время спустя он был отозван для командования армией в Вандее; его сменил генерал Брюне. Армия получила подкрепления, после чего она насчитывала 30 000 человек под ружьем. Вместе с войсками, занимавшими гарнизоны в Провансе, с этапными частями и больными численность армии доходила до 68 000 человек.

Противник тоже был усилен пополнениями и отличной австрийской дивизией: он укрепил свои позиции большим числом батарей и фортификационными сооружениями. Его правый фланг примыкал к ютельской позиции, центр располагался перед перевалом Раус, левый фланг – перед Саорджио, крепостью, лежащей по обеим сторонам шоссе из Ниццы в Турин.

Генерал Брюне вполне обоснованно желал овладеть всеми приморскими Альпами, прогнать противника за перевал Тенде и расположить свою армию на время дождей по вершинам Альп. Это сделало бы позицию значительно более сильной и требующей меньше людей для ее обороны. Такой проект был очень разумен; у Брюне было достаточно сил для его выполнения, но отсутствовали военные способности, необходимые для руководства такой серьезной операцией.

8 июня 1793 года он перешел в наступление по всему фронту. Все, что можно было сделать, французские солдаты сделали; все позиции, которыми можно было овладеть, они захватили; но занятые противником позиции Фурш и Раус были неприступны. Брюне упорствовал, возобновив 12 июня наступление, которое принесло славу пьемонтцам и привело к гибели отборных гренадер его армии. Позиции пьемонтцев стали считаться неприступными; они продолжали на них укрепляться.

В августе тулонская измена потребовала выделения части Итальянской армии для формирования осадной армии; но, хотя и ослабленная, Итальянская армия отразила в течение октября все попытки пьемонтцев войти в Прованс, переправившись через Вар. Одна из их дивизий силою в 4000 человек была разбита и почти уничтожена Дюгоммье у Жилетт, и это заставило их вернуться на свои позиции. Брюне, несправедливо обвиненный в измене и в покровительстве марсельскому восстанию, был отдан под суд Парижского революционного трибунала и погиб на эшафоте.

После взятия Тулона Наполеон первые два месяца 1794 года занимался укреплением побережья Средиземного моря. В Ниццу он прибыл в марте и принял здесь главное командование артиллерией. Командующим армией был генерал Дюморбион. Этот генерал, из старых гренадерских капитанов, добился чина полковника, бригадного генерала и дивизионного генерала в кампаниях 1792 и 1793 годов, состоя в Итальянской армии; он знаком был тут со всеми позициями и руководил в июне атакой под командой Брюне.

Этому человеку было шестьдесят лет; прямодушный, лично храбрый, довольно образованный, но страдавший подагрой, а потому не встававший с постели, он целые месяцы проводил не двигаясь. Начальником штаба у него был генерал Готье, начальником административной части – д’Эйсотье, Галлер заведовал финансами и снабжением, генерал Дюжар был помощником начальника артиллерии, полковник Гассенди – начальником парка, генерал Виаль – начальником инженерных войск, генералы Маккар, Даллемань, Массена и другие командовали различными соединениями. Штаб вот уже два года пребывал в десяти лье от передовых постов, в Ницце, где совсем не чувствовалось войны.

II

Начальник артиллерии провел часть марта, знакомясь с занимаемыми армией позициями и изучая бои, происходившие с 1792 года. Несколько дней он провел в Бруи, занятом генералом Маккаром; он убедился в большой прочности позиций противника и в безрассудстве гибельных для французов атак 8 и 12 июня.

В горах повсюду находятся позиции, чрезвычайно сильные сами по себе, и от атаки их следует воздерживаться. Искусство горной войны состоит в том, чтобы занимать позиции или на флангах, или в тылу противника и этим ставить его перед необходимостью либо очистить свою позицию без боя, чтобы занять другую, несколько позади, либо выступить и атаковать вас. В горной войне атаковать невыгодно. Даже в наступательной войне искусство состоит в том, чтобы вести только оборонительные бои, вынуждая противника прибегать к атаке.

Позиции противника были хорошо связаны между собой. Правый фланг был прикрыт хорошо, левый – плохо. С этой стороны местность была значительно более проходима. Наполеон тогда же составил план действий, по которому армия без тяжелых боев овладевала главным хребтом Альп и вынуждала противника оставить такие сильные позиции, как Раус и Фурш.

По этому плану следовало обойти левый фланг противника, переправившись через реки Ройя, Нервия и Таджа, занять гору Танардо, Рокка-Барбона, Танарелло и перехватить шоссе, ведущее в Саорджио, – коммуникационную линию противника, позади холма Марта.


Путь к империи

Онелья служил пристанищем большому числу корсаров. Оттуда они перехватывали коммуникации из Ниццы в Геную; это вредило армии и еще больше – снабжению продовольствием Прованса, где свирепствовал голод. Намеченной операцией заодно разрешалась и эта задача: когда армия взойдет на Монте-Гранде, она будет господствовать над истоками Танаро и всей долиной Онелья; этот город, Ормеа, Гарессио и Лоано перейдут в ее руки.

Таким образом, этот план кампании привел бы к трем значительным результатам: 1) к расположению линии обороны графства Ницца на естественной позиции по главному хребту Альп; 2) к продвижению правого фланга в местность, где горы, будучи значительно менее высокими, предоставляют больше выгод; 3) к прикрытию части генуэзской Ривьеры и уничтожению корсарского притона, мешающего путям сообщения между большим торговым центром Генуей, армией и Марселем.

Не приходилось опасаться, что противник воспользуется разделением французской армии вследствие продвижения ее правого фланга и сам перейдет в наступление. Такое наступление в горной стране опасно только тогда, когда теряют время вместо нанесения решительных контрударов, ибо, опередив врага на несколько переходов, выходишь ему во фланг и тогда противник уже не имеет времени, чтобы начать наступление.

В горной войне заставить противника выйти из своих позиций и атаковать вас – это и значит, как мы уже говорили, действовать искусно и в духе этой войны. Действительно, позиции у Беолетского, Бруисского, Перусского перевалов, может быть, менее сильные, чем позиции пьемонтцев, оказались, однако, чрезвычайно сильными сами по себе. Пьемонтцам не могло помочь их численное превосходство.

Форсировав эти позиции, противник был бы остановлен позициями у перевалов Брау, Кастильоне и Лючерам, также достаточно сильными. Пьемонтцы могли принять решение атаковать позиции горы Танардо и Танарелло сразу после того, как их займут французы, но эти позиции были крепки сами по себе. Тут снова можно было бы применить то же правило горной войны: вынуждать противника вести атаку.

К тому же все французские войска, оставшиеся в Бруисском лагере, могли, перейдя через Ройю и гору Йове, прийти на помощь атакованным. И наконец, операция в направлении на истоки Танаро и на Ормеа была бы сама по себе диверсией, которая удержала бы противника от очень рискованных горных боев и заставила бы его вернуть свою армию на равнину для прикрытия столицы.

Этот план был передан на рассмотрение совета, в котором участвовали два народных представителя – комиссары при армии, генерал Дюморбион, начальник артиллерии, генерал Массена, генерал Виаль – начальник инженерной части, бригадный генерал Рюска, офицер легких войск, уроженец этих гор, прекрасно их знавший. Репутация автора плана помогла избежать большой дискуссии. Все помнили его действия в Тулоне – план был принят.

Имелось одно политическое затруднение: предстояло пройти через территорию Генуэзской республики. Но союзники сами уже сделали это шесть месяцев тому назад, когда 2000 пьемонтцев прошли через генуэзскую территорию для посадки в Онелья при отправке в Тулон. Им дозволялось пройти небольшими невооруженными группами, а они шли все вместе, с оружием в руках и с барабанным боем. Разрешению этого вопроса помог и инцидент с «Ла-Модестом».

Этот фрегат бросил якорь в порту Генуя. 5 октября 1793 года три английских корабля с двумя фрегатами тоже бросили якорь в порту; один английский 74-пушечный корабль встал рядом с «Ла-Модестом». Старший офицер вежливо попросил вахтенного офицера фрегата переставить одну шлюпку, мешавшую маневрировать английскому кораблю. Французы это охотно сделали.

Полчаса спустя английский капитан потребовал от командира «Ла-Модеста» поднять белый флаг, заявляя, что он не знает никакого трехцветного флага. Союзники тогда занимали Тулон. Французский офицер ответил на этот вызов так, как предписывалось честью. Но у англичан были наготове три абордажных мостика. Они перебросили их на фрегат и взяли его на абордаж. В тот же момент они открыли беглый ружейный огонь с палубы и с марсов.

У экипажа «Ла-Модеста» ничего не было подготовлено; часть людей бросилась в воду; англичане преследовали их на шлюпках, некоторых убили, некоторых ранили. Генуэзцы были озлоблены до предела. Дрейк, агент Англии, был освистан, ему угрожали, и он еле избежал больших неприятностей. Дожем в то время был Дориа; сенат извинился, но фрегат возвращен не был. Представители народа в Марселе наложили эмбарго на генуэзские суда.

Они ожидали, что Конвент объявит войну, но Франция и особенно юг ее изнывали от голода: генуэзский флот был необходим для снабжения продовольствием Прованса. Конвент затаил свое раздражение, заявив, что все произошло из-за слабости Генуи и что сношения будут продолжаться, как и прежде. Однако не менее верно и то, что независимость и нейтралитет этой республики были нарушены.

6 апреля дивизия в 14 000 человек, в составе пяти бригад, перешла через реку Ройя и овладела замком Винтимилья. Бригада под командованием Массена двинулась на гору Танардо и заняла здесь позицию. Другая бригада, перейдя через реку Таджа, заняла позицию на Монте-Гранде; три остальные бригады под непосредственным командованием Наполеона двинулись на Онелья и сбили австрийскую дивизию, расположенную на высотах Сант-Агата.

Французский бригадный генерал Брюле был там убит. На следующий день армия вступила в Онелья; здесь она захватила 12 пушек. Население города и долины полностью разбежалось. Еще 12 пушек было захвачено около перевала Сан-Сильвестр. Пьемонтцы хотели вывезти их в Ормеа, но они попали в руки 2-й бригады, выходившей через перевал Меццалуна. Армия двинулась на Понте-ди-Наве. Там стояли остатки австрийской дивизии.

Она была атакована, разбита и сброшена с горы Ариоль в реку Танаро. Крепость Ормеа капитулировала в тот же день; в ней было 400 человек гарнизона, имелся оружейный склад на несколько тысяч ружей и два десятка пушек. Суконная мануфактура, продукцией которой были заполнены склады, помогла одеть армию. На следующий день, 18-го, армия овладела Гарессио, восстановила свои пути сообщения через горы Сан-Бернардо и Рокка-Барбона с Лоано, маленьким городом на берегу моря, принадлежавшим сардинскому королю.

В Пьемонте поднялась сильная тревога. Противник поспешил очистить все склоны Альп, но запоздал и не смог увезти свою артиллерию. Массена из Танарелло вышел на тыловые подступы Саорджио, перехватив, таким образом, шоссе и отрезав отступление противнику позади холма Марта. Саорджио сдался 29 апреля. Этот форт мог бы держаться и дольше: в нем были значительные склады снаряжения и припасов.

8 мая Массена двинулся на Тендский перевал через перевал Арденте, в то время как генерал Маккар атаковал с фронта. Атака удалась. Армия овладела всем главным хребтом приморских Альп. Ее правый фланг, расположенный перед Ормеа, сообщался с Тендским перевалом через перевал Термини и от Тендского перевала занимал цепь Альп до Аржантьерского перевала, где находился крайний пост Альпийской армии. Выполнение этого плана дало 3000–4000 пленных, 60–70 пушек, две крепости и обладание всей системой Альп до первых предгорий Апеннин.

Армия занимала, таким образом, больше половины западной Ривьеры, и, хотя растянулась своим правым флангом на 15 лье, ее позиция стала более крепкой, для ее охраны требовалось меньше войск. Ничто больше не могло препятствовать каботажному плаванию вдоль побережья, между Генуей и Провансом. Потери в армии были невелики. Падение Саорджио и других позиций, о которых так много говорилось и за которые так много пролилось крови, укрепило в армии репутацию Наполеона, и общественное мнение уже требовало назначения его главнокомандующим.

III

Состояние горной артиллерии было улучшено. Подполковник Фотрие, помощник заведующего парком, офицер артиллерийских мастерских, заботливо вникал во все подробности. Трехфунтовые пьемонтские пушки, найденные в ниццком арсенале и в крепостях Ормеа и Саорджио, а также на брошенных противником позициях, были достаточно легки для перевозки вьюком на мулах. Этот калибр, однако, не мог удовлетворить всех нужд.

В Корсиканскую войну (в 1768 году) были сконструированы лафетные полозья и парные оглобли, служившие для перевозки 4-фунтовых пушек вслед за колоннами. Это приспособление пригодилось и для 8– и 12-фунтовых пушек, и для 6-дюймовых гаубиц. Изобрели также горную кузню, приспособленную для перевозки на спине мула. В экспедициях против Онелья, Ормеа и Саорджио артиллерийский парк из 24 пушек следовал в горах с армией. Пушки были очень полезны, особенно по тому моральному воздействию, которое они оказывали на свои войска и на противника.

Пьемонтская армия, расположившаяся на равнинах и на холмистом предгорье Альп, имела между тем все в изобилии. Она отдыхала, пополняла потери и изо дня в день усиливалась прибывавшими новыми австрийскими батальонами, тогда как французская армия, расположенная по гребням главного хребта Альп, на полуокружности протяжением в 60 лье, от Монблана до истоков Танаро, гибла от голода и болезней.

Пути сообщения были трудны, припасы редки и очень дороги. Сильно страдали лошади, а вся материальная часть армии была в плохом состоянии. Высокогорный воздух и плохая вода вызывали много заболеваний. Потери, которые армия несла в госпиталях, за три месяца были не меньше, чем на поле большого сражения; такая оборона была хуже и для финансов, и для людей, чем наступление. Оборона Альп, помимо этих невыгод, имеет еще и другие, скрытые в топографических особенностях этой местности.

Различные части армии, расположенные на этих вершинах, не могут поддерживать одна другую; они разобщены; для того чтобы пройти с правого фланга на левый, нужно 20 дней, тогда как армия, защищающая Пьемонт, располагается в прекрасных равнинах и может в несколько дней сосредоточить свои силы против места, которое она хочет атаковать. Комитет общественного спасения хотел, чтобы армия перешла в наступление.

Наполеон имел по этому поводу в Кольмаре совещание с офицерами Альпийской армии, но соглашение достигнуто не было. Следовало сначала подчинить обе армии одному главнокомандующему. В сентябре одна австрийская дивизия сосредоточилась на реке Бормида. Ее склады были устроены в Дего. Одна английская дивизия должна была высадиться в Вадо, и обеим этим частям армии, соединившись, предстояло занять Савону и принудить Генуэзскую республику, лишенную всяких путей сообщения на море и на суше, к объявлению войны против Франции.

Гавань Вадо заменила собой порт Онелья и стала служить пристанищем для английских крейсеров и морских корсаров. Они прервали торговлю Генуи с Марселем. Начальник артиллерии предложил захватить позиции Сан-Джиакомо[10], Монтенотте и Вадо. Правый фланг армии оказался бы, таким образом, у ворот Генуи. Главнокомандующий Дюморбион отправился туда во главе трех дивизий, в составе 18 000 человек, с 20 горными орудиями.

Наполеон руководил частью армии, которая прошла через перевал Бардинетто и проникла в Монферрат по шоссе, идущему вдоль Бормиды. 4 октября она расположилась на высоте Биестро и 5-го спустилась на равнину. Он надеялся обрушиться на тылы австрийской армии, но та заметила это и начала отступать на Кайро и Дего. Ее энергично преследовал французский авангард под начальством генерала Червони. Канонада продолжалась весь вечер 5 октября; в 10 часов вечера она еще была слышна. Австрийская армия отошла на Акви, бросив склады и пленных и потеряв тысячу человек.


Путь к империи

Генерал Дюморбион не имел ни приказа, ни плана вступления войск в Италию; его кавалерия из-за недостатка фуража находилась на Роне. Начав преследовать противника, он отдалился бы от операционной линии и привлек бы на себя все силы австрийцев и сардинцев. Поэтому ему пришлось удовольствоваться этой разведкой, отойти через Монтенотте на Савону и стать на высотах Вадо, сохранив в долине Савоны одну заставу.

Артиллерия на побережье была расположена таким образом, что могла прикрывать французскую эскадру, стоявшую на этом рейде. Инженеры возвели сильные редуты на высотах Вадо, сообщающиеся дорогами через Сан-Джиакомо, Мелоньо, Сеттепани, Бардинетто, Сан-Бернардо с позициями, расположенными на возвышенностях Танаро.

Такое растяжение правого фланга армии ослабляло ее позицию, но имело и ряд преимуществ: 1) оно позволяло армии господствовать над всей западной Ривьерой и над всем побережьем, а также нарушало связь между австрийской и сардинской армиями и не позволяло им действовать согласованно с английским флотом; 2) оно обеспечивало свободное плавание из Генуи в Марсель, так как, командуя над всеми портами побережья, армия могла выставить батареи для защиты каботажного судоходства; 3) в таком положении армия могла поддерживать сторонников Франции в Генуе и упредить противника под стенами этого города, если бы тот захотел к нему направиться.

Эта операция, расстроившая планы противника и укрепившая нейтралитет Генуи, получила отклик в Италии и подняла там большую тревогу. Аванпосты армии находились, таким образом, в 10 лье от Генуи, а разъезды и дозоры иногда приближались на 3 лье. Конец осени Наполеон употребил на оборудование хороших батарей по побережью от Вадо до Вара, чтобы обеспечить плавание между Генуей и Ниццей. В январе он провел одну ночь на Тендском перевале, откуда с восходом солнца открылся вид на плодородные равнины, о которых он уже мечтал. «Italiam! Italiam!»[11]

В течение зимы он несколько раз ездил в Тулон и Марсель для инспекции арсеналов и береговых батарей. Во время одной из таких поездок в Марселе царило большое возбуждение, и народный представитель Менье высказал ему свои опасения, как бы народные толпы не бросились к пороховым складам и к оружейным магазинам, находившимся в фортах Сен-Никола и Сен-Жан. Эти форты были разрушены народом во время революции. По просьбе этого представителя Наполеон составил проект возведения зубчатой стены, прикрывающей эти форты со стороны города.

План этот был послан в Париж и охарактеризован в Конвенте как контрреволюционный, направленный к восстановлению фортов для использования их против патриотов Марселя. Конвент особым постановлением вызвал начальника артиллерии Марселя. Этим начальником был полковник Сюньи; он отправился в Париж, но при первом же допросе выяснилось, что план составлен не им. Тогда приказ явиться в Конвент был направлен начальнику артиллерии армии.

В те времена террора обвинение было равносильно приговору. Наполеон потратил много усилий, чтобы рассеять подозрения и добиться отмены этого постановления. Это ему все же удалось, ибо начались передвижения противника. Народные представители писали, что его присутствие необходимо в армии, и побудили депутатов департамента Буш-дю-Рон отказаться от своих обвинений.

IV

В течение 1792 и 1793 годов французский флот господствовал на Средиземном море. После взятия Онелья контр-адмирал Трюге стал на якоре в Генуэзском порту, где и пробыл долгое время, и оттуда направил к Неаполю контр-адмирала Латуш-Тревиля с десятью линейными кораблями. Командир порта вышел ему навстречу и предложил пропуск для шести кораблей, заявив, что король не может принять более значительного числа кораблей, не нарушив своего нейтралитета.

Адмирал обошелся без разрешения, бросил якорь перед окнами дворца и 16 декабря 1792 года отправил на берег гражданина Бельвилля, который в мундире национальной гвардии был представлен королю кавалером Актоном.

Он передал письмо контр-адмирала, в котором содержались следующие требования: 1) король должен заявить о своем нейтралитете; 2) он должен дезавуировать ноту своего посланника в Константинополе, в которой предлагалось Порте не принимать г-на Семонвилля в качестве французского посла. Он добился всего, что требовал: Неаполитанский двор счел для себя за большое счастье, что так дешево отделался от этого неприятного визита.

В январе 1793 года адмирал Трюге вышел из Генуи и стал на якоре в порту Аяччо, на острове Корсика. Там к нему присоединился транспорт с 4000 марсельцами, и он взял на суда 2000 человек линейных войск, которые Паоли, командир 23-й дивизии, передал в его распоряжение.

С этими войсками он отправился к островам Сен-Пьер и овладел ими, оставил гарнизон в форту и бросил якорь 12 февраля перед Кальяри, столицей Сардинии. В тот же самый день 800 человек под начальством полковника Цезаря Колонна отплыли из Бонифачо в сопровождении корвета и предприняли контратаку в северной части Сардинии. Об этой экспедиции было известно уже шесть месяцев, и сардинцы к ней приготовились.

Они встретили ружейными выстрелами парламентера, которого адмирал послал требовать сдачи Кальяри. Началась бомбардировка, и она еще продолжалась, когда к адмиральской эскадре прибыл, наконец, из Ниццы конвой с десантными войсками, которые составляла знаменитая марсельская фаланга, численностью около 3200 человек.

Немедленно был высажен десант. Тем временем контр-адмирал Латуш-Тревиль присоединился к эскадре со своими десятью кораблями. Все обещало полный успех, но ничто не смогло предотвратить поражения марсельской фаланги; прежде всего, она отказалась штурмовать днем важную позицию, господствовавшую над городом. Ночью же одни колонны открыли огонь по другим, беспорядок достиг предела и отовсюду послышались крики об измене.

Генерал Каза-Бьянка упрашивал адмирала вернуть войска на корабли; пришлось уступить. С помощью бомбардировки эскадра достигла довольно значительных результатов, но потеряла корабль «Леопард», который сел на мель, подойдя слишком близко к вражеским батареям. Поскольку экспедиция закончилась провалом, адмирал вернул в Италию различные вверенные ему части и ограничился тем, что прочно занял острова Сен-Пьер, эту столь важную промежуточную базу.

В связи с объявлением войны Англии и Испании он получил приказ вернуться в Тулон и отказаться, таким образом, от второй цели своей экспедиции, которая состояла в походе к Константинополю, для укрепления союза Порты с Францией и оказания воздействия на Россию. Марсельские войска были набраны наспех и руководимы клубами; во всех дружественных и нейтральных странах, где они высаживались, эти войска развертывали террор – всюду искали аристократов или священников, жаждали крови и преступлений.

Экипажи кораблей эскадры были полностью укомплектованы опытными матросами, но они постоянно митинговали и были заняты составлением и подписанием петиций, из-за чего на каждом корабле царила ужасающая анархия. Генерал Каза-Бьянка, командовавший десантом, был человеком очень храбрым; он отличился при завоевании Савойи, но не имел опыта как главнокомандующий; к тому же у него были плохие войска и вовсе не было штаба. Он не мог достигнуть успеха. Это тот самый, который потом стал сенатором.


Путь к империи

Путь к империи

С марта 1793 года, когда Испания объявила войну Франции, соединенный англо-испанский флот господствовал в Средиземном море и крейсировал у генуэзского и прованского побережья. Тулонская измена уничтожила французский Средиземноморский флот. При обратном занятии города там оказалось только 18 судов и уцелела часть складов.

Испанский флот, недовольный англичанами, возвратился в свои порты. В 1794 году контр-адмирал Мартен с десятью судами вышел из Тулона в открытое море; преследуемый более сильной английской эскадрой, он стал на якоре в заливе Жуан, где начальником артиллерии были оборудованы сильные батареи, чтобы прикрыть его с суши. Спустя некоторое время адмирал воспользовался попутным ветром и ушел в Тулон. Эта эскадра осенью пополнилась судами, вышедшими из тулонского арсенала.

В начале 1795 года английский адмирал Хотхэм с 15 кораблями, в том числе четырьмя трехпалубными и двумя неаполитанскими, крейсировал между Корсикой и Италией. Адмирал Мартен, имея эскадру в 16 военных кораблей и 100 транспортов с десантом в 10 000 человек, стоял на рейде Тулона. Мнения о назначении этих сил были различны, пока не прибыл член Конвента Летурнер (от департамента Ламанш), снабженный чрезвычайными полномочиями.

Он объявил, что намерением Комитета общественного спасения является занять Рим, чтобы наказать тамошний двор за оскорбления, которые им ежедневно наносились, и отомстить за смерть Бассвилля. Бассвилль, французский агент при папе, в 1792 году надел трехцветную кокарду, так же как и французские художники, находившиеся при академии. Большое число французских эмигрантов, живших в этой столице, подстрекали народ. 3 января 1793 года чернь забросала на прогулке камнями карету Бассвилля.

Его кучер свернул в сторону и увез Бассвилля домой. Двери дома были взломаны. Бассвилль получил штыковую рану в низ живота. Его поволокли по улицам в одной рубашке с вывалившимися внутренностями в руках и, наконец, бросили в гауптвахте на походную кровать, где он скончался на следующий день.

Испанский посол Азара, пытавшийся вступиться за французских художников, сам подвергся опасности.

Это убийство возмутило всю Францию. Наступил момент отплатить за него, высадившись в устье Тибра и овладев Римом, где было много приверженцев Франции. В феврале 1795 года в Тулоне был собран военный совет с целью высказать соображения о способах выполнения этого плана. Наполеон сказал, что эта экспедиция поставила бы под угрозу Итальянскую армию и окончилась бы поражением. Если все-таки намерены ее предпринять, то следовало бы одновременно захватить гору Аржентаро, Орбителло и крепость Чивита-Веккио и там высадить армию; ему казалось слишком мало 10 000 человек для нанесения такого удара.

К тому же без кавалерии делать это было нельзя. Нужно было взять на эскадру по меньшей мере 1500 лошадей для егерей или гусар, а это вместе с 500 артиллерийскими и штабными лошадьми значительно увеличило бы конвой. Армия, едва высадившись, была бы принуждена драться против 25 000—30 000 неаполитанцев, в том числе 5000 человек хорошей кавалерии. Ей также пришлось бы опасаться и австрийской дивизии, которая поспешила бы к ней из Ломбардии.

Армии нельзя было рассчитывать на приверженцев в Риме, потому что эта операция долго продолжаться не могла. Отомстив за кровь Бассвилля и наложив контрибуцию на город, армия должна была бы вновь погрузиться на суда. Даже при господстве на море такая операция, предпринятая лишь с 10 000 человек, была бы рискованна; без такого господства армия обрекалась на верную гибель. Это означало, что французская эскадра должна сперва выйти одна, разбить английскую эскадру и изгнать ее из Средиземного моря.

После этого выйдет и конвой. Вслед за высадкой десанта эскадра и транспортные суда отправятся к Неаполю, чтобы тревожить тамошний двор и заставить его использовать свои силы только для защиты собственных границ. Народный представитель был особенно недоволен тем, что начальник артиллерии официально не одобрил его предложения, поскольку к мнению последнего присоединились и другие генералы.

Моряки заявили, что для эскадры опасно, если транспорты выйдут в открытое море, пока в этих местах крейсирует неприятельский флот. Было решено, чтобы контр-адмирал Мартен вышел в море один и прогнал англичан.

Он отплыл 1 марта. Прибыв к Сен-Флорану, он захватил английский 74-пушечный корабль «Бервик», выходивший с этого рейда. Французская и английская эскадры встретились 8-го в Ливорнском канале. При виде противника решительность Летурнера ослабела: он приказал отступать. Английский флот, в свою очередь, начал тогда преследование.

13-го обе эскадры были на траверсе мыса Ноли – генуэзская Ривьера. Ночью 74-пушечный корабль «Меркурий» и трехпалубный «Санкюлот» отделились от эскадры. На следующий день с рассветом «Са Ира» – 74-пушечный корабль, – лишившись мачты от столкновения с кораблем «Виктуар», потерял управление; «Сенсер» взял его на буксир. Оба флота были равны по числу кораблей, но не по силе; французская эскадра в 15 судов уменьшилась до 13, из которых не было ни одного трехпалубного.

Английская эскадра из 13 судов имела четыре трехпалубных. Французская эскадра продолжала отступать, но не смогла избежать двух столкновений: «Сенсер» и «Са Ира» сражались против одного трехпалубного и двух 74-пушечных английских кораблей. «Тоннан», «Дюкен» и «Виктуар» вели бой весь день; остальные корабли французской линии не сражались. После упорного сопротивления «Сенсер» и «Са Ира» были захвачены.

Эскадра стала на якорь у Иерских островов, куда подошли и «Санкюлот» с «Меркурием». «Са Ира» затонул на рейде Специи. Английский трехпалубный корабль «Илластриоз» затонул после боя. Таким образом, каждая из сторон потеряла по два корабля. Это был первый в ту войну бой на Средиземном море между двумя нациями. Следует думать, что если бы французская эскадра провела бой в Ливорнском канале, она сумела бы поддержать честь знамени.

Но это событие оказалось весьма удачным для республики. В случае успеха английские корабли ушли бы в Гибралтар, а наш конвой вышел бы в море. Эта плохо рассчитанная и лишенная разумной цели экспедиция могла иметь только самый печальный исход. Войска высадились и были отправлены в Ниццу, где очень пригодились два месяца спустя для обороны границы этого графства против атак австрийского генерала Девенса.

Эта затея стоила нескольких миллионов, но имела важные результаты. Великий герцог Тосканский признал республику и в качестве посла отправил в Париж графа Карлетти. Конвент принял его 14 марта 1795 года. Венецианская республика, отказавшаяся войти в коалицию и принявшая французского агента, назначила своим послом знатное лицо Квирини. Назначение его состоялось 14 марта. Генуя укрепилась в соблюдении нейтралитета.

Неаполитанский король вступил в коалицию, как только английская и испанская эскадры приобрели господство на Средиземном море; он во многом содействовал обороне Тулона. Но этот государь, так же как Рим, король Сардинский, герцоги Моденский и Пармский, должен был склониться перед мощью республики в кампанию 1796 года.

V

С 9 термидора (27 июля 1794 года) юг Франции был в большом возбуждении. Марсельский революционный трибунал отправил на эшафот весь именитый торговый люд этого города. Якобинцы из народных клубов еще удерживали власть; они оплакивали гибель Горы и возмущались действовавшими тогда умеренными законами. С другой стороны, волновались остатки партии секций[12], хотя и ослабленной эмиграцией и всякого рода потерями; эту партию вдохновляла жажда мести.

Население Тулона, все рабочие арсенала, экипажи эскадры шли за якобинцами; они с неудовольствием взирали на народных представителей Марьетта и Камбона, которых обвиняли в принадлежности к партии реакционеров. В этой обстановке один французский корабль привел в Тулон захваченное испанское судно. На нем было человек двадцать эмигрантов, главным образом членов семейства Шабрийян.

Произошли шумные собрания в арсенале и на улицах: толпа бросилась к тюрьмам, чтобы перерезать этих несчастных. Народные представители отправились в арсенал; они держали речи и в зале, где собрались офицеры из администрации, и в мастерских среди рабочих, обещая в 24 часа предать эмигрантов суду чрезвычайной комиссии. Но так как они сами были под подозрением, то их речи были дурно истолкованы.

Кто-то произнес во всеуслышание: «На фонарь покровителей эмигрантов!» День был почти на исходе; начинали зажигать фонари. Шум становился ужасающим, толпа – все более неспокойной. Спешно прибыла национальная гвардия, но ее оттеснили. В это время начальник артиллерии заметил среди организаторов беспорядков нескольких канониров, служивших под его начальством при осаде Тулона. Он взобрался на помост; канониры заставили отнестись с уважением к своему генералу и соблюдать тишину.

Ему удалось произвести выгодное впечатление и успокоить страсти слепой толпы. Народные представители вышли из арсенала целыми и невредимыми. Но еще больший беспорядок царил на улицах. У ворот тюрем сопротивление стражи начинало ослабевать; он туда отправился; напор толпы удалось сдержать. Он пообещал, что на следующий день с рассветом эмигранты будут доставлены в суд и судимы.

Было бы, однако, нелегко доказать то, что было очевидно, а именно что поступки эмигрантов не подпадали под действие закона, ибо они не нарушили запрета возвращаться на родину. Ночью он распорядился усадить их в зарядные ящики и вывезти за город под видом артиллерийского транспорта. На Иерском рейде их ожидало судно, на которое они взошли и были таким образом спасены.

Брожение в Тулоне возрастало все более и более, и, наконец, 30 мая чернь взялась за оружие и подняла восстание. Народные представители, находившиеся в городе, частью были арестованы, частью бежали. Но в Марселе народные представители одержали верх и двинулись против Тулона. Тулонцы вышли к ним навстречу с 3000 человек и двумя пушками. На высотах Кюж произошел бой. Победа клонилась на сторону тулонцев, пока не прибыл генерал Пакто с линейными войсками. Несколько дней спустя Тулон покорился. Эти события произошли через месяц после того, как Наполеон покинул Прованс.

VI

Правительственными комитетами был составлен список генералов, которые должны были быть назначены на должности в кампанию 1795 года. Большое число офицеров, удаленных из армии с конца 1792 года и в 1793–1794 годах, были взяты на службу. Оказалось много артиллерийских генералов, которых нельзя было никуда назначить. Наполеону тогда исполнилось двадцать пять лет, он был самый молодой из всех.

Его занесли в список пехотных генералов, с правом перевода в артиллерию, когда откроется вакансия. Он был принужден покинуть Итальянскую армию, когда Келлерман только что принял над ней командование. Он совещался с этим генералом в Марселе, сообщил ему все, что тот желал, и отправился в Париж. В Шатильон-сюр-Сен, у отца капитана Мармона, своего адъютанта, он узнал о событиях 1 прериаля и решил переждать там несколько дней, пока в столице не восстановится спокойствие.

Прибыв в Париж, Наполеон представился Обри, члену Комитета общественного спасения, который делал доклады о военных кадрах. Наполеон уведомил его, что он командовал артиллерией при осаде Тулона и в Итальянской армии в течение двух лет, организовывал береговую оборону Средиземного моря и что ему тяжело бросить род войск, в котором он служит с юности. Обри возразил, что артиллерийских генералов очень много, что он самый младший и как только будет вакансия, его призовут.

Но сам Обри еще за полгода до этого был капитаном артиллерии; он не воевал с начала революции и все же записал себя дивизионным генералом, инспектором артиллерии. Несколько дней спустя Комитет общественного спасения дал Наполеону приказ отправиться в Вандейскую армию для командования пехотной бригадой; в ответ он подал прошение об отставке.

Между тем деятельность Обри вызывала много нареканий; перемещенные офицеры толпами стекались в Париж; многие из них были выдающимися людьми, но большинство не имело никаких достоинств и выдвинулось через клубы; но все они, зная, что репутация Наполеона ничем не запятнана, в своих жалобах и петициях называли его как жертву несправедливости и пристрастности Обри.

Спустя восемь дней после того, как Наполеон подал в отставку, и в то время, как он ожидал ответа из Комитета общественного спасения, Келлерман был разбит, потерял свою позицию у Сан-Джиакомо и написал, что, если ему срочно не помогут, он будет вынужден оставить даже Ниццу. Поднялась большая тревога. Комитет общественного спасения вызвал всех депутатов, побывавших в Итальянской армии, чтобы получить от них сведения.

Все они единодушно назвали Наполеона как лучшего знатока позиций, занимаемых армией, и как более всех способного указать, что следует предпринять. Он получил распоряжение явиться в Комитет и участвовал в ряде совещаний с Сийесом и Дульсе-Понтекуланом, Летурнером и Жаном Дебри. Он составил инструкции, которые были одобрены Комитетом. Он был назначен, специальным декретом, бригадным генералом артиллерии для особых поручений по руководству военными операциями, впредь до дальнейших распоряжений. Именно в этой должности он провел два или три месяца до 13 вандемьера.

VII

19 мая 1795 года Келлерман принял командование Итальянской армией. Она была тогда на позициях, куда поставил ее Наполеон в октябре предыдущего года после боя у Кайро. Позиции эти были следующие: левый фланг (5000 человек) тянулся от Аржантьерского до Сабионского перевала; центр под командованием генерала Маккара в составе 8000 человек занимал Сабионский перевал, Тендский перевал, Монте-Бернар, Танарелло; правый фланг занимал перевал Термини, высоты Ормеа, перевалы Сан-Бернардо, Бардинетто, Сеттепани, Мелоньо, Сан-Джиакомо, Мадона, Вадо; он состоял из 25 000 человек под начальством дивизионных генералов Серюрье, Лагарпа и Массена.

Венский двор был сильно встревожен исходом боя у Кайро и диспозицией, которая была принята французской армией в конце 1794 года. Эта армия угрожала Генуе, потеря которой дала бы ей возможность пройти в Миланскую область. Придворный военный совет сосредоточил для кампании 1795 года под командованием генерала Девенса армию в 30 000 австрийцев для действий совместно с пьемонтской армией.

Английская эскадра крейсировала у побережий Савоны и Вадо для содействия операциям австрийского генерала, перенесшего свою главную квартиру последовательно в Акви и в Дего, а оттуда двинувшегося на савонские возвышенности, которыми он и овладел 23-го; здесь он вошел в связь с английской эскадрой.

Генерал Девенс разделил свою армию на три корпуса, которые покинули горы 23 июня. Правый, состоявший из пяти колонн, атаковал левый французский фланг от перевала Термини до высот Ормеа; центральный – двинулся тремя главными колоннами, которые затем разделились на много меньших, и атаковал все позиции от Бардинетто до Сан-Джиакомо; левый – атаковал правый фланг на позициях у Вадо.

25-го и 26-го повсюду шел ожесточенный бой; французская армия сохранила свои позиции, кроме Мелоньского редута, перевала Спинардо и Сан-Джиакомского хребта. Владея Мелоньским редутом, противник угрожал центру армии. Эта позиция была удалена от Финале – на морском побережье – только на два лье. 27-го Келлерман, чувствуя всю важность возвращения ее, приказал атаковать, но потерпел неудачу. 28-го он начал отступление, очистил Сан-Джиакомо, Вадо, Финале и занял временную позицию; наконец, 7 июля, получив приказы Комитета общественного спасения в ответ на его донесения от 24, 25, 26, 27 и 28 июня, он тотчас же занял позицию Боргетто.

Келлерман был доблестным солдатом, чрезвычайно энергичным, имел много ценных качеств, но был совершенно лишен способностей, необходимых для главнокомандующего. Во время этой войны он делал только ошибки. Комитет послал ему замечания:

«Армия в 1794 году не растягивалась дальше высот Танаро и протянула свой правый фланг через Бардинетто, Мелоньо, Сан-Джиакомо только для того, чтобы помешать австрийской армии установить связь с английской эскадрой и чтобы поспешить на помощь Генуе, если противник пойдет на этот город морем или через Бокеттский перевал.

Армия занимала Вадо не как оборонительную, но как наступательную позицию, чтобы было больше возможностей напасть на противника, если он покажется на Ривьере. Как только австрийцы двинулись на Савону, армия должна была тотчас же выступить и завязать бой, помешав им овладеть этим городом, и перехватить пути сообщения с Генуей.

Поскольку же она этого не смогла сделать, то: 1) ей следовало очистить Вадо для того, чтобы опереться своим правым флангом на Сан-Джиакомо; 2) когда же вследствие результатов боя 25 числа противник овладел Мелоньо и гребнем Сан-Джиакомо, ей следовало ночью, воспользовавшись успехом, которого добился на ее правом фланге генерал Лагарп, эвакуировать Вадо и использовать войска Лагарпа для усиления атаки на Сан-Джиакомо и Мелоньо; эта атака увенчалась бы полным успехом; 3) когда 27 числа Келлерман решился атаковать Мелоньо, было еще время подтянуть правый фланг так, чтобы этот фланг принял участие в атаке, использовав при этом новые преимущества, которых он добился 26-го в бою против левого фланга противника. Этот маневр еще мог обеспечить победу».

Эти замечания, написанные рукою мастера, очень изумили штаб, который, однако, скоро догадался, кем они были продиктованы.

На западной Ривьере имеются для прикрытия графства Ницца и преграждения доступа на самую Ривьеру три линии, примыкающие правым флангом к морю и левым – к главному хребту гор. Первой линией является линия Боргетто, второй – линия Монте-Гранде, третей – линия Таджа. Наполеоном задолго до этого были обследованы эти три линии в сопровождении помощника бригадного генерала Сент-Илера, доблестного и отличного офицера, покрывшего себя затем славой в ста сражениях и погибшего дивизионным генералом на полях Эсслинга.

Линия Боргетто правым флангом примыкала к морю, у деревни Боргетто, в одном лье от Лоано, оканчиваясь холмом, господствующим над всей долиной Лоано, а левым – примыкала к отдельно стоящей большой скале. Массена распорядился соорудить на этой скале редут, который в армии был назван Малый Гибралтар, в память о форте Мюрграв в Тулоне; редут был напротив Шан-де-Претра. Оттуда коммуникации шли по обрывистым горам до высот, господствующих над Ормеа, Лоано и Рокка-Барбона. Горы Сан-Бернардо и Гарессио находились вне этой линии и, естественно, принадлежали противнику, но Ормеа был защищен от него.

Эта линия чрезвычайно сильна. Протяжение ее 5–6 лье, но почти повсюду она недоступна. Атаковать ее можно только через Сукарелльский проход, где имеется одноименный замок, который подготовили к бою. Это был прекрасный боевой участок. В течение июля, августа и сентября Девенс несколько раз намеревался атаковать эту линию, но ни разу не рискнул сделать это серьезно. От Сукарелло линия уклоняется к Альбенге, проходя позади небольшого ручейка Арозойя: это надежная позиция на случай, если часть линии от Сукарелло до Боргетто будет форсирована.

Позиция Монте-Гранде, опирающаяся на перевалы Пиццо и Меццалуна и примыкающая к морю позади Сан-Лоренцо, является линией значительно менее хорошей, но все-таки очень сильной. Та линия, которая опирается правым флангом на устье реки Таджа, центром на Монте-Сеппо и левым флангом на Монте-Танардо и Ардентский перевал, откуда сообщается с Тендским перевалом, является менее сильной, чем линия Боргетто, но более сильной, чем линия Монте-Гранде.

Первая линия прикрывает Онелья и все позиции Ривьеры от Онелья до Боргетто. Вторая линия прикрывает Онелья и Ормеа и все выходы из долины Танаро. Третья прикрывает всю часть западной Ривьеры от Онелья до Сан-Ремо. Особенностью этой линии является то, что она защищает Сан-Ремо, и в случае необходимости этот город можно оставить и опереться на Оспиталетто, между ним и Бордигера, образовав таким образом другую, не менее надежную линию. Противник может обойти первую линию через долину Танаро и, овладев Монте-Ариоло, угрожать затем нападением на Монте-Гранде и на Онелья, но Ормеа и Монте-Ариоло настолько близки от линии, что резервы могут служить для обороны и этих позиций.

Ее можно обойти также через Тендский перевал, но это повело бы к изменению театра военных действий. Противник не смог бы произвести таких больших передвижений без того, чтобы об этом не стало известным, а тогда его можно было бы атаковать на марше и уничтожить войска, оставленные им перед линией Боргетто. Вторая линия и особенно третья имеют то преимущество, что их нельзя обойти по долине Танаро, которая находится вне их.

Они примыкают к Ардентскому перевалу, вплоть до Тендского. Перевалы Арденте и Танардо не только содействуют обороне Тендского перевала, но даже в случае если Тендский перевал будет форсирован, все равно перехватывают перед ущельем Саорджио дорогу, ведущую в Ниццу. Следовательно, если даже принять во внимание оборону только графства Ницца, то линию Таджа нужно счесть за лучшую из всех потому, что она позволяет сосредоточить все войска в недалеком расстоянии от Тендского перевала и оборонять его.

VIII

Правительство решило, что командование Итальянской армией не под силу Келлерману. В сентябре оно отправило его командовать Альпийской армией и вверило Итальянскую армию генералу Шереру, бывшему главнокомандующему армией Восточных Пиренеев, ставшей ненужной в результате заключения мира с Испанией.

Шерер привел в Италию подкрепление из двух хороших дивизий. Австрийская армия также была усилена. Она не оправдала в кампанию 1795 года надежд, возлагавшихся на нее двором, но все же достигла важных успехов: овладела Сан-Джиакомской позицией и позицией Вадо, отрезала Геную и установила связь с английской эскадрой. В начале ноября французская армия занимала пятью дивизиями все ту же линию Боргетто: одна, под начальством генерала Серюрье, была в Ормеа, две дивизии, под начальством генералов Массена и Лагарпа, были в Сукарелло и в Кастель-Веккио, а две под начальством генералов Ожеро и Соре – около Боргетто.

В строю было 35 000—36 000 человек. Главная квартира австрийской армии была в Финале. Правый фланг армии, состоявший из пьемонтцев, находился в Гарессио; центр, под начальством Аржанто, – в Рокка-Барбона, а левый фланг, целиком состоявший из австрийцев, – перед Лоано, где было возведено много редутов для обороны равнины. В строю было 45 000 человек.

Осенние заболевания причинили ей, так же как и армии пьемонтской, значительные потери. Французской армии приходилось трудно. Наступившая осень побуждала к занятию зимних квартир. Шерер решился рискнуть на сражение, которое восстановило бы связь с Генуей и вынудило бы противника зимовать по ту сторону гор.

21 ноября вечером Массена перешел в наступление со своей дивизией и дивизией Лагарпа. На рассвете он атаковал неприятельский центр, расположенный в Рокка-Барбона, сбил его, преследовал по пятам, сбросил в Бормиду, овладел Мелоньо и закончил день, выставив авангард на высотах Сан-Джиакомо. 22-го на рассвете Серюрье вступил в перестрелку с правым флангом противника и сковал всю пьемонтскую армию.

Ожеро повел наступление через Боргетто, атаковал левый фланг противника и овладел всем его расположением. Противник быстро отошел на Финале и поспешно продолжал отступление на Савону, когда увидел, что Массена уже занимает сан-джиакомские высоты. Серюрье, сковавший своими маневрами вдвое превосходящего противника, не неся при этом больших потерь, был усилен 23-го двумя бригадами. 24-го он предпринял серьезную атаку и отбросил пьемонтскую армию в укрепленный лагерь Чева.

Армии австрийская и сардинская понесли очень чувствительные потери. Они оставили большую часть своей артиллерии, склады, обозы и 4000 пленных. Французская армия в этот день покрыла себя славой. Австрийская армия покинула всю генуэзскую Ривьеру и ушла на зимние квартиры на другую сторону Апеннин. Та и другая армии перешли на зимние квартиры. Коммуникации французов стали свободны. Главная квартира возвратилась в Ниццу. Так закончился 1795 год.


Путь к империи

Главы из описания Итальянской кампании 1796–1797 гг.

Глава I[13]. Состояние различных итальянских государств в 1796 г.

Сардинский король владел Савойей, графством Ницца, Пьемонтом и Монферратом. Савойя и графство Ницца были у него отняты в кампании 1792, 1793, 1794 и 1795 годах, и французская армия заняла главный хребет Альп. Пьемонт и Монферрат, лежащие между рекой Тичино, пармскими владениями, Генуэзской республикой и Альпами, были населены 2 миллионами человек, так что число подданных сардинского короля достигало 3 миллионов, включая сюда 500 000 сардинцев, 400 000 савойцев и жителей Ниццского графства.

В мирное время армия сардинского короля насчитывала 25 000 человек. Его доходы были равны 25 миллионам. Во время кампании 1796 года его армия с помощью английских субсидий и при чрезвычайном напряжении всех сил достигла 60 000 человек. Это были национальные войска, закаленные в долгой войне. Крепости Брунетто, Суза, Фенестрелла, Бар, Тортона, Кераско, Алессандрия и Турин были в отличном состоянии, хорошо вооружены и полностью снабжены припасами.

Эти крепости, расположенные у всех горных перевалов, позволяли считать данную границу неприступной. Генуэзская республика, к югу от Пьемонта, состоявшая из западной Ривьеры, с побережьем в 30 лье, и из восточной, с побережьем в 25 лье, насчитывала 500 000 жителей. Она держала под ружьем только 4000 человек, но в случае нужды все генуэзские граждане становились солдатами, а кроме того, призывались 8000—10 000 человек из императорских поместий и долин Фонтана-Буона. Небольшая крепость Гави обороняла Бокеттский перевал.

Республика Лукка, небольшая страна, расположенная вдоль Тосканского моря, имела 140 000 человек населения и 2 миллиона дохода. Герцогства Парма, Пьяченца и Гуасталла имели 500 000 жителей. Они граничили с Генуэзской республикой, рекой По и владениями Модены. Военные силы составляли 3000 человек, и доход был 4 миллиона.

Австрийская Ломбардия, отделенная от владений сардинского короля рекой Тичино, от Швейцарии – Альпами, от герцогства Пармского – рекой По и граничащая на востоке с владениями Венецианской республики, имела население в 1 200 000 человек. Главным городом ее был Милан; его цитадель была в хорошем состоянии.

Эта часть Италии, принадлежащая Австрии, не имела вооруженных сил и даже платила налог за освобождение от рекрутских наборов. В Австрии имелся только один полк из итальянцев – полк Страсольдо. Павия, Милан, Комо, Лоди, Кремона и Мантуя составляли отдельные провинции Ломбардии. Укрепления Пиццигетоне на Адде были в плохом состоянии. Мантуя, хотя и запущенная, была хорошей крепостью.

Венецианская республика имела к западу от себя австрийскую Ломбардию, к северу – Кадорские Альпы, отделявшие Тироль от Каринтии, к востоку – Каринтию, Карниоль, Истрию и Далмацию. Ее население состояло из 3 миллионов человек. Она могла выставить армию в 50 000 человек. Ее флот господствовал в Адриатическом море.

У нее имелось 13 полков из словенцев; это были хорошие солдаты. Бергамо, Брешиа, Кремона, Полезино, Верона, Виченца, Фельтре, Беллуно, Падуя, Бассано, Тревиза, Фриуль были ее владениями на правом берегу Изонцо; Истрия и Далмация составляли ее владения на Адриатическом побережье.

Великое герцогство Модена состояло из герцогств Реджио, Модена и Мирандола. Оно граничило с рекой По, с герцогством Пармским, легатством Болонским и Тосканскими Апеннинами. Им управлял последний отпрыск дома Эсте. Наследницей была его дочь, жена эрцгерцога Фердинанда Австрийского. Герцог Моденский был настоящим австрийцем. Войска у него имелось 6000 человек, были арсенал, артиллерийский склад и богатая казна.

Население его владений превышало 400 000 человек. Тоскана, ограниченная Средиземным морем, Апеннинами, республиками Генуэзской и Луккской и владениями папы, имела 1 миллион населения. Там царствовал эрцгерцог Фердинанд, брат императора. Войска у него было 6000 человек, доходы равнялись 15 миллионам франков.

Важным торговым портом был Ливорно. Великий герцог Тосканский признал Французскую республику в 1795 году; он придерживался нейтралитета и был в мире со всеми. Тоскана и Венецианская республика были единственными итальянскими державами, пребывавшими в мире с Францией. Папские владения граничили с рекой По, Тосканой, Адриатическим и Средиземным морями и Неаполитанским королевством.

Их население было равно 2 500 000 человек, из которых в трех легатствах – Болонском, Феррарском и Романьском – было 900 000 человек, в Комарке и вотчине Святого Петра, включая сюда и Рим, – 1 600 000 человек. Анкона, порт на Адриатическом море, была плохо укреплена. Чивита-Веккио, порт на Средиземном море, был укреплен как следует.

Папа имел армию в 4000 или 5000 человек. Неаполитанское королевство, граничащее с папскими владениями и с морем, имело население в 6 миллионов человек, из которых 4 500 000 на континенте и 1 500 000 на Сицилии. Неаполитанская армия состояла из 60 000 человек, кавалерия была превосходна. Флот состоял из трех линейных кораблей и нескольких фрегатов.

Корсика принадлежала Франции с середины прошлого столетия. Ее население равнялось 180 000 человек; в то время Корсика была под властью Англии. Остров Мальта имел население в 100 000 человек; им владел орден Мальтийских рыцарей[14]. Таким образом, в войсках итальянских держав было под ружьем 160 000 человек. Это количество можно было легко увеличить до 300 000 человек. Итальянская армия была более сильна пехотой, чем кавалерией. За исключением пьемонтцев и словенцев, ее солдаты не представляли большой ценности.


Путь к империи

Глава II. Сражение у Монтенотте

I. План кампании. – II. Состояние армий. – III. Прибытие Наполеона в Ниццу (27 марта 1796 года). – IV. Сражение у Монтенотте (12 апреля). – V. Сражение у Миллезимо (14 апреля). – VI. Бой у Дего (15 апреля). – VII. Бой у Сан-Микеле (19 апреля). Сражение у Мондови (22 апреля). – VIII. Перемирие в Кераско (28 апреля). – IX. Следовало ли переправляться через По и удаляться еще более от Франции? – X. Адъютант Мюрат проходит через Пьемонт и привозит в Париж известие о победах армии.

I

Сардинский король, прозванный по своему географическому и военному положению «привратником Альп», имел в 1796 году крепости у всех ведущих в Пьемонт перевалов. Чтобы проникнуть в Италию через Альпы, нужно было овладеть одной или несколькими из этих крепостей. Дороги не позволяли везти с собой осадную артиллерию. Горы покрыты снегом три четверти года, и осаде крепостей можно было уделить только очень короткое время.

У Наполеона зародилась мысль обойти все Альпы и вступить в Италию через такое место, где эти высокие горы обрывались и где начинались Апеннины. Монблан является самой высокой точкой Альп, откуда цепь этих гор идет, понижаясь, к побережью Адриатического моря, а также к побережью Средиземного моря до горы Сан-Джиакомо, где они заканчиваются и где начинаются Апеннины, постепенно поднимающиеся к горе Велико у Рима.

Гора Сан-Джиакомо, следовательно, является самой низкой точкой Альп и Апеннин – и тем местом, где оканчиваются одни и начинаются другие. Савона, морской порт и крепость, была расположена так удачно, что могла служить складочным местом и опорным пунктом для армии. От этого города до Мадоны 3 мили. Туда вело шоссе. От Мадоны до Каркаре 6 миль. Эту дорогу можно было сделать проходимой для артиллерии в несколько дней.

В Каркаре имелись колесные дороги, ведущие в глубь Пьемонта и Монферрата. Это место было единственным, по которому можно было войти в Италию, не встречая гор. Повышение местности здесь настолько незначительное, что впоследствии, во времена империи, возник проект построить канал для соединения Адриатического моря со Средиземным по рекам По, Танаро, Бормида и по системе шлюзов от Бормиды до Савоны. Проникая в Италию через Савону, Кадибону, Каркаре и Бормиду, можно было рассчитывать отделить сардинскую армию от австрийской, потому что это создавало одинаковую угрозу Ломбардии и Пьемонту. Можно было двинуться как на Милан, так и на Турин. Пьемонтцам было выгоднее прикрывать Турин, австрийцам же – Милан.

II

Неприятельскими войсками командовал генерал Болье, отличный офицер, получивший известность в кампаниях на севере. Войска были снабжены всем, что могло сделать их опасными. Они состояли из австрийцев, сардинцев и неаполитанцев, превышали по численности французскую армию вдвое и должны были постепенно увеличиваться контингентами из неаполитанских, папских, моденских и пармских областей.

Армия разделялась на две большие группы: австрийская армия в составе четырех пехотных дивизий (42 батальона, 44 эскадрона и 140 пушек), силою в 45 000 человек, под начальством генералов д’Аржанто, Меласа, Вукассовича, Липтая и Себоттендорфа, и сардинская армия, которая состояла из трех пехотных и одной кавалерийской дивизий, всего 25 000 человек и 60 пушек.

Последняя находилась под командой австрийского генерала Колли и генералов Провера и Латура. Остальные сардинские войска или составляли гарнизоны крепостей, или под командованием герцога Аосте обороняли границу от французской Альпийской армии.

Французская армия состояла из четырех действующих пехотных и двух кавалерийских дивизий под начальством генералов Массена, Ожеро, Лагарпа, Серюрье, Стенжеля и Кильмена. Армия имела 25 000 человек пехоты, 2500 кавалерии, 2500 артиллерии, саперные, хозяйственно-административные части и т. д. – всего 30 000 человек под ружьем. Списочный состав армии насчитывал 106 000 человек, но 36 000 человек были в плену, умерли или дезертировали.

Давно уже собирались провести очередную ревизию, чтобы вычеркнуть их из списков. 20 000 находились в 8-м военном округе, неся службу в Тулоне, в Марселе, в Авиньоне, от устья Роны до устья Вара. Они могли быть использованы только для обороны Прованса и подчинялись министерству. Оставалось еще 50 000 человек на левом берегу Вара. Из них 5000 человек лежали в госпиталях, 7000 человек состояли в запасных пехотных, кавалерийских (2500 человек без лошадей) и артиллерийских частях.

Только 33 000 человек были в состоянии выступить в поход. 8000 человек пехоты и артиллерии составляли гарнизоны Ниццы, Вильфранша, Монако, генуэзского и саорджиоского побережья и стояли в сторожевом охранении на главном хребте Альп от Аржантьерского перевала до Танаро. Кавалерия была в самом дурном состоянии; она долго отдыхала на Роне, но и там плохо обстояло дело с фуражом.

В арсеналах Ниццы и Антиба было много артиллерии, но недоставало перевозочных средств. Все упряжные лошади пали от голода. Финансы были истощены настолько, что, несмотря на все усилия, правительство могло дать армии для открытия кампании только 2000 луидоров золотом и на 1 миллион векселей, часть из которых были опротестованными.

В армии чувствовался недостаток во всем, и надеяться на получение чего-либо из Франции было нельзя. Армия должна была рассчитывать только на победу. Только в равнинах Италии могла она организовать свой транспорт, запрячь артиллерию, одеть солдат и восстановить кавалерию. Между тем во французской армии было только 30 000 человек и 30 пушек. Ей противостояли 80 000 человек и 200 пушек. В генеральном сражении численная слабость, недостаток артиллерии и кавалерии не позволили бы ей долго сопротивляться.

Следовательно, ей надо было восполнить недостаток численности быстротой переходов, недостаток артиллерии – характером маневрирования, недостаток кавалерии – выбором соответствующих позиций. Моральное состояние французских солдат было превосходное. Они отличились и получили воинскую закалку на вершинах Альп и Пиренеев. Лишения, бедность и нищета – школа хорошего солдата.

III

Наполеон прибыл в Ниццу 27 марта. Состояние армии, описанное ему генералом Шерером, оказалось еще хуже, чем можно было представить. Хлебом снабжали плохо, мяса не выдавали уже давно. Для перевозок было только 500 мулов. Нельзя было и думать везти с собой больше 30 пушек. Положение ухудшалось с каждым днем, нельзя было терять ни минуты. Армия не могла больше существовать там, где она находилась, следовало или идти вперед, или отступать.

Он отдал приказ двинуться вперед, чтобы застать противника врасплох и ошеломить его блестящими и решительными успехами. Главная квартира с начала войны ни разу не покидала Ниццу. Он и ее двинул в поход, направив в Альбенгу. Аппарат управления всегда смотрел на себя как на неподвижное учреждение и больше заботился о своих бытовых удобствах, чем о потребностях армии.

Производя смотр войскам, Наполеон сказал: «Солдаты, вы раздеты, плохо питаетесь, правительство вам много задолжало и ничего не может дать. Ваше терпение и храбрость, которые вами выказаны среди этих скал, изумительны, но они не приносят вам никакой славы, их блеск не отражается на вас.

Я хочу повести вас в самые плодородные равнины мира. Богатые области, большие города будут в вашей власти. Вы найдете там почести, славу и богатство. Солдаты Итальянской армии, неужели не хватит у вас храбрости и выдержки?» Эта речь молодого, двадцатишестилетнего генерала, имя которого заставляло вспомнить действия под Тулоном, Саорджио и Кайро, была встречена одобрительными восклицаниями.

Для того чтобы обойти Альпы и вступить в Италию через Кадибонский перевал, следовало всю армию собрать на ее крайнем правом фланге. Эта операция была бы опасной, если бы снега не покрывали все отроги Альп. Переход из состояния обороны в наступление есть одна из самых сложных операций. Серюрье со своей дивизией был поставлен в Гарессио для наблюдения за позициями Колли около Чева, а Массена и Ожеро – в Аоано, Финале и Савоне.

Части Лагарпа были расположены так, чтобы угрожать Генуе; его авангард, под командой бригадного генерала Червони, захватил Вольтри. Французский посланник потребовал в генуэзском Сенате пропуска армии через Бокеттский перевал и ключей от форта Гави, заявив, что французы намерены проникнуть в Ломбардию и опираться в своих действиях на Геную. В городе поднялась суматоха: Сенат, советы заседали непрерывно. Отзвуки этой суматохи чувствовались в Милане.


Путь к империи

IV

Встревоженный Болье немедленно двинулся на помощь Генуе. Он перенес свою главную квартиру в Нови, разделив армию на три части: правый фланг, состоявший из пьемонтцев, под командой Колли, с главной квартирой в Чева, получил задачу оборонять линию рек Стура и Танаро; центр, под командой д’Аржанто, имея главную квартиру в Саселло, двинулся на Монтенотте, чтобы отрезать французскую армию во время ее перехода к Генуе, обрушившись на ее левый фланг и перехватив в Савоне прибрежную дорогу. Лично Болье с левым флангом двинулся через Бокетта на Вольтри для прикрытия Генуи.

На первый взгляд, эти распоряжения кажутся очень разумными, но если разобраться в условиях местности, то становится ясно, что Болье разбросал свои силы потому, что между его центром и левым флангом не было путей сообщения, кроме идущих позади гор, тогда как французская армия, наоборот, была расположена таким образом, что могла сосредоточиться в несколько часов и обрушиться всею массою на отдельные корпуса противника; поражение же одного из них неминуемо влекло за собой отступление другого.

Генерал д’Аржанто, командующий центром неприятельской армии, занял Нижнее Монтенотте 10 апреля. 11-го он выступил на Монтеледжино, чтобы через Мадону выйти к Савоне. Полковник Рампон, которому была поручена оборона трех редутов Монтеледжино, узнав о движении противника, выслал ему навстречу сильную разведку. Она возвратилась назад между двенадцатью и двумя часами дня. Д’Аржанто попытался захватить редуты с хода; три его последовательные атаки были отражены Рампоном.

Так как его войска утомились, он занял позицию с расчетом на следующий день окружить редуты и взять их. Болье со своей стороны вышел 10-го к Генуе. В тот же день он атаковал генерала Червони перед Вольтри. Червони оборонялся целый день. 11 числа он занял позицию на горе Фурш, вечером и ночью снялся с нее и присоединился к своей дивизии (Лагарпа), занявшей 12-го до рассвета позицию позади Рампона на Монтеледжино.

Ночью Наполеон с дивизиями Ожеро и Массена вышел через Кадибонский перевал и Кастелаццо за Монтенотте. С рассветом 12-го д’Аржанто, окруженный со всех сторон, был атакован с фронта Рампоном, с тыла и с флангов Лагарпом и Массена; поражение было полным: войска противника были перебиты, взяты в плен или рассеяны. Четыре знамени, пять пушек и 2000 пленных составили трофеи этого дня.

В то же самое время Болье появился в Вольтри, но уже никого там не застал. Он завязал там беспрепятственно сношения с английским адмиралом Нельсоном. Только днем 13-го этот генерал узнал о поражении под Монтенотте и о выходе французов в Пьемонт. Ему пришлось быстро повернуть свои войска назад и снова двигаться по тем же плохим дорогам, какими его заставил пользоваться принятый им план. Обход получился столь дальний, что только часть его войск могла два дня спустя прибыть в Миллезимо, и потребовалось 12 дней для эвакуации складов из Вольтри и Бокетта. Для обеспечения эвакуации ему пришлось оставить там часть войск.

V

12 апреля главная квартира армии прибыла в Каркаре. Пьемонтцы отступили на Миллезимо, а австрийцы на Дего. Эти две позиции имели связь через пьемонтскую бригаду, занимавшую высоты Биестро. В Миллезимо пьемонтцы оседлали дорогу, прикрывающую Пьемонт. К ним присоединился Колли со всеми, кого он мог снять с правого фланга. В Дего австрийцы стояли на позиции, защищающей дорогу в Акви, – прямой путь в Миланскую область.

К ним присоединился Болье со всем тем, что он смог вывести из Вольтри. Занимая данную позицию, этот генерал мог получать все подкрепления, какие была способна дать ему Ломбардия. Таким образом, два основных выхода в Пьемонт и в Миланскую область были прикрыты. Противник надеялся на то, что у него хватит времени укрепиться на них. Каковы бы ни были преимущества, полученные французами в результате сражения у Монтенотте, превосходство в численности дало противнику возможность восполнения своих потерь. Но 14 апреля сражение у Миллезимо открыло обе дороги – и в Турин, и в Милан.

Ожеро с левым флангом армии двинулся на Миллезимо, Массена с центром направился на Биестро и Дего, а Лагарп с правым флангом пошел на высоты Кайро. Таким образом, французская армия занимала четыре лье пространства от правого фланга к левому. Противник, заняв холм Коссария, господствовавший над обоими рукавами Бормиды, опирался на него своим правым флангом.

Но 13-го генерал Ожеро, войска которого не участвовали в сражении под Монтенотте, ударил в правый фланг противника с такой стремительностью, что выбил его из миллезимских ущелий и окружил холм Коссария. Австрийский генерал Провера с его арьергардом силою в 2000 человек был отрезан. В этом безнадежном положении он отбивался отважно. Провера укрылся в старом разрушенном замке и там забаррикадировался.

С этой высоты ему был виден правый фланг сардинской армии, подготовлявшийся к бою на следующий день. Провера надеялся, что эти войска его выручат. Наполеон понимал необходимость овладеть замком Коссария в тот же день, 13-го. Но эта позиция была слишком сильной, несколько атак захлебнулись. На следующий день началось сражение между двумя армиями. После упорного боя Массена и Лагарп захватили Дего, а Менар и Жубер – высоты Биестро.

Все атаки Колли для выручки Коссарии были тщетны; он был разбит и преследуем по пятам. Тогда Провера, отчаявшись, сложил оружие. Неприятель, энергично преследуемый по ущельям Спиньо, по дороге в Акви, 400 всадниками 22-го конноегерского, 7-го гусарского и 15-го драгунского полков, оставил 30 орудий с упряжками, 60 зарядных ящиков, 15 знамен и 6000 пленных, среди которых находились два генерала и 24 старших офицера. Главнокомандующий находился повсюду в наиболее решительные минуты.

С этих пор разделение армий австрийской и сардинской стало ярко выраженным. Болье перенес свою главную квартиру в Акви, по дороге в Миланскую область, а Колли направился в Чеву прикрывать Турин и предотвратить соединение Серюрье с главными силами.

VI

Между тем 15 апреля в 3 часа утра в Дего прибыла австрийская гренадерская дивизия Вукассовича, направленная из Вольтри через Саселло. На позиции оставались лишь несколько французских батальонов. Гренадеры легко захватили селение, и во французской главной квартире поднялась большая тревога. Трудно было понять, каким образом противник мог оказаться в Дего, когда аванпосты, выставленные на дороге в Акви, не были потревожены. Наполеон двинулся туда.

После двухчасового жаркого боя Дего был взят обратно, и неприятельская дивизия почти вся была пленена или перебита. Победу обеспечил помощник генерала Ланюсс, впоследствии дивизионный генерал, павший в 1801 году на поле сражения у Александрии, в Египте. В момент, когда исход боя еще не определился, он во главе двух батальонов легких войск взобрался по левому откосу холма Дего.

Батальоны венгерских гренадер ринулись, чтобы помешать их подъему. Обе французские колонны три раза принимались двигаться вперед и были отброшены назад. В третий раз Ланюсс, подняв шляпу на конце своей шпаги, отважно выступил вперед и обеспечил победу.

За этот поступок, происшедший на глазах у главнокомандующего, он был произведен в чин бригадного генерала. Генералы Косе и Банель были убиты. Они прибыли из армии Восточных Пиренеев. Офицеры, служившие в этой армии, выказали исключительную храбрость и напористость.

В Дего Наполеон в первый раз заметил одного батальонного командира, которого назначил командиром полка, – это был Ланн, сделавшийся впоследствии маршалом империи, герцогом Монтебелло и выказавший величайшие дарования. В дальнейшем он принял большое участие во всех событиях.

После сражения у Дего боевые действия были направлены против пьемонтцев. В отношении австрийцев удовольствовались тем, что оказывали им сопротивление. Лагарп наблюдал за Сан-Бенедетто на реке Бельбо. Болье занимался лишь сбором и переформированием остатков своей ослабленной армии. Дивизия Лагарпа, принужденная задержаться несколько дней на этой позиции, страдала от недостатка продовольствия и транспорта, а также истощения местности, где перебывало столько войск. В дивизии имели место случаи грабежа.

Серюрье, узнав в Гарессио о сражениях у Монтенотте и Миллезимо, овладел высотою Сан-Джованни ди Муриальто[15] и вошел в Чеву в тот же день, когда Ожеро прибыл на высоты Монте-Чемото. 17-го Колли после безуспешного сопротивления очистил укрепленный лагерь Чева, переправился через Танаро и отошел за реку Корсалья, заняв правым флангом Мадона-Вико. В тот же самый день главнокомандующий перенес свою главную квартиру в Чеву. Противник бросил здесь полевую артиллерию, увезти которую у него не было времени, и ограничился тем, что оставил гарнизон в форту.

Прибыв на высоты Монте-Чемото, армия залюбовалась величественным зрелищем: перед ней открывался вид на обширные и плодородные равнины Пьемонта; По, Танаро и другие реки извивались вдали; белый пояс снега и льда, протянувшийся на головокружительной высоте, стягивал у горизонта этот богатый бассейн «земли обетованной».

Пали, как будто по волшебству, чудовищные препятствия, казавшиеся гранью иного мира, которые природа создала такими грозными, а люди, ничего не жалея, еще усилили своим искусством. «Ганнибал форсировал Альпы, – сказал Наполеон, устремив свой взор на эти горы, – ну а мы их обошли».

Удачная фраза, выразившая в двух словах смысл и сущность кампании. Армия переправилась через Танаро. Теперь, когда она в первый раз очутилась на равнине, почувствовалась необходимость иметь кавалерию; командовавший ею генерал Стенжель переправился через Корсалью у Лезеньо и провел разведку местности. Главная квартира прибыла в замок Лезеньо, на правом берегу этой реки, около впадения ее в Танаро.

VII

20 апреля генерал Серюрье двинулся через мост Сан-Микеле[16], чтобы атаковать правый фланг армии Колли, в то время как Массена переправился через Танаро для обхода ее левого фланга. Но Колли, понимая, что его позиция плоха, оставил ее в течение ночи и сам двинулся на свой правый фланг, чтобы расположиться у Мондови.

Случайно перед Сан-Микеле он по счастливому для него стечению обстоятельств очутился у переправы в то самое время, когда Серюрье спускался с моста. Колли остановился, развернул численно превосходящие силы и вынудил Серюрье к отступлению. Однако Серюрье мог бы удержаться в Сан-Микеле, если бы один из его легких пехотных полков не бросился грабить. 22-го Серюрье перешел через мост в Торре, Массена – в Сан-Микеле и главнокомандующий – в Лезеньо.

Эти три колонны направились на Мондови. Колли возвел уже здесь несколько редутов и занял позиции правым флангом в Мадона-Вико и левым флангом в Бикоке. Серюрье овладел редутом Бикок и решил участь сражения у Мондови. Этот город со всеми складами попал в руки победителя.

Генерал Стенжель с отрядом всадников, превышавшим тысячу человек, преследуя противника по равнине, слишком отдалился от своих и был атакован отважной пьемонтской кавалерией, бывшей в очень хорошем состоянии. Он отдал все необходимые распоряжения, которые можно было ожидать от опытного генерала. При отходе на соединение с подкреплениями, во время атаки, он пал, смертельно раненный сабельным ударом.

Полковник Мюрат во главе трех кавалерийских полков отбросил пьемонтцев и, в свою очередь, преследовал их в течение нескольких часов. Генерал Стенжель, эльзасец, был превосходным гусарским офицером. Он служил под командой Дюмурье и в других кампаниях на Севере, был ловким, толковым, проворным человеком. В нем сочетались достоинства молодости и зрелых лет. Это был настоящий боевой генерал.

За два или три дня до его смерти, когда он первым вошел в Лезеньо, туда несколькими часами позже прибыл главнокомандующий, и что бы последний ни потребовал, все было готово: дефиле и броды разведаны, проводники найдены, священник и почтмейстер опрошены, сношения с жителями налажены, в различных направлениях высланы шпионы, письма с почты захвачены, и те из них, которые могли дать сведения военного характера, переведены и изучены, приняты все меры для оборудования продовольственных складов. К несчастью, Стенжель был близорук – существенный недостаток в его положении, оказавшийся для него роковым.

В этом сражении пьемонтцы потеряли 3000 человек, восемь пушек, десять знамен, 1500 пленных, среди которых трех генералов. После сражения у Мондови главнокомандующий двинулся в Кераско. Серюрье направился на Фоссано и Ожеро – на Альба. Болье из Акви с половиной своей армии двинулся на Ницца-делла-Палью для производства диверсии в пользу пьемонтцев, но слишком поздно. Узнав о перемирии в Кераско, он отошел на По.

VIII

Эти три колонны одновременно вступили в Кераско, Фоссано и Альбу. Главная квартира Колли была в Фоссано; Серюрье его оттуда выдворил.

Кераско, расположенная у слияния Стуры и Танаро, была крепостью сильной, но плохо вооруженной и совсем без продовольствия, так как находилась не на границе. Это приобретение было важным. Тотчас же крепость стали приводить в состояние готовности, а артиллерийские склады были заполнены всем необходимым для завершения ее вооружения.

Французский авангард перешел Стуру и продвинулся вперед за небольшой городок Бра. Между тем подход Серюрье позволил связаться через Понте-ди-Нава с Ниццей, откуда стали прибывать материальная часть и подкрепления для артиллерии. Армия в этих боях захватила много пушек и лошадей. Много их было захвачено на равнине Мондови. Через несколько дней после вступления в Кераско армия имела 60 орудий с запасом снарядов и хорошими упряжками.

Солдаты, остававшиеся в течение десяти дней без продовольствия, стали получать его регулярно. Грабеж и бесчинства – обычное следствие быстрых передвижений – прекратились. Была восстановлена дисциплина. Армия быстро изменила свой облик в обстановке изобилия и богатых ресурсов этой прекрасной страны. Кстати, и потери не были так велики, как можно было думать.

Быстрота передвижений, стремительность войск и особенно искусство противопоставлять их неприятелю по меньшей мере в равном, а часто и в превосходном числе, в соединении с постоянными успехами, которых войска добивались, – все это сберегло много людей. К тому же потери все время возмещались, так как солдаты стали прибывать через все перевалы, со всех сборных пунктов, из всех госпиталей генуэзской Ривьеры, едва только пронесся слух о победе и изобилии.

До тех пор нищета во французской армии была неописуема: офицеры в течение многих лет получали только по 8 франков в месяц жалованья, а штаб совершенно не имел коней. В бумагах маршала Бертье сохранился альбенгский приказ о выдаче в награду каждому дивизионному генералу по три луидора.

Кераско лежит в 10 лье от Турина, в 15 – от Алессандрии, в 18 – от Тортоны, в 25 – от Генуи и в 20 – от Савоны. Сардинский двор не знал, на что решиться; его армия пала духом и частью была уничтожена. Австрийская армия думала только о том, как прикрыть Милан. Весь Пьемонт был сильно возбужден. Двор не пользовался никаким доверием. Он склонился перед Наполеоном и просил перемирия.

Многие предпочитали, чтобы армия двинулась на Турин, но Турин был сильной крепостью, и нужны были тяжелые орудия, чтобы разбить ворота. У короля оставалось еще много крепостей, и, несмотря на победы, которые были только что одержаны французами, малейшая их неудача, малейший каприз фортуны могли все перевернуть вверх дном. Две неприятельские армии вместе все еще превосходили французскую, несмотря на все поражения. Они имели значительную артиллерию и особенно кавалерию, еще не имевшую потерь.

Французская армия, несмотря на ее победы, была смущена. Она была поражена величием предприятия. Офицеры, даже генералы, не понимали, как можно думать о завоевании Италии с такой небольшой артиллерией, такой плохой конницей и такой слабой армией, которую болезни и удаление от Франции ослабляли с каждым днем все больше. Следы таких настроений в армии нашли отголосок в приказе, с которым главнокомандующий обратился к солдатам в Кераско:

«Солдаты, в течение 15 дней вы одержали шесть побед, взяли 21 знамя, 55 пушек, несколько крепостей и завоевали самую богатую часть Пьемонта, вы захватили 15 000 пленных, убито и ранено вами более 10 000 человек.


Путь к империи

До этого времени вы дрались за бесплодные скалы, осененные вашей славой, но бесполезные для отечества. Ныне вы по вашим заслугам сравнялись с армией Голландии и Рейна.

Лишенные всего, вы сами позаботились обо всем. Вы выигрывали сражения без пушек, переходили реки без мостов, шли форсированным маршем без обуви, отдыхали без водки и часто без хлеба. Только республиканские фаланги, только солдаты свободы способны перенести то, что перенесли вы. Да возблагодарят вас за это, солдаты! Признательное отечество обязано вам своим процветанием, и если вы, тулонские победители, провозвестили бессмертную кампанию 1794 года, то ваши теперешние победы предвещают еще более славную.

Обе армии, которые недавно были смело атакованы вами, в страхе бежали от вас. Развращенные люди, смеявшиеся над вашей нищетой и радовавшиеся в своих мечтах успехам ваших врагов, смущены и трепещут. Но, солдаты, вы ничего не сделали, потому что у вас осталось еще дело. Ни Турин, ни Милан не взяты вами.

Прах победителей Тарквиния[17] еще топчут убийцы Бассвилля! Говорят, что среди вас встречаются такие, мужество которых слабеет, кто предпочитает вернуться на вершины Апеннин и Альп. Нет, я не могу этому поверить. Победители при Монтенотте, Миллезимо, Дего, Мондови горят желанием еще дальше распространить славу французского народа!..»

Совещание о перемирии происходило в главной квартире, в доме Сальматориса, в то время дворецкого сардинского короля, а впоследствии префекта дворца Наполеона. Пьемонтский генерал Латур и полковник Лас Косте[18] участвовали как представители короля. Граф Латур был старый солдат, генерал-лейтенант сардинской службы, противник всяких новых идей, человек малообразованный, посредственных способностей.

Полковник Лас Косте, уроженец Савойи, был в расцвете сил. Он был красноречив, остроумен и производил выгодное впечатление. Условия, выставленные французами, были следующие: король должен был выйти из коалиции и послать уполномоченного в Париж для заключения окончательного мира. До этого времени сохранится состояние перемирия. Чева, Кони, Тортона или, взамен ее, Алессандрия немедленно должны быть переданы французской армии со всей артиллерией и складами.

Французская армия будет занимать всю местность, находящуюся в ее обладании к моменту заключения перемирия. Военные дороги во всех направлениях будут открыты для свободного сообщения из армии во Францию и обратно. Валенца будет эвакуирована неаполитанцами и немедленно передана французам на то время, пока они не закончат переправу через реку По. Местная милиция разоружается, а регулярные войска распределяются по гарнизонам таким образом, чтобы никак не тревожить французскую армию.

Теперь австрийцев, оставшихся в изоляции, можно было преследовать в глубь Ломбардии, а освободившуюся часть войск Альпийской армии перевести в Италию. Протяжение коммуникаций с Парижем сокращалось наполовину. Наконец, были получены опорные пункты и большие артиллерийские склады для формирования осадного парка и осады самого Турина, если Директория не согласится на мир.

IX

Вслед за заключением перемирия и по занятии крепостей Кони, Тортона и Чева возник вопрос, нужно ли идти вперед и до каких пор. Считали, что перемирие, по которому сдавались все крепости и пьемонтская армия отделялась от австрийской, было полезно. Но не выгоднее ли прежде, чем идти дальше, воспользоваться приобретенными средствами, чтобы произвести сперва революцию в Пьемонте и Генуе?

Французское правительство имело право отказаться от переговоров и объявить свою волю, предъявив ультиматум. Но так далеко удалиться от Франции и переправиться через Тичино, не будучи спокойным за свой тыл, было бы неполитично.

Короли Сардинии, которые были так полезны Франции, пока оставались верны ей, всего более способствовали ее неудачам, как только изменили свою политику. Намерения врагов Франции при этом дворе не могли создавать даже малейших иллюзий. При дворе этом господствовали дворяне и духовенство – непримиримые враги республики.

Если бы французы двинулись вперед и потерпели неудачу, чего не следовало бы ожидать от их ненависти? Даже Генуя вызывала большие сомнения. В ней по-прежнему господствовала олигархия, и приверженцы Франции, как бы много их ни было, не имели влияния на политику. Генуэзские буржуа были хорошими ораторами, но этим и ограничивались их возможности.

Управляли олигархи, они командовали войсками и располагали 10 000 крестьян долин Фонтана-Буона и других, которых они призывали на помощь в случае нужды. Где же следовало остановиться после переправы через Тичино? Нужно ли было переправляться через Адду, Олио, Минчио, Адидже, Бренту, Пьяве, Тальяменто, Изонцо?

Мудро ли оставлять у себя в тылу такое многочисленное и враждебно настроенное население? Не лучше ли, чтобы продвинуться дальше, идти тише, создавая себе опору во всех занятых странах, сменяя правительства и вверяя управление людям, придерживающимся одинаковых взглядов с нами и имеющим те же интересы? Если французы дойдут до венецианских владений, не будет ли вынуждена эта республика, располагающая пятидесятитысячным войском, перейти на сторону противника?

На это возражали: французская армия должна использовать свою победу; она должна остановиться только там, где имеется наилучшая оборонительная линия против австрийской армии, которая обязательно выйдет из Тироля и Фриуля. Эта линия – Адидже: она прикрывает всю долину реки По, пересекает всю Среднюю и Нижнюю Италию, изолирует крепость Мантую, и, по всей вероятности, эту крепость можно будет взять раньше, чем армия противника будет в состоянии переформироваться и помочь ей.

То, что маршал Виллар не понимал этого основного принципа, помешало ему достигнуть цели войны в 1733 году. Он находился в октябре во главе 50 000 человек, сосредоточенных в лагере Виджевано. Не имея перед собой неприятельской армии, он мог направиться куда хотел. Он ограничился тем, что расположился как наблюдатель на Олио, по обеим сторонам реки По.

Спустя три месяца в Серальо прибыл с войском Мерси. Маршал Куаньи, хотя и командовал армией, которая на протяжении всего 1734 года намного превосходила силы противника и одержала победу в двух последовательных сражениях под Пармой и Гуасталлой, не смог извлечь из стольких преимуществ никакой пользы. Он маневрировал поочередно то на одном, то на другом берегу По.

Если бы эти генералы хорошо знали топографию Италии, то начиная с ноября Виллар занял бы позицию на Адидже, пересекая, таким образом, всю Италию, а Куаньи воспользовался бы своими победами для того, чтобы отправиться туда же как можно быстрее.

На Адидже имеется возможность возмещать все расходы армии, потому что расходы эти падают на многочисленное население Пьемонта, Ломбардии, легатств Болонья и Феррара, герцогств Парма и Модена.

Боятся, что Венеция выступит против Франции? Лучшее средство помешать ей – это в несколько дней перенести войну в ее пределы. Она к этому не готова, и у нее не будет времени принять решение и сформировать армию. Если армия останется на правом берегу Тичино, австрийцы принудят эту республику выступить вместе с ними, либо же она сама бросится к ним в объятия, побуждаемая политическими настроениями.

Сардинского короля можно больше не бояться: его ополчение распущено, англичане прекратят выплату субсидий, а внутреннее положение его страны – самое плохое. Какое бы решение ни принял двор, число недовольных будет увеличиваться; после жара приходит слабость. У него осталось только 15 000—18 000 человек. Разбросанные по многим городам, они едва достаточны для поддержания внутреннего спокойствия.

С другой стороны, недовольство Венского двора против Туринского кабинета будет возрастать. Вена будет упрекать Турин за то, что при первом же проигранном сражении он пал духом, отчаялся в победе общего дела. Совсем не так действовал в 1705 году Виктор Амедей после победы, одержанной Вандомом у Кассано, когда принц Евгений был отброшен на берега озера Изео, а три французские армии захватили все его владения и даже графство Ницца.

У него оставался только Турин, и, однако, он держался стойко и сохранял союз с Австрией. Он за это был вознагражден в следующем году Туринским сражением, когда в результате столь рискованного марша принца Евгения, который фортуна увенчала таким блестящим успехом, к нему вернулись все его владения.

Генуэзских олигархов можно не бояться. Лучшая гарантия против их выступления – те громадные выгоды, которые они извлекают из своего нейтралитета. Хотят защищать принципы свободы в Пьемонте и Генуе, но для этого нужно разжечь гражданскую войну, поднять народ против дворян и духовенства; а это значит взять на себя ответственность за эксцессы, которыми всегда сопровождается подобная борьба.

Напротив, прибыв на Адидже, армия сможет овладеть всеми государствами, принадлежащими австрийской династии в Италии, и всеми папскими владениями по эту сторону Апеннин, сможет провозгласить принципы свободы и возбудить итальянский патриотизм против иноземного господства. Не будет надобности возбуждать раздоры между различными сословиями граждан: дворяне, горожане, крестьяне будут идти сообща к восстановлению итальянской родины.

Клич «Italiam! Italiam!»[19], раздавшись в Милане, Болонье и Вероне, произведет волшебное действие. Раздавшись же на правом берегу Тичино, он вызовет со стороны итальянцев вопрос: «А почему вы сами не двигаетесь вперед?»

Полковник Мюрат, первый адъютант главнокомандующего, был командирован в Париж с 31 знаменем и договором о перемирии, заключенным в Кераско. Его прибытие в Париж через Мон-Сенис со столькими трофеями и актом о подчинении сардинского короля вызвало в столице большую радость и волну энтузиазма. Адъютант Жюно, отправленный после сражения под Миллезимо по ниццкой дороге, прибыл после Мюрата.

Провинция Альба, которую французы полностью заняли, была в Пьемонте областью наиболее оппозиционной по отношению к королевской власти, областью, где революционное брожение было наиболее сильным. Здесь раньше уже происходили волнения; несколько позже они повторились снова. Если пришлось бы продолжать войну с сардинским королем, именно здесь французы нашли бы себе поддержку и наибольшие шансы на восстание.

Таким образом, в течение двух недель первая часть плана была выполнена. Были достигнуты большие результаты: пали пьемонтские крепости в Альпах и коалиция была ослаблена, лишившись державы, которая выставила 60 000—70 000 солдат и имела еще большее значение вследствие своего положения.

В течение месяца с начала этой кампании законодательная власть пять раз выносила постановление о том, что Итальянская армия хорошо послужила отечеству (в заседаниях 21, 22, 24, 25 и 26 апреля), – и каждый раз за новые победы.

Согласно условиям перемирия в Кераско, сардинский король отправил в Париж графа Ревеля для обсуждения условий окончательного мира. Мир был заключен и подписан 15 мая 1796 года. По этому договору крепости Алессандрия и Кони передавались Итальянской армии, Суза, Брунетто, Экзиль уничтожались и открывались альпийские перевалы. Это отдавало короля на милость республики, у него не оставалось более других укрепленных пунктов, кроме Турина и форта Бар.


Путь к империи

Глава III. Сражение у Лоди

I. Переправа через По (7 мая 1796 года). – II. Бой у Фомбио (8 мая). Смерть генерала Лагарпа. – III. Перемирие с герцогом Пармским (9 мая). – IV. Сражение у Лоди (10 мая). – V. Вступление в Милан (15 мая). – VI. Перемирие с герцогом Моденским (17 мая). – VII. Бертье. – VIII. Массена. – IX. Ожеро. – X. Серюрье.

I

Крепости Кони, Тортона и Чева были сданы французам в первые дни мая. Массена двинулся со своей дивизией на Алессандрию и захватил здесь много складов, принадлежавших австрийской армии. Главная квартира прибыла в Тортону, проследовав через Альбу, Ницца-делла-Палью и монастырь Боско. Тортона была очень хорошей крепостью; в ней было много орудий и всякого рода боевых припасов. Болье, потрясенный, отступил за реку

По для прикрытия Милана. Он рассчитывал защищать переправу через По напротив Валенцы, и если она будет форсирована, то оборонять переправу через Сезию и через Тичино. Он расположил свои войска на левом берегу реки Агонья у Валеджио. Здесь он был усилен резервной дивизией из десяти батальонов, и его армия снова сравнялась с французской. По всем планам – военным и политическим – французы должны были произвести переправу через По в Валенце; на совещаниях в Кераско было таинственно дано понять, что таково намерение французов.

Один параграф соглашения о перемирии предусматривал передачу этого города французам для переправы через реку. Массена, прибыв в Алессандрию, тотчас же выдвинул патрули в направлении Валенцы. Ожеро вышел из Альбы и расположился у устья Скривии. Серюрье направился в Тортону, куда Лагарп прибыл по аквийской дороге.

Из гренадеров, собранных со всей армии в числе 3500 человек, было сформировано десять батальонов. С этими отборными войсками, кавалерией и 24 пушками Наполеон направился форсированным маршем к Пьяченце, чтобы захватить там врасплох переправу через По. После переправы остальные французские дивизии должны были оставить свои позиции и поспешно двинуться к Пьяченце.


Путь к империи

7 мая, в 9 часов утра, Наполеон прибыл к этому городу, сделав 16 лье в 36 часов. Он выехал на берег реки, где оставался до тех пор, пока переправа не была закончена и авангард не расположился на левом берегу. Паром брал 500 человек и 50 лошадей и совершал переправу в полчаса. Артиллерийский полковник Андреосси, начальник понтонного парка, и помощник генерала Фронтен захватили на участке реки По от Кастель-Сан-Джиованни до Пьяченцы десять судов с 5000 ранеными и с медикаментами австрийской армии.

Полковник Ланн переправился первым с 900 гренадерами. Два эскадрона неприятельских гусар тщетно пытались противодействовать высадке. Несколько часов спустя весь авангард переправился на тот берег. В ночь с 7-го на 8-е прибыла вся армия. 9-го была закончена наводка моста. 7-го вечером генерал Лагарп, командующий гренадерами, расположил свою главную квартиру в Качина-Деметре, между Фомбио и рекой По. Эта река у Пьяченцы имеет очень быстрое течение; ширина ее 250 туазов. Форсирование таких рек принадлежит к числу наиболее ответственных военных операций.

II

Австрийская дивизия Липтая, силою в восемь батальонов и восемь эскадронов, выйдя из Павии, прибыла ночью в Фомбио, находящееся в одном лье от Пьяченцы. 8-го в 1 час дня было замечено, что колокольни и дома селения забаррикадированы и заняты войсками и что на шоссе, пересекающем рисовые поля, расставлены пушки. Выбить противника из Фомбио становилось необходимо. К нему могли подойти большие подкрепления, и было бы слишком опасно вести бой, имея позади такую большую реку.

Наполеон отдал распоряжения, которые диктовались характером местности. Ланн повел атаку на левый фланг, Ланюсс – на центр, Даллемань – на правый фланг. В течение часа селение было взято. Австрийская дивизия, которая его обороняла, была опрокинута, потеряла свои пушки, 2000 пленных и три знамени. Остатки ее бросились в Пиццигетоне и переправились через реку Адду. Крепость Пиццигетоне была вооружена только за несколько дней до этого.

Она была еще так далека от театра военных действий и от всякой опасности, что противник о ней не беспокоился. Липтай все-таки успел развести подъемный мост и расставить на валу полевые пушки. Французский авангард остановился с наступлением ночи при Малео на расстоянии половины пушечного выстрела от Пиццигетоне. Лагарп отошел назад, чтобы стать впереди Кодоньо, прикрывая дороги из Павии и из Лоди.

От захваченных пленных узнали, что Болье двигался со своей армией к Фомбио, чтобы встать позади этого пункта. Думали, что некоторые его части, не зная о событиях дня, придут на ночевку в Кодоньо. Об этом было сделано предупреждение. Отдав распоряжение о величайшей бдительности, главнокомандующий вернулся в Пьяченцу, в свою главную квартиру. В течение ночи Массена переправился через По и расположился в резерве у моста, чтобы поддержать в случае нужды Лагарпа.

Что предвидели, то и случилось. Движение войск из Тортоны в Пьяченцу, несмотря на его быстроту, не было столь тайным, чтобы можно было скрыть его от Болье. Он двинул свои войска для занятия местности между Тичино и Аддой, надеясь прибыть вовремя к Пьяченце, чтобы помешать переправе через реку.


Путь к империи

Он знал, что у французов совсем не было понтонного парка. Один из его кавалерийских полков, находившийся впереди колонны, появился у аванпостов генерала Лагарпа, двигавшегося по дороге на Павию, и вызвал тревогу. Французы на бивуаках взялись за оружие. После нескольких залпов все стихло. Однако Лагарп в сопровождении патруля и нескольких офицеров направился вперед, чтобы удостовериться, что произошло, и лично расспросить обитателей ближайших домов на дороге.

Они ему сказали, что эту тревогу произвел кавалерийский полк, не знавший о переправе французов через По и взявший затем влево, чтобы достигнуть Лоди. Лагарп поехал обратно, но вместо того чтобы возвращаться по шоссе, по которому уехал на глазах у солдат, направился, к несчастью, по тропинке. Солдаты были начеку, встретили его беглым огнем. Лагарп упал замертво; он был убит собственными солдатами! По происхождению он был швейцарцем из кантона Во.

Подвергшись преследованиям за свою ненависть к бернскому правительству, он нашел убежище во Франции. Это был офицер выдающейся храбрости, гренадер ростом и духом; он умно руководил войсками и был ими очень любим, несмотря на беспокойный характер. Печальное событие стало известно в главной квартире в 4 часа утра. Немедленно в эту дивизию был выслан Бертье. Он застал войска в отчаянии.

III

Войдя во владения Пармы, Наполеон при переправе через Треббию принял послов герцога с просьбой о мире и покровительстве. Герцог Пармский не имел никакого политического значения: захватывать его владения не было никакой выгоды. Наполеон оставил его управлять герцогством, возложив на него в то же время и все те повинности, какие могла выполнить страна. Таким образом, французам достались все выгоды и они избавились от всех трудностей, связанных с управлением.

Такое решение было самым простым и самым разумным. Утром 9 мая в Пьяченце было подписано перемирие. Герцог уплачивал 2 миллиона деньгами, доставлял армии большое количество хлеба, овса и т. д., выставлял 1600 артиллерийских и кавалерийских лошадей и принимал на себя издержки по обслуживанию военных дорог, а также госпиталей, создаваемых в его владениях. Наполеон наложил контрибуцию предметами искусства для Парижского музея – первый пример этого рода, встречаемый в Новой истории.

Парма дала 20 картин по выбору французских комиссаров. Среди них находился знаменитый «Святой Иероним». Герцог предлагал 2 миллиона, чтобы сохранить у себя эту картину, и уполномоченные армии очень склонялись к такой замене. Главнокомандующий же сказал, что от двух миллионов, которые ему дадут, не останется вскоре ничего, тогда как подобный шедевр украсит Париж на многие столетия и вызовет появление других шедевров.

Герцогства Парма, Пьяченца и Гуасталла были во владении дома Фарнезе. Елизавета, сестра Филиппа V, единственная наследница этого дома, передала герцогства Испании. Дон Карлос, ее сын, получил их во владение в 1714 году. Впоследствии, когда он занял неаполитанский престол, по Аахенскому договору 1748 года, эти области перешли к Австрийскому дому и были отданы инфанту дону Филиппу.[20] С 1762 года ими владел его сын Фердинанд. Это был известный воспитанник Кондильяка, умерший в 1802 году. Он жил в замке Колорно, окруженный монахами, и тщательно исполнял религиозные обряды во всех мелочах.

IV

Армия реквизировала в городе Пьяченце 400 артиллерийских лошадей. 10-го она выступила из Казаль-Пустерленго на Лоди, где Болье сосредоточил дивизии Себоттендорфа и Розельмини, а Колли и Вукассовича направил на Милан и Кассано. Судьба этих войск зависела теперь от быстроты движения. Можно было отрезать их от Олио и взять в плен, но в одном лье от Казаля французский авангард обнаружил сильный австрийский арьергард из гренадер, выгодно расположившийся для обороны Лодийского шоссе. Пришлось прибегнуть к маневрированию.

Оно велось со всем пылом и вместе с тем с упорством, которых требовали обстоятельства. Наконец в ряды противника было внесено смятение. Он был преследуем по пятам до Лоди. Эта крепость была обнесена стенами. Неприятель попытался запереть ворота, но французские солдаты проникли туда вперемежку с беглецами, которые собрались потом за линией обороны, созданной Болье на левом берегу Адды. Болье выставил 25–30 пушек для обороны моста, но французы немедленно противопоставили ему столько же.

В австрийской линии было 12 000 пехотинцев и 4000 кавалеристов. Вместе с 10 000 человек, отступавшими на Кассано, с 8000 человек, которые были разбиты в районе Фомбио, после чего остатки их укрывались в Пиццигетоне, и с 2000 человек гарнизона Миланского замка это давало 35 000– 36 000 человек. Вот все, что уцелело от армии.

Наполеон, в надежде отрезать дивизию, двигавшуюся на Кассано, решил перейти через реку Адда по мосту в тот же самый день, под огнем противника, и изумить его такой смелой операцией. С этой целью после нескольких часов отдыха в Лоди, около пяти часов вечера, он приказал генералу Бомону, командующему кавалерией, переправиться через Адду в полулье вверх по течению, где находился брод.

После перехода на тот берег он должен был начать орудийную перестрелку с легкой батареей на правом фланге противника. В то же время у моста и по краю правого берега он выставил всю артиллерию армии, нацелив ее на орудия противника, державшие под обстрелом мост. Позади городского вала на берегу Адды он поставил колонну гренадер так, что она находилась ближе к вражеским батареям, чем даже линия австрийской пехоты, которая отдалилась от реки, чтобы воспользоваться складками местности, частично предохранявшими ее от ядер французских батарей.

Как только Наполеон заметил, что огонь противника ослабел, а авангард французской кавалерии начал выстраиваться на левом берегу и этот маневр вызвал у противника некоторое беспокойство, он приказал атаковать. Голова колонны гренадер простым полуоборотом налево очутилась на мосту, беглым шагом в несколько секунд перешла через него и немедленно овладела неприятельскими пушками. Колонна подверглась обстрелу противника только в момент, когда перестраивалась для прохождения через мост.

Она не понесла чувствительных потерь, потому что в одно мгновение проскочила на другой берег. Она обрушилась на линию противника и заставила его отступить на Кремону в величайшем беспорядке, с потерей артиллерии, большого количества знамен и 2500 пленных. Эта столь энергичная операция, проведенная под убийственным огнем, но со всей допустимой осторожностью, считается военными одной из самых блестящих за все время войны. Французы потеряли не больше 200 человек, а противник был разгромлен.[21]

Но Колли и Вукассович переправились через Адду у Кассано и отходили по шоссе в Брешиа; это и заставило французов двинуться на Пиццигетоне. Они считали нужным преследовать и немедленно выгнать оттуда противника, чтобы не дать ему времени вооружить эту крепость и снабдить ее припасами. Как только ее окружили, она сдалась. В ней было 300 человек, которыми противник пожертвовал, чтобы обеспечить свой отход.

Наполеон, делая ночной обход, встретился с биваком пленных, где был один болтливый старый венгерский офицер. Наполеон спросил его, как шли у них дела. Старый капитан не мог не признаться, что все шло очень плохо. «Но, – прибавил он, – здесь нет возможности что-либо понять; мы имеем дело с молодым генералом, который всегда то перед нами, то в нашем тылу, то на нашем фланге. Никогда не знаешь, как расположить свои силы. Такой способ действий на войне невыносим и противоречит всем правилам».

Французская легкая кавалерия вошла в Кремону после лихой атаки и преследовала австрийский арьергард до Олио.

V

Ни одна французская часть еще не вошла в Милан, хотя эта столица уже оказалась в тылу армии, аванпосты которой находились в Кремоне, и отстояла на несколько переходов от линии фронта. Австрийские правительственные учреждения были эвакуированы в Мантую. Город охранялся национальной гвардией. Муниципалитет и сословия Ломбардии прислали в Лоди депутацию, во главе которой стоял Мельци. Эта депутация торжественно заявила о своем подчинении и просила победителя о милосердии.

15 мая победитель въехал в Милан через триумфальную арку, среди народа и национальной гвардии города, одетой в трехцветные, зелено-красно-белые мундиры. Начальником ее был избран герцог Сербеллони.

Ожеро отошел, чтобы занять Павию, Серюрье – Лоди и Кремону, дивизия Лагарпа – Комо, Кассано, Лукко и Пиццигетоне. Легкие войска расположились на реке Олио. В Лоди, Кассано, Лукко и Пиццигетоне были построены предмостные укрепления, их вооружили и снабдили припасами.

В Милане Наполеон отдал приказ:

«Солдаты, вы устремились с высоты Апеннин, как горный поток. Вы опрокинули и рассеяли все, что противостояло вашему движению.

Пьемонт, освобожденный от австрийской тирании, отдался естественным чувствам мира и дружбы с Францией.

Милан ваш, и республиканский флаг развевается над всей Ломбардией.

Герцоги Пармский и Моденский обязаны своим политическим существованием только вашему великодушию.

Армия, тщеславно угрожавшая вам, не находит больше барьера, за которым она могла бы укрыться от вашей храбрости. По, Тичино, Адда не задержали вас ни на один день. Эти хваленые оплоты Италии оказались недостаточно сильными; вы их так же быстро преодолели, как и Апеннины.

Столько успехов преисполнили радостью Родину. Ваши представители установили праздник в честь ваших побед, который отмечается во всех общинах республики. Ваши отцы, ваши матери, ваши жены, ваши сестры, ваши возлюбленные радуются вашим успехам и гордятся тем, что они вам близки.

Да, солдаты, вы много сделали… Но значит ли это, что больше уже нечего делать?.. Не скажут ли о нас, что мы сумели победить, но не сумели воспользоваться победой? Не упрекнет ли нас потомство, что в Ломбардии мы нашли Капую?[22] Но я уже вижу, как вы хватаетесь за оружие.

Отдых трусов вас тяготит. Дни, потерянные для славы, потеряны и для вашего счастья. Итак, двинемся вперед, нам еще предстоят форсированные марши, остаются враги, которых надо победить, лавры, которыми нам надо покрыть себя, оскорбления, за которые надо отомстить.

Пусть трепещут те, кто наточил кинжалы гражданской войны во Франции, кто подло умертвил наших посланников и сжигал наши суда в Тулоне: час отмщения настал!

Но пусть не беспокоятся народы. Мы – друзья всем народам и особенно верные друзья потомкам Брутов, Сципионов и великих людей, которых мы принимаем за образец. Восстановить Капитолий, водрузить там с почетом статуи героев, сделавших его знаменитым, пробудить римский народ, усыпленный несколькими веками рабства, – таковы будут плоды наших побед.

Они создадут эпоху в истории. Вам будет принадлежать бессмертная слава за то, что вы изменили лик самой прекрасной части Европы. Французский народ, свободный, уважаемый всем светом, даст Европе славный мир, который возместит ему жертвы, приносимые в течение шести лет. Вы вернетесь тогда к своим очагам, и ваши сограждане будут говорить, указывая на вас: “Он был в Итальянской армии!”

Армия использовала шесть дней отдыха для улучшения материальной части. Не щадили никаких усилий для пополнения артиллерийского парка. Пьемонт и Парма доставляли многое, но еще больше ресурсов оказалось в Ломбардии. Это позволило выплатить жалованье, удовлетворить все нужды и сделать снабжение более регулярным. Милан расположен среди одной из богатейших равнин мира – между Альпами и реками По и Адда.

Его население равнялось 120 000 человек. Крепостная стена была окружностью в 10 000 туазов. В нем имелось десять ворот, 140 мужских и женских монастырей, 100 братств. Посредством канала Равильо он связан с реками Тичино и Адда. Их воды поступают в Милан при помощи шлюзов. Другой канал был сооружен во времена Итальянского королевства для соединения Милана с Павией, установления прямого сообщения с рекой По и чтобы способствовать сообщениям с Генуей.

Транспорт с генуэзскими товарами гужом следовал до Камбио на реке По, где товары грузились на суда и спускались по этой реке и через Нижнее Тичино прибывали в Павию, где перегружались для Милана. Посредством нового канала товары продолжали идти водой до Милана и оттуда отправлялись дальше по Адде. Милан был основан галлами в 580 году до нашей эры. Этот город подвергался 40 раз осаде, 20 раз его брали с боя. Четыре раза он целиком был разрушен. Его цитадель построена на развалинах дворца Висконти.[23]

Милан был столицей австрийской Ломбардии, разделявшейся на семь провинций: Милан, Павия, Варезе, Комо, Лоди, Кремона и Мантуя. Ломбардия имела особые привилегии. Австрийский император назначал сюда в качестве генерал-губернатора принца крови и высшее управление вверял своему первому министру. Ломбардия имела сословное представительство из депутатов, избиравшихся от семи провинций. Это учреждение часто было в оппозиции к генерал-губернатору и австрийскому министру.

Граф Мельци был среди этих депутатов самым влиятельным по своему образованию, патриотизму и честности. Впоследствии он стал президентом Итальянской республики и канцлером Итальянского королевства. Он был исполнен любви к своей стране и безраздельно предан идее независимости Италии. В Милане его род считался богатым и благородным.

Цвета зеленый, белый и красный сделались национальными цветами свободной Италии. Национальная гвардия формировалась во всех городах. Сербеллони, первый командир миланской национальной гвардии, пользовался большой популярностью и обладал большим состоянием. Впоследствии он стал очень известным в Париже, где долго жил в качестве посла Цизальпинской республики.

В Милане, как и во всех больших городах Италии, а пожалуй, и во всех больших городах Европы, французская революция возбудила сначала величайший энтузиазм, навстречу ей раскрылись все сердца. Спустя некоторое время ужасы террора изменили эти настроения. Однако идеи революции все еще находили в Милане многих горячих приверженцев. Народ привлекала идея равенства. Австрийцы, несмотря на свое долгое господство, не внушали к себе привязанности в этом народе, если не считать нескольких знатных семейств.

Их не любили за угрюмость и грубость. Генерал-губернатор эрцгерцог Фердинанд не был ни любим, ни уважаем, его обвиняли в пристрастии к деньгам, в поощрении хищений, в спекуляции зерном и в других подобных прегрешениях, которые всегда влекут за собой непопулярность. Он был женат на принцессе Беатриче Эсте, дочери и наследнице царствовавшего тогда герцога Моденского.

Миланская цитадель была отлично вооружена и хорошо снабжена продовольствием. Болье оставил в ней 2500 человек гарнизона. Французский генерал Деспинуа был назначен командующим войсками в Милане и блокадой цитадели. Осадная артиллерия состояла из пушек, взятых из пьемонтских крепостей, находившихся в руках у французских гарнизонов, – Тортоны, Алессандрии, Кони, Чева, Кераско.


Путь к империи

VI

Три герцогства – Модена, Реджио и Мирандола – на правом берегу Нижнего По управлялись последним государем из дома Эсте, старым скрягой, единственным удовольствием которого было копить золото. Подданные его презирали. При приближении армии он отправил к Наполеону командора Эсте, своего побочного брата, с просьбой о перемирии и о покровительстве.

Город Модена имел бастионную крепостную ограду, хорошо снабженный арсенал и 4000 солдат. Этот государь, впрочем, не имел какого-либо политического значения. С ним поступили, как с герцогом Пармским, причем не было принято во внимание его родство с Австрийским домом. Перемирие было заключено и подписано в Милане 17 мая. Он уплачивал 10 миллионов, поставлял лошадей, всякого рода припасы и известное число шедевров искусства.

Для переговоров о мире им были посланы в Париж полномочные представители, но мир заключен не был, переговоры затянулись и, наконец, были прерваны. Желая спрятать свои сокровища в надежное место, он переправил их в Венецию, где умер в 1798 году. С ним угас дом Эсте, столь знаменитый в средние века и воспетый с таким гением и изяществом Ариосто и Тассо. Его дочь, принцесса Беатриче, жена эрцгерцога Фердинанда, была матерью императрицы австрийской. Она умерла в 1816 году.

Известия о переправе через реку По, о сражении у Лоди, о занятии Ломбардии, о перемириях с герцогами Пармским и Моденским, следовавшие одно за другим, опьянили Директорию, принявшую пагубный план раздела Итальянской армии на две. Наполеон с 20 000 человек должен был, перейдя через По, двинуться на Рим и Неаполь, а Келлерман с другими 20 000 человек – действовать на левом берегу По и прикрывать осаду Мантуи.

Наполеон, возмущенный такой неблагодарностью, подал в отставку, не желая участвовать в приведении к гибели Итальянской армии и своих собратьев по оружию. Он говорил, что все люди, посланные в глубь полуострова, погибнут, что главная армия, вверяемая Келлерману, слишком малочисленна, чтобы удержаться, и через несколько недель будет вынуждена уйти за Альпы. «Один плохой генерал, – заявил он, – лучше двух хороших». Правительство открыло глаза и отказалось от этих гибельных для свободы мер. С тех пор оно занималось Итальянской армией только тогда, когда нужно было одобрить сделанное или предлагаемое Наполеоном.

VII

Бертье было около сорока двух лет. Его отец был инженером-топографом.[24] Бертье смолоду участвовал в американской войне в чине лейтенанта, причисленного к штабу Рошамбо. В эпоху революции он был полковником, командовал версальской национальной гвардией и находился в сильной оппозиции к партии Лекуантра. Посланный в Вандею начальником штаба революционных войск, он был там ранен.

После 9 термидора он был начальником штаба у Келлермана в Альпийской армии и последовал за ним в Итальянскую армию. Это именно он распорядился занять линию Боргетто, сдержавшую противника. Когда Келлерман вернулся в Альпийскую армию, он взял с собой и Бертье. С принятием командования Итальянской армией Наполеоном Бертье просил и добился места его начальника штаба. Он был при нем в этой должности в Итальянской и Египетской кампаниях.

Впоследствии он сделался военным министром, начальником штаба Великой армии, князем Невшательским и Ваграмским, женился на баварской принцессе и был осыпан милостями Наполеона. Он обладал большой энергией, следовал за главнокомандующим во всех разведках и объездах войск, не замедляя этим нисколько своей штабной работы. Характер имел нерешительный, мало пригодный для командования армией, но обладал всеми качествами начальника штаба.

Он хорошо знал карту, очень разумно вел разведывательную часть, лично заботился о рассылке приказаний, умел самые сложные движения армии представлять в докладах ясно и просто. Вначале хотели навлечь на него немилость главнокомандующего, говоря, что Бертье его наставник, что именно он руководит операциями. Это не удалось. Бертье предпринимал все от него зависящее, чтобы покончить с этими слухами, делавшими его в армии смешным. После Итальянской кампании ему было поручено командование армией, назначенной для захвата Рима, и он провозгласил Римскую республику.

VIII

Массена, уроженец Ниццы, поступил на службу Франции в Итальянский королевский полк. В начале революции он был офицером. Он быстро выдвинулся, сделался дивизионным генералом и служил под начальством главнокомандующих Дюгоммье, Дюморбиона, Келлермана и Шерера. Он был крепко сложен, неутомим; днем и ночью носился на коне по горам и скалам.

Он был особенным знатоком этого рода войны, был решителен, отважен, предприимчив и полон честолюбия и самолюбия. Его отличительной чертой было упрямство. Он никогда не падал духом. Он пренебрегал дисциплиной, плохо заботился о хозяйственно-административной части и по этой причине был мало любим солдатами. Он плохо продумывал подготовку к атаке.

Речи его были мало интересны, но с первым пушечным выстрелом, среди ядер и опасностей, его мысль приобретала силу и ясность. Будучи разбитым, он вновь брался за дело, словно победитель. В конце Итальянской кампании он получил поручение доставить в Директорию Лёобенский прелиминарный договор. Во время Египетской кампании он командовал Гельветской армией и спас республику, выиграв Цюрихское сражение. Впоследствии он был маршалом, герцогом Риволи и князем Эсслингским.

IX

Ожеро, уроженец предместья Сен-Марсо, в начале революции был сержантом. По-видимому, он был выдающимся унтер-офицером, потому что был послан в Неаполь обучать неаполитанские войска. Вначале он служил в Вандее. В генералы он был произведен в армии Восточных Пиренеев, где командовал одной из главных дивизий. По заключении мира с Испанией он доставил свою дивизию в Итальянскую армию и здесь провел все кампании с Наполеоном, пославшим его в Париж для совершения переворота 18 фрюктидора. Вслед за тем Директория предоставила ему командование Рейнской армией.

Он совсем не имел образования, не умел вести себя, ум его был ограниченным, но среди солдат он поддерживал порядок и дисциплину и был ими любим. Атаки он проводил правильно и в должном порядке, хорошо распределял свои колонны, хорошо расставлял резервы и дрался с неустрашимостью. Но все это продолжалось какой-нибудь день. Победитель или побежденный, он к вечеру обычно падал духом – не то по свойству своего характера, не то вследствие малой расчетливости и недостаточной проницательности своего ума.

По своим политическим убеждениям он примыкал к партии Бабефа, то есть к наиболее ярко выраженным анархистам. Он был выбран депутатом в Законодательный корпус в 1798 году, ввязался в интриги, часто бывал смешон. Не было человека, более непригодного, чем он, для политических дискуссий и гражданской деятельности, в которой он, однако, любил принимать участие. Во времена империи он был герцогом Кастильонским и маршалом Франции.

X

Серюрье, родом из департамента Эн, в начале революции был пехотным майором. Он сохранял все внешние черты и суровость майора, был строг в отношении дисциплины и считался аристократом, за что подвергался многим опасностям, особенно в начале революции. Он выиграл сражение у Мондови, взял Мантую и имел честь видеть, как перед ним проследовал сдавшийся фельдмаршал Вурмзер.

Он был отважен, лично неустрашим, но ему не везло. У него было меньше порывистости, чем у предыдущих, но он превосходил их своими нравственными качествами, мудростью своих политических убеждений и честностью в отношениях с людьми. Он получил почетное назначение отвезти в Директорию знамена, отнятые у эрцгерцога[25] Карла. Впоследствии он стал маршалом Франции, комендантом Дома инвалидов и сенатором.


Путь к империи

Глава IV. Восстание в Павии

I. Армия покидает свою стоянку для занятия линии Адидже. – II. Восстание в Павии (24 мая 1796 года). – III. Взятие и разграбление Павии (26 мая). – IV. Причины восстания. – V. Армия вступает на территорию Венецианской республики (28 мая). – VI. Сражение у Боргетто. Переправа через Минчио (30 мая). – VII. Армия прибывает к Адидже (3 июня). – VIII. Описание Мантуи. – IX. Блокада Мантуи (4 июня). – X. Перемирие с Неаполем (5 июня).

I

К началу кампании Мантуя была разоружена. Венский двор надеялся на то, что его армия захватит и сохранит инициативу. Он рассчитывал на победы, а не на поражения, и только после договора в Кераско он распорядился вооружить и снабдить припасами Мантую и крепости в Ломбардии. Среди военных имеются люди, думающие, что если бы вместо потери времени в Миланской области французская армия продолжала свой марш для оттеснения Болье на ту сторону Адидже, то Мантуя была бы захвачена врасплох.

Но принципиально недопустимо оставлять в тылу у себя такое большое количество больших городов – с населением свыше одного миллиона, не взяв их в свои руки и не обеспечив расположения к себе этого населения. Французы пробыли в Ломбардии только семь-восемь дней. К 22 мая все лагеря были сняты. Эти несколько дней были затрачены с пользой: национальная гвардия была сформирована во всех городах Ломбардии, были обновлены органы власти на местах, спокойствие в стране восстановлено, – все это обеспечивало господство французов.

Генерал Деспинуа принял командование над гарнизоном Милана. Одной бригадой была обложена цитадель. В пехотных и кавалерийских дивизиях были образованы небольшие команды выздоравливающих и переутомившихся для несения гарнизонной службы в наиболее важных пунктах. Команда дивизии Ожеро в 300 человек расположилась в цитадели города Павии, – это считалось достаточным для защиты ее и моста через Тичино.


Путь к империи

II

24 мая главная квартира прибыла в Лоди. Прошло всего два часа после приезда туда главнокомандующего, как пришло известие о восстании в Павии и во всех селениях этой провинции, из которой дивизия Ожеро ушла 20-го. Легкое волнение чувствовалось даже в Милане. Тотчас же с 300 всадниками, шестью орудиями и батальоном гренадер Наполеон отправился в эту столицу. Он прибыл туда в тот же вечер и нашел спокойствие восстановленным.

Гарнизон цитадели, сделавший вылазку, чтобы способствовать восстанию, был отброшен за валы. Отдельные группы были рассеяны. Главнокомандующий продолжал свой путь на Павию, направив впереди себя архиепископа и во все стороны – агентов с прокламациями, которые должны были просветить крестьян. Архиепископ был старцем 80 лет, из дома Висконти, человеком почтенным и по возрасту, и по характеру, но не имевшим ни ума, ни репутации. Его миссия не имела никакого успеха; он никого не убедил.

Мятежники Павии, намереваясь соединиться с гарнизоном Миланской цитадели, выслали авангард в 800 человек в Бинаско. Ланн его атаковал. Бинаско был взят, разграблен, сожжен. Надеялись, что пожар, который можно было видеть со стен Павии, устрашит этот город. Вышло не так.

В город бросились 8000—10 000 крестьян и сделались там хозяевами. Они были под предводительством фанатиков и австрийских агентов, которых мало заботило, чему может подвергнуться страна. На случай неудачи они имели средства бежать в Швейцарию.

Вечером в Милане было обнародовано воззвание, ночью расклеенное и на воротах Павии:

«Сбитые с толку толпы, не имея действительных средств для сопротивления, в нескольких общинах дошли до крайностей, не признавая республики и доблестной армии, победившей королей. Это непонятное безумие вызывает сострадание: вводят в заблуждение бедный народ, на его погибель. Главнокомандующий, верный принципам, принятым его нацией, – не вести войну с народами, – желает оставить открытой дверь для раскаяния. Но те, кто через 24 часа не сложит оружия, будут считаться бунтовщиками. Их селения будут сожжены.

Пусть грозный пример Бинаско откроет им глаза! Его участь станет участью всех общин, упорствующих в мятеже».

III

26 мая небольшая колонна покинула Бинаско и прибыла в Павию в 4 часа пополудни. Ворота были закрыты. Оказалось, что французский гарнизон капитулировал, и прошло уже несколько часов, как мятежники овладели цитаделью. Этот успех сильно их ободрил. Казалось трудным с 1500 человек и шестью пушками овладеть восставшим городом с 30 000 населения.

Этот город был обнесен стеной и старой бастионной оградой, находившейся, правда, в очень плохом состоянии, но предохранявшей его от захвата врасплох. Набат раздавался во всех окрестных селениях. Малейший шаг назад увеличил бы беду и вынудил бы призвать армию, находившуюся уже на Олио.

При таких обстоятельствах благоразумие предписывало смелость. Наполеон ускорил штурм. Стрельба шести пушек не смогла разрушить ворота, хотя велась долго. Тем не менее картечь и бомбы согнали крестьян, стоявших на стене, и позволили гренадерам сбить ворота с помощью топоров.

Гренадеры вошли в город беглым шагом, с ружьями наперевес, проникли на площадь и расположились в домах, стоящих по углам улиц. Кавалерийский полуэскадрон двинулся к Тичинскому мосту и произвел удачную атаку. Крестьяне испугались, что их отрежут, бросили город и побежали в поле. Конница преследовала их и многих порубила. Тогда городские власти и знать, во главе с архиепископом Миланским и епископом Павийским, вышли просить о милосердии.

Триста французов, захваченных в плен в цитадели, сами во время суматохи вырвались на свободу и, безоружные, в тяжелом состоянии, прибыли на площадь. Первым движением главнокомандующего было расстрелять этот гарнизон через каждого десятого.

«Трусы, – сказал он им, – я доверил вам пост, чрезвычайно важный для армии, а вы его уступили жалким мужикам, не оказав ни малейшего сопротивления!»

Капитан, командовавший этим отрядом, был арестован, он оказался неумным человеком и сослался в свое оправдание на приказание генерала Гакена. Гакен только что прибыл в Павию из Парижа. Он был арестован мятежниками во время перепряжки почтовых лошадей. Ему приставили пистолет к горлу, угрожая смертью, если он не прикажет цитадели сдаться.

Он уговорил гарнизон сдаться. Но как ни виновен был Гакен, это не оправдывало коменданта форта, который ничуть не был ему подчинен и даже если бы и был подчинен, не должен был исполнять его приказаний с момента его пленения. Поэтому капитан был предан полевому суду и расстрелян.

В городе царил чрезвычайный беспорядок. В нескольких кварталах были зажжены пожары; все же сострадание взяло верх. Грабеж, хотя и продолжался несколько часов, но нагнал больше страха, чем причинил зла. Он коснулся только нескольких ювелирных магазинов, но слухи сильно преувеличили нанесенный ущерб, и это явилось спасительным уроком для всей Италии. Подвижные колонны, высланные во все селения, произвели общее разоружение.

Со всей Ломбардии были взяты заложники, которых брали из самых знатных семей, даже если на них не ложилось подозрений. Считали, что путешествие во Францию будет полезно для наиболее влиятельных лиц. Через несколько месяцев они вернулись. Многие объехали чуть ли не все наши провинции и офранцузились.

Город Павия расположен в пяти лье от Милана, на Тичино, в двух лье от впадения его в По. В ширину город равен 850 туазам. Окружность его – 2500 туазов. В нем имеется каменный мост через Тичино – единственный на этой реке. Он окружен развалившейся бастионной оградой.[26]

IV

Это восстание приписывали недовольству чрезвычайной контрибуцией в 20 миллионов реквизициями, необходимыми для армии, а возможно, и отдельным притеснениям. Но войска были голы, они заслуживали из-за этого названия бандитов и бродяг, какое давалось им противником. Ломбардцы, итальянцы не считали себя побежденными.

Разбита была армия австрийцев, в которой не было итальянских частей. Ломбардия даже платила особый налог вместо поставки рекрутов. У Венского двора сложилось определенное мнение о том, что из итальянцев нельзя сделать хороших солдат. Это обстоятельство (необходимость жить за счет местных ресурсов) намного замедлило пробуждение общественного сознания в Италии.

Если бы, наоборот, французская армия могла жить на денежные средства Франции, то она с первых же дней сумела бы сформировать итальянские части. Но одно дело – призывать нацию к свободе и независимости, желать, чтобы в ней пробудилось общественное сознание и она создала собственные войска, и другое – отбирать у нее в то же самое время ее важнейшие ресурсы. Для примирения этих противоречий нужен талант.

Вначале были недовольство, ропот, заговоры. Ладья главнокомандующего в побежденной стране лавирует среди утесов. Если он суров, он раздражает народ и умножает число врагов; если он мягок, то порождает надежды, которые в дальнейшем заставляют особенно остро реагировать на злоупотребления и насилия, неизбежно связанные с состоянием войны.

Как бы то ни было, если бунт при этих обстоятельствах вовремя усмирен и победитель сумел применить одновременно меры строгости, справедливости и мягкости, то этот бунт будет иметь только хорошие последствия, окажется выгодным и явится новой гарантией на будущее.

V

В течение этого времени армия продолжала движение на Олио под начальством Бертье. Главнокомандующий присоединился к ней в Сонсино и 28-го вошел вместе с нею в Брешиа – один из самых больших венецианских городов на материке. Его жители были недовольны господством венецианской знати. Брешиа находится в 11 лье от Кремоны, в 15 – от Мантуи, в 38 – от Венеции, в 24 – от Триента, в 40 – от Милана. Он был покорен Венецианской республикой в 1426 году. В городе Брешиа 50 000 жителей. Во всей провинции насчитывалось 500 000 человек, обитающих частью в горах, частью на богатых равнинах.

Было обнародовано такое воззвание:

«Для освобождения самой прекрасной страны Европы от железного ига тщеславного Австрийского дома французской армии пришлось преодолеть труднейшие преграды. Ее усилия, как того требует справедливость, увенчались победой. Остатки неприятельской армии отступили на ту сторону Минчио. Французская армия, преследуя их, проходит по землям Венецианской республики, но она не забудет о продолжительной дружбе, связывающей обе республики.

Религия, власти и обычаи, а также собственность будут уважаемы. Пусть народ не беспокоится: будет поддерживаться строжайшая дисциплина, и все, что потребуется для армии, будет покупаться за наличные деньги по справочным ценам. Главнокомандующий предлагает официальным лицам Венецианской республики, городским властям и духовенству оповестить об этом население, чтобы доверие сцементировало крепкую дружбу, издавна соединяющую обе нации. Твердо следуя по пути чести, как и по пути победы, французский солдат грозен только для врагов своей свободы и своего правительства».

Сенат выслал к армии своих проведиторов[27], чтобы заверить в своем нейтралитете, и согласился на поставку всего необходимого с условием, что за это будет впоследствии заплачено. Болье, стоя на Минчио, получил значительные подкрепления. При первом известии о движении армии он перенес свою главную квартиру за Минчио; он хотел обороняться на этой реке с целью воспрепятствовать обложению Мантуи, которая укреплялась с каждым днем и получала все новые припасы.

Не обращая внимания на протесты венецианцев, он захватил крепость Пескиеру и оперся на нее своим правым флангом, которым командовал генерал Липтай. Своим центром он опирался на Валеджио и Боргетто, где расположил дивизию Питтони; дивизия Себоттендорфа заняла позицию в Поццоло, а Колли – в Гоито; гарнизон Мантуи выставил посты в Серральо; резерв под начальством Меласа силою в 15 000 человек находился в Виллафранке, готовый двинуться в любую угрожаемую точку.

VI

29 мая французская армия была расположена левым флангом в Дезенцано, центром – в Монте-Кьяро, правым – в Кастильоне, совершенно пренебрегая Мантуей, которая осталась на ее правом фланге. 30-го с рассветом армия вышла на Боргетто, обманув противника различными маневрами и внушив ему, будто она хочет переправиться через Минчио у Пескиеры, чтобы отвлечь туда его виллафранкский резерв.

Приблизившись к Боргетто, французский авангард обнаружил 3000 человек австрийской и неаполитанской кавалерии на равнине и 4000 пехотинцев, укрепившихся в этой деревне и на высотах Валеджио.

Генерал Мюрат атаковал неприятельскую кавалерию и достиг в этом бою больших успехов. Тут французская кавалерия, находившаяся до тех пор в плохом состоянии, в первый раз удачно померилась силами с австрийской. Она захватила девять пушек, два знамени и 2000 пленных, между ними князя Куто, командующего неаполитанской кавалерией.

Начиная с этого времени французская кавалерия соперничала в подвигах с пехотой. Полковник Гардан со своими гренадерами беглым шагом проник в Боргетто. Противник сжег мост, который было невозможно восстановить под огнем с высоты Валеджио. Гардан бросился в воду. Австрийцы решили, что перед ними грозная колонна, действовавшая на мосту в Лоди; они отступили. Валеджио был взят в 10 часов утра.


Путь к империи

В полдень, закончив исправление моста, французские дивизии переправились через Минчио. Ожеро поднимался по левому берегу, двигаясь на Пескиеру, и занял высоты Кастельнуово. Серюрье следовал за войсками, очистившими Валеджио, в направлении на Виллафранку. Главнокомандующий находился при этой дивизии до тех пор, пока был виден противник, но так как последний избегал вступать в бой, то он возвратился в Валеджио, где было намечено расположить главную квартиру.

Дивизия Массена, которая должна была ее прикрывать, еще не переправилась через мост, готовя обед на правом берегу Минчио. Дивизия Себоттендорфа, услышав канонаду в стороне Валеджио, двинулась туда, поднимаясь вверх по левому берегу Минчио. Ее разъезды прибыли к Валеджио, никого не встретив. Они вошли в местечко и пробрались к дому, где находился главнокомандующий. Охрана едва успела захлопнуть ворота и прокричать о тревоге. Это дало время главнокомандующему вскочить на лошадь и выбраться по садам за селение.

Солдаты Массена опрокинули свои котелки и переправились через мост. Барабанный бой обратил в бегство австрийских гусар. Себоттендорфа преследовали весь вечер; он понес большие потери.

Опасность, которой избежал Наполеон, дала ему почувствовать необходимость образования охраны из отборных людей, специально подготовленных к этой службе и занятых исключительно заботами о его безопасности. Была сформирована часть, получившая название «гиды». Организация ее была поручена Бессьеру, командиру эскадрона. Этой части тогда же присвоили особое обмундирование, такое же, какое впоследствии было у гвардейских конных егерей; она явилась их зародышем.

В нее зачисляли отборных людей, минимум с десятилетним сроком службы, и часть эта оказала в боях большие услуги. Тридцать-сорок из этих доблестных храбрецов, использованных вовремя, всегда добивались самых решительных результатов. Гиды во время боя были тем, чем впоследствии при императоре сделались дежурные эскадроны, и это легко объяснить, потому что и те и другие были у Наполеона под рукой и он их бросал в дело в наиболее важные моменты.

Бессьер, уроженец Лангедока, начал службу в 22-м конноегерском полку, в армии Восточных Пиренеев. Он был храбр, хладнокровен и сохранял спокойствие под самым сильным огнем. У него были очень хорошее зрение и большой навык в маневрировании конницы. Особенно хорошо руководил он кавалерийским резервом.

В дальнейшем во всех больших сражениях он оказывал величайшие услуги. Он и Мюрат были первыми кавалерийскими начальниками армии, но обладали совершенно противоположными качествами. Мюрат был авангардным начальником, порывистым и кипучим. Бессьер обладал свойствами офицера резерва, полного энергии, но осторожного и рассудительного. Со времени создания отряда гидов ему была поручена исключительно охрана главнокомандующего и главной квартиры. Впоследствии он стал герцогом Истрийским, маршалом империи и одним из маршалов гвардии.

VII

Для прикрытия Италии и осады Мантуи французской армии было необходимо занять линию Адидже и мосты у Вероны и Леньяго. Все попытки проведитора Фоскарелли воспрепятствовать движению на Верону были тщетны. 3 июня Массена овладел этим городом, расположенным в 32 лье от Милана, в 25 – от Венеции, в 16 – от Триента. В Вероне имелось три каменных моста через Адидже; мост Понте-Веккио имел 60 туазов длины и три арки.

В этом городе было 60 000 жителей; он раскинут на большом пространстве, красив, богат, имеет очень здоровый климат. Он подчинился венецианцам в 1405 году. Его крепостная ограда на обоих берегах реки измеряется 6000 туазов. Крепостные форты расположены на высотах, господствующих над левым берегом.

Вооружив Порто-Леньяго, обсервационная армия заняла своим левым флангом высоты Монте-Бальдо, центром – Верону, правым флангом – Нижний Адидже. Она прикрывала, таким образом, осаду Мантуи. Трехцветное знамя развевалось над тирольскими проходами. Теперь следовало ускорить падение Мантуи и отнять у Австрии этот оплот. Надеялись, что управятся с этим до подхода новой австрийской армии, но сколько боев, сколько событий, сколько опасностей предстояло еще испытать!

VIII

Мантуя расположена посреди трех озер, образуемых водами реки Минчио, которая вытекает из озера Гарда у Пескиеры и впадает в реку По близ Говерноло. Она соединялась с сушей посредством пяти дамб. Первая из них, дамба Фаворита, отделявшая Верхнее озеро от Среднего, длиной в 100 туазов, была сооружена из камня. Вдоль этой дамбы находились городские водяные мельницы. В дамбе были сделаны шлюзовые затворы для пропуска вод.

У конца дамбы была расположена цитадель Фаворита – правильный пятиугольник, довольно трудно доступный, так как несколько сторон его могли быть ограждены наводнениями. Шоссе, устроенное на этой дамбе, служило для связи Мантуи с Ровербеллой, а оттуда с Вероной или Пескиерой. Шоссе на дамбе Сен-Жорж[28], длиной в 180 туазов, выходило к предместью того же названия и служило дорогой в Порто-Леньяго.

Это шоссе запиралось каменными воротами; посредине озера были устроены подъемные мосты. По третьей дамбе проходило Пиетольское шоссе. Нижнее озеро имело там ширину всего лишь 80 туазов; пространство же, находившееся между озером и самой крепостью, было занято укрепленным лагерем, обведенным рвами, полными воды, и находившимся под обстрелом из крепостных орудий. Шоссе на четвертой дамбе, у Черезских ворот, вело в Модену.

Оно запиралось каменными воротами. Тут озеро было довольно широко. Наконец, на пятой дамбе проходило Прадельское шоссе; оно было длиной в 200 туазов и служило дорогой в Кремону. Защищалось это шоссе остроугольным верхом, расположенным посреди озера. Таким образом, из всех пяти шоссе на дамбах одно лишь шоссе Фаворита оборонялось цитаделью. Четыре остальных были беззащитны. В результате, заняв выходы этих шоссе, осаждающий мог горстью людей блокировать весь гарнизон Мантуи.

Во время существования Итальянского королевства хотели усовершенствовать эту большую крепость. Чувствовалась необходимость поставить укрепления у выходов со всех дамб. Инженер Шасслу возвел долговременный форт впереди Сен-Жоржского шоссе, другой форт, стоивший несколько миллионов, – впереди Пиетольского шоссе, разрушил шоссе в Череза и соорудил форт впереди Прадельского шоссе. Ныне, таким образом, для блокирования Мантуи надо обложить четыре форта, расположенные у четырех выходов.

Серральо – это местность между Минчио, Мантуей, По и каналом Фосса-Маэстра, выходящим из озера в Мантуе и впадающим в По около Боргофорте. Серральо представляет собой треугольник в 6–7 кв. лье; это – остров. Мантуя нуждалась в гарнизоне по меньшей мере в 12 000 человек; он должен был удерживаться возможно дольше в Серральо, чтобы использовать все его ресурсы (земля там очень плодородна), а также для того, чтобы сохранять свое господство над течением По и иметь возможность вывозить припасы с правого берега этой реки.

Говерноло когда-то был укреплен.

Сан-Бенедеттское аббатство, главная обитель бенедиктинских монахов, лежит на правом берегу По, напротив устья Минчио. Гарнизон Мантуи еще в мирное время устроил в нем госпиталь для выздоравливающих: воздух там очень здоровый.

IX

Осажденные, сознавая, как важно закрепиться в начале каждого из пяти шоссе, с большим напряжением сил возводили там укрепления, но им не дали на это времени. 4 июня сам главнокомандующий прибыл к Сен-Жоржскому предместью, захватил его после довольно сильного боя и отбросил противника в крепость. Противник едва успел развести подъемные мосты на дамбе; опоздай он на несколько минут – участь крепости могла бы быть решена тут же.

Ожеро овладел воротами Череза, преодолев ожесточенное сопротивление. Противник очистил Пиетоле и отступил в остроугольный верк[29]. Теперь, когда осаждавшие овладели въездами на четыре дамбы, противник имел возможность проводить вылазки только через цитадель Фаворита, так что гарнизон сдерживался осаждающей армией меньшей численности. Блокада была возложена на Серюрье. Он расположил свою главную квартиру в Ровербелле, как пункте, наиболее близком к цитадели Фаворита.

Три тысячи человек он поставил вокруг этой цитадели, 600 человек – в Сен-Жорже, 600 – в Пиетоле, 600 – в Череза, 1000 – в Праделле, 2000 человек артиллерии, кавалерии и пехоты в качестве подвижных колонн действовали вокруг озера. Около дюжины баркасов, вооруженных пушками, с командами из французских моряков, крейсировало по озерам. С 8000 человек всех родов войск в строю Серюрье блокировал гарнизон, насчитывавший 14 000 человек, из которых более 10 000 находилось в строю.

Возведение циркумвалационных линий признали ненужным и тем совершили ошибку, но инженеры обнадеживали, что крепость сдастся прежде, чем австрийская армия будет в состоянии прийти к ней на помощь. Без сомнения, эти линии не пригодились бы против Вурмзера, когда он завозил припасы в крепость накануне сражения у Кастильоне.

Наполеон, снявший тогда блокаду и бросивший свой осадный парк, бросил бы также и циркумвалационные линии, но, когда Вурмзер был отброшен в Мантую после сражения у Бассано, вероятно, что, будь там циркумвалационные линии, он не смог бы их форсировать и, пожалуй, сложил бы оружие. Это было во время третьей блокады. Когда же вокруг Сен-Жоржа были возведены циркумвалационные линии, то именно им были обязаны тем, что сдался корпус генерала Провера и был одержан успех в сражении под Фаворита в январе 1797 года.

X

Неаполитанский король, видя, что Верхняя Италия находится под властью французов, выслал в главную квартиру князя Бельмонте с просьбой о перемирии, которое и было подписано 5 июня. Неаполитанская кавалерийская дивизия в 2400 коней покинула австрийскую армию.

Неаполитанский полномочный представитель отправился в Париж для заключения с республикой окончательного мира. Так как неаполитанский король мог выставить 60 000 человек, это перемирие было важным событием, тем более что его государство, удаленное от театра войны, оказывалось по своему географическому положению вне сферы влияния армии, господствующей в Верхней Италии: от По до оконечности полуострова – 200 лье.

Не без труда главнокомандующий добился признания своей политики французским правительством, хотевшим революционизировать Рим, Неаполь и Тоскану, не считаясь с расстоянием, шансами на успех и соотношением сил. У правительства было ошибочное представление и о местности, и о настроении этих народов, и о силе революционеров. Принципы ведения войны, которых придерживался кабинет, были плохи и неправильны.

Инженерная часть Итальянской армии находилась под командованием полковника Шасслу, произведенного в генералы. Это был один из лучших офицеров инженерного корпуса – неустойчивого характера, но хорошо знающий все тонкости своего искусства.

Леспинасс, начальник артиллерии, был старым офицером, лично храбрым, ревностным служакой.

Доммартен, Сюньи, Сонжис были заслуженными офицерами.

Начальник артиллерии Дюжар, посланный для вооружения ниццкого и прованского побережий, был убит на Тендском перевале альпийскими контрабандистами.

Болье после стольких поражений впал в немилость у своего повелителя и был отозван. Во временное командование австрийской армией вступил Мелас, главная квартира которого находилась в Триенте. Главнокомандующим австрийской армией в Италии был назначен фельдмаршал Вурмзер, командовавший армией Верхнего Рейна.


Путь к империи

Глава V. Марш по правому берегу По

I. Причина движения французов на Апеннины. – II. Возмущение в имперских поместьях. – III. Вступление в Болонью и в Феррару (19 июня 1796 года). – IV. Перемирие с папой (23 июня). – V. Вступление в Ливорно (27 июня). – VI. Наполеон во Флоренции. – VII. Мятеж в Луго. – VIII. Закладка траншеи перед Мантуей (18 июля). – IX. Хорошее положение дел в Пьемонте и в Ломбардии.

I

Армия достигла места своего назначения: она занимала линию Адидже, прикрывая осаду Мантуи и Среднюю и Нижнюю Италию. Она была в состоянии противодействовать австрийским армиям, двинутся ли они через Тироль или через Фриуль. Ей самой нельзя было идти вперед, не взяв Мантуи и не обезоружив государей правого берега По.

Но для осады Мантуи был необходим осадный парк, который армия оставила в Антибе. Тот, что был сформирован из крупнокалиберных пушек, снятых с крепостей Тортона, Кони и Чева, был занят осадой Миланской цитадели; следовательно, нужно было прежде всего ускорить взятие этой цитадели.

Австрийский посланник в Генуе Жерола вызвал мятеж в императорских поместьях и организовал отряды из австрийских солдат, бежавших из плена каждый день, из пьемонтских дезертиров и из пьемонтцев, ставших контрабандистами в результате роспуска легких частей армии. Генуэзская олигархия с одобрением смотрела на все, что этот посланник замышлял против французской армии. Такое положение становилось нетерпимым: дороги от армии в Геную, Савону и Ниццу были перехвачены до такой степени, что батальону в 600 человек пришлось несколько раз вступать в бой, пока он добрался до армии.


Путь к империи

Необходимо было лекарство быстрое и сильнодействующее.

Римский двор вооружался. Было бы крайне досадно, если бы его войска усилились еще 5000 англичан, находившихся на Корсике; это создало бы опасную диверсию на правом берегу По в тот момент, когда австрийская армия оказалась бы в состоянии снова наступать.

Следовало поэтому переправиться через По, отбросить армию папы за Апеннины, принудить его к подписанию перемирия, затем перейти через Апеннины, занять Ливорно, изгнать оттуда английскую факторию, сосредоточить в этом городе 500–600 корсиканских беженцев и переправить их для поднятия восстания на Корсику. Это удержало бы там английскую дивизию, так как она занялась бы самообороной.

Фельдмаршал Вурмзер, отбывший с Рейна с 30 000 отборных войск, находился на марше в Италию. Он не мог прибыть туда раньше 15 июля. Следовательно, имелось 30–40 дней, в течение которых можно было без затруднения выделить необходимые отряды с тем, чтобы они возвратились на Адидже к середине июля.

II

7 июня Наполеон прибыл в Милан и распорядился заложить траншею перед цитаделью. Оттуда он отправился 13-го в Тортону и послал колонну в 1200 человек под командованием полковника Ланна к императорским поместьям. Полковник Ланн взял приступом Арквату, расстрелял бандитов, вырезавших французский отряд в 150 человек, разрушил до основания замок маркиза Спинолы, генуэзского сенатора и главного зачинщика мятежа.

В то же самое время адъютант Мюрат отправился в Геную, был введен в Сенат посланником Французской республики в Генуе Фейпу, потребовал и добился смещения губернатора Нови, изгнания из Генуи австрийских агентов и посланника Жерола и размещения отрядов из генуэзских войск на различных этапных пунктах, вменив им в обязанность очистить дороги, сопровождать французские транспорты и восстановить безопасность сообщения.

Генерал Ожеро со своей дивизией переправился через По 14 июня в Боргофорте, в четыре перехода достиг Болоньи и Феррары и овладел обоими этими легатствами, принадлежавшими папе.

Генерал Вобуа сосредоточил в Модене бригаду из 4000 человек и 700 коней.

Из Тортоны Наполеон двинулся через Пьяченцу, Парму, Реджио и 19-го прибыл в Модену. Его присутствие наэлектризовало жителей в двух последних городах, которые громкими кликами требовали свободы. Но перемирие тогда выполнялось регентством строжайшим образом.

Главнокомандующий употребил все свое влияние на то, чтобы удержать этих людей в подчинении их государю. Он принял в Модене участие в празднествах, устроенных в его честь регентством, стараясь внушить ему доверие к себе и вместе с тем создать ему в глазах народа авторитет, в котором оно нуждалось; старый герцог со своими сокровищами уже давно бежал в Венецию.

Шоссе из Модены в Болонью проходит под гласисами форта Урбино, принадлежавшего папе. Этот форт состоял из старых бастионов и выдвинутых вперед верков, он был вооружен, снабжен припасами и оборонялся гарнизоном из 800 человек. Войска дивизии Ожеро, вошедшие в тот же самый день в Болонью, не имели времени овладеть им или блокировать его.

Полковник Виньоль, помощник начальника штаба, отправился туда с 200 гидами и заставил гарнизон сдаться. Вооружение форта состояло из 60 пушек. Половина из них была отправлена в Боргофорте, где находился осадный парк.

III

Дивизия Ожеро захватила в Болонье одного кардинала и 400 человек. Кардинал на честное слово выпросил разрешения отправиться в Рим. Так как он вел себя там плохо, то несколько месяцев спустя генерал Бертье приказал ему возвратиться в главную квартиру. Он ответил в очень изысканном стиле, что грамотой святого отца освобожден от своего слова. Над этим в армии много смеялись.

В Феррарской цитадели оказалось 114 орудий с большим количеством боеприпасов. Сорок из них были посланы в боргофортский парк.

Болонья, или по местному названию Дотта, расположена у подножия Апеннин, на реке Рено. В ней имеется 50 000—60 000 жителей. Болонская Академия наук – самая известная в Италии. Красивые улицы города окаймлены сводчатыми портиками для удобства пешеходов.

Посредством канала город связан с Венецией. Болонья оказывала большое влияние на все три легатства. Все они были недовольны господством пап, незаконным и позорным для всех светских людей. «Что может быть хуже, – говорили они, – чем быть под управлением духовенства? У нас нет родины; нами руководят холостяки, принадлежащие христианству и смотрящие на вещи с ложной точки зрения; их приучают с детства к богословским наукам, менее всего нужным для суждения о светских делах».

Особенно горячо жаждала свободы Болонья. В ней, как и в Брешиа, проживали самые пламенные приверженцы итальянского дела, готовые на все, чтобы оно восторжествовало. Ни в каком другом месте не выражалось французам более искренней симпатии. Этот город сохранил такое настроение.

Вступление армии в город было сплошным триумфом. Капрара, Марескальки и Альдини, депутаты Сената, оказали ей почести. Двое первых принадлежали к лучшим фамилиям страны. Капрара, в то время сенатор, был впоследствии обер-шталмейстером итальянского короля, а Марескальки – министром иностранных дел; Альдини был лучшим адвокатом Болоньи и доверенным лицом Сената. Впоследствии он сделался министром – государственным секретарем Итальянского королевства.

В Болонье в то время находилось 300–400 испанских иезуитов. Они опасались за свою участь, и наиболее зажиточные и молодые из них бежали в Рим. Штаб главнокомандующего успокоил их и распорядился, чтобы с ними обращались с должным почтением. Между ними имелись люди выдающиеся.

В течение тех нескольких дней, которые Наполеон пробыл в Болонье, этот город совершенно изменил свою физиономию. Никогда революция не меняла с большей быстротой нравы и обычаи народа. Все, кто не принадлежал к духовенству, обрядились в военную форму и нацепили на себя шпагу; да и из духовных лиц многие были увлечены теми же идеями, которые воодушевляли народ.

Город и частные лица устраивали множество празднеств, носивших характер народности и величия, какие впервые видела Италия. Французский главнокомандующий появлялся среди народа постоянно, без охраны, и каждый вечер отправлялся в театр без всякого другого эскорта, кроме болонцев.

IV

Тем временем в Ватикане поднялась тревога. Азара, испанский посланник, снабженный полномочиями папы, поспешно прибыл 23 июня для подписания перемирия, способного успокоить папу. Последний обязался отправить посланника в Париж для заключения с республикой окончательного мира. Перемирие должно было продолжаться до заключения мира. Болонья и Феррара оставались во власти французской армии; армия ставила свой гарнизон в Анкону; папа выплачивал 21 миллион деньгами, доставлял лошадей и зерно и отдавал сто произведений искусства, по выбору французских комиссаров, для отправки в парижский музей.

Военная обстановка была такова, что в предположения Наполеона не могло входить движение на Рим. Однако философы и враги святейшего престола с неудовольствием смотрели на это перемирие. Население Болоньи особенно беспокоилось, как бы ему не пришлось вернуться под власть папы. Но ему легко было объяснить, что теперь, когда условия мира зависели от Франции, мир этот не будет заключен без гарантии его свободы. Получив это обещание, население тотчас же вооружило национальную гвардию.

V

Закончив это важное дело, обеспечивающее спокойствие на флангах армии и содействовавшее привлечению к ней симпатий населения, Наполеон перешел Апеннины и в Пистоне 26 июня присоединился к дивизии Вобуа. Он поселился у епископа, который наделал столько шума своими религиозными взглядами, соответствовавшими взглядам священников, принесших присягу на верность конституции[30].

Манфредини, премьер-министр великого герцога Тосканского, встревоженный слухами о намерении французской армии пройти через Флоренцию, поспешил в главную квартиру. Его успокоили, и он убедился в том, что французы хотят дружбы с великим герцогом и пересекут его территорию только для того, чтобы пройти в Сиенну. 29 июня, выйдя из Фучекио, Мюрат, командовавший авангардом, круто повернул на Ливорно и через 8 часов уже был там, надеясь захватить врасплох английских купцов, имевших в порту 100 груженых судов, но они были вовремя предупреждены и укрылись в корсиканских портах.

Стены Ливорно строились с расчетом на 8000—10 000 жителей. Торговля шла здесь с таким успехом, что население возросло до 60 000 с лишним человек, и это повело к постройке множества предместий, загромоздивших гласисы. Войти в порт было затруднительно. Рейд был удален от берега и плохо защищен.

Каждый год на нем происходило немало аварий. Ливорно занял место порта Пизы, расположенного в устье Арно – главной тосканской реки. Это морской порт Флоренции, который очень часто посещается англичанами, построившими здесь склады для своих мануфактурных товаров, продуктов из Индии и колоний. Занятие Ливорно и разрушение фактории были очень чувствительны для лондонской торговли.

В Ливорно собрались корсиканские беженцы, прибывшие из Франции, в числе 600 человек. Прервать сообщение с Корсикой было невозможно. В глубь острова проникло множество агентов с воззваниями. Вице-король Эллиот не замедлил это почувствовать; произошел ряд восстаний. Беженцы были влиятельными лицами, а их близость и их письма возбуждали воинственных жителей гор. Последовали кровопролитные бои.

Англичане каждый день теряли много людей и не имели достаточно сил, чтобы удержаться в стране. Можно было не опасаться того, что они будут тревожить итальянское побережье. Наконец, в октябре Джентили и масса корсиканских беженцев высадились на остров, подняли восстание и захватили его, изгнав англичан.

Спанокки, тосканский комендант Ливорно, был очень расположен к англичанам. Некоторые его поступки переполнили чашу терпения; он был арестован и отправлен во Флоренцию, где его передали в распоряжение великого герцога.

Французский консул Бельвилль взял в свое ведение все спорные дела об английских товарах. Несмотря на тучи жуликов, сбежавшихся из Марселя и Генуи, армейская казна получила 12 миллионов.

Комендантом города был оставлен Вобуа с 2000 человек гарнизона, и все войска направились обратно через Апеннины и По на Адидже для соединения с армией.

VI

Главнокомандующий по приглашению великого герцога отправился из Ливорно во Флоренцию. Он прибыл туда без всякого эскорта и остановился у французского посланника, где его ожидал гвардейский батальон, присланный герцогом в качестве почетного караула. Он остался очень доволен приемом великого герцога и с любопытством осматривал все, заслуживающее внимания в этой большой и старинной столице.

Французские войска два раза проходили через великое герцогство, но вдали от Флоренции. Соблюдалась строжайшая дисциплина, и не было заявлено никаких жалоб. Тосканское правительство призналось в том, что англичане были больше хозяевами в Ливорно, чем оно само, и жаловалось на заносчивость английского резидента.

Во время одного из обедов у великого герцога Наполеон получил известие о взятии Миланского замка, капитулировавшего 29 июня. Громадные башни, остатки дворца Висконти, господствовали над местностью. Несколько орудий, обстреливавших траншеи сверху, задержало устройство подступов на несколько дней.

Гарнизон силою в 2500 человек сдался. В этом замке оказалось 100 орудий. Осадный парк был немедленно отправлен на судах по реке По к Мантуе. Вместе с орудиями, снятыми с замков Урбино и Феррары, составился парк из 200 орудий, хорошо снабженных боеприпасами, который был признан достаточным для осады Мантуи.

После обеда великий герцог повел своего гостя в знаменитую Флорентийскую галерею для осмотра произведений искусства. Наполеон был восхищен Медицейской Венерой. Анатом Фонтана показывал ему превосходные модели человеческого тела из воска, он заказал такие же для Парижа.

Манфредини, мажордом и первый министр великого герцога, был наставником этого государя, так же как и эрцгерцога Карла. Родом он был из Падуи в Венецианском государстве. Он был шефом австрийского полка Манфредини. Это был просвещенный человек, столь же близко воспринявший почти все философские идеи революции, сколь он был далек от крайностей ее.

Он всегда боролся с домогательствами Римского двора, который после смерти Леопольда пытался добиться отмены законов этого государя. Это был человек здравого смысла, всеми уважаемый, тайно стремившийся к независимости Италии. В этой стране не было такого благородного сердца или возвышенной души, которые, независимо от сана и положения в обществе, не чувствовали бы невольного стремления пожертвовать самыми дорогими привязанностями ради независимости и восстановления прекрасной Италии.

VII

После краткого пребывания во Флоренции Наполеон отправился в Болонью, где потратил несколько дней на то, чтобы ввести в определенное русло народный порыв к свободе. В Луго поднялся мятеж, были совершены эксцессы против слабого французского отряда. Генерал Бейран двинулся туда со своей бригадой и встретил сопротивление со стороны ворвавшихся в город 4000–5000 крестьян. Он их атаковал, разбил, захватил город, который был разграблен.

Имольский епископ, впоследствии папа Пий VII, в епархии которого произошло возмущение, сделал попытку открыть глаза ослепленному народу. «Воздайте кесарево кесарю, – говорил он. – Иисус Христос велит повиноваться силе». Он высылал даже в Луго епископа Эдесского, тогда своего старшего викария и затем духовника. Успеха он не имел. Мятежники встречали его с почтением, но не подчинялись его уговорам. Они подчинились только силе.

Армия переправилась через По. На правом берегу осталось только несколько жандармских застав и складов. Население было настолько хорошо расположено к армии, что для порядка в тылу достаточно было национальной гвардии. Хотя регентство Модены и было предано противнику, но оно было бессильно; патриоты Реджио и Модены были значительно сильней.


Путь к империи

VIII

В Мантуе комендантом был Канто-д’Ирль, имевший в своем подчинении генералов Роккавина, Розельмини и Вукассовича с 12 000 человек пехоты, 500 кавалерии, 600 артиллерии, 150 минерами, 100 моряками – всего 14 000 человек. Главная квартира главнокомандующего была переведена из Болоньи в Ровербелла, где находился Серюрье, командовавший блокадным корпусом.

На Нижнем озере плавало несколько французских баркасов. Полковник Андреосси приготовил большое количество судов и надеялся на захват крепости врасплох. Уже 1000 гренадеров были посажены на суда и должны были высадиться в 2 часа утра под батареей и бастионом у дворца, овладеть воротами и опустить подъемные мосты Сен-Жоржского шоссе, по которым армия вошла бы в город.

Этот проект казался вполне осуществимым. Полковник Лагоц, уроженец Мантуи, должен был вместе с несколькими патриотами идти во главе колонны. Но так как уровень реки По значительно понизился и из Нижнего озера быстро вытекло много воды, то глубина его стала недостаточной для судов. Последние были вынуждены отойти в середину камышовых зарослей, чтобы не быть замеченными из крепости. Здесь ночью они сели на мель, и снять их не смогли.

В следующую ночь воды еще убавилось. Эту экспедицию пришлось бросить. Тогда был возбужден вопрос, закладывать траншею или нет. Тирольская буря готова была вот-вот разразиться. Но Шасслу предложил взять крепость в 15 дней с помощью траншей. Крепость была плохо вооружена, и гарнизон значительно ослаблен. Главнокомандующий решился на это.

Генералы Мюрат и Даллемань переправились через рукав Нижнего озера в Пиетоле, где он очень узок, и после сильного боя овладели незатопляемым участком местности от Пиетоле до дворца и укрепленным лагерем Мильяцетто. 18 июля все естественные препятствия были преодолены, впереди оставался только простой бастион и наполненный водою широкий ров.

Инженерный генерал Шасслу заложил траншею. Осада после этого превратилась в совершенно обыкновенную. 22-го траншея была уже в 50 туазах от контрэскарповой галереи. Противник тщетно пытался несколькими вылазками замедлить продвижение. Стычки были кровопролитными, но противника всегда отбивали, нанося ему потери. Особенно хорошо действовал во главе гренадерского батальона полковник Дюпон – тот самый, который впоследствии отличился в Египте при взятии Каира.

IX

Приближался момент, когда австрийцы могли оказаться в состоянии предпринять наступление. Наполеон, успокоенный относительно хода работ по осаде Мантуи, решил заняться переустройством внутренних дел Ломбардии для того, чтобы обеспечить свой тыл на время борьбы, которая должна была начаться. Он отправился в Милан с тем, чтобы вернуться к моменту наступления. Сардинский король отдал себя целиком в распоряжение республики.

Он сдал все свои крепости. Суза, Экзиль и Демонте срывались. Алессандрия находилась в руках Итальянской армии. В Милане находился сардинский поверенный в делах кавалер Боргезе; но король часто посылал в главную квартиру графа Сен-Марсана или для представления особых разъяснений, или с просьбой о необходимой помощи для поддержания мира в стране. Сардинские дела не могли быть в более надежных руках.

Характером и личными качествами он нравился главнокомандующему. Граф Сен-Марсан, принадлежавший к одной из лучших фамилий Пьемонта, был в возрасте 25–30 лет. Человек выдержанный, мягкий, просвещенный, он был свободен от всяких предрассудков и потому имел здравый взгляд на вещи. Он был настроен против австрийской политики – чувство, которое он унаследовал от своих предков и вывел из собственного опыта.


Путь к империи

Глава VI. Сражение у Кастильоне

I. Прибытие фельдмаршала Вурмзера в Италию во главе новой армии. – II. Положение французской армии. – III. План кампании австрийской армии. – IV. Вурмзер выходит тремя колоннами (29 июля 1796 года): правой – по шоссе в Киезу, центральной – в направлении на Монте-Бальдо, между Адидже и озером Гарда, левой – по долине Адидже. – V. Важное и быстрое решение, принятое Наполеоном. Бой у Сало. Бой у Лонато (31 июля). – VI. Сражение у Лонато (3 августа). – VII. Сдача трех дивизий правого фланга противника и части центра. – VIII. Сражение у Кастильоне (5 августа). – IX. Вторая блокада Мантуи (конец августа). – X. Поведение различных народов Италии при известии об успехах австрийцев.

I

Когда Венский двор узнал о прибытии французов на границу Тироля и об осаде Мантуи, он отказался от наступления, которое предполагал вести в Эльзасе, и выделил фельдмаршала Вурмзера во главе 30 тысяч человек из армии Верхнего Рейна для отправки в Италию. Там эта армия, соединившись с войсками Болье, пополнявшимися в течение двух месяцев, и с гарнизоном Мантуи, возросла до 80 000 человек, не считая больных в Мантуе.

Французская армия, разгромив армию Болье, выполнила возложенную на нее задачу. Если бы рейнские армии сделали то же самое, шедшая в Европе великая борьба была бы закончена.

Между тем слухи о приготовлениях Австрийского дома дошли до венецианских областей; вдобавок купеческие письма постарались их преувеличить: до конца августа австрийцы будто бы овладеют Миланом, французы потеряют полуостров, не смогут уйти к Альпам, и снова оправдается в этом году пословица, что Италия послужит им могилою.

II

Наполеон внимательно следил за всеми этими приготовлениями и сильно тревожился. Он заявлял Директории, что нельзя с одной только 40-тысячной армией сдерживать натиск всех австрийских сил. Он требовал, чтобы либо ему были высланы подкрепления, либо же рейнские армии начали кампанию без промедления. Он напоминал об обещании, данном ему при отъезде из Парижа, что они начнут действовать 15 апреля.

Однако прошло еще два месяца, а они все не выходили со своих зимних квартир. Наконец в июне они открыли кампанию; но подобная диверсия в то время не могла уже принести пользы Итальянской армии: 30 000 человек Вурмзера находились уже на марше, и вскоре ожидалось их прибытие к месту назначения. В таком положении предоставленный самому себе Наполеон сосредоточил на Адидже и на Киезе всю свою армию, оставив только один батальон в Феррарской цитадели, два в Ливорно и этапные команды в Кони, Тортоне, Алессандрии, Милане и Пиццигетоне.

Осада Мантуи вызвала заболевания; хотя в этой нездоровой местности он держал только 7000–8000 человек, то есть две трети гарнизона, – потери все же были значительными. На Адидже в обсервационной армии нельзя было собрать в строю больше 30 000 человек; с таким небольшим числом храбрецов приходилось бороться против главной австрийской армии. Велась очень деятельная корреспонденция между Италией и Тиролем, где сосредоточивался противник.

Каждый день можно было убеждаться в пагубном влиянии этих приготовлений на настроение итальянских народов. Приверженцы французов трепетали, приверженцы Австрии возгордились и стали угрожать, но все изумлялись, что такая держава, как Франция, оставила без поддержки и помощи армию, так хорошо послужившую родине.

Эти пересуды проникли даже в среду солдат вследствие их повседневного общения с жителями. Дивизия Соре стояла на позиции в Сало, прикрывая местность между озерами Идро и Гарда и перехватывая дорогу из Триента в Брешиа по Киезской долине. Массена, расположившись в Буссоленго, занимал Корону и Монте-Бальдо бригадой Жубера, другая часть его дивизии стояла лагерем на Риволийском плато.

Бригада Даллеманя из дивизии Деспинуа охраняла веронские мосты, другая бригада этой дивизии охраняла Адидже до Порто-Леньяго, дивизия Ожеро занимала Порто-Леньяго и Нижний Адидже. Генерал Гильом был комендантом Пескиеры, где шесть галер под начальством капитана 2-го ранга Лаллемана господствовали на озере Гарда. Серюрье вел осаду Мантуи. Кильмен командовал кавалерией армии, Доммартен – артиллерией. Главная квартира была перенесена в Кастельнуово, вблизи Адидже, Киезы и Мантуи.


Путь к империи

III

Вурмзер перенес свою главную квартиру в Триент и сосредоточил всю армию в итальянском Тироле. Он разделил ее на три корпуса. Левому, под командованием генералов Давидовича, Мессароша и Митровского, силою в 20 000 человек, была назначена для движения долина Адидже: Мессарош должен был следовать по шоссе левого берега и проникнуть в Верону по высотам; Давидович и Митровский, с кавалерией и артиллерией, должны были переправиться через Адидже по мосту, сооруженному у Дольче, и двинуться на Коссариа.

Центр, силою в 30 000 человек, под командованием Вурмзера (в составе четырех дивизий – генералов Меласа, Себоттендорфа, Баялича и Липтая), должен был проникнуть в Италию через Монте-Бальдо и местность между Адидже и озером Гарда. Правый, в составе 20 000 человек, под начальством Кваждановича, Отта, князя Рейсса и Очкая, должен был пройти через Киезу, двинуться на Брешиа и обойти всю французскую армию, отрезая ее от Милана и тем самым от путей отступления.

Полное ее поражение должно было явиться следствием этой искусно задуманной комбинации. Рассчитывая на свое громадное превосходство, Вурмзер думал не просто победить, но использовать победу целиком и сделать ее решительной и роковой для противника.[31]

IV

Едва прошло несколько дней со времени прибытия Наполеона в Милан, как он узнал о движении противника из Тироля. Поспешно он отправился в Кастельнуово, в свою главную квартиру. В этом небольшом местечке он находился недалеко от Монте-Бальдо и Вероны. 29 июля утром он узнал, что Корона была атакована большими силами, что легкие войска генерала Мессароша вышли на веронские высоты на левом берегу Адидже и многочисленные колонны спускаются по Рокка-д’Анфо.

В течение всей ночи донесения ежечасно следовали одно за другим. Стало известно, что Жубер, атакованный при Короне, весь день оказывал сопротивление, но вечером отошел на Риволийское плато, которое Массена занимал крупными силами; что австрийские бивачные огни покрывают всю местность между озером Гарда и Адидже; что на веронских высотах вся дивизия Мессароша соединилась со своими легкими силами.

Со стороны Брешиа Кважданович, вышедший по долине Киезы, разделил свои войска на три колонны: одна прикрывала высоты Сант-Озетто[32], по-видимому, направляясь на Брешиа; другая заняла позицию у Гавардо и угрожала движением на Понте-Сан-Марко и Лонато; третья пошла на Сало, где вела бой с 3 часов дня. На рассвете 30-го было получено донесение о том, что сантозеттская колонна проникла в Брешиа, где не встретила никакого сопротивления, захватив там в плен четыре роты, оставленные для охраны госпиталей.

Одна из дорог, связывающих армию с Миланом, оказалась, таким образом, перехваченной; оставалась лишь единственная – Кремонская. На всех дорогах из Брешиа в Милан, в Кремону, в Мантую появились разъезды, распускавшие слухи о том, что одна армия, в 80 000 человек, вышла через Брешиа, а другая армия, в 100 000 человек, – через Верону, что Соре, боясь оказаться отрезанным от Брешиа и от армии, отошел на высоты Дезенцано, оставив у Сало генерала Гюйо с 15 000 человек, в старинном замке, своего рода крепости, обеспеченной от захвата врасплох, что гавардской колонной противника выслано несколько разъездов на Пон-те-Сан-Марко, но что они там задерживаются ротой егерей, охраняющей этот мост.

V

План Вурмзера теперь был раскрыт. Он захватил и рассчитывал сохранить инициативу. Он предполагал, что армия стоит неподвижно вокруг Мантуи и что, окружив этот пункт, он окружит тем самым и французскую армию. Чтобы расстроить этот план, следовало вырвать у него инициативу, сделать армию подвижной, сняв осаду Мантуи, пожертвовав траншеями и осадным парком для того, чтобы быстро двинуться всей армией на один из корпусов противника и затем последовательно обрушиться на оба остальных.

Австрийцев было по два с половиной человека на одного француза, но если бы их корпуса были атакованы по отдельности всей французской армией, то эта армия имела бы на поле сражения численное превосходство. Правый корпус – Кваждановича, вышедший из Брешиа, – находился, как казалось, в наиболее трудном положении. Наполеон двинулся сначала против него.

Дивизия Серюрье сожгла осадные лафеты и платформы, побросала порох в воду, зарыла в землю снаряды, заклепала орудия и в ночь с 31 июля на 1 августа сняла осаду Мантуи. Дивизия Ожеро направилась из Леньяго на Минчио, в Боргетто. Войска Массена защищали весь день 30-го высоты между Адидже и озером Гарда. Бригада Даллеманя была двинута на Лонато.

Наполеон отправился на высоты позади Дезенцано, приказав Соре вновь двинуться к Сало на выручку генералу Гюйо, попавшему под удар на плохой позиции, где Соре его оставил. Гюйо дрался там 48 часов против целой неприятельской дивизии, которая пять раз бросалась на штурм и пять раз была отражена. Соре прибыл как раз в ту минуту, когда противник напрягал последние усилия. Он обрушился на фланги, разгромил его, захватил знамена, пушки и пленных.

В то же самое время австрийская дивизия генерала Очкая из Гавардо двигалась на Лонато, чтобы занять позицию на высотах и войти в связь с Вурмзером на Минчио. Наполеон сам повел против нее бригаду Даллеманя. Бригада проявила чудеса храбрости. Очкай был обращен в бегство и понес большие потери. Остатки этих двух дивизий, разбитых Соре и Даллеманем, стягивались в Гавардо. Соре опасался поставить себя под удар и снова занял промежуточную позицию между Сало и Дезенцано.

Тем временем Вурмзер распорядился переправить через Адидже свою артиллерию и кавалерию. Владея всей местностью между Адидже и озером Гарда, он расположил одну из своих дивизий на высотах Пескиеры, чтобы прикрыть эту крепость и охранять свои коммуникации. Две другие дивизии, с частью кавалерии, он направил на Боргетто для овладения мостом через Минчио и для выхода на Киезу с целью войти в связь со своей правой колонной.

С двумя последними дивизиями пехоты и оставшейся кавалерией он двинулся на Мантую, чтобы заставить снять осаду этой крепости. Но она была снята уже 24 часами ранее. Он нашел траншеи и батареи еще целыми, орудия перевернутыми и заклепанными, повсюду – обломки лафетов, платформ и различного снаряжения. Поспешность, вызвавшая, как казалось, эту меру, должна была его обрадовать; все, что видел здесь Вурмзер, казалось, говорило больше об испуге, чем о заранее рассчитанном плане.

Массена, сдерживавший противника весь день 30-го, ночью переправился в Пескиере через Минчио и продолжал свое движение на Брешиа. Австрийская дивизия, показавшаяся перед Пескиерой, нашла правый берег Минчио усыпанным стрелками, высланными из гарнизона и из арьергарда Массена под командованием Пижона, имевшего приказание противодействовать переправе через эту реку и, когда она все же будет форсирована противником, сосредоточиться к Лонато.

Ожеро, двигаясь на Брешиа, переправился в Боргетто, уничтожил мост и оставил арьергард для занятия правого берега, приказав ему сосредоточиться к Кастильоне, когда противник форсирует реку. Всю ночь с 31 июля на 1 августа Наполеон двигался с дивизиями Ожеро и Массена на Брешиа, куда прибыл в 10 часов утра.

Дивизия противника, узнавшая, что французская армия движется на нее по всем дорогам, поспешно отступила. Войдя в Брешиа, она застала там 500 больных французов, но оставалась в Брешиа так недолго и была вынуждена уйти столь поспешно, что у нее не хватило времени ни обнаружить их, ни распорядиться ими.

Генерал Деспинуа и помощник генерала Эрбен, каждый с несколькими батальонами, стали преследовать противника в направлении на Сант-Озетто и Киезу. Тогда Наполеон с двумя дивизиями – Ожеро и Массена – повернул обратно и быстрым контрмаршем двинулся от Минчио на Киезу, откуда раньше вышли обе эти дивизии, чтобы поддержать свои арьергарды, сделавшиеся в результате контрмарша авангардами.


Путь к империи

VI

2 августа Ожеро, на правом фланге, занял Монте-Кьяро; Массена, в центре, стал у Понте-Сан-Марко, держа связь с Соре, занимавшим на левом фланге высоту между Сало и Дезенцано с повернутым назад фронтом, чтобы сдерживать уже дезорганизованный правый фланг Кваждановича.

Тем временем арьергарды, оставленные Ожеро и Массена на Минчио, отходили перед дивизиями противника, форсировавшими переправы через эту реку. Арьергард Ожеро, имевший приказание сосредоточиться у Кастильоне, бросил свой пост раньше времени и вернулся в беспорядке к своим главным силам.

Командовавший им генерал Валетт был смещен с должности перед строем за то, что не обнаружил в этом случае должной твердости. Что касается генерала Пижона, то он с арьергардом Массена достиг Лонато в полном порядке и расположился там. Противник, воспользовавшись оплошностью генерала Валетта, овладел Кастильоне 2 августа и там укрепился.

3 августа произошло сражение у Лонато. Оно было дано двумя дивизиями Вурмзера, переправившегося через Минчио по мосту у Боргетто, в том числе дивизией Липтая, и одной из бригад дивизии Баялича, которую он оставил перед Пескиерой. Вместе с кавалерией силы австрийцев равнялись 30 000 человек. У французов было 20 000—23 000 человек. Исход дела был предрешен. Вурмзер с двумя пехотными дивизиями и кавалерией, которые он повел в Мантую, а тем более Кважданович, который уже отступал, не могли здесь находиться.

Утром, на рассвете, противник двинулся на Лонато, который был им стремительно атакован. Здесь он надеялся установить связь со своим правым флангом, о котором он начинал беспокоиться. Авангард Массена был сбит, Лонато взят. Главнокомандующий, находившийся в Понте-Сан-Марко, стал во главе войск.

Австрийский главнокомандующий слишком растянул свои войска, упорствуя в стремлении продвинуть правый фланг, с тем чтобы открыть себе коммуникации с Сало, и поэтому его фронт был прорван в центре. Лонато был вновь взят с ходу, и неприятельская линия разрезана надвое. Одна часть отошла на Минчио, другая бросилась к Сало; но, поражаемая с фронта генералом Соре, который вышел ей навстречу, а с тыла – генералом Сент-Илером, окруженная со всех сторон, она была вынуждена сложить оружие.

Если французы были атакованы в центре, то сами они атаковали правый фланг. Ожеро атаковал дивизию Липтая, прикрывавшую Кастильоне, и опрокинул ее после упорного боя, в котором мужество солдат компенсировало малую их численность. Противник потерял Кастильоне и отступил на Мантую, откуда к нему подоспели подкрепления, но уже после того, как сражение было окончено. Дивизия Ожеро потеряла много храбрых бойцов в этом упорном бою. Армия особенно сожалела о генерале Бейране и полковнике Пурайе, весьма выдающихся офицерах.

VII

Кважданович ночью получил сообщение об исходе Лонатского сражения. Весь день он слышал оттуда пушечную пальбу. Его положение становилось очень затруднительным: соединение с главными силами армии стало невозможным. К тому же он думал, что французские дивизии, действовавшие против него 2 августа, продолжают все время идти за ним, и это делало французскую армию в его представлении огромной.

Ему казалось, что она находится повсюду. Вурмзер из Мантуи направил часть своих войск к Маркарии для преследования Серюрье и потерял время, пока повернул их назад к Кастильоне. 4 августа ему не удалось этого сделать. Он потратил весь день на сбор и приведение в порядок своих частей, дравшихся под Лонато, и снабжение боевыми припасами своей артиллерии.

Наполеон в 2 или в 3 часа пополудни провел разведку боевой линии, занимаемой австрийской армией. Она показалась ему грозной: на ней находилось еще 25 000—30 000 бойцов.

Он приказал укрепить Кастильоне, внес исправления в занятую Ожеро позицию, которая была дурной, и отправился в Лонато для того, чтобы лично наблюдать за движением своих войск, которые чрезвычайно важно было ночью сосредоточить вокруг Кастильоне. Весь день Соре и Эрбен с одной стороны, Даллемань и Сент-Илер – с другой безостановочно преследовали три дивизии правого фланга противника и дивизии, отрезанные от центра в сражении у Лонато.

На каждом шагу они захватывали пленных. Батальоны в полном составе складывали оружие – одни в Сант-Озетто, другие в Гавардо, многие разбрелись, не зная, что делать, по соседним долинам. 4000–5000 человек из них, узнав от крестьян, что в Лонато только 1200 французов, направились туда – в надежде пробить себе дорогу на Минчио. Было 5 часов вечера. Наполеон тоже въехал в Лонато с другой стороны, двигаясь из Кастильоне.

К нему привели парламентера. В то же время донесли, что неприятельские колонны двигаются через Понте-Сан-Марко с целью занять Лонато и требуют сдачи этого города. Между тем Сало и Гавардо все время оставались в руках французов. Было очевидно, что это могли быть только заблудившиеся колонны, пытавшиеся пробиться. Наполеон приказал своему многочисленному штабу сесть на коней, затем привести к нему офицера-парламентера и развязать ему глаза среди шумного движения главной квартиры. «Скажите своему генералу, – заявил ему Наполеон, – что я даю ему восемь минут срока для того, чтобы сложить оружие; он очутился среди всей французской армии. По прошествии этого времени пусть не надеется больше ни на что».

Измотанные и проплутавшие в течение трех дней, не уверенные в себе, не знавшие, что делать, убежденные, что крестьяне их обманули, эти 4000–5000 человек сложили оружие. Один этот эпизод может дать понятие о беспорядке и смятении в австрийских дивизиях, разбитых у Сало, у Лонато, у Гавардо, преследуемых во всех направлениях и почти уничтоженных. Весь остаток дня 4-го и вся ночь прошли в сборе всех войсковых колонн и сосредоточении их в Кастильоне.

VIII

5-го до рассвета французская армия, силою в 20 000 человек, заняла кастильонские высоты – прекрасную позицию. Дивизия Серюрье, силой в 5000 человек, получила приказание выступить из Маркарии, сделать ночной переход и обрушиться утром с тыла на левый фланг Вурмзера. Пушечные выстрелы Серюрье должны были служить сигналом для начала общего сражения. От этой внезапной атаки ожидали большого морального эффекта, и чтобы сделать его еще более чувствительным, французская армия притворилась отступающей.

Но как только она услышала первые звуки канонады обходной колонны Серюрье, замещенного вследствие его болезни генералом Фиореллой, армия быстро двинулась вперед и обрушилась на противника, уже поколебленного в своей уверенности и растратившего свой первый порыв. Медольский холм[33], находящийся среди равнины, являлся опорным пунктом левого фланга противника. Помощнику генерала Вердье было поручено его атаковать; адъютант Мармон направил туда несколько артиллерийских батарей.

Холм был взят. Массена атаковал правый фланг, Ожеро – центр, Фиорелла ударил с тыла на левый фланг; легкая кавалерия внезапно атаковала главную квартиру и едва не захватила в плен самого Вурмзера. Противник повсюду начал отступать. Только чрезвычайное утомление французских войск спасло армию Вурмзера, в беспорядке бросившуюся на левый берег Минчио, в надежде сосредоточиться на нем и удержаться. Здесь ей было выгодно оставаться, так как сохранялись коммуникации с Мантуей.

Но дивизия Ожеро двинулась на Боргетто, а дивизия Массена – на Пескиеру. Генерал Гильом, комендант этой крепости, имевший только 400 человек гарнизона, замуровал ворота. Пришлось потерять несколько часов, пока их пробили. Австрийские войска, блокировавшие Пескиеру, были свежие. Они долго держались против 18-й линейной полубригады, которой командовал полковник Сюше, но были наконец отброшены, потеряли 18 пушек и много пленных.

Главнокомандующий двинулся с дивизией Серюрье к Вероне, куда прибыл 7-го ночью. Вурмзер распорядился закрыть ворота, желая выиграть ночь для эвакуации своего обоза, но Наполеон приказал сбить их пушечными выстрелами и овладел городом. Австрийцы понесли много потерь.

Дивизия Ожеро, встретив затруднения в устройстве переправы у Боргетто, перешла по Пескиерскому мосту. Вурмзер, потеряв линию Минчио, попытался сохранить важную позицию Монте-Бальдо и Рокка-д’Анфо. Генерал Сент-Илер атаковал Кваждановича в долине Идро, 12 числа овладел Рокка-д’Анфо, Лодроне, Рива и захватил много пленных.

Это заставило австрийцев сжечь свою озерную флотилию. Массена двинулся на Монте-Бальдо и 11 числа снова взял Корону. Ожеро поднялся вверх по левому берегу Адидже, следуя по горным хребтам, и дошел до высоты Алла. Бои и маневр этих трех дивизий дали 2000 пленных и несколько пушек.

После проигрыша двух таких сражений, как у Лонато и Кастильоне, Вурмзер должен был понять, что он не может более мешать французам в занятии позиций, которые они сочтут для себя необходимыми. Он отступил в Роверето и Триент.

Сама французская армия тоже нуждалась в отдыхе.

Австрийская армия после своего поражения все еще состояла из 40 000 человек, но отныне один батальон Итальянской армии обращал в бегство четыре неприятельских, и повсюду французы захватывали пушки, пленных и предметы военного снаряжения. Вурмзер, правда, снабдил припасами гарнизон Мантуи.

Он вывел оттуда бригады Рокковина и Вукассовича, которые заменил свежими войсками, но он увел с собой обратно только половину своей прекрасной армии, притом ничто не может сравниться с деморализацией этой армии и потерей ею боеспособности после понесенных неудач, за исключением разве крайней самоуверенности, которая возбуждала ее в начале кампании.

План австрийского главнокомандующего, который мог быть осуществлен при других обстоятельствах и против другого человека, чем его противник, должен был неизбежно привести к печальному исходу. Хотя, на первый взгляд, поражение этой большой и прекрасной армии в течение нескольких дней, казалось, следовало бы приписать только искусству Наполеона, который все время импровизировал, противопоставляя свои действия заранее намеченному общему плану, – все же нужно признать, что этот план имел порочную основу.

Всегда бывает ошибочно действовать отдельными корпусами, не имеющими между собой никаких коммуникаций, против сосредоточенной армии, части которой имеют между собой хорошую связь. Правый корпус австрийцев мог сообщаться с центром только через Роверето и Ледро.

Другой ошибкой было подразделение правого фланга на несколько колонн и назначение различных целей различным его дивизиям. Та, которая прошла к Брешиа, не нашла противника, а та, которая достигла Лонато, имела дело с войсками, бывшими накануне в Вероне перед левым флангом, который в это время входил в Веронскую область и никого больше не имел перед собой.

В австрийской армии были очень хорошие войска, но были также и плохие. Все, что пришло с Вурмзером с Рейна, было превосходно, но кадры бывшей армии Болье, столько раз битые, были деморализованы. В боях и сражениях с 29 июня по 12 августа французская армия взяла 15 000 пленных, 70 пушек и девять знамен; убитых и раненых у противника было 25 000 человек. Потери французской армии равнялись 7000 человек, из которых 1400 попали в плен, 600 были убиты и 5000 ранены, половина из них – легко.

IX

Гарнизон Мантуи первые дни после снятия осады потратил на разрушение возведенных противником сооружений, на увоз оставленных орудий и боеприпасов. Быстрое поражение Вурмзера вернуло французов к крепости. Потеря осадного парка лишила их возможности продолжать осаду. Потеря этого парка, созданного с большими трудностями из орудий, собранных в различных крепостях Италии, была весьма чувствительна.

Впрочем, закладка и обслуживание траншей были бы слишком опасны для войск в это время года, когда все возрастало число жертв дурного климата. Наполеон не стал создавать другой осадный парк, который был бы готов только к тому времени, когда новые события могли привести к новой потере его, заставив снять осаду вторично. Он удовлетворился простой блокадой. Это было возложено на генерала Саюге. Он атаковал Говерноло и приказал генералу Даллеманю атаковать Боргофорте.

24 августа в его власти был весь Серральо. Он отбросил противника в крепость и сжал кольцо блокады. Им было увеличено число редутов и прочих сооружений на контрвалационной линии. С каждым днем численность его войск уменьшалась от убийственной лихорадки, и в армии с ужасом предвидели рост потерь в осеннее время. Правда, гарнизон был подвержен тем же заболеваниям, однако он был лучше укрыт в домах и пользовался большими удобствами, чем осаждающие.


Путь к империи

X

При первых же слухах о неудачах французской армии население Италии обнаружило, на чью сторону оно втайне склонялось. Партия приверженцев противника зашевелилась больше всего в Кремоне, в Казаль-Маджиоре и в Павии, но вообще в Ломбардии преобладало хорошее настроение. Особенно в Милане народ проявил большое постоянство. За это он с тех пор пользовался доверием Наполеона, давшего ему оружие, о чем Милан не переставал настойчиво просить и которое он сумел хорошо использовать. Несколько времени спустя Наполеон писал миланцам:

«Когда французская армия начала отходить, а приверженцы Австрии и враги итальянской свободы считали ее безвозвратно погибшей, когда вы сами не могли подозревать, что этот отход был лишь хитростью, – вы выказали привязанность к Франции и любовь к свободе. Вы проявили усердие и силу характера, вызвавшие к вам уважение в армии, и за эти заслуги вы будете взяты под покровительство республики. С каждым днем ваш народ становится все больше достойным свободы, с каждым днем в нем увеличивается запас энергии, и он, без сомнения, в один прекрасный день выступит со славой на мировой арене. Примите выражение моего удовлетворения и искренние пожелания французского народа видеть вас свободными и счастливыми».

Население Болоньи, Феррары, Реджио и Модены выказало живой интерес к судьбе французов. Известия об их неудачах были приняты с неудовольствием, а известия об их победах, наоборот, встречались восторженно. Парма сохранила верность, но регентство Модены проявило враждебность. В Риме французы подвергались оскорблениям на улицах.

Выполнение условий перемирия было приостановлено. Кардинал Маттеи, архиепископ Феррары, проявил свою радость по случаю снятия осады Мантуи. Он призвал народ к восстанию, завладел Феррарской цитаделью и поднял над ней флаг церкви. Папа тотчас же послал туда легата. Думали, что французы уже по ту сторону Альп. После сражения у Кастильоне кардинал Маттеи был вызван в Брешиа.

Введенный к главнокомандующему, он отвечал на все одним словом: «Peccavi!»[34]; это обезоружило победителя, удовольствовавшегося заключением его на три месяца под домашний арест в семинарии. Впоследствии этот кардинал был полномочным представителем папы в Толентино.[35] В вознаграждение за хорошее поведение Ожеро в сражении у Лонато, где он командовал правым флангом и руководил атакой Кастильоне, впоследствии получил титул герцога Кастильонского. Сражение у Лонато – самый блестящий подвиг в жизни этого генерала. Наполеон о нем никогда в дальнейшем не забывал.


Путь к империи

Глава VII. Маневрирование и бои между Мичино и Брентой

I. Расположение австрийской армии в Тироле к 1 сентября 1796 года. – II. Сражение у Роверето (4 сентября). – III. Вурмзер спускается в равнины Бассано. – IV. Бои у Примолано, Каволо, Чисмоне (7 сентября). Французская армия форсирует ущелья Бренты. – V. Бой у Вероны (7 сентября). – VI. Сражение у Бассано (8 сентября). – VII. Вурмзер переправляется через Адидже по мосту Порто-Леньяго (11 сентября). – VIII. Сражение у Сен-Жоржа (15 сентября). Вурмзер запирается в Мантуе. – IX. Третья блокада Мантуи.

I

Армии Самбро-Маасская и Рейнско-Мозельская переправились, наконец, через Рейн. Они быстро двинулись в сердце Германии; первая достигла реки Регниц, вторая – реки Лех. Вурмзер, получив 20 тысяч рекрутов, находился в Тироле. Он перешел в наступление, намереваясь с 30 000 человек пройти из Триента на выручку Мантуи, следуя по ущельям Бренты, через Бассано и вдоль нижнего течения Адидже и оставив Давидовича с 25 000 человек для охраны Тироля.

Наполеон понял всю важность отвлечения на себя австрийской армии, чтобы помешать ей выделить какие-либо силы против приближавшейся к равнинам Баварии Рейнской армии. Как только он распознал замысел Вурмзера, он решил немедленно перейти в наступление и разбить его по частям, захватив врасплох и закончив тем самым разгром этой армии, причинившей ему столько хлопот, за которые она была еще недостаточно наказана поражениями при Лонато и Кастильоне.

Генералу Кильмену с отрядом в 2500–3000 человек всех родов войск было поручено охранять Адидже, прикрывая блокаду Мантуи, которая велась под командованием генерала Саюге. Кильмен занимал равнины Вероны и Порто-Леньяго. Часть веронской стены на левом берегу Адидже была восстановлена, и форты могли выдерживать осаду. В инструкциях, данных Кильмену, были предусмотрены все события, которые последовали.

II

1 сентября Вурмзер со своей главной квартирой был еще в Триенте, а Давидович – в Роверето. Он прикрывал Тироль дивизией Вукассовича, расположенной в Марко с авангардом в Серравалле и аванпостами в Алла, и дивизией Рейсса, расположенной в Мори, на правом берегу Адидже, с авангардом у моста в Череа и аванпостами в Лодроне.

Резерв Давидовича стоял на превосходной позиции Калиано за Роверето. Три дивизии и кавалерийские резервы, с которыми Вурмзер хотел действовать на Адидже, находились на марше между Триентом и Бассано, дивизия Мессароша – около этого города, дивизии Себоттендорфа – в Ровиго и Маньяно и дивизия Кваждановича – у Авичио.

Дивизия Вобуа, образуя левый французский фланг, двинулась в тот же день, 1 сентября, из Лодроне и поднялась вверх по Киезе, следуя по шоссе, ведущему в Триент. Дивизия Массена, кавалерийский резерв и главная квартира переправились через Адидже по мосту Поло, направляясь по шоссе левого берега. Дивизия Ожеро, вышедшая из Вероны, двигалась во второй линии по тому же шоссе, занимая легкой пехотой главный хребет гор, господствующих над долиной левого берега Адидже.

Тироль является одним из самых старинных владений Австрийского дома; население его до конца предано этому дому. Трентино, его южная часть, называемая Итальянским Тиролем, была под управлением епископа – триентского владетеля. Из Триента в Италию ведут три шоссе: одно в Бассано, по берегу Бренты, одно в Верону, через Роверето, по левому берегу Адидже, и одно в Брешиа.

Пересекая реку Сарка и обходя затем озеро Гарда, оно в дальнейшем следует по Киезе и проходит Рокка-д’Анфо. Шоссе Веронское и Бассанское соединяются поперечной дорогой, так что для перехода с одного на другое нет надобности добираться до Триента, являющегося узлом дорог.

Князь Рейсс хотел оборонять мост через Сарку, но генерал Сент-Илер, командующий авангардом дивизии Вобуа, энергично атаковал его и захватил с хода, взял большое число пленных и преследовал противника по пятам до Мори. Со своей стороны генерал Пижон, командующий авангардом Массена, сбил авангард Вукассовича в Серравалле, преследовал его до Сан-Марко и захватил несколько сот пленных.

Обе армии 4 сентября на рассвете оказались одна перед другой, каждая на обоих берегах Адидже. Атака была стремительная, сопротивление – упорное, но едва только австрийские ряды заколебались, Наполеон приказал генералу Дюбуа броситься в атаку с 300 человек конницы. Атака Дюбуа была успешна, но сам он, пронзенный тремя пулями, пал в бою. Это был храбрый офицер, отличившийся в предшествовавших кампаниях на Рейне.

Армия вошла в Роверето на плечах противника, которому удалось собраться лишь в ущелье перед Калиано – на очень сильной позиции. Здесь Адидже стиснута между отвесными горными вершинами. Ущелье не достигает и 40 туазов ширины; фортификационные сооружения и стена, поддерживаемые многочисленными батареями, преграждали вход.

Генерал Давидович с резервом был на позиции. Генерал Доммартен выставил одну легкую батарею, простреливавшую ущелье насквозь. В горах начали наступать стрелки и добились там некоторого успеха. Девять батальонов в сомкнутой колонне устремились в теснину, ударили на противника и опрокинули его. Артиллерия, кавалерия, пехота перемешались. Было захвачено 15 пушек, семь знамен, 700 пленных.

Со своей стороны генерал Вобуа форсировал лагерь Мори и, преследуя противника, поднимался вверх по правому берегу реки в направлении на Триент. Лемаруа, адъютант главнокомандующего, был тяжело ранен в отважной и блестящей атаке у Роверето. Этот горячий молодой человек, родом из департамента Ламанш, отличился в Париже в дни вандемьера.

Армия продолжала двигаться часть ночи. 5-го днем она вошла в Триент. Вечером дивизия Вобуа продвинулась дальше и заняла позицию на Авичио, в трех лье от Триента; остатки войск Давидовича стояли на позиции позади этой реки. Наполеон приказал начальнику кавалерии перейти реку вброд с тремя эскадронами, разрезать неприятельскую линию и ударить с тыла на войска, обороняющие мост, в то время как на них будет проведена атака с фронта. Противник в большом беспорядке бросил свою позицию, и генерал Вобуа расположился на берегах Авичио.

III

Проигрыш сражения у Роверето, вместо того чтобы остановить движение Вурмзера на Бассано, заставил его только ускорить марш. Действительно, будучи отрезанным от Триента и от Тироля, он должен был спешить выйти из ущелий и сосредоточить свою армию в Бассано, чтобы провести операционную линию через Фриуль. Но его побуждала другая причина: он решил, что Наполеон хочет двинуться на Инсбрук для соединения с Рейнской армией, вступившей к тому времени в Баварию, и, основываясь на этой ошибочной мысли, он распорядился двинуть дивизию Мессароша на Мантую.

7 сентября она уже дошла до Вероны, а в то же время главная квартира прибыла с дивизиями Себоттендорфа и Кваждановича и резервами в Бассано. Арьергард занял позицию у Примолано с целью оборонять ущелья Бренты. В ночь с 5 на 6 сентября в Триенте было получено известие, присланное генералом Кильменом из Вероны о том, что дивизия Мессароша переправилась через Бренту и двинулась к Адидже и, вероятно, 7 сентября атакует Верону.

У Наполеона тотчас же возник план запереть Вурмзера между Брентой и Адидже или, если при его приближении он отойдет к Пьяве, окружить и захватить дивизию Мессароша, уже подставившую себя под удар и слишком выдвинувшуюся вперед, чтобы успеть отойти.

Охрану Итальянского Тироля Наполеон поручил генералу Вобуа, который со своей позиции на Авичио мог достигнуть Бреннера, направившись навстречу генералу Мессарошу, если его правый фланг прибудет в Инсбрук. В течение ночи он организовал управление страной и распорядился расклеить следующее воззвание:

«Тирольцы, вы просите покровительства французской армии; нужно, чтобы вы были этого достойны. Так как большинство из вас настроено хорошо, то заставьте подчиниться небольшое число упрямцев. Их безрассудное поведение способно навлечь на ваше отечество все ужасы войны. Превосходство моего оружия ныне бесспорно.

Министры императора, подкупленные английским золотом, изменили ему. Этот несчастный государь не делает ни одного шага, который не был бы ошибкой. Вы хотите мира? Французы борются за него. Мы пришли на вашу землю только для того, чтобы заставить Венский двор внять голосу скорбящей Европы и прислушаться к голосу ее народов! Мы идем сюда не для увеличения своих владений; природа ограничила наши пределы Рейном и Альпами, так же как Тироль сделан ею границей владений Австрийского дома.

Тирольцы, что бы вы ни делали в прошлом, вернитесь к своим очагам, покиньте знамена, столько раз видевшие поражение и бессильные вас защитить. Я говорю об этом не потому, что несколько большее число врагов может устрашить победителей Альп и Италии, но потому, что я стараюсь избежать лишних жертв, чего требует благородство моей нации. Мы грозны в боях, но друзья тех, кто принимает нас гостеприимно.

Религия, обычаи, собственность в подчинившихся общинах будут уважаться…»

6 сентября на рассвете, имея в голове дивизию Ожеро, затем Массена и резерв, Наполеон двинулся по ущельям Бренты с целью скорейшего выхода на Бассано. Нужно было сделать эти 20 лье по трудной дороге самое большее в два дня. Вечером главная квартира и армия стали в Борго-ди-Валь-Суганья.


Путь к империи

IV

7-го на рассвете Наполеон двинулся дальше. Его авангард не замедлил столкнуться с авангардом Вурмзера на позиции за Примолано. Вытеснить его оттуда казалось невозможным, но ничто не могло устоять против французской армии. 5-я пехотная легкая полубригада в рассыпном строю, поддержанная тремя батальонами 4-й линейной, тремя сомкнутыми колоннами опрокинула двойную австрийскую линию. 5-й драгунский полк под командой полковника Мильо перерезал шоссе. Авангард противника почти целиком сложил оружие. Артиллерия, знамена и обозы – все было захвачено. Небольшой форт Каволо тщетно пытался сопротивляться – он был обойден и взят.

Ночью французская армия остановилась в селении Чисмоне. Наполеон устроил там свой командный пункт, без свиты, без вещей, изнемогая от голода и утомления. Всю ночь он провел на бивуаке. Один солдат (узнанный впоследствии императором в Булонском лагере в 1805 году) поделился с ним своим хлебным пайком.

Были захвачены склады с боевыми припасами, 12 пушек, пять знамен и 4200 пленных.

V

В тот же самый вечер дивизия Мессароша атаковала Верону, которой надеялась овладеть без сопротивления. Но впереди Вероны вся местность была приспособлена к обороне; сильный равелин[36] был возведен перед воротами Виченцы. Генерал Кильмен поджидал Мессароша. Подступы к городу оборонялись несколькими кавалерийскими эскадронами, которые, отойдя за фортификационные сооружения, завели австрийскую колонну под огонь 30 орудий, стрелявших картечью.

После нескольких тщетных попыток Мессарош, сочтя невозможным взять крепость штурмом, остановился в Сан-Микеле, потребовав подкреплений и понтонный парк для переправы через Адидже и окружения города. Но Вурмзер, сам оказавшийся в это время в Бассано под неожиданной угрозой нападения, приказал ему как можно скорее отступать к себе. Он надеялся вовремя подтянуть эту дивизию, чтобы остановить французскую армию перед Бассано. Но было слишком поздно: дивизия Мессароша дошла только до Монтебелло в день 8 сентября, когда разыгралось сражение у Бассано.

VI

8 сентября уже до рассвета Наполеон находился на аванпостах. В 6 часов авангард атаковал и отбросил шесть батальонов, бывших на позиции в ущельях по обоим берегам Бренты. Их остатки отошли на линию главных сил, насчитывавших 20 000 человек, но оказавших лишь слабое сопротивление.

Дивизия Ожеро атаковала левый фланг, дивизия Массена – правый фланг. Неприятель был опрокинут повсюду и отброшен на Бассано. 4-я линейная полубригада сомкнутой колонной перешла по мосту, как в Лоди. В 3 часа армия вошла в Бассано и захватила 6000 пленных, восемь знамен, два понтонных парка, 200 обозных повозок, 32 пушки, 100 повозок парков разного рода – все повозки в четверной упряжке.

Вурмзер в беспорядке отступил на Виченцу, не имея больше возможности отступать к Пьяве. Там он соединился с дивизией Мессароша. Таким образом, он оказался отрезанным от наследственных владений Австрийского дома и от коммуникаций с Австрией. Генерал Кважданович с 3000 человек, отрезанный от Бассано, отступил на Фриуль.

9-го дивизия Массена двинулась на Виченцу, дивизия Ожеро – на Падую, перехватывая обе большие дороги на случай, если бы Вурмзер попытался вернуться на Бренту, чтобы достигнуть Пьяве. Разбитый в Роверето, в ущельях Бренты, в Бассано и перед Вероной, он имел лишь деморализованные войска. Лучшие он потерял. От армии в 60 000 человек у него осталось только 16 000. Никогда не было более критического положения. Он отчаивался в своем спасении, французы каждую минуту ждали, что он сложит оружие.

VII

Из этих 16 000 человек 6000 состояли из кавалерии, отлично обученной и не деморализованной, совсем не понесшей потерь и не разбитой в бою. Она наводнила всю местность в поисках прохода на Адидже. Два эскадрона переправились на правый берег Адидже, воспользовавшись альбаредским паромом для разведки расположения французов и получения сведений о Мантуе. Вурмзер не мог переправиться через Адидже на этом пароме, так как французская армия преследовала его по пятам и он потерял в Бассано свой понтонный парк.

Его положение было безнадежно, но тут неожиданно французы очистили Леньяго, не разрушив моста. Эта ошибка батальонного командира спасла его. Кильмен, когда он был атакован в Вероне дивизией Мессароша, вызвал к себе 400 человек, охранявших Леньяго, и приказал Саюге заменить их отрядом из блокирующих Мантую войск. Командир батальона, командовавший этой частью, потеряв несколько человек зарубленными по дороге из Леньяго в Мантую, дал себя уговорить, будто вся австрийская армия переправилась в Альбаредо и вот-вот отрежет ему отступление.

Он поверил слухам, распространяемым противником, о поражениях французской армии, будто бы погибшей в Тироле. Он счел себя отрезанным, потерял голову, очистил позицию и начал отступать к Мантуе. Вурмзер, извещенный об этом счастливом обстоятельстве, направился тотчас же в Леньяго, вошел туда без выстрела и воспользовался мостом для переправы через Адидже. В это же время главнокомандующий прибыл в Арколе.

Получив это печальное известие, он завладел паромом у Ронко, приказал тотчас же Массена переправиться на правый берег, а Ожеро – двинуться из Падуи на Леньяго. У него все еще была надежда снова окружить фельдмаршала, прибыв раньше его к Молинелле. Кильмен со всем, что он мог найти в своем распоряжении, расположился на этой реке, преграждая дорогу к Мантуе, но он был слаб; нужно было прийти к нему на помощь, прежде чем подоспеет противник.

Вурмзер потерял ценное время в Леньяго или потому, что чрезмерное утомление вынудило его дать отдых войскам, или потому, что думал, будто французы находятся на дороге из Виченцы в Ронко; он заколебался в надежде восстановить свои естественные коммуникации с помощью дороги на Падую.

У него было много кавалерии, и он мог разведывать местность на очень далекое расстояние. Его разъезды дали ему знать о том, что французы достигли Монтаньяны раньше него, следуя по Падуанской дороге, и что они двигаются из Леньяго по обоим шоссе. Тогда Вурмзер двинулся на Мантую.

Из Ронко в Сангвинетто, где хотели перехватить противника, ведут две дороги: одна, левая, – идущая по Адидже и пересекающая в Череа дорогу из Леньяго в Мантую, другая – ведущая из Ронко прямо в Сангвинетто. Генерал Пижон с авангардом Массена двинулся прямо на Сангвинетто.

Но Мюрат, посланный в разведку с легкой кавалерией, пошел по дороге на Череа, как подводящей его ближе к противнику, и вскоре вступил в орудийную перестрелку. Пижон, услыхав пушечные выстрелы, опираясь своим левым флангом на Череа, прибыл туда и построил 4-ю легкую полубригаду в боевой порядок за ручьем, чтобы преградить дорогу.

Вурмзер был отрезан. Ему грозила гибель в случае, если он не сумеет открыть прохода. Он атаковал Череа, развернув всю свою армию, и окружил этот слабый авангард, который был вскоре опрокинут; 300 или 400 человек попали в руки Вурмзера.

Овладев полем битвы, он быстро продолжал марш на Сангвинетто. Во время стычки у Череа главнокомандующий, прибывший галопом в селение в ту минуту, когда его авангард обратился в бегство, едва успел повернуть назад и спастись. Несколько минут спустя Вурмзер прибыл на то самое место, где только что был Наполеон. Узнав об этом от одной старухи, он приказал преследовать Наполеона по всем направлениям, настаивая на том, чтобы его привели живым.

Достигнув Сангвинетто, Вурмзер двинулся ночным маршем. Узнав, что у Молинеллы его ожидают разъезды Саюге и Кильмена, он сошел с большой дороги, принял влево и 12 сентября прибыл в Виллаимпенту, где находился небольшой, слабо охраняемый мост, который кавалерия его захватила врасплох. Генерал Шартон, спешно выделенный для обороны этого моста из состава блокадных войск, с 500 человек 12-й легкой полубригады не успел прибыть вовремя.

Он тогда построился на дороге в каре и оказал сильное сопротивление, но был изрублен австрийскими кирасирами и остался мертвым на поле сражения. Этот отряд погиб. 14-го в Дуе-Кастелли некоторым утешением для фельдмаршала явился еще один успех, подобный Череа и Виллаимпенте: батальон легкой пехоты был отрезан и разгромлен двумя кирасирскими полками, потеряв 300 человек. Армия была чрезвычайно утомлена, поэтому допускала небрежности в несении службы.

VIII

Небольшие успехи, достигнутые австрийской армией в боях у Череа, Виллаимпенты и Дуе-Кастелли, подняли ее настроение. Гарнизон вышел из города, и Вурмзер расположил свою армию между Сен-Жоржем и цитаделью. У него было тогда 35 000 человек: 5000 человек лежали в госпиталях, 5000 человек он оставил для охраны крепости в…[37] и 25 000 человек, из которых 5000 кавалерии, он расположил лагерем.

Занимая, таким образом, местность, он надеялся найти случай достигнуть Леньяго и снова переправиться через Адидже. Но генерал Бон, командовавший дивизией Ожеро, взял Леньяго 13 сентября, захватил здесь 1700 пленных и 24 орудия с упряжками и освободил 500 французов, плененных в Череа и других мелких стычках.

14-го он прибыл в Говерноло, составляя левый фланг армии; Массена, бывший в Дуе-Кастелли, образовал центр; Саюге с блокадными войсками был в Фаворите, образуя правый фланг. Кильмен собрал к себе всю кавалерию. Форсированные марши последних пятнадцати дней значительно ослабили полки. Вечером 16-го армия[38] насчитывала 24 000 человек, из которых 3000 человек кавалерии. Армии численно были равны, но моральное состояние их было различно.

У противника только одна кавалерия сохранила прежнее. 15 сентября генерал Бон выступил из Говерноло и направился к Сен-Жоржу, опираясь на Минчио своим левым флангом. Завязался ожесточенный бой; австрийцы ввели свои резервы. Бон был не только остановлен, но даже потерял небольшой участок местности. Саюге со своей стороны вступил в бой на правом фланге. Противнику показалось, что бой идет по всей линии, как вдруг колонна Массена колоннами атаковала центр и внесла расстройство в неприятельскую армию, поспешно бросившуюся в город. Она потеряла 3000 пленных, в числе которых были: один кирасирский полк в полном снаряжении, три знамени и 11 пушек.

После сражения у Сен-Жоржа, которое было очень напряженным, Вурмзер рассеял свои войска по Серральо. Он перебросил мост через По и ввез в крепость продовольствие.

24 сентября, атаковав Говерноло, он был отражен с потерей 1000 человек и шести пушек. В случае захвата этого пункта фельдмаршал хотел попытаться пройти оттуда на Адидже.

Наконец, 1 октября Кильмен, командовавший блокадой, вошел в Серральо, овладел Праделлой, Черезой и полностью блокировал крепость. Эта операция, во время которой велись весьма ожесточенные бои, проведенная с небольшим числом людей, делает честь генералу Кильмену.

С 1 по 18 сентября противник потерял 27 000 человек, из которых 18 000 пленных, 3000 убитых, 6000 раненых, а также 75 пушек, 22 знамени и штандарта, 30 генералов, 80 чиновников главной квартиры, 6000 лошадей. 16 000 человек с фельдмаршалом были вынуждены укрыться в Мантуе. 10 000 человек из этой армии под командованием Давидовича спаслись в Тироле и под командованием Кваждановича – во Фриуле.

Французская армия потеряла 7500 человек, из них 1400 пленными, 1600 убитыми, 4300 ранеными.

Мармон, которого главнокомандующий послал в Париж со знаменами, взятыми в сражениях у Роверето, Бассано, Сен-Жоржа, в боях у Примолано и Чисмоне, был одним из его адъютантов. Наполеон впервые увидел его в Тулоне младшим лейтенантом артиллерии и взял к себе. Впоследствии он стал герцогом Рагузским и маршалом Франции. Он происходил из департамента Кот-д’Ор.

IX

Так как армия в данную минуту не имела перед собой противника, войскам был дан некоторый отдых. Вобуа занял Триент и укрепился на берегу Авичио. Дивизия Массена заняла Бассано, наблюдая за переправами через Пьяве. Дивизия Ожеро заняла Верону. Кильмен командовал блокадными войсками у Мантуи. Сражения у Роверето, Бассано и Сен-Жоржа, частые мелкие бои и болезни в блокадных войсках ослабили армию.

Гарнизон Мантуи проводил сначала много сильных вылазок, но неудачи и болезни скоро охладили его пыл. В конце октября в гарнизоне насчитывалось еще 17 000 человек в строю, 10 000 человек в госпиталях, 30 000 едоков. Это давало надежду, что гарнизон не замедлит сдать крепость.

Но старый маршал распорядился засолить большую часть лошадей своей кавалерии. Это мероприятие в соединении с продовольственными припасами всякого рода, которые получили из окрестных районов и особенно от регентства Модены, доставившего в течение двух перерывов осады заранее заготовленные обозы, давало возможность крепости сопротивляться значительно дольше, чем предполагалось.

Вопреки всякой вероятности, вопреки ожиданиям всей Италии, французской армии было суждено одержать еще более кровавые и более славные победы, и Австрия должна была выставить и потерять еще две новые армии, прежде чем пал этот ее оплот в Италии.

Кильмен, по происхождению ирландец, был превосходным кавалерийским офицером. Он обладал хладнокровием, верным военным взглядом, был очень пригодным для командования отдельными обсервационными корпусами и для выполнения самых сложных поручений, требующих находчивости, ума и здравого смысла. В дни прериаля он действовал против Сент-Антуанского предместья. Во время Итальянской кампании ему было около пятидесяти лет.

Он оказал важные услуги армии, в которой был бы одним из важнейших генералов, если бы имел более крепкое здоровье. Он обладал большим знанием австрийской армии, хорошо изучил ее тактику, не придавал значения ложным слухам, которые она обыкновенно распускала, и не обращал внимания на головные отряды, которые она бросала во всех направлениях на коммуникации, чтобы заставить поверить присутствию больших сил там, где их не было. Его политические убеждения были очень умеренные.


Путь к империи

Глава VIII. Аркольское сражение

I. Фельдмаршал Альвинци прибывает в Италию во главе третьей армии. – II. Хорошее состояние французской армии. Все народы Италии желают ей успеха. – III. Сражение на Бренте (5 ноября 1795 года). Вобуа в беспорядке очищает Тироль. – IV. Сражение у Кальдиеро (12 ноября). – V. Ропот в армии и различные настроения французских солдат. – VI. Ночной переход армии на Ронко; она переправляется там через Адидже по понтонному мосту (14 ноября). – VII. Аркольское сражение; первый день (15 ноября). – VIII. Второй день (16 ноября). – IX. Третий день (17 ноября). – X. Французская армия торжественно вступает в Верону через Венецианские ворота на правом берегу (18 ноября).

I

За всеми курьерами, привозившими в Вену известия об успехах эрцгерцога Карла[39], приезжали следом курьеры от Вурмзера с донесениями только о его поражениях. Весь сентябрь двор провел в таких переходах от радости к печали. Удовлетворением, которое он испытывал от своих триумфов, не возмещалось уныние, в которое он впадал от своих неудач. Германия была спасена, но Италия потеряна, и армия, охранявшая эту границу, исчезла.

Ее многочисленный штаб, старый фельдмаршал и кое-какие остатки смогли найти спасение, только запершись в Мантуе, которая, доведенная до крайности и поражаемая осенними лихорадками, вскоре могла оказаться вынужденной открыть ворота победителю. Придворный военный совет чувствовал, что нужно предпринять чрезвычайные усилия. Он собрал две армии: одну во Фриуле, другую в Тироле, отдал их под командование фельдмаршала Альвинци и приказал ему двинуться на спасение Мантуи и освобождение Вурмзера.


Путь к империи

II

Неудачи Самбро-Маасской и Рейнской армий быстро дали почувствовать себя в Италии. Раз обе армии не смогли удержаться на правом берегу Рейна, то было срочно необходимо, чтобы они выделили значительные силы для подкрепления Итальянской армии. Директория давала много обещаний, но мало их выполняла. Она все же выслала 12 батальонов, взяв их из Вандейской армии.

Они прибыли в Милан в течение сентября и октября, двенадцатью колоннами. Был пущен слух, что каждая из этих колонн представляет собой полк в полном составе. Это была бы очень значительная помощь. Правда, французский солдат в Италии не нуждался в ободрении. Он был полон доверия к своему вождю и верил в собственное превосходство. Он получал хорошее жалованье, был хорошо одет, накормлен, артиллерия была прекрасная и многочисленная, кавалерия имела хороших лошадей.

Народы Италии связали свою судьбу с интересами армии – от нее зависели их свобода и независимость. Они были убеждены в превосходстве французского солдата над германским, так же как и в превосходстве генерала-победителя, который одолел Болье и Вурмзера, над фельдмаршалом Альвинци.

По сравнению с июлем общественное мнение очень изменилось. Тогда, при известии о прибытии Вурмзера, вся Италия ждала его триумфа, ныне никто не сомневался в победе французской армии. Общественное мнение по ту сторону По – в Болонье, Модене и Реджио – было таково, что народ считал свои силы достаточными для отражения армии папы, если она двинется на его земли, как она угрожала.

III

В начале октября фельдмаршал Альвинци находился со своей армией еще перед Изонцо, но в конце этого месяца он перенес свою главную квартиру в Конельяно, за Пьяве. Массена, расположившись в Бассано, наблюдал за его движением. Давидович собрал в Тироле корпус силою в 18 000 человек, включая сюда тирольское ополчение. Дивизионный генерал Вобуа прикрывал Триент, занимая Авичио отрядом в 12 000 человек. Дивизия Ожеро, кавалерийские резервы и французская главная квартира расположились в Вероне.

По плану Альвинци ему предстояло соединиться с Давидовичем в Вероне и оттуда двинуться на Мантую. Он перебросил 1 ноября два моста через Пьяве и направился тремя колоннами на Бренту. Массена, угрожая атакой, принудил его развернуть всю свою армию и, когда увидел, что перед ним свыше 40 000 человек, бросил свой Бассанский лагерь, переправился обратно через Бренту и пошел к Виченце.

Туда на соединение с ним 5 ноября прибыл Наполеон с дивизией Ожеро и своим резервом и 6-го на рассвете выступил, чтобы дать сражение Альвинци, следовавшему за Массена. У Альвинци главная квартира была перенесена в Фонтанину, авангард под начальством Липтая был выслан на правый берег Бренты в Карминьяно, выдвинувшись вперед по отношению к левому флангу, находившемуся под командой генерала Провера. Правый фланг под начальством Кваждановича занимал позиции между Бассано и Виченцей. Генерал Митровский командовал обсервационным корпусом в ущельях Бренты, а генерал Гогенцоллерн командовал его резервом.

Массена атаковал, как только забрезжил рассвет, и после нескольких часов боя отбросил на левый берег Бренты авангард Кваждановича, Липтая и дивизию Провера, причинив им большие потери в людях и захватив пленных.

Наполеон во главе дивизии Ожеро двинулся за Кваждановичем, потеснил его и отбросил на Бассано. Было 4 часа пополудни. Он придавал большую важность переправе через мост и овладению в тот же самый день городом. Но так как Гогенцоллерн уже подходил, он приказал бригаде из своего резерва выдвинуться вперед, чтобы поддержать атаку моста. Однако батальон в 900 хорватов, оказавшийся отрезанным, бросился в деревню на большой дороге.

Лишь только показалась голова резерва, намереваясь пройти через деревню, ее встретили сильным огнем. Пришлось выдвинуть гаубицы; деревня была взята, и хорваты перебиты. Но это вызвало задержку на два часа, и, когда резерв прибыл к мосту, наступила ночь. Форсирование переправы пришлось отложить на следующий день.

Вобуа получил приказ атаковать позиции противника на правом берегу Авичио. 1 ноября он атаковал позиции Сан-Микеле и Сегонцано. Противник был сильным и храбро оборонялся. Успех Вобуа был неполным, и новая попытка атаки на следующий день тоже была неудачна. Атакованный в свою очередь, он был оттеснен со своей позиции на Авичио и принужден был оставить Триент.

Сосредоточив свои силы, Вобуа занял позицию в Калиано, но Лаудон, маневрируя со своими тирольцами по правому берегу Адидже, овладел Номи и Торболе. Его намерением, по-видимому, было двинуться на Монте-Бальдо и Риволи. У Вобуа никого больше не оставалось на правом берегу, и он ничего не мог противопоставить этому маневру, который, если бы он был выполнен противником, тяжело отразился бы на участи всего его корпуса и всей армии.

Эти известия достигли главной квартиры в 2 часа утра. Больше колебаться было нельзя. Необходимо было спешить к Вероне, находившейся в таком угрожаемом положении, отказавшись от первоначального плана и всякой мысли о диверсии. Ближайшим намерением главнокомандующего было отбросить Альвинци на ту сторону Пьяве, двинуться вверх по ущельям Бренты и отрезать Давидовича.

Полковник Виньоль, офицер для поручений при штабе армии, был командирован для сосредоточения к Вероне всех войск, какие могли встретиться, и для направления их на Корону и Риволи. Он встретил батальон 40-й полубригады, только что прибывший туда из Вандеи, и сдержал первых неприятельских стрелков, выходивших к Короне. На другой день на эту важную позицию прибыл Жубер с 4-й легкой полубригадой, взятой из частей, блокировавших Мантую.

С этого момента больше нечего было опасаться. Вобуа тем временем навел мосты через Адидже, вновь перешел на правый берег и прочно занял позиции Корона и Риволи. Французская армия от Бренты весь день 7-го проходила через город Виченцу, который, став свидетелем одержанной ею победы, не мог уяснить себе этого отступательного движения; Альвинци, со своей стороны, в 3 часа утра тоже начал было отходить, чтобы переправиться через Пьяве, но вскоре узнал от своей легкой кавалерии об отступлении французов. Снова двинувшись к Бренте, он на другой день переправился через эту реку, чтобы следовать за противником.

Наполеон отправился к дивизии Вобуа, которую приказал собрать на Риволийском плато, и объявил ей: «Солдаты, я недоволен вами. Вы не выказали ни дисциплины, ни выдержки, ни храбрости. Вы не смогли удержать ни одну из позиций. Вы предались панике. Вы дали себя согнать с позиций, где горсть храбрецов могла бы остановить целую армию. Солдаты 39-й и 85-й полубригад, вы не французские солдаты. Начальник штаба армии, распорядитесь начертать на их знаменах: “Они больше не солдаты Итальянской армии!”»

Речь, произнесенная суровым тоном, вызвала слезы на глазах этих старых солдат. Дисциплина не могла заглушить их скорби. Многие гренадеры, имевшие почетное оружие, восклицали: «Генерал, нас оклеветали! Пошлите нас в авангард, и вы увидите, принадлежат ли 39-я и 85-я полубригады к Итальянской армии». Произведя, таким образом, желаемое впечатление, Наполеон обратился к ним с несколькими словами утешения. Эти две полубригады несколько дней спустя покрыли себя славой.


Путь к империи

IV

Несмотря на неудачи Альвинци на Бренте, его операции увенчались самым блестящим успехом. Он завладел всем Тиролем и всей местностью между Брентой и Адидже. Но самое трудное было еще впереди: это было форсирование переправы через Адидже перед лицом французской армии и соединение с Давидовичем, на пути к которому стоял корпус храбрецов, укрепившихся перед Вероной.

Шоссе из Вероны в Виченцу идет вдоль Адидже, на протяжении трех лье, до Вилланова, где поворачивает под прямым углом налево, направляясь прямо на Виченцу. В Вилланова его пересекает речка Альпоне, протекающая через Арколе и впадающая в Адидже около Альбаредо.

Налево от Вилланова находятся высоты, известные под названием Кальдиерской позиции. Заняв ее, можно прикрыть Верону и ударить по тылам противника, маневрирующего на Нижней Адидже. Обеспечив оборону Монте-Бальдо и вернув стойкость войскам Вобуа, Наполеон решил занять Кальдиеро, чтобы получить больше шансов при обороне и придать своему положению большую прочность.

11-го в 2 часа пополудни армия перешла через веронские мосты. Бригада Вердье, следуя во главе ее, сбила неприятельский авангард, захватила несколько сот пленных и с наступлением ночи заняла позицию у подножия Кальдиеро.

Огни биваков, донесения шпионов, показания пленных не оставляли никакого сомнения в намерениях Альвинци: он готов был принять сражение и прочно утвердиться на этих прекрасных позициях, опираясь своим левым флангом на аркольские болота и правым флангом на гору Оливетто и селение Колоньола.

Эта позиция была хороша в обоих направлениях. Он еще укрепил ее несколькими редутами и очень сильными батареями. На рассвете провели разведку боевой линии противника: ее левый фланг был неприступен, правый, казалось, был слабее. Чтобы воспользоваться этой оплошностью, Массена получил приказ двинуться со своей дивизией для занятия холма, который выступал за правый фланг противника и который по небрежности не был занят последним.

Бригадный генерал Лоней отважно взобрался на высоту во главе отряда стрелков, но слишком выдвинулся вперед и не мог быть вовремя поддержан дивизией, которая, тоже взобравшись на высоту, была задержана оврагом. Лоней был отброшен и взят в плен. Противник, осознавший ошибку, исправил вслед за тем свою позицию.

Не было больше возможности атаковать его с надеждой на успех.

Между тем огонь был открыт по всей линии и продолжался весь день. Хлынул проливной дождь. Земля настолько намокла, что французская артиллерия не могла сделать ни малейшего движения, в то время как австрийская, уже находясь на позиции, вела самый эффективный огонь. Противник произвел несколько попыток атаковать, но получил энергичный отпор.

Ночь обе армии провели на своих позициях. Дождь продолжался всю ночь с той же силой, так что на следующий день главнокомандующий счел за лучшее отойти в свой лагерь перед Вероной. Потери в этом деле были равные. Противник с основанием приписывал себе победу. Его аванпосты приблизились к Сан-Микеле, и положение французов сделалось действительно критическим.

V

Вобуа понес значительные потери; у него осталось не больше 8000 человек. Две другие дивизии, которые мужественно дрались на Бренте и предприняли неудачный натиск на Кальдиеро, имели в строю не больше 13 000 человек. Мысль о перевесе сил противника была у всех. Солдаты Вобуа, с целью оправдать свое отступление, заявили, что дрались один против трех.

Противник, без сомнения, тоже понес потери, но он имел численный перевес и ему удалось выиграть большое пространство. Он имел возможность точно подсчитать небольшое число французов и поэтому больше не сомневался ни в освобождении Мантуи, ни в завоевании Италии. В этом самообольщении он собирал и изготовлял большое количество осадных лестниц, угрожая захватить Верону штурмом.

Гарнизон Мантуи оживился, стал делать частые вылазки, беспрестанно тревожа осаждающих, насчитывавших только 8000–9000 человек против 25-тысячного гарнизона, из которого, правда, 10 000—12 000 человек были больны.

Французы находились в таком положении, что больше не могли предпринять наступление где бы то ни было. Их сдерживала, с одной стороны, позиция Кальдиеро, а с другой – ущелья Тироля. Но даже если бы позиция противника и позволяла что-либо предпринять против нее, то численное превосходство его было слишком хорошо известно.

Следовало предоставить ему инициативу и терпеливо выжидать, что он вздумает предпринять. Время года было чрезвычайно плохое, и все передвижения проводились по грязи. Кальдиерское и Тирольское дело заметно понизили моральное состояние французского солдата. У него сохранилось, правда, еще чувство превосходства над равным по численности противником, но он не верил в возможность сопротивляться столь великому численному перевесу.

Много храбрецов было по два, по три раза ранено в различных сражениях после вступления в Италию. К этому примешивалось дурное настроение. «Мы не можем одни выполнять задачу всех, – говорили они. – Армия Альвинци, оказавшаяся здесь, – это та, перед которой отступили армии Рейнская и Самбро-Маасская, а те сейчас бездельничают. Почему мы должны исполнять их обязанность? Если нас разобьют, мы, обесчещенные, побежим в Альпы; если, наоборот, мы победим, к чему приведет эта новая победа?

Нам противопоставят еще одну армию, подобную той, что имеется у Альвинци, так же как сам Альвинци заместил Вурмзера, а Вурмзер – Болье. В такой неравной борьбе мы в конце концов обязательно будем раздавлены».

Наполеон велел им ответить: «Нам осталось сделать только одно усилие – и Италия наша. Противник, без сомнения, превышает нас числом, но половина войск у него состоит из новобранцев. Разбив его, взяв Мантую, мы сделаемся хозяевами всего, наша борьба этим заканчивается, потому что не только Италия, но и общий мир зависят от Мантуи. Вы хотите идти в Альпы, но вы на это больше не способны. С пустынных и снежных биваков на тех бесплодных скалах вам было хорошо идти и завоевывать чудесные равнины Ломбардии, но из приветливых и цветущих биваков Италии вы не способны возвратиться в снега. Одни подкрепления к нам подошли, другие находятся в пути. Пусть те, кому не хочется больше сражаться, не ищут напрасных предлогов, потому что разбейте Альвинци, и я ручаюсь вам за ваше будущее…»

Эти слова, которые повторяли все благородные сердца, возвышали душу и постепенно вызвали чувства, противоположные прежним. Армия, упавшая было духом, хотела отступать, но теперь, полная воодушевления, стала твердить, что надо идти вперед: «Разве могут солдаты Итальянской армии терпеть провокации и оскорбительные выходки этих рабов?»

Когда в Брешиа, Бергамо, Милане, Кремоне, Лоди, Павии, Болонье узнали, что французская армия потерпела неудачу, то раненые и больные, еще плохо поправившиеся, стали уходить из госпиталей, чтобы вернуться в строй. Раны многих из этих храбрецов еще кровоточили. Это трогательное зрелище наполняло душу волнующим трепетом.


Путь к империи

VI

Наконец, 14 ноября, с наступлением ночи, веронский лагерь стал в ружье. Три колонны начали движение в величайшей тишине, пересекли город, переправились через Адидже по трем мостам и выстроились на правом берегу. Час выступления, направление, являвшееся направлением отхода, отсутствие ежедневного приказа по войскам, обычно возвещавшего, что предстоит драться, общее положение дел – все указывало на отступление.

Этот первый шаг к отступлению неизбежно влек за собой снятие осады Мантуи и предвещал потерю всей Италии. Те из жителей, которые связывали с победами французов надежды на свою новую судьбу, следили с беспокойством и со стесненным сердцем за движениями армии, уносящей все их надежды. Однако армия, вместо того чтобы следовать по Пескиерской дороге, вдруг повернула налево и пошла вдоль Адидже. К рассвету она прибыла в Ронко, где Андреосси заканчивал наводку моста.

С первыми лучами солнца армия простым заходом налево очутилась, к своему удивлению, на другом берегу. Тогда офицеры и солдаты, которые во время преследования ими Вурмзера проходили через эти места, начали догадываться о намерении своего генерала: «Он хочет обойти Кальдиеро, которого не мог взять с фронта; не имея возможности драться на равнине с 13 000 человек против 40 000, он переносит поле сражения на ряд шоссе, окруженных обширными болотами, где одной численностью не сделаешь ничего, но где доблесть головных частей колонны решает все…»

Надежда на победу оживила тогда все сердца, и каждый дал обещание превзойти самого себя, чтобы поддержать такой хорошо задуманный и отважный план.

Кильмен был оставлен в Вероне с 1500 человек всех родов войск; ворота ее были крепко заперты; движение по дорогам строго запрещено. Противник совершенно не заметил этого маневра.

Мост у Ронко был наведен с правого берега Альпоне, почти в четверти лье от устья, и это подверглось критике плохо осведомленных военных. Между тем если бы мост был наведен с левого берега, напротив Альбаредо, то, во-первых, армии пришлось бы продвигаться по обширной равнине, чего главнокомандующему хотелось избежать; во-вторых, Альвинци, стоявший на Кальдиерских высотах, занял бы стрелками правый берег Альпоне, прикрыв этим движение колонны, которая могла быть им направлена на Верону.

Такая колонна захватила бы этот слабо охраняемый город и соединилась с тирольской армией. Риволийская дивизия, попав между двух огней, была бы вынуждена отступить на Пескиеру, и французская армия вся целиком оказалась бы под непредвиденным ударом.

Вместо этого путем наводки моста с правого берега Альпоне французы получили неоценимые преимущества: первое – возможность завлечь противника на три шоссе, пересекающие обширное болото; второе – установить сообщение армии с Вероной по дамбе, которая ведет вверх по Адидже и проходит через селения Порчиле и Гомбиония, где находилась главная квартира Альвинци, тогда как у противника не имелось ни пригодной для занятия позиции, ни возможности прикрыть какой-либо естественной преградой движение своих войск, которые он направил бы для атаки Вероны.

Подобная атака отныне становилась невозможной, так как французская армия ударила бы ему в тыл, в то время как стенами города была бы задержана его голова.

От моста Ронко идут три шоссе: первое – левое шоссе – направляется к Вероне, поднимаясь вверх по Адидже, проходит через селения Бионде и Порчиле и выходит на равнину; второе – центральное шоссе – ведет в Вилланова и проходит через селение Арколе, пересекая реку Альпоне по небольшому каменному мосту; третье – правое шоссе – спускается вниз по Адидже и ведет в Альбаредо. От Ронко до Порчиле – 3600 туазов, от Порчиле до Кальдиеро – 2000 туазов, от Кальдиеро до Вероны – три лье. От Ронко до Арколе – 2200 туазов, от моста у Арколе до Вилланова – 3000 туазов, от Ронко до устья Альпоне – 1000 туазов, оттуда до Альбаредо – 500 туазов.

VII

Три колонны начали движение по этим трем шоссе. Левая колонна поднялась вверх по Адидже до окраины болот у селения Порчиле, откуда с шоссе виднелись веронские колокольни. Противнику стало с этого момента невозможно наступать на город. Центральная колонна выходила на Арколе, где французские стрелки продвинулись до моста, не будучи замеченными.

Два батальона хорватов с двумя пушками стояли там для охраны тыла своей армии и для связи с частями, которые гарнизоном Леньяго могли быть выдвинуты в поле, так как эта крепость была всего в трех лье от правого фланга. Местность между Арколе и Адидже была совсем без охраны.

Альвинци удовольствовался распоряжением гусарским разъездам: объезжать три раза в день дамбы на болотах по берегам Адидже. Дорога из Ронко в Арколе через 1200 туазов подходит к ручью Альпоне. Оттуда она на протяжении 1000 туазов поднимается вверх по правому берегу этого ручейка до каменного моста, где поворачивает направо под прямым углом и вступает в селение Арколе.

Бивак хорватов опирался правым флангом на селение, левым – на устье ручья и имел впереди фронта дамбу, от которой был отделен только ручьем. Стреляя прямо перед собой, они поражали во фланг колонну, голова которой подошла к Арколе. Колонна поспешно отступила до места, где поворот шоссе избавлял ее фланг от огня с левого берега.

Ожеро, возмущенный этим отступательным движением своего авангарда, ринулся на мост во главе двух гренадерских батальонов; но, встреченный сильным ружейным огнем с фланга, он отошел к своей дивизии.

Альвинци, извещенный об этой атаке, не понял сначала ее значения. Однако когда рассвело, он из Кальдиеро и с соседних колоколен увидел движение французов. Разведка его гусар была встречена ружейными выстрелами на всех дамбах, и французская кавалерия бросилась их преследовать.

Теперь для него стало очевидно, что французы переправились через Адидже и находятся в его тылах. Для него казалось безрассудным бросить, таким образом, всю армию в непроходимые болота. Он думал, что с этой стороны наступают одни легкие войска, дабы беспокоить его и замаскировать действительную атаку, которая будет проведена по Веронскому шоссе.

Однако его разведка доносила, что под Вероной все спокойно, поэтому он счел необходимым прежде всего отбросить с болот эти легкие войска. Одну дивизию, под командованием Митровского, он направил на аркольскую дамбу, а другую, под командованием Провера, – на левую дамбу. Около 9 часов утра они энергично атаковали французов. Массена была поручена левая дамба.

Позволив противнику приблизиться, он бросился в штыки, оттеснил его, причинил ему много потерь и взял большое число пленных. То же самое произошло на аркольской дамбе. Как только противник проник за изгиб шоссе, Ожеро встретил его штыковой атакой и обратил в бегство. Победителю достались пленные и пушки; болота были покрыты трупами.

Захват Арколе становился чрезвычайно важным делом, потому что оттуда, выйдя в тылы противника, было удобно захватить мост Вилланова на ручье Альпоне, бывший единственным путем отступления, и его надлежало закрепить за собой раньше, чем противник перестроится. Но когда Арколе устоял против ряда атак, Наполеон решил лично произвести последнее усилие: он схватил знамя, бросился на мост и водрузил его там.

Колонна, которой он командовал, прошла уже половину моста; фланкирующий огонь и прибытие новой дивизии к противнику обрекли и эту атаку на неудачу. Гренадеры головных рядов, покинутые задними, заколебались. Однако, увлеченные беглецами, они не хотели бросить своего генерала; они взяли его за руки, за платье и поволокли с собой среди трупов, умирающих и порохового дыма. Он был сброшен в болото и погрузился в него до пояса. Вокруг него сновали солдаты противника.

Гренадеры увидели, что их генерал в опасности. Раздался крик: «Солдаты, вперед, на выручку генерала!» Эти храбрецы тотчас же повернули беглым шагом на противника, отбросили его за мост, и Наполеон был спасен.

Этот день был днем воинской самоотверженности. Лани, лечившийся от говернольских ран и еще больной, примчался к бою из Милана. Став между неприятелем и Наполеоном, он прикрывал его своим телом, получил три ранения, но ни на минуту не хотел отойти. Мюирон, адъютант главнокомандующего, был убит, прикрывая телом своего генерала. Героическая и трогательная смерть! Бельяр, Виньоль были ранены среди солдат, которых они увлекли в атаку. Храбрый генерал Робер, закаленный в боях солдат, был убит.

Генерал Гюйо с бригадой переправился на пароме через Адидже в Альбаредо. Арколе был обойден с тыла. Но Альвинци, ознакомившись к этому времени с действительным положением вещей, осознал всю опасность своей позиции. Он поспешно покинул Кальдиеро, разрушив свои батареи, и переправил через мост все свои обозы и резервы.

Французы с высоты колокольни Ронко с горечью видели, как ускользает от них эта добыча, и именно тут, при виде поспешных передвижений противника, смогли составить себе представление о размахе и последствиях наполеоновского замысла. Каждому стало ясно, каковы могут быть результаты подобной глубокой и отважной комбинации. Неприятельская армия благодаря своему поспешному отступлению избежала разгрома.

Только лишь около 4 часов генерал Гюйо смог двинуться на Арколе по левому берегу Альпоне. Селение было взято без выстрела, да теперь оно и не имело значения. С этим запоздали на шесть часов: противник занял уже свою естественную позицию. Арколе было теперь не больше как промежуточный пост между фронтами обеих армий, тогда как утром оно находилось в тылу у противника.

Тем не менее этот день увенчался большими результатами: Кальдиеро было очищено, Вероне больше не грозила опасность, две дивизии Альвинци были разбиты и понесли значительные потери, многочисленные колонны пленных и громадное число трофеев прошли через лагерь, вызывая восторг у солдат и офицеров. Каждый вновь проникся доверием и чувством победы.

VIII

Между тем Давидович с тирольскими войсками атаковал Корону и овладел ею. Он занимал Риволи. Вобуа стал на высотах Буссоленго. Кильмен, не опасаясь больше, вследствие очищения Кальдиеро, за левый берег, направил все свое внимание на веронскую крепостную стену и правый берег. Но если бы Давидович двинулся на Верону и вынудил Кильмена броситься к Мантуе, он заставил бы снять блокаду этого города и отрезал бы путь отступления главной квартире и армии, находившейся в Ронко.

От Риволи до Мантуи – 13 лье, от Ронко до этого города – 10 лье по очень дурным дорогам. Поэтому на рассвете следовало стать так, чтобы быть в состоянии поддержать Вобуа, обеспечить блокаду Мантуи и коммуникации армии и разбить Давидовича, если он днем двинется вперед. Для успеха этого плана было необходимо точно рассчитать время. Главнокомандующий, который не мог знать, что произойдет в течение дня, предположил, что у Вобуа дела идут плохо, что он оттеснен и занял позицию между Ровербеллой и Кастельнуово.

Он распорядился очистить Арколе, стоившее столько крови, отвел армию на правый берег Адидже, оставив на левом берегу только одну бригаду и несколько пушек, и приказал, чтобы на этой позиции солдаты варили себе суп. Если бы противник двинулся на Риволи, следовало снять мост на Адидже, исчезнуть перед Альвинци, прибыть вовремя для поддержки Вобуа и прикрыть Мантую.

Он оставил в Арколе зажженные огни на биваках, поддерживаемые дозорами авангарда, чтобы Альвинци ничего не заметил. В 4 часа утра войска стали в ружье, но в ту же самую минуту один офицер от Вобуа доложил ему, что Альвинци еще в 6 часов вечера находился на позиции в Буссоленго и что Давидович не трогался с места. Этот генерал командовал в свое время одним из корпусов армии Вурмзера. Он помнил урок и остерегался поставить себя под удар.

Между тем около 3 часов утра Альвинци, узнав об отступлении французов, распорядился занять Арколе и Порчиле и днем направил две колонны по обеим плотинам. Завязалась ружейная перестрелка в 200 туазах от моста Ронко. Французы бросились к нему со штыками наперевес, обрушились на противника, разгромили его и энергично преследовали до выхода из болот, которые были завалены телами врагов.

Знамена, пушки и пленные явились трофеями этого дня, когда вновь были разбиты еще две австрийские дивизии. Вечером, следуя тем же мотивам и пользуясь теми же комбинациями, что и накануне, главнокомандующий предписал то же самое движение – концентрацию всех войск на правом берегу Адидже, с оставлением на левом берегу только авангарда.

IX

Альвинци, введенный в заблуждение шпионом, уверявшим, что французы двинулись к Мантуе и оставили у Ронко только один арьергард, выступил до зари из своего лагеря. В 5 часов утра французская главная квартира узнала, что Давидович стоит не двигаясь, а Вобуа находится на тех же самых позициях. Армия[40] перешла обратно через мост: головные колонны обеих армий встретились на середине плотины. Бой был упорным, и исход его определился не сразу. 75-я полубригада была отброшена.

Пули долетали до моста. Главнокомандующий расположил 32-ю полубригаду в засаде, уложив ее на землю в небольшой ивовой заросли, вдоль плотины, около головы моста. Засада вовремя вскочила, произвела залп, ударила в штыки и сбросила в болото сомкнутую колонну противника в полном ее составе. Это были 3000 хорватов; они все тут погибли. Массена на левом фланге не раз попадал в тяжелое положение, но он всегда шел во главе войск, подняв шляпу на конце своей шпаги, как знамя, и произвел ужасную резню в противостоящей ему дивизии.

После полудня главнокомандующий счел, наконец, что настал момент завершить дело, ибо если бы Вобуа в этот же вечер был разбит Давидовичем, то ночью пришлось бы двинуться на помощь ему и к Мантуе. Альвинци двинулся бы на Верону, ему достались бы честь и плоды победы, а многочисленные преимущества, приобретенные за три дня, были бы потеряны. Если же вместо этого Наполеон оттеснит Альвинци за Вилланова, он сможет двинуться на поддержку Вобуа через Верону.

Он распорядился тщательно сосчитать число пленных и установить приблизительно потери противника и получил доказательство, что за три дня противник был ослаблен больше чем на 25 000 человек. Таким образом, число бойцов у Альвинци превосходило французские силы не более чем на одну треть. Наполеон приказал выйти из болот и приготовиться к атаке противника на равнине. Обстоятельства этих трех дней настолько изменили моральное состояние обеих армий, что победа была обеспечена.

Армия перешла по мосту, переброшенному через устье Альпоне. Эллиоту, адъютанту главнокомандующего, было поручено навести второй мост, но он был там убит. В 2 часа пополудни французская армия построилась в боевой порядок, левым флангом в Арколе и правым в направлении на Порто-Леньяго. Правый фланг противника опирался на Альпоне, а левый – на болота. Противник стоял по обеим сторонам дороги к Виченце.

Помощник генерала Лорсе был послан из Леньяго с 600–700 солдат, четырьмя пушками и 200 коней с целью обойти болота, к которым противник примкнул своим левым флангом. Около 3 часов, в ту минуту, когда этот отряд продвигался вперед и оживленная канонада началась по всей линии, а стрелки сошлись врукопашную, командир эскадрона Эркюль получил приказание направиться с 25 гидами и четырьмя трубачами сквозь камышовую заросль и атаковать крайнюю оконечность левого неприятельского фланга, как только леньягский гарнизон начнет обстреливать его с тыла орудийным огнем.

Эркюль умно выполнил этот маневр и много способствовал успеху дня. Неприятельская линия была прорвана, и противник начал отступать. Его главнокомандующий эшелонировал 6000–7000 человек на тыловых рубежах, чтобы прикрыть обозы и прикрыть пути отступления. На поле сражения не осталось никого, кроме французов. Неприятеля преследовали весь вечер, и он понес большие потери пленными. Армия провела ночь на своей позиции.

Несмотря на три победоносных дня, генералы и штаб-офицеры задумались над тем, что прикажет главнокомандующий на следующий день. Они полагали, что, удовольствовавшись отходом противника, он не станет драться на равнинах Виченцы и вернется в Верону по левому берегу Адидже, чтобы оттуда двинуться на Давидовича и занять Кальдиеро, – то было первоначальной целью его маневра.

Но противник понес за эти три дня такие потери и так пострадал в моральном отношении, что на равнине его можно было больше не бояться. Днем стало известно, что за ночь он отступил на Виченцу. Армия пошла за ним следом, но по прибытии в Вилланова одна лишь кавалерия продолжала преследование. Пехота остановилась до выяснения того, как будет держаться неприятельский арьергард.

Главнокомандующий зашел в монастырь Сан-Бонифачо. В церкви был расположен лазарет. Там лежали кучами 4000–5000 человек, из которых большая часть были мертвы. От них шел трупный запах. Главнокомандующий в ужасе отпрянул, как вдруг услышал, что кто-то назвал его по имени. Два несчастных раненых солдата три дня лежали среди мертвецов, без пищи, без перевязки. Они пришли в отчаяние, но жизнь вернулась к ним, когда они увидели своего генерала. Им была оказана всяческая помощь.

Получив донесения, что противник, отступая в величайшем беспорядке, не задерживается нигде и его арьергард прошел уже за Монтебелло, главнокомандующий, повернув налево, направился к Вероне для атаки тирольской армии. Разведчики задержали одного штабного офицера, которого Давидович выслал к Альвинци. Он только что спустился с гор и думал, что находится среди своих. Из его депеш узнали, что между обеими австрийскими армиями в продолжение трех дней совсем не было связи и Давидович ничего не знает о том, что произошло.

Альвинци потерял за три дня боев при Арколе 18 000 человек, из которых 6000 пленными, а также четыре знамени и 18 пушек.

X

Торжествующая французская армия вошла в Верону через Венецианские ворота спустя три дня после того, как она тайком вышла оттуда через Миланские ворота. Трудно описать изумление и энтузиазм населения. Враги, даже самые явные, не могли скрыть своего восхищения и присоединяли свои поздравления к поздравлениям патриотов.

Но армия не остановилась. Она переправилась через Адидже и двинулась на Давидовича, который 17-го атаковал Буссоленго и отбросил Вобуа на Кастельнуово.

Массена был направлен к Кастельнуово, где он соединился с Вобуа и атаковал Риволи. Ожеро, двинувшись по левому берегу Адидже на Дольче, захватил в плен 1500 человек, два понтонных парка, девять орудий и большой обоз.

Однако такие большие результаты были достигнуты не без потерь; армия, больше чем когда-либо, нуждалась в отдыхе, и было бы нецелесообразно двинуться в Тироль и доходить до Триента. Она заняла Монте-Бальдо, Корону, ущелья Киезы и Адидже. Армия Альвинци собиралась в Бассано, войска Давидовича – в Триенте.

Можно было ожидать, что Мантуя откроет свои ворота раньше, чем австрийскому главнокомандующему удастся сформировать новую армию. Гарнизон этой крепости стал получать вдвое уменьшенный паек, дезертирство увеличилось, госпитали были переполнены. Все предвещало скорую сдачу: смертность была огромная, болезни каждый месяц уносили в могилу больше людей, чем требовалось для выигрыша большого сражения.


Путь к империи

Глава IX. Очерк операций Самбро-Маасской и Рейнской армий в Германии в 1796 г.

I. Зимние квартиры в 1796 году. – II. Выделение из австрийских армий в Германии 30 000 человек в Италию. – III. Марши и бои в июне. – IV. Рейнская армия прибывает на Неккар 18 июля. – V. Самбро-Маасская армия прибывает на Майн 12 июля. – VI. Переход Самбро-Маасской армии с Майна на Наб. Позиции, занимаемые ею 21 августа. – VII. Переход Рейнской армии с Неккара на Лех. Нересгеймское сражение (11 августа). Позиции, занимаемые ею 23 августа. – VIII. Маневр эрцгерцога Карла против Самбро-Маасской армии. Амбергское сражение (24 августа). Поспешное отступление этой армии. Вюрцбургское сражение (3 сентября). Расположение Самбро-Маасской армии на Лане 10 сентября. Переправа ее обратно через Рейн 20-го. – IX. Марши и контрмарши Рейнской армии в продолжение сентября. Ее отступление. Биберахское сражение (2 октября). – X. Переход Рейнской армии через Шварцвальд. Эльц-Кандернское сражение. Переправа этой армии через Рейн по Гюнингенскому мосту 26 октября. – XI. Осада Келя и гюнингенского предмостного укрепления. – XII. Замечания.

I

Пруссия заключила мир с республикой в апреле 1795 года Конвенция, подписанная 17 мая, устанавливала правила, каких воюющие армии должны были придерживаться при проходе через прусские провинции. Но эта конвенция вызвала много споров, и 5 августа 1796 года в Берлине было постановлено, что будет создана разграничительная линия от Везеля на Рейне, вдоль границ Тюрингенских гор, и ни одна из воюющих армий не может ее переходить.

Владения прусского короля и присоединяющихся к Прусской конфедерации германских государей, лежащие к югу от этой линии, делаются нейтральными. Однако воюющие армии могут проходить по ним с оплатой за предметы довольствия, какие им потребуются, но без права возводить какие-либо укрепления.

В течение лета 1795 года австрийцы действовали на Рейне двумя армиями: одна – Нижнерейнская, под командованием фельдмаршала Клерфайта, другая – Верхнерейнская, под командованием фельдмаршала Вурмзера. Против первой французами была выставлена Самбро-Маасская армия, под командованием генерала Журдана, против второй – Рейнская армия, под командованием Пишегрю, занимавшая контрвалационные линии вокруг Майнца.

Несмотря на отпадение Пруссии, эта кампания окончилась в пользу австрийцев. В октябре они форсировали майнцские контрвалационные линии, захватили на них большое количество полевой артиллерии и оттеснили Пишегрю на вейссембургские линии. Военные действия окончились перемирием, подписанным 23 декабря 1795 г., по которому было постановлено: 1) Самбро-Маасская армия занимает крепость Дюссельдорф, с выставлением аванпостов в трех лье впереди по левому берегу Вуппера; далее ее разграничительная линия протянется по левому берегу Рейна до устья реки Наг, около Бингена, от которого поднимется вверх по левому берегу Нага до гор, пойдет к границам Эльзаса, последует по вейссембургским линиям и от них по Рейну до Базеля; 2) австрийцы выставляют аванпосты по левому берегу Зига, впадающего в Рейн напротив Бонна; местность между Вуппером и Зигом считается нейтральной; от устья Зига австрийская линия следует по правому берегу Рейна до устья реки Наг, откуда она пересекает Рейн около Бингена и поднимается вверх по правому берегу Нага до гор.

Таким образом, австрийцы занимают Майнц и всю местность по левому берегу Рейна до Вейссембурга, откуда их линия переходит на правый берег и следует по нему до Базеля. После заключения этого соглашения Журдан перенес свою главную квартиру в Гундсрюк, Пишегрю – в Страсбург, Клерфайт – в Майнц и Вурмзер – в Мангейм.

Франция и Австрия в течение зимы предприняли все, что можно было сделать для пополнения, обмундирования и приведения своих армий в наилучшее состояние. Успехи минувшей кампании породили в Венском кабинете большие надежды. Он отозвал Клерфайта и заменил его эрцгерцогом Карлом. Генерал Пишегрю внушал тревогу французскому правительству: операции, приведшие к неудачам в конце кампании, были проведены настолько неправильно, что их приписывали измене.

Однако у Директории не было доказательств. Она не смела остановиться на столь печальной мысли, но ухватилась за первый попавшийся предлог, чтобы отозвать этого генерала из армии. Он был назначен послом в Швецию. Пишегрю отказался от этого дипломатического назначения и удалился в свои поместья. Главнокомандующим Рейнской армией был назначен Моро, и 23 мая 1796 года он вступил в командование.

II

Между тем в Италии кампания началась уже в апреле. Сражения у Монтенотте, Миллезимо и Мондови заставили сардинского короля подписать конвенцию в Кераско и выйти из коалиции. Эти новости тем более озадачили Придворный военный совет, что он рассчитывал на таланты и репутацию генерала Болье. Он приказал эрцгерцогу отказаться от перемирия и начать военные действия на Рейне, отчасти чтобы помешать французам отправить подкрепления за Альпы, а отчасти чтобы отвлечь общественное мнение от итальянских катастроф.

При отъезде из Парижа, в конце февраля, Наполеон получил обещание, что в течение апреля Рейнская и Самбро-Маасская армии начнут кампанию. Однако в конце мая они были все еще на своих зимних квартирах. Все победы, одержанные Итальянской армией, ее продвижение вперед подчеркивали срочную необходимость ввести в действие французские армии на Рейне.

Под разными предлогами эта минута отдалялась. Наконец неблагоразумие противника сделало то, чего французскому правительству не хватало мудрости приказать своим генералам. Моро, пребывавший до того в Париже, едва успел доехать до Страсбурга. Все войска, стоявшие по квартирам на Мозеле, Сааре и Маасе, пришли в движение, и 1 июня военные действия возобновились.

Тем временем известия о сражении у Лоди, о переправе через Минчио, о сражении при Боргетто, об обложении Мантуи, о прибытии главной квартиры французской армии в Верону и о расположении ее аванпостов в горах Тироля изменили замыслы Венского двора. Эта армия, говорили там, не ходит, а летает по воздуху, никакая преграда ее не останавливает. Необходимо ее укротить.

Вурмзер получил приказ отправиться в Италию с 30 000 человек армии Верхнего Рейна, чтобы служить резервом для остатков армии Болье, переформировавшейся в Тироле, в Каринтии и в Карниоле, двинуться на поддержку Мантуи, прежде чем эта крепость падет, и отвоевать наследственные области Ломбардии, сохранение которой для двора было важнее, чем рискованные завоевания во Франции.

Император объединил под командованием эрцгерцога обе свои рейнские армии, приказал не начинать военных действий и считать действительным существующее перемирие. Но этот приказ прибыл слишком поздно: за два часа перед тем начались военные действия.

Эрцгерцог, ослабленный выделением Вурмзера, отказался от всех завоевательных планов, которые он составил, и ограничился обороной переправы через Рейн и прикрытием Германии.

Под его началом были: 1) армия Нижнего Рейна, под командованием генерала от артиллерии Вартенслебена и фельдмаршал-лейтенантов: Края, Вернека, Готце, Грубера, Коллоредо-Мельса, Штаадера и Линдта; она состояла из 101 батальона пехоты – 71 000 человек, 139 эскадронов кавалерии – 22 700 человек, в общем 93 700 человек, из которых должны были быть выделены части для гарнизонов Эренбрейтенштейна, Майнца и Мангейма; 2) армия Верхнего Рейна, под командованием генерала от артиллерии Латура, взамен отбывшего Вурмзера, и подчиненных ему фельдмаршал-лейтенантов: Старая, Фрелиха, князя Фюрстенберга, Рейсса, Риша и принца Конде; она состояла из 58 батальонов пехоты – 65 000 человек, 120 эскадронов кавалерии– 18 000 человек, в общем 83 000 человек.

Общее количество войск Австрии на Рейне, таким образом, равнялось в мае 176 700 человек. Уход 30 000 человек из этой армии в Италию, не считая 6000 человек, отправленных туда раньше, уменьшил армию эрцгерцога до 140 000 человек.

Обе французские армии, вместе взятые, насчитывали в строю свыше 150 000 человек. Самбро-Маасская армия состояла из 65 000 человек пехоты, 11 000 кавалерии, в общем из 76 000 человек; Рейнско-Мозельская армия – из 71 000 человек пехоты, 6500 кавалерии, в общем из 77 500 человек. Первая была разделена на три корпуса. Левый, под командованием Клебера, образованный из дивизий Колло и Лефевра, находился на правом берегу Рейна, в Дюссельдорфе.

Главнокомандующий Журдан был в Гундсрюке с центром, образованным из дивизий Шампионе, Гренье и Бернадотта. Правый корпус, под командованием Марсо, состоял из его собственной дивизии и из дивизии Понсе. Генерал Бонно командовал резервом. Рейнско-Мозельская армия была сведена в три корпуса: Дезе командовал левым, у него были дивизии Бопюи и Дельмаса; Сен-Сир командовал центром (дивизии Дюгема и Тапонье), Ферино командовал правым (дивизии Делаборда и Тарро), и генерал Бурсье командовал кавалерийским резервом.

III

1 июня Клебер вышел из Дюссельдорфа со своим корпусом силой в 80 батальонов и 20 эскадронов, 2-го прибыл на Зиг, переправился через эту реку после авангардного боя и овладел укератской позицией. 4-го он атаковал принца Вюртембергского, стоявшего с корпусом в 15 000 человек на Альтенкирхенских высотах, разбил его, захватил 2000 пленных, четыре знамени, 12 пушек и двинулся на Лан.

Главнокомандующий Журдан переправился через Рейн в Нейвиде и соединился со своим левым корпусом на Лане. Марсо снял свой биркенфельдский лагерь и двинулся к Майнцу. Эрцгерцог Карл подтянул с Верхнего Рейна 8-тысячный отряд и двинулся на Самбро-Маасскую армию. 15 июня он ее атаковал, разбил в Вецларе дивизию Лефевра, захватил у него одно знамя и семь пушек.

Журдан отказался от своего предположения дать сражение 17 июня и начал отступать по всему фронту. Он переправился обратно через Рейн с частью своей армии по Кельскому и Нейвидскому мостам, направив Клебера на Дюссельдорф. Сильно теснимый противником, этот генерал был вынужден 19 июня принять бой в Альтенкирхене, из которого он вышел с честью, без чувствительных потерь, и снова занял свою дюссельдорфскую позицию.

Уходя с частью войск в Италию, Вурмзер укоротил свою позицию и поставил левый фланг на Рейне у городка Франкенталя, который был им укреплен, и правый фланг – в горах. Моро приказал Дезе и Сен-Сиру атаковать его. Первый стал маневрировать между Рейном и горами, второй – через Гомбург и Цвейбрюккен[41]. 15 июня после жаркого боя австрийский арьергард был опрокинут и должен был отступить в мангеймское предмостное укрепление с потерей тысячи человек. Но этот небольшой успех не возмещал неудачи, испытанной в течение этого времени Самбро-Маасской армией.

IV

Французское правительство наконец почувствовало, что маневры Моро на левом берегу Рейна нисколько не помогали Самбро-Маасской армии. Оно приказало ему переправиться через Рейн. 24 июня, в 2 часа утра, Дезе с 2500 человек овладел островом Эрлен-Рейн и в течение утра – Келем. Он взял 800 пленных и 12 пушек. Вечером он начал наводить понтонный мост, закончив его в полдень 25-го.

В этот день две его дивизии, кавалерийский резерв, главная квартира и одна из дивизий Ферино переправились на правый берег, всего 40 000 человек. Генерал Сен-Сир со своими двумя дивизиями остался на левом берегу мангеймского предмостного укрепления, другая дивизия Ферино – на Верхнем Рейне. Генерал Старай с 26 батальонами, среди которых была часть армии Конде и швабский контингент, получил задание охранять Рейн от Швейцарии до Раштадта. Латур с 22 батальонами был в Мангейме.

Он охранял участок от Раштадта до Майна и занимал на левом берегу мангеймское предмостное укрепление. Войска Старая были разбросаны вдоль правого берега. У него было два небольших лагеря, каждый на 6000 человек, расположенных в нескольких лье от Келя, – один в Вильштедте, другой около Оффенбурга. 26-го Ферино поднялся вверх по Рейну, направившись на вильштедтский лагерь, и 28-го – на оффенбургский лагерь. Противник их эвакуировал.

В то же время Дезе со своим корпусом и резервом армии направился на Ренх, где занимал позицию генерал Старай с 10 000 человек. Он его энергично атаковал, сбил с позиции, взял десять пушек, 1200 пленных и преследовал до Раштадта, куда только что прибыл генерал Латур из Мангейма с 25 000 человек, который занял позицию за рекой Мург. Но как только Сен-Сир узнал о движении противника от Мангейма на Верхний Рейн, он двинулся вслед за ним по левому берегу, перешел по кельскому мосту, вышел на Фрейденштадт, овладел редутами, расположенными на горе Книбис, и форсировал переправу через реку Мург после ожесточенного боя, продолжавшегося весь день.

15 июля генерал Латур отступил за реку Альб, потеряв 1000 человек. Французская главная квартира была перенесена в Раштадт. В течение этого времени Ферино овладел берегом реки Кинциг, поднялся вверх по Рейну, и по мере того как он продвигался вперед, бригады, занимавшие позиции на левом берегу, переправлялись через эту реку и увеличивали его корпус.


Путь к империи

Эрцгерцог, узнав 26 июня о переправе через Рейн у Келя, выступил во главе 24 батальонов и 29 эскадронов на поддержку своей Верхнерейнской армии, оставив для наблюдения за Журданом 36 000 человек под начальством Вартенслебена и 26 000 человек в гехтсгеймском укрепленном лагере для прикрытия Майнца.

Он соединился с генералом Латуром за рекой Альб, и у него под командованием оказалось 44 батальона и 80 эскадронов, а именно: на его левом фланге, в горах, под командованием генерала Кайма, 18 батальонов и 19 эскадронов; в центре, перед Эттлингеном, 13 батальонов и 28 эскадронов; на правом фланге, под командованием генерала Латура, 10 батальонов и 29 эскадронов и три батальона с четырьмя эскадронами в наблюдательных отрядах.

С такими значительными силами он предполагал атаковать 10-го французскую армию и сбросить ее в Рейн. Но генерал Моро упредил его. 9-го Сен-Сир форсировал Ротенсоль, разбил Кайма, отбросил саксонцев на Неккар. Эрцгерцог, узнав об этом, приказал двинуть свой центр и правый фланг против Дезе. Дезе в деревне Малый сдержал эрцгерцога. Он проявил много отваги, продержался большую часть дня и лишь вечером отошел на другую позицию, немного позади.

Такое энергичное сопротивление озадачило неприятеля, который, опасаясь, что его отрежет генерал Сен-Сир, уже дошедший до Нейенбурга, начал 14-го отступление на Пфорцгейм, выделив десять батальонов на пополнение гарнизонов Филиппсбурга и Мангейма. На следующий день он продолжал свой путь на Штутгарт, где переправился через реку Неккар, преследуемый генералом Сен-Сиром.

Со своей стороны генерал Ферино овладел биберахской позицией на Кинциге, перешел через Шварцвальд и прибыл в Виллинген. Противник совершенно очистил всю местность между Рейном и Шварцвальдом. В городах Шварцвальда были поставлены французские гарнизоны.

V

Как только в главной квартире Самбро-Маасской армии узнали, что Рейнская армия произвела переправу через Рейн, генерал Клебер 29 июня выступил из Дюссельдорфа. Ему была придана дивизия Гренье, переправившаяся через Рейн в Кельне. В Лимбурге у него был бой, и 8 июля он переправился через Лан. Главнокомандующий Журдан с остальной армией присоединился к нему на Нейвидском мосту, оттеснил генерала Вартенслебена, имея небольшие авангардные стычки, и переправился через Лан тремя колоннами по трем мостам: Гиссенскому, Вецларскому и Лейнскому.

Во Фридберге, после ожесточенного боя, противник был им разбит, и 12-го Журдан переправился через Нидду, вышел на равнины Майна, занял позицию перед Франкфуртом и заключил с Вартенслебеном перемирие на несколько дней для переговоров о сдаче Франкфурта, открывшего свои ворота.

Но это дало время противнику выиграть два перехода и уйти на Верхний Майн. Франкфурт был хорошо вооружен, обильно снабжен боевыми и съестными припасами. Форт Кенигсштейн, расположенный в одном переходе от Франкфурта на большом Кельнском шоссе, сдался 21 июля. В нем находились 93 пушки и 600 человек гарнизона.

VI

Журдан, получив инструкцию правительства, оставил Марсо перед крепостями с 30 000 человек, а сам только с шестью дивизиями, в составе 50 000 человек, двинулся вперед, в глубь Германии. Он следовал по окраине Тюрингенских гор, окаймляющих Саксонию, и таким образом удалялся от Дуная. 21 июля его авангард вступил в Швейнфурт, а главная квартира прибыла туда 26-го. Вюрцбург и его цитадель, занятые 3000 человек князя-епископа, капитулировали 24-го, и гарнизон сложил оружие.

Форт Кенигсгофен капитулировал 3 августа. Генерал Вартенслебен с 31 000 человек отступил на Бамберг, не оказывая сопротивления. Самбро-Маасская армия последовала за ним, переправилась через Регниц в Бамберге и разбила его в бою у Форхгейма 6 августа. Это вынудило его отступить за реку Вильс. Французская главная квартира 11 августа расположилась в Лауфе. Форт Ротенберг, лежащий на шоссе из Байрейта в Амберг, капитулировал. В нем оказалось 43 орудия.

15 августа французы двинулись на Зульцбах и Амберг. Целый день им пришлось вести бой. Четыре дивизии были введены в дело. Противник очистил свои позиции на Вильсе и отступил за реку Наб у Шварценфельда, все больше удаляясь от армии эрцгерцога. 19-го французская армия была уже по ту сторону Вильса.

Генерал Бернадотт был откомандирован в Ноймаркт, на шоссе из Регенсбурга в Нюрнберг, в 10 лье от Регенсбурга; две французские армии овладели левым берегом Дуная, и их можно было рассматривать как соединившиеся. 20-го главнокомандующий с пятью дивизиями двинулся на Наб. На Вольферингенских высотах противник выдержал жаркий бой, но ночью очистил их.

21 августа диспозиция Самбро-Маасской армии была следующая: главная квартира была в Амберге; пять дивизий (40 000 человек) стояли вдоль реки Наб, имея перед собой армию Вартенслебена; на правом фланге, в 10 лье, стояла дивизия Бернадотта в 7000 человек, отряженная для наблюдения за Регенсбургской дорогой; Марсо с тремя дивизиями в 30 000 человек блокировал Майнц, Эренбрейтенштейн и охранял реку Майн. Наб – небольшая речка, впадающая в Дунай в одном лье выше Регенсбурга. Операционная линия Самбро-Маасской армии шла через Лауф, Нюрнберг, Бамберг и Вюрцбург. Эта армия не имела коммуникаций с Рейнской, хотя обе французские армии владели левым берегом Дуная и были расположены между армиями эрцгерцога и Вартенслебена. Самбро-Маасская армия находилась в одном переходе от границ Богемии.

Бои под Амбергом и Вольферингом были очень кровопролитны. Поле сражения осталось за французами, хотя потери обеих сторон были почти равны. Число пленных с той и другой сторон не превышало 200–300 человек. Это – единственные события, притом сами по себе незначительные, происшедшие после выступления из Франкфурта.

VII

Рейнская армия переправилась через Неккар 22 июля и следовала за эрцгерцогом Карлом по двум шоссе – Гмюндтскому, левому, и Гёппингенскому, правому. Эти два шоссе, идущие: первое – по долине Ремса и второе – по долине Вильса, пересекают горы Альб, называемые Вюртембергскими Альпами. Движение Рейнской армии было медлительным, и это навело эрцгерцога Карла на мысль, что она не решается серьезно действовать за Неккаром. Он распорядился занять позицию на Вейссенштейнском плато. Но 23 июля Дезе, прибыв в Гмюндт, стал по пятам преследовать неприятельский арьергард и завязал бой в Аалене, где захватил 500 пленных.

В тот же самый день Сен-Сир, следовавший по правому шоссе, прибыл в Гейденгейм, на реке Бренц. 5 и 8 августа происходили авангардные бои с переменным успехом и потерей нескольких сот человек. Саксонские части оставили австрийскую армию и вернулись в Саксонию.

Между тем эрцгерцог Карл, рассудивший, что французские армии были отделены одна от другой только тремя переходами и намереваются произвести соединение в Альтмюле, решил рискнуть на сражение с целью помешать этому. Его арьергард превратился в авангард. Он его выдвинул в Эттлинген, где этот авангард 10 августа был атакован французами, опрокинувшими его и захватившими 300–400 пленных. 11-го на рассвете выступила восемью колоннами вся австрийская армия.

Французская армия была впереди Нересгейма, где она занимала фронт в восемь лье; в ней имелось налицо 48 батальонов и 66 эскадронов – 45 000 человек. Дюгем с 6000 человек образовал правый фланг, опиравшийся на Бренц, в двух лье от Дуная. Тапонье был в центре, имея девять батальонов на высотах Дюнстелькингена и три – в Дишингене, немного позади. Бопюи командовал левым флангом впереди Швейндорфа. Дельмас с 8000 образовал авангард и находился в Бонфингене.

Из трех левых колонн эрцгерцога две направились на Дишинген и Диллинген и атаковали Дюгема с фронта и с тыла, отделили его от центра и отбросили на один переход назад, в то время как третья колонна под командованием генерала Фрелиха переправилась через Дунай в Ульме и ударила на французскую армию с тыла. Французская главная квартира, обозы и хозяйственно-административная часть были изгнаны из Гейденгейма и бежали в направлении на Аален.

Таким образом, с самого начала сражения французская армия была обойдена, отрезана и потеряла свою операционную линию. В обозах и резервах возник беспорядок. Это был довольно серьезный результат, но те три колонны, которые были использованы для его достижения, оказавшись в трех лье от поля сражения, не смогли принять участия в деле.

Две правые колонны направились по Нордлингенскому шоссе, прошли между авангардом и левым флангом и атаковали оконечность боевой линии, где командовал генерал Газан. Три колонны центра, предназначенные для главной атаки, руководимые лично самим эрцгерцогом, состояли из 19 батальонов и 24 эскадронов. Они вышли на Ауфгаузен, опрокинули посты Сен-Сира, не ожидавшего такой сильной атаки и занимавшего еще позиции, на которых его застал накануне вечер Эттлингенского боя.

Он стянул свои войска на Дюнстелькингенские высоты. Все усилия эрцгерцога взять эти позиции в течение оставшейся части дня были тщетны. Та и другая стороны потеряли по 6000–7000 человек. Ночью эрцгерцог отошел своим правым флангом по дороге между Нордлингеном и Донаувертом в меттингенский лагерь, а своим левым флангом в Диллинген на Дунае. Центр ночевал на поле сражения. Небольшая французская колонна вновь взяла Гейденгейм и восстановила коммуникационные линии армии.

Это побудило Моро остаться на поле сражения, чтобы подобрать раненых и подготовиться либо к отступлению, либо к движению вперед, в зависимости от сведений, которые поступят. Он одержал победу. Самбро-Маасская армия уже переправилась через Регниц и, казалось, направлялась через Амберг на Регенсбург.

Она выиграла несколько переходов у эрцгерцога Карла, который, не успев в бою 11-го опрокинуть французскую армию и отбросить ее в ущелья гор Альб, не мог больше терять ни минуты, чтобы не оказаться в окружении. Ночью он начал отступать, считая соединение обеих французских армий совершившимся фактом и отказавшись от попыток ему воспрепятствовать. Вследствие этого он оставил левый берег Дуная, Верниц, Альтмголь и переправился обратно через Дунай и Лех. Кампания для австрийцев казалась проигранной.

В продолжение этого времени генерал Ферино с 23 батальонами и 17 эскадронами, третьей частью армии, пройдя через горы Шварцвальда, овладел Линдау и Брегенцом на Констанцском озере, где оставил семь батальонов и три эскадрона под командованием генерала Лаборда для наблюдения за выходами из Тироля, и двинулся через Штоках на Мемминген с 16 батальонами и 14 эскадронами. 13-го генерал Аббатучи, командовавший его авангардом, атаковал корпус Конде в Миндельгейме и уничтожил несколько его полков, затем присоединился к Рейнской армии и образовал ее левый фланг на реке Лех.

VIII

Генерал Моро несколько дней оставался на нересгеймском поле сражения. Наконец он двинулся на Донауверт, но возвратился к Гохштедту, не направив даже часть кавалерии на Альтмюль, чтобы попытаться войти в связь с Самбро-Маасской армией. Подобные колебания и бесцельные маневры ободрили эрцгерцога, он увидел, что еще сможет помешать соединению обеих армий, на что он перестал уже было надеяться.

Он оставил за Лехом генерала Латура с 30 батальонами, чтобы сдерживать и замедлять движение Рейнской армии, а сам с отрядом в 30 000 человек пехоты, кавалерии и артиллерии переправился через Дунай и двинулся по Нюрнбергскому шоссе. 22 августа он атаковал Бернадотта на его позиции перед Ноймарктом, преследовал его до Лауфа и Нюрнберга и отбросил на Форхгейм. Генерал Вартенслебен тотчас же перешел в наступление и переправился через Наб.

Самбро-Маасская армия отступила на Амберг и Зульцбах, но, атакованный на этой позиции с фронта Вартенслебеном, во фланг и с тыла – отрядом армии эрцгерцога Карла, ее главнокомандующий не захотел рискнуть на серьезное дело. Его отступление стало очень затруднительным; армия потеряла свою коммуникационную линию – шоссе из Лауфа в Нюрнберг. Армии пришлось маневрировать в горах и по едва проходимым для повозок дорогам; артиллерия и обозы ее пришли в плохое состояние.

Эти поспешные и беспорядочные переходы плохо повлияли на дисциплину в армии, которая пришла 26-го в Форхгейм, а левым флангом в Эберманнштадт, где она провела 28-е. Главнокомандующий намеревался провести несколько наступательных операций, но не смог этого выполнить вследствие быстроты движения эрцгерцога Карла и его наступательных демонстраций в тылах французской армии: противник уже направил одну дивизию на Бамберг, поднял тревогу в главной квартире, внес беспорядок в парки и в административно-хозяйственную часть, преградил дорогу из Бамберга в Швейнфурт, куда армия смогла прибыть только 31 августа, после трех дней форсированных маршей и пробивая себе дорогу штыками. В этом городе она остановилась на отдых, в котором так нуждалась.

Вюрцбург был занят генералом Готце, блокировавшим своей дивизией цитадель, где был заперт генерал Болемон, начальник артиллерии, с 8000 человек. Готце был поддержан дивизией Старая. Эрцгерцог с остальной армией был в одном переходе позади. Журдан воспользовался таким распылением армии противника и решил открыть себе дорогу на Вюрцбург.

2 сентября перед полуднем он выступил и на следующий день, 3-го, атаковал эрцгерцога Карла. Во время сражения прибыли Край и Вартенслебен и противопоставили ему 40 000 человек пехоты и 12 000 кавалерии. Французов было только 30 000 человек: они проиграли сражение. Дивизия Лефевра была оставлена ими в Швейнфурте.


Путь к империи

Путь к империи

Журдан отступил на Арнштейн и на реку Лан, куда прибыл 10 сентября; его войска изнемогали от усталости и были сильно деморализованы. Он расположил свою главную квартиру в Вецларе. С 22 августа ему пришлось драться против армии Вартенслебена и эрцгерцога, силою в 68 000 бойцов, у него же их было только 44 000. Прибыв на Лан, он соединился с Марсо и с дивизией в 10 000 человек, прибывшей из Голландии, после чего оказался численно сильнее своего противника.

В течение 15 дней он потерял все свои завоевания в Германии единственно благодаря маневрированию своего противника и проигрышу Вюрцбургского сражения. Но все еще могло быть поправлено. Все заставляло верить, что участь кампании должна измениться и что она окончится в нашу пользу.

Он хорошо сознавал, что ему нужно делать, но у него недоставало энергии и решительности. Он допустил упредить себя на Лане и отбросить за Рейн. Доблестный Марсо был убит в бою при Альтенкирхене. Клебер и Колло были отозваны из армии за неподчинение. Армия была разбросана: часть переправилась через Рейн, а дивизия Лефевра занимала дюссельдорфский лагерь.

Немного спустя Журдан оставил командование армией, но, как это ни странно и ни трудно объяснимо, Директория заменила его Бернонвиллем, человеком, едва способным вести батальон.

Эрцгерцог покинул берега Лана с 12 000 человек с целью двинуться против Рейнско-Мозельской армии, все еще находившейся в Баварии, оставив генерала Вернека с 50 000 человек наблюдать за Самбро-Маасской армией.

IX

23 августа, через 12 дней после Нересгеймского сражения, Рейнско-Мозельская армия переправилась наконец через Дунай и двинулась на Лех. Генерал Дезе с левым флангом армии прибыл к устью Леха, напротив Раина. Центр, под начальством Сен-Сира, был в Аугсбурге, а правый фланг, под командой Ферино, был напротив Ландсберга.

Генерал-лейтенант Латур, назначенный для обороны переправ через Лех, расположил три батальона в Ингольштадте, дивизию из восьми батальонов, с 20 эскадронами, напротив Раина – для обороны Нижнего Леха – и 15 батальонов на Фридбергских высотах напротив Аугсбурга. Корпус Конде образовал левый фланг напротив Ландсберга. 24-го генерал Ферино форсировал переправу у Гаунштедтена, Сен-Сир переправился по Лехгаузенскому броду перед Аугсбургом, и Дезе – по Лантвидскому броду.

Аугсбургские мосты были тотчас же приведены в исправность, и оказавший сильное сопротивление генерал Латур был отброшен с прекрасных фридбергских позиций. Он оставил победителю 17 пушек и 1500 пленных.

После переправы через Лех правый фланг французской армии передвинулся на Дахау, в трех лье от Мюнхена, расположив авангард под стенами этого города, центр – у Пфаффенгофена, левый фланг – у Гейденфельда и выслав наблюдательный отряд на Ингольштадт. Австрийский главнокомандующий перенес свою главную квартиру в Ландсхут на Изаре, где собрал главные силы армии.

Дивизия генерала Науендорфа силою в 8000 человек, которая была выделена эрцгерцогом для наблюдения за Дунаем после Амбергского сражения, занимала Абендсберг и прикрывала Регенсбург; корпус Конде занимал Мюнхен. В таком положении он выжидал несколько дней наступления французского генерала, но, видя, что тот не двигается, заподозрил, что тот переправился на левый берег Дуная для преследования эрцгерцога Карла.

Вследствие того 1 сентября он двинулся со всеми своими войсками несколькими колоннами на Гейзенфельд, атаковал французский левый фланг и дошел до реки Паар, но вскоре был оттеснен и узнал от пленных, что армия стоит, не двигаясь, и вся целиком находится на правом берегу Дуная. Тогда он возвратился на свои позиции. В этом бою потери с обеих сторон были равные, противник оставил французам одну гаубицу.

7 сентября генерал Моро без всякого плана решил двинуться вперед. 9-го левый фланг направился в Нейштадт, примыкая к Дунаю, напротив Абендсберга, центр – на Майнбург и правый фланг – на Мосбург. Мюнхен и Фрейзинг были заняты французами, но противник стоял по левому берегу Изара. Моро встретил мало препятствий при этом движении. Он захватил 500–600 пленных.

Противник ждал, что Моро направится на Регенсбург, но 8-го и 9-го тот не двигался, а 10-го начал отходить на свои прежние позиции и отрядил генерала Дезе с 12 000 человек на розыски Самбро-Маасской армии, находившейся к этому времени в 80 с лишним лье от него. Дезе в ночь с 11-го на 12-е переправился через Дунай в Нейбурге и 12-го прибыл в Эйхштет, откуда 14-го выдвинулся на Гейдек, на полпути к Нюрнбергу.

Там он узнал все подробности о событиях, происшедших за долгое время, и об оттеснении Самбро-Маасской армии на Рейн. Он пошел назад и 16-го присоединился к армии на Дунае. Между тем генерал Латур, узнав про движение Дезе, направился вперед и завязал малозначительные бои на всем фронте, но, получив сведения о слабости отряда Дезе и о превосходящих силах, оставшихся на правом берегу Дуная, он стал действовать с осмотрительностью.

Покинув Рейн, эрцгерцог оставил в крепостях: в Майнце – 15 000 человек пехоты и 1200 кавалерии, в Эренбрейтенштейне – 3000 человек пехоты, в Мангейме – 8000 человек пехоты и 300 кавалерии и в Филиппсбурге – 2500 человек пехоты и 300 кавалерии. Журдан оставил на реке Майн дивизии Марсо, Понсе, Боннара – 26 000 человек – для блокады Майнца и Эренбрейтенштейна.

Но против Мангейма и Филиппсбурга Моро оставил только подвижную колонну в 2800 человек пехоты, кавалерии и артиллерии, под командованием бригадного генерала Шерба, которую он выделил из гарнизона Ландау. Эрцгерцог тотчас же по своем прибытии на Лан приказал генералу Петрашу оттянуть девять батальонов из гарнизонов Мангейма и Филиппсбурга, атаковать генерала Шерба и захватить кельские и гюнингенские предмостные укрепления.

Генерал Шерб был все еще в Брухзале. Вовремя узнав о событиях от перебежчиков, он 13 сентября перешел в отступление и отошел на Кель, еще полностью не восстановленный. Петраш последовал за ним и 18-го атаковал с вчетверо большими силами, но потерпел неудачу и потерял много людей. Этим успехом французы отчасти обязаны усердию, проявленному Страсбургской национальной гвардией.

Моро был сильно встревожен боем, чуть не помешавшим его отступлению. Он почувствовал необходимость приблизиться к Рейну и начал свое отступление. Он переправился обратно через Лех в тот же самый день, когда Журдан перешел обратно за Рейн. 20-го он занял позицию за Шмуттером, 21-го – за Минделем, 22-го – за Гюнцем. Он двигался тремя колоннами: Ферино командовал левой колонной, Сен-Сир – центральной и Дезе – правой, считая по направлению отхода.

Генерал Шрелих следовал за Ферино, Латур – за Сен-Сиром, генерал Науендорф шел по левому берегу Дуная, на одной линии с Дезе. Крепость Ульм, не имевшая никакого гарнизона, была, к счастью, занята отрядом Монришара на 24 часа раньше, чем генерал Науендорф подошел к ней. 24-го французская армия заняла позицию на Иллере, причем Ферино опирался на Мемминген и Дезе – на Ульм. 25-го, 26-го и 27-го она продолжала свое отступление.

Дезе, следуя по левому берегу Дуная, направился на Эинген. Через 6 часов после того, как он покинул Ульм, туда вошли австрийцы. 27-го армия прибыла на Федер-Зее. Там она узнала, что генерал Петраш занял все проходы Шварцвальда, а шварцвальдские города захвачены восставшими крестьянами. 28-го генерал Латур атаковал по всему фронту, но был повсюду отражен. Генерал Науендорф, до тех пор составлявший со своими войсками правый фланг австрийской армии, покинул этот участок фронта, двинулся на Тюбинген и соединился с Петрашем на ротвейльской позиции, заняв, таким образом, крупными силами долины Кинцига и Ренха, в то время как эрцгерцог Карл с корпусом в 12 000 человек прибыл в селение Ренхен, выслав разъезды на Кинциг, около Келя. Генерал Латур, ослабленный вследствие этого, имел не более 25 000 человек и оказался под ударом.

Однако он стоял лагерем в Швейнгаузене, и ему казалось, что нечего было опасаться. Генерал Моро чувствовал необходимость удалить его, чтобы получить возможность форсировать ущелья. 2 октября он энергично атаковал его в Биберахе. Австрийцы, пытавшиеся оказать сопротивление, были подавлены численным превосходством французов и обратились в бегство, оставив в руках победителя два знамени, несколько пушек и 4000–5000 пленных.


Путь к империи

X

После этого сражения Моро продолжал отступление. Обозы, громоздкие вещи, раненые были направлены через шварцвальдские города на Гюнинген с прикрытием, достаточным, чтобы обеспечить их проход. Правый фланг атаковал ущелья и овладел селениями Ротвейль и Виллинген 10 октября. Сделав поворот на 180 градусов, он двинулся к ущельям Валь-Данфер. 12-го во Фрейбург – в долину Рейна – прибыл Сен-Сир. Армия потратила 13-е, 14-е и 15-е для перехода через это ужасное ущелье. Она заняла позицию за небольшой речкой Эльц, прикрывая Фрейбург.

Между тем эрцгерцог Карл прибыл в Эттенгейм, где к нему один за другим присоединились: 15 октября – Петраш, 18-го – Науендорф, 20-го – Латур. Корпуса Конде и Фрелиха следовали за французской армией через ущелья Валь-Данфер и шварцвальдские города. Таким образом, к 15-му французы оказались в сборе, их пути сообщения с Францией шли через мосты альт-брейзахский и гюнингенский. Моральное состояние и материальная часть войск улучшились, тем не менее они остались в бездействии.

18-го противник двинулся на них с 36 000 человек, примыкая правым флангом, под командованием Петраша, к Рейну, имея центр под командованием Вартенслебена и левый фланг под командованием Латура. Бились упорно, с равными потерями и равным успехом. Так как Фрелих и корпус Конде вошли в Вальдкирх по долине Шварцвальда, то главнокомандующий счел нужным приблизиться к Фрейбургу, отведя свой правый фланг, но все время прикрывая этот город и Ней-Брейзах. 21-го Дезе переправился через Рейн в Ней-Брейзахе и спустился по левому берегу к Страсбургу.

Армия очистила Фрейбург и заняла позицию, опираясь правым флангом на Кандерн, левым примыкая к Рейну в Шлиенгене. 23-го она была атакована. Ослабленная выделением корпуса Дезе, она значительно уступала в численности противнику, но, занимая прекрасную позицию, обороняла ее, а 26-го, немного потрепанная, переправилась обратно за Рейн по гюнингенскому мосту. Ферино остался на Верхнем Рейне, а остальная армия двинулась на Страсбург.

Таким образом, ведя войну в Германии в течение четырех месяцев, обезоружив и заставив отделиться от императора маркграфа Баденского, герцога Вюртембергского и курфюрста Баварского, заключив с ними перемирие и наложив контрибуции, которые не успела собрать, одержав несколько побед и не потерпев значительных поражений, французская армия отошла обратно за Рейн. На правом берегу у нее остались только крепость Дюссельдорф и предмостные укрепления – кельское и гюнингенское.

XI

Дюссельдорф, лежавший далеко к северу, не привлек к себе внимания австрийцев; но крепость Кель и гюнингенское предмостное укрепление позволяли части армии зимовать на левом берегу Рейна и тревожить Германию. Австрийцы решили овладеть ими. 28 октября 40 000 человек обложили их и перед Келем возвели контрвалационные линии.

Они состояли из 15 редутов, примыкавших справа и слева к Рейну, связанных между собой окопами, имевшими почти 3500 туазов протяжения и целиком охватывавшими на правом берегу всю систему укреплений Келя. Со своей стороны и французы работали с таким же напряжением, чтобы возвести палисады, вооружить форт и выдвинутые выше и ниже по Рейну флеши[42], установить батареи по всему левому берегу, и прочно закрепились на всех островах, особенно на островах Эрлен-Рейн и Туффю[43].

Перед этим последним, в 1500 туазах от Келя, они соорудили равелин в виде предмостного укрепления. Расстояние от этого равелина до Кинцига было 1000 туазов. Перпендикулярно к Рейну ими были построены укрепленный лагерь периметром в 1000 туазов и предмостное укрепление на острове Эрлен-Рейн. Расстояние от Келя до устья Кинцига, вниз по Рейну, – 500 туазов. Эти укрепления охранялись 16 батальонами, сменяемыми через каждые 24 часа.

Несмотря на такие устрашающие приготовления к обороне, эрцгерцог Карл упорствовал в осаде крепости, которую он мог блокировать только с одного берега и не мог отрезать от Страсбурга и всей Франции. 21 ноября он заложил траншею против кинцигских укреплений. 22 ноября на рассвете Дезе сделал вылазку из кельского укрепленного лагеря во главе 16 000 человек пехоты и 3000 кавалерии. Он прорвал контрвалационные линии и овладел селением Зюнтгейм, расположенным в одном лье от Рейна в тылу у противника.

Но у него были слишком незначительные силы; он был вынужден отойти в свои укрепления, разрушив несколько редутов контрвалационной линии, заклепав 15 пушек, шесть захватив с собой и взяв 1500 пленных. 28 ноября противник сразу открыл огонь всеми своими батареями. Рытье траншеи против укреплений Кинцига было предпринято как ложная атака.

Главную же атаку повели на равелин впереди острова Туффю и против острова Эрлен-Рейн. План противника состоял в разрушении мостов на Рейне. 6 декабря противник овладел островом Туффю и равелином. 9 декабря он овладел всей внешней линией окопов и расположился в старой кельской церкви. 18-го он овладел правым флангом французских окопов и редутом Тру-де-Лу, 3 января – всем островом Эрлен-Рейн, 6-го атаковал флешь, выше по Рейну, разрушив мосты, и 10 января вошел в Кель, который капитулировал.

Французы очистили этот форт и перевезли все на страсбургский берег. Потери с той и другой сторон были очень значительны и расход боевых припасов громадный. Французская артиллерия имела превосходство вследствие огромного числа батарей, которые ею были построены на левом берегу. Заморозки в ноябре, декабре и январе причинили много страданий обеим армиям.

В продолжение этого времени князь Фюрстенберг стоял против Гюнингена с 13 батальонами. Правый фланг Рейнской армии под начальством Ферино остался в этой крепости. Генерал Аббатучи был назначен комендантом предмостного укрепления, и, пока противник готовился к осаде данного укрепления, этот молодой офицер не забывал ни о чем из того, что требуется для ведения самой упорной обороны.

Батареи противника были готовы 25 ноября и начали ожесточенный обстрел предмостного укрепления. 29-го мост был разрушен. 30 ноября австрийцы пошли на штурм с 6000 человек. Бой был сильным и упорным. Противник был отражен, оставив треть людей на поле сражения и в плену. Молодой Аббатучи, 24-летний генерал, подававший самые блестящие надежды, провел вылазку во главе гарнизона, чтобы выгнать австрийцев из люнета[44], где они хотели окопаться.

Это ему удалось, но он был смертельно ранен. Результатом этого штурма было прекращение осады. Но 19 января 1797 года, после взятия Келя, противник вновь заложил траншею, и 19 февраля гарнизон капитулировал и ушел за Рейн.

Успех обеих этих операций позволил эрцгерцогу Карлу расположиться на зимних квартирах вдоль левого берега, в Брисгау и баденских областях, и выделить сильные подкрепления в армию, собиравшуюся за Пьяве, командование над которой он принял в феврале. Она должна была отомстить за Болье, за Вурмзера, за Альвинци и вновь завоевать Мантую, Ломбардию и Италию.

XII

Первое замечание (о плане кампании)

Плохой исход этой кампании следует приписать операционному плану, принятому правительством. Целью вторжения в Германию было:

1) произвести диверсию, которая помешала бы Венскому кабинету выделять новые отряды из Рейнских армий для посылки подкреплений в свою Итальянскую армию;

2) отделить государей Германского союза от императора, подчинить государей Бадена, Вюртемберга и Баварии, привлечь к участию в Прусской конфедерации нейтральных государств Саксонию и тех владетельных князей Севера, которые в нее еще не вошли;

3) поддерживать войну в Германии, извлечь из нее контрибуции и набрать лошадей в целях реорганизации пехоты, кавалерии и артиллерии; ресурсы же республики употребить на создание резервной армии;

4) овладеть крепостями Эренбрейтенштейн, Майнц, Мангейм и Филиппсбург для обеспечения границ по Рейну и высвободить для окончания этой и для ведения следующих кампаний войска, занятые блокадой указанных крепостей;

5) обезопасить зимние квартиры французских армий в Германии и прикрывающие их позиции, овладев Ингольштадтом и Ульмом, чтобы появилась возможность, после взятия Мантуи, весной 1797 года атаковать наследственные владения императора одновременно со стороны Италии и Германии.

Для этого нужно было сделать две вещи: 1) установить тесную блокаду крепостей Эренбрейтенштейн и Филиппсбург, осадить Майнц и Мангейм; 2) прикрывать осады и блокады сильной армией, которая перенесла бы войну внутрь Германии и угрожала бы наследственным владениям императора. Эту сильную армию следовало составить из четырех корпусов, каждый в составе трех пехотных дивизий, нескольких конноегерских и гусарских бригад и из резерва тяжелой кавалерии. Численность этой армии должна была составить 140 000–150 000 человек.

Обсервационную армию на Рейне следовало составить из трех корпусов, в которые включить семь пехотных дивизий и несколько кавалерийских бригад, всего 60 000 человек. Первый ее корпус, силой в две дивизии, должен был охранять Голландию и Дюссельдорф и блокировать Эренбрейтенштейн.

Второй корпус, силой в три дивизии, должен был осаждать Майнц. Третьим корпусом, из двух дивизий, нужно было блокировать Филиппсбург и Мангейм, охранять Кель и гюнингенское предмостное укрепление. Общая численность обеих армий должна была составить 200 000–210 000 человек.

Эти войска уже существовали: в армиях Рейнской и Самбро-Маасской в начале кампании имелось 160 000 человек, в Голландской армии – 30 000 человек, и 20 000 человек можно было подтянуть из Вандеи и из Внутренней Франции, где в них не было необходимости. В общем составилось бы 210 000 человек.

Траншею перед Майнцем нужно было заложить на другой же день после того, как блокировали крепость. Июня, июля, августа и сентября было достаточно, чтобы ее взять. Было даже возможно с тем же осадным парком выгадать время для взятия еще и Мангейма. Крепости Эренбрейтенштейн и Филиппсбург не смогли бы устоять перед девятимесячной блокадой и капитулировали бы в течение зимы.

Сосредоточение войск в большую общую армию следовало бы осуществить под стенами Страсбурга по левому берегу Рейна в течение февраля, марта и апреля путем замаскированных передвижений. Можно было возлагать большие надежды на столь значительную армию, которой надлежало переправиться через Рейн врасплох и быстро двинуться вперед по всем направлениям, подавляя войска, разбросанные для обороны реки. Армии противника покинули бы Рейн и сосредоточились на Дунае.

Французская армия заняла бы Ульм. Из этого пункта как операционного центра она могла бы маневрировать в Вюртемберге на Верниц, Лех и в Баварии, имея только одну операционную линию, – на Кель, Ней-Брейзах и Гюнинген. Она все подавляла бы своей массой. На зимних квартирах ей следовало бы стать на границах австрийской монархии, подчинив и обезоружив государей Германского союза.

План кампаний, принятый в Париже, был составлен в противоположном духе: 1) крепости не были ни блокированы, ни осаждены, за ними только велось наблюдение издали; 2) две армии под начальством двух главнокомандующих, независимых один от другого, вступили в Германию по двум взаимно противоположным операционным линиям. Они шли наугад, без взаимодействия, без коммуникаций, и были отброшены, не будучи разбиты в настоящем сражении.

Это произошло от господствовавших тогда в военном искусстве ошибочных взглядов. Было замечено, что в кампании 1794 года, когда противник владел крепостями Конде, Валансьенн, Ландреси и Кенуа, французы потерпели неудачу в ряде прямых атак на центр и добились успехов только тогда, когда они разделили свои войска на две армии: Северную и Самбро-Маасскую, направив одну – армию Пишегрю – на правый фланг противника через Менен вдоль моря, а другую – армию Журдана – на левый фланг по Самбре. Результатом этого операционного плана было завоевание названных крепостей и Бельгии. Противник был отброшен за Рур и Рейн, а немного спустя капитулировали одна за другой и фландрские крепости.

Но принципы, выведенные из этих наблюдений, были ошибочны. Успехи кампании 1794 года не только не могут быть отнесены на счет плана кампании, наоборот, они были одержаны, несмотря на ошибочность этого плана, единственно по причине громадного численного превосходства войск, которые были выставлены республикой на этой границе. Хотя они и были разделены на две отдельные армии, но каждая из этих армий была по численности почти равна всей австрийской.

В сражении под Флерюсом генерал Клерфайт имел армию такой же силы, как армия Журдана, но армия Журдана была только частью войск, которые Франция имела на севере, Клерфайт же сосредоточил большую часть своих сил. Если бы он разыграл сражение основательно и оказался победителем, то затем разбил бы Пишегрю, и, несмотря на большое число батальонов, французы были бы побеждены вследствие ошибочности их плана.

Если бы вместо двух армий – одной на правом, а другой на левом берегу, – вся французская армия была бы сосредоточена на Самбре, среди флерюсских полей, выставив обсервационный корпус в направлении на Дюнкерк, то армия Журдана, вдвое сильнейшая, чем армия Клерфайта, не встретила бы отпора и, подобно горному потоку, обрушилась бы на левый фланг противника, отрезав ему отступление к Рейну. У нее был бы успех верный и решительный.

Но неудобства, являющиеся следствием таких принципов ведения войны, делаются значительно более опасными при вторжении в неприятельскую страну. Обе французские северные армии в 1794 году опирались своими флангами: первая – на крепости Шарлемон, Живе и Филиппвилль, вторая – на крепость Дюнкерк и на море. Другие их фланговые группы все время опирались на крепости или примыкали к участкам французской территории.

Сообщение между обеими армиями затруднялось, так как противник находился между ними, но оно все время поддерживалось немного позади фронта. В кампанию 1796 года левый фланг, правый фланг и тылы обеих армий в одинаковой степени висели в воздухе. Во Фландрии каждые 24 часа обе армии согласовывали свои действия в соответствии с приказаниями из Парижа.

В 1796 году управлять из центра стало совершенно невозможно, и все должно было исходить от одного главнокомандующего, а их было два. Следовательно, приходится признать, что ошибочные принципы плана кампании в 1794 году помешали французам добиться решительного успеха, а в 1796 году они были причиной больших потерь и поражений Самбро-Маасской и Рейнско-Мозельской армий.

Республика хотела мира и границы по Рейну. Не было возможности требовать этой границы, пока противник занимал Майнц. Следовало осадить Майнц. Осада была тем менее опасна, что эта крепость лежит на левом берегу.

Армия, двигающаяся на завоевание страны, имеет оба свои крыла примкнутыми к нейтральным странам или к большим естественным преградам, будь то большие реки или горные цепи, или же имеет примкнутым только одно крыло, а иногда и ни одного. В первом случае ей необходимо следить преимущественно только за тем, чтоб ее не прервали с фронта. Во втором случае она должна опираться на обеспеченный фланг.

В третьем случае она должна заставить свои корпуса прочно опираться на собственный центр и никогда не разделяться. Если трудно победить, имея два фланга открытыми, то эта трудность удваивается, если их четыре, утраивается, если их шесть, учетверяется, если их восемь, то есть если армия разделяется на два, три или четыре отдельных корпуса. Операционная линия армии в первом случае может опираться на правый или левый фланг; это безразлично.

Во втором случае она должна опираться на обеспеченный фланг. В третьем случае она должна быть перпендикулярна середине фронта движения армии. Во всех случаях нужно через каждые пять или шесть переходов иметь на операционной линии крепость или укрепленную позицию для сосредоточения складов продовольствия и боеприпасов, для организации обозов и устройства в этих местах обменных пунктов, укорачивающих операционную линию.

Ульм является первой естественной базой вторжения в Германию. Эта крепость, лежащая на Дунае, дает тому, кто ее займет, легкую возможность маневрировать на обоих берегах. Это наиболее удобный пункт для устройства основных складов на самой большой реке Европы, реке, омывающей стены Ингольштадта, Регенсбурга, Пассау и Вены. Со стороны Франции эта крепость лежит у выхода из Шварцвальда.

Второе замечание (Журдан)

1. В начале кампании главнокомандующий Самбро-Маасской армией маневрировал сразу на обоих берегах Рейна, имея левый фланг отделенным этой рекой от центра и правого фланга. Если бы 7 июня Клебер в Альтенкирхене был атакован 30 000 человек, а не 15 000, как это было на самом деле, он был бы поставлен в тяжелое положение. 1 июня следовало всю армию сосредоточить в Дюссельдорфе и двинуться на реки Зиг, Лан, Майн, занять здесь хорошую позицию на высотах, окопаться и ждать тут, пока Рейнская армия не переправится на правый берег Рейна.

2. Прибытие эрцгерцога с частью своих войск на Лан не вынуждало генерала Журдана расчленять собственную армию. Он мог сначала держаться на Лане, укрепившись на хорошей позиции, а если уж решился приблизиться к своим складам, то должен был сделать это, собрав свою армию в кулак на правом берегу Рейна; такое поведение произвело бы впечатление на противника, последний не решился бы ослабить перед лицом его армии свои силы, выделив 24 батальона для борьбы с Рейнско-Мозельской армией.

3. В первых числах июля Самбро-Маасская армия двинулась вперед. Переправа через реку, произведенная Рейнской армией в Келе, заставила эрцгерцога двинуться на Верхний Рейн. Он оставил Вартенслебену только 36 000 человек. Этот отряд следовало разгромить. Но по правилам того времени предписывалось двигаться по всем дорогам, как для облавы. Так как за неприятельским арьергардом следовали только с равными последнему силами и притом без обхода правого и левого флангов, без прорыва в центре, он никогда не попадал в тяжелое положение. Он причинял столько же вреда, сколько наносилось ему самому.

4. От Майна главнокомандующий Самбро-Маасской армией двинулся на Швейнфурт и Бамберг, примыкая своим левым флангом к горам Саксонии, которая только что присоединилась к Прусскому нейтралитету и войска которой из-за этого покинули австрийскую армию, имея свой правый фланг открытым.

Вследствие такого направления он увеличивал расстояние, отделяющее его армию от Рейнской, потому что удалялся от Дуная в тот момент, когда Рейнская армия переправлялась на правый берег этой реки. Обе армии действовали обратно тому, что они должны были делать. Одна армия опиралась на свой левый фланг, другая – на свой правый, тогда как первая должна была опираться на свой правый фланг, а вторая – на свой левый, чтобы произошло их соединение в компактную массу.

5. Самбро-Маасская армия, переправившись через Регниц в Бамберге 8 августа, двинулась на Нюрнберг и Лауф и оттуда, сделав поворот налево, направилась на реку Наб через Зульцбах и Амберг, подставляя при этом на протяжении в 30 лье свой правый фланг под удар со стороны выходов из Богемии, а левый фланг – со стороны дунайских переправ, которые были в руках противника, потому что он еще занимал Баварию, правый берег Леха и левый берег Верница.

Таким образом, она тянулась колонной в 30 лье длиной, окруженная со всех сторон противником. Таким образом, если переход в 50 лье, от Франкфурта к Бамбергу, противоречил цели, которую она должна была преследовать, – соединению обеих армий, то переход от Бамберга в Амберг был безрассудством и явно ставил на карту участь всей армии. Эта часть Баварии на правом берегу Регница является страной ущелий, образуемых первыми отрогами Богемских гор, страной бесплодной, трудно проходимой, имеющей только один путь сообщения – шоссе из Нюрнберга в Амберг.

Для прикрытия этого шоссе Журдан выслал в Ноймаркт, находившийся в 10 лье, дивизию Бернадотта, чтобы угрожать Регенсбургу. Самбро-Маасская армия должна была из Франкфурта, следуя по левому берегу Майна, двинуться на Мергентгейм, обеспечить свой правый фланг соединением с левым флангом Рейнской армии и тогда, сделав полный поворот своим правым флангом, произвести захождение левым флангом в направлении на Регенсбург.

По прибытии в Вюрцбург у армии было еще время двинуться по прямой на Нюрнберг. По прибытии в Нюрнберг ее главнокомандующему следовало идти по дороге на Ноймаркт и приблизиться к Регенсбургу. В случае необходимости отступления на левый берег Рейна он всегда смог бы осуществить его, поднимаясь вверх по Регницу, а отнюдь не спускаясь вниз по этой реке.

6. Главнокомандующий Самбро-Маасской армией одновременно узнал, что эрцгерцог Карл движется ему навстречу, уже разбил Бернадотта и овладел Лауфом и Нюрнбергом и что все коммуникации его армии перерезаны. Это именно и значит, что его операционная линия была плоха и что он маневрировал вопреки всем правилам ведения войны.

7. Но раз Бернадотт был разбит, что мог сделать главнокомандующий, попав в то ложное положение, в каком он находился? Он должен был форсировать переправу через Наб до прибытия эрцгерцога к Амбергу и двинуться на Регенсбург, от которого был удален только на несколько лье, и здесь провести соединение с Рейнской армией.

Первое же энергичное движение заставило бы эрцгерцога Карла сосредоточить свои силы, отозвать назад все выделенные отряды, что сразу бы прояснило обстановку и рассеяло эту мнимую бурю, сила которой все возрастала, потому что французский генерал все время уступал ей. Австрийцы очень искусны в распространении ложных слухов и в создании ошибочных представлений у населения. Они являются большими мастерами сеять тревогу в тылах армии, но стоит обнажить меч Рено[45], как чары волшебства тотчас же рассеиваются.

8. 1) В Вюрцбургском сражении Журдан совсем некстати оставил четверть своих сил у Швейнфурта; добавление дивизии Лефевра могло бы дать ему победу. 2) Если бы Лефевр выступил из этого города в 2 часа утра 2 сентября, то прибыл бы на поле сражения в 10 часов и, бросившись сразу в атаку, смог бы разгромить 20 батальонов Готце и Старая, овладеть Вюрцбургом и там соединиться с Марсо. Эрцгерцог очень неумело разбросал свои силы.

Он смог их собрать лишь в день боя, 3 сентября, с большим опозданием, но Журдан, прибыв к полудню 2-го, дал эрцгерцогу 18 часов на сбор армии. 3-го, в 9 часов утра, у эрцгерцога в боевой линии было уже 45 000 человек. 3) Журдан занял втрое большее, чем следовало, поле сражения. Ему пришлось поневоле растянуться в одну линию: как бы ни были неустрашимы его войска, их линия не могла не быть прорвана.


Путь к империи

9. 1) Лан от Кобленца до Гиссена течет на протяжении 24 лье. Он протекает в 30 лье от Дюссельдорфа. Если бы Журдан сосредоточил все дивизии на своем крайнем левом фланге, в Венцларе, он разбил бы и отбросил своего противника на Майн, а вскоре за этим – на Дунай. После соединения с корпусом Марсо и дивизией из Голландии у него было большое превосходство в силах. Он сам объявил об этом замысле, но время, которое надлежало затратить на его выполнение, он потерял на проектирование.

Армия у него растянулась кордоном вдоль Лана. Кордон этот и прорвали в направлении на Лимбург вследствие отступления корпуса Марсо. Главнокомандующий тогда поспешно отвел свои колонны на Альтенкирхен. 2) Там у него было еще время возобновить наступление и все исправить, но не хватило решимости. 3) Когда он приказал отступить, следовало отходить – раз уж он считал это необходимым – по крайней мере до дюссельдорфского укрепленного лагеря всей армией сосредоточенно.

Пока армия стояла сосредоточенной массой на правом берегу Рейна, эрцгерцог не мог ослаблять себя, потому что каждую минуту ему грозила опасность наступательного движения столь сильной армии. Но все было потеряно, когда Журдан в Альтенкирхене расчленил свою армию и один только левый фланг ее продолжал движение к Дюссельдорфу, остальная же часть армии переправилась обратно через Рейн.

Как будто левому берегу и Гундсрюку что-то угрожало! Не против него, а против Рейнско-Мозельской армии, бывшей еще в сердце Германии, собирался идти эрцгерцог. А эту армию оставили тогда без поддержки.

10. Образ действий Самбро-Маасской армии, усиленной войсками из Голландии в течение октября, ноября, декабря и января, необъясним. Но она была под командованием такого странного генерала (Бернонвилля), что ничему не следует удивляться. Между тем Гош мало что сделал на побережье, а Клебер, сидя в Шайо, равно ничего.

Он был в немилости. Вот когда представился случай забыть его провинности, если они у него были, и использовать его таланты и патриотизм. Если бы тогда Самбро-Маасскую армию вверили Гошу, он еще спас бы кампанию. Генерал Журдан был очень храбр в день боя, перед лицом врага и под огнем, но он не обладал смелостью мысли в ночной тиши, перед боем. У него не было недостатка в умственных способностях, но он был нерешителен и держался самых ошибочных принципов ведения войны.

Третье замечание (Моро)

1. Переправа через Рейн произошла 24 июня. Ее следовало провести с 1-го по 4-е этого месяца, в то время когда Самбро-Маасская армия начинала свое движение. 24 июня, в день переправы, первые части войск прибыли на правый берег в 3 часа утра. Мост следовало закончить в полдень – тогда армию можно было бы переправить и построить в боевом порядке на правом берегу 25-го перед рассветом.

Мост был готов только 25-го к полудню, с опозданием на 24 часа. Переправа через реки, подобные Рейну, является одной из тех трудных операций, при которых не следует подставлять войска под возможный удар в течение продолжительного срока без обеспечения их коммуникаций.

2. 26-го Рейнская армия имела только 40 000 человек на правом берегу; Сен-Сир с 20 000 человек оставался в Пфальце на левом берегу, а Лаборд с 10 000 человек – на Верхнем Рейне. Три корпуса и резерв, составлявшие всю армию, силой в 70 000 человек, должны были 26-го, самое позднее в полдень, быть на правом берегу и находиться на марше, чтобы захватить врасплох и разгромить разбросанные вдоль реки неприятельские дивизии. 27 июня армии следовало войти в Раштадт, 30-го – в Пфорцгейм, изолировав Филиппсбург,

Мангейм и отрезав противника от Неккара, которого ей следовало достигнуть с 1 по 4 июля. Ее главнокомандующий выиграл бы тогда 15 дней, избежал бы многих мелких боев, вместо них одержал бы несколько блестящих побед, еще более ослабив своего противника, настолько уступавшего ему тогда по силе, – прежде чем эрцгерцог Карл успел бы вернуться сюда с берегов Лана.

Нерешительность французского главнокомандующего дала время неприятелю сосредоточить к 9 июля свою армию у Эттлингена, в трех переходах от Келя, спустя 13 дней после переправы через Рейн. Как мог французский главнокомандующий опасаться за территорию республики, предприняв наступление с 70 000 человек?

3. После переправы через Рейн, не произведя еще соединения с Самбро-Маасской армией, этот главнокомандующий выделяет свой правый фланг в 20 000 человек – почти треть своей армии – под начальством Ферино, который поднимается вверх по течению Рейна, совершает переход через Шварцвальд и направляется к Констанцскому озеру, в то время как центр и левый фланг направляются на Неккар. Армия оказывается, таким образом, разделенной на две части Вюртембергскими Альпами, горами Шварцвальда и Дунаем, тогда как генерал Старай, действующий против Ферино, после борьбы за выходы из Шварцвальдских гор, наоборот, сосредоточил свои силы на Неккаре и примкнул к левому флангу эрцгерцога Карла.

Остальные две трети Рейнской армии прибыли на Неккар в составе 50 000 человек. Перед ними оказалась большая часть неприятельской армии. Журдан на Майне и Ферино на Констанцком озере имели в головных частях лишь весьма незначительные силы. Таким образом, в этом марше-маневре французы образовали три отдельных соединения, не имевших между собой никакой связи, с тремя различными операционными линиями и шестью флангами, из которых пять было открытых. Так как фланги являются слабейшими участками, их нужно прикрывать, а когда этого сделать нельзя, то их следует иметь возможно меньше.

4. Марш армии от Рейна на Штутгарт через Вюртембергские Альпы соответствует духу этой войны, но главнокомандующий должен был распорядиться занять Ульм – крепость настолько важную, что без обладания ею невозможно вести войну в бассейне Дуная, простирающемся от гор Тироля и Швейцарии до гор Тюрингии и Саксонии.

Он должен был упереть свой правый фланг в Дунай; тогда по прибытии в Нересгейм фланг не оказался бы открытым. Но, хотя и обойденный в Нересгеймском сражении справа и слева и не имевший никакой опоры в центре, главнокомандующий поддержал честь французского оружия и выказал хладнокровие и выдержку.

5. После Нересгеймского сражения он должен был быстро двинуться на Верниц и Альтмюль, соединиться с Журданом, расположить свою главную квартиру в Регенсбурге, укрепить этот пункт, самый важный для него после Ульма, и маневрировать на обоих берегах. Соединение обеих армий можно было бы провести 15–16 августа, и успех кампании был бы обеспечен. Вместо этого он сделал все, чего мог желать противник.

Он 12 дней бездействовал в самый решающий момент кампании, наконец решился переправиться через Дунай и Лех, а после этого снова бездействовал 16 дней. Казалось, он не знал, что слева от него существует французская армия. Только 10 сентября, спустя месяц после Нересгеймского сражения, когда Самбро-Маасская армия была уже на Лане, в 80 лье от него, он решился послать дивизию Дезе на левый берег Дуная с целью получения известий о Журдане.

19 сентября он начал отступать и переправился обратно через Лех. Тогда Самбро-Маасская армия вышла из боя на левом берегу Рейна, и перед ним оказались все силы противника. Таким образом, он оставался 32 дня лицом к лицу с генералом Латуром, имевшим в два раза меньшие силы, не пытаясь нанести ему урон, дать бой и разгромить; наоборот, он не причинил ему никакого вреда.

Единственным важным событием этой кампании является Биберахское сражение, вызванное необходимостью обеспечить отступление, – сражение, которое имело бы более значительные результаты, если бы на следующий день армия продолжала действовать, преследуя генерала Латура частью своих сил, а оставшимися силами маневрируя, с целью вновь открыть проходы в горах Шварцвальда.

Именно в этом отступлении почувствовалось значение Ульма как ключа Дуная.

6. По прибытии 14 октября во Фрейбург и Альт-Брейзах можно было принять одно из двух решений: переправиться через Рейн в тот же самый день и дать армии отдых, для того чтобы установить контакт с Самбро-Маасской армией, или двинуться немедля против эрцгерцога Карла, чтобы воспользоваться моментом, когда у него было мало сил, и отбросить его за Ренх и Мург, помешав соединению его с Латуром; в этом случае можно было бы удержаться Бадене и Брисгау.

Вместо этого Моро остался на позиции у Фрейбурга, позволив эрцгерцогу Карлу сосредоточить все свои части. И что является еще более странным, Журдан, отослав треть своей армии под начальством генерала Дезе на левый берег Рейна, еще упорнее застыл в нерешительности, обрекая две остальные трети на полный разгром. Это была существенная ошибка. Армия вернулась во Францию в беспорядке, имея вид побежденной и побитой, – вид, какого она не имела до 20 октября, гордая биберахскими успехами, и какого у нее вовсе не было бы, возвратись она раньше.

7. Особенностью этой кампании является то, что французские генералы, несмотря на их ошибки, не понесли существенных потерь и у них постоянно была возможность все поправить. Моро после Биберахского сражения был еще распорядителем судеб кампании. Ему было достаточно для этого двинуться на Ротвейль, разгромить Петраша и Науендорфа, имевших оба вместе не больше 15 000 человек, а после этого направиться против эрцгерцога, находившегося в устье Ренха с менее чем 9000 человек.

Даже 15 октября, по прибытии в долину Рейна, Моро мог еще все поправить. Быстро поднявшись к Келю, он отбросил бы эрцгерцога с Ренха и помешал бы его соединению с корпусами Науендорфа и Латура. Восстановив сообщения с Самбро-Маасской армией, он неизбежно побудил бы ее вновь перейти в наступление.

Наконец, он мог еще все поправить даже во время осады его предмостных укреплений. Если бы он вышел через кельский укрепленный лагерь с 50 000 человек, он разгромил бы осадную армию генерала Латура, имевшего самое большее 35 000 человек, и успел бы еще стать на зимние квартиры по Дунаю.

Четвертое замечание (эрцгерцог Карл)

1. Французские и австрийские армии были численно равны, но у эрцгерцога имелось на 20 000 человек больше кавалерии. Это преимущество было бы решающим у другого народа, но немцы не умеют пользоваться своей кавалерией, боятся подставить ее под удар и дорожат ею больше, чем она того заслуживает. Конная артиллерия является дополнением кавалерии. 20 000 всадников и 120 орудий легкой конной артиллерии равняются 60 000 человек пехоты, имеющей 120 орудий.

Трудно определить, кто из них имел бы превосходство в странах с обширными равнинами, как Египет, Польша и т. д. Две тысячи кавалерии с 12 орудиями конной артиллерии равняются, следовательно, 6000 человек пехоты с 12 орудиями. В линейном боевом порядке дивизия занимает участок в 500 туазов.

Двенадцать пехотинцев или четыре всадника приходятся на один туаз. Пушечный выстрел, поражающий все, что находится в одном кубическом туазе, убил бы, следовательно, 12 пехотинцев или четырех кавалеристов с четырьмя лошадьми.

Потеря в 12 пехотинцев является гораздо более значительной, чем потеря четырех кавалеристов и четырех лошадей, потому что потеря восьми пехотинцев больше, чем потеря только четырех лошадей. Снаряжение и вооружение четырех кавалеристов и четырех лошадей не равны снаряжению и вооружению 12 пехотинцев. Таким образом, даже с финансовой точки зрения потеря пехоты обходится дороже, чем потеря кавалерии.

Если бы эрцгерцог командовал войском нации, привыкшей смело пускать в ход свою конницу, и имел бы офицеров, наученных воодушевлять ее и вести ее в бой, французской армии было бы невозможно проникнуть в Германию, имея на 20 000 меньше кавалерии. В этом легко убедиться, вспомнив, что проделывал Наполеон с кавалерией против русской и прусской пехоты у Вошана, Нанжиса и т. д.

2. Эрцгерцог, узнав в июне, что французская армия переправилась через Рейн в Келе, выступил с берегов Лана на помощь генералу Латуру. Он оставил генерала Вартенслебена с 36 000 человек на Нижнем Рейне и 26 000 человек в гехтсгеймском укрепленном лагере перед Майнцем. Эрцгерцогу следовало оставить в гарнизоне Майнца только 8000 человек с несколькими тысячами слабосильных и только 25 000 человек Вартенслебену, а с 60 000 человек двинуться на помощь своей армии Верхнего Рейна.

Он сосредоточил бы тогда на реке Альб 90 000–100 000 человек. Кто мог бы ему сопротивляться? 9 июля он разбил бы Дезе, отбросил бы его на левый берег Рейна, овладел бы Келем и рейнским мостом. Ему нечего было опасаться Самбро-Маасской армии, потому что она стояла разбросанно. Если бы эта армия даже предприняла наступление и прибыла с 10 по 15 июля на Майн, какое это имело бы для него значение, если бы он уже тогда оказался обладателем Келя, а армия Моро была бы им отброшена в Эльзас?

3. Если бы он сосредоточил в одном каком-нибудь пункте на своем правом фланге все 50 000 человек, какие у него стояли по реке Альб, то 9 июля, выйдя тремя колоннами на реке Мург, он обошел бы Дезе справа и слева и прорвал бы его боевой порядок в центре. Разгромив его и отбросив в Эльзас, он овладел бы кельским мостом. Сен-Сир, отрезанный от Рейна, был бы отброшен на реку Неккар, а Ферино – на Гюнинген.

Когда две армии стоят друг против друга в боевом порядке, когда одна из них, подобно французской, вынуждена производить отступление по мосту, а другая, подобно австрийской, может отступать на любую точку полуокружности, то все выгоды на стороне этой последней; она должна дерзать, наносить сокрушительные удары, маневрировать на флангах своего противника. У нее в руках все козыри, и ей остается только ими воспользоваться.

4. Эрцгерцог Карл должен был вооружить, снабдить продовольствием и надежным гарнизоном Ульм, этот ключ к Дунаю.

5. Сражение при Нересгейме представлялось единственным средством, какое оставалось у эрцгерцога, чтобы помешать соединению обеих французских армий на реке Альтмюль. Оказавшись победителем, он отбросил бы Рейнско-Мозельскую армию в Вюртембергские Альпы и на Неккар. С разгромом главной армии Самбро-Маасская армия, бывшая лишь вспомогательной, была бы вынуждена отступить на Майн.

Но в Нересгеймском сражении французская армия была разбросана на линии протяжением в 8 лье, на труднодоступной местности; ее фланги не были защищены. Эрцгерцог овладел всем течением Дуная. Всю силу атаки ему следовало направить в сторону своего левого фланга, а боевую линию построить параллельно Дунаю; у него были обеспеченные пути отхода на Ульм, гюнцбургский и диллингенский мосты. Если бы он стал маневрировать подобным образом, то добился бы большого успеха. Французы дорого бы заплатили за глупое пренебрежение к обеспечению своего правого фланга Дунаем и за то, что не заняли Ульм войсками Ферино.

6. Потерпев неудачу в сражении при Нересгейме, эрцгерцог оставил мысль помешать соединению обеих французских армий. Если бы он все еще хотел помешать этому соединению, он бы повел свое отступление на реки Верниц и Альтмюль, придерживаясь левого берега Дуная. Оставив 30 000 человек под начальством генерала Латура за рекой Верниц, он выиграл бы те пять или шесть переходов, в которых нуждался, чтобы двинуться против Журдана. Вместо этого он переправился через Дунай, Верниц и Альтмюль. Со своей стороны Вартенслебен в продолжение всего августа маневрировал так, чтобы быть дальше от Дуная и прикрывать Богемию. Следовательно, ничто не мешало больше соединению французских армий.

7. Переправившись после сражения при Нересгейме через Дунай и Лех, эрцгерцог не имел в виду ничего больше, как прикрывать Баварию, что бы об этом ни говорили. Положение его было щекотливое. Рейнско-Мозельская армия состояла из 60 000 человек, а Самбро-Маасская – из 50 000, следовательно, можно было считать, что перед Регенсбургом уже собрано 110 000 человек на обоих берегах Дуная.

Противопоставить им он мог только 90 000 человек. Нересгеймское сражение ухудшило его положение, для французов же оно оказалось благоприятным. Он успокоился, когда узнал, что Моро, остававшийся несколько дней бездеятельным, стал проявлять величайшую нерешительность, двинулся было на Донауверт, затем отступил к Гехштедту, не выслав даже разъездов на реку Альтмюль, и что, наконец, французские генералы маневрируют так, как будто оба они взаимно позабыли о существовании другой французской армии в Германии, а 400 венгерских гусар, ведших наблюдение вдоль реки Альтмюль, продолжали находиться на ней и высылать патрули вплоть до Нюрнберга и реки Верниц.

Именно тогда у него родилась мысль совершить свой прекрасный маневр – переправиться 17 августа через Дунай с 28 000 человек и наступать против Самбро-Маасской армии. Передают, что, когда он заявил генералу Латуру, что оставляет его с 30 000 человек на Лехе, этот генерал, обеспокоенный опасностями, каким будет подвергнут такой слабый корпус, сделал ему несколько возражений: как сможет он устоять перед победоносной французской армией, вдвое сильнейшей, чем его?

На это эрцгерцог ответил: «Пусть Моро дойдет хоть до Вены, если тем временем я разобью армию Журдана». Он был прав, но ему следовало успокоить этого генерала, поставив его перед Регенсбургом с приказом расположиться на левом берегу Дуная. В таком случае Моро не смог бы ничего предпринять на левом берегу.

8. Эрцгерцог атаковал Бернадотта в Ноймаркте только 22 августа, то есть через пять дней после переправы через Дунай, атаковал вяло и не причинил ему никакого вреда. Это было плохое выполнение прекрасного замысла: Бернадотта следовало окружить и атаковать спустя 24 часа после переправы через Дунай с такой стремительностью и с таким превосходством в силах, что результатом явилась бы полная гибель его.

9. Эрцгерцог двинулся на Амберг 24 августа, но с малым количеством войск, использовав большую часть своих 28 000 человек на выполнение второстепенных задач. Он должен был послать вслед за Бернадоттом только несколько эскадронов и обрушиться на тылы Журдана всеми своими войсками, атакуя со всей стремительностью. На берегах Наба он решил бы участь кампании.

10. Когда 20 сентября Журдан рассеял свою армию и переправился обратно на левый берег Рейна, эрцгерцогу следовало двинуться на Ульм с 40 000 человек, приказав генералу Латуру переправиться на левый берег Дуная по ингольштадскому мосту, чтобы с наивозможной быстротой идти к нему на соединение.

Он прибыл бы в Ульм в то же самое время, как и французская армия, которой тогда пришлось бы выдержать натиск 70 000 человек, и ее отступление сделалось бы тогда действительно крайне трудным. Вместо этого эрцгерцог возвратил с собой на Верхний Рейн только 12 000 человек, оставив без основания много войск на Нижнем Рейне у генерала Вернека. Он плохо использовал часть этих 12 000 человек на выполнение второстепенных задач, так что прибыл к Келю только с 8000–9000 человек.

11. Он должен был приказать Латуру, Фрелиху и Надашти маневрировать на левом берегу Дуная, опережая отступавшую армию. Они были бы там в состоянии принять Петраша и все другие отряды.

12. Эрцгерцог маневрировал в эту кампанию, применяя правильные принципы, но робко – как человек, осознавший существование этих принципов, но не сумевший их продумать. Он не наносил больших ударов, и до самой последней минуты, как мы уже говорили, французские генералы имели возможность поправить свои дела, тогда как уже в бою на Мурге эрцгерцог мог решить участь кампании.

Пятое замечание (об осаде Келя и Гюнингена)

К концу декабря французские армии были на отдыхе уже два месяца. Они реорганизовались, пополнились рекрутами, полностью восстановили свои силы и превосходили своей численностью противостоявшие им австрийские армии. Однако эрцгерцог Карл, имея их перед собой, отважился заложить траншею одновременно перед кельским и гюнингенским предмостными укреплениями.

Если бы вся Рейнская армия, подкрепленная отрядом Самбро-Маасской армии, перешла в наступление через Кель или Гюнинген, она могла бы на рассвете атаковать лагерь эрцгерцога Карла силами вдвое большими, чем его силы, овладеть всеми контрвалационными линиями, захватить всю артиллерию, парки, склады и достигнуть блестящей победы, которая вознаградила бы ее за все поражения, восстановила бы честь французского оружия, поставила бы под угрозу безопасность Германии и позволила бы ей (французской армии) зазимовать на правом берегу Рейна.

Если бы эта армия состояла только из новобранцев, необученных, лишенных моральной устойчивости, – предположение, прямо противоположное тому, что существовало на самом деле, – французский главнокомандующий, конечно, не мог бы осмелиться на сражение для снятия осад.

Но даже и тогда, имея больше рук, больше средств и более выгодное положение, чем противник, он должен был бы возводить одно укрепление за другим, одну батарею за другой и продвигаться вперед с помощью контрапрошей[46], опирающихся на позиции левого берега и островов. Даже тогда эти осады должны были бы привести к посрамлению противника, к гибели его парков и части войск, принудить его, хотя бы вследствие усталости, перейти на зимние квартиры.

Обе эти осады не делают чести осторожности эрцгерцога Карла, но являются чрезвычайно славными для его войск и свидетельствуют об их храбрости и хорошем состоянии духа. Они всегда будут расцениваться военными как действия, мало почетные для французских армий. Действительно, обладание обоими предмостными укреплениями было очень важно для Франции. Рейн является крупной преградой.

Обладание обоими этими укреплениями вынуждало противника оставить всю долину Рейна вплоть до гор Шварцвальда в руках французских армий, а это было бы выгодно одновременно и с военной точки зрения, и с финансовой. Тревожные настроения в Германии не позволили бы австрийцам отправить столько войск в Италию.

Французские офицеры говорили в свое оправдание, что правительство обрекло их на полнейшую нищету; не выплачивалось жалованье, кормили плохо, инженерная и артиллерийская части не имели никаких средств для удовлетворения своих нужд. Но эти причины совсем не являются основательными.

Лишения только доказывали еще более убедительно необходимость ошеломить противника громовым ударом и дать решительное сражение, в котором все шансы на победу были бы в руках французов. Для развертывания 50-тысячной армии на островах и в местности от равелина до Кинцига пространства было более чем достаточно.

Со своей стороны австрийские офицеры, желающие оправдать неосторожность и опрометчивость этих осад, предпринятых эрцгерцогом Карлом, говорили, что ему было известно об упадке духа во французской армии, об удручающем впечатлении, какое было произведено исходом кампании на ее командование, и особенно о нерешительности последнего, на которую эрцгерцог Карл именно и рассчитывал, чтобы довести до благополучного конца такое опасное предприятие, которое он считал необходимым для успеха намеченной им кампании в Италии. Другие говорили, что эти осады были предприняты по приказу из Вены и вопреки мнению эрцгерцога. Это возможно.


Путь к империи

Глава X. Дипломатические переговоры в течение 1796 г.

I. С Генуэзской республикой. – II. С сардинским королем. – III. С герцогом Пармским. – IV. С герцогом Моденским. – V. С Римским двором. – VI. С великим герцогом Тосканским. – VII. С королем неаполитанским. – VIII. С императором германским. – IX. Ломбардский конгресс. – X. Циспаданская республика.

I

Меньшинство аристократии, управлявшей Генуэзской республикой, большинство третьего сословия и весь народ западной Ривьеры были благожелательно настроены к французским идеям. Генуя была единственным значительным городом в этом государстве. Она была обнесена двойной бастионной оградой, оборонялась многочисленной артиллерией, 6000 человек линейных войск и 6000 национальной гвардии.

По первому знаку сената 30 000 человек из низших цехов, таких как угольщики и носильщики, крестьяне долин Польчевера, Бизаньо и Фонгана-Буона, были готовы двинуться на защиту владетеля[47]. Чтобы овладеть этой столицей, нужно было иметь 40-тысячную армию и осадный парк и затратить на это два месяца. В 1794 и 1795 годах и в начале 1796 года австро-сардинская армия стояла к северу от Генуи и сообщалась с ней по Бокеттскому перевалу.

Французская армия стояла на западе и сообщалась с нею по береговой дороге (Корниш) от Савоны. Расположенная, таким образом, между двумя воюющими армиями, Генуя могла получить помощь от обеих и сохраняла равновесие между ними. Та, за которую она выступила бы, приобрела бы большое преимущество. Это придавало Генуе значительный вес в делах Италии.

Сенат чувствовал всю деликатность такого положения и вместе с тем силу, которую оно ему придавало. Он предпочитал держаться нейтралитета и не считался ни с посулами, ни с угрозами коалиции. Торговля города ширилась и привлекала в республику огромные богатства.

Но неприкосновенность его порта была нарушена английской эскадрой. Катастрофа с фрегатом «Модест» сильно задела всех французов. Конвент затаил досаду, но выжидал благоприятной минуты, чтобы потребовать достойного возмещения. Несколько знатных семейств, наиболее приверженных Франции, были изгнаны. Это было новым оскорблением, за которое французскому правительству предстояло потребовать удовлетворения.

После сражения у Лоано, зимой 1796 года, Директория сочла момент тем более благоприятным, что сверхсметный доход в 5–6 миллионов имел бы большое значение вследствие нищеты, которую испытывала ее Итальянская армия. Эти переговоры были начаты, когда Наполеон прибыл для командования армией.

Он осудил эту мелочную политику, не имевшую шансов увенчаться каким-либо успехом и неизбежно ведшую к раздражению и к неудовольствию населения этой важной для Франции столицы. «Нужно, – говорил он, – или штурмовать валы крепости и, утвердившись там, энергичным натиском разгромить аристократию, или уважать независимость Генуи и, главное, оставить ей ее деньги».

Несколько дней спустя, когда неприятельские армии были отброшены за По и сардинский король сложил оружие, Генуэзская республика оказалась всецело во власти Франции. Директория хотела установить в ней демократию, но французские армии ушли уже далеко вперед. Для обеспечения успеха подобной революции было необходимо присутствие или, может быть, даже пребывание под стенами Генуи отряда из 15 000 французов в течение нескольких недель.

И это в то время, когда повсюду открыто говорили о приходе Вурмзера, который тогда пересек Германию и вошел в Тироль. Затем поражение Вурмзера, маневрирование в Тироле и по ущельям Бренты, наступление Альвинци для освобождения Вурмзера в Мантуе – все эти события одно за другим делали необходимым сосредоточение всей армии на Адидже. Впрочем, армии нечего было опасаться генуэзцев: среди господствующего класса не было единства, а народ стоял на нашей стороне.


Путь к империи

Жерола, посланник императора, воспользовавшись уходом армии и тайно поддерживаемый феодальной знатью, вызвал восстание в императорских поместьях и организовал отряды из пьемонтских дезертиров, бродяг, оставшихся без дела после роспуска легких пьемонтских войсковых частей, и из австрийских пленных, убегавших с пути вследствие плохого надзора французов.

Этими шайками кишели Апеннины и тыл армии. В течение июня стало совершенно необходимым положить этому конец. Отряда в 1200 человек и присутствия главнокомандующего в Тортоне оказалось достаточно, чтобы все пришло в порядок. Главнокомандующий дал тогда инструкцию французскому посланнику в Генуе Фейпу об открытии переговоров с целью усиления нашего влияния в правительстве, с тем, однако, чтобы для этого не потребовалось присутствие армии. Он добивался: 1) высылки австрийского посланника Жеролы; 2) высылки феодальной знати, в соответствии с одним из статутов республики; 3) возвращения изгнанных семей.

Эти переговоры затянулись. Тем временем пять французских торговых судов были захвачены в сфере огня генуэзских батарей без того, чтобы последние оказали им помощь. Сенат, встревоженный угрозами французских агентов, послал в Париж сенатора Винченте Спинолу, человека весьма подходящего для Франции.

В результате переговоров он подписал 6 октября 1796 года конвенцию с министром иностранных дел Шарлем Делакруа. Все обиды Франции были преданы забвению; Сенат уплатил 4 миллиона контрибуции и вернул изгнанников. Было возможно и следовало воспользоваться этим поводом для заключения с Генуей наступательного и оборонительного союза, для увеличения ее территории императорскими поместьями и областью Массади-Каррара и для получения от нее контингента в 2400 человек пехоты, 400 кавалеристов и 200 артиллеристов.

Но при всей его целесообразности такой союз с олигархами внушал отвращение парижским демократам. Тем не менее спокойствие было восстановлено благодаря этой конвенции и продолжалось вплоть до заключения конвенции в Момбелло в июне 1797 года, и, пока французская армия находилась в Италии, не возникало никакого повода к жалобам на поведение генуэзского населения.

II

Перемирие в Кераско изолировало австрийскую армию и позволило французской армии изгнать ее из Италии, обложить Мантую и занять линию Адидже. Мир, заключенный в мае в Париже, отдал во власть Франции все крепости Пьемонта, кроме Турина. Сардинский король оказался, таким образом, в полной зависимости от республики.

Его армия была уменьшена до 20 000 человек. Выпущенные им бумажные деньги угрожали разорением частным лицам и государству. Его народ был недоволен и разделился на партии. Имелись приверженцы даже французских идей, хотя их было немного. Некоторые политические деятели хотели революционизировать Пьемонт для того, чтобы не беспокоиться за тылы армии и увеличить наши средства против Австрии, но было невозможно опрокинуть сардинский трон без прямого вмешательства в дела страны, для чего требовались значительные силы, а события, происходившие перед Мантуей, занимали все войска республики в Италии.

При этом революция в Пьемонте могла повести к гражданской войне, и тогда пришлось бы оставить в этой стране больше французских войск, чем можно было бы извлечь оттуда пьемонтских, а в случае отступления население, которое было бы охвачено брожением, неизбежно стало бы прибегать к эксцессам. Кроме того, встревожились бы короли испанский и прусский, видя, что республика из ненависти к королям своими руками свергла государя, с которым она только что заключила мир.

Эти соображения привели Наполеона к мысли о необходимости достигнуть того же результата обратным путем, а именно: заключением наступательного и оборонительного договора с сардинским королем.

Подобное решение обеспечивало все выгоды и не вызывало никаких неудобств: 1) этот договор был бы сам по себе воззванием, которое сдерживало бы недовольных, так как с его опубликованием они перестали бы верить демократам армии, не перестававшим обещать им поддержку Франции; следовательно, страна оставалась бы спокойной; 2) дивизия силой в 10 000 хороших, прекрасно обученных и закаленных солдат усилила бы французскую армию и дала бы ей новые шансы на успех; 3) пример Туринского двора хорошо повлиял бы на венецианцев и способствовал бы принятию ими решения искать в союзе с Францией гарантию неприкосновенности их территории и сохранения их конституции.

В то же время пьемонтские войска, присоединенные к французской армии, переняли бы от нее боевой дух и привязались к главнокомандующему, который повел бы их к победе. Во всяком случае, они были бы заложниками, находящимися в армии и гарантирующими хорошее поведение пьемонтского народа.

Если бы оказалось верно, что король не может удержаться, находясь между демократическими республиками – Лигурийской, Ломбардской и Французской, то его свержение было бы результатом естественного хода вещей, а не политического акта, способного вселить недоверие к нам среди других королей, находившихся в союзе с Францией.

«Союз Франции с Сардинией, – сказал Наполеон, – это гигант, обнимающий пигмея. Если гигант его задушит, то только против своей воли и единственно вследствие чрезвычайного различия их организмов». Но Директория не хотела понять целесообразности и глубины такой политики. Она разрешила открыть переговоры, но мешала их завершению.

Господин Пуссьельг, секретарь посольства в Генуе, вел переговоры в Турине в течение многих месяцев. Он нашел, что двор склонен к союзу с Францией, но этот неискусный посредник позволил исторгнуть у себя явно преувеличенные уступки. Он обещал сардинскому королю Ломбардию, тогда как не могло быть и речи ни о том, чтобы увеличить владения этого государя, ни о том, чтобы возбудить в нем надежды, которых не хотели осуществить.

Король и так достаточно выигрывал, получая по договору гарантию целостности своего королевства. Когда Мантуя открыла свои ворота и Наполеон двинулся на Толентино, чтобы там продиктовать мир святейшему престолу[48] и получить возможность направиться оттуда к Вене, он понял важность урегулирования дел с Пьемонтом и уполномочил генерала Кларка вести переговоры с господином де Сен-Марсаном о наступательном и оборонительном союзе.

Договор о таком союзе был подписан в Болонье 1 марта 1797 года Король получил от республики гарантию целостности своих владений, предоставлял французской армии контингент в 8000 человек пехоты, 2000 кавалерии и 20 пушек. Не сомневаясь в ратификации договора, подписанного по приказанию главнокомандующего, Туринский двор поспешил выставить свой контингент, который предполагалось послать с французскими войсками в Каринтию, но Директория медлила с ратификацией этого договора. Контингент оставался в Пьемонте, на квартирах около Новары, в продолжение всей кампании 1797 года.

III

Политика, которую пришлось вести в отношении инфанта герцога Пармского, была предрешена нашими отношениями с Испанией.[49] Ему было предложено сначала перемирие (9 мая 1796 года), а несколько месяцев спустя он подписал в Париже с республикой мир, но французский посланник не сумел достигнуть цели, поставленной главнокомандующим.

Успехи Итальянской армии побудили испанского короля заключить с республикой в августе 1796 года договор о наступательном и оборонительном союзе.[50] Вследствие этого было бы легко[51] побудить Мадридский двор к высылке дивизии в 10 000 человек на реку По для охраны пармского инфанта и, обещав увеличить территорию его государства, привлечь указанную дивизию под французские знамена.

Ее присутствие импонировало бы Риму и Неаполю и немало способствовало бы успеху военных действий. Союз с Испанией, вынудивший Англию к уходу из Средиземного моря, обеспечил господство на нем французской и испанской эскадрам, чем облегчалась переброска испанских войск в Италию. Нахождение испанских войск в рядах французской армии благоприятно повлияло бы на решение Венецианского Сената вступить в союз с Францией, что увеличило бы армию на 10 000 словенцев.

IV

По Миланскому перемирию от 17 мая 1796 года прекратилось состояние войны с герцогом Моденским. Французская армия была немногочисленна, а страна, которую она занимала, огромна. Выделение двух-трех батальонов для второстепенных задач было бы ошибкой. Перемирие с Моденой отдавало все средства этого герцогства в распоряжение армии и не требовало посылки войск для поддержания там общественного спокойствия. Командор д’Эсте, облеченный полномочиями герцога, повел в Париже переговоры об окончательном мире.

Французское министерство вполне разумно не торопилось с его заключением. Герцог, целиком преданный австрийцам, удалился в Венецию, а регентство, управлявшее его государством, пропустило в Мантую несколько обозов с продовольствием в начале августа и в конце сентября, когда блокада была снята.

Как только главнокомандующий узнал о столь явном нарушении перемирия, он указал на это регентству, тщетно пытавшемуся оправдаться ссылкой на существование прежних договоров. Между тем в связи с этим отряд мантуанского гарнизона, переправившийся через По у Боргофорте, был отрезан; он направился в Реджио 29 сентября, намереваясь двинуться в Тоскану, но жители Реджио заперли ворота города, и отряд укрылся в форте Монте-Киаруголо, где патриоты окружили его и заставили сложить оружие.

Два жителя Реджио были убиты в происшедшей стычке. Это были первые итальянцы, пролившие кровь за освобождение своей страны. Отряд национальной гвардии Реджио, приведший пленных в Милан, был там торжественно принят Ломбардским конгрессом, Миланской национальной гвардией и главнокомандующим.

По этому случаю было устроено несколько общественных празднеств, которые еще больше воспламенили воображение итальянцев. Реджио объявил себя свободным. Население Модены хотело сделать то же, но было удержано гарнизоном. При таком положении вещей не могло быть двух решений. Главнокомандующий объявил, что Миланское перемирие было нарушено регентством, снабдившим продовольствием Мантую.

Он приказал воинским частям занять все три герцогства – Реджио, Модену и Мирандолу – и 4 октября по праву завоевателя провозгласил их независимость. Это решение улучшило положение армии, потому что недоброжелательное регентство было заменено временным правительством, всецело преданным французскому делу. Во всех городах этих трех герцогств стали вооружать отряды национальной гвардии, составленные из горячих патриотов.


Путь к империи

V

Так как состояние войны с Римом было прекращено Болонским перемирием 23 июня 1796 года, то Римский двор послал в Париж монсиньора Петрарки. После нескольких недель переговоров этот посланник препроводил своему двору проект договора с Директорией. Конгрегация кардиналов нашла, что в нем содержатся пункты, противоречащие вере и поэтому неприемлемые.

Монсиньор Петрарки был отозван. В сентябре переговоры возобновились во Флоренции. Правительственные комиссары при армии получили на это полномочия Директории. На первых же совещаниях они представили монсиньору Галеппи, – папскому уполномоченному, – договор в 60 статей, в качестве sine qua non[52].

В Риме заключили, что этот договор также содержит пункты, направленные против веры. Монсиньор Галеппи был отозван, и переговоры прервались 25 сентября. Римский двор, не сомневаясь больше, что французское правительство хочет его гибели, впал в отчаяние и решил связаться исключительно с Веной.

Он начал с того, что отказался от выполнения Болонского перемирия. Ему оставалось еще уплатить 16 миллионов, уже находившихся на пути в Болонью, где они должны были поступить в армейскую казну. Эти обозы с деньгами вернулись в Рим, и их возвращение было встречено с триумфом. Монсиньор Альбани отбыл 6 октября в Вену с поручением просить поддержки этого двора. Римская знать стала делать патриотические взносы и набирать полки.

Папа разослал воззвания с призывом к священной войне, если территория святейшего престола подвергнется нападению. Все эти усилия Римского двора смогли, как было подсчитано, привести лишь к созданию 10-тысячной армии из наихудших войск. Но Рим рассчитывал на неаполитанского короля, который тайно обязался поддержать его армией в 30 000 человек, и, хотя враждебность и недобросовестность кабинета Обеих Сицилий[53] были Ватикану известны, он все же обратился к его помощи.

«В их состоянии безумия все средства хороши, – писал посланник Како, – они ухватились бы и за раскаленное железо». Такое положение вещей произвело дурное впечатление на всю Италию. Наполеон не хотел иметь лишних затруднений. Ему уже угрожал Альвинци, войска которого собирались в Тироле и на Пьяве.

Он упрекнул французское министерство за то, что оно держало его в стороне от переговоров, которыми только сам он мог руководить. Если бы они были поручены Наполеону, как это следовало сделать, он задержал бы открытие переговоров на две-три недели для того, чтобы получить сперва 17 миллионов, которые святейший престол обязался уплатить во исполнение Болонского перемирия. Он не допустил бы смешать в договоре духовные и светские дела, потому что раз светские дела были бы улажены – а это было главное, – опоздание на несколько месяцев с заключением соглашения о духовных делах не имело бы никакого значения.

Но зло было сделано. Правительство, признавшее это, дало Наполеону необходимые полномочия, чтобы исправить зло, если возможно. Вопрос заключался в том, чтобы выиграть время, успокоить страсти, восстановить доверие и удержать в рамках тревогу в Ватикане. Наполеон поручил французскому представителю в Риме господину Како дезавуировать без огласки все, относящееся к духовным вопросам в парижских и флорентийских переговорах, уведомить, что возобновить переговоры поручено Наполеону и что они будут вестись не с Директорией и не с комиссарами, а с ним.

Такое начало произвело хорошее впечатление. Чтобы его усилить, главнокомандующий 19 октября 1796 года отправился в Феррару, остановился у кардинала Маттеи, архиепископа этого города, и имел с ним несколько совещаний. Он убедил его в своих мирных намерениях и отправил в Рим передать слова мира непосредственно папе. Несколько дней спустя Аркольское сражение положило конец надеждам, зародившимся было в Италии с приближением армии Альвинци.

Наполеон счел момент благоприятным для завершения римских дел. В январе 1797 года он направился в Болонью с 1500 французов и 4000 циспаданцев и ломбардцев, угрожая двинуться на Рим.[54] На этот раз, однако, Римский двор отнесся к его угрозам с насмешкой. Он находился в переписке о заключении договора с Веной и знал, что две новые многочисленные армии вступают в Италию. Кардинал Буска и австрийский посланник в Риме громко заявляли: «Если будет нужно, папа оставит Рим, потому что чем дальше французский главнокомандующий удалится от Адидже, тем более мы приблизимся к спасению».

Действительно, несколько дней спустя Наполеон, извещенный о наступлении Альвинци, переправился обратно через По и быстро двинулся в Верону. Но сражение при Риволи в январе 1797 года навсегда уничтожило надежды врагов Франции. Немного спустя открыла свои ворота Мантуя. Наступил момент наказать Рим, и небольшая Галло-Итальянская армия двинулась на Апеннины. Все затруднения между этим двором и Францией были улажены договором в Толентино, как это будет изложено в XII главе.


Путь к империи

VI

Великий герцог Тосканский был первым европейским государем, признавшим республику. Когда французская армия заняла Италию, он находился с Францией в мире. Его владения, расположенные по ту сторону Апеннин, не имели никакого влияния на театр военных действий.

Если после обложения Мантуи одна французская бригада направилась в Ливорно, то это было сделано с целью изгнать оттуда английскую торговлю и облегчить борьбу за освобождение Корсики; в остальном владения Тосканы остались неприкосновенны. Ливорнский гарнизон никогда не насчитывал более 1800 человек. Это, без сомнения, была жертва – использовать три батальона на второстепенную цель, – но туда была назначена сначала 75-я полубригада, сильно пострадавшая и нуждавшаяся в отдыхе.

Манфредини, премьер-министр великого герцога, проявил находчивость, энергию в устранении препятствий, могущих повредить государю, и великий герцог был ему обязан сохранением своих владений. Три или четыре малозначащих конвенции были заключены между главнокомандующим и маркизом Манфредини. Согласно последней из них, подписанной в Болонье, из Ливорно эвакуировался французский гарнизон.

По этому случаю великий герцог в уплату старых расчетов передал в армейскую казну два миллиона. По Кампо-Формийскому миру этот государь сохранил свои владения в неприкосновенности. Он испытал некоторое беспокойство, но ему не было причинено вреда, и в течение Итальянской войны его ни разу не обидели как из уважения к существующим трактатам, так и вследствие желания смягчить вражду, питаемую Лотарингским домом к республике, и отвлечь его от Англии.

VII

Когда французская армия прибыла на Адидже и вследствие этого Средняя и Нижняя Италия оказались отрезанными от Германии, князь Пиньятелли прибыл в главную квартиру, просил и добился для неаполитанского короля перемирия, подписанного 5 июня 1796 года Неаполитанская кавалерийская дивизия численностью в 2400 коней, составлявшая часть армии Болье, стала на квартирах близ Брешиа среди французской армии.

Неаполитанский уполномоченный отправился в Париж для обсуждения и подписания окончательного мира с республикой. При переговорах возникли затруднения вследствие неуместных придирок Парижа, а также вследствие недобросовестных уверток, столь обычных для двора Обеих Сицилий. Директория должна была считать за большую удачу то, что удалось обезоружить неаполитанского короля, потому что у него было в строю 60 000 человек и он располагал 25 000—30 000 человек для посылки на По.

Наполеон не переставал торопить с заключением этого договора. Министерство иностранных дел в Париже требовало контрибуции в несколько миллионов, платить которую Неаполитанский двор резонно оказывался. Но в сентябре – когда стало известно, что союз Испании с Францией и освобождение Корсики от английского ига побудили Сент-Джемский кабинет[55] отозвать свои эскадры из Средиземного моря, вследствие чего господство в Средиземном море и в Адриатике перешло к тулонским эскадрам, – встревоженный Неаполитанский двор подписал все, что хотела Директория, и мир был заключен 8 октября.

Но ненависть и недобросовестность этого двора и отсутствие у него уважения к своей подписи на договорах были таковы, что еще долго после заключения мира двор этот беспокоил Италию передвижениями войск на своих границах и угрозами нападения, как будто состояние войны продолжалось. Трудно выразить негодование, возбуждаемое таким отсутствием всякого стыда и всякого уважения к людям, что и привело в конце концов к свержению этого кабинета.

VIII

Французское правительство предписало Наполеону в начале сентября, когда Рейнская и Самбро-Маасская армии были еще в Германии, сообщить императору, что если он не согласится на мир, то его морские базы в Фиуме и Триесте будут разрушены. От такого неуместного заявления нельзя было ожидать ничего хорошего.

Позже, однако, когда Самбро-Маасская и Рейнская армии были отброшены во Францию, а предмостные укрепления Келя и Гюнингена – осаждены, Моро предложил перемирие, от которого эрцгерцог отказался, заявив о своих претензиях на оба предмостных укрепления. Когда фельдмаршал Вурмзер с почти 30 000 австрийцев был блокирован в Мантуе и усилия Альвинци выручить его потерпели неудачу у Арколе, Директория стала надеяться, что будет заключено общее перемирие, по которому Гюнинген и Кель останутся за Францией, а Мантуя – за Австрией. Генерал Кларк получил необходимые полномочия, чтобы отправиться в Вену и предложить общее перемирие до июня 1797 года.

Осаду Келя и Гюнингена предлагалось снять, а для Мантуи сохранить status quo[56]. Австрийские и французские комиссары должны были ежедневно пропускать в эту крепость продовольствие, необходимое жителям и войскам. Генерал Кларк прибыл 1 декабря[57] в Милан для согласования действий с главнокомандующим, которому было поручено добиться для этого уполномоченного всех необходимых паспортов. Наполеон ему сказал: «Осаду Келя и Гюнингена легко заставить снять.

Эрцгерцог ведет осаду Келя всего с сорока тысячами человек, – пусть Моро на рассвете сделает вылазку из своего укрепленного лагеря с шестьюдесятью тысячами человек, разобьет осадную армию, захватит все парки и разрушит все укрепления осаждающих; впрочем, Кель и гюнингенское предмостное укрепление не стоят Мантуи; нет никакой возможности установить число жителей, мужчин, женщин, детей и даже состав гарнизона.

Фельдмаршал Вурмзер, уменьшив для всех паек наполовину, выгадает за шесть месяцев запас продовольствия еще на шесть месяцев. Если думают, что перемирие должно послужить началом переговоров о мире, то это еще один повод не предлагать его, пока Мантуя находится во власти Австрии. Нужно, значит, выиграть сражение под стенами Келя и дождаться сдачи Мантуи, а тогда предложить перемирие и мир». Однако приказания правительства были точны. Генерал Кларк написал императору и отправил ему письмо Директории.

Вследствие этого барон Винцент, адъютант императора, и генерал Кларк встретились 3 января в Виченце; здесь у них состоялось два совещания. Барон Винцент заявил, что император не может принять в Вене уполномоченного республики, которую он не признает, что он не может к тому же действовать отдельно от своих союзников и что, наконец, если французский представитель имеет сделать какие-либо сообщения, он может адресоваться к г-ну Жиральди, австрийскому посланнику в Турине.

Таким образом пагубная мысль о перемирии была, к счастью, отвергнута противником. Французский уполномоченный едва успел возвратиться на Адидже, как Альвинци уже начал наступление для освобождения Мантуи. Это привело к сражениям при Риволи и Фаворите.


Путь к империи

Путь к империи

Однако Люксембургский кабинет[58], неизвестно почему, увидел в этом ответе барона Винцента открытую дверь для переговоров и в январе 1797 года отправил генералу инструкции, уполномочившие его заключить мир на следующих условиях: 1) император отказывается от Бельгии и Люксембургской области; 2) он признает за республикой Льеж и другие небольшие территории, вдававшиеся в ее владения и уступленные ей; 3) он обещает употребить свое влияние, чтобы в Германии было выкроено некоторое возмещение штатгальтеру[59]; 4) со своей стороны, Французская республика возвращает императору все его владения в Италии.

Эти условия не были одобрены Наполеоном, убежденным в том, что республика имела право требовать границы по Рейну и создания в Италии государства, которое позволило бы поддерживать там французское влияние и сохранить в зависимости от себя Генуэзскую республику, сардинского короля и папу, так как Италию нельзя было больше считать такой же, какой она была до войны. Если когда-нибудь французы вновь уйдут за Альпы, не сохранив там могущественного союзника, то генуэзские и венецианские аристократы и сардинский король свяжутся с Австрией неразрывными узами под влиянием необходимости предохранить свои режимы от распространения идей демократии и народовластия.

Венеция, не имевшая в течение целого столетия никакого влияния на европейское равновесие, наученная отныне опытом и опасностью, которой только что избежала, найдет у себя энергию, деньги и армию, чтобы усилить императора и подавить идеи свободы и независимости в своих материковых владениях. Папа, короли, дворянство соединятся для защиты своих привилегий и закроют Альпы для современных идей.

Три месяца спустя Наполеон подписал предварительные условия мира на основе получения границы по Рейну (включая крепость Майнц), присоединения территории с населением на 1 500 000 человек больше, чем того требовала Директория, и существования одной или двух демократических республик в Италии, сообщающихся со Швейцарией, пересекающих всю Италию с севера на юг, от Альп до По, окружающих сардинского короля и прикрывающих по линии По Среднюю и Нижнюю Италию.

В случае надобности французские армии через Геную, Парму, Модему, Болонью, Феррару и Местре сразу могли бы оказаться на Пьяве, обойдя Минчио, Мантую и Адидже. Этой республикой с тремя миллионами жителей обеспечивалось бы французское влияние на три миллиона жителей Сардинского королевства, и на три миллиона жителей церковных владений и Тосканы, и даже на Неаполитанское королевство.

IX

Образ действий, которого следовало держаться в отношении населения Ломбардии, должен был быть осторожным. Франция соглашалась заключить мир, как только император откажется от Бельгии и Люксембурга. За эту цену она была согласна возвратить ему Ломбардию. Следовательно, нельзя было ни принимать на себя какого-либо обязательства, ни давать какой-либо гарантии, противоречащей этим секретным намерениям кабинета. С другой стороны, все издержки армии должна была нести страна, а это не только поглощало все поступления, но и порождало больший или меньший дефицит в зависимости от количества войск, находившихся в том или ином месте.

Во Франции были упразднены все косвенные налоги. Ее налоговая система была очень несовершенна. Казначейство было независимо. Все велось беспорядочно, бесчестно и неумело. Все учреждения работали плохо. Из итальянских контрибуций приходилось посылать очень значительные суммы для содержания рейнских армий, тулонских и брестских эскадр и даже правительственных учреждений в Париже.

При всем том нужно было противодействовать в Италии влиянию австрийской партии, состоявшей из дворянства и части духовенства, на которую с большим или меньшим успехом воздействовал Рим. Наполеон поддерживал партию, желавшую независимости Италии, но не компрометируя себя, и привлек на свою сторону, несмотря на критическое положение, симпатии большинства населения. Он не только оказывал большое уважение религии, но не забывал ни о чем, что могло склонить к нему духовенство.

Он сумел весьма уместно, словно талисман, использовать лозунги свободы и особенно национальной независимости, которые со времен Рима никогда не переставали быть дороги итальянцам. Управление провинциями, городами и сельскими общинами он вверил самому населению, выбрав для этого самых достойных людей, пользовавшихся наибольшим уважением народа. Полицейская служба была возложена на национальную гвардию, которая во всей Ломбардии была создана по примеру Франции и у которой были национальные цвета: красный, белый и зеленый.

Миланцы были гвельфами[60]; настроение их умов оставалось прежним. Патриоты с каждым днем становились более многочисленными. Французские идеи одерживали с каждым днем новые успехи, а после уничтожения армии Вурмзера настроения в народе стали таковы, что главнокомандующий разрешил Ломбардскому конгрессу провести набор легиона в 3000 человек. В ноябре польские генералы Зайончек и Домбровский спешно прибыли из Польши с большим числом офицеров, чтобы предложить Италии свои услуги, и конгрессу было разрешено создать легион из 3000 поляков. Эти войска никогда не посылались на фронт для борьбы против австрийцев, но служили для охраны общественного спокойствия и сдерживания папской армии.

X

Когда затруднительные обстоятельства побудили главнокомандующего провозгласить Циспаданскую республику, Ломбардский конгресс был сильно встревожен. Но ему дали понять, что это необходимо сделать в силу изменившейся обстановки. Операционная линия армии не проходила по циспаданской территории. И наконец, явилось нетрудным убедить наиболее осведомленных людей, что им нечего тревожиться, если французское правительство не желает брать на себя обязательств, которые оно не сможет сдержать в случае военных неудач, так как вполне очевидно, что судьба французской партии в Италии решается на полях сражений.

Гарантия, которую в данное время дает Франция Циспаданской республике, благоприятна также и для ломбардцев, так как если Франция когда-нибудь будет вынуждена согласиться на возвращение австрийцев в Ломбардию, то Циспаданская республика послужит убежищем для ломбардцев и очагом, где сохранится священный огонь итальянской свободы. Реджио, Модена, Болонья и Феррара, расположенные на правом берегу По, составляли всю территорию этой страны от Адриатического моря до пармских владений, соприкасаясь с Генуэзской республикой, а через нее – с Францией.

При наличии опасений, что придется вернуть Ломбардию Австрии, чтобы облегчить заключение мира, было тем более необходимо сохранить на правом берегу Ира демократическую республику, на которую Австрийский двор не имел никакого права и не мог предъявить никаких претензий.

Эти четыре области несколько месяцев пробыли независимыми под управлением своих муниципалитетов. Хунта общественной безопасности, состоявшая из Капрара и др.[61], была организована для согласования мероприятий по обороне этих областей и обуздания недоброжелателей. В течение ноября в Модене собрался конгресс из ста депутатов.

Они приняли ломбардские цвета в качестве общеитальянских, пришли к соглашению относительно некоторых основных принципов управления, а именно: об отмене феодализма, о равенстве, о правах человека. Эти маленькие республики объединились для общей обороны и решили совместно выставить первый итальянский легион силою в 3000 человек. Конгресс состоял из лиц всех сословий: кардиналов, дворян, купцов, юристов, писателей.

Постепенно кругозор их расширялся, была объявлена свобода печати, и наконец, в начале января 1797 года, после некоторого сопротивления областнический дух был преодолен, и эти народы объединились в одну республику под названием Циспаданской. Столицей ее была объявлена Болонья, и они приняли представительное конституционное устройство. Это дало себя почувствовать и в Риме. Организация и принципы новой республики являлись прочным барьером против принципов, пропагандируемых святейшим престолом, и против войск, которые им собирались в Романье.

Ломбардский конгресс вошел в связь с Циспаданской республикой, которая с этой поры привлекала к себе взоры всех народов Италии. Из всех городов Италии Болонья постоянно проявляла наибольшую энергию и была самой просвещенной в подлинном смысле этого слова. В феврале 1797 года, после Толентинского мира, Романья, уступленная папой, естественно, должна была присоединиться к Циспаданской республике. Это довел