Book: Дети земли и неба



Дети земли и неба

Гай Гэвриел Кей

Дети земли и неба

Guy Gavriel Kay

Children Of Earth And Sky


Copyright © Guy Gavriel Kay, 2016

© Перевод Н. Х. Ибрагимова, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Посвящается Джорджу Джонасу и Эдварду Л. Гринспену, дорогим ушедшим друзьям. Место обоих тоже здесь.


Дети земли и неба

мы были в самом начале, и все еще

только готовились двинуться в путь;

но мы уже изменились;

мы могли это видеть, вглядываясь друг в друга,

мы уже изменились, хотя так и не двинулись в путь,

и молвил один: «Ах, смотри, как мы постарели, стремясь

от утра к ночи попасть, ни в сторону, ни вперед» —

и странным таким волшебством этот путь показался нам

Луиза Глюк

И все уносится в опасном наводнении

Истории, не знающей забвенья,

Она не дремлет и не умирает,

А если задержать ее хоть на мгновенье,

Она жестоко руку обжигает.

У. Х. Оден

Главные действующие лица (неполный список)

В Республике Сересса и в других местах Батиары:

Герцог Риччи, глава Совета Двенадцати Серессы


Лоренцо Арнести, член Совета Двенадцати

Амадео Франи, член Совета Двенадцати


Перо Виллани, художник, сын покойного Вьеро Виллани, также художника

Томо Агоста, его слуга

Мара Читрани, женщина, портрет которой пишет Перо


Якопо Мьюччи, лекарь

Леонора Валери, молодая женщина, выдаваемая за его жену


Граф Эриджо Валери из Милазии, отец Леоноры

Паоло Канавли, ее любовник в Милазии


Неро Грилли, купец из Серессы

Гвибальдо Ферри, купец из Серессы

Марко Бозини, купец из Серессы


Верховный Патриарх Джада в Родиасе

В Обравиче:

Родольфо, Священный Император Джада


Савко, имперский канцлер

Ханс, его главный секретарь

Витрувий из Карша, молодой человек у него на службе


Орсо Фалери, посол Серессы в Обравиче

Гаурио, его слуга


Вейт, куртизанка

В Сеньяне:

Даница Градек, молодая женщина

Невен Русан, ее дед по материнской линии


Хрант Бунич, предводитель пиратов Сеньяна

Тиян Лубич, пират Сеньяна

Кукар Михо, пират Сеньяна

Горан Михо, пират Сеньяна

В Республике Дубрава:

Марин Дживо, младший сын купеческой семьи

Андрий, его отец

Зарко, его брат


Драго Остая, капитан одного из их кораблей


Влатко Орсат, купец

Элена, его дочь

Юлия, его дочь

Вудраг, его сын


Радич Матко, купец

Ката Матко, его дочь


Евич, стражник во дворце Правителя


Джорджо Франи из Серессы (сын Амадео Франни), на службе у Серессы в Дубраве


Филипа ди Лукаро, Старшая Дочь Джада в святой обители на острове Синан

Юрай, слуга на острове


Евдоксия, Императрица Сарантия

В Ашариасе:

Гурчу, прозванный Разрушителем, Великий Калиф

Принц Джемаль, его старший сын

Принц Бейет, его младший сын


Йозеф бен Хананон, великий визирь

В Мулкаре:

Дамаз, ученик джанни, элитной пехоты калифа

Кочы, еще один ученик


Хафиз, командир джанни в Мулкаре

Касим, инструктор в Мулкаре

В Саврадии:

Бан Раска Трипон, прозванный Скандиром, мятежник, воюющий против ашаритов


Елена, деревенская целительница


Зорзи, фермер в Северной Саврадии

Растич, его ребенок

Мавро, его ребенок

Милена, его ребенок

Часть первая

Глава 1

У недавно прибывшего из Серессы посла упало сердце, когда он убедился, что император Родольфо, прославившийся своей эксцентричностью, всерьез собирается провести эксперимент с придворным протоколом.

Император любил эксперименты, это знали все.

По-видимому, послу предстояло упасть ниц и трижды коснуться лбом пола, – и проделать это два раза! – когда он наконец получит приглашение предстать перед троном императора. Весьма высокопоставленный чиновник, сопровождающий его, пояснил, что это следует выполнить так, как принято кланяться Великому Калифу Гурчу в Ашариасе.

Именно так, задумчиво прибавил придворный, в давние времена полагалось приближаться к великим восточным императорам. Родольфо, очевидно, теперь интересует эффект от соблюдения такого официального проявления почтения. А так как Родольфо является потомком царственных правителей прошлых времен, это имеет смысл, не так ли?

Никакого смысла это не имеет – таково было невысказанное мнение посла.

Он понятия не имел, каким будет этот ожидаемый эффект.

Он вежливо улыбнулся. Кивнул. Поправил свою бархатную мантию. В приемной, где они ожидали аудиенции, он наблюдал, как второй придворный чиновник – молодой, светловолосый – с энтузиазмом демонстрировал это приветствие. От одного предчувствия боли у посла уже разболелись колени. И спина тоже. Он понимал, что, имея на талии доказательства своего процветания, он будет выглядеть глупо всякий раз, падая ниц и поднимаясь на ноги.

Родольфо, Священный Император Джада, просидел на троне уже тридцать лет. Никому бы не пришло в голову назвать его глупым – при дворе императора собралось много выдающихся художников, философов, алхимиков (ставящих эксперименты), но приходилось учитывать непредсказуемость, а, возможно, и безответственность этого человека.

Конечно, это делало его опасным. Орсо Фалери, послу республики Сересса, ясно дали это понять в Совете Двенадцати перед тем, как он отправился сюда.

Он считал свое назначение на эту должность ужасной неприятностью.

Формально, это почетная должность, конечно. Один из самых высоких постов за рубежом, на которые Совет Двенадцати может назначить гражданина Серессы. Это означает, что по возвращении он может рассчитывать стать одним из членов Совета, если кто-нибудь уйдет в отставку или умрет. Но Орсо Фалери горячо любил свой город каналов, мостов и дворцов (особенно свой собственный дворец!). Вдобавок, в Обравиче, на этом посту, у него будут очень ограниченные возможности увеличить свое состояние.

Он был послом – и наблюдателем. Подразумевалось, что все личные интересы откладываются на год или, может быть, на два, пока он будет здесь.

Два года – эта мысль приводила в отчаяние.

Ему даже не позволили взять с собой любовницу, а жена, разумеется, отказалась поехать с ним. Фалери мог бы настоять, но он же себе не враг! Нет, ему придется по мере возможности находить развлечения, которые предлагает этот продуваемый ветрами северный город, столь далекий от каналов Серессы, где в освещенной факелами ночи звучат песни любви, а мужчины и женщины, закутанные в плащи от вечерней сырости, иногда под масками, бродят по городу, скрываясь от любопытных глаз.

Орсо Фалери был готов изображать интерес, обсуждая природу души с философами императора, или слушать, как какой-нибудь алхимик, поглаживая опаленную огнем бороду, объясняет свои поиски темных тайн превращения металлов, – но только до определенного предела, конечно.

Если он плохо выполнит поставленные ему задачи, как явные, так и тайные, дома это отметят, и последствий избежать не удастся. Если он справится с ними успешно, его могут оставить здесь на два года! Ужасные обстоятельства для цивилизованного мужчины, преуспевающего в коммерции, и оставившего дома роскошную женщину.

А теперь еще этот османский земной поклон с тремя касаниями лбом пола! Который надо выполнить дважды! Добрые люди, подумал Фалери, страдают от причуд царственных особ.

В то же время его новая должность имеет колоссальное значение, и он это понимал. В том мире, где они обитают, добрые отношения с императором Обравича жизненно важны. Разногласия допустимы, но открытый конфликт может губительно сказаться на торговле, а торговля была самой сутью жизни Серессы.

Для серессцев первостепенное значение имела идея мирного сосуществования, с открытой, безопасной торговлей по всему созданному богом миру. Она значила больше (хотя об этом никогда не сказали бы вслух), чем прилежное следование доктринам Джада, провозглашаемым священнослужителями бога солнца. Сересса торговала, и активно, с неверными османами на востоке – вне зависимости от того, что говорили и требовали Верховные Патриархи.

Патриархи в Родиасе приходили и уходили, произносили гневные речи в своем гулком дворце или интриговали, как придворные, призывая к священным войнам и убеждая в необходимости вернуть завоеванный османами Сарантий и изгнать оттуда веру Ашара. Это входило в обязанности Патриарха. Никто его за это не попрекал, но для Серессы отрицающие Джада османы предоставляли один из самых богатых рынков на свете.

Фалери хорошо понимал это. Он был купцом, сыном и внуком купцов. Его семейный палаццо на Большом канале был построен, расширен и роскошно обставлен на доходы от торговли с востоком. Сначала оттуда ввозили зерно, потом драгоценности, пряности, шелк, квасцы, лазурит. Все то, в чем нуждался запад, или чего он желал. Ласкающие кожу шелка, которые носили его жена и дочери (и любовница, которой они шли куда больше), доставляли в лагуну на галерах или круглых кораблях, курсирующих между портами ашаритов и Серессой.

Великий Калиф тоже любил торговлю. Ему надо было содержать свои дворцы и сады, а также дорогостоящую армию. Он мог нападать на земли и крепости императора там, где границы все время менялись, и Родольфо приходилось тратить деньги (которых у него не было) на укрепление обороны в этих местах, но Сересса и ее торговый флот не хотели принимать никакого участия в этом конфликте: больше всего им нужен был мир.

Это означало, что синьор Орсо Фалери приехал сюда с определенной миссией и с заданием оценить положение и отправить свои соображения в зашифрованных посланиях, пусть даже его томит тоска и переполняют воспоминания, имеющие мало отношения к политике или тощим философам северного города.

Его главная задача, ясно сформулированная Советом Двенадцати, была связана с жестокими, ненавистными, унижающими Серессу пиратами из обнесенного стенами города Сеньяна. Эта задача была близка и купеческой душе самого Фалери. И еще это дело было ужасно деликатным. Жители Сеньяна были подданными – чрезвычайно верными подданными – императора Родольфо. Они были, по широко цитируемому выражению императора, «его храбрыми героями пограничья». Они совершали набеги на деревни и фермы ашаритов во внутренних областях и отражали ответные рейды, защищая джадитов всюду, где только могли. В сущности, они были преданными (и бесплатными) солдатами императора.

А Сересса хотела уничтожить их, как ядовитых змей, скорпионов, пауков, – называйте, как хотите.

Серессцам хотелось стереть их с лица земли, снести их стены, сжечь их корабли, повесить разбойников, порубить на куски, убить одного за другим в сражении, сжечь на огромном погребальном костре, который будет видно за много миль, или оставить на съедение зверям. Серессе было все равно, лишь бы они умерли. Хотя было бы неплохо приковать их в качестве рабов на галерах. Это было бы даже лучше – флоту всегда не хватало рабов.

Очень сложная задача.

Как бы старательно Сересса ни патрулировала море, сколько бы военных галер она ни высылала, как бы бдительно ни сопровождали торговые суда, пираты Сеньяна находили способ забраться на борт некоторых из них в длинном узком Сересском море. Полностью обезопасить себя от них было невозможно. Они совершали рейды круглый год, в любую погоду. Некоторые говорили, что они умеют управлять погодой, что их женщины делают это с помощью колдовства.

Один маленький город, всего две-три сотни воинов за его стенами – но ох, какой погром они устраивали на сересских кораблях!

Бесконечные жалобы от калифа и его великого визиря сыпались в Обравич и в Серессу. Как, вопрошали ашариты в любезных фразах, они могут продолжать торговлю с Серессой, если их люди и товары становятся добычей жестоких пиратов? Чего стоят заверения правителей Серессы о безопасности в море, которое они гордо назвали именем своей страны?

В самом деле, задавали они вопрос в некоторых письмах, может быть, в Серессе втайне радуются, когда османских купцов, верных последователей учения Ашара, берут в плен ради выкупа, или с еще худшими намерениями, пираты Сеньяна?

Главная его задача на эту осень и зиму, как внушали Фалери члены Совета Двенадцати, – заставить рассеянного непредсказуемого императора позволить Серессе обрушить свою ярость на город пиратов.

Родольфо необходимо понять, что пираты Сеньяна не только совершают набеги через горы на безбожников-неверных или захватывают их товары на кораблях. Нет! Они курсируют на веслах или под парусами вдоль изрезанной береговой линии, подходя к поселениям, подвластным Серессе. Они заходят еще дальше на юг, до недавно образовавшейся морской республики Дубрава (с ней у Серессы тоже были не лучшие отношения).

Тамошние города и поселки населены джадитами, императору об этом известно! В них живут благочестивые последователи Джада. Эти люди и их товары не должны быть мишенями пиратов! Обитатели Сеньяна – пираты, а не герои. Они захватывают корабли честных торговцев, идущие в Серессу, королеву всех городов джадитов. А ведь торговцы идут покупать и продавать, делать Серессу богатой. Безмерно богатой.

Подлые, лицемерные разбойники заявляют, будто захватывают только товары, принадлежащие ашаритам, но это всего лишь поза, притворство, злая, черная шутка. Их благочестие – маска.

Серессцам все известно о масках.

Фалери и сам потерял за два года три груженых корабля (шелк, перец, квасцы) из-за пиратов Сеньяна. Он не поклоняется звездам ашаритов или двум лунам киндатов. Он такой же правоверный джадит, как и император (может, даже более правоверный, если учесть алхимию Родольфо).

Его личные потери, внезапно подумал он, когда молодой лощеный придворный выпрямился после шестого земного поклона (шестого!), возможно даже послужили причиной его назначения сюда. Герцог Риччи, глава Совета Двенадцати, мог проявить подобную изобретательность. Фалери будет склонен горячо обличать зло, представителями которого являются пираты Сеньяна.

– Император получил те подарки, которые вы привезли, – тихо произнес высокий чиновник с улыбкой. – Ему очень понравились часы.

Конечно, ему понравились часы, подумал Фалери. Поэтому они их и выбрали.

На изготовление этих часов ушло полгода. Они сделаны из слоновой кости и красного дерева и инкрустированы драгоценными камнями. На них изображены голубая и белая луна в соответствующей фазе. Они предсказывают затмение солнца. Каждый час появляется воин-джадит и бьет булавой по голове бородатого турка-османа.

Если это устройство правильно настроить, оно равномерно тикает. Фалери привез с собой человека, который умеет это делать. Посол также считал, что этому человеку поручено шпионить за ним. Всегда кто-то шпионит. С этим почти ничего нельзя поделать. Информация – вот железный ключ к этому миру.

Орсо Фалери чувствовал, как быстро пролетают мгновения его жизни под это тиканье. Его любовница красива, молода, одарена богатым воображением, но не славится терпением. Многие у них дома открыто желают ее, в том числе два члена Совета. По меньшей мере два.

Он безмерно несчастлив – и это надо скрывать.

Огромные дверные створки распахнулись. Появились слуги в белой с золотом одежде, снова высокорослые мужчины, вытянувшиеся по струнке. Придворный чиновник (необходимо начать запоминать имена) опять улыбнулся Фалери. Еще один мужчина вышел из дверей и приветствовал его. Посол знал, что это канцлер. О нем шел разговор еще дома. Канцлер Савко кивнул. Посол Фалери кивнул в ответ.

Они вместе вошли в большую, длинную комнату. Почти в самом ее конце на ковре стоял трон. В очагах горел огонь, но все равно было холодно.

Часы стояли на столе рядом с троном. Они тикали. Фалери услышал это, когда тяжело поднялся после второго земного поклона. Ему удалось встать на ноги без посторонней помощи, что его обрадовало, но он весь покрылся потом в своей тяжелой одежде, несмотря на осенний холод в помещении. В данный момент было бы неприлично вытереть лоб. Его шелковая сорочка под дублетом стала влажной и прилипала к телу. Он старался незаметно восстановить дыхание.

Часы громко тикали в тишине комнаты.

Родольфо, Священный Император Джада, король Карша, Эспераньи на западе, северных пределов Саврадии, предъявляющий права (спорные) на некоторые части Феррьереса, на часть Тракезии и разные другие территории и острова, Меч Верховного Патриарха в Родиасе, потомок прославленного семейства (заключавшего внутрисемейные браки) задумчиво произнес:

– Нам нравится это устройство. Оно делит вечность.

Никто не ответил, хотя в комнате находилось человек сорок или пятьдесят. Но женщин не было, осознал Фалери. В Серессе в такие моменты, как этот, всегда присутствовали женщины, украшения жизни, часто потрясающе умные. Он переступил с ноги на ногу. У него еще кружилась голова; комната дрожала и качалась, как головка ребенка. Его бросило в жар, во рту пересохло. Они могли убить его этими поклонами. Он мог умереть на коленях в Обравиче!

Император оказался человеком более высокого роста, чем он ожидал. У Родольфо был крючковатый нос и скошенный подбородок династии Колбергов, бледная кожа и светлые волосы. Крупные кисти рук, прищуренные глаза над этим носом, выражение которых трудно было прочесть.

В конце концов канцлер прервал тикающую тишину:

– Ваше превосходительство, имею честь представить вам достойного посла Республики Сересса, который прибыл к нам, чтобы вступить на эту должность. Его зовут синьор Орсо Фалери, он привез документы посла, скрепленные печатью этой республики, и просит позволения приветствовать вас.



Он уже приветствовал, мрачно подумал Фалери. Шесть раз приложился головой к мраморному полу. А теперь, наверное, должен подползти и поцеловать императорскую туфлю? В Ашариасе именно так и поступают, не так ли? Этот великий город, обнесенный тройными стенами, теперь не называется Сарантием, его завоевали. Именно там правит калиф. Городу Городов дали новое название после падения – ужасной катастрофы их века.

Двадцать пять лет назад. До сих пор трудно осознать, что это случилось. Они живут в печальном, жестоком мире, часто думал Орсо Фалери. Однако деньги все равно нужно зарабатывать.

Наконец, император посмотрел на него. Отвернулся от тикающего подарка и посмотрел на посла державы, более богатой, чем его, которая ссужала его деньгами и была более свободной и развитой почти во всем.

«Ну, хорошо», – подумал Орсо Фалери.

Родольфо тихо произнес:

– Мы благодарим республику Сересса за ее подарки и за то, что она прислала к нам синьора Фалери. Синьор, мы рады снова видеть вас. Добро пожаловать в Обравич. Надеемся, нам доставит удовольствие ваше пребывание здесь.

И с этими словами он снова повернулся к часам, но все же прибавил в качестве объяснения, отводя взгляд:

– Мы ждем, чтобы увидеть, как выйдет человек с булавой и ударит неверного.

Многие говорили, думал Фалери, в том числе и их прежний посол, что, вероятно, император сходит с ума. Это возможно. Фалери может провести два года жизни, надорвать спину и разбить колени, погубить сердце и другие органы своего тела при дворе у лунатика. В императорской родословной были безумцы. Все эти близкородственные браки… Безумие могло проявиться опять.

«Мы рады снова видеть вас?»

Между прочим, Орсо Фалери никогда раньше не встречался с императором.

Это свидетельство поврежденного рассудка, заблудившегося в алхимии и философии, или пустая шуточка правителя, не обращающего внимания на то, что он говорит? Фалери мог бы счесть это оскорблением. Как представитель Серессы, конечно. С другой стороны, их подарок принят с одобрением. Это хорошо, не так ли?

Все смотрели на часы.

Воин-джадит в латах из серебра с солнечным диском на груди, держащий в руках золотую булаву, вышел на полукруглую дорожку из двери в левой части устройства. Солдат-осман, одетый в форму элитной пехоты джанни, бородатый, вооруженный кривой саблей, появился одновременно справа. Они встретились посередине, перед циферблатом часов. Оба остановились. Перезвон продолжался. Джадит начал бить ашарита по голове булавой. Он нанес три удара. Это означало три часа. Перезвон смолк. Воины удалились в корпус часов, разошлись налево и направо. Дверцы закрылись, скрыв их от зрителей. Часы тикали.

Священный Император Джада громко рассмеялся.


В тот же день, ближе к вечеру, когда пошел холодный дождь, канцлер Священной империи джадитов, человек, обремененный тяжелыми официальными обязанностями, уединился вместе с двумя советниками в хорошо освещенной комнате.

Император в тот момент находился на верхнем этаже дворца – точнее, в башне, – где предпринималась последняя на данный момент попытка изменить сущность куска свинца под руководством маленького, агрессивного, неопрятного человечка из Феррьереса. Говорили, что экспериментаторы добились больших успехов.

В этой комнате проходило обсуждение более прозаичных вещей. Речь шла о после из Серессы. Беседа была оживленной. Высокий секретарь канцлера Савко и молодой человек по имени Витрувий, не занимающий никакого высокого официального поста, но проводящий большинство ночей в постели канцлера, придерживались обоюдного мнения, что новый посланник из Серессы – глупец.

Канцлер напомнил, что Сересса не стала бы таким мощным государством, если бы держала на важных постах глупцов. Он не согласился с их оценкой. Более того, он пошел еще дальше и сделал обоим выговор – заставив младшего покраснеть (что сделало его еще более привлекательным) – за то, что они вообще так поспешно составили мнение о синьоре Фалери.

– В этом деле, – сказал он, поднимая непременную чашу подогретого вина с пряностями, – быстрота не является уместной и ничему не способствует.

Он медленно выпил вино, будто хотел довести до слушателей справедливость своего утверждения. Поставил чашу и посмотрел в зарешеченное окно в потеках воды. Дождь и туман. Дома с красными крышами едва виднеются внизу, возле серой реки.

– Нам пока не нужно составлять о нем какое-то мнение, – сказал он. – За ним можно понаблюдать не спеша.

– Он спрашивал о женщинах, – сообщил секретарь. – Узнавал, где можно найти самых соблазнительных куртизанок. Это может быть слабостью?

Канцлер взял это на заметку.

– Это уже лучше, – сказал он. – Снабжайте меня информацией, а не суждениями.

– Что вы о нем думаете? – спросил секретарь.

– Я думаю, что он из Серессы, – ответил Савко. – Я думаю, что Сересса всегда опасна, за ней всегда надо наблюдать, а они послали к нам этого человека. Он еще что-нибудь сказал?

– Немного, – ответил секретарь, которого звали Ханс. – Упомянул пиратов, необходимость справиться с ними совместными усилиями.

– А! – отозвался канцлер. Он этого ожидал. И сделал еще одну пометку для себя. – Это он о Сеньяне. Очень скоро он сделает нам заявление насчет них.

– Что мы ответим? – спросил его любовник. Витрувий был родом из Карша. Светлокожий блондин, голубоглазый и широкоплечий, как многие жители севера, и достаточно умный, чтобы выполнять свои задачи. Он был полностью предан канцлеру, что всегда имеет решающее значение при дворе, и он умел убивать людей.

Канцлер по привычке подергал себя за усы.

– Я пока не знаю. Это зависит от османов, в какой-то степени.

– Как и большинство всех дел, – заметил секретарь Ханс.

Он, строго говоря, был слишком умен для своего нынешнего положения. Нужно будет подумать насчет его повышения до должности государственного чиновника этой зимой. Полезного человека не следует оставлять недовольным.

Савко одарил секретаря редко появлявшейся на лице канцлера улыбкой.

– Ты прав, разумеется, – сказал он. – Налей себе вина. Оба налейте. Ужасный вечер.

Несмотря на погоду, канцлер был настроен благодушно. Во-первых, нога не болела, и он получал удовольствие, разгадывая такие маленькие загадки, как те, что задал им новый посол. Он занимал эту должность уже пятнадцать лет, половину срока правления императора. И знал, что хорошо справляется со своими обязанностями.

Он удержал этого непростого императора на троне и обеспечил ему безопасность, не так ли? Ну, в основном обеспечил. Деньги оставались огромной, трудноразрешимой проблемой, а османы в последние несколько лет продвигались все дальше почти каждую весну.

Савко вскоре получит доклад о состоянии укреплений империи, так как сезон военных кампаний уже закончился. Он не горел желанием прочесть его. Есть вероятность, что большой форт Воберг снова будет осажден следующей весной, а в этом случае там нужно срочно начинать дорогостоящие восстановительные работы.

– Я все равно думаю, что этот новый посол – глупец, – сказал Витрувий, наливая вино.

– Давайте попробуем это выяснить поточнее, а? – мягко ответил канцлер.

Он подумает о пограничных фортах тогда, когда появится соответствующая информация. Часть его искусства заключалась в том, чтоб не приступать к делу, пока он не получит нужных ему фактов. Он был бесконечно уверен в том, что считал определяющей истиной этого мира: власть почти всегда все решает.

Глядя в залитое дождем окно на спускающийся дождливый вечер, Савко дал быстрые, точные распоряжения, касающиеся Орсо Фалери, который, по-видимому, любит женщин, особенно, наверное, в холодные осенние ночи. Проблему отношений с новым послом он мог начать обдумывать сейчас. Он уже делал это прежде, и не один раз.


Нельзя сказать, что Сересса отличалась теплой и солнечной погодой в конце осени. В самом деле, если быть честным, придется признать, что в его городе у лагуны могло быть холоднее, чем в Обравиче. Туман и сырость, пронизывающая до костей, даже во дворце на Большом канале. «На свете не хватит каминов, – думал Орсо Фалери, – чтобы полностью согреть тебя дома мокрой осенью или зимней ночью».

И все равно, все равно. Уехав из дома, острее ощущаешь холод. Таковы люди, таков мир. Незнакомый дом среди чужих людей, темнота сгущается под шум дождя. Поэты писали о таких вещах.

Когда он был моложе, он совершил свою долю путешествий по делам семьи, плавал на восток на их судах (тогда – на судах отца), терпел то, что случается с человеком в море, или в чужих портах, где звон колоколов призывает неверных-ашаритов на молитву.

Однажды Орсо Фалери настоял на поездке в пустыню Аммуз и отправился с охраной в глубь суши из порта Хатиб перед тем, как отплыть домой с грузом зерна. Он смотрел на бесчисленные звезды, сидя у палатки ночью. Вспомнил, что его тогда укусил паук.

Если и есть нечто приятное в старении, так это то, что он теперь достиг момента, когда другие совершают такие путешествия вместо него. Он не жалел о том, что повидал свет. Мужчине нужно, думал он, познать горький вкус чужих столов, жесткость постелей вдали от дома, опасности и лишения, чужеродность дальних краев. Укусы пауков в ночной пустыне.

Это заставляет ценить то, что ты имел дома.

Он в полной мере оценил это сегодня вечером. Дождь, начавшийся во второй половине дня, так и не прекратился. Посол подумал, что дождь может перейти в снег, который, по крайней мере, превратился бы в мягкий белый покров на голых ветвях деревьев, но пока этого не произошло. В Обравиче было просто мокро и холодно. И ветрено. Ветер дул с севера, в нем чувствовалась зима. От него дребезжали окна.

«Могли бы устроить в мою честь пир», – подумал он. Его первый официальный вечер в качестве посла, документы вручены и приняты. Его могли бы принять, как следует. Конечно, за ним бы наблюдали и обсуждали бы его на таком пиру, но и он бы наблюдал и судил тех, с кем познакомился. Именно так это и бывает, в конце концов. Сила оценивает силу.

Вместо этого он сидел в резиденции посла, ниже дворца, но на том же берегу реки, один, не считая слуг. Часовой мастер остался во дворце. По-видимому, император пожелал поселить его среди своих людей искусства и ученых. Это хорошо. Фалери не доверял часовщику. Он не был одним из его людей. Он взял с собой только одного слугу, Гаурио. Другие слуги ему достались вместе с домом. Они жили здесь, обслуживая того посла, который поселился в нем на этот год. Или на два года – да избавит Джад его жизнь и душу от этого.

Тем не менее, Фалери получил удовольствие от еще одной вполне приемлемой трапезы. Очевидно, повар знает свое дело. Неожиданное благо. Он выпил очень хорошего вина – своего собственного. Он привез с собой три бочки красного кандарского, и может выписать еще. В отчетах писали всякие ужасы, что в Обравиче чаще всего подают эти бледные кислые вина каршитов или пиво, – ни от одного цивилизованного человека нельзя требовать, чтобы он пил эти напитки целый год. Или два года. (Ему необходимо перестать думать об этом.)

Он находился в комнате, обставленной как кабинет, на первом этаже. Прочный письменный стол, кресло за ним, кушетка, терраса, выходящая на юг с видом на реку, – ею пользовались в более теплое время года. Камин приличных размеров, два массивных кресла по обеим сторонам от него, большой стол, сундуки для вещей с замками, картины из Серессы на стенах. На одной из них, кисти раннего Виллани, была изображена лагуна на рассвете: лодки на яркой воде, два святилища со сверкающими куполами, колонны со львами, Арсенал, едва виднеющийся справа. Эта картина будет вызывать у него тоску, подумал он.

Вьеро Виллани умер в начале этого года. Говорили, что он кашлял кровью, но это не чума. Хороший художник, по мнению Фалери. Не из числа величайших, но искусный мастер. Самому послу принадлежали две работы Виллани. И сегодня, глядя на картину (его дворец находится чуть левее от этого места), он угрюмо поднял бокал, салютуя этому изображению и этому человеку.

Не каждый может стать мастером. Можно построить достойную жизнь и на более низком уровне достижений. Ему показалось, что это важная мысль. Но он осознал, что ему не с кем ею поделиться.

Он уже соскучился по Аннализе. Они бы усадила его у огня, налила для них обоих по новой чаше вина, с сочувствием выслушала бы его рассказ об этих шести преклонениях колен и об императоре со слабым подбородком, который хлопал в ладоши, как ребенок, когда раздался перезвон их часов и воин ударил турка.

Потом она бы пошла наверх, в постель, распустила бы свои великолепные волосы и согрела его волшебством своей юности, пока солнечный бог гонит свою колесницу под миром и защищает человечество от всего того, что может напасть на него в ночи.

Фалери допил свое вино. Налил еще одну чашу. Интересно, где она сегодня ночью? И одна ли? Он надеялся, что одна. А потом услышал стук в дверь снаружи, из дождя и мрака.


После Фалери отослал женщину домой. Не без труда, так как она оказалась теплой и податливой в постели, но это была игра правящих дворов, а не страсть, и пусть они здесь не считают, что так быстро узнали его цену.

По правде говоря, этот прием был слишком прозрачным. Такая прямолинейность – почти оскорбление. Или, возможно, просто северная топорность. Фалери спросил насчет женщин у мужчины с соломенными волосами (и узнал его имя: Витрувий), и – о, смотрите, как удивительно! – в ту же ночь у его двери появилась девушка в сопровождении телохранителя, надушенная, в зеленом шелковом платье с глубоким вырезом, которое он увидел после того, как она сбросила мокрый, темный, плотный плащ с капюшоном.

Ее зовут Вейт, произнесла она тихим, трогательным голосом. Да, ненастная ночь. Да, вино бы было очень кстати.

Он угостил ее вином в своей спальне (лучше всего приобрести привычку не впускать девушек в комнату на первом этаже, где будут лежать бумаги), а потом получил с ней удовольствие. Настоящее удовольствие. Вейт симулировала страсть и удовлетворение с искусством, свидетельствующем о большом опыте, его это позабавило. Вот здесь – никакой северной топорности. Потом они немного побеседовали об осенней погоде и импорте шелка, а после он позвал Гаурио и велел проводить девушку вниз, к входной двери, где ее, надо полагать, ждет телохранитель, укрывшись где-нибудь от дождя. Казалось, она была немного обескуражена тем, что ее попросили одеться и уйти так быстро. Но ничего.

Фалери велел слуге не скупиться, хотя ей наверняка заплатили при дворе. Она заработала его деньги, рассудил он, даже если не заработала их денег.

Среди ночи Орсо Фалери внезапно проснулся. Его разбудила мысль, появившаяся неизвестно откуда, хотя нет, известно – из глубины сна-воспоминания.

Он стоял со своим отцом у лагуны возле Арсенала. Вода плескалась о камни. Большой корабль императора стоял у причала – это был визит правителя из Обравича. Герольд представлял сановников республики предшественнику этого императора, в том числе уважаемое семейство процветающего купца Фалери.

Старший сын императора, Родольфо, прибыл вместе с отцом. Он шел позади императора, сцепив руки за спиной, и с любопытством смотрел по сторонам. Фалери был тогда мальчиком, принц Родольфо – юношей.

Но в тот день они видели друг друга. Почти сорок лет назад.

«Мы рады снова вас видеть».

Фалери стало зябко, и вовсе не от сквозняка.

Он натянул на уши ночной колпак. Было бы серьезной ошибкой, решил посол, окончательно проснувшись в ночной темноте, принять этого императора, каким бы рассеянным он ни казался, за глупца. Посол должен написать об этом, шифром, в своем первом отчете.

Фалери надеялся, что они тут, в Обравиче, допустили такую же ошибку в суждениях о нем. Может быть, Орсо удастся вести себя так, чтобы они продолжали так о нем думать. Это было бы даже забавно.

Дождь прекратился. Теперь снаружи стало тихо. Жаль, что он не оставил при себе девушку, она была такой теплой. А двор мог бы сделать о нем кое-какие выводы. Не совсем неправильные, признал Фалери, но было бы полезно, если бы они считали его всего лишь сластолюбивым и некомпетентным.

Он лежал в постели и думал о пиратах Сеньяна, разбойниках, скрывающихся за рифами и стенами. Его первоочередной задаче здесь. Он должен вынудить этого императора, – который действительно запомнил его, увидев всего один раз, мальчишкой, – позволить Серессе уничтожить пиратов, в качестве жеста доброй воли и ради торговли.

Он уполномочен прямо предложить денег, и не только в виде займов. А император нуждается в деньгах. Османы почти наверняка снова выступят против него в поход весной.

Глава 2

Даница не собиралась брать с собой пса, когда вышла из дома в безлунную ночь, чтобы начать следующий этап своей жизни.

Проблема была в том, что Тико прыгнул в лодку, пока она отталкивала ее от берега, и отказался покинуть ее, когда она шепотом отдала ему команду. Она понимала, что если столкнет его в неглубокую воду, Тико залает в знак протеста, а этого она не могла допустить. Поэтому пес был вместе с ней, когда она повернула в черный залив. Это могло бы быть комичным, но не было, потому что она собиралась убивать людей, а, несмотря на свою репутацию жесткой и холодной женщины, Даница еще никогда не убивала.



«Пора начинать», – подумала она.

Сеньянцы называли себя героями, воинами бога, охраняющими опасную границу. Если она собирается добиться, чтобы ее приняли в пираты, и не хочет в будущем стать только матерью воинов (и дочерью воина, и внучкой, конечно), ей пора начинать. А еще ей необходимо отомстить. Не Серессе, но это может стать началом.

Никто не знал, что она сегодня ночью вышла в море на маленькой семейной лодочке. Даница была осторожна. Она не замужем, и живет теперь одна в их доме (все ее родные мертвы с прошлого лета). Она может бесшумно приходить и уходить по ночам, а все молодые люди в Сеньяне знают, как выбраться, когда надо, за городские стены – в сторону суши или вниз, к каменистому берегу и лодкам.

Вожаки пиратов могут наказать ее за то, что она собирается сделать ночью, а маленький гарнизон императора почти наверняка захочет это сделать, и она готова к этому. Ей просто нужно успешно выполнить свою задачу. Безрассудство и гордость, мужество, вера в Джада и ловкость – эти качества считали присущими себе все жители Сеньяна. Даницу могут наказать, и все равно будут уважать – если она сделает то, что задумала. Если не ошиблась насчет этой ночи.

Не смущало ее и то, что мужчины, которых она намеревалась убить, были ее единоверцами, почитателями Джада, а не отрицающими бога османами, – как те, что много лет назад разрушили ее деревню.

Даница без труда вызвала в себе ненависть к высокомерной Серессе, лежащей на другом берегу узкого моря. Во-первых, эта жадная республика торговала с неверными, предавала бога в погоне за золотом. Во-вторых, Сересса организовала блокаду Сеньяна, заблокировала все его суда в гавани или на прибрежной полосе, и теперь город голодал. Остров Храк расположен так близко, что до него можно было бы добраться вплавь, но его контролировали серессцы, и они запретили островитянам под страхом повешения торговать с Сеньяном (разумеется, кое-какая контрабандная торговля шла, но слишком незначительная, и давала она слишком мало). Серессцы вознамерились уморить жителей Сеньяна голодом или уничтожить их, если те выйдут в море. Это ни для кого не было тайной.

Сухопутный отряд из двадцати пиратов отправился на восток через перевал на земли ашаритов, но конец зимы – не то время, когда там можно найти много пищи, а риск был огромный.

Еще слишком рано, чтобы понять, выступят ли османы снова в этом году в поход на крепости империи, но, вероятно, так и будет. Здесь, на западе, герои Сеньяна могли пытаться угонять скот или захватывать крестьян в заложники и требовать выкупа. Они могли бы сразиться с большим числом диких хаджуков, если бы встретили их, но только не в том случае, если количество тех сильно выросло, или если хаджуки привели с собой кавалерию с востока.

Все таит в себе риск для обычных людей в эти дни. Власти при дворе, кажется, не слишком много думают о героях Сеньяна, как и вообще о людях с приграничных земель.

Тройная граница, так они ее называли: Османская империя, Священная империя джаддитов, Республика Сересса. Здесь сталкивались амбиции. На этих землях добрые люди страдали и умирали за свои семьи и за свою веру.

Преданные герои Сеньяна приносили пользу своему императору. Во время войны с ашаритами они получали из Обравича хвалебные письма на дорогой бумаге, а очень часто – еще и с полдюжины солдат, которые размещались в высокой круглой башне недалеко от их стен в стороне от моря, чтобы усилить обычно стоящий там маленький гарнизон. Но когда требования торговли, или финансов, или конфликты среди народов, исповедующих джаддизм, или необходимость положить конец этим конфликтам, или любые другие факторы в высокомерном мире правящих дворов вынуждали заключать договор – ну, тогда пиратами из Сеньяна, героями, можно было и пожертвовать. Ведь если османский двор или огорченные послы Серессы подавали жалобы, пираты становились «проблемой», «угрозой миру».

«Кровожадные дикари презрели нашу клятву хранить мир с османами, нарушили условия договора. Они захватывали перевозимые морем товары, совершали набеги на деревни и продавали людей в рабство…» Так писали из Серессы, это всем известно.

Император, читая это, должен вести себя более достойно и осторожно, думала Даница, рассекая веслами воду, в которой отражались звезды. Разве он не понимает, что им от него нужно? Враждующие деревни или фермы на неспокойной границе, разделенные верой, не становятся мирными, повинуясь росчерку пера при дворах далеких правителей.

Если живешь на каменистой земле или у каменистого берега, тебе все равно нужно кормить себя и своих детей. Героев и воинов нельзя вот так просто обозвать дикарями.

Если император не заплатит им за защиту его земли (их земли!), или не пошлет на помощь солдат, или не позволит им самим находить для себя товары и пищу, ничего от него не требуя, что им делать, по его мнению? Умереть?

Если моряки Сеньяна проникают на торговые галеры и круглые корабли, то только за товарами, принадлежащими еретикам. Купцов-джаддитов с товарами в трюмах они защищают. Ну, по крайней мере, так считается. Обычно защищают. Никто не станет отрицать, что крайняя нужда и гнев могут заставить некоторых пиратов не слишком старательно разбираться, какие из разнообразных вещей на захваченном торговом судне принадлежат тому или иному купцу.

– Почему они там, в Обравиче, игнорируют нас? – мысленно задала она вдруг вопрос.

– Ты хочешь от придворных достойного поведения? Глупое желание, – ответил ее дед.

– Знаю, – ответила она про себя, именно так она и разговаривала с ним. Он умер почти год назад, прошлым летом. От чумы.

Чума унесла и ее мать, вот почему теперь Даница осталась одна. Чаще всего в Сеньяне жило человек семьсот или восемьсот (если в дальних от моря районах начинались неприятности, в нем находило укрытие больше людей). И почти двести человек умерло здесь за два лета подряд.

В жизни нет ничего надежного, даже если ты молишься, почитаешь Джада, живешь так достойно, как только возможно. Даже если ты уже пережила столько, что можно по справедливости считать, что ты достаточно страдала. Но как измерить, сколько страданий достаточно? Кто это решает?

Мать не разговаривала с ней в мыслях. Она исчезла. Как и отец, и старший брат, погибшие десять лет назад в горящей деревне. Они с ней не говорили.

А дедушка присутствовал у нее в голове все время. Они разговаривали друг с другом, безмолвно, но понятно. И говорили так почти с того момента, как он умер.

– Что только что случилось? – спросил он тогда. Именно так, внезапно, в ее мыслях, когда Даница шла прочь от погребального костра, на котором сгорели он и ее мать вместе с полудюжиной других жертв чумы.

Она вскрикнула. Резко повернула назад, описав в ужасе круг, как безумная, вспоминала Даница. Те, кто был рядом с ней, подумали, что это от горя.

– Как ты здесь оказался?! – молча закричала она. Глаза у нее были широко раскрыты, но она ничего не видела.

– Даница! Я не знаю!

– Ты умер!

– Я знаю, что умер.

Это было невозможно, это внушало ужас. И это стало невероятным утешением. Даница держала это в тайне, с того дня до этой ночи. Были люди – и не только священнослужители, – кто сжег бы ее, если бы узнал.

Теперь это определяло ее жизнь, в той же мере, как и смерть отца и брата. Как и память об их милом малыше Невене, младшем брате Даницы, похищенном хаджуками во время ночного налета много лет назад. Налета, после которого они были вынуждены втроем бежать в Сеньян: дед, мать и она, десятилетняя девочка.

Итак, Даница мысленно разговаривала с мертвым человеком. А еще она владела луком не хуже любого другого в Сеньяне, – да что там, лучше всех, кого она знала! – и умела сражаться на кинжалах. Дедушка научил ее и тому, и другому, пока был еще жив, а она была еще совсем маленькой. В их семье не осталось мальчиков, которых он мог бы учить. Они оба научились здесь управлять лодкой. Это было необходимо в Сеньяне. Даница научилась убивать, метнув кинжал или держа его в руке, научилась пускать стрелы из лодки, делая поправку на морские волны. Она достигла в этом большого мастерства. Вот почему у нее есть шанс сделать то, для чего она здесь сегодня ночью.

Даница понимала, что она – не совсем обычная девушка.

Она передвинула на грудь колчан и проверила стрелы: по привычке, как всегда. Она взяла с собой много стрел. Маловероятно, что каждая попадет в цель отсюда, с воды. Лук остался сухим – Даница была осторожна. Мокрая тетива почти бесполезна. Она не знала точно, как далеко ей придется пускать стрелы, если это случится. Если люди из Серессы действительно придут сюда. Они ведь не давали ей обещания.

Ночь была теплой – одна из первых теплых ночей холодной весны – и почти безветренной. Она не могла бы совершить задуманное в бурном море. Даница сбросила с плеч плащ. Посмотрела вверх, на звезды. Когда она была маленькой, жила в своей деревне и в жаркие летние ночи спала за домом под открытым небом, то засыпала, пытаясь их сосчитать. Казалось, их счет продолжался бесконечно, цифры сменяли одна другую. И звезды тоже. Теперь она почти понимала, почему ашариты им поклоняются. Только это означало отрицать Джада, а как может человек так поступить?

Тико неподвижно сидел на носу лодки, словно фигура на носу корабля, глядя в море. Даница не могла бы выразить словами, как сильно любит своего пса. К тому же ей некому было это сказать.

– Теперь подул ветер, слабый, – это произнес дед, у нее в голове.

– Знаю, – быстро ответила она, хотя, честно говоря, почувствовала ветер только в тот момент, когда он ей об этом сказал. Дед быстро все улавливал и лучше воспринимал, чем она, в определенные моменты. Сейчас он пользовался ее органами чувств – зрением, обонянием, слухом, осязанием, даже вкусом. Она не понимала, каким образом. И он тоже не понимал.

Даница услышала, как дед тихо рассмеялся в ее голове над слишком быстрым ответом внучки. Для всего мира он был бойцом – жестоким, грубым человеком, но только не для дочери и внучки. Его звали Невен, маленького брата Даницы назвали в его честь. Она называла его «жадек» – придуманным их семьей словом, которое означало «дедушка» и которое возникло очень давно, как рассказала ей мать.

Даница понимала, что дед обеспокоен и не одобряет того, что она делает. Он так ей и сказал. Она привела ему свои доводы. Они его не удовлетворили. Ей это было небезразлично, но на ее решение никак не повлияло. Дед был с нею, но не контролировал ее жизнь. Он никак не мог помешать ей сделать то, что она решила. Она также имела возможность заблокировать его голос в своем мозгу, прекратить их разговоры и лишить его способности что-то ощущать. Она могла сделать это в любой момент, когда захочет. И ему очень не нравилось, когда Даница так поступала.

Ей это тоже не нравилось, хотя случались моменты (например, когда она была с мужчинами), когда это было полезно и совершенно необходимо. Но без него она оставалась одна. Был еще Тико, конечно, однако он все же был собакой.

– Я и правда знала, что ветер меняется, – запротестовала она.

Северо-восточный усиливающийся ветер мог превратиться в «бура», это правда, и тогда море стало бы опасным, а стрельба из лука – почти невозможной. Однако это ее море, а теперь и ее дом, так как тот дом сгорел.


Не следует сердиться на бога, это самонадеянность и ересь. Лицо Джада на куполах и стенах святилищ выражает любовь к его детям, говорили священники. Священные книги рассказывали о его бесконечном сострадании и мужестве, он каждую ночь сражается с темнотой ради своих детей. Но бог не проявил сострадания, как и хаджуки в ее деревне в ту ночь. Ей часто снились пожары.

А гордая и славная Республика Сересса, провозгласившая себя Царицей Морей, торгует с этими османами, используя морские и сухопутные пути. И из-за этой торговли, из-за жадности своих жителей, Сересса теперь морит голодом героев Сеньяна, потому что неверные жалуются.

Серессцы вешают пиратов, когда берут их в плен, или просто убивают на борту кораблей и бросают тела в море без похоронных обрядов джадитов. В Серессе поклоняются золотым монетам больше, чем золотому богу, так говорят люди.

Ветер ослабел. Он не превратится в «бура», и Даница перестала грести. Она уже отплыла достаточно далеко. Дед молчал, позволяя ей сосредоточиться, всматриваясь в темноту.

Единственное объяснение этой невозможной связи между ними, которое он ей предложил, заключалось в том, что в их семье – в семье ее матери и его – традиционно рождались знахарки и ясновидящие.

– А что-то в этом роде бывало раньше? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Я о таком никогда не слышал.

Она никогда не чувствовала ничего такого, что позволяло бы ей заподозрить дар ясновидения в себе самой: какой-то выход в потусторонний мир, хоть что-нибудь, кроме определяющего ее характер гнева, мастерского владения луком и кинжалом и лучшего зрения в Сеньяне.

Зрение стало вторым фактором, который сделал возможным это ночное предприятие. На воде было темно, только звезды в вышине, ни одной луны на небе, – именно поэтому Даница сейчас здесь. Она была совершенно уверена, что если серессцы действительно это сделают, то они выберут безлунную ночь. Они злобные и высокомерные, но отнюдь не глупые.

Две военные галеры с тремястами пятьюдесятью гребцами и наемными солдатами, а также с новыми бронзовыми пушками из арсенала Серессы, блокировали бухту по обе стороны от острова Храк с конца зимы, но серессцы не могли сделать ничего, кроме этого. Галеры были слишком большими, чтобы подойти ближе. Эти моря мелкие, скалистые, их стерегут рифы, а стены Сеньяна и его собственные пушки способны разделаться с любым пешим десантом, высаженным на берег дальше к югу. Кроме того, высадку наемников на земли, которыми формально правит император, можно рассматривать как объявление войны. Сересса и Обравич всегда исполняют сложный танец, но в мире слишком много других опасностей, чтобы так безрассудно начать войну.

Республика и прежде пыталась устроить блокаду Сеньяна, но никогда – с помощью двух военных галер. Это было громадной тратой денег, людей и времени, и ни один из капитанов этих кораблей не мог быть доволен своим нахождением в море вместе с замерзшими, скучающими, возбужденными бойцами. К тому же такое задание никак не способствовало его карьере.

Тем не менее блокада приносила результаты. Она наносила реальный вред, хотя находящиеся на галерах люди пока не могли этого знать.

В прошлом пираты Сеньяна всегда находили способы уплыть с острова, но теперь, когда два смертельно опасных судна контролировали проходы на север и на юг от острова, ведущие в открытое море, положение изменилось.

По-видимому, Совет Двенадцати решил, что пираты доставляют им слишком большие неприятности, и терпеть больше нельзя. Над ними издевались в песнях и в стихах, а Сересса не привыкла быть предметом насмешек. Ее жители предъявляли свои права на это море, они даже назвали его в свою честь. И, что еще важнее, они гарантировали безопасность всех кораблей, входящих в порт по их каналам, к их купцам и на их рынки. Герои Сеньяна, совершающие набеги ради пропитания и ради вящей славы Джада, стали проблемой.

Даница поделилась этой мыслью с дедом.

– Да, колючкой в лапе льва, – согласился тот.

Львами называли себя серессцы. Лев был изображен на их флаге и на красных печатях, скрепляющих их документы. Кажется, на площади перед их дворцом тоже стоят львы на колоннах, по обе стороны от невольничьего рынка.

Даница предпочитала называть их дикими собаками, коварными и опасными. Она считала, что может убить некоторых из них сегодня ночью, если они отправят в залив скиф с намерением поджечь суда Сеньяна, вытащенные на прибрежную полосу у его стен.


Он не собирался говорить, что любит ее, ничего такого. Так не было принято на острове Храк. Но Даница Градек действительно появлялась в его снах, и это продолжалось уже некоторое время. На острове и в Сеньяне были женщины, трактовавшие сны за плату. Мирко не нуждался в их услугах.

Она лишала его покоя, эта Даница. Не похожая ни на одну из девушек на Храке, или в городе, куда он ездил, переплывая пролив, чтобы продать рыбу или вино.

Теперь приходилось торговать очень осторожно: Сересса запретила любые контакты с пиратами этой весной. Море патрулировали военные галеры. Если поймают, могут выпороть или поставить клеймо. Могут даже повесить – это зависит от того, кто поймает и сколько денег сможет твоя семья выделить на взятки. У Серессы почти наверняка были шпионы в Сеньяне, поэтому там тоже нужно было быть осторожным. У Серессы шпионы повсюду, таково общее мнение.

Даница была моложе него, но всегда вела себя так, словно она старше. Она могла рассмеяться, но не всегда, когда ты говорил нечто такое, что считал забавным. Она слишком холодная, говорили другие мужчины, яйца отморозишь, занимаясь с ней любовью. Тем не менее они о ней говорили.

Она владела луком лучше любого из них. Лучше любого, кого знал Мирко, во всяком случае. Это неестественно для женщины, неправильно, должно вызывать неудовольствие, но у Мирко не вызывало. Он не понимал, почему. Говорили, его отец в свое время был прославленным воином. Его все уважали. Он погиб во время набега на деревню хаджуков, где-то по другую сторону гор.

Даница отличалась высоким ростом, как и ее мать. У нее были русые волосы и очень светлые голубые глаза. В жилах этой семьи текла северная кровь. У ее деда были такие же глаза. Его боялись, когда он приехал в Сеньян – покрытый шрамами и агрессивный, с густыми усами. Один из старых героев пограничных земель, говорили мужчины.

Она поцеловала Мирко один раз, эта Даница. Всего несколько дней назад. Он тогда причалил к берегу к югу от городских стен с двумя флягами вина, перед рассветом, когда садилась голубая луна. Даница и еще трое других знакомых ему людей ждали на прибрежной полосе, чтобы купить у него вино. Они сигналили ему с берега факелами.

Он случайно узнал кое-что незадолго до этого и, повинуясь порыву, попросил ее отойти в сторонку от остальных. Конечно, посыпались шутки. Мирко не обратил на них внимания, и, похоже, девушка тоже. Трудно было прочесть выражение ее лица, а он не мог бы утверждать, что хорошо понимает женщин.

Он рассказал ей, что три дня назад в компании с другими людьми доставлял припасы на военную галеру в северном канале и случайно услышал разговор насчет отправки судна с целью поджечь лодки жителей Сеньяна, лежащие на прибрежной полосе. Скучающие люди на кораблях, особенно наемники, могут потерять бдительность. Мирко сказал, что если бы он сам такое затеял, то выбрал бы для этого безлунную ночь. «Конечно», – ответила она.

Он думал, что если расскажет об этом именно ей, Даница сможет сообщить об этом капитану пиратов и получить награду, и за это будет более приветлива с ним.

Оказалось, Даница Градек очень хорошо целуется. Яростно, даже жадно. Она оказалась все-таки не такого высокого роста, как Мирко. Он не был уверен, вспоминая тот момент, была ли это страсть, или торжество, или гнев, который, по слухам, таился в ней, но он хотел больше. Поцелуев ее самой.

– Хороший мальчик, – сказала она и отступила на шаг.

«Мальчик?» Это ему не понравилось.

– Ты предупредишь капитанов?

– Конечно.

Ему не пришло в голову, что она может солгать.


Она защищала этого мальчика, объяснила Даница своему «жадеку». Конечно, Мирко не был мальчиком, но она думала о нем именно так. Она так думала о большинстве мужчин своего возраста. Мало кто из них был другим: она могла восхищаться их мастерством и храбростью, но такие чаще всего яростно отрицали саму мысль о женщине-пирате. Им было ненавистно то, что она лучше них владеет луком, но она ни в коем случае не собиралась скрывать то, на что способна. Она уже давно так решила.

Герои Сеньяна, поклоняющиеся в равной мере и Джаду, и независимости, также славились агрессивностью. По мнению всего мира ею славились и их женщины. Ходили ужасные рассказы, от которых волосы вставали дыбом, о женщинах Сеньяна, устремляющихся вниз с холмов или из леса на поле боя в конце дня после победы – диких, как волки, – чтобы лизать и пить кровь из ран убитых врагов, и даже еще живых! Они отрывали или отрубали конечности и цедили из них по каплям кровь в свои разинутые рты. Легенды гласили, что женщины Сеньяна верят: если они будут пить кровь, их еще не рожденные сыновья будут сильными воинами.

Несказанная глупость, но полезная. Полезно внушать людям страх, если живешь в опасной части света.

Но в Сеньяне не считали, что женщина, вчерашняя девочка, может верить – не говоря уже о том, чтобы доказать, – будто она может сравняться с мужчиной, настоящим воином. Это не очень нравилось им, героям.

По крайней мере, Даница не очень хорошо владела мечом. Зато кое-кто шпионил за ней, когда она метала кинжалы в цель за городскими стенами, и по его словам, она делала это необычайно ловко. Она быстро бегала. Умела управлять судном, умела двигаться бесшумно, и…

Все сообща решили, что какому-нибудь безрассудному, очень храброму мужчине необходимо жениться на этой холодной, как лед, светлоглазой девице Градек и сделать ей ребенка. Покончить с этой безумной идеей о женщине-пирате. Пусть она дочь Вука Градека, прославившегося в свое время в глубинных районах, но она – дочь героя, а не сын.

Один из его сыновей погиб вместе с ним; второго, маленького мальчика, захватили хаджуки во время налета на Антунич, их деревню. Он, наверное, уже стал евнухом в Ашариасе, или в каком-нибудь из провинциальных городов, или обучается в рядах джанни – их элитной пехоте из джадитов по рождению. Возможно, он даже когда-нибудь вернется сюда, чтобы напасть на них.

Такое бывало. Горестная, жестокая, давняя реальность жизни на границе.

Эта девушка и правда хотела участвовать в пиратских рейдах, это не было тайной. Она говорила о мести за свою семью и за деревню. Говорила уже много лет.

Она открыто обращалась к капитанам. Хотела пойти через перевал в рейд на земли османов за овцами и козами, или за мужчинами и женщинами, которых брали в плен ради выкупа или на продажу. Или просила разрешения отправиться на судне на охоту за купеческими кораблями в Сересское море, – может быть, они смогут снова этим заняться, только бы эту проклятую блокаду сняли.

Даница знала, что о ней болтают. Конечно, знала. Она даже позволила Кукару Михо подсмотреть за своими тренировками, хотя он считал, что надежно спрятался за кустами (шуршащими), когда она метала ножи в оливки на дереве возле сторожевой башни.

Прошлой зимой священнослужители начали заговаривать с ней о замужестве, предлагали замолвить за нее словечко перед родными женихов, поскольку у нее не осталось родителей или брата, который бы этим занялся. Некоторые из подруг матери предлагали ей то же самое.

Она все еще в трауре, отвечала Даница, опустив глаза, словно смущаясь. Еще и года не прошло, говорила она.

Год ее траура закончится летом. В святилище отслужат службу по ее матери и деду, и по многим другим, и тогда ей надо будет придумать другую отговорку. Или выбрать мужчину.

Даница ничего не имела против того, чтобы переспать с мужчиной, когда возникало определенное настроение. Некоторое время назад она обнаружила, что несколько бокалов вина и любовные объятия снимают напряжение. В такие ночи она блокировала деда в своем сознании и испытывала облегчение, что способна это сделать. Они этого никогда не обсуждали.

Но в данный момент ей не хотелось ничего большего, чем переспать с мужчиной у морского берега или в амбаре за стенами города (только один раз это произошло у нее в доме, но утром ее охватило неприятное чувство, и она больше никогда так не делала). Если она выйдет замуж, ее жизнь изменится. «Закончится», – чуть не сказала она, хотя и понимала, что это преувеличение. Жизнь заканчивается, когда ты умираешь.

Во всяком случае, она сказала деду правду: Даница действительно защищала Мирко с острова Храк, решив не передавать его сведения капитанам или военным. Если сеньянцы устроят на берегу настоящую засаду для ночной атаки, серессцы поймут, что кто-то выдал их планы. Они для этого достаточно умны, видит Джад, и достаточно жестоки, они пытками вырвут у островитян правду. Могут узнать о Мирко, или не узнают, но к чему рисковать? Один часовой на лодке – это может быть обычным делом.

Если бы она сообщила историю Мирко, ее бы спросили, кто ей это сказал, и было бы невозможно (и неправильно) не рассказать капитанам правду. Она хотела присоединиться к пиратам, а не вызвать их гнев. И шпион Серессы в городе (разумеется, там есть шпион, ведь они всегда есть) почти наверняка узнает о ее словах, увидит приготовления. Вероятно, они отменят нападение, если готовят его. Если Мирко прав.

Нет, сделать это в одиночку было разумным шагом, сказала она деду, выбрав это слово отчасти из озорства. Не удивительно, что он выругал ее. В свое время он прославился своим острым языком. Она тоже постепенно приобретала такую же репутацию, но для женщины все немного иначе.

Все на свете иначе для женщин. Даница иногда удивлялась, почему бог так все устроил.

У нее и правда было хорошее зрение. Она увидела, как справа, с северной стороны, появился и исчез огонек, на мысе, обрамлявшем эту сторону бухты. Даница затаила дыхание.

– Да сожжет Джад его душу! Что там за мерзкий засранец, что за чертов предатель? – рявкнул дедушка.

Она опять увидела огонек, который быстро вспыхнул и погас, двигаясь справа налево. Огонь на мысе могли зажечь только для того, чтобы показать направление судну. А чтобы провести судно в этих смертельно опасных водах, необходимо знать бухту, ее камни и мели.

Тико тоже увидел огонь и издал горловое рычание. Она велела ему замолчать. До мыса слишком далеко для стрельбы из лука ночью. Особенно – для выстрела из лодки. Даница снова принялась грести в том направлении, на север, против легкого ветра, но глядя на запад.

– Тише, девочка!

– Я тихо.

Еще ничего не видно. Серессцам нужно проделать долгий путь от того места, где галеры перегородили канал, но этот огонь на мысе указывал им проход сквозь скалы и рифы. Качался то вправо, то влево, ненадолго застывал посередине, затем прятался, вероятно, закрытый плащом. Это означало, что кто-то приближается, и тот человек их видит.

Она оценила расстояние, сложила весла, взяла лук, наложила стрелу.

– Слишком далеко, Даница.

– Нет, жадек. А если он там, они уже приближаются.

Дед в ее голове замолчал. Потом сказал:

– Он держит фонарь в правой руке, направляет их налево и направо. Теперь ты можешь определить, где находится его туловище…

– Я знаю, жадек. Шшш. Пожалуйста.

Она ждала на ветру, маленькая лодочка качалась на волнах, которые гнал ветер. А Даница наблюдала за обеими сторонами: за огнем на мысе и тем местом, где начинался канал, у темной массы острова.

Она услышала врагов раньше, чем увидела.

Они гребли, не бесшумно. Тико снова замер. Даница шикнула на него, уставилась в ночь, а потом он появился там, на фоне темного острова, – один маленький огонек. Серессцы на воде, они приплыли сжигать лодки на прибрежной полосе. Даница не спит, ей не снится этот приближающийся огонь.

Она чувствовала гнев, не страх. Сегодня ночью она охотница. Враги этого не знают. Думают, что это они – охотники.

– Мне нет необходимости их убивать, – мысленно произнесла она.

– Он должен умереть.

– Потом. Если мы возьмем их живыми, то сможем задать вопросы.

По правде говоря, ей, наверное, было бы трудно убить того, кто стоит на мысе: кем бы он ни был, но это человек, которого она знает. Она решила, что пора ей научиться убивать, но не думала, что самым первым станет человек со знакомым ей лицом.

– Мне следовало понять, что им потребуется человек, который покажет им путь к острову.

– Он мог быть вместе с ними на судне, – заметил дедушка. – Возможно, с ними там есть еще кто-нибудь. Обычно они осторожны.

Даница не смогла удержаться:

– Как я?

Он выругался. Она улыбнулась. И внезапно ее охватило спокойствие. Теперь она находится в центре событий, а не гадает, что может произойти. Время текло, и почти через десять лет оно вынесло ее к этому моменту, в эту лодку на черной воде, с луком в руках.

Она различала очертания приближающегося судна, самого темного пятна на фоне остальной темноты. У них горел один фонарь, они погасят его, когда подойдут ближе к берегу. Она услышала голос, старающийся звучать тихо, но его мог услышать тот, кто находился в бухте:

– Он говорит – в другую сторону. Там камни.

Язык Серессы. Она этому обрадовалась.

– Да поможет Джад твоим глазам и руке, – произнес дедушка. Его голос в ее мозгу звучал очень холодно.

Даница встала, нашла равновесие. Она тренировалась это делать, много раз. Ветер дул слабо, море было почти спокойным. Она наложила стрелу, натянула тетиву. Теперь она видела людей в лодке. Кажется, человек шесть. Может, семь.

Она выпустила первую стрелу. И пока та летела, уже натягивала тетиву, чтобы выпустить вторую.

Глава 3

– Тебе не нравится, когда ты во мне?

Иногда девушке нравится лежать, прижавшись к нему в постели, после всего, и чтобы он ее обнимал. Марин охотно это делал. Они одаривали его своей близостью, рискуя при этом. Он надеется, что, хоть он, возможно, и циник, но и ему не чужда щедрость.

Но эта девушка проворно одевается, задавая этот вопрос, округлости ее тела исчезают под одеждой. Она не медлит ни минуты. Она молода, но едва ли невинна. Довольно много благовоспитанных девиц в Дубраве, как он знает по опыту, рано теряют невинность. В целом, этот город не отличается невинностью.

Марин тоже одевается. Подходит к окну, смотрит вниз. Под окнами ее комнаты, выходящими на Страден, уже начался вечерний променад. Если он подождет, то увидит, как мимо пройдут ее родители. И его родители, конечно.

Он говорит, глядя в окно:

– Мне это очень нравится. Мне не нравится мысль о том, что еще что-то вырастет в тебе, потом.

Она смеется у него за спиной:

– В самом деле, Марин. Ты думаешь, женщины не умеют считать?

Он поворачивается и смотрит на нее. Она укладывает на голове и закалывает шпильками волосы. Он стал ненавидеть эти моменты, когда два человека, только что лежавшие вместе, снова надевают одежду и возвращают себе прежний облик, свои доспехи для защиты от мира. Даже если женщина – куртизанка, ему это не нравится. Близость, даже случайная близость, должна продолжаться дольше, считает он.

– Я думаю, что многие женщины, в конце концов, ошибаются в подсчетах, и рождение ребенка губит их жизнь. Мы не столь предсказуемы, как нам нравится думать.

– Ну, ты, конечно, непредсказуем, Марин Дживо.

Он скорчил гримасу.

– Я очень стараюсь не быть таким.

Она уже заколола волосы и спрятала их под шапочку. Взглянула на него.

– Я… умею доставить такое же удовольствие, как девушки с улицы Плавко?

– Легко, – солгал он.

Она лукаво улыбнулась.

– И я так же легкодоступна?

Она умна. Все мужчины и женщины в Дубраве отличаются умом. Иначе республика не выжила бы. Он улыбается ей в ответ.

– Тебя было трудно завоевать, но потом, когда ты решила покориться, ты была нежной.

Она смеется. Потом снова вопросительно смотрит на него.

– Я так же искусна в любви, как куртизанки Серессы, Марин?

– Почти так же, – оказывается, он хороший лжец.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Потому что всем известно, какой ты хороший лжец.

Она не узнает, почему он громко смеется, но Марин видит, что это ей приятно. Он любит женщин; даже жалко, что ему постепенно все больше надоедает именно этот танец. Может быть, все-таки пора жениться?

Они встречаются здесь, наверху, в третий раз. Марин думает, что этот раз должен стать последним, ради ее блага, хоть он не настолько тщеславен, чтобы воображать, будто он – единственный мужчина, которого она приводила в эту комнату. Дубрава – крупный порт и богатый город, но он все-таки маленький, и такие визиты рискованны. Ей восемнадцать лет, и их семьи уже много лет совместно владеют грузами, кораблями и страховкой.

Она говорит так, будто прокладывает удобный маршрут в незнакомый порт.

– Моя мать говорила о тебе вчера утром после посещения святилища. Сказала, что брак с тобой может получиться прочным.

– Я польщен.

– Я ей сказала, что у тебя ужасная репутация. Она ответила, что у красивых мужчин часто бывает такая репутация, – она улыбается.

Через минуту он уходит, вылезает из заднего окна на этом верхнем этаже, перепрыгивает на одну из более низких крыш соседнего дома, а с нее спускается на пустынную улицу с той стороны. Он уже уходил так раньше, из других окон, в других местах. Можно назвать это захватывающим. Или нет, после того, как проделаешь это много раз.

Он шагает на запад, по направлению к гавани, потом сворачивает и присоединяется к вечернему променаду. Друзья окликают его по имени, шагают рядом с ним. Все знают Марина Дживо. Все купцы друг друга знают. Здесь это в порядке вещей.

Он наблюдает за другими людьми: за своими друзьями, за их отцами, когда они доходят до восточного конца улицы у ворот и поворачивают обратно. В Дубраве говорят, что когда они совершают вечернюю прогулку по Страден – широкой улице, идущей от Дворца Правителя до ворот со стороны суши, – всегда можно определить, чей корабль сейчас в море.

Такие люди неизменно поднимают голову, какую бы беседу они ни вели, когда достигают конца улицы и поворачивают обратно на запад.

Они смотрят на гавань. Ничего не могут с этим поделать. В любой момент может прийти известие: корабль возвращается, или о нем нет никаких сведений, или его захватили пираты. Сообщения о богатстве или о катастрофе приходят из порта позади дворца.

Кто бы мог удержаться и не посмотреть, не происходит ли там что-нибудь, пусть всего несколько минут прошло с момента последнего быстрого взгляда? У купца, ведущего торговлю за морем, всегда часть души там, на морских просторах под солнцем бога. Воображение рисует всяких тварей из глубин, грозовой шторм, свирепый ветер. Корсаров-ашаритов в открытом море на юге, или пиратов Сеньяна в здешних водах, рядом с их домом.

Многого приходится опасаться, когда твоя жизнь, словно канатами, связана с морем. Поэтому как же человеку, у которого корабль не стоит в порту, не прислушиваться к крикам и не смотреть, не возникла ли суета в западном конце многолюдной улицы?

Марин Дживо, семье которого принадлежат целых три корабля, а их товары часто перевозят и на судах других купцов, большую часть жизни провел, наблюдая за людьми в своей маленькой республике. Он уже видел этот невольный поворот головы друзей (и не совсем друзей). Сам он борется с этой привычкой изо всех сил, так как он из тех людей, которым не нравится быть рабами привычки или моды.

Кроме того, слишком рано ждать известий, говорит он себе, кланяясь элегантно одетым жене и дочери Радича Матко, которые приближаются к нему. Весна только началась, и «Благословенная Игнация» ушла далеко на восток, в Аммуз. Команде придется перезимовать там, в порту Хатиб, ожидая урожая зерна, в маленькой колонии джадитов, на организацию которой дали разрешение ашариты (разумеется, после уплаты таможенных сборов и раздачи взяток).

Отец Марина много лет назад завел этот порядок: один из их кораблей всегда зимует в Хатибе. Это тяжело для моряков и капитанов, и семейство Дживо хорошо им платит за неудобства, но если этот корабль сумеет поймать самый первый благоприятный ветер весной, он сможет вернуться гораздо раньше всех остальных, с зерном и пряностями, а иногда с шелком и вином. Ведь именно так зарабатывают состояния – опережая всех остальных.

Или теряют состояния, если первые весенние ветры подводят, если налетает поздний шторм, последняя буря зимы. Все время приходится ставить на карту груз и жизни людей, и поэтому много молиться. Говорили, что опытные купцы Дубравы чувствительны ко всему, как женщина на балу или на званом обеде, оценивающая самые слабые подводные течения в зале.

Девушка Матко улыбается, когда они проходят мимо, она нежная и хорошенькая. Она тоже это знает, думает Марин. Он знаком со всеми благовоспитанными девушками в Дубраве. А они знают каждого мужчину – старших сыновей, младших сыновей, вдовцов. Семей не много, но ни один мужчина и ни одна женщина не могут без труда заключить брак с человеком не из своего круга. Поэтому трудно планировать дела семьи, но женщины республики это хорошо умеют делать, при необходимости.

Марину Дживо тридцать лет, он живет в городе, где мужчины его возраста уже могут жениться и завести семью. Однако он – младший сын, и его брат только начал вести переговоры о женитьбе. Поэтому у него еще есть немного времени.

Его отец и брат входят и в Большой Совет Правителя, и в Малый. Это означает, что обычное пристальное наблюдение за каждой семьей гарантирует, что третьего Дживо, обладающего хорошо подвешенным языком, отправят выполнять незначительные функции, например, следить за соблюдением правил пожарной безопасности и карантина и своевременно докладывать об этом Советам.

Марин делает вид, что не имеет ничего против этого, но так страстно ненавидит свое положение, что иногда это пугает его самого. Он не из тех, кто покорен от природы и подчиняется правилам и указаниям – или наблюдению за собой. Он проводит столько времени, сколько может, на кораблях семьи, чаще всего отправляется в короткое плавание на северо-запад, в Серессу. Он там научился хорошо торговать, отец доверяет ему вести дела с серессцами. Можно ненавидеть и бояться Серессу, но это самый лучший рынок в мире, и их республике меньших размеров всегда приходится это признавать.

Мимо проходит еще одна мать с двумя дочерьми. Марин опять приподнимает шляпу и кланяется. С младшей он встречался в прошлом году, и однажды ее сестра чуть их не застала врасплох. Необходимо быть осторожным, но для этого есть свои способы. Обычно их находят женщины.

Еще совсем молодым он узнал, – и это было настоящим открытием, – что благовоспитанные женщины Дубравы (замужние и незамужние) страдают от формальностей социальных отношений и благочестия ничуть не меньше, чем молодые мужчины. На некоторое время это открытие изменило его жизнь, но уже наступало пресыщение. Мимолетность таких встреч, их неизбежная краткость сначала возбуждали, потом стали возбуждать меньше.

Взгляд Каты Матко, встретившийся с его взглядом и задержавшийся на тот момент, пока они проходили мимо него, намекал на то же, что и слова Элены Орсат, которую он только что оставил наверху. Из каждой из них, наверное, получится вскоре чья-то хорошая жена. В самом деле, их матери могут рассудить, что младшего сына Дживо следует укротить и женить чуть быстрее, чем большинство остальных, для общего блага. Возможно, как только женится старший. В конце концов, он родом из очень высокопоставленного семейства.

Вероятно, он смирится с этим, думал Марин в этот приятный весенний вечер. Было время, когда его мечты простирались гораздо дальше, но в том мире можно сражаться с судьбой только теми средствами, которые тебе доступны, а такая судьба, такое будущее – далеко не самое мрачное.

Они с друзьями дошли до ворот со стороны суши. Прикоснулись к белому камню в правой стене, на удачу для кораблей, и повернули обратно. Все всегда ждут момента, когда подойдут к ближайшему от стены фонтану, в потом поднимают взгляд вверх, на гавань. Марин этого не делает. Мелочи. Мелочи, которые позволяют не быть таким же, как все окружающие.

Затем он слышит выстрел из пушки, и, конечно, теперь он поднимает глаза. Пушка – это сигнал.

Кто-то бежит изо всех сил по улице, и Марин знает этого парня: он один из их людей. Бегун, поскользнувшись с разбегу, останавливается перед отцом Марина, идущим вместе с остальными чуть впереди. Парень быстро и возбужденно что-то говорит, размахивая руками. Марин видит, как отец улыбается, а затем описывает обеими руками круг, символизирующий солнечный диск, со стороны сердца, вознося благодарность и хвалу богу.

Он быстро подходит к ним и сам слышит новости. Можно быть пресыщенным, часто скучающим, мечтать о другой жизни (не имея ясного представления о том, какой она могла бы быть), но твое сердце бьется быстрее в подобные моменты. Другие купцы собираются вокруг них, поздравляют, некоторые – скрывая зависть.

Кажется, «Благословенная Игнация» вернулась домой. Первый корабль весны.

* * *

– Это была не девушка! – в третий раз прокричал капитан Дзани. У него был звучный, густой бас, вероятно, такой голос очень выручал его в море. – Господа члены Совета, я это отрицаю!

Герцог Сересский поморщился. Он некоторое время назад стал замечать, что такие громкие звуки его все больше раздражают, а сегодня вечером его и так уже все выводило из себя.

Разве нельзя, думал он, цивилизованным людям обсуждать государственные дела, не повышая голоса? Давно ли все стали такими крикливыми? В последнее время он часто подумывал о том, чтобы уйти со своего поста – чтобы молиться и жить в тишине. Мужчине подобает готовить душу к встрече с Джадом, когда его дни близятся к концу.

Герцога Риччи избрали на этот пост девятнадцать лет тому назад. Если не происходило насильственного свержения (а такие случаи известны), герцог Сересский возглавлял Совет Двенадцати пожизненно или до тех пор, пока сам не предпочитал отойти от дел. Риччи был не молод – он уже девятнадцать лет назад не был молодым. Но как раз сейчас разногласия в Совете достигли высшей точки. Его уход и выборы преемника могли ввергнуть республику в хаос.

Герцог ненавидел хаос.

– Ваши возражения, – ответил он громогласному вспыльчивому человеку, стоящему перед ним, – вряд ли имеют какой-то вес, капитан, хотя, несомненно, понятны, принимая во внимание то, что именно посланные вами люди убиты. У нас есть свидетельства того, как они погибли.

Он смотрел со своего мягкого кресла под балдахином, как этот человек, Дзани, обливаясь потом, попытался горделиво выпрямиться и не смог.

Этот человек слишком напуган. Герцог видел, что капитан Эрилли, стоящий рядом с ним, старается не улыбнуться. Гибель людей имела значение, но также имел значение тот факт, что оба капитана провалили порученное им задание. Эрилли, должно быть, разрывается между удовольствием наблюдать, как другой капитан корчится, словно рыба на крючке, и собственным страхом.

Совет Двенадцати Серессы внушал большой страх врагам, иногда – союзникам, а также ее собственным гражданам.

Все они, собравшиеся в палате дворца на верхнем этаже, понимали, что Серессе не доверяют и завидуют, и они к этому привыкли: члены Совета черпали в этой истине силу и целеустремленность, когда давали клятву, вступая в должность, и снова давали ее каждую весну во время Морской церемонии. Наличие врагов может помочь сосредоточить мозг и укрепить душу.

Гордая Сересса в своей лагуне, среди соединенных мостами, изрезанных каналами островов, уже не имеющая никаких владений на материке, в Батиаре, о которых стоило бы говорить, ясно сознавала, что залог ее могущества – торговля и богатство. А, следовательно, в конечном счете – корабли и море.

Другого такого города не существовало нигде на земле Джада, под его небесами. Дубрава на противоположном берегу Сересского моря (названного так потому, что людям нужно напоминать даже самое очевидное), тоже, возможно, является республикой, имеет торговый флот, выживает за счет торговли, но ее территория – лишь ничтожная доля Серессы. Дубрава – не лев; она пресмыкается и кланяется во все стороны. У нее нет арсенала, нет военных галер, чтобы утвердить или защитить власть, нет колоний. Нет такого большого острова, как Кандария, которым она правила бы.

Граждане Дубравы были бледной, ограниченной, дозволенной тенью Серессы. Сересса – это свет, подобный солнцу Джада. Ни один человек, который видит двойное дно коммерции и правящих дворов, не сравнит никакое другое место с этой республикой. Поступая так, ты выставляешь себя глупцом. На свете и без того достаточно глупцов.

В данный момент капитаны военных галер, которых допрашивали (пока достаточно мягко), демонстрировали прискорбный недостаток интеллекта. Может, они и знают ветра и береговые линии, но в этой палате они заблудились, думал герцог. Он с грустью вспомнил великих капитанов своей юности. В последнее время это случалось слишком часто.

Принимая во внимание унизительные события в Сеньяне, стоит ли удивляться их страху? Страх заставлял некоторых людей бушевать, словно стремясь перекричать ужас, так некоторые поют грубые кабацкие песни, проходя ночью мимо могилы у перекрестка дорог.

Каждый капитан обвинял другого в грубом просчете. Каждый понимал, что сегодня рискует своей карьерой, если не жизнью. Палата Совета – это не та комната, куда с радостью приходят после наступления темноты. Лица капитанов освещали фонари по обеим сторонам того места, где они стояли, а выражение лиц герцога и членов Совета, сидящих за столом в форме буквы «П», скрывали тени. Пламя и тень – в помещении это внушало ужас.

У Серессы было много времени, чтобы усовершенствовать свои методы. Вопросы, заданные из темноты, действовали сильнее. И все знали, что в тюрьму можно пройти прямо из этой палаты: через дверь позади кресла герцога, потом через маленький канал, по высокому, мощенному камнем закрытому мостику с забранными железными решетками окнами, потом вниз по ступенькам в камеры из холодного, мокрого камня и в палаты, где умелые люди задавали трудные вопросы.

Все жители города могли видеть этот мостик, когда приближались к дворцу и к большому святилищу. Напоминать о власти полезно. В мире, полном угроз – в том числе и внутренних угроз, – никаким правителям не следовало показывать слабость. Их долг перед республикой ее не показывать.

И все же… и все же, кажется, эти две военные галеры, отправленные – с немалыми затратами – в конце зимы с задачей заблокировать и уничтожить один маленький пиратский поселок, выявили большую слабость Серессы и ее Совета Двенадцати, слабость такой степени, что это могло вызвать насмешки.

Возможно, Совет сделал ошибку, отправив их туда. Предпочтительнее было бы возложить вину на капитанов. Герцог Риччи вздохнул. Он уже устал, а после этого дела им предстояло рассмотреть и другие.

Оба капитана говорили (иногда в один голос) о невозможности выполнить поставленную им задачу. Море там слишком мелкое. Рифы. Скалы. Опасный северо-восточный ветер. Непредсказуемые течения. Приказ не высаживать отряд для подхода со стороны суши из-за императора в Обравиче. Как трудно осуществить полное эмбарго на продовольствие без помощи сухопутных сил. Вечная проблема наемников, слишком долго томящихся без дела на кораблях…

Все это даже может быть правдой, думал герцог. Чистая правда, что они запретили высадку. Гадюки Сеньяна живут (кишат!) за своими стенами на землях, которыми правит Священный Император Джада. Новый посол Серессы в Обравиче зимой прислал зашифрованное послание, в котором дал понять, что император Родольфо, как бы эксцентричен он ни был, не склонен (или его советники не склонны) разрешить республике атаковать город, которым он правит.

Этого они не могли проигнорировать. Пираты представляли собой чудовищную, огромную, возмутительную угрозу торговле, но они не стоили войны. Тройная граница на том направлении сама по себе была мрачной, трудно преодолимой проблемой. Но все равно…

Все равно, думал герцог, какое унижение, что один человек – женщина – убила всех моряков в посланной на ночное задание лодке (каким бы безрассудным оно ни было). Теперь им предстоит жить с тем, что весь мир узнает об этом? Семь человек погибло на воде в ту ночь, а их давно живущий в городе осведомитель разоблачен.

Этот человек сейчас находится в Серессе, он вернулся домой вместе с галерами. Сегодня днем ему позволили сидеть в присутствии членов Совета по причине его состояния. Состояние было плачевным: эти варвары отослали его назад, лишив обеих рук ниже локтя. Они их отрезали и прижгли раны. Поразительно, что шпион остался жив. Должно быть, в этом Джадом забытом городе есть знающий лекарь, подумал герцог, или этому человеку просто повезло. Хотя, если подумать, «повезло» – не то слово, которое можно применить к нему теперь.

Ему надо будет дать небольшую пенсию, подумал герцог. А также распорядиться, чтобы его держали подальше от людских глаз. Его состояние напоминает об этом прискорбном эпизоде, и так будет всегда. Возможно, его можно отослать на Кандарию. Хорошая идея. Герцог сделал для себя запись на память. Он предпочитал сам делать заметки себе на память.

Ясно, почему их шпиону разрешили вернуться с галерами: сеньянцы хотели, чтобы об этом все узнали. Скоро об этой истории будут говорить в Обравиче, если уже не говорят, потом в садах и дворцах великого калифа Ашариаса. Герцог опять поморщился, представив себе это. Новость уже дошла до Дубравы. Эта история донесется до короля Феррьереса, до Эспераньи, Карша, Москава…

Слишком забавная история, чтобы ее не рассказывали во всем мире и не смеялись над ней. Женщина, женщина в одиночку раскрыла заговор серессцев (устроенный этими мастерами обмана и хитростей!) и убила всех подосланных ими людей. Затем она захватила их лодку и привела ее к берегу с тремя убитыми на борту, оставив других мертвых в море.

Если вы – львы, а в мире есть и другие львы, насмешка может быть убийственной.

Военным галерам приказали вернуться. Они не только провалили свое задание, но и сделали это с таким треском, что теперь республике грозят новые опасности. Герцог ощутил горечь во рту. Он попытался вспомнить, что ел в последний раз. Выпил немного вина.

Гибель горстки людей во время ночной вылазки – мелкое происшествие, не способное нарушить равновесие мировых событий. Однако в данном случае это может произойти. Может быть, Совет действительно совершил ошибку, когда одобрил этот план уничтожения гадюк в их гнезде.

Капитан Дзани, который отправил к острову лодку, продолжал настаивать, что им устроили большую засаду. Что в бухте их ждали лодки из Сеньяна с большим количеством людей. Что иначе невозможно объяснить случившееся. Что их шпион в городе наверняка ошибся в своем отчете сегодня утром – при всем должном уважении к мужеству и страданиям этого человека, разумеется.

Второй капитан, как и ожидал герцог, подтвердил рассказ шпиона и дошедшие из Сеньяна известия. Он-то не посылал ночью никакой дурацкой лодки. Он старательно выполнил поставленную ему задачу, заблокировал южный канал у острова Храк.

Капитан согласился с тем, что женщина была одна. Одна, на маленькой лодке. Стреляла из лука в темноте, как и утверждалось. Явно совсем еще ребенок. Девчонка, могут сказать некоторые, посрамила Серессу. Так и скажут, понимал герцог. Уже должны говорить. Необходимо будет заняться этой стороной происшествия. Но пока что…

Он еще держит под контролем свой Совет. Не каждый избранный герцог Серессы был на это способен, но Риччи знал, как поддерживать сторонников и утихомирить потенциальных противников. Полезно знать, кто они. Кто с большим, чем другие, нетерпением ждет, когда он покинет свое кресло.

Он прочистил горло, поднял ладонь и заговорил. Его предложения отличались прямолинейностью. Совет Двенадцати без промедления отдал приказ соответствующим образом наказать капитана Дзани, а капитана Эрилли оставить в занимаемой им должности и похвалить за правильное поведение.

Оба эти постановления должны были возложить всю ответственность на одного человека, это было важно. Слуги любого правительства способны допускать ошибки. Все они смертны на этом свете, окруженном тьмой. Правителей судят по тому, что они предпринимают, когда узнают о неудачах.

Герцог очень точно просчитал остальную часть своего плана, пришедшего ему в голову, когда он начал говорить. Капитану Дзани следует отрубить обе руки за печальную ошибку и прискорбную гибель хороших людей от рук варваров. Герцог очень надеялся, что капитан выживет. Необходимо, чтобы его потом видели, иначе эффект от наказания пропадет. Его наказание должно уравновесить и свести к нулю то, что сделали или попытались сделать сеньянцы, искалечив шпиона.

«Возможно, вы предпочитаете выступить против Серессы? Это неразумно». Необходимо, чтобы все народы это поняли, неважно, кому они поклоняются – Джаду, звездам Ашара или даже лунам киндатов. «Какого бы триумфа вы ни добились на коротком отрезке событий, все может измениться и нанести вам ужасный урон, не успеете вы и глазом моргнуть».

Таково послание, которое должно прозвучать из этой палаты.

Двух капитанов увели в разные стороны: одного с эскортом из дворца на площадь Джада, другого через маленькую дверцу за спиной герцога, через мостик, потом вниз. Оба, к счастью, молчали. Дзани – от слепящего ужаса и отчаяния, оглушенный, словно теленок молотком, второй капитан, весьма вероятно, от леденящего душу осознания того, какой могла быть его собственная судьба. Он выйдет в весеннюю ночь и посмотрит вверх, на луны, плывущие в облаках. Возможно, пойдет в святилище и помолится.

В палате возникла пауза, потом спад напряжения, зазвучали тихие голоса. В его Совете есть люди, которые думают о том, что должно произойти за тем мостиком с решетками на окнах. Люди вставали из-за стола, потягивались. Герцог взглянул на своего личного секретаря. Тот подал почти незаметный знак, и двери открылись, впуская слуг с едой и новой порцией вина. Совет Двенадцати, как правило, не собирался по ночам, но таких случаев было достаточно, чтобы выработалась определенная процедура. Они поедят до того, как прикажут привести следующего человека.

К сожалению, как доложил личный секретарь шепотом, стоя рядом с герцогом, с этим следующим, кажется, возникли затруднения. Он пока не явился.

Секретарь шепотом высказал предложение: можно внести изменение в порядок рассмотрения дел, пригласить другого вызванного в Совет человека.

Опять небрежность. Герцог Серессы окутал себя недовольством, как плащом. С недовольным видом, старательно жуя оливки, собранные в окрестностях Родиаса (где выращивают лучшие плоды), он принял эту поправку.

Девятнадцать лет, думал он, перекладывая бумаги, чтобы положить наверх заметки по делу врача, который войдет следующим. Герцог опять надел свои новые очки, поправил раздражающие его дужки за ушами и жестом приказал прибавить света.

Он изучал свои записи под гул разговоров членов Совета. В конце концов он кивнул, и слуги начали уносить тарелки с едой, но не вино. Все заняли свои места. Заскрипели об пол ножки стульев. Еще один кивок герцога, и в дальнем конце палаты открылись двери, впустив двух человек. Риччи забыл, что их будет двое. Небрежность. Интересно, подумал он, почему тот человек, по другому делу, еще не явился? Герцог не любил, когда приходилось нарушать очередность рассмотрения дел по ночам. Неужели все деградирует? Или это он деградирует?

«Возможно, девятнадцати лет достаточно», – подумал он. Потом подумал о республике, которую любил, несмотря ни на что.

Он понимал – может быть, потому что был стар – то, что не всегда понимали, или в чем не признавались себе другие, обитающие на берегах каналов, во дворцах, в святилищах, на складах, в лавках, в борделях, полных музыки, в студиях художников, изображающих красками город и море. Сересса, стоящая на пропитанных солью болотах у моря, обрученная с морем, подобно невесте, зависит от него во всем. Но герцог также понимал, что такое существование преходяще, ненадежно, как ветер и облака, как сон, яркий и красочный, но исчезающий с наступлением утра.

В его мыслях возникла картина, и не в первый раз: маленькое святилище, древняя мозаика позади алтаря, может быть, пристроенная к нему обитель (крепкие стены и крыша, надежные камины зимой), на одном из прибрежных островков в лагуне. Он видел сад, окруженный стенами, фруктовые деревья, скамейку в летней тени, окружающих его святых людей, молитвы в соответствующие часы, совместное чтение священных текстов, обсуждение вопросов веры и мудрость в голосах, никогда не звучащих слишком громко.

* * *

В большинстве городов художники стремятся жить и работать в не очень дорогих кварталах – по очевидным причинам.

Эти густонаселенные жилые районы часто расположены там же, где кожевни и красильни, а едкий запах снижает цену на маленькую комнатку или студию. То же было характерно и для Серессы, которая никогда не относилась к числу приятно пахнущих городов. Портовые города вообще редко отличаются приятными ароматами, а Сересса с ее лагуной была королевой всех портов.

С другой стороны, люди, которые переплетают и продают книги – а Сересса была королевой и этого ремесла тоже, – естественно, не желали, чтобы их лавки и переплетные мастерские находились там, где едкие запахи могли пропитать продукцию. Они, при необходимости, готовы были платить больше за то, чтобы жить в более здоровых районах.

Именно поэтому молодой художник Перо Виллани шел домой по темным улицам в одну из ветреных ночей начала весны. Он возвращался из книжной лавки и переплетной, где трудился почти каждый день, чтобы заработать на пропитание и ради доступа к книгам.

В то время Перо переплетал в красную кожу экземпляр «Книги сыновей Джада» для заказчика из Варены и закончил работу к заходу солнца – при открытых ставнях освещение было еще хорошим. После он задержался в лавке, как обычно, с разрешения владельца (Алвизо Сано был добрым человеком) и с наказом запереть двери, когда закончит. Он изучал страницы (еще не сшитые, их сшивали только после получения заказа) нового великолепного труда по анатомии.

Художнику необходимо понимать, как работает тело: мышцы, органы и кости, чтобы правильно передать это на холсте, или на дереве, или на стене. То, что лежит под плотью солдата, поднявшего меч, или златовласого Джада, благословляющего открытой ладонью все человечество, имеет очень большое значение. Этому учил его отец.

Отец умер, мать умерла. Их единственный сын был слишком молод, чтобы устроиться художником, которого сочтут достойным нанять на работу. Он мог получить место подмастерья, рисующего фон, в студию одного из тех крупных художников, которые нанимают помощников. Возможно, ему придется это сделать. В его понимании это означало бы сдаться. Но дело в том, что Перо необходимо было повзрослеть, продвинуться в своей карьере раньше, чем у него отняли отца, который задыхался, а потом совсем перестал дышать.

Жизнь не всегда (или никогда?) не дает тебе того, что тебе необходимо: ни времени, ни всего остального. По крайней мере, так понимал положение вещей Перо. По-видимому, не имеет значения, молишься ты или нет. Этой мыслью он ни с кем не делился.

Перо знал, что у него есть талант. Его друзья знали, что у него есть талант. Они часто это говорили. Увы, их мнение не играло большой роли в этом мире. Ведь необходимо привлечь внимание тех, кто может себе позволить покупать картины, чтобы ты мог заработать на жизнь своим искусством.

После смерти отца он получил ровно два заказа. Один был более или менее подарком от него другому художнику, другу Перо, и его жене – рисунок углем их новорожденного младенца. Он все равно хотел изучить этого новорожденного. Большинство художников изображали лица детей так, словно они взрослые, только уменьшенные. Но это не так, стоит только присмотреться.

Тот рисунок теперь приколот к стене в тесной квартирке семьи Десанти рядом с его собственной комнатой, над тем местом, где спал в корзинке ребенок. Его не вставили в рамку – рамки стоят дорого. Однако друзья настояли на том, чтобы заплатить за работу хоть немного.

Его второй заказ, настоящий, тоже никогда не вставили в раму.

Его наняли написать портрет одной графини по рекомендации Алвизо Сано, да благословит Джад его добрую душу. Книготорговец знал людей. Он продавал невероятно дорогие, переплетенные в кожу книги купцам и аристократам, которые желали иметь такие предметы в своем доме ради того налета элегантности и успеха, который те им придавали.

Картины, особенно их собственные портреты, имели тот же статус. Контракт оговаривал, что художник должен использовать определенное количество ультрамарина и золота – самых дорогостоящих красок. Картина служила почти не замаскированным знаком того, сколько ты можешь заплатить. Иногда рамы стоили больше самой картины.

Один из членов семьи Читрани, старший брат, заказал сыну Вьеро Виллани, по слухам – подающему надежды художнику, написать портрет его жены. Жена эта, рыжеволосая и зеленоглазая, славилась красотой. Она была старше Перо, но гораздо моложе мужа, элегантная и скучающая.

Одним из способов развлечься для нее стали занятия любовью с молодым художником, зимним днем после обеда, в маленькой комнате, согреваемой камином, где он писал ее портрет. Перо был достаточно молод, а графиня достаточно привлекательна во всех отношениях, поэтому он пустился в это рискованное приключение. Он немного боялся, но это, конечно, еще больше возбуждало. Он был не первым художником, она была не первой богатой женщиной…

Его ошибка заключалась в том, что он привнес свою страсть к работе в эту любовную связь: написал ее маслом на холсте, в своей студии, приколов к стенам вокруг себя наброски – в особой художественной манере.

Он принес графине портрет, завернув в ткань, чтобы показать ей в той комнате, где она позировала, где они раздевали друг друга при свете пламени, где он смотрел, с очень близкого расстояния, на ее лицо, когда она вводила его в себя, когда она позволяла ему видеть, что ей не всегда скучно.

Когда он прислонил законченную картину к стене, на ее лице, одно за другим, быстро сменилось несколько выражений. Перо не увидел гнева, ничего похожего на гнев. Позже он решил, что последним выражением, когда она внезапно села на кушетку, глядя на себя такую, какой он изобразил ее, было сожаление, тоска.

Ему бы хотелось нарисовать и это выражение тоже.

– О, боже, – вот что, наконец, произнесла Мара Читрани. – О, боже. Неужели я действительно так выгляжу?

На его картине она была одета, разумеется, как и подобает, в обусловленное договором синее платье с золотой отделкой. Волосы спрятаны под шапочкой (зеленой с золотом, отделанной лазуритом), только несколько рыжих прядей выбивались из-под нее. Она сидела у арочного окна, позади нее в саду виднелось дерево айвы, а за садом – лагуна и корабль на волнах (ее мужа, с фамильным гербом на флаге). Шею и уши украшали драгоценности, а на пальце было знаменитое кольцо семьи ее мужа. Все пристойно, даже обычно (возможно, кроме айвы, она служила неким символом), но…

Но взгляд ее глаз, какими их изобразил Перо, был напряженным, жаждущим. Щеки слегка раскраснелись, как и горло. А ее рот… Рот Мары Читрани на том портрете был самым лучшим из всего, что нарисовал Перо за всю свою жизнь. Этот рот принадлежал искушенной, чувственной, любовнице, он выдавал желание, или удовлетворенное желание, или и то и другое.

Словом, глубоко интимное выражение лица. Которое он знал только потому, что она пригласила его на эту кушетку и на ковер вместе с ней, у камина и позволила ему увидеть, какой она может быть, если снять с нее одежду, прикасаться к ней, снова прикасаться, а потом войти в нее, а потом она будет скакать на нем верхом, с распущенными волосами, возбужденная, требующая удовлетворения, – когда она перестает быть высокомерной женой могущественного человека.

И поэтому:

– О, боже, – снова тихо произнесла Мара Читрани. Потом, помолчав: – Это прекрасно, синьор Виллани. Я прекрасна на этой картине! Я бы держала ее рядом с собой всю жизнь и смотрела на нее, когда состарюсь. Но… Перо, ее придется уничтожить. Ты это понимаешь. Он убил бы нас обоих.

У нее было такое выражение глаз, когда она повернулась к нему от картины, какого он никогда еще не видел. Перо бы хотелось изобразить и его тоже. Он уловил в голосе графини неожиданную нежность. Она никогда не была нежной, с ним – никогда. А сейчас словно внезапно увидела его маленьким ребенком.

Она поцеловала его в тот день, снова в губы, но совсем легонько, как будто опечаленная этим миром, а потом отослала прочь. Супругу же, когда он вернулся из поездки на семейное соледобывающее предприятие за морем, в Мегаре, сказала, что картина ей не понравилась, и она ее уничтожила. Тем не менее, она велела ему заплатить молодому человеку, так как он старался изо всех сил, но иногда трудно угодить женщине. Она улыбалась при этих словах, и Читрани понимающе рассмеялся.

Очевидно, парень просто слишком неопытен. Никто в этом не виноват. Читрани нанял другого художника. Говорят, тот нарисовал совершенно приемлемый портрет графини.

Вся эта эскапада, понял Перо, показала его неадекватность в отношениях с такими людьми. Да, переспи с красивой женщиной, если она себя предлагает. Познай на опыте этот мир, а после молись о прощении, если тебе хочется. Но не давай воли своему искусству. Не показывай ее всем такой, какой она бывает в любви, до или после нее (было бы интересно узнать, что скажут люди об этой картине, – до или после?). Какой смысл так рисковать?

Никакого смысла нет, вот только… только он думал, что ни одну женщину никогда не рисовали с таким выражением глаз, и ему хотелось узнать, сможет ли он это сделать.

Можно умереть из-за желания что-то узнать, подумал Перо Виллани.

Никто не знает, чего он достиг, и никто никогда этого не узнает, ведь ни один человек даже не взглянул на его картину. Ну, допустим, графиня Читрани взглянула. Она уже поворачивалась, чтобы снова посмотреть на себя на портрете, когда он уходил из комнаты в тот день. Всем остальным просто сказали, что работа юного Виллани не понравилась графине. Это означало – прощай карьера молодого художника! С тех пор никто не заказывал ему картин.

Похоже, он проведет всю жизнь, занимаясь книжными переплетами. Или рисуя море или горы на портретах более ловких художников, мечтая нарисовать правильно руку солдата, или Святых мучеников, разнообразные страдания которых изображают на стенах святилищ, или…

Или его жизнь может закончиться сегодня ночью, подумал Перо.

Он пока еще не бежал, но зашагал быстрее. В Серессе учишься быть настороже после наступления темноты, и молодые люди, выходящие по ночам из дома на поиски проституток или вина, имели все основания приобрести умение отличать шаги случайного ночного прохожего от шагов возможного преследователя.

Никто не пойдет следом за ним с благими намерениями. Только не в это время суток. Здесь было мало фонарей, только случайные фонарики лодок на каналах вдалеке. Дул ветер. Он слышал плеск бьющейся о камни воды слева от себя.

У него есть плащ, защищающий от холода, и короткий меч под этим плащом, так как Перо Виллани не глупец. Ну, может быть, и глупец, так как оказался один, ночью, в слишком тихом районе, где его не знают. В этом проблема, когда место работы так далеко от того дома, где обычно кладешь голову на подушку ночью.

Виллани нередко посещал проституток или винные лавки, но в последнее время оказывался вне дома после наступления темноты из-за увлечения анатомическими рисунками. Он заканчивал порученную ему Алвизо работу, потом оставался и изучал их (зажигал лампу, платя за масло), потом запирал мастерскую и шел домой. Иногда он расходовал еще больше масла и засиживался совсем допоздна, рисуя в своей маленькой комнатке возле кожевенных мастерских. К этому запаху невозможно привыкнуть. С ним живешь, если ты беден.

Его отец владел хорошим домом на другом берегу Большого канала, за рынком. У Вьеро Виллани был определенный статус художника, определенное признание, а потом – долги. Этот дом был роскошью, слишком смелой заявкой. Его уже нет, конечно, обстановку распродали. На имущество старшего Виллани, в том числе – на его нераспроданные картины, заявили права кредиторы. В городе, помешанном на коммерции, действовал строгий закон относительно долгов и наследства, и суды работали быстро. Сыну удалось спрятать и сохранить две картины, одна из них – портрет матери. Можно сказать, что он стал вором.

После внезапной смерти отца Перо Виллани обнаружил, что у него ничего нет, не считая умеренно уважаемой фамилии, большого желания и того, что считалось талантом, – однако так считали только люди в таком же положении, как он сам, те, кто не имел никакого веса в этом мире.

Друзья, знакомые с его работой, одновременно являлись его собутыльниками, и сейчас они бы его защитили, если бы он сегодня ночью был вместе с ними. Если бы все они шагали, держась за руки, пошатываясь и распевая песни, по улицам вдоль каналов, через мосты, под двумя лунами, то скрывающимися за облаками, то вновь выходящими из-за них.

Перо догонял не один человек, а несколько.

Он был совершенно уверен, что различает шаги трех человек. Их может оказаться четверо, и они прибавляли шаг одновременно с ним. Ночью по Серессе бродили воры – они бродили по любому городу. Как и шайки молодых аристократов, развлекающихся от безделья нападением на людей по ночам, чтобы продемонстрировать напускную храбрость и доказать, что они это могут. Закон, столь суровый в финансовых делах, неохотно привлекал к ответственности сыновей могущественных людей.

Виллани подозревал второй вариант, по той простой причине, что любой опытный вор за это время уже понял бы, что ему не достанется ничего, что стоило бы отобрать. Пойманных воров отправляли на галеры, а ночные патрули все-таки попадались на улицах. Это не спасало от налетов и грабежей, конечно, – голодным людям нужно было добывать пропитание, а жадные оставались жадными, – но могло заставить воров с некоторой осторожностью подходить к выбору цели.

Художник в поношенной одежде, с блокнотом для набросков в руках, не стоил риска умереть прикованным цепью к скамье гребца на галере. Перо проходил под светильниками в кронштейнах на стенах после того, как вышел из лавки. Состояние его плаща мог видеть каждый, решивший его ограбить.

Он подумал о том, не крикнуть ли это в темноту, но не стал. Если позади него бесшабашные сынки богачей, это их только позабавит и подзадорит. Конечно, может быть, там никого и нет. Он мог встревожиться из-за какой-то компании пьяных друзей, вроде его собственной компании, гулявшей где-нибудь в их квартале.

Только вот в этой складской части города не было винных лавок, и он услышал, как эта группа шла – быстро, не так, как ходят пьяные – по боковой улице, когда он проходил мимо нее, а потом они повернулись и пошли вслед за ним.

Еще два пешеходных моста и одна площадь – возле красивого Малого святилища Святых мучеников – и Перо окажется на своей территории. Он может там встретить на улицах знакомых, а те – оповестить криком других; винные лавки еще открыты.

Художник был трезв и молод. Он побежал. И тут же услышал, как преследователи сделали то же самое, что послужило ответом на все оставшиеся у него вопросы и сомнения.

Ему грозила реальная опасность: у них нет никакой особой причины оставить его в живых. И если это шайка агрессивных аристократов, они не задумываясь пустят в ход клинок под покровом темноты – это может придать их существованию больше блеска.

Здесь тротуар ненадолго расширялся. Перо держался ближе к каналу. Там через определенные промежутки стояли столбики для привязывания лодок. Если он не врежется в такой столбик сам, в него может врезаться кто-то из преследователей. И все же ему нужно осторожно бежать с такой скоростью – легко споткнуться на неровных камнях, наступить на кота, на пробегающую крысу, на отбросы, которые не вывалили в воду.

Первый мост. Вверх по настилу с одной стороны и вниз по другой. Ему нравился этот мостик, плавность его арки.

«Какая банальная мысль в такой момент», – подумал Перо.

По-прежнему никаких огней. Этот квартал в дневное время полон народа, идет торговля, шумно. Но не сейчас. Он прислушивался на бегу. Топот у него за спиной не удалялся. Перо всегда считал себя довольно быстроногим, но эти люди не уступали ему, или…

Один из них не уступал. Преследователи, по-видимому, разделились. Один опередил двух или трех других. Художник все еще не был уверен в их количестве, но знал, что один человек не отстает от него, даже догоняет, а другие остались позади.

И Перо сделал то, что должен был сделать раньше. Увы, можно проглядеть очевидное – отец всегда говорил ему это о живописи.

– Стража! – закричал он. – Стража! На помощь!

Он продолжал кричать на бегу. Не стоит надеяться, что патруль материализуется, подобно спасателям в ночи, но любопытные люди могли поднести светильники к верхним окнам и стать свидетелями происходящего, или просто услышать его крик. Воров никто не любит, как и скучающих аристократов. Преследователи могут передумать.

Ничего такого не произошло, но, приближаясь ко второму мосту, к тому, за которым начинался его квартал, Перо Виллани почувствовал, что разозлился. Это чувство не придавало мудрости – гнев почти никогда не делает человека умным, – но справиться с ним уже не получалось. Художник бежал, спасая жизнь, в своем собственном городе. Его жизнь была нищей, полной ограничений. Та единственная картина, которой он гордился, уничтожена. Все считали, что он потерпел неудачу из-за своего неумения. Он жил среди вонючих кожевенных мастерских и красилен, и от него пахло, как от них.

Это могло заставить любого человека, обладающего силой духа, хоть немного разозлиться сейчас, спасаясь бегством от преследующего его чьего-то благородного отпрыска, от которого никогда не пахло кожевнями (и который, вероятно, даже не нюхал кожевен!).

Перо ходил этим путем всегда, когда шел в книжную лавку и возвращался из нее. Он знал этот мост, к которому бежал. И знал кое-что еще. На этом конце должна стоять пустая винная бочка: слепой нищий сидел на ней каждый день. Он узнавал людей по походке, окликал их и здоровался, рассказывал сплетни, которые слышал на мосту, если ты остановился поболтать с ним. Перо давал ему еды, когда она у него была, или мелкие монеты, если ему платили.

Нищий ночевал где-то в другом месте, сейчас его там не должно быть.

А вот бочка на месте.

Резко затормозив, Перо протянул в темноте руку, схватился за верхний обод, наклонил бочку и переставил ее на середину мощенной булыжником улицы, которая сужалась у моста. Затем, делая вид, что споткнулся, вскрикнув, пробежал мимо нее. На мосту он замедлил бег, как будто от боли, и громко выругался. Потом стал ждать. И через мгновение услышал очень приятный звук, когда преследователь врезался – на полной скорости – в винную бочку на улице.

То, что он сделал потом, тоже, наверное, не отличалось благоразумием. Ему и не хотелось быть благоразумным. У него имелись причины сердиться. Это его город, он – гражданин республики Сересса, и чьими бы ни были эти высокомерные отпрыски высокородных семей, эти ублюдки…

Он бросил свой альбом на деревянный настил и вытащил из-под плаща меч. Если они собираются его преследовать, то их станет на одного меньше. Перо никогда не учился сражаться на мечах, сыновья художников этого не делают, да и не нужно быть искусным во всем. Клинок – это клинок.

Он побежал назад, увидел, как упавший человек схватился обеими руками за колено, вскрикнув от боли, – и тут Перо, нагнувшись, вонзил меч ему в грудь.

Клинок наткнулся на металл. Его отбросило в сторону.

Можно бояться, а потом почувствовать ужас. Это не одно и то же.

Художник не просто испугался. Если люди в доспехах ночью преследуют его, то они не воры и не аристократы, ищущие развлечений. Это был солдат или стражник.

Перо бросился бежать. Снова. Его задержка позволила отставшей паре приблизиться, но самый быстроногий лежит на земле. Он не убит, это ясно. Перо не понимал теперь, хорошо это или плохо. Он ничего не понимал.

Он оставил на мосту свой альбом (с этим ничего не поделаешь) и продолжал на бегу звать на помощь. Теперь он был в знакомом месте, пересекая по диагонали площадь перед Святилищем мучеников. Он подумал, не забежать ли туда, в надежде, что священник не спит, умолять о защите, но, к добру или к худу, продолжал бежать, стараясь оторваться от преследователей.

Теперь появился свет, он лился из знакомых художнику дешевых винных лавок. Перо узнал двух женщин на углу. Если бы его преследователи были теми, за которых он их принял изначально, он бы подошел к этим двум женщинам, повел их в питейное заведение, оказался бы в безопасности среди толпы.

Людям в доспехах все равно, подумал он. Их это не остановит.

Перо знал эти улицы и переулки; дурной запах подсказал ему, что он уже дома. Он мог бы оторваться от преследователей. Он свернул направо, на улицу кожевников, – мастерские стояли закрытыми, темными, – потом со всех ног побежал налево, по узкому зловонному переулку, потом снова выскочил с противоположного конца на маленькую грязную площадь, со всех сторон окруженную ветхими строениями, где жили многие бедные художники Серессы. В том числе и сын Вьеро Виллани, за которым сейчас гнались.

И которого ждали.

Здесь оказалось светло – гораздо светлее, чем должно было быть. Полдюжины человек в знакомых ему ливреях стояли перед домом Перо с факелами в руках. Они смотрели на него, когда он выбежал на площадь.

Он остановился, тяжело дыша.

– Что я сделал?! – закричал он. – Что я сделал?

Ответа не последовало. Разумеется, никакого ответа.

Молча, они подошли, окружили его и увели с собой. Аккуратный строй, хорошо обученные стражники, художник посередине. Они отобрали у него меч. Перо не сопротивлялся. Какой в этом смысл? Ему было трудно дышать, и не только потому, что он только что бежал. Он надеялся, что кто-то из его друзей наблюдает за происходящим из окна или дверного проема. На площади никого не было. И не должно было быть, раз вооруженные стражники Совета Двенадцати пришли сюда, к ним, ночью.

Глава 4

По-видимому, некоторые дни – или ночи – сулят сплошные неприятности, трудности, препятствия – так размышлял герцог Серессы. Он перебирал в уме образы, возникающие в связи с этим: судебные иски, сгустки засохших чернил, подгоревшая еда, наводнения, амбициозные советники, запор.

Амбициозные советники, вызывающие запор.

Эта ветреная весенняя ночь становилась одной из таких ночей. Он привык быть готовым к неожиданностям за годы своего правления, и не слишком удивился, когда понял, что стоящая перед ними женщина соображает быстрее и намного лучше понимает то, что они делают, чем стоящий рядом с ней мужчина.

По-видимому, врач привык действовать постепенно, шаг за шагом. Возможно, для врача это полезное качество, но в данный момент оно доставляет неудобства. Казалось, пытаясь понять происходящее, он застрял, как фургон с оружием на дороге после сильного дождя. (Герцогу на мгновение стало приятно, что сегодня он придумывает хотя бы отличные фразы, если не может придумать ничего другого.)

Женщина была другой. Историю ее жизни изучили, с ней дважды беседовали, и только потом завербовали на службу республике из одной уединенной обители Дочерей Джада. Она родом из аристократического семейства (из Милазии, дальше по побережью), явно умна (не слишком ли?) и достаточно резвая, если потребовалось отправить ее в одну из религиозных обителей, по обычной причине. Там она избавилась от затруднительного положения. Ребенка увезли в одну из больниц для найденышей, а потом отдали в какую-то семью.

Теперь, по-видимому, она готова ухватиться за возможность сменить созерцательную жизнь на жизнь, полную приключений. Такие женщины попадались редко и могли играть важную роль. Сересса использовала их и раньше, с различными результатами. Однако они могли и вызывать затруднения – ум и сила духа создают свои сложности.

– Почему, – спрашивала в тот момент Леонора Валери, – мы не делаем больше, имитируя наш брак?

Герцог поднял голову, снял очки и пристально посмотрел на нее. Свет, как всегда, падал на стоящих перед Советом людей. Нельзя отрицать, она очень привлекательна. Маленького роста, золотистые волосы под темно-зеленой шапочкой, хорошая улыбка. На короткий миг ему захотелось снова стать шестидесятилетним, в расцвете сил. Эта мысль его тоже позабавила. Слегка.

– О чем вы говорите? – спросил стоящий рядом с ней лекарь. – Что вы можете?..

– Я совершенно уверена, что у Республики Дубрава есть люди, наблюдающие за Серессой, так же, как и у нас есть люди в их стенах. Если кто-нибудь просто проверит записи в святилище или гражданские документы, они смогут установить, что мы поженились в тот день, который собираемся назвать. Или могут обнаружить, что не поженились. Было бы лучше, мой господин, – повернулась она к герцогу, улыбаясь ему, – если бы в бумагах наш союз получил отражение.

– Но они не станут. Мы не…

Доктор Мьюччи был недоволен. Говорили, что он хороший лекарь, проявил мужество во время последней эпидемии чумы. Он не пользовался широкой известностью, был новым человеком в Серессе, пытался открыть свою практику и завоевать репутацию. В частности, по этой причине его и выбрали. Совет не требовал от выбранной им личности воображения. А возможно, следовало бы.

Кажется, у этой женщины воображения хватит на них двоих.

– Можно сделать так, что в документах будет отражено это радостное событие, – произнес герцог и одарил их обоих мимолетной улыбкой. – Синьора Валери совершенно права. Подробности, о которых позаботились или не позаботились с самого начала, часто определяют успех или провал еще до конца предприятия.

– Красноречиво сказано, господин герцог, – отозвалась она. Конечно, она ему льстила. И еще она была немного излишне взволнована, по его мнению. Не удивительно, принимая во внимание ту жизнь, которую она оставила позади сегодня утром.

– Мы также, естественно, заранее подготовим документы, которые расторгнут этот временный союз после вашего возвращения, и вы оба вернете себе то положение, которое занимаете сегодня – положение свободных граждан Серессы, а республика будет перед вами в долгу.

– Но это невозможно! – неожиданно твердо заявил Якопо Мьюччи. (Мужчина, привыкший решительно говорить со своими пациентами?) – Доброе имя достойной дамы будет погублено после нашего возвращения! Сначала замужем, потом не замужем, только в интересах государства?

– Но мое доброе имя и так уже погублено, доктор, – тихо заметила эта достойная дама.

Мьюччи покраснел. Это было заметно при свете свечей. Забавно.

Леонора Валери прибавила:

– Хотя, если мне будет позволено сказать, я тронута вашей добротой и тем, что вы уже заботитесь о моем благополучии. Это заставляет меня еще больше верить, что вы будете добры ко мне в нашей совместной жизни.

Один из советников кашлянул. Герцог почувствовал, что ему трудно сдержать улыбку. Лекаря Мьюччи, подумал он, вероятно, ждет интересная жизнь в Дубраве.

И снова пожалел, что уже не так молод.

Он подождал, пока все замолчали. Потом сказал решительным, закрывающим эту тему тоном:

– Мы достигли взаимопонимания, что и будет записано. Сересса благодарит вас обоих и, несомненно, проявит свою благодарность. Доктора Мьюччи пошлют в Дубраву в ответ на их просьбу прислать нового лекаря. Следует отметить, они ясно понимают, что именно в Серессе можно найти лучших врачей. Они заверили, что, как обычно, предоставят лекарю жилье и денежное вознаграждение, и в прошлом они щедро платили присланным нами лекарям. Они говорили об обычном двухлетнем сроке пребывания.

Герцог сделал глоток вина, пристально глядя на двух стоящих перед ним людей. Выражение лица Мьюччи не было особенно довольным, но и не вызывало у герцога особенной тревоги. Они собрали о нем большое количество сведений. Этот человек – способный врач из уважаемой семьи, и, по-видимому, ничего больше. Им не нужно от него ничего больше. Подчинение, компетентность и согласие жениться. Женщина играла более важную роль.

Чтобы дать это ясно понять, герцог прибавил:

– Доктор, вы понимаете, что вы там будете работать врачом по-настоящему? От вас не потребуют и вас не попросят предпринимать никаких действий, которые могли бы повредить вашему положению в Дубраве.

– Не считая того, господин, что я представлюсь женатым человеком, хотя это не так, и моя так называемая жена будет заниматься шпионажем?

Сказано довольно резко. Возможно, они слишком поспешно вынесли суждение о возможности этого человека создавать трудности. Но Мьюччи – по мнению герцога – просто уточнял ситуацию, он не хотел никаких неприятностей. Доктор сам хотел ехать в Дубраву, лекарю такая работа обеспечивала и доход, и положение в обществе. Некоторые оставались на второй срок. Один, помнится, женился на женщине из Дубравы и намеревался остаться там. Недопонимание с его стороны и нарушение условий контракта. Его, как ни прискорбно, пришлось убить. У них в Дубраве был человек, который делал это для них, при необходимости. Совет Двенадцати так просто не покидают. Не в том случае, когда тебя выбрали на эту должность, дали ее тебе и предъявили определенные требования. Это история произошла некоторое время назад, но вряд ли Совет ее забудет: теперь посылают только женатых врачей.

Он кивнул доктору в знак согласия.

– Да, это так. Она будет делать для Серессы все, что сможет. Синьора Мьюччи, как мы теперь должны ее называть, воспользуется теми возможностями, которые даст ей ваша роль и положение в обществе, для наблюдения и бесед. С женщинами, и, возможно, с мужчинами, если сумеет это сделать без ущерба для вашего достоинства. В данный момент ничто не угрожает нам со стороны Дубравы, вы понимаете? Но можно добиться преимуществ в торговле, если понять положение их дел, и вы оба знаете еще одну причину, почему нам нужны люди в стенах их города.

– Конечно, знаем. Османы, – сказала женщина. – Дубрава платит дань великому калифу.

С ее стороны было самонадеянно отвечать вместо него, но, подумал герцог, из них двоих она была более важной персоной, а робость сослужила бы им плохую службу. Он начинал предполагать, что робость – не то качество, которое присуще Леоноре Валери.

Он жестом дал понять, что согласен с ней.

– Действительно. Дубрава посылает сведения и взятки ашаритам и торгует с ними. Как и мы, разумеется. Из их ворот в глубину материка, через Саврадию, ведет оживленная дорога. Мы живем в опасное время. Что бы мы ни узнали, что бы ни сумели узнать – это поможет обеспечить безопасность Серессы. Все это совсем просто, – произнес он в заключение.

– А если, – тихо спросил лекарь, – синьору Валери разоблачат и обвинят в сборе сведений, это будет так же просто?

– Вас вряд ли убьют, если вы это имеете в виду, – резко ответил герцог. Конечно, он сказал только половину правды. Полуправда, по его мнению, – это все, что нужно большинству людей.

Не будет публично предъявлено никакого обвинения, не будет никакого суда, никакого официального наказания, кроме того, что их отошлют домой, но несчастные случаи происходили с серессцами в Дубраве и прежде. Меньшая республика отличалась дипломатичностью, осторожностью, коварством. Она следила за дующими в мире ветрами. Она также гордилась своей свободой. История народов Саврадии и Тракезии, и всех людей в тех краях, полна насилия и борьбы за независимость, она началась еще в те времена, когда многие из них были язычниками Сарантийской империи, когда Сарантий правил миром.

Сарантий пал. Герцог помнил, как пришло известие, двадцать пять лет назад. Ощущение конца света. Этот город теперь назвали Ашариасом, и человек, который правит там, среди садов, где молчание возведено в закон, нарушение которого карается удушением (герцог часто сам втайне мечтал об этом), хочет править всем миром. Османы и их намерения вызывали большую озабоченность всех шпионов Серессы.

– Надеюсь, меня не разоблачат, – сказала женщина, улыбаясь мужчине, женой которого она будет считаться (и с кем будет проводить ночи, подумал герцог). Она повернулась к герцогу, сидящему во главе стола. – Для меня большая честь, что Совет мне доверяет.

Может быть, она слишком уверена в себе? Интересно, сколько ей лет? Наверное, это есть в его записях.

– В наши намерения входит оказать вам эту честь, – мрачно ответил он. – Мы доверяем вам обоим. Вы соберете свои вещи и приведете в порядок дела, которые в этом нуждаются. Вас познакомят с шифрами и связными, синьора. Доктору нужно только собрать свои медицинские инструменты и попрощаться. Корабль из Дубравы, который доставит вас туда, стоит на якоре возле Арсенала. Он принадлежит одному семейству купцов. Один из их сыновей встретит вас на борту и будет сопровождать, мы об этом договорились. Они хотят отплыть побыстрее. Ждут только вас, я думаю, и, возможно, еще одного пассажира. Сейчас вы можете идти, примите благодарность Совета. Да прольет Джад свой свет на вас обоих. Вы не пожалеете, что согласились на это ради республики.

Доктор сдержанно поклонился. Невысокий, худой мужчина, редеющие волосы, вид суровый для сравнительно молодого человека. Женщина присела на мраморном полу с грацией, выдающей ее высокое происхождение.

«Интересно, – вдруг подумал герцог, – кто был отцом ее ребенка?».

Он понимал, что не может с уверенностью утверждать, что они не пожалеют. Жизнь не позволяла этого сделать. Но так необходимо говорить людям, с годами он в этом убедился.

Он устал, но не мог дать другим это заметить. Только не за этим столом. Ему тоже могут грозить неприятности. Он увидел, как личный помощник у дальней двери сделал знакомый ему жест. Наконец-то.

Герцог снова надел очки и переложил лежащие перед ним бумаги. Кажется, их ждет еще одно дело сегодня ночью. Тот человек пришел – или его заставили прийти. Он не знал точно, как это случилось. В данном случае это имеет значение. Здесь может потребоваться деликатность. Он думал о том, как ему тактично повести этот разговор, как хитро направить мысли следующего посетителя в нужное русло.


– Как ваши стражники осмелились напасть на меня! Это позор! Синьоры, я свободный и честный гражданин республики!

В какой-то момент, во время слишком быстрого марша к дворцу правителя, Перо решил, что он все еще в гневе, что он прямо в ярости, и не собирался показывать свой страх. Немного помогло то, что стражники не обращались с ним грубо. Они даже позволили ему остановиться и подобрать на мосту свой альбом с рисунками.

Это хорошо, не так ли?

– Осторожно, – сказал он. – Там, впереди, бочка.

Они несли факелы и не нуждались в предупреждении. Никто не ответил, но двое из них поставили бочку на прежнее место. Значит, кто-то знал о слепом нищем.

Перо понятия не имел, что делать с этой догадкой. Он был сбит с толку, и, если честно, он все-таки боялся. Нужно быть сумасшедшим, как отшельник в горах, чтобы не чувствовать страха. Совет Двенадцати мог арестовать любого человека вот так, ночью, и не было никакой гарантии, что знакомые ему или любящие его люди увидят его снова.

Никто из живущих людей его не любит, подумал он. Но, может, кто-то из его друзей, из тех, кто, как он надеялся, видел, как его увели, утром начнет задавать вопросы?

Почти наверняка не начнут. Серессцы, особенно бедняки, может быть, особенно бедные художники, убедились, иногда болезненным способом, что Совет Двенадцати не любит, когда ему задают вопросы или обсуждают его действия.

Сересса – формально свободная, чрезвычайно богатая, культурная, могущественная республика. О богатстве и культуре серессцев свидетельствуют их здания, площади, памятники, непрерывная деятельность возле порта и в Арсенале, где строят корабли. Они свободны от тирании короля или князя. Они избирают своих правителей (ну, самые богатые из них избирают самих себя в правители). Купцы здесь обладают статусом, которого не имеют больше нигде в мире. В Серессе легче возвыситься и приобрести влияние, несмотря на низкое происхождение, чем где бы то ни было.

Тем не менее это также таинственный, опасный, пугающий город. И дело не только в масках во время карнавала или в тумане, клубящемся вокруг. Нельзя подойти к дворцу герцога весенним утром и осведомиться о местонахождении друга-художника, которого – по неизвестной причине – увели ночью стражники.

Спросят твое имя. А тебе это ни к чему.

Стражники провели его по площади Джада к маленькой боковой двери дворца. Двое из них проводили его вверх по черной лестнице (не по Лестнице Героев с гигантскими статуями основателей Серессы, стоящими с двух сторон у ее основания).

На взгляд Перо и его друзей, два бородатых человека, изображенные здесь, возможно, и были героями, но скульптор явно им не был. Высеченные фигуры выглядели гротескными, слишком мускулистыми, имели лица, абсурдно лишенные всякого выражения. Их глаза выполнены грубо. Также предметом насмешек молодых художников стало то, что у одного из них, Серидаса, наблюдалась неполная эрекция под туникой.

Если она всегда такая, заявил один из наиболее остроумных друзей Перо как-то ночью, тогда у этого героя внизу недостает героизма, увы. Окрестные проститутки стали использовать имя «Серидас», называя им мужчину, страдающего таким же недостатком.

Все это было так забавно вспоминать. По-видимому, именно этот мир он покидал, шаг за шагом, когда они поднимались по темной лестнице. Здесь статуи отсутствовали. Сырые, каменные стены, окна-бойницы для лучников, истертые, скользкие ступени.

Идущий впереди стражник остановился, и Перо тоже. Стражник отпер дверь тяжелым ключом. Они вышли в красивый, ярко освещенный коридор с гобеленами на стенах.

Снова стражники, и еще кто-то – в очень хорошей одежде, с презрительными манерами, свойственными гражданским чиновникам высокого ранга.

– В таком виде вас вряд ли можно представить Совету, – фыркнул он, разглядывая Перо с впечатляющим для такого низенького пухлого человечка высокомерием.

– Иди в задницу, – ответил Перо.

На этом беседа закончилась.

Но он понял одну важную вещь: его хотят представить Совету Двенадцати. Ночью. Когда такое случалось, люди исчезали. Это безумие. Перо Виллани не принадлежал к людям, имеющим хоть какое-то значение.

Он попытался, совершенно безуспешно, представить себе, чего они могли бы от него хотеть. Долги отца с прошлого года? Выплачены! И Совет никогда бы не снизошел до такого пустякового дела…

Муж Читрани? Нет. Это тоже не то. Тот, если бы узнал, что произошло, просто приказал бы убить Перо, или кастрировать, или сунуть в мешок и отправить на галеру – любой способ отомстить мог прийти в голову аристократу. Но ничего подобного этому.

Чем бы это ни оказалось.

Они подошли к двойным дверям. Высокомерный чиновник еще раз бросил на Перо презрительный взгляд. Взмахнул рукой, и слуга распахнул двери. Перо Виллани вошел в палату Совета Двенадцати, в первый раз в жизни.

Он сам себе удивлялся. Он не ожидал от себя смелости в подобном месте, но он был сердит и напуган, и, по-видимому, эти эмоции могли стать причиной его неожиданного поведения.

Он быстро вошел в комнату, высоко подняв голову. Прошел мимо чиновника, который остановился для поклона. Перо не стал кланяться. Он остановился между двумя светильниками на подставках. А потом обрушился с упреками на герцога Серессы – тощего, сурового, – который сидел во главе стола, его лицо скрывалось в тени. Он вел себя агрессивно, что было совсем ему не свойственно. По крайней мере, так он всегда считал.

Когда он закончил, воцарилась тишина. В этой тишине Перо услышал, как закрылась дверь справа от него. В его воображении внезапно возникла картина, как его пытают в подземелье, в комнате, освещенной красно-желтыми языками пламени, чтобы можно было видеть его боль и наслаждаться ею.


Лекарь Якопо Мьюччи с облегчением выходил из палаты приемов через боковую дверь. Он молча благодарил Джада, что это не та дверь в глубине зала, которая, как все знали, ведет на крытый мостик и в камеры. Женщина шла рядом с ним. Прямо рядом с ним, держа его под руку, будто они были настоящими супругами. Законными.

Он все еще никак не мог привыкнуть к этой мысли. Как и к аромату духов, которые она предпочитала, если уж говорить честно. Дочери Джада в своих приютах не пользуются духами. Они не выходят замуж. И не изображают замужних дам. Они служат богу, молятся днем и ночью. Они ухаживают за больными (получив соответствующее пожертвование, конечно). Они нараспев читают молитвы (тоже за пожертвования) о душах покойных, чтобы те могли удостоиться пребывания в свете. Они дают кров молодым женщинам (неизменно состоятельным), которых нужно спрятать от посторонних глаз ради спасения чести семьи. Конечно, ходили рассказы и о деятельности другого рода в некоторых приютах, но Мьюччи никогда не принадлежал к тем мужчинам, которые любят слушать рискованные анекдоты.

Выходя из палаты, он услышал за спиной громкий, сердитый голос. Следующий посетитель Совета был, очевидно, не слишком доволен тем, что его вызвали. И с внушающей тревогу решительностью повысил голос, чтобы выразить недовольство.

– Подождите, – сказала Леонора Валери и остановилась. – Это может быть интересным!

– Это нас никак не касается! – резко возразил Мьюччи.

Она улыбнулась ему. Стройная, светловолосая, ей не откажешь в аристократичности. Полные губы. Молодая. Ароматная.

– Но я считаю, что должна развивать свои навыки в таких делах.

– А я нет, – парировал он и двинулся дальше.

Она последовала за ним – все равно дверь уже захлопнулась и они ничего не слышали. Мьюччи понятия не имел, кто тот человек, позади них. Ему было все равно.

Женщина шла с ним рядом по коридору, а потом вниз по Лестнице Героев. Она опять взяла его под руку, когда они спускались по мраморным ступенькам, как сделала бы жена.

Мьюччи еще раз украдкой бросил на нее взгляд. Теперь она опустила взгляд – то ли изображала покорность, то ли смотрела, куда ступает, то ли тайком посмеивалась. Он никак не мог определить.

Она сказала, все еще глядя вниз:

– Как вы считаете, нам с вами лучше привыкать так ходить, правда?

Он не смог придумать ответ. Он согласился явиться в Дубраву в качестве человека, женатого на женщине, которую никогда до этого дня не видел. Поразительно, как человека можно втянуть в безумное предприятие. И так быстро. Так удивительно быстро! Ему совсем не дали времени подумать. Возможно, это сделали намеренно. Герцог и Совет так стремительно насели на него, что невозможно было тщательно все обдумать. Якопо Мьюччи в своей лечебной практике, да и вообще в жизни, очень ценил возможность хорошенько подумать.

Но он нуждался в этом назначении. Конечно, нуждался. Все молодые лекари жаждали получить такое назначение. Дубрава платила лекарям необычайно щедро. Через два года можно вернуться домой с достаточным количеством денег, чтобы купить очень хороший особняк и врачебный кабинет, с репутацией знающего лекаря, которого Совет счел достойным занять эту должность за морем.

Но теперь, чтобы поехать в Дубраву, необходимо быть женатым, после того печального случая некоторое время назад.

Следовательно, по-видимому, ради предложенной ему выгодной должности, придется притвориться женатым человеком. А женщина, предназначенная ему в жены, будет выполнять задания Совета. Это опасно, несомненно, что бы ни говорил герцог. Это не может не быть опасным. Ему следовало отказаться. Но тогда кто-то другой сказал бы «да», проявил бы лояльность, пришел бы на помощь республике, ухватился бы за это назначение и за все хорошее, что оно сулит. У этой женщины под шапочкой русые волосы. Он снова взглянул на нее, держащую его под руку. Их поженят, нечестиво фальсифицировав супружество, освященное Джадом. Его священник дома пришел бы в ужас, если бы узнал. И его мать тоже.

Священника – и всех остальных – заставят поверить, что Якопо встретил эту женщину и скоропалительно, неожиданно, женился на ней. Это будет отражено в документах. По-видимому, она родом из Милазии. История их отношений будет повествовать о том, как он благородно спас согрешившую женщину, избавил ее от печальных обстоятельств, после того как его вызвали к ней в обитель в качестве лекаря.

Такое случалось. Не всякая девушка из аристократического семейства, родившая нежелательного ребенка, подходила для жизни в обители, и поскольку она уже не могла рассчитывать на брак в своем кругу…

Идущая рядом с ним согрешившая женщина сказала, сжимая рукой его руку выше локтя, как будто в поисках равновесия и опоры:

– Насколько я понимаю, нам предстоит провести эту ночь в вашем доме. Мне очень хочется поскорее увидеть его и узнать о вас больше, доктор Мьюччи.

Несомненно, ее пальцы крепче сжали его руку.

Столь же несомненно, доктор Якопо Мьюччи, который до этого дня и ночи вел трудолюбивую, не богатую приключениями жизнь, почувствовал, как в нем шевельнулось желание.

«Это из-за ее духов», – сказал он себе. Ароматы обладают силой. Лекари это знают. Они могут помочь при исцелении, успокоить в горе… сбить с пути праведного и совратить самых дисциплинированных мужчин.

Другие особенности этой женщины, кроме ее духов, способствовали дальнейшему совращению лекаря позже в ту же ночь, когда они добрались до дома.

Он объяснил своему слуге, когда тот открыл дверь на его стук, что сегодня женился, и уезжает на работу за границу. Нет смысла откладывать это заявление. Он представил новобрачную трем своим слугам. Они были заметно шокированы. Лучше сказать – ошеломлены. Конечно – он и сам ошеломлен. Три рта открылись, один из слуг протянул руку, чтобы опереться о стену. Мьюччи полагал, что это можно считать забавным. Леонора Валери – теперь Леонора Мьюччи – рассмеялась, но добрым смехом. Она поздоровалась со слугами, повторила их имена.

Эта ночь открывала все новые сюрпризы, подобно шелковому занавесу, раздвигающемуся во время представления. Настал момент, когда они поужинали и поднялись вместе наверх, и Якопо Мьюччи осознал, в темноте своей спальни, что почти полностью смирился с мыслью о том, что им с этой женщиной предстоит в следующие два года, в Дубраве быть мужем и женой.

Это произошло, когда она прошептала – ему показалось, с непритворным удовольствием, – лаская его член снова, возвращая его к жизни, как вели себя с ним раньше только продажные женщины:

– О! Как это очаровательно с вашей стороны, доктор!


Горе живуче. Оно может определять всю дальнейшую жизнь. Леонора постепенно поняла это в течение года. Оно может быть глубоким, как колодец, холодным, как горные озера или лесные тропинки зимой. Оно было жестче каменных стен, жестче лица ее отца.

Ребенка отобрали у нее сразу же после рождения. Она даже не помнила, видела ли его. Парня, который был его отцом, убили ее родные. С тех пор дни протекали среди Дочерей Джада, и ей было совершенно все равно, бодрствовать, или спать, солнце светит, или льет дождь, совершенно все равно.

Раньше она была девушкой, а потом молодой женщиной, сильной духом, веселой, умной. Причины ее бед? Об этом ей сказали в приюте. То же самое сказали дома. Ей необходимо научиться покорности: богу, миру. Воле ее отца, который отправил ее туда.

Ее семейство занимало высокое положение в Милазии, среди семейств самых могущественных аристократов. Величественный дворец в городе, замок у его стен, охотничий домик еще дальше. Ее отец любил охоту. Когда-то он любил брать ее с собой, гордился ее добычей. Известность ее семьи стала еще одной причиной ее бед, разумеется: семейство Валери занимало слишком высокое положение. У него были враги, которые обрадовались бы ее позору. Ее отослали на север, прочь из дома. Окончательно, навечно, пока она не умрет за этими стенами. С глаз долой, прочь из памяти.

Наверное, они всем сказали, что она уже умерла. Болезнь, сказали они, ее отправили на поиски лекаря, который сумеет ее вылечить. Говорят, что в Серессе самые лучшие врачи. Так печально, сказали они. Любимый ребенок, пусть даже девочка.

Она никогда не узнает, где ее собственный ребенок.

Она даже не знает, девочка это или мальчик. Они действовали быстро, вытаскивая ребенка из ее тела. Кто-то другой дал ему имя, кто-то другой будет наблюдать, как он растет, смеется и плачет, видит, как сменяются луны и возвращаются времена года.

У Паоло Канавли, который тронул ее сердце и разбудил ее тело, нет могилы. Его разрубили на куски и оставили волкам у стен Милазии. Ей сообщил об этом старший брат, со злобой, когда вез в Серессу.

Больше он не сказал ей ни слова, ни в дороге, ни в самом конце. Не попрощался. Почти наверняка так приказал отец. Он всегда подчинялся приказам отца. Как и все ее братья. Эриджо Валери привык, чтобы ему подчинялись, и в семье, и вне семьи. Брат привез ее к воротам обители и бросил там на дороге. Он повернулся и ускакал, по направлению к дому, к богатству, которое готовила ему жизнь.

В конце концов, она дернула за веревку и позвонила в колокол. Они ее ждали. Разумеется, ждали. Наверняка им заплатили очень большие деньги за то, чтобы они ее приняли – и чтобы она никогда не ушла отсюда. Леонора вошла, услышала, как за ней закрылись железные ворота.

Время прошло в этом месте. Ее тело росло. Ребенок родился, и его унесли. На рассвете и на закате пели молитвы. Бодрствование, сон, времена года и горе.

Совет Двенадцати прислал двух человек поговорить с ней.

Она даже не могла с уверенностью сказать, как они узнали, что она живет там. Теперь она уверена, что не была первой женщиной в этой обители, которую попросили помочь Совету. За это тоже хорошо платили. Обитель была очень богатой.

Она никогда об этом не спрашивала, но это вполне понятно, и после того визита, после их осторожных намеков, а потом и прямых вопросов, она начала размышлять о том, что в жизни имеет смысл. О выборе и о шансах, о решениях, которые следует взвесить.

Те же два человека чуть позже опять приехали из Серессы, дав ей время обдумать их предложение – а оно сулило возможность снова вернуться в мир.

Она согласилась. Покинула Дочерей Джада сегодня на рассвете. Они привели ей коня. Она из семьи Валери, она охотилась с самого детства, разумеется, она умела ездить верхом. Это они тоже знали. Один раз она оглянулась в сером тумане: каменные стены, купол святилища, колокол у ворот. Ворота уже закрылись за ней.

И поэтому сейчас, в ту же ночь, она в Серессе, вдали от того одиночества, осуждения, фальшивой святости, тисков обиды и страха. Надо быть справедливой – там не все такие, были искренне набожные женщины, добрые. Они старались, но совсем не могли ей помочь: она никогда не была озлобленной, просто ее захлестнуло горе.

И она не хочет прожить вот так всю жизнь под солнцем бога.

Ей необходимо было вырваться из тех стен. И даже если ее новый путь, предложенный этими бесконечно коварными серессцами, возможно, в конце концов еще больше опозорит ее и ее семью – по крайней мере, это все-таки будет путь. Он хоть куда-то ведет. Ее ум, ее характер будет востребован. И она не собирается потратить ни одного утра, ни часа утренней молитвы, ни мгновения мигнувшего огонька свечи на раздумья о семейной гордости, или о позоре, или о мнении отца о том, что она сделала.

Любила ли она Серессу? Республику, которой ей теперь предстоит служить? Конечно, нет. Она не уверена, что большинство серессцев ее любят, хотя, возможно, в этом она и ошибается.

Они гордятся своей независимостью, своей республикой. Они ценят могущество, хотят защищать его и приумножать, осознают угрозы, возникающие во всем мире. Они не хуже всех остальных, говорила она себе, может быть, лучше некоторых. Она может им помочь в обмен на открытые ворота. Она это сделает, и один милосердный Джад ей судья, он все видит и понимает людское горе.

Она мысленно переносилась в этот дом, когда готовилась покинуть обитель.

А потом, так неожиданно, тот врач, жену которого она должна была изображать, оказался застенчивым, порядочным человеком. Она думала, что он, возможно, еще и добрый.

Это она была доброй к нему в ту первую ночь. Кое-чему она научилась (с удовольствием) от парня, которого любила, и который любил ее. Этим можно поделиться. То, что она делала в темноте спальни Мьюччи, было необходимо. Они должны сойти за мужа и жену, за новобрачных, и приставленные к ним в Дубраве слуги будут следить за ними и подслушивать. Но Леонора с удивлением обнаружила, что вызванная ею благодарность несет в себе удовольствие другого сорта, и позволила себе его почувствовать, принять его, как разновидность милости после мрачного года.

Солнце встанет из моря и осветит для нее новый мир. Она будет по-прежнему гадать, и в то утро, и каждое утро потом, поднимаясь с приходом божественного света, где в тот день ее ребенок, жив ли он, заботятся ли о нем, любят ли его, и позволяет ли это Джад в доброте своей.


Якопо Мьюччи, лекарь, обнаружил, что он испытал много неожиданных чувств у себя в постели ночью, рядом с женщиной, которую даже не знал еще сегодня утром, – чувств, далеко превосходящих и превышающих простое желание. Он лежал в темноте без сил, но ему не хотелось спать, и его мозг усиленно работал, перескакивая с одной мысли на другую. Так много всего произошло. Раньше он жил очень спокойно.

Он обнаружил, что вспоминает голос того, другого человека у них за спиной в палате Совета, который яростно кричал: «Как ваши стражники осмелились напасть на меня!».

Это было безрассудно. Но нужно признать, что это также демонстрировало смелость в той комнате, где трудно быть храбрым. Люди могут подняться до смелости. Эта мысль пришла в голову Мьюччи в темноте, рядом с незнакомой женщиной. Он гадал, мертв ли уже тот человек, или приближается к смерти в подземном помещении, с соответствующими орудиями. Его охватила дрожь.

Он чувствовал рядом с собой прижавшееся к нему тело женщины. Он ощущал стойкий аромат ее духов. Если он повернет голову, его лицо прикоснется к ее распущенным золотистым волосам. Он прислушался, лежа неподвижно, и по ее дыханию понял, что она не спит.

– Думаю, я понимаю, почему вы сделали это, – тихо произнес он, – почему вы приняли предложение Совета.

– Неужели, доктор? – пробормотала она через секунду. Он ее не видел, в комнате света не было.

– Может быть… или отчасти понял. Но я… я также считаю, что они не оказали вам должного внимания.

– Не оказали? Но зато вы только что это сделали, – ответила она, все так же тихо. Он слышал в ее голосе насмешку, – или притворную насмешку. Он не был уверен.

Он прочистил горло.

– Нет. Но я бы хотел это сделать, синьора, – вздох. – Есть какая-нибудь причина, по которой мы не можем пожениться утром, как положено? Я мало могу предложить женщине из благородной семьи, но я…

Пальцы прижались к его губам в темноте. Когда она заговорила, он понял, что она сдерживает слезы. В его сердце будто вонзился крючок. Он не из тех мужчин, которые часто переживают такие напряженные моменты.

– Это невозможно, – ответила она. – Но благодарю вас. Спасибо. Это такое щедрое предложение, словами не выразить. Я… совсем не ожидала этого. Но – нет, синьор. Совет может просить нас симулировать брак, просить меня поработать на них. Но, доктор, они не могут отнять власть у моего отца. Я не могу выйти замуж, если на то не будет его воли.

– Сколько вам лет? Если можно спросить.

– Зимой исполнилось девятнадцать.

Он думал, что она старше, она так хорошо владела собой. Такое бывает среди аристократок, наверное. Он редко общался с аристократами. Он начал врачебную практику недавно. Его почти не знали в Серессе. Не поэтому ли его выбрали? Он об этом не подумал. Возможно.

– А он не даст согласия? Ваш отец? Он не согласится, если я попрошу и дам подтверждение, что?..

Опять ее рука зажала ему рот. Она подержала там свои пальцы, нежно, потом убрала их.

В конце концов, он уснул. Когда он проснулся и увидел солнечный свет сквозь ставни, он был один в постели. Он нашел ее внизу: она обсуждала с его слугами (с их слугами), какие из его вещей – книги, одежду, инструменты и снадобья – следует упаковать в путешествие по морю, и как это лучше сделать.

Она приветствовала его поцелуем, как новобрачная.

* * *

Когда закрылась дверь за доктором и шпионкой, герцог Серессы обратил внимание на художника, о котором приказал все узнать заранее, а потом привести ночью.

Он собирался проявить такт. Разве уже ничего больше нельзя сделать должным образом? И именно так все происходит в том мире, где они сейчас живут?

Он устал и был раздражен, но напомнил себе, что следует проявить осторожность, чтобы не навредить их цели. Он хотел отвести больше времени на обдумывание этого предприятия, но это не всегда удается, а тут подвернулся случай, за который стоило ухватиться – если получится. Руководство страной отчасти включало в себя заблаговременное планирование; еще его успех зависел от умения реагировать на то, что подворачивалось под руку, пусть даже неожиданно.

Им был необходим человек без привязанностей, не имеющий причин отказать им – как в случае с девицей Валери и доктором. Этот молодой человек – единственный сын Вьеро Виллани – был еще одним из таких людей. С другой стороны, с самого момента своего появления здесь он ясно заявил о своем недовольстве. Если быть честным, у него имелись основания для недовольства.

– Молчите, пока вас не спросят! – прикрикнул на художника Лоренцо Арнести, сидящий посередине, между началом и концом стола.

Арнести принадлежал к числу тех членов Совета, у которых имелись амбиции. Он не трудился их скрывать. Это его ошибка. Слишком рано для него становиться столь прозрачным.

«Мы носим маски не только на карнавале».

Герцог вспомнил, как эти слова говорил его дядя. Много лет назад. Время может убегать от человека. Сейчас он поднял руку, предостерегающе приподнял палец с перстнем. Арнести бросил на него быстрый взгляд, черты его лица разгладились. Надел маску.

Герцог произнес:

– Совет приносит свои извинения за это, синьор Виллани. Есть причина, по которой ваше присутствие здесь потребовало подобных действий. Надеюсь, вы не ранены, и позволите нам все объяснить?

– А у меня есть выбор, синьор герцог? Мне позволят сейчас повернуться и уйти?

Возможно, слишком колючий ответ после учтивого приветствия власти. Герцог позволил себе задержать на нем взгляд перед тем, как ответить. Он отметил, при свете ламп по обеим сторонам от художника, что до него дошел смысл паузы.

– Конечно, вы можете уйти. Но мы надеемся, что вам хотя бы любопытно, какое предложение мы хотим вам сделать, и вы выслушаете его перед тем, как покинете нас.

Предложение было важным словом. Если этот человек умен, он это поймет.

Он был умен, он понял. Герцог Риччи увидел, как сын Виллани опустил глаза и подождал несколько секунд, чтобы успокоиться. Плечи его чуть опустились. Он был совсем юный. Отчасти и поэтому он здесь, разумеется. Когда он снова поднял глаза, их выражение было другим.

– Предложение? – переспросил он, как и ожидалось.

Герцог Риччи подумал, что людьми в большинстве случаев несложно управлять. Просто нужно достаточно долго этим заниматься. И обладать властью, разумеется. Необходимо иметь возможность их убивать. Его дядя тоже говорил нечто подобное. Отец герцога оказался в числе убитых. Также много лет назад.

– Позвольте мне сначала сказать, – продолжал герцог, – что все члены Совета были поклонниками работ вашего отца, да приютит его Джад в свете своем. На мой взгляд, он был великим мастером, – лесть почти всегда дает эффект.

Почти всегда.

– Вы так считаете, мой господин герцог? – спросил молодой Виллани. – Великим мастером? Как жаль, что ни одна из картин такого мастера не украшает дворец герцога.

Даже спустя столько лет он испытывал удовольствие от встречи с силой духа и умом. Он предпочитал эти качества у женщин, раньше, но теперь ему все больше нравилось видеть их у мужчин. Сегодня ночью у него не было на это времени, но пробудило его интерес. Он не помнил отца этого юноши, встречался с ним пару-тройку раз, но, кажется, тот был совсем не таким.

– Но одна из его картин сейчас висит в резиденции нашего посла в Обравиче, – ответил он. – Вид на Арсенал с противоположного берега лагуны, – он был доволен тем, что вспомнил это. Сомнительно, чтобы Лоренцо Арнести вспомнил.

Сын Виллани пожал плечами.

– Я знаю эту картину. Она оказалась в числе принадлежащего ему имущества, которое вынужденно распродали после его смерти. Продана за гроши. Как я понимаю, республика пробрела ее за те же гроши.

Герцог с трудом улыбнулся. Он снова поднял руку, так как ему показалось, что Арнести готов вмешаться, и ответил:

– Мы, серессцы, всем известны своей бережливостью при покупках. Но, синьор Виллани, я помню вашего отца добрым человеком, преданным республике. Его сын такой же?

Иногда прямые вопросы действуют лучше всего. Они также способны выбить человека из колеи. Он наблюдал за этим юношей. Здесь не дают никаких обещаний; это необходимо оценить.

– В «Дневниках» императора Родиаса Канасса, написанных в ранние годы существования империи, есть высказывание на эту тему, – сказал Перо Виллани своему правителю, ночью, в палате Совета Двенадцати.

Герцог моргнул. Потом опять улыбнулся, еще шире.

– Действительно, есть! «Сын растет рядом с деревом отца, или уходит и ищет более высокое положение вдали от него».

Он увидел, что художник, в свою очередь, поражен тем, что он знает этот отрывок. Это забавно. Забавно, что его знание классики может удивлять. Он помолчал. Это приятно, но их время ограничено.

Он произнес более жестким голосом:

– Что вы предпочитаете, Перо Виллани? Остаться вблизи или уйти от дерева?


Перо думал, что получит преимущество в их дискуссии, упомянув эту цитату. И это было несказанной глупостью, принимая во внимание то, где он находился. Преимущество в дискуссии?

Герцог был стар, он внушал восхищение и ужас. О нем ходило так много слухов. Кое-какие из них, возможно, правда. Если все правда, то он чудовище. Собственно говоря, если все это правда, то он давно уже умер, и Советом Двенадцати руководит демон из потустороннего мира.

Тем не менее его лесть, откровенно неискренняя, вызвала его раздражение. Правда, что две из картин отца республика выкупила у кредиторов, но они тогда сэкономили деньги на искусстве, а не признали мастерство художника.

Однако ему стало труднее поддерживать в себе гнев. «Предложение» – это неожиданно, и приносит облегчение. Его привели сюда, чтобы сделать ему предложение или попросить о чем-то? А почему ночью? Почему его схватили на улице?

Он заставил себя заговорить спокойно:

– Я чтил отца при жизни и чту его после смерти. Молюсь, чтобы Джад даровал ему свет. Что вам от меня нужно? – и потом, когда сам услышал эти слова, то, как резко они прозвучали, прибавил: – Чем я могу помочь Совету?

У герцога было узкое лицо в морщинах и шрамах. Трудно в тени разобрать цвет кожи, но Перо представлял себе, что она бледная, похожая на пергамент. Он снова увидел, что старик улыбается. Он не понял точно, что его позабавило. Возможно, его бравада?

– Вы бы согласились написать мой портрет? – спросил герцог Риччи. Перо с трудом удержал челюсть на месте и не открыл рот. Это потребовало усилий. Он ответил:

– Вы схватили меня ночью, чтобы попросить об этом?

– Конечно, нет! – резко ответил другой член Совета, слева от Перо.

Герцог холодно взглянул на этого человека, потом опять повернулся к Перо.

– Мой портрет предназначен для этой комнаты, его повесят среди портретов других герцогов. Вы его напишете в свое время, в качестве награды, вам заплатят восемьдесят золотых сералей, если вас устроит такая цена.

Устроит? Столько платили величайшим художникам за крупные работы. Это в десять раз больше того, что он получил от Читрани. И для этой комнаты, для палаты Совета? Официальный портрет герцога, который повесят на эти стены рядом с творениями мастеров? У Перо вдруг закружилась голова. Ему необходимо на что-то опереться или выпить.

– Откуда вы знаете мои работы? – еле выговорил он.

– Я не знаю, – откровенно ответил герцог. Он передвинул лежащие перед ним бумаги, поправил на носу очки. – Но у нас есть мнения других художников и… – он бросил взгляд на бумаги – …одного человека по имени Сано, книготорговца, на которого вы, кажется, иногда работаете? У него есть ваши картины?

– Да, – подтвердил Перо. Он боролся с головокружением. Его собственная картина? В этой комнате? – Зачем вы собирали отзывы обо мне?

– Потому что нам нужен художник, обладающий двумя качествами.

Перо понял, что от него ждут вопроса, это напоминало обмен фразами при исполнении антифональной литании.

– И какие это качества? – спросил он.

– Он должен обладать талантом и быть молодым.

– Талантом. Да, ну… да. А почему молодым, господин мой?

Сердце его быстро билось.

– Потому что наш художник должен выглядеть слишком юным, слишком нетерпеливым, слишком стремящимся сделать карьеру, чтобы шпионить. Хотя, разумеется, он именно этим и будет заниматься.

Перо гадал, слышат ли остальные, как бьется его сердце, заполняет ли этот стук всю комнату. Он заметил, что герцог наслаждается всем этим.

– Шпионить за кем? Где?

На этот раз высокий старик во главе стола не улыбнулся. Члены Совета настороженно молчали, глядя на него. Герцог сказал:

– Нас просили прислать искусного художника. Нельзя исключить риск, но это редкая возможность для нашей республики. Нам нужен человек верный, и обладающий мужеством.

– А кто тот человек, которому нужен художник? – спросил Перо.

Сидящие вокруг стола зашевелились, они предвкушали ответ.

Герцог Риччи произнес тихим голосом, но очень четко:

– Великий Калиф Ашариаса Гурчу. Он желает, чтобы его портрет нарисовал художник с запада. Мы, в свою очередь, хотим послать ему того, кто это сделает. Синьор Виллани, вы поедете ко двору османов, ради Серессы?

Глава 5

Если хоть чуть-чуть повезет, и с божьего благословения, думал Драго Остая, они смогут отплыть домой утром. Ему очень этого хотелось. Однако это во многом зависело от Марина. Драго уважал владельца своего корабля, немного его боялся, но стал бы отрицать, что любит его. Он также знал, что не понимает Марина Дживо, но любой, кто утверждал, будто понимает его, лгал.

Драго был готов к отплытию. Был готов с того момента, как они вошли в лагуну Серессы и пришвартовались у причала для иностранных купцов возле Арсенала, очень рано в этом сезоне, с вином, перцем и зерном на продажу. Первый корабль с востока в конце зимы.

Ему не нравилась Сересса. Никогда не нравилась, сколько бы раз он ни приходил сюда с грузами, которые приносили таким купцам Дубравы, как семейство Дживо, большие деньги, и давали Драго работу в качестве их капитана.

Не существовало никакой скрытой причины его неприязни. Ему не нравились серессцы. Они мало кому нравились на самом деле. Бизнесом Серессы было делать деньги, а не приобретать друзей, они сами так говорили. Эти два города-государства не находились в состоянии войны – Дубрава не могла воевать с более сильной республикой. Дубрава ни с кем не воевала: таким был ее образ жизни. Война обходилась разорительно дорого, и, в любом случае, граждане Дубравы были недостаточно сильными. Они были купцами и дипломатами, наблюдателями, а не воинами. Договоры, переговоры, примирения, взятки – все это необходимо, нужно делиться сведениями с многими (еще один вид взятки). И почти бесконечная хитрость и осторожность (кто-то называл это женской внимательностью) руководили политикой дворца Правителя. Стены Дубравы никогда не страдали от ядер из катапульт или пушек, их корабли в великолепной бухте никогда не горели и не тонули.

Драго знал, что это результат разумной политики, прежде всего. А если капитан, родившийся во внутренних районах, среди людей, склонных к насилию, в дикой Саврадии, мечтает всадить меч в одного из серессцев, прикрывающего нос платком во время осмотра товаров, ну, это исключительно его мечты, не так ли?

Честно говоря, к ним здесь относились высокомерно (как и ко всем), но дела вели честно. Серессцы поклонялись деньгам. Если ты привозил им то, что они могут купить, а потом продать дороже, чем купили, тебя с радостью принимали в этой лагуне. Они будут яростно торговаться, соревнуясь друг с другом, за твой товар, особенно, если ты приплыл одним из первых, – и Драго Остая гордился тем, что привел свой корабль одним из первых. Семья Дживо хорошо заплатила ему за это.

Кроме коммерции, две республики на противоположных берегах Сересского моря объединяли вера в Джада – западная литургия и иконы, изображающие светловолосого сияющего бога, – и общий Верховный Патриарх в Родиасе.

Драго вырос в другой обстановке: в детстве, в деревенском святилище в Саврадии, он видел изображения бога темноволосого, бородатого, худого, страдающего. И еще там проповедовали ересь о любимом сыне бога.

Он не говорил о Геладикосе после того, как переехал в Дубраву мальчиком вместе с родителями, спасаясь от набегов османов. Он впервые увидел море и почувствовал – и это все решило, – что нашел свой настоящий дом, там, среди ярких кораблей, плывущих по зеленым с белыми барашками волнам гавани. Иногда что-то просто знаешь.

А твоя вера принадлежит только тебе, как и твои мечты. По крайней мере, это так, если ты помалкиваешь, и если тебя видят поющим западную литургию в святилище моряков или в торговых колониях джадитов в стране ашаритов на востоке в долгие зимние месяцы, в ожидании весны и благоприятного ветра.

Как ты молишься про себя, что шепчешь самому себе по ночам, особенно перед отплытием, никого не касается. А моряки действительно часто оставляют место в своих мыслях для Геладикоса, который погиб, промчавшись на колеснице отца слишком близко к солнцу, а потом упал в море.

Многие моряки втайне считали смерть сына жертвой, принесенной ради защиты тех, кто бороздит бескрайнее, бурное, смертельно опасное море. Именно корабль, матросы которого оплакали красоту погибшего юноши, достал его тело из волн, не так ли? Так гласит легенда.

И если ты из тех, кто живет в море, иногда не видя никаких берегов, – ну, тогда молишься всему и всем, кому только можно, правда? Возможно, Драго Остая чувствовал, что именно в море его место, но оно всегда грозит гибелью.

Когда-то восточные церковнослужители проповедовали, что доблестный сын бога погиб, потому что принес человечеству огонь. Мать Драго рассказала ему эту легенду. Этому теперь не учат, уже сотни лет. Геладикос, приносящий огонь, теперь стал ересью, даже на востоке. Тех, кто проповедует старые истины, сжигают. Драго никогда этого не понимал. Не обязательно убивать людей из-за того, что священники теперь думают иначе.

Но новое учение лучше, по его мнению, в нем больше здравого смысла: человечество не могло бы придумать оружие из металла, готовить еду, строить корабли, плавать, управлять кораблями, даже поднять из моря то наполовину смертное тело, если бы уже не умело пользоваться огнем до того, как Геладикос упал с небес.

Нет, сегодняшние молитвы на востоке (не здесь, здесь никогда) были более мудрыми: сын бога погиб в той колеснице, пытаясь приблизиться к своему отцу, чтобы просить о милости для страдающих внизу детей Джада, живущих в страдании и горе, погибающих от жестоких войн и болезней, от голода и во время родов – от многих ужасных вещей. И еще во время штормов на море.

Так до сих пор молятся многие люди в восточной Саврадии, где вырос Драго, и в Тракезии на юге, и в Москаве. Может быть, в Карше. Вероятно, и в других, неизвестных ему местах. Так пели во время литургии с Патриархом, живущим в Сарантии, до недавнего времени.

Сарантия больше нет. Теперь город принадлежит ашаритам, он захвачен победившим калифом. Мир стал другим.

Драго старался не слишком часто думать об этом: о Городе Городов в тот день, когда его стены разрушили, и ашариты хлынули в город подобно лаве вулкана, неся огонь. В мире всегда есть страдания. С этим ничего не поделаешь.

Когда-то в Саврадии были могучие леса, теперь они сильно сократились из-за потребности в строевом лесе. Говорили, что в их чаще обитали сверхъестественные силы, да и сейчас обитают.

То, чему ты поклоняешься, считал Драго Остая, должно определяться тем, где ты вырос. Как еще может человек быть ашаритом, или одним из этих странных киндатов, которые молятся лунам? Ты поклоняешься Джаду, если вырос там, где молились Джаду.

Такими мыслями тоже не стоит ни с кем делиться.

В данный момент его заботой было заполнить «Благословенную Игнацию» тем грузом, который они сейчас принимают на борт, так, чтобы сохранить ее устойчивость. В основном это шерстяная одежда и ткани, купленные Марином и выкрашенные за зиму в Серессе, чтобы потом продать их на востоке. Объемный груз, который необходимо тщательно разместить, хотя они делают это много лет, и в этом нет ничего особенного, всего лишь обычный порядок и предусмотрительность.

А вот Марин был не самым обычным. Второй сын в семействе. Умный, это всем известно, но не очень-то предсказуемый, как тоже всем известно. Не многие владельцы кораблей возьмут с собой сопротивляющегося капитана, например, в самый дорогой бордель в Серессе и оплатят ему ночь с самой дорогой из женщин.

Драго знал, что Марин это сделал, чтобы отпраздновать удачное плавание и наградить его за стремительный переход по морю из Хатиба на востоке в Дубраву, где они подобрали своего владельца (Марина) и поспешили дальше, в Серессу. Это было путешествие с целью «подтолкнуть сезон», оно состоялось слишком рано, и было рискованным, но у Драго возникло хорошее предчувствие насчет восточного ветра, который тогда задул, и он заметил, что фруктовые деревья уже готовы зацвести. И чтобы подкрепить свою уверенность, он спросил совета у киндатского звездочета из дома на одной узкой улочке, с которым познакомился…

Он услышал то, что ему нужно. «Благословенная Игнация» через два дня вышла из гавани Хатиба, миновав древний маяк, когда солнце встало справа от них (каждый молился по-своему).

Священнослужители Джада называли чтение судьбы по звездам ересью, магией. С другой стороны, известно, что император Родольфо держит таких людей у себя при дворе в Обравиче, уважает их за ученость. А ведь Родольфо – Священный Император джадитов, не так ли?

Идущий в море моряк ищет мудрость везде, где может, а луны и звезды каждую ночь светят над миром, и они делятся своими знаниями со всеми, кто способен их услышать.

Они сделали остановку в Кандарии, погрузили вино из их склада на острове и скоро снова вышли в море, словно полетев домой на крыльях великолепного ветра. Их корабль первым вернулся с востока в гавань Дубравы. Их приветствовали выстрелом из пушки.

За это, заявил Марин после того, как поднялся на борт, и они пересекли узкое море и пришли в Серессу (не встретив никаких пиратов из Сеньяна, слава Джаду), стоит увеличить долю капитана, и вдобавок – подарить ему женщину с шелковистой кожей в одном известном ему месте. Собственно говоря, он предложил двух таких женщин. Драго быстро отказался: даже одна сересская куртизанка, с их искушенностью, внушала ему опасение. Он ожидал, что она отнесется к нему со снисходительным презрением, раздраженная тем, что ее отправили к незнатному капитану, а не к элегантному владельцу судна.

Если это и было так, Драго ничего не заметил. Он не хотел знать, чего эта ночь стоила Марину, но знал, что будет долго ее помнить. В каком-то смысле такая женщина может навсегда разрушить твои отношения с другими женщинами.

Она даже спросила потом, потягиваясь в постели, как кошка, когда наступило утро:

– Я буду иметь удовольствие еще вас видеть, синьор?

Драго ворчливо ответил ей, натягивая сапоги. Ему хотелось вернуться на корабль. Надо было размещать товары.

– Может быть. Если я опять установлю рекорд скорости по пути из Хатиба, – ответил он.

– Хатиб? – лениво переспросила она. У нее были рыжие волосы. Все ее тело даже сейчас оставалось открытым его взгляду, гладкое, с пышными формами. – Скажи мне, красивый капитан, чем они там торгуют этой весной?

«Даже шлюхи, – думал он, выходя из комнаты. – Все в Серессе охотятся за сведениями!»

И поэтому, как думал он позже, на следующий день, ближе к закату, в открытом море, когда они огибали береговую линию возле Милазии и направлялись к точке, где должны были повернуть на Дубраву, то, что сказал и сделал в гавани Марин, должно было не сильно его удивить.

Может быть. Однако Марин – это Марин. Он будет вас удивлять.


Утро выдалось очень ясным и солнечным, что было неудачно с точки зрения Перо Виллани в настоящий момент. Он вчера засиделся допоздна, друзья праздновали его неожиданную удачу и поднимали многочисленные тосты за его отъезд.

После того, как он дал согласие, три ночи назад в палате Совета, запрет на разглашение тайны о заказанном в Ашариасе портрете тут же сняли. О портрете даже необходимо было объявить во всеуслышание. Герцог (которого ему тоже предстояло нарисовать после возвращения!) желал сохранить в секрете только тот, первый, разговор. Если бы Перо отказался, сказали бы, что такого приглашения никогда и не было. Если бы он заговорил после отрицательного ответа, они бы это отрицали, и, возможно, его бы убили за разглашение. Никто ничего подобного ему не сказал, они были слишком благовоспитанны, но Перо знал свою республику.

Оказалось, что согласие означало путешествие ко двору османов с заданием сделать больше, чем просто написать портрет великого калифа. Изображение заказчика в западной манере требовало нескольких сеансов для набросков, возможно, даже он будет писать его с натуры (если удастся уговорить Гурчу Разрушителя позировать). У Перо Виллани появится возможность наблюдать вблизи и, может быть, даже беседовать в человеком, который захватил Сарантий.

От него ожидали, что он запомнит эти встречи и подробно доложит о них, когда вернется. Никто не произнес вслух другой вариант конца фразы: если он вернется.

Ему посоветовали ничего не записывать, даже шифром. Зашифрованные заметки простого художника могут вызвать подозрение. Личный секретарь герцога – во время их второй встречи он вел себя с Перо более уважительно – посоветовал ему это. Синьор Виллани может быть уверен, что османы будут подслушивать все его разговоры. Они узнают его интимные предпочтения в постели после первого же вечера с одной из женщин, которых ему будут присылать.

– Они будут присылать ко мне женщин?

– Почти наверняка, – насмешливо улыбнулся секретарь. – Но не столько ради вашего удовольствия, сколько, и это важнее, ради получения информации.

Перо помнил, что он улыбнулся при этих словах.

– Совсем как у нас, – заметил он.

Личный секретарь герцога подготовил его и в других вопросах. Ему дали понять, что это всего лишь вероятности, и не надо слишком задумываться на этот счет. Но если представится возможность…

Перо решил с самого начала выбросить это из головы. Маловероятно, чтобы такая возможность представилась, и ему этого не хотелось.

Принять решение ехать ему было нетрудно. Что его здесь удерживало? Единственное, что ждало его в Серессе, напоминало ту бочку, которую он перекатил на дорогу, чтобы устроить ловушку человеку, которого он чуть не убил. Препятствия.

Этот момент все еще тревожил его сегодня утром, несмотря на головную боль. Он не был человеком, склонным к насилию, – по крайней мере, не считал себя таким. Но в гневе он чуть было не убил человека в темноте. Если бы на стражнике не оказалось доспехов…

«Уплыть в Сарантий» – так говорили с давних времен. Один из его друзей процитировал эти слова вчера ночью, поднимая чашу с вином. Теперь они вызывали печаль, поскольку Сарантия больше не существовало. Они прежде означали, что человек меняет свою жизнь, начинает новую жизнь, преображается, подобно фигуре на древней картине или мозаике, становится чем-то иным.

«Интересно, – подумал он, – можно ли достичь той же цели, уплыв в Ашариас?» Не только в качестве поговорки, но в реальности, в той жизни, которую вел он, Перо, сын Вьеро Виллани. Он считал, что можно. Это может все изменить. Ему нужно будет хорошо нарисовать портрет, завоевать уважение калифа и его двора, запомнить все, что он увидит и услышит, и вернуться с этим домой. Если только не осуществится самая секретная, наименее вероятная часть его миссии. Он уже решил, что не будет думать об этом.

Сересса была циничной, расчетливой республикой, но она платила свои долги, как свойственно честным дельцам, чтобы в будущем пользоваться доверием. Они будут у него в долгу, если ему удастся все выполнить и вернуться. Ему заплатит калиф за портрет, а потом ему прилично заплатят за то, что он нарисует портрет герцога, когда вернется. Заказ на портрет герцога Серессы? Для палаты Совета?

Какой юноша, без жены, без семьи, без средств, отказался бы? Можно умереть от чумы и дома, так же легко, как погибнуть от какой-то случайности в дороге. Ну, может, и не так же легко, но…

Но он едет. Простым делом было предложить свою комнату другу, который делил с кем-то тесное жилье, и совсем не пришлось упаковывать одежду, так как личный секретарь взялся одеть его так, как подобает представителю Серессы. Именно им стал теперь Перо. Представителем республики, Царицы Моря. Он сказал им, что ему нужно из принадлежностей для живописи. Они ему все предоставили.

Вчера ночью Перо на минуту задержался у окна, выходящего на канал, во время затянувшейся допоздна шумной вечеринки и подумал о том, как гордились бы его родители. Он осознал, что этот шанс, это плавание, никогда бы не подвернулось, если бы был жив отец, и мысль о гордости исчезла, словно улетела в открытое окно над водой внизу, где какой-то лодочник распевал любовную песнь под двумя лунами в небе.

Теперь, приближаясь к докам, куда причаливали иностранные корабли, он увидел «Благословенную Игнацию». Люди сновали вверх и вниз по трапу и по палубе, грузили товары и складывали их. Это было торговое судно, приличных размеров. Он полагал, что оно уже приведено в порядок, и все важные приготовления уже закончены, но Перо слишком мало знал о кораблях, чтобы иметь свое мнение. Он никогда не выходил в море. Понятия не имел, относится ли он к людям, которые легко переносят качку, или его будет тошнить, и он будет зеленого цвета на протяжении всего плавания. Если подумать, возможно, было неразумно столько пить, сколько выпил он вчера ночью.

Свои вещи он сам вез по причалу в маленькой тележке. Он взял свои собственные принадлежности для живописи. Кто знает, что там есть у них в Ашариасе? У него появился слуга, выделенный Советом. По-видимому, не годится такому высокочтимому молодому художнику, каким его теперь объявили, путешествовать на восток одному. Слугу звали Томо. Это был невысокий человек с покатыми плечами, жилистый и проворный, уже не молодой. Перо ничего о нем не знал. Они впервые встретились сегодня утром.

Трудно поверить в то, что он сейчас делает. Можно мозги вывихнуть, пытаясь это понять. К тому же, голова сильно болит.

Все девушки из таверны поцеловали его на прощание, некоторые одарили пожатием между ног на удачу, а Розина отвела его к себе в комнату для более весомого подарка, за который не взяла с него денег. Это было хорошее прощание. Интересно, увидит ли он снова эту лагуну? Может, моряки всегда задают себе этот вопрос? Это почти обязательно, когда отправляешься в море, не говоря уже о дальнейшем путешествии, которое предстояло ему по суше из Дубравы в Ашариас.

Опять поговаривают о войне, османы маршируют и скачут верхом, катят свои тяжелые пушки к крепостям императора. Говорят, что их пушечный мастер – кузнец из самого Обравича. Это было бы не удивительно. Люди так поступают, пересекают границы то в одну сторону, то в другую, и меняют веру с одной на другую ради золота. Ради того, чтобы как-то жить. Верховный Патриарх требует начать священную войну. Обычные люди стараются ради самих себя и своей семьи.

Возможно, скоро османы двинутся на север и на запад. «Но конечно, – подумал Перо, – они ведь не тронут художника, которого призвал к себе великий калиф?» Он везет с собой бумаги. Они ведь дают ему защиту, неприкосновенность? Не спустят ли с солдата шкуру, или еще как-то накажут, если он нападет на человека, необходимого калифу?

Некоторые из его друзей вчера ночью высказывали такое мнение; другие с ними не соглашались (серессцы всегда спорят) и предполагали, что расстояния слишком велики, а военные действия слишком разрушительны для дисциплины. Поздней ночью, с упорством, подогреваемым вином, они обсуждали вероятность того, что Перо кастрируют или прикончат по пути в Ашариас. Все согласились, что он, возможно, уцелеет во время короткого плавания в Дубраву. Хоть это утешало.

Личный секретарь посоветовал ему присоединиться к любому каравану купцов, отправляющемуся на восток. Они должны знать дорогу, новости о войне, другие опасности. Возможно также, в Дубраве будет находиться османский чиновник, когда туда прибудет Перо. Если да, то он должен представиться этому человеку, предъявить свои документы и попросить о сопровождении. В любом случае, ему следует поступать так, как подсказывает здравый смысл.

Перо Виллани поразило, что от него ожидают здравого смысла в подобных делах. Это могло бы позабавить, но сегодня утром он не был расположен к веселью, глядя на корабль, на который ему сейчас предстояло подняться.

Солнце и правда светило слишком ярко. Его лучи слепили и сверкали, отражаясь от вод лагуны. Ветер дул с запада, гнал высокие белые облака. Наверное, такой ветер благоприятен для моряков.

Он увидел двух человек, ожидающих у трапа, ведущего на борт «Благословенной Игнации». Один – плотный, черноволосый, с обветренным лицом, с пышной бородой, в красной шапке моряка. Он наблюдал за тем, как товары вкатывают и вносят на корабль, хриплым голосом отдавал команды.

Второй был совершенно великолепен.

Одет лучше, чем нужно для морского путешествия, очень высокий, с длинными светлыми волосами. При нем меч аристократа. Шляпу он держал в руке, поэтому его светлые волосы так и сияли в этом слишком ярком свете. Борода была модно подстрижена. Он широко улыбался, глядя на приближающегося Перо. Наверняка, у него должны быть голубые глаза, решил Перо и получил подтверждение, когда подошел к ним.

– Добро пожаловать! Вы, наверное, художник, синьор Виллани? – спросил высокий мужчина на безупречном языке Батиары. Почему-то в его голосе звучала насмешка.

– Да, Перо Виллани, – Перо поклонился. – Это ваш корабль?

– Моей семьи. Марин Дживо, навечно к вашим услугам.

– Навечно? Надеюсь, столько мне не понадобится.

Мужчина рассмеялся.

– В самом деле. За долгое время от меня можно устать, как часто говорят мои друзья. Наши люди помогут погрузить ваши вещи. Вам придется делить каюту с вашим слугой, или он будет спать на палубе. Вам решать, разумеется. Я прошу прощения, но такой порядок на борту.

– Я понимаю.

Но Перо увидел, что золотоволосый владелец судна уже смотрит мимо него, будто он уменьшился в размерах. С аристократами такое бывает. Вот тебе и «навечно к вашим услугам», подумал он. Улыбка Марина Дживо стала шире. В уголках его глаз уже появились морщинки от смеха, он не так молод, каким показался на первый взгляд. Несомненно, старше Перо. Перо заметил, что капитан – тот, плотный, – увидел эту улыбку и поморщился. Он обернулся и тоже взглянул туда.

К ним приближались мужчина и женщина, с ними двое слуг, тележка больше, чем у Перо (и вещей на ней значительно больше). Служанка, молодая девушка, держала над женщиной сине-зеленый зонтик от солнца. Перо пожалел, что у него нет такого зонтика.

«Должно быть, – догадался он, – это доктор с женой, направляющийся в Дубраву по одному из контрактов для лекарей». Мужчина выглядел спокойным и серьезным, какими всегда стараются казаться доктора. Если ты собираешься прикончить пациента, почему бы не выглядеть при этом задумчивым?

Его жена была невысокая, молоденькая, по-настоящему хорошенькая. Она держала мужа под руку. Вертела головой из стороны в сторону, ее широко раскрытые глаза рассматривали все вокруг.

Они не имели для Перо никакого значения; просто спутники в коротком путешествии до Дубравы, он почти наверняка никогда больше их не увидит.

Интересно, есть ли у доктора лекарства от морской болезни на тот случай, если она возникнет у Перо. «“Возникнет”, наверное, будет правильным словом», – подумал Перо. Некоторые его друзья посмеялись бы над этим, если бы оказались здесь, и он бы произнес это вслух.

У него за спиной Марин Дживо действительно чему-то рассмеялся.

Перо услышал, как капитан корабля пробормотал: «О, Джад!» Он оглянулся на них. Дживо широко развел руки в стороны, в одной руке он держал свою красивую шляпу.

– Добро пожаловать! – снова воскликнул он, на этот раз громче. Эти слова перекрыли гам на причале. Люди приостановили свои утренние занятия, чтобы взглянуть на них. – Добро пожаловать! Должно быть, вы шпионы Серессы на этот год!

– О, Джад, – повторил еле слышно капитан. – О, Марин, пожалуйста!

Лекарь резко остановился, и его жена тоже, по необходимости. Остановились и слуги с тележкой. Они стояли так в десяти шагах от них. Перо охватило слабое, но неоспоримо дурное предчувствие. Это стало неожиданностью. Он снова посмотрел на судовладельца. Улыбка Марина Дживо казалась простодушной, в ней не было и намека ни на что другое, кроме удовольствия, несмотря на его слова.

На лице капитана появилось страдальческое выражение.

Доктор – его звали Мьюччи, вспомнил Перо – высвободил свою руку из руки жены и шагнул вперед один. Он не улыбался.

– Предстоит ли мне выслушивать дальнейшие оскорбления, если поднимусь на ваш корабль, синьор?

Улыбка Дживо не дрогнула.

– К вашему сведению, мы, в Дубраве, говорим «господар», а не синьор. Или «госпар», это сойдет для торговцев и им подобных.

Лекарь остался серьезным, но Перо ощущал его гнев.

– Мы не в Дубраве. У вас нецивилизованный город, или вы один такой?

– О, помилуйте. Вы оскорблены, доктор?

– Да, – хладнокровно ответил Мьюччи.

Это произвело на Перо впечатление. Он понятия не имел, как бы сам справился в такой ситуации.

– Дубрава просила лекаря, – прибавил доктор. – Я согласился исполнить просьбу. Ваши слова предполагают нечто совсем иное. Если мне не рады, то у меня нет ни малейшего желания навязываться вам, или вторгаться, как и провести два года с моей женой в городе, где нам не рады. Прошу вас, дайте мне совет. Вы – синьор Дживо, не так ли?

– Именно так, – улыбка исчезла. Марин Дживо стал таким же серьезным, как и лекарь. – Какого совета вы у меня просите, доктор?

– Якопо! Я уверена, что господар Дживо шутит, не более того, – женщина подошла, оставив свою служанку и зонтик от солнца сзади. – Шутки бывают такими разными в разных городах. Разве я не права? – она улыбалась, единственная из всех.

Несколько мгновений нерешительности. Затем Дживо ответил:

– И у разных людей, синьора Мьюччи. Вас будут называть «господарко», что означает «моя госпожа», когда мы доберемся до нашей республики. И вы абсолютно правы. Я вижу, вы женщина наблюдательная. Моих друзей часто раздражают мои шутки, я один из таких шутников.

– Я это вижу, – синьора Мьюччи кивнула в сторону капитана, на лице которого отражалось отчаяние. – Если ваш капитан также один из ваших друзей.

– Вероятно, в данный момент он так не считает, – со смехом произнес Марин Дживо. – Бросьте, доктор. Я слишком много шучу, и не всегда умно. Добро пожаловать на борт, и я обещаю, что вы останетесь довольны приемом в Дубраве.

– Могу я оставить за собой право это решать? – осведомился лекарь. Его хорошенькая жена снова взяла его под руку, увидел Перо. Он вдруг осознал, что ему все это нравится, несмотря на неутихающую головную боль.

– У нас всегда есть это право, – ответил Марин Дживо.

Мьюччи кивнул.

– Я также не сомневаюсь, что вы и ваш капитан внимательно наблюдали за Серессой, когда вели здесь торговлю, и все прошлые разы тоже. И что вы поделитесь своими мыслями друг с другом и с Советом Правителя, когда вернетесь в Дубраву. Вы будете утверждать, что это не так?

Перо увидел, что Марин Дживо может выглядеть не только легкомысленным, но и грозным. У людей высокого роста при этом есть преимущество. Купец спросил:

– Вы хотите сказать, что серессцы в Дубраве не могут не заниматься тем же?

Мьюччи энергично кивнул.

– Таково мое утверждение, да. И в других городах есть лекари – если вы не доверяете серессцам.

– Если говорить честно, доктор, весь мир не доверяет серессцам.

К своему большому удивлению, Перо увидел, как лицо Якопо Мьюччи расплылось в улыбке.

– Не без оснований, смею сказать. Что я сообщу в своем первом письме домой о купце, который доставил нас через море?

Марин Дживо снова рассмеялся. Понятно, откуда взялись его морщинки вокруг глаз. Перо подумал, что такое лицо стоит нарисовать.

– Что у него жалкое представление о забавных вещах, но он предложил гостям кандарского вина, которое берег для себя самого.

– Очень хорошо, – сказал доктор, и одновременно его жена произнесла: «Хорошо!» Они посмотрели друг на друга. Лекарь улыбнулся; женщина рассмеялась и сжала руку мужа.

Они поднялись на корабль.

Марин смотрит, как они поднимаются по трапу. В его голове возникает много мыслей. И еще он ждет Драго. Они уже давно знают друг друга, – да, капитан его друг. По крайней мере, он так считает. Он подозревает, что капитан, возможно, будет колебаться перед тем, как произнести это слово.

Драго произносит, не глядя на него, не сводя глаз с ящиков и мешков, которые проносят мимо них.

– Вам непременно надо было это делать?

Марин опять надевает шляпу на голову. Ему нравится эта шляпа. Он ее только что купил здесь. День сегодня солнечный. Не жарко, довольно сильный ветер. Хороший ветер, поэтому его капитан и подгоняет команду: он хочет поймать этот ветер до наступления вечера, если удастся.

– Что делать, Драго? – спрашивает он.

Капитан произносит ругательство. Марин хохочет.

– Зачем вам нужно все усложнять?

– Я усложняю?

– Да!

– Ты думаешь, я веду себя безответственно?

– Да.

Марин вздыхает. Доктору и его жене помогают подняться на палубу. Художник следует за ними. Он очень молод. Марин размышляет об этом, делает предварительные выводы.

– Это не так, Драго. Я хотел кое-что проверить.

Капитан поворачивается к нему, на его лице скептическое выражение.

– В самом деле?

– Да. И я проверил.

– И что вы узнали из этой проверки?

Не будет ничего плохого, если он поделится своими мыслями. Драго Остая не только лучший капитан из всех, когда-либо служивших семейству Дживо, он также умеет молчать, как статуя.

– Что доктор – не шпион, если не считать обычных вопросов, которые ему зададут по возвращении. Но у его жены собственные задачи. Я в этом почти не сомневаюсь.

Драго снова издает проклятие. В этом он изобретателен.

– И как же вы это определили?

– Я бросил им вызов и наблюдал. То, что ты назвал безответственным поведением. Гнев Мьюччи был защитным маневром. Он думал о ней. Потом она так плавно разрядила обстановку, что напряжение просто… исчезло. Ты заметил? Это было здорово. Она – более высокого происхождения, чем он, откуда-то знает придворные манеры. Родом не из Серессы, судя по ее акценту. Мы должны выяснить, откуда.

– Это она – шпионка?

– Я бы сказал, да. Конечно, в этом нет ничего необычного.

– Проклятые серессцы.

Марин ухмыляется.

– Между прочим, я тебя так и не спросил – как прошла вчерашняя ночь?

Драго залился краской, большей награды и не нужно человеку за остроумную фразу. Возможно, только, если он сказал ее женщине.

Его капитан не хочет отвечать, опять поворачивается к трапу.

– Полегче с ящиками, вы! Мешки можете швырять, но не ящики! – он тянет время, без особой необходимости руководит погрузкой. Они почти закончили, и эта команда, команда Драго, знает, что делает.

Драго спрашивает, не оглядываясь:

– А тот художник?

Марин это обдумывает.

– Не наша проблема, – отвечает он.


Перо позволил слуге делить с ним каюту. Он не был хорошо воспитанным отпрыском купцов, как Марин Дживо, или члены Совета Двенадцати. И не собирался поступать, как они. Томо храпел, как выяснилось, пару раз кричал, метался на своей подстилке, но некоторые друзья Перо вели себя во сне и похуже.

Кажется, он сам хорошо переносил плавание по морю. Никакой морской болезни.

Он спал допоздна, пока они шли на юг вдоль побережья. Не торопился вставать с постели, ему нечего было делать на палубе. И поэтому получилось так, что на рассвете третьего дня его разбудили тревожные крики над головой, когда пираты из Сеньяна взяли их корабль на абордаж, как только забрезжил бледный свет.

Глава 6

Даница с самого начала ясно дала понять: она возьмет с собой свой лук и стрелы – и своего пса. Она никогда никуда не ходит без этого пса. Даже в рейд. Даже на абордаж торгового судна, как в этот момент, у побережья Батиары.

Да, сказала она им, Тико будет прекрасно себя чувствовать на море. На торговых кораблях часто плавают собаки. Да, она знает о морском воздухе, о соли, и что надо защищать тетиву. Она сделает все, что нужно. И по ее мнению в каждом пиратском рейде будет полезно иметь человека, умеющего обращаться с луком. И в море, и на суше. Она сказала это капитанам пиратов, когда они призвали ее, чтобы спросить, что она желает в награду за то, что сделала в бухте ночью.

Она им сказала. Если когда-нибудь был подходящий момент снова просить об этом, то это именно тот день, после того, как она привела лодку серессцев к причалу с убитыми на борту.

Даница понимала, что ее искусство стрельбы из лука и отличное зрение делают ее ценным участником боевого отряда в этом рейде – или в любом другом. Может быть, и мастерское владение кинжалами, хотя другие тоже умели хорошо ими пользоваться.

До самого момента отплытия, после того, как две военные галеры повернули и отправились домой, она до конца не верила, что ей позволят плыть с ними. Она была уверена, что разрешение отменят в последнюю, решающую минуту, прямо в гавани, либо из-за того, что священники объявят это неестественным, либо из-за того, что некоторые пираты не захотят идти в рейд вместе с женщиной.

Многие не хотели. Некоторые ясно высказывались насчет того, как лучше было бы использовать ее, по их мнению.

С другой стороны, на что она им указывала – сначала любезно, потом менее любезно, – ни один из них не убил семерых серессцев в бухте, не спас лодки от ночного поджога и не разоблачил шпиона в их рядах. Когда он сделает все это, сказала она одному из пиратов, члену семьи Михо, громогласному и вульгарному, возможно, она позволит ему подойти к ее двери, чтобы обсудить другие дела. Тогда она оценит его, сказала она, и решит.

Вокруг рассмеялись. Их разговор происходил при свидетелях.

– Может быть, ты нажила себе врага, – произнес дедушка внутри нее.

– Знаю. Я поступила неправильно, жадек? Он опасен?

– Он дурак. Все в порядке. Другие будут уважать твою гордость.

Вероятно, это правда. Именно так произошло в Сеньяне.

Мысленно она сказала:

– Мы слишком часто руководствуемся гордостью, да?

– А чем еще можно руководствоваться? – спросил он.

С тех пор она несколько раз думала об этом.

Может ли одна гордость толкать тебя вперед и вверх, когда ты взбираешься на борт купеческого корабля под флагом Дубравы? В ней по-прежнему жила холодная, твердая решимость отомстить, но этот рейд не имел к ней отношения. Дубрава не входила в число ее врагов. Это были первые шаги в путешествии.

Забраться на борт корабля было несложно, даже с луками и колчаном. Она заменила в темноте тетиву. Тико оказался быстрее большинства из них, прыгнул на якорную цепь, потом по ней перебежал на палубу, будто всю жизнь этим занимался. Даница ухватилась за поручень, подтянулась, перескочила через него на палубу, и стояла там, в сером свете. Большинство пиратов оказались на палубе раньше нее. Ей нужно научиться действовать быстрее, сказала она себе. Команда корабля уже сдалась, никто не оказал сопротивления. Некоторые из сеньянцев уже спустились вниз, посмотреть, что лежит в трюме.

Она надеялась, что никто не заметит, как она испугана. Торговый корабль из Дубравы не собирался с ними сражаться, но она знала, все они знали, что им не полагалось грабить корабль джадитов, идущий из Серессы в Дубраву. Было бы трудно доказать, что это часть войны против неверных.

Не их вина, что их заперли на этой прибрежной полосе неподалеку от Серессы, не давая возможности даже торговать с островами. Если вы морите людей голодом, вы не оставляете им выбора, правда?

Именно так сказал их предводитель, которого завали Хрант Бунич, вчера вечером, когда они заметили парус и пустились за ним в погоню. Суда сеньянцев представляли собой плоскодонки с низкой осадкой, их приближение трудно заметить. На них удобно скрываться на мелководье и даже подниматься вверх по рекам, если возникает такая необходимость.

Стояла ранняя весна, а корабль из Дубравы уже добрался до Серессы и теперь возвращался домой. Если бы они захватили его раньше, по пути на север, сказал Бунич, они бы разжились добычей из ашаритских земель, и имели бы на это право – как герои границы. Они всегда так говорили. И в большинстве случаев им верили, думала Даница. Теперь это будет груз, приобретенный Дубравой у Серессы, то есть товары, проданные купцами-джадитами покупателям-джадитам, а, следовательно, им не следовало их отбирать.

– Если повезет, часть их может оказаться товарами киндатов, – сказал дед. – В Серессе есть их квартал.

– А мы воюем с киндатами?

Она понимала, что он пытается ее успокоить. Она заняла позицию ближе к главной мачте вместе с еще двумя пиратами, рядом с ними стоял Тико. Те двое держали в руках мечи. Даница наложила стрелу в лук, но держала его небрежно. Нет необходимости прибегать к насилию. Так говорил Бунич, и ее дед сказал ей то же самое.

– С киндатами? Это зависит от того, кого ты слушаешь. В конце концов, они отрицают Джада. И, кроме того, после тех военных галер, вы можете захватить груз из Серессы и объявить его возмещением за то, что они с вами нечестно обошлись. Бунич, вероятно, так и сделает.

Капитан корабля, широкоплечий мужчина с черной бородой, сейчас стоял перед Буничем. В нарастающем свете дня его лицо выражало что-то среднее между гневом и мрачным смирением.

– Самое начало весны, рано для сеньянцев выходить в эти воды, – произнес он почти дружеским тоном.

– Мы рискнули, – ответил Хрант Бунич, также небрежно. – Мы испытываем некоторую нужду, как вы, вероятно, знаете. «Игнация» тоже слишком рано вышла в эти воды, – Бунич быстро улыбнулся. – Вы из Хатиба? Зимовали там? Тогда вы быстро обернулись.

– Действительно. Кажется, я вас не знаю.

– Думаю, не знаете, – ответил Бунич. – Вы нас простите, если мы посмотрим, нет ли внизу чего-нибудь такого, что принадлежало бы еретикам, отрицающим Джада?

– Ничего такого нет, – вмешался другой мужчина, появившийся из-за спины капитана. Он был очень высоким, с аккуратной бородкой, золотистыми волосами под шляпой, отличался изысканной речью и манерами. – Там нет ничего, кроме груза джадитов. Убедитесь сами и уходите. Или поверьте моему слову. Я Марин Дживо. Это мой корабль. Вы не имеете никаких оснований находиться на борту, и все священнослужители на свете скажут то же самое, – он старается сдержать гнев, как думала Даница.

– Только не наши священнослужители, – возразил Бунич. – Наши голодали этой зимой и весной. Сересса вешала жителей островов, которые торговали с нами.

– Мы об этом слышали. Мы не серессцы. Вы им не навредите, если украдете у нас. Мы заплатили им за свой груз.

– И вы будете торговать на востоке с османами, предавая нашего бога с каждой монетой, положенной вами в карман.

Обычный аргумент Сеньяна. Даница никогда раньше не обращала особого внимания на Хранта Бунича. Она знала, что он был вожаком многих пиратских рейдов, славился хладнокровием и пользовался уважением. Сейчас он произвел на нее большое впечатление.

Высокий мужчина рассмеялся.

– А! У меня на корабле истинно верующий человек, – сказал он.

– Мы все такие, – тихо ответил Бунич. – Мы – воины Джада на границе.

– Так отправляйтесь во внутренние земли! – резко бросил Марин Дживо.

Тико зарычал. Даница жестом приказала ему замолчать. Марин Дживо бросил на них взгляд, потом опять посмотрел на Бунича.

– Сражайтесь на востоке, если армии калифа начнут войну. Ведите победоносную битву за Джада, императора и Патриарха, и оставьте в покое честных граждан! Вам ни к чему еще больше врагов! И ни один вор не может назвать себя героем, забравшись на борт чужого корабль. Никто не верит вашей лжи насчет героизма.

– Смелые слова для человека, которому грозят мечи.

– Ба! Я готов сразиться с вами один, чтобы положить конец этой глупости.

– Что? На смерть? – спросил Бунич насмешливым тоном.

– Если хотите.

По палубе пробежал ропот.

Бунич рассмеялся.

– Фехтовальщик? В юности обучались у учителя фехтования для богатых?

Высокий мужчина улыбнулся. Отбросил в сторону шляпу.

– Возможно ли это? Вожак сеньянских пиратов боится купца?

– Сейчас же положи этому конец! – внезапно произнес ее дед. – Никакой схватки!

Даница не поняла, но заставила себя оторваться от мачты и шагнуть вперед. Она сняла свою шапку, тряхнула головой, рассыпав волосы. Теперь все их увидели и поняли, что она женщина.

– Я буду драться с тобой, сын богача! Оставь себе меч, у меня два кинжала. Только скажи мне, в какое место в твоем теле мне вонзить свой смертоносный кинжал.

Она опасалась того, что может сказать Бунич, и расслабилась, когда он снова рассмеялся.

– Да. Сразитесь с одной из наших женщин, госпарко Дживо! Если вы желаете драться за свой груз, давайте! Вы все застрахованы от пиратов и штормов. Думаете, мы этого не знаем?

– Понятия не имею, каков уровень невежества в Сеньяне, – ледяным тоном ответил Марин Дживо. Он пристально смотрел на Даницу. – Уверен, ваша девушка очень хорошо умеет метать кинжалы – иначе ее бы здесь не было.

Даница старалась дышать нормально. Что, если он примет ее вызов, что, если эта ситуация заставит его это сделать? Люди могут попасть в ловушку своей гордости.

Затем она увидела, как дрогнули губы купца. Он сказал, уже другим тоном:

– Собственно говоря, женщины уже наносили мне раны. По другим поводам, но рана – это рана.

По палубе «Благословенной Игнации» пронесся смех. Настроение изменилось. Облегчение. Она осознала, что никто не хотел драки и того, что могло за ней последовать. Света стало больше, птицы кружили в небе и ныряли вниз, в лучах восходящего солнца.

– Молодец, – голос деда.

– Я не совсем понимаю, что я сделала.

– Возможно, спасла несколько жизней.

– И этому купцу?

– Может быть, потом. Если бы наши мужчины вышли из себя. Но Бунич умер бы первым, я думаю. Этот красавчик умеет обращаться с клинком, иначе не бросил бы вызов.

– Он бы победил вожака пиратов? – она была поражена.

– На мечах, в поединке? Весьма вероятно. А если бы он убил нашего вожака, тогда…

Голос в ее голове оборвался. Он увидел то, что увидела она.

То, что последовало за этим, произошло быстро. Непонятно, кто мог бы этому помешать, и каким образом. Ее собственный поступок был реакцией на событие, а не попыткой предотвратить что-то.

В конце концов, это был ее первый пиратский рейд.


– Смотрите, что я нашел!

Марин оборачивается и видит, что это говорит один из пиратов, который толкает перед собой другого человека. Он худой и длинноносый, волосы напоминают лохматую шкуру волкодава. И он крепко держит за локоть Леонору Мьюччи, вытаскивает ее на палубу через люк, недалеко от того места, где стоит Марин. На ней только светло-голубая ночная сорочка. Волосы распущены, от этого она выглядит ужасно беззащитной.

Он понимает, что сейчас важно контролировать свой гнев. Тем не менее, его охватывает чувство стыда, которое способно породить ярость. Это его корабль, эта женщина – его гостья. Он знает, что стоящий у него за спиной Драго охвачен убийственной яростью. У корабельных капитанов личные счеты с пиратами; то, что их взяли на абордаж, уже оскорбление. Но это старый танец, и они знают его фигуры. Сеньянцам нужны деньги и товары. Никто не стремится применить насилие. Для пиратов это торговая сделка. Они занимаются бизнесом, почти так же, как он на рынке в Серессе, или как их агенты в Хатибе.

Тем не менее. Это тоже грабеж, и нападение на его собственный корабль, и ему нравится жена Мьюччи, пусть даже она наверняка шпионка. Она умна, внимательна к мужу, привлекательна.

Она выглядит скорее сердитой, чем испуганной, и это внушает ему еще большее восхищение. Ей не может нравиться, что мужчина вот так, силком, тащит ее наверх, почти раздетую. Он все еще крепко держит ее руку.

Теперь на палубе две женщины, обе производят сильное впечатление, но по-разному. Высокая девушка из Сеньяна держит свой лук со спокойной уверенностью. Он не сомневается, что она умеет им пользоваться. Предводители сеньянцев не шутят, выбирая людей для пиратских набегов, слишком многое поставлено на карту. И Марин знает – все знают, – что пытались сделать серессцы с сеньянцами этой весной. У них это тоже вызывает гнев.

Необходимо проявить осторожность. Он бросает на Драго многозначительный взгляд через плечо. Поворачивается и говорит:

– С вашей стороны было бы проявлением доброты, если бы вы ее отпустили. Никто отсюда не уйдет.

– Доброты! – насмешливо повторяет мужчина, который вытащил Леонору Мьюччи на палубу. – Теперь мы проявляем доброту к серессцам?

– Я из Милазии, – холодно произносит она, ее голос и манеры внезапно выдают в ней аристократку. Она пытается вырваться – безрезультатно – из рук пирата. Марин, подавляя гнев, собирается сказать еще что-то, но видит, как вожак сеньянцев кивает этому человеку.

Тот, пожав плечами, отпускает женщину.

Отчасти, это влияние ее голоса, догадывается Марин. Мужчины станут это отрицать, но они испытывают инстинктивное почтение к тем, кто явно получил хорошее воспитание.

Или убивают их. Или запрашивают огромный выкуп. Таковы обычаи этого мира. А сейчас речь идет именно о выкупе.

– Ах! Прошу нас простить, достопочтенная синьора! Из Милазии, вот как? – стоящий рядом с Леонорой Мьюччи мужчина произнес эти слова голосом визгливым, как пила дровосека. И сплюнул на палубу. – Будем вдаваться в тонкости, подобно адвокатам?

– Помолчи, Кукар.

Вожак пиратов – опытный человек, понимает Марин. Он хочет получить большую прибыль от этого нападения, но не до такой степени, чтобы вызвать гнев Дубравы. Потом они уйдут, на северо-восток, на своих легких суденышках, в свои родные воды и за свои стены.

Но сейчас речь идет о выкупе за эту женщину. Наверное, было бы лучше, если бы она говорила не таким элегантным голосом. Интересно, зачем она пустила его в ход, после того, как много дней разговаривала не так, как высокородная дама. И то, что она умеет это делать, тоже интересно.

Она делает шаг в сторону от мужчины по имени Кукар, словно его близость ее оскорбляет.

– Если у вас ссора с Серессой, я вам не подхожу. Простите, что разочаровала.

Мужчина ухмыляется. Он меряет ее взглядом с головы до ног, явно наслаждается ситуацией.

– Ты еще не разочаровала меня, девочка. Мы находим другое применение тем, за кого не дают выкупа, у нас дома.

– Кукар! – предводитель пиратов еще раз повторяет его имя. Но его человек опять подходит к Леоноре и хватает ее за руку выше локтя, повыше, более интимно.

«Это жестокий человек», – думает Марин. Некоторые из них бывают жестокими. Они ведут жизнь, которая не способствует добродетели. В основном, она полна лишений, сражений и веры. Он опять смотрит на вожака, видит отвращение на его лице. Некоторые действительно считают себя героями осажденного Сеньяна. Это могло бы забавлять, но их отвага широко известна, и они действительно постоянно сражаются с османами за императора, или защищая фермеров и крестьян на границе. И они послали своих людей в Сарантий перед его падением, в отличие от многих городов западного мира. В том числе – Серессы. В том числе – Дубравы.

В сеньянцах и в их месте в мире нет ничего привлекательного. В данный момент Марину не хочется размышлять об этом. Ему хочется, чтобы они убрались. Он лишится части груза; ему необходимо добиться, чтобы эта часть оказалась приемлемой. И будет позором, если он позволит им забрать эту женщину.

Она не из Серессы, это поможет, но ее семья, вероятно, богата, а это плохо. Интересно, как она оказалась замужем за доктором. Лекарь и аристократка из Милазии? Это не равный брак.

Это Марин пока оставляет в стороне. Он старается примириться с переговорами о выкупе на своей палубе, о плате за то, чтобы пираты оставили ее здесь. А потом надо надеяться, что ее семья возместит убытки его семье. Это будет зависеть от многих вещей, и вряд ли можно твердо на это рассчитывать.

Но тут вся ситуация становится еще более неопределенной, потому что никто не обещает людям определенности в этой жизни, особенно в море.

Перо Виллани быстро поднялся по лестнице на палубу. Позже он удивится, зачем так торопился. Он ведь не мог никак повлиять на противостояние с пиратами.

Он уже понимал, что происходит. По палубе ходили незнакомые люди, кричали, стучали, передвигали разные предметы. Сердце его быстро билось. О пиратах на море ходили разные слухи. Сересса жила в страхе перед корсарами ашаритов с побережья ниже Эспераньи, или перед этими так называемыми героями из Сеньяна по другую сторону узкого моря. Корсары были хуже. Они брали в плен и продавали в рабство мужчин и женщин. Эти люди почти никогда не возвращались. Они жили и умирали на галерах или в землях ашаритов. Сеньянцам требовался только выкуп и товары.

А теперь они хотели еще и отомстить? Из-за этих военных галер, которые только что вернулись домой после того, как попытались уморить островитян голодом. Им не повезло, подумал Перо, что их корабль захватили сразу же после этого неудачного предприятия.

Не станет ли это и для него лично неудачным предприятием? Не закончится ли оно, не успев начаться? За него никто не заплатит выкуп, он не представляет для пиратов никакой ценности. Нужны ли им баночки с краской и блокноты для рисования? Или их портреты углем? Или, пришла ему в голову мысль, их всем известное благочестие будет оскорблено, если они узнают, что он направляется в Ашариас, чтобы написать портрет калифа за деньги и ради славы?

Наверное, лучше об этом не упоминать.

Поднявшись на палубу, он остановился возле самого дальнего люка, явно безоружный, ни для кого не представляющий угрозы. Не стоило и внимания на него обращать. Он поспешно натянул тунику и штаны, надел сапоги. Он подумал, что теперь одет гораздо лучше, чем дома. Они, возможно решат, что у него водятся деньги?

Марин Дживо, к которому он постепенно проникся восхищением, разговаривал с капитаном пиратов. Но тут вдруг возникла какая-то суета у другого люка, и Перо увидел Леонору Мьюччи, которую грубо вытащил на палубу пират. С распущенными, непокрытыми волосами. Босую, одетую в ночную сорочку, без пояса.

Перо импульсивно шагнул вперед, потом вспомнил, кто он и где находится. С такой ситуацией художнику не справиться. Он тихо выругался. У него имелся меч, оставшийся внизу, у слуги, но художник не очень-то умел с ним обращаться.

Мужчина, схвативший синьору Мьюччи, был тощим, угрюмым, с растрепанными волосами. Перо не собирался считать его героем. Ему было неприятно даже просто видеть, что такой человек прикасается к этой женщине. Она пыталась вырваться из его рук. Затем вожак пиратов резко окликнул мужчину по имени, и она освободилась. Она заговорила, голос ее звучал холодно и резко, – и неожиданно тоном аристократки. И, по-видимому, она родом не из Серессы.

Но это не имело значения. Перо знал достаточно, чтобы это понимать. Какое пиратам дело до места ее рождения? В ее голосе для Сеньяна звучат только деньги. Он понимал, что сейчас ей грозит опасность попасть к ним в плен. Он бросил на Марина Дживо красноречивый взгляд, призывая немедленно вмешаться. И увидел на лице судовладельца обжигающий гнев.

Однако на палубе находилось около сорока пиратов. Четыре их небольших суденышка окружили «Благословенную Игнацию», как волки окружают одинокую овечку. Они вдвое превосходили численностью их команду, и эта команда состояла из мореходов и купцов (плюс художник и доктор), а не из воинов. «Тут нужно нечто большее, чем гнев», – подумал Перо.

Но тут на палубу выскочил доктор, и погожее утро потемнело.


Это было смело, но глупо, а соединение этих двух качеств может стать причиной гибели людей – так подумала Даница. Мужчина, выбежавший на палубу «Благословенной Игнации» за спиной у Кукара и женщины, держал в руке тонкий, блестящий нож хирурга.

Он произнес, весьма повелительным тоном:

– Отпустите ее немедленно, или вам конец!

Кукар Михо стал пиратом еще в детстве. Его отец, как и дед, и целые поколения мужчин Михо, были воинами Сеньяна.

Он повернулся на этот голос. И действительно отпустил женщину. Он сделал это для того, чтобы выхватить меч и вонзить его в живот лекаря, проткнув насквозь.

Потом он вытащил клинок, повернув его, как его учили. Хлынула кровь. Рот пронзенного человека широко открылся. Он упал. Нож со стуком выпал на палубу.

Все произошло слишком быстро, слишком внезапно. Они уже перешли к обсуждению размеров выкупа, Даница была в этом уверена. Именно так Сеньян поступал с такими людьми, как эта женщина. Договаривались о выкупе и получали его тут же, на корабле. Так проще для всех, никаких писем, никаких посредников, никакого отнимающего время обмена. Они бы взяли монеты и часть груза Дубравы, и отправились домой. Успешный первый рейд весной. Деньги для города, чтобы купить еду. Товары, чтобы потом продать их на побережье…

Теперь все будет не так.

– О, Джад! Этот ни на что не годный кретин! – услышала она голос деда.

Она увидела, как хозяин корабля, тот высокий мужчина, рванулся вперед, хватаясь за меч. Женщина кричала. Даница взглянула на Хранта Бунича, своего вожака. Его лицо потемнело от ярости.

– Кукар! – взревел он.

Купец уже преодолел половину палубы, к Кукару, вынимая на ходу меч из ножен. Этот Кукар однажды шпионил за Даницей у стен Сеньяна, считая, что она его не видит, он был грубым, неосторожным, глупым человеком.

Она выпустила стрелу. В него. В Кукара Михо. В своего товарища по рейду. Стрела попала ему в грудь, легко пролетев такое короткое расстояние. И убила его мгновенно. Стрела в сердце убивает мгновенно.


Он не был ее мужем. Он умер. Ее жизнь закончилась, вместе с его жизнью.

Леонора опустилась на колени возле Якопо Мьюччи, с которым познакомилась всего несколько дней назад, и который так неожиданно оказался порядочным и добрым человеком. Она сама поразилась тому, как отчаянно рыдала на палубе корабля в ярком солнечном свете.

Она увидела, что кровь пропитывает ее ночную сорочку. Мужчина, убивший ее доктора, лежал рядом с ней на спине. Он вытащил ее из маленькой комнатки внизу, схватил грубо, непристойно, она ощущала ее руку как невыносимое оскорбление. Из груди пирата торчала стрела. Его рот был открыт.

Она никак не могла перестать плакать. Якопо Мьюччи после смерти выглядел испуганным, обиженным. Он бросился спасать ее со скальпелем хирурга – против пиратов с мечами.

Это произошло так быстро, думала Леонора. У тебя была какая-то жизнь, она разворачивалась, а потом уже ее нет, и никогда больше не будет. Как справляются мужчины и женщины с такой недолговечностью? Твое существование под властью Джада может быть прочно соткано (пусть и не идеально), ты можешь плыть по весеннему морю, а затем…

Ее горе было непритворным, но они этого не могли понять. Они считали ее женщиной, которая отчаянно оплакивает мужа, лежащего перед ней. Да, это было так, но никто здесь не мог знать всех обстоятельств.

Дубрава отправит ее обратно.

Конечно, отправит. Почему бы ей захотелось остаться, по их мнению? А в Серессе? Какая польза теперь от нее Совету? Какую она теперь представляет для них ценность? Захотят ли они организовать ей фальшивый брак с другим доктором? Проделать все это снова? Это невозможно, она уже побывала на корабле из Дубравы!

Возможно, они предложат ей стать куртизанкой на службе у государства, элегантной шлюхой, которая спит с купцами и послами и выведывает у них все, что сможет, во время постельных разговоров при свечах после утонченных удовольствий, или жестоких. А если она не согласится? Обратно, за стены Дочерей Джада на материке, куда пожелал запереть ее от всего мира отец. Леонора почти услышала лязг закрывшихся железных ворот, одинокий звон колокола.

Она не станет проституткой, она рождена не для этого. Это не ее путь. Но она также никогда не вернется за эти высокие и святые стены. (Они не оберегают святость! Нет!) И это оставляет ей небольшой выбор, подумала Леонора. Практически, никакого.

Они в открытом море. Здесь глубоко, вода холодная в самом начале года. Последнее средство. Безмолвие. Есть способы умереть и похуже. Мужчину, которого она любила, ее братья пытали, кастрировали, его тело бросили в диком лесу, не предав земле. И этот второй мужчина, который, кажется, любил ее, как это ни удивительно, умер на палубе среди чужих людей, его жизнь разрубил, закончил меч.

Ты ложишься спать вечером, просыпаешься от шума утром…

Шаги. Женщина из Сеньяна, которая убила своего собственного товарища, подошла к ним. Она наклонилась над пиратом, ухватила торчащую из его груди стрелу, повернула ее и вытащила. Сквозь слезы Леонора подняла на нее взгляд. Женщина была высокая, юная, ее лицо ничего не выражало. Ее светлые распущенные волосы тоже спускались вдоль спины.

– Мне очень жаль, – отрывисто произнесла она. – Ему не следовало этого делать. Это была ошибка.

– Ошибка? – с трудом выговорила Леонора. Вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладоней. – Это можно назвать таким словом?

– Это одно из слов, – ответила вторая женщина.

Леонора почувствовала, как охотничий пес ткнул головой в ее плечо.

– Тико, осторожнее, – сказала женщина. И прибавила: – Он вас не укусит. Думаю, он чувствует ваше горе.

– Собака чувствует? Понимаю. А как насчет тех зверей, которые убили моего мужа?

– Я уже сказала, что мне жаль. По Кукару Михо нельзя судить обо всех сеньянцах.

– Нет? Только о тех из вас, кто нападает и убивает?

– И о них тоже нельзя, – ответила женщина. – Я вас покину.

Она повернулась и зашагала прочь, туда, где Марин Дживо горячо разговаривал о чем-то с вожаком сеньянцев. Настроение на палубе изменилось. Погибли люди.

– Госпожа, вы хотите спуститься вниз?

Леонора снова подняла взгляд. Это художник, Виллани, его лицо стало поразительно бледным.

– Я помогу вам спуститься вниз, синьора.

– А мне позволят? Разве они не собираются взять меня в плен ради выкупа?

– Я, э… я думаю, что они ведут об этом переговоры. Выкуп сейчас заплатит Дубрава, или семья Дживо.

– Они торгуются за меня, пока мой муж лежит мертвый?

В это невозможно было поверить. Не считая того, что если пираты действительно захватят ее, они не получат от ее семьи никакого выкупа. Сересса, возможно, что-нибудь им предложит, из чувства стыда, чтобы соблюсти приличия. Ее представили всем в качестве жены доктора из Серессы. Рисковать разоблачением обмана им не выгодно.

– Думаю, да. Они ведут переговоры. Да, – смущенно ответил Перо Виллани. – Позвольте мне проводить вас вниз?

Там было бы спокойнее. Она могла бы остаться одна. Она перевела взгляд на море, освещенное солнцем.

– Нет, – сказала Леонора Валери, обращаясь не только к стоящему рядом мужчине, но и к себе самой. – Нет. Этого не будет.

Она встала, не обращая внимания на быстро протянутую ей руку. Снова вытерла слезы. Кровь пропитала ее сорочку от коленей до самого подола. Весенний воздух обдавал ее холодом, но это не имело значения, сейчас не имело. Она вздохнула и, высоко подняв голову, зашагала по палубе к поручням и восходящему солнцу, прочь от тесной группы мужчин, которые имели наглость определять ее цену в серебре и золоте при свете утра.


Он был готов убить этого мерзкого ублюдка из Сеньяна, который выпустил кишки доктору. Он уже шагал к нему, понимая, что это может стать приговором кораблю, всем его матросам, превратить утро в нечто такое, что не было предназначено судьбой, закончить эту встречу гибелью людей.

У пиратских рейдов есть свой ритм, свой ритуал (как и у торговых сделок). Существует определенный процесс. Ими руководит взаимопонимание и гарантия возмещения ущерба. Обычно насилия удается избежать. Если на корабле нет товаров или купцов ашаритов или киндатов, когда нападают пираты, можно ограничить количество того, что пиратам удается захватить.

Но даже при этом, даже понимая это, иногда человек может счесть себя недостаточно достойным мужем, если не будет действовать, и тогда ему плевать на последствия. Увидев, как погиб доктор, Марин Дживо подумал, что для него настал именно такой момент.

Он на ходу вынимал из ножен меч. Возможно, они все, или многие из них, отправились бы в потусторонний мир, во тьму или в свет, как решит Джад, если бы стрела не убила пирата раньше, чем он до него добрался.

В воцарившейся напряженной тишине он смотрит на женщину, которая выпустила эту стрелу. На ту, которая предложила сразиться с ним на кинжалах. Она встречается с ним взглядом. Не глядя на лук, она заряжает вторую стрелу.

Марин отпускает меч обратно в ножны.

И, видя это, она кивает головой, словно высказывает ему свое одобрение. Одобрение женщины из Сеньяна! Марин Дживо обладает достаточным чувством юмора, и он допускает, что позднее он может посчитать это мгновение забавным. Может быть.

А в этот момент ничего забавного нет. Он отводит глаза и подходит к вожаку пиратов. Эту проблему необходимо решить, быстро и должным образом. Больше никто не должен лишиться жизни на корабле.

По-видимому, вожак с этим согласен. Процесс переговоров возобновляется. Они возьмут двадцать тюков тканей из трюма, резко говорит сеньянец. Марин понимает, что столько пираты даже не смогут унести. Он предлагает десять, в его голосе звучит гнев. Во время переговоров используешь все, что имеешь, – а его гнев искренний. Он видит, что сеньянцы недовольны, среди них растет напряжение. Одна из них – женщина – убила другого их товарища. Это обеспечит им приятное возвращение домой, думает Марин. Они также поймут, что убийство сересского лекаря, нанятого по контракту Дубравой, может объединить эти две республики, которые недолюбливают друг друга, в борьбе против Сеньяна.

Когда два ваших врага становятся союзниками, это всегда плохо.

Убийство Якопо Мьюччи может даже сократить помощь императора Сеньяну. Мелочи могут иметь большие последствия.

У Марина возникает одна мысль. Он оглядывается на женщину с луком. Она стоит неподалеку, широко расставив ноги для устойчивости, как это делают лучники, стрела на тетиве, волосы распущены.

Марин Дживо – один из тех людей, которые умеют сопоставлять, делать выводы. Возможно, даже вероятно, думает он, что это та самая женщина, которая…

Нет времени размышлять над этим. И это вряд ли имеет значение в данный момент.

Предводитель пиратов говорит, что они согласны взять четырнадцать тюков. И шестьсот сералей за жену доктора. Иначе она пойдет с ними.

Марин дает выход своему гневу. Он подлинный и приносит ему удовлетворение. Порядочный человек, нужный человек лежит мертвый у него на корабле.

Он резко отвечает:

– Вы возьмете свои товары, четырнадцать тюков, на это я согласен, и покинете нас. Вы убили ее мужа! Вы не получите ничего, кроме товаров.

– Нет, господар. При всем моем уважении, вы ошибаетесь. Вы не в силах помешать нам поступать так, как мы захотим, и вы это знаете. Я оказываю вам большую любезность. Примите это, как любезность. Понятия не имею, что заплатит семья этой женщины за то, чтобы ее вернуть, но, несомненно, больше шести сотен. То, что произойдет, падет на вашу голову, если вы не…

– Я не считал вас глупцом. Вы хотите захватить высокородную даму из Милазии после того, как убили ее мужа, и считаете, что Святейший Патриарх и император защитят Сеньян от гнева стран джадитов? Неужели?

Он произносит это громко. Это тактический ход. Он знает, что его слова услышат пираты, и будут встревожены, как бы хорошо они это ни скрывали.

Он продолжает наступать.

– Вы убили своего собственного человека, потому что понимаете – его поступок заслуживает проклятия Джада. Ваша задача – позаботиться о том, чтобы весь мир узнал, что вы это сознаете! А не ухудшать положение еще больше, похищая женщину, охваченную горем. Подумайте, приятель! Какое количество ненависти смогут выдержать герои Сеньяна?

Он вложил в слово «герои» явственный оттенок насмешки.

Человек, которого легко смутить, не становится вожаком пиратов. Он невозмутимо качает головой.

– Этот доктор был из Серессы. Нам простят наш гнев, учитывая то, как они поступили с нами этой весной, как мне кажется. Если возникнет необходимость, мы справимся с ненавистью мира из-за человека, которого убили по нелепой случайности. Но – шестьсот сералей за эту женщину, господар, или она пойдет с нами.

Марин переводит взгляд туда, где лежат два мертвых человека. И поэтому он собственными глазами видит тот момент, когда женщина поднимается, маленькая, золотоволосая. Кровь, пропитавшая нижнюю часть ее одежды, тревожит его. Это так неправильно.

У него есть обязанности. Перед ней, перед его кораблем, перед владельцами грузов на борту. Часто человеку нельзя вслух высказать то, что он чувствует.

– Четыреста сералей, четырнадцать тюков. Уходите. Я берусь доложить, что человек, который убил лекаря, был немедленно убит одним из ваших людей, и что вы выразили свое сожаление. Даю вам слово.

Колебание. Четыреста – намного меньше, чем они могут получить, если ее семья действительно богата, но для этого потребуется много месяцев, кораблей и гонцов, а сеньянцам нужны деньги и товары, чтобы продать их и купить еду, прямо сейчас.

– Нет! – слышит Марин. Кто-то крикнул это слово. – Нет! Не надо!

Это голос женщины из Сеньяна, той, что с луком. Он быстро смотрит туда, видит то, что видит она.

И тоже кричит: «Нет!»


Леонора так никогда и не поймет, почему она остановилась, уже поставив одну ногу на поручни корабля, над зеленым морем внизу. Этот момент будет возвращаться к ней во сне.

Это не имело отношения к голосам, в ужасе окликающим ее. Конечно, они должны были прийти в ужас, когда увидели ее у поручней почти на носу судна, готовую сделать шаг – и полететь вниз, к свободе.

Это не имело к ним отношения. Нет, ей показалось, что она ощутила сопротивление, давление, силу отрицания. Как будто ей сказали, что она не может прыгнуть, что море – пока еще? – не ее дом, не ее отдохновение, не ее конец.

Что-то тянуло ее назад, какой-то груз, или, может быть, это больше походило на барьер, на стену – потом она никак не могла придумать подходящий образ.

Растерянная, испуганная, она стояла у поручней, тяжело дыша. Она ведь до этого не боялась. Она была так уверена…

Она видела маленькие суденышки сеньянцев внизу, видел на волнах солнечные блики. Она взглянула вверх. Ясное утреннее небо, легкие, высокие облака, слабый бриз в парусах, чайки вокруг корабля. Яркий свет. Солнце бога на востоке, над водой, над землей, которую она не могла видеть. Она шла к этому свету.

И каким-то образом ее остановили, не дали прыгнуть за борт, вниз, в глубину.

Первым к ней подбежал капитан, плотный, бородатый, ворчливый человек по имени Драго.

– Госпожа! – крикнул он. Протянул руку, но замер, не прикоснувшись к ней.

Леонора чувствовала себя странно. Вероятно, она и выглядит странно, подумала она.

Она с трудом прочистила горло и сказала:

– Я… не сделаю этого. Думала, что сделаю. Но обнаружила, что не могу, – она и сама не знала, что хочет сказать этим «не могу». Должно быть, он ее неправильно понял.

– Возблагодарим Джада, синьора. Прошу вас. Они вас не заберут. Пираты. Вы останетесь с нами.

– Какое это имеет значение? – спросила она у него, что было нечестно.

Нечестно, потому что он не смог бы ответить на этот вопрос. Как он мог понять ее жизнь? Она была обманом на палубе его корабля, и ей некуда было идти в этом мире.

Море казалось ей местом назначения.

Торопливо подошел художник, все еще с бледным лицом, даже еще более бледным. Еще один милый человек? По-видимому, такие люди попадаются. Это не имеет значения.

На этот раз Леонора позволила ему отвести себя вниз, в свою каюту. Теперь уже только ее каюту. Она закрыла тяжелую дверь и села на свою койку, ощущая покачивание корабля, как качание колыбели. Колыбели младенца. Где-то в этом мире лежит в своей колыбели младенец, таких младенцев много…

Она не плакала. Это было слишком странно, чтобы плакать.

Она думала о воде, окружающей их. Она холодная и глубокая, и была бы ответом на все вопросы.


– Жадек, что только что произошло?

– Не знаю, – голос у нее в голове звучал неуверенно.

– Она собиралась прыгнуть за борт.

– Я видел. Она передумала. Страшно совершить такое.

– Правда? Передумала?

Она чувствовала, что он опять заколебался.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю, что я имею в виду! Но это выглядело так, или это не выглядело так, будто…

Даница умолкла. Ее дед молчал. Он теперь тоже как-то изменился, она не понимала как. Она испугалась. Ясно, что та, другая женщина только что была готова прыгнуть в море, чтобы не стать заложницей, или чтобы не быть выкупленной за деньги – или даже чтобы не жить без своего мужа.

В этом дело? Может ли один человек так сильно любить другого?

А когда она остановилась, уже поставив ногу на поручни, это выглядело так, будто…

Даница прекратила думать об этом. Здесь скрывалось что-то сложное, и это ее пугало.

Они заканчивали переговоры, Хрант Бунич и владелец корабля по фамилии Дживо. Даница огляделась. Она увидела, что другие пираты выглядят теперь еще более смущенными, напряженными. Подобно слишком туго натянутой тетиве лука.

Некоторых отправили вниз за товарами, которые они заберут. Четырнадцать тюков тканей. Это очень много. Если материя хорошая, они продадут ее дальше по побережью за большие деньги. Наверное, она хорошая. Ранний корабль, Дубрава должна была иметь возможность выбирать на рынке лучшее.

Потом кое-что еще стало на место в ее голове, и ее охватил новый страх. Она осознала, что некоторые пираты смотрят на нее, но отводят глаза, встречаясь с ней взглядом.

Она подошла к тому месту, куда отшвырнула шляпу. Подобрала ее и надела на голову, чтобы выглядеть больше похожей на мужчину, на парня, на обычного пирата из Сеньяна.

К тому моменту, когда она закончила заправлять под шляпу волосы, чувствуя на себе взгляды людей, рядом с которыми сидела на веслах и плыла под парусами, Даница поняла, что ее жизнь должна измениться. Прямо сейчас.

Она ощутила глухой удар сердца, словно кто-то сильно ударил в барабан.

От этого нельзя отвертеться. Она только что убила Кукара Михо, чья семья, как говорят некоторые, жила в Сеньяне с того времени, когда возвели его стены. У него пять братьев, влиятельный отец, дяди, много двоюродных братьев и сестер.

А у нее только она одна. Их семья, из трех человек – мать, дед и она – приехали в Сеньян всего десять лет назад, а теперь осталась лишь она.

Иногда ты совершаешь определенный поступок, и все меняется. Она расправила плечи. Подошла к Буничу и купцу. Они стояли, молча, и с ними капитан, переговоры были закончены, их договоренность выполнялась. Товары и золото для Сеньяна, в разумных пределах, чтобы не нарушилось равновесие мира.

Когда они подошла, они повернулись к ней.

Даница сказала, глядя на Марина Дживо:

– Вы поклялись доложить о том, что мы убили того, кто зарезал доктора, и что мы сожалеем об этом.

У него были ярко-голубые глаза.

– Да, – ответил он, – и я это сделаю. Это вы перестреляли из лука серессцев в вашей бухте?

Она проигнорировала эти слова, хотя ее удивил его вопрос. Она повернулась к Буничу. Перевела дыхание. После того, как произнесешь некоторые слова, назад дороги не будет.

– Нам необходимо, чтобы не только он один заявил об этом. Кому-то нужно отправиться в Дубраву и выразить наше сожаление.

– Что? Кто отправится туда, чтобы его повесили?

– Никто. Но я поеду, если этот человек даст гарантию, что меня не повесят.

– Почему? – спросил Бунич.

Он был умным, хорошим вожаком, и она видела, что он уже это обдумывает, что он, собственно говоря, уже понял.

– Потому что я убила Кукара, – ответила она.

– Значит, вы поплывете к нам и извинитесь, чтобы мы убедились в вашей искренности? – спросил купец. – Полагаю, это могло бы…

– Нет, – перебила его Даница. Она смотрела на Бунича, видела понимание в его глазах, и неожиданную печаль. – Нет. Я поплыву с вами потому, что меня в Сеньяне убьют его родственники. Я не могу вернуться домой.

Воцарилась тишина. Капитан корабля, полный, широкоплечий, прочистил горло.

– Никогда? – спросил он.

– Кто может сказать «никогда»? – спросила Даница.

– Ох, детка, – услышала она внутри себя. Она ждала этого.

– Молчи, жадек, иначе я не смогу это сделать.

– Детка, – повторил он и умолк.

Однако она ощущала его боль. И свою собственную, тяжелую, как пушечное ядро, как якорь, опускающийся все глубже в море.

Бунич сказал:

– Я замолвлю за тебя словечко дома, Даница. Ты сегодня утром предотвратила большое кровопролитие.

– В основном, с их стороны, – сказала она. – Не с нашей. Так скажут в Сеньяне. И вы знаете семейство Михо. Что бы вы ни сказали, разве их это остановит?

Она никогда раньше не видела Хранта Бунича таким печальным. Сейчас у него был именно такой вид, в конце необычайно успешного первого рейда сезона.

– Они действительно ее убьют? – спросил купец. Он смотрел на Бунича.

– Я… это вероятно, – ответил Хрант, помолчав. – Мы – жестокие люди.

– Жестокие люди, – повторил Марин Дживо ровным голосом. Потом повернулся к Данице: – Вы хотите отправиться в Дубраву и заявить перед Советом Правителя о раскаянии сеньянцев. А потом?

– А потом – понятия не имею, – ответила она.

И это было всего лишь правдой.


В тот же день, ближе к закату, похолодало. Марин стоит на носу, закутавшись в плащ от холода. Сейчас они идут на юго-восток через море, направляясь к дому, с поднятыми парусами и с попутным ветром. Всегда охватывает трепет, когда землю уже нельзя увидеть с корабля, даже в своем родном море, но они хорошо знают эти воды.

Пираты ушли на север, к Сеньяну. Они забрали с собой убитого, чтобы похоронить его дома. Под руководством Драго тело доктора Мьюччи запеленали. Его похоронят на кладбище Дубравы вне ее стен, затем эксгумируют и отправят в Серессу, если оттуда поступит такая просьба.

«Это случалось так много раз», – думает Марин. Их корабли брали на абордаж, люди погибали во время пиратских рейдов, их потери часто были гораздо больше, чем сегодня утром. Тьма ждет даже солнце, когда оно спускается вниз. Перемена и случай – так живет этот мир, а тем более те, кто обитает на спорных границах или выходит в море. А к Дубраве – их маленькой республике, зажатой между сильными государствами – относится и то, и другое. Приграничные территории и море.

«И к Сеньяну тоже», – приходит ему в голову, но он не задерживается на этой мысли. Он не питает добрых чувств к этим героям. Сегодня не питает.

– Вы намеревались с ним драться?

У нее бесшумная походка. Он оборачивается, когда женщина – ее зовут Даница Градек, он уже это знает, – походит и останавливается рядом с ним. С ней ее пес. Крупный волкодав, такого пса лучше не злить.

Он пожимает плечами.

– Это вы убили тех людей ночью этой весной?

Он не совсем понимает, почему бросает ей вызов, но не всегда знаешь, почему ты делаешь то или другое.

Она смотрит на него.

– Вам-то что до этого? Хотите меня повесить? Прямо у гавани? Или передать Серессе, чтобы они это сделали?

Из-за ветра, хлопков паруса и птичьих криков ему приходится напрягать слух, чтобы ее расслышать. Он помнит, что ее жизнь сегодня изменилась – возможно, навсегда – так же резко, как и жизнь другой женщины.

– Я дал слово, – отвечает он. – Я расскажу, что произошло, что вы сделали, как это спасло много жизней. Я поклянусь перед алтарем, когда мы сойдем на землю, если хотите.

Мужчины способны лгать перед алтарем так же легко, как в других местах.

Она смотрит в море. Сейчас впереди только море, и позади тоже. Ветер гонит белые барашки волн.

Через какое-то время он говорит:

– Когда-то я услышал от отца одно высказывание. Что мир делится на живых и мертвых, и на тех, кто в море. Он не знал, откуда оно взялось.

Она молчит. Потом, наконец, говорит:

– Если бы я не убила Кукара, и вы бы с ним стали драться…

– Я разозлился.

– Я видела.

– Драго выхватил бы свой меч, потом остальные.

– И наши люди тоже. Мы бы убили многих из вас.

– Я скажу об этом нашему Совету, Даница Градек. Почему вы?..

Птицы вокруг корабля ныряют в волны, потом выныривают, мокрые, и снова кружат. Он видит в клюве одной из них пойманную рыбу, когда птица взлетает. Нырять и взлетать, снова и снова.

– Мне нужно найти причину, почему я разрушила свою жизнь, – говорит она.

– Вы слишком молоды, чтобы так думать. Вы изменили свою жизнь. Это не одно и то же.

– Вот самонадеянный мужчина – говорите мне, что я сделала и чего не сделала.

Он улыбается:

– Ну, мы, в Дубраве, самонадеянны. Не так, как серессцы, но…

– Нет, вы не такие, как они, – она не улыбается в ответ. Говорит, глядя на море, не на него:

– С того времени, как я приехала в Сеньян, я хотела, чтобы мне позволили быть среди пиратов – только на внутренних землях, но так, как сегодня. Я хотела сражаться с османами.

«Еще одна история приграничья», – думает он. Он уже слышал такие истории. Но история каждого человека принадлежит только ему, так считает он. Интересно, кто погиб? Память о ком подталкивает и заставляет страдать эту женщину? И как она оказалась в море? Неужели они теперь берут с собой в рейд женщин?

Он задает ей этот вопрос. Почему бы и нет, на своем собственном корабле?

Она вздыхает:

– Это было наградой. Они спросили у меня, что я хочу за то, что спасла их корабли в ту ночь. Мне нужно было доказать свои способности перед тем, как я смогу отправиться на восток. Теперь этого не произойдет.

Он понимает, что она все-таки ответила на заданный им раньше вопрос. Хотя, честно говоря, всем станет это очевидно, когда они сойдут на берег. Известно, что женщина из Сеньяна убила серессцев стрелами, и женщина принимала участие в этом рейде, вооруженная луком, она убила человека стрелой…

Тем не менее.

– Спасибо, что ответили, – говорит он.

На этот раз она смотрит на него. Через минуту снова переводит взгляд на море.

Интересно, о чем она думает? Но он у нее не спрашивает. Его собственные мысли: возможно, ее убьют после того, как они доберутся до Дубравы. Или передадут Серессе, как она только что предположила.

Иногда негде спрятаться в этом мире.

Судно поднимается и опускается. Марин смотрит на ее профиль, пока она неотрывно глядит на медленно темнеющее море, и эта мысль приходит к нему, словно описывает круг и ныряет, быстро и резко.


Накануне он вскрыл одному из матросов болезненный нарыв. На рассвете он как раз осматривал этого человека в кубрике для матросов, еще один матрос светил ему фонарем. Они услышали наверху громкий шум. Оба моряка яростно выругались.

– Сеньянцы! – воскликнули они.

Никто не двинулся с места, даже когда услышали топот спускающихся сапог, и в отсеки начали вбегать люди. Матросы из Дубравы жестами велели Мьюччи оставаться с ними. Он понял, что это не тот случай, когда надо оказывать сопротивление. Он следовал их совету.

Пока не увидел Леонору, протестующую, спотыкающуюся, все еще в ночной сорочке, которую тащил за руку пират.

Нельзя запланировать каждый момент своей жизни, даже если ты из тех людей, которые стремятся быть организованными, методичными, точными.

И свою смерть тоже не планируют, как правило.

Он бросился в их каюту, схватил первый попавшийся нож, который нашел в своей сумке с инструментами, поспешно вскарабкался по перекладинам лестницы на палубу. И умер там, к своему величайшему изумлению.

Был момент невыносимой боли, резкой, раскаленной добела, когда меч вонзился в него, а потом его выдернули. Потом совсем никакой боли. Никакой, поразительно.

Его тело лежало на палубе, кровь текла из живота, его нож лежал рядом. Он был мертв, и знал это – и он это видел, видел все, откуда-то сверху. Он находился вне самого себя, будто парил, подобно семечку одуванчика весной. Сейчас весна. Он помнил эти парящие семена возле их дома: маленький Якопо с изумлением следил за ними.

Леонора стояла на коленях у его тела. Она рыдала. Он не хотел, чтобы она рыдала. Он не хотел быть мертвым. Это вызывало… разочарование. Якопо Мьюччи подумал, что ему все еще хочется сделать так много.

Он смотрел, как стрела убила человека, который убил его.

Он каким-то трудно представимым образом ощутил удовлетворение, видя это. Он не понимал, как он это видит. Не знал, где находится.

Казалось, он уносится все выше, поднимается над палубой, невесомый, состоящий не из вещества. Он чувствовал солнечный свет, но не слышал звуков. Он видел волны внизу, людей внизу, самого себя, лежащего внизу. «Это очень печально», – подумал он.

Мужчины что-то говорили. Купцы, пираты. Он ничего не слышал. Он видел корабли сеньянцев. Они казались очень маленькими, как они могли проделать весь этот путь через внутреннее море до западного побережья? Он гадал, кто будет скучать по нему в мире сейчас, когда его нет, и будет ли кто-нибудь скучать. Леонора Валери, некоторое время, возможно? Возможно. Она плакала рядом с его телом. Он ее видел. Он видел самого себя. Он гадал, что станет с ней теперь. Это была неприятная мысль.

Он снова поплыл в воздухе. И вспоминал те семена одуванчика, из детства.

– Останови ее!

Он понятия не имел, кто это произнес. У него в мыслях. Как он мог это услышать? Кто?..

– Останови ее! Сейчас же! Она собирается прыгнуть за борт!

Потом он увидел. Леонора поднялась, отошла от его тела и целеустремленно шагала по палубе. Мужчины внизу ее еще не заметили, или не поняли, что происходит.

За борт? Она хочет прыгнуть в море!

– Как? – крикнул Мьюччи (каким-то образом). – Как мне ее остановить?

– Прикажи ей остановиться! Помоги мне удержать ее. Сделай что-нибудь!

И он попытался. Он не хотел, чтобы она это сделала. Прикажи ей? Он позвал ее по имени, мысленно произнес его.

И увидел, как она на мгновение приостановилась, потом двинулась дальше. Увидев это, он обрел надежду, импульс, силу. Иногда, говорил он пациентам, нужно только сделать первый шаг, чтобы снова начать ходить, например, после того, как срослась сломанная кость, а потом следующие шаги будет сделать уже легче. «Сделай только этот первый шаг», – говорил он.

Он был хорошим лекарем. Он это знал. И стал бы еще лучшим. В этом он тоже был уверен.

Она уже была у поручней, и теперь он видел (с большой высоты), как мужчины поворачиваются и смотрят на нее, с опозданием начиная понимать, что происходит.

– Сделай что-нибудь! – прозвучал резкий голос в его мыслях.

Мьюччи еще раз попытался. Он заставлял себя спуститься вниз с той высоты, где он парил. Он старался переместить то, что от него осталось здесь, в утреннем воздухе над «Благословенной Игнацией». И по милости, которую Джад дарит своим детям (можно ли говорить об этом, когда ты уже мертв?), он увидел поручни уже ближе, увидел стоящую возле них Леонору.

– Нет, моя дорогая! – произнес он мысленно.

Теперь он находился прямо рядом с ней, над морем, у борта корабля, и он заставил то, что осталось от него, чем бы он теперь ни был, парящий здесь и лежащий мертвым на палубе, толкнуть ее, когда она поставила одну ногу на поручень. Он чувствовал присутствие еще чего-то, у чего был резкий голос, и оно тоже толкало ее, находясь рядом с ним.

Море было внизу. У него промелькнула мысль, что если бы она прыгнула, они сегодня соединились бы в смерти, но он тут же прогнал ее от себя и еще раз произнес, внушая ей эту мысль:

– Нет, моя дорогая! Еще не время, не так.

И он понял, что она чувствует его, или чувствует нечто, потому что она остановилась. Она все-таки остановилась.

Он увидел – парящий, летящий, мертвый – тот момент, когда ее босая нога вернулась на палубу. Она стояла, как корабль в полный штиль, лежащий в дрейфе, растерянная, сбитая с толку.

– Моя дорогая, – снова произнес Мьюччи, на этот раз мягко.

Он не знал, слышит ли она его. Видел слезы в ее глазах, на ее щеках. Из-за него? Из-за своего собственного погубленного будущего?

Он не знал. Не мог знать. Он почувствовал, что опять поднимается, теперь он уже не мог сопротивляться, он плыл в воздухе (семечко одуванчика из далекого весеннего дня). Он услышал, уже более слабый голос:

– Ты был молодцом.

А потом, другим тоном:

– Мне жаль.

А затем он уже поднялся высоко, очень высоко, и продолжал подниматься, утреннее солнце оказалось уже под ним, а море и корабли так далеко внизу, а потом они исчезли, потому что он исчез.

Часть вторая

Глава 7

Его не кастрировали.

Это делали в возрасте восьми или девяти лет почти со всеми мальчиками-джадитами, захваченными во время набегов. Так долго ждали для того, чтобы посмотреть, какие из них крупнее, сильнее, из кого вырастут воины. Он прошел этот отбор. Его не тронули и отправили в казармы в Мулкаре, чтобы обучить и сделать из него одного из джанни, воинов элитной пехоты калифа, да продлится вечно его правление и да будет благословенно его имя под звездами.

Теперь ему четырнадцать лет. Обычно мальчиков не зачисляют в армию и не отправляют сражаться раньше шестнадцати лет, но иногда это случается, если идет большая война, на западе или на востоке, именно в тот год. Он надеялся, что его возьмут.

Обучение может вызывать скуку, одно и то же повторяется без конца, но он никогда не жаловался, как некоторые другие. Он понимал, что именно в этом состоит обучение, в бесконечном повторении, чтобы не пришлось задумываться в реальном бою – ты просто делаешь то, что должен. Он понимал, что это путь к продвижению наверх. Возможный путь. Не каждый поднимается на следующую ступеньку, к более высокому рангу, напоминал им Касим на занятиях. Ты все равно продолжишь жить, даже в этом случае. У тебя все равно есть жизнь.

Однако человеку нужно больше, чем просто продолжать жить. Он хотел оказаться на поле боя, завоевать славу, чтобы его имя привлекло внимание (мечтать не возбраняется, не так ли?) сердаров, и даже калифа в Ашариасе, как имя бесстрашного воина, истребителя неверных.

Его звали Дамаз. Его не всегда так звали, но ему было четыре года, когда его забрали и дали ему новое имя, и он теперь не мог вспомнить свое джадитское имя.

Все джанни, без исключения, родились джадитами – их захватили маленькими детьми во время набегов и воспитали в истинной вере Ашара. Они всем были обязаны калифу – жизнями, шансом на богатство, надеждой на рай. Это хороший способ создать в армии ядро, преданное калифу.

Иногда по ночам, во сне, ему казалось, что он вот-вот вспомнит фрагменты своего детства, всплывали какие-то лица и имена, но такие сны снились редко, их заполняли картины пожаров, и ему вовсе не нужно было вспоминать подобные вещи. Какой в этом смысл? Его жизнь теперь здесь, и разве она могла бы быть лучше в какой-то деревне на приграничных землях?

Джанни – даже самые юные – были главной военной силой в Мулкаре, гарнизонном городе к югу от дороги между Ашариасом и побережьем Саврадии. Очевидно, когда-то Мулкар тоже носил другое название. Дамаз его не знал. Наверное, он мог спросить об этом у Касима, тот знал такие вещи.

В своих зеленых кафтанах и высоких сапогах, и в характерных высоких шапках с плюмажем своего полка, джанни вышагивали по городу так, словно правили им. Разумеется, в нем был правитель. Он не хотел их сердить. Ни один мужчина не хотел рассердить джанни, ни одна женщина не отказывала ни одному из них, даже мальчикам-ученикам, – хотя тебе грозила кастрация и даже смертная казнь, если ты обидишь высокопоставленную или благородную женщину, поэтому их следовало избегать.

Джанни устраивали парады и учения в полках, сражались друг с другом на копьях и саблях, практиковались в стрельбе из лука. По многу дней обходились без пищи. Выходили строем за стены города, и зимой тоже, выслеживали волков и медведей в снегу и убивали их, если находили. Им приходилось ночевать вне городских стен, если они не находили добычу сразу. Некоторые терпеть не могли жестокий зимний холод. Дамаза холод не беспокоил, однако ждать мальчик не любил. Все эти задержки… В нем все время жило ощущение, что время проносится мимо него. Он не мог бы объяснить, почему так спешит.

Наверное, у него когда-то была семья, но их лица не сохранились в его памяти. Он полагал, что их убили во время того набега, когда его освободили и дали возможность приехать сюда и обучаться в рядах джанни.

Он питал некоторое отвращение к кострам, но он умел его подавлять, и считал, что его никто не заметил. Опасно позволять другим видеть твои слабости.

Сегодня утром они выполняли маневры, маршируя прямо и делая повороты под непрерывным дождем. Дождь был сильным. Если армии предстоит выступить к крепости Воберг на севере, им необходимы достаточно хорошие дороги (и не вышедшие из берегов реки), чтобы большие пушки для разрушения стен не увязали в грязи.

Только дождь, гласила пословица, может сорвать планы великого калифа. Ведь дождь скрывает звезды Ашара. Он также скрывает солнце и луны неверных джадитов и киндатов, но это не имеет значения.

В любом случае, Дамаза не возьмут в армию в этом году. Славные победы будут не его победами.

После тренировки дождь ослабел. Он вышел из казармы на базарную площадь города, чтобы купить миску ячменной похлебки в лавке у киндатов. Некоторые неверные готовят вкусную еду, это приходится признать. Для них есть место среди рожденных под звездами. Щедрый калиф терпит неверных на всех своих землях. Они платят налог, чтобы молиться кому пожелают, и на эти налоги содержат солдат, льют пушки и сажают сады в Ашариасе. Это тоже объяснил Касим.

Когда по городу разнесся звон колоколов, призывающих на полуденную молитву, Дамаз дошел до ближайшего храма, чтобы не возвращаться в казармы. Он оставил сапоги и шапку у двери и опустился на колени, молясь Ашару и богу, который послал ему видения под звездами пустыни. На куполе храма были нарисованы звезды, как всегда. В самых богатых храмах их делали из металла и подвешивали на цепочках.

Здесь был молодой ваджи, моложе прежнего. С более редкой бородой и пронзительным голосом, которым нараспев читал молитвы. Дамаз и не думал о нем до вечера этого дня.

Именно тогда, на тренировочном плацу, после отработки боя на саблях (он мастерски владел саблей, лучше большинства учащихся, и быстрее) он услышал, как Кочы рассказывал своим друзьям – прихвостням, если правильнее выразиться, – о том, будто новый ваджи в базарном храме сделал ему непристойное предложение вчера вечером после молитвы на закате, и что он, Кочы, не собирается принимать подобные предложения ни от кого, не говоря уже о лживом порочном человеке, делающим вид, будто он свято служит Ашару.

Отношения между мужчинами и мальчиками среди джанни не были такой уж редкостью. Дружба с нужным командиром послужила ключом к повышению многих молодых людей. К Дамазу никогда не подходил ни один начальник; он был слишком крупным, себе на уме, недостаточно миловидным, с веснушчатым лицом. Но он знал – они все знали, – что если предложение исходит от мужчины, не имеющего отношения к их полку, – это оскорбление. А молодой важди, новичок в гарнизонном городе, не имел никакого положения в обществе. Он мог бы защитить себя своим благочестием, но ему необходимо действительно быть благочестивым и иметь друзей.

И все же Дамаз чувствовал, что тут что-то не так – в эту историю было трудно поверить. Ваджи действительно только что прибыл к ним. Мог ли он проявить подобное безрассудство? Кочы мог сразу же донести на этого человека, прямо в храме. Он мог обратиться к командиру полка или к одному из полковых ваджи здесь, в казармах.

Дамаз на занятиях по географии и истории пребывал в задумчивости. Занятия проходили всегда ближе к вечеру, после того, как юноши израсходовали все силы на учениях и были в состоянии (иногда) лишь сидеть и слушать. Занятия вел Касим. Когда-то он был командиром, которого взяли в плен и изувечили джадиты, когда он выехал на разведку впереди армии. Эти варвары отрезали ему нос и послали Касима на галеры, чтобы работал веслами, пока не умрет.

Вместо этого он сбежал, как умеет и должен поступать способный джанни. Каким-то чудом ему удалось вернуться обратно. Он мало рассказывал об этом, даже когда мальчики его спрашивали, а они, конечно, спрашивали. Чтобы скрыть отрезанный нос, он носил серебряную накладку, закрепленную шелковыми завязками на затылке.

Это был, принимая во внимание ту жизнь, которую он вел, вдумчивый, сдержанный человек. Джанни устроили его на должность учителя в Мулкаре. Полагалось, чтобы все они умели читать и писать на двух или трех языках, но занятия историей и географией были добровольными после того, как тебе исполнилось двенадцать лет. Дамаз никогда не пропускал их, кроме тех случаев, когда ученики уходили в поход за городские стены.

Они все умели говорить на современном языке Тракезии, но под руководством Касима некоторые из юных джанни учились читать произведения граждан древних городов-государств к югу от них. Читали стихи, пьесы, он даже давал им разбирать медицинские трактаты. Многое из того, что их врачи умели сегодня, явно пришло из Тракезии в расцвете ее славы, две тысячи лет назад.

Тогда Ашар еще не родился, к нему еще не пришло озарение ночью в пустыне. Не существовало ни звездопоклонников, ни джадитов. Киндаты с их лунами, наверное, уже существовали, вместе с другими странными верованиями востока, а боги Тракезии и Саврадии (где был расположен Мулкар) представляли собой непонятный конгломерат самых разных божественных сил.

Обычно Дамаз получал удовольствие от уроков Касима, ему нравилось наблюдать, как младшие ребята старались казаться внимательными и не дремать, он вспоминал себя в этом возрасте, но сегодня он был рассеян. Касим несколько раз бросал на него вопросительные взгляды, но ничего не сказал. Он был из тех учителей, которые ждут, когда ученики сами подойдут к ним.

Дамаз этого не сделал. Мог бы подойти, но не подошел. Вместо этого, когда урок закончился и все они вышли под вечернее небо, затянутое облаками, он совершил безрассудный поступок за час до того, как их призвали на молитву.

Не так-то просто шпионить за спальней другого полка. Во-первых, там находятся вперемешку солдаты, командиры и ученики, и подразделения напряженно, даже яростно соперничают за первенство и признание. Нечего и думать о том, чтобы постоять у окна и послушать.

И все же Кочы отличался хвастливостью и тщеславием, и из всех ровесников он, несомненно, был одним из соперников Дамаза в получении более высокого ранга. Каждую весну один, а иногда и два, четырнадцати– или шестнадцатилетних мальчика могут (никаких обещаний, никогда) быть зачислены в армию и отправиться на войну, где добывают славу. Там можно завоевать себе лучшую жизнь, убивая неверных.

Поэтому Дамаз, наверное, признался бы, если бы ответа потребовал кто-то вроде Касима, что у него были свои собственные причины поступить так в сумерках, в конце дня, когда ветерок шевелил первые листочки деревьев. Он прошел к казарме третьего полка – полка Кочы – и двинулся по широкой дороге к задней стене.

Там он хладнокровно огляделся, убедился, что он один, и взобрался на крышу. Залезть по стене наверх было совсем несложно.

На крыше любого из здешних строений – они все это знали – можно было пристроиться возле одного из дымоходов, и если в печах не было огня и не шел дым, пригнуться и послушать, о чем говорят внутри. Он двигался очень тихо. Комната внизу была почти пустой, но не совсем пустой. Возле второго дымохода он услышал голос Кочы почти прямо под собой, тот разговаривал с несколькими другими парнями. Похоже, что разговаривали четыре человека.

Для такого дела необходимо терпение и удача. Иногда, рассказывали им, шпиону во время войны приходилось оставаться на одном месте несколько дней, зная, что если он издаст хоть один звук, он может погибнуть. Ты облегчался, не сходя с места, и надеялся, что запах не выдаст тебя. А если ты был голоден, то оставался голодным.

Ему не пришлось ждать слишком долго. Они говорили о девушках, о некоторых оскорбительно. Один хвастал, что одна из киндатских девушек улыбнулась ему. Кочы ясно дал понять, что если такую девушку не уложить в постель через день или два, то это позор для мужчины, которому она улыбнулась.

– А если тебе улыбается ваджи? – лукаво спросил один из других парней.

– В задницу его, – резко ответил Кочы.

– О, неужели? – в голосе четвертого звучала насмешка. Раздался смех.

Кочы еще раз выругался.

– Сам увидишь, – сказал он. – Мы с ним разделаемся сегодня вечером.

– Он действительно предложил тебе переспать с ним?

– Конечно, нет. Он бы не посмел. Просто он мне не нравится.

Дамаз на крыше заморгал. Он не шевелился.

– Он же ваджи! – снова произнес четвертый голос, насмешку в нем сменило сомнение.

– Да? А ни один из ваджи не любит мальчиков?

– Но он ведь ничего не сделал, ты сам только что сказал.

– Ему и не надо делать. Говорю тебе, он мне не нравится. Мы его оскопим, пришлют кого-нибудь получше.

– Потому что он нам не нравится?

– Мы – джанни! – сказал Кочы. – Кто нам отдает приказы, что нам делать?

– Командиры, – ответил кто-то.

– Когда они знают, – возразил Кочы. Дамаз услышал его смех. – Им не всегда нужно знать. Вы со мной? Вы не обязаны, но это испытание, не совершите ошибку.

Он настаивал на своем. Другие на год младше, одному из них всего двенадцать, если голос принадлежал тому, на кого думал Дамаз. Они не смогли бы переубедить Кочы.

Кажется, он был прав.

План нападения на святого человека скорее свидетельствовал о скуке и агрессивности, чем о чем-то другом. Скуку он понимал, агрессивность уже замечал в Кочы и в некоторых других, раньше. В армии она не считалась недостатком.

Ваджи не имел для Дамаза никакого значения. Просто еще один из сменяющих друг друга священнослужителей, присланных в Мулкар, через какое-то время они двигались дальше. Гнусавый голос, не слишком музыкальный. Но из услышанного только что он понял, что никакого происшествия не было. Кочы просто увидел шанс утвердить свою власть над другими учениками. И если его будут допрашивать наставники, найдутся свидетели, которые подтвердят его историю. Вот к чему привела беседа внизу.

У него было много причин не вмешиваться и ни одной, чтобы вмешаться. Ну, может, и была причина. Если кто-то из них этой весной должен получить повышение, то Дамаз хотел, чтобы это оказался он. Он был готов. И ему очень не нравилась мысль о том, что кого-то оскопят ради того, чтобы один мальчишка из джанни мог позабавиться и утвердить свое превосходство.


– Ты подслушал это под окном?

Дамаз посмотрел на учителя. Покачал головой. Возможно, он все-таки сделал ошибку, придя к Касиму.

– На крыше?

Он кивнул.

Касим улыбнулся. Он уже зажег лампу, чтобы почитать при ее свете, и сидел рядом с ней. Они были одни в комнате. На сегодня уроки закончились.

– Мы тоже это делали, – сказал учитель. – Можно слушать через дымоход, когда в печи не горит огонь.

Дамаз опять кивнул. Он рассказал все единственному человеку, которому мог доверять. Он мог выбрать только Касима, если хотел с кем-нибудь поговорить. Дамаз не был уверен, что он прав. После следующих слов его уверенность еще больше ослабела.

– Тебе не следовало взбираться туда, – сказал учитель.

– Я старался быть справедливым. Удостовериться в том, что думаю правильно.

– Я понимаю. Но, видишь ли, теперь, когда ты убедился в этом, у тебя возникла трудность.

– Я это знаю. Поэтому я пришел к вам!

Касим опять улыбнулся, но сказал:

– Говори тише, пожалуйста.

– Простите, учитель. Простите за все это. Скажите мне, что делать.

Касим пил из своей чашки чай. Он не предложил чаю своему ученику. Учителя этого не делают. Он долго смотрел на Дамаза, задумчивыми глазами поверх серебряной имитации носа. Мужчина, который побывал на войне.


Вечер. Редеющие облака, ветерок с запада. Дамаз видел голубую луну, белая должна взойти позже. Для киндатов имело бы значение положение лун на небе, какой это день, какой час. Он увидел звезду, первую звезду этого вечера. Надо вознести к ней молитву, хотя это предрассудок, а не официальное учение Ашара. В основном ученики молились, чтобы их зачислили в ряды воинов. Сегодня вечером Дамаз молился о том, чтобы дожить до утра и последних ночных звезд.

Он был один у ворот, через которые выходят в город. Он ждал. Если не объявляют состояние боевой готовности, джанни могут свободно выходить из лагеря по вечерам, ворота открыты. Снаружи всегда есть женщины, они поджидают их. Алкоголь верующим запрещен, разумеется, но не каждый отличается благочестием, а женщины никому не запрещены. Мальчики, проходящие обучение, должны возвращаться в казармы до вторых ночных колоколов. На солдат не накладывают подобных ограничений в мирное время, однако им устраивают перекличку каждое утро на восходе солнца, и они обязаны на ней присутствовать.

Все это означало, что у Кочы и его дружков нет никаких причин скрываться, направляясь к воротам из лагеря. Они и не скрывались. Дамаз увидел, как они приближаются по широкой ровной гравиевой дорожке. Они смеялись. Ему их смех показался нервным, но это могло быть результатом его собственного беспокойства.

Его учитель объяснил это ему просто.

– Ты принял решение, сознательно или нет, когда полез на крышу. Если этот человек пострадает или погибнет этой ночью, вина ляжет на тебя.

– Не на них?

– Да, на них тоже. Бремя в таких случаях, как этот, распределяется в разной степени. Но ты теперь знаешь, и это имеет значение.

На высоких столбах вдоль дорожки горели факелы, и лампы у ворот, и стражники дежурили там и на мостике над ними. Дамаз шагнул вперед, чтобы его увидели.

Он действительно знает. И это имеет значение.

– Кочы, на два слова! – крикнул он.

Их было четверо. Они остановились перед ним.

– На два слова? – Кочы рассмеялся. – Дамаз? Хочешь знать, какие слова у меня для тебя есть?

Другие тоже рассмеялись. Они очень молоды, важно помнить об этом, и они, конечно, сейчас должны бояться. Дамаз сделал вдох. Он понимал, что может здесь умереть. Он к этому не был готов. Он хотел прожить свою жизнь, ради калифа, ради Ашара, ради самого себя.

– Мое первое слово для тебя – «лжец», – произнес он. – У меня есть и другие слова. Если пройдешь сейчас мимо меня, следующим будет «трус», и я прокричу его, чтобы все слышали.

Смех прекратился.

Один из четверых нервно закашлял. Дамаз услышал, как над воротами, у него за спиной, прекратился разговор. Они бы получили удовольствие от драки мальчишек. Развлечение в весеннюю ночь.

– Ты что – проклятый дурак, ты, варвар с севера?

Кочы родился в Батиаре, некоторые говорили, что в самом Родиасе, его захватили корсары на корабле. Родителей убили, мальчика увезли на восток. Ходили слухи, что они были богатыми, и пираты получили выговор за то, что не оставили их в живых для выкупа. Иногда стремление убить джадитов перевешивает здравый смысл.

Предполагалось, что прежняя жизнь джанни не имеет никакого значения. Она остается позади – вместе с именем, – словно ее никогда и не существовало. Тем не менее это было не совсем так. Ходили слухи, иногда они могли оказаться правдой.

Дамаз сказал:

– Я не донес на вас командирам. Я здесь один. Но я вас слышал, раньше. Вы не сделаете того, что собираетесь сделать, сначала вам придется драться со мной, – он проявил осторожность. Не назвал прямо то, что они собирались сделать. Он давал им шанс.

Еще один нервно кашлянул. Кто-то пробормотал:

– Кочы, он знает!

– Заткнись, – быстро ответил Кочы. – У тебя во рту мухи.

– И у тебя в мозгу, Кочы, – сказал Дамаз, повышая голос. Важно было напугать трех остальных, чтобы они поняли, что стражники их слышат. – Ты думаешь, это обеспечит тебе репутацию храбреца?

– Он… я должен защищать свою честь! – заявил Кочы.

– Неправда. Я вас слышал, помнишь? Я слышал вас всех. И я назвал тебя лжецом, – он расправил плечи. – Ответь на это.

– Кочы! Он нас слышал! Он был на крыше!

– Его слово против нас четверых, идиот.

– Но он слышал.

Дамаз улыбнулся, хотя сердце его сильно билось. Никогда нельзя позволять другим видеть твою тревогу.

– Последнее предложение. Я не сказал командирам ни из вашего, ни из своего полка. Здесь мы одни, и ничего еще не произошло. Ты солгал насчет этого человека, и я не могу, как честный человек, позволить тебе пойти туда, потому что знаю.

– Честь! – фыркнул Кочы. На пороге взрослой жизни он был хвастливым и неприятным человеком, и, вероятно, станет еще хуже, когда будет мужчиной. Интересно, все ли люди из Батиары похожи на него. Возможно даже, что эти черты будут ему полезны в рядах джанни. У Кочы уже сейчас есть сторонники. С другой стороны, он не отличается большим умом.

– Стража! – крикнул Кочы. – Нахальный ученик загородил нам дорогу!

До этого ничего не происходило. Теперь что-то произойдет.

Дамаз мог бы уйти. Он не собирался этого делать. Его бы здесь не было, если бы такая возможность существовала. Растущая голубая луна теперь вышла из облаков над ними, ветер дул им в лицо.

– Стражники, – сказал он, – эти четверо учеников взяли с собой инструменты для кастрации и собирались напасть на ваджи в городском храме. Позор для всех джанни. Пожалуйста, обыщите их и убедитесь, что я говорю правду.

– Душа Ашара! – ахнул один из мальчиков рядом с Кочы. И через мгновение Дамаз услышал звук, которого ждал.

– Один из них, – крикнул он, – только что отбросил нож для кастрации вправо от себя! Принесите фонарь, и вы его найдете.

– Нет необходимости, – прозвучал холодный голос из-под кипариса рядом с дорожкой. – Он чуть не попал в меня.

Из-под деревьев на свет факелов вышли люди. Дамаз почувствовал, что бледнеет, хотя немедленно вытянулся по стойке «смирно» и отсалютовал. Он смотрел на командира своего пятого полка, и на командира Кочы, третьего полка. Учитель Касим был с ними. Предательство? Ему казалось, что да.

Потому что впереди этих троих стоял сердар всех джанни в Мулкаре. Их командующий, чей голос они только что услышали. Один из мальчишек, последовавших за Кочы, самый младший, задыхался и ловил ртом воздух, будто получил удар дубинкой в живот.

Дамаз чувствовал себя отчасти так же. Он не собирался это показывать. Он посмотрел на своего учителя, который спокойно встретил его взгляд. Дамаз подумал, что это послужит ему уроком, если он уцелеет этой ночью.

– Принесите фонари! – приказал сердар. Его звали Хафиз, и молодые боялись его больше, чем злобных призраков, или чумы, или самой Смерти! Говорят, что в некоторых лагерях хотят привлечь к себе внимание сердара. Но не в Мулкаре.

Дамаз слышал, как у него за спиной стражники спешат выполнить приказ. Это превратилось в нечто гораздо большее, чем развлечение. Несколько стражников поспешно принесли фонари. Люди начали собираться вокруг них, привлеченные суетой. Солдаты шли в город по этой дорожке. Сейчас они останавливались, чтобы узнать, какую беду навлекли на себя младшие товарищи.

– Кто из вас выбросил этот нож?

Хафиз, сердар Джанни, никогда не повышал голоса. Никто не пропускал ни одного сказанного им слова. С искренней жалостью Дамаз увидел, как один из мальчиков сделал шаг вперед и отсалютовал, как мог, весь дрожа.

– Это я, сердар. Это было непростительно.

«Храбрый поступок», – подумал Дамаз.

– Ты испугался? – спросил сердар.

Мальчик сглотнул.

– Да, сердар.

– Можно понять. Но ты правильно сказал, это непростительно для джанни. Стражники, отведите этого к лекарю. Его кастрируют и передадут, если он выздоровеет, в управление евнухов в городе.

Дамаз, в свою очередь, с трудом сглотнул. Он взглянул на Касима и увидел, что учитель тоже смотрит на него.

Оба командира полков молчали. Лица обоих были холодны, как зима. Сердар спросил:

– У кого еще есть нож для кастрации?

Один из других мальчиков неуверенно шагнул вперед. Кочы не пошевелился. Он застыл, как и Дамаз, глядя прямо перед собой. Было слишком темно, чтобы разглядеть его глаза.

– Ты его не выбросил, – сказал сердар.

Мальчик покачал головой, потом прибавил:

– Нет, сердар. Он все еще у меня.

– Ты собирался использовать его против ваджи из города?

Что мог ответить тринадцатилетний мальчик?

– Да, сердар. Он… он оскорбил одного из…

– Неужели? Скажи правду. Будь очень осторожен.

Дамазу захотелось отвести глаза.

Мальчик прерывисто вздохнул.

– Нет, сердар. Это… это то, что мы собирались сказать.

– А кто решил, что вы должны так сказать?

Мужество может принимать разные облики, подумал Дамаз. Этот мальчик – он не знал его имени – стоял в той же позе и молчал.

Сердар пристально посмотрел на него. Махнул рукой в сторону третьего из приспешников Кочы.

– Выйди вперед, ученик, – мальчик повиновался. У него дрожали ноги. – Кто велел тебе сказать, что ваджи нанес оскорбление?

Сердар знает ответ, подумал Дамаз. Они все знают. Но суть вопроса заключалась не в этом. Не так ли? И этот тоже оказался храбрым не по годам. У него были очень светлые волосы, почти белые.

– Сердар, если я отвечу, это покроет позором весь мой полк. Простите меня. Пожалуйста.

Дамаз на мгновение закрыл глаза. Потом открыл их и посмотрел на беловолосого мальчика. Сердар сказал, тихо, как всегда:

– Они достаточно храбрые, чтобы быть джанни, но никому не позволено отказываться отвечать на вопросы командира. Сорок ударов плетью. Если выживут, могут вернуться в третий полк. Уведите их.

Один из стражников у ворот отдал приказ, подошли другие. Дамаз смотрел, как уводят трех мальчиков, назад, по дорожке, как они исчезли за поворотом и пропали из виду.

Его охватило горе. Это он сделал. Двадцать ударов плетью могут убить мужчину. А эти трое были младше него, и более щуплыми. А третьего мальчика собираются…

Нет времени думать об этом.

– Вы, двое, – произнес сердар. – Подойти ко мне. Быстро!

Дамаз и Кочы шагнули вперед, как на параде. Остановились перед командующим. Сейчас света стало много, от факелов и фонарей.

Вокруг стояла толпа, ее края тонули в темноте. Облака исчезли, луна сияла, ночь была юной, как девушка, в городе ждали разные удовольствия. Однако ради такого удовольствия стоило задержаться.

– Тебе стыдно, джанни?

Сердар смотрел на него, не на Кочы. Дамаз сделал шаг вперед, как положено, держась так прямо, как только мог. «Ты – копье, – всегда говорил их тренер. – Ты готов по приказу взлететь и помчаться вперед».

– Нет, не стыдно, сердар, – ответил он.

Послышался ропот.

– А почему нет?

– Я спросил совета у более мудрого человека, сердар. Надеялся помешать нападению, которое покроет позором лагерь. Я пришел один и был готов умереть за нашу честь. Мне… мне грустно, сердар.

– Неподходящее чувство для джанни, ученик.

– Даже… если теряешь товарищей, сердар?

Снова ропот. Он старался дышать нормально. На лице сердара нельзя было увидеть никакого выражения, даже при свете фонарей. Он сказал:

– Если товарищи позорят звание джанни, их не стоит оплакивать.

– Да, сердар, – ответил Дамаз.

– Ты также сожалеешь, что залез на ту крышу?

По-видимому, Касим все ему рассказал.

– Нет, сердар. Мне нужно было удостовериться, перед тем, как я начну действовать, что я услышал все правильно. Чтобы поступить… по справедливости и по чести.

– Ты мог бы пойти к командиру.

– Сердар, только если бы был полностью уверен. Мне все равно нужно было сначала залезть на крышу. После этого я пошел к моему учителю.

– После того, как убедился?

Дамаз кивнул.

– Да, сердар.

Ему показалось, что он увидел слабый намек на улыбку. «Так мог бы улыбаться волк», – подумал Дамаз.

– Но не к командиру твоего полка или к командирам в твоей казарме?

Дамаз почувствовал, что у него начинают дрожать руки. Он плотно прижал их к бокам.

– Сердар, я надеялся, что с этой глупой выходкой учеников можно будет разобраться самим, не тревожа вышестоящих командиров. Если я сделал ошибку, я глубоко сожалею и… меня следует наказать за это.

– Ты думал, что эти четверо послушаются тебя и остановятся?

Где-то на свете, подумал Дамаз, люди в этот момент счастливы. Он ответил:

– Сердар, я предполагал, что трое из них могут меня послушаться. И тогда нас останется двое.

Слышался шум ветра в кипарисах. Пламя факелов колебалось и трепетало, они дымили.

– Ученик! – сердар повернулся к Кочы, и тот шагнул вперед и встал рядом с Дамазом, еще одно копье. – Ты бы пошел один, чтобы напасть на ваджи сегодня вечером?

Невероятный вопрос, подумал Дамаз. Все происходящее невероятно, и стало невероятным с того момента, когда под деревьями раздался этот холодный голос.

Он услышал, как ответил Кочы, ровным голосом:

– Нет, сердар. Я бы сразился с этим человеком за то… за то, что он опозорил третий полк, к которому я принадлежу.

Умно.

Или нет.

– Нет. Для нас нет никакого позора в том, что он сделал, – произнес громкий, ясный голос, такой же холодный. – Он выступил в одиночку, один против четырех наших, – это произнес командир Кочы. Кочы не шевельнулся.

Сердар всех джанни в Мулькаре сказал:

– Очень хорошо. Вот что сейчас произойдет. Эти двое сразятся друг с другом. Здесь, у нас на глазах. Победивший в этой схватке будет переведен в ранг бойцов своего полка.

– Сердар, разве это справедливо? – это впервые заговорил командир Дамаза. – Наш ученик действовал честно и следуя совету. А другой…

– Мы – солдаты, командир. Не судьи и не священнослужители. Тот, другой, уговорил трех человек присоединиться к нему. Он – лидер и готов убивать. Мне такие люди могут пригодиться.

– Вы говорите, что одного повысят до звания бойца, сердар, – это сказал Касим. – А второй?

Сердар казался удивленным.

– Второй погибнет, учитель Касим. Они будут биться на кинжалах. Освободите место и принесите еще светильников.


На то, чтобы расчистить место для схватки, ушло меньше времени, чем можно было ожидать. Принесли еще фонарей, множество людей образовали круг на гравиевой дорожке, окружили возбужденной толпой место боя.

Дамаз видел, что зрители уже начали заключать пари. Женщин и вино можно найти в городе в любую ночь, а схватка двух мальчиков, да еще со смертельным исходом, – памятное событие.

Он стоял на одном конце овального пятачка и слушал шум толпы, радостно ожидающей чьей-то гибели. Сердар занял позицию напротив середины овала, рядом стояли два командира. Кочы встал напротив Дамаза. Он выглядел спокойным и уверенным в себе, ритмично покачивался вперед и назад, перенося вес с одной ноги на другую.

Дамаз пристально вгляделся в него сквозь огонь и дым, и кое-что понял: его противник не уверен в себе. Дамаз помнил Кочы в моменты перед учебными сражениями, когда один полк бился с другим. В такие минуты он стоял совершенно неподвижно, возвышаясь над многими другими бойцами, действовал быстрее, чем почти все остальные. В таких сражениях использовали только оружие из дерева, и самое худшее, что могло с тобой случиться, – это сломанная кость.

Каждому из них дали боевой кинжал. Они не часто тренировались с таким оружием. Дамаз подумал, не поэтому ли сердар выбрал такое оружие. Наверное, нет. Более вероятно, из-за ограниченного пространства. Или, может быть, потому что схватка на кинжалах была более жестокой, а потому более интересной. Развлечение – вот чем отчасти будет этот бой.

Ему не следует так думать, сказал он себе. Ему следует думать, что его смерть, возможно, уже здесь, сейчас, ждет, что ему нужно отчитаться за свои дни под звездами и быть готовым умереть. Или убить. Он никогда еще никого не убивал. Но ведь он бы хотел получить повышение, правда? Стать настоящим джанни калифа. А это значит – убивать мужчин и женщин (и детей?), не так ли?

Он смотрел на Кочы и не двигался.

– Сердар! – услышал он. Это произнес Касим, который предал его доверие и навлек на них все это. Касим стоял за спиной Дамаза. Мальчик его не заметил, поскольку не оглядывался.

Сердар обернулся. Касим сказал:

– У парня из третьего полка должен быть второй нож, учитывая то, что они собирались предпринять.

При свете ламп Дамаз увидел скупую улыбку сердара.

– Значит, второй парень это знает. Бой на войне зависит не только от равенства оружия, правда?

– Не только, – согласился Касим. – В таком случае, могу я показать ученику третьего полка, что даю второй клинок его противнику?

Голоса вокруг них до этого стихли, теперь они снова зазвучали громко. Дамаз наблюдал за сердаром. Касим стоял рядом с ним. Он еще не протянул руку за новым кинжалом.

Они услышали смех сердара.

– Кто-нибудь должен отрезать тебе нос, Касим! – произнес тот, и все собравшиеся – их уже были сотни – ревом выразили одобрение. Их сердар отпустил шутку!

Сердар кивнул. Дамаз взял кинжал, меньших размеров, чем тот, который он уже держал в руке, и сунул его за пояс. Некоторые умели сражаться, держа по кинжалу в каждой руке. Он не умел.

– Благодарю вас, учитель, – сказал он.

– Не благодари меня, – ответил Касим. – Я не думал, что так все получится.

– Какой человек управляет течением событий мира? Разве вы не учили нас этой мудрости тракезийцев?

Он видел, что его учитель растроган.

– Мне будет жаль, если ты умрешь, – сказал Касим.

– Я не умру, – ответил Дамаз и по знаку сердара шагнул вперед, в круг из людей, – с одним клинком в руке и вторым за поясом.


– Как ты догадался это сделать?

Дамаз смотрел на учителя при колеблющемся на ветру свете ламп. Он не ответил. Он не знал ответа. Все было очень сложно, даже сложнее, чем раньше, во время боя. Черный дым колебался над факелами. Он боялся, что его стошнит.

Стражники уносили прочь тело Кочы.

Четверо несли его, двое шагали с факелами рядом. Толпа рассеивалась, большинство джанни, громко беседуя, устремились за ворота, куда они направлялись до того, как их отвлекли. Ночь только началась, белая луна все еще поднималась, город ждал их за стенами лагеря. Прошло так мало времени.

Сердар и два командира уже ушли. Командир пятого полка остановился возле Дамаза и одобрительно положил руку на его плечо. Это будет отмечено, в этом все дело. Кажется, он принес их полку триумф и почет. Раньше командир никогда не показывал, что знает о существовании Дамаза.

По-видимому, также, он уже не ученик. Сердар объявил об этом перед уходом. Теперь Дамаз стал одним из любимых джанни Великого Калифа Гурчу, правящего в Ашариасе по милости Ашара и священных звезд.

Он готовился к этому с тех пор, как они решили считать его перспективным и не стали кастрировать.

Официально они никогда не тренировались с кинжалами. Кинжалы – не настоящее оружие джанни, хотя все они носили кинжалы, для трапез, для того, чтобы перерезать веревки.

Но когда они сближались с противником в кольце кричащих людей и начинали кружить друг вокруг друга, Дамазу пришла в голову мысль. Мысль о том, что дым от факелов теперь несется из-за его спины (это не было спланировано, лишь по случайности его поставили на одну сторону, а он описал дугу и оказался на другой стороне), и о том, что у него теперь два клинка.

И поэтому… поэтому он метнул первый кинжал, который ему дали, тот, что он держал в руке, как раз в тот момент, когда завеса черного дыма накрыла его из-за спины и оказалась между ними, когда они с Кочы сближались.

Все играли кинжалами. Бросали их в стволы деревьев и свисающие плоды. Метали в птиц на ветках (и редко попадали). Держали пари в играх с другими мальчиками. Проигравший чистил нужники.

Или умирал.

Сегодня вечером на них не было никаких доспехов. Он метнул кинжал в грудь Кочы, когда находился всего в нескольких шагах от того и они сближались друг с другом, готовясь защищаться и наносить удары. Крупный юноша, Кочы обещал стать еще более крупным мужчиной. Он стал легкой мишенью. Намного более легкой, чем птица на тополе. А из-за дыма он не увидел движения Дамаза – как его рука взлетела вверх и назад, а не вперед – пока не стало слишком поздно, и он не успел (навсегда не успел) сделать хоть что-нибудь.

Разве что схватиться за грудь, уронить свое оружие и издать тонкий, странный звук. Звук, который, подумал Дамаз, он теперь, может быть, будет слышать до конца своих дней.

В каком-то смысле они разочаровали собравшихся зрителей. Все закончилось так внезапно, одним быстрым броском. Дамаз схватился за второй кинжал – кинжал Касима – и рванулся вперед, рассчитывая воспользоваться преимуществом, которое дает ему ранение противника.

Но в этом не было необходимости. Он уже убил противника.

Он стоял там, внезапно охваченный неуверенностью, растерянный, над трупом мальчика, чью жизнь он отнял между факелами и фонарями, под голубой луной. И внезапно, испытав потрясение, он вспомнил в тот момент, что маленьким ребенком жил на западе, его звали Невен и у него была сестра, которую он любил.

Глава 8

– Ты не спишь?

Иногда дед так делал. Даница слышала его голос у себя в голове и просыпалась в страхе. Она редко боялась в дневное время; а вот ночи бывали разными, и теперь многое изменилось. С тех пор, как она убила Кукара Михо.

– Не сплю, жадек. Я опять кричала?

– Нет. Нет.

– Тогда что?..

Она все еще плыли по морю на «Благословенной Игнации», сегодня должны были приплыть в Дубраву, как сказал капитан. Там ждут очередные перемены, и, возможно, ее убьют.

Но то, что она сказала раньше, оставалось правдой: она бы наверняка погибла, если бы вернулась домой. Там слишком много членов клана Михо, злой, мстительной семьи. Сеньян для нее на замке. Как башня или ворота святилища.

Она чувствовала, что ночь закончилась, и скоро взойдет солнце, но трудно было определить это внизу, под палубой.

Она теперь делила каюту с другой женщиной, с той, муж которой погиб от меча Кукара. Она попыталась отказаться, оставить эту женщину в покое, лечь спать на палубе рядом с Тико, но капитан ей этого не позволил. Женщина не должна проводить ночь под открытым небом. Даже если она – из пиратов Сеньяна.

Та, другая женщина ничего не сказала, когда Даница в первый раз вошла в каюту, и потом тоже. Она протянула руку к Тико, который лизнул ее пальцы. Эта женщина знает собак. Она ни с кем не разговаривала с тех пор как погиб доктор, три дня назад. И почти не покидала каюту.

– Жадек, в чем дело?

Дед ей не ответил.

– Жадек, ты разбудил меня, в чем дело?

Она чувствовала его, всегда чувствовала, если не блокировала его присутствие. Он не отвечал. Но теперь она уже совсем проснулась, и испугалась. Ей это не понравилось.

– Жадек…

– Твой брат жив, – сказал он.

И ее сердце так сильно забилось.

– Что? Мы… правда? Жадек, мы всегда думали, что он, может быть, жив. Они растят детей, которых увезли, мы это знаем!

– Дани, я был вместе с ним. Вчера вечером. Это должен быть он, иначе… как еще я мог оказаться там?

– Я не понимаю. Где? Где ты был?

– Он дрался. Я это видел. Не совсем ясно, но я мог видеть.

– Жадек, ты меня пугаешь.

– Знаю. Прости. Но… он жив.

– А эта схватка?

– Он убил другого мужчину.

– Мужчину? Невену четырнадцать лет, жадек!

– Другого мальчика, я думаю. У них были кинжалы. Я это видел. За спиной у Невена стоял дым, и они стояли очень близко друг от друга.

– Ты заставил его метнуть кинжал? – спросила она.

Молчание.

– Жадек!

– Я не мог его заставить, я и тебя не могу заставить что-то сделать. Я… подтолкнул к нему мысль.

– И он метнул кинжал?

– Дани, он это сделал.

– О, милостивый Джад. Где? Где он?

– Я не знаю, где мы были! Люди смотрели на них. Если он с оружием, то, думаю, это значит…

– Это значит, что он – один из джанни! Или готовится стать им? И ты спас ему жизнь!

– Может быть. Может быть. Дани, я понятия не имею, услышал ли он меня, почувствовал ли. Сейчас я его не вижу. Я там был только во время поединка, потом я… ушел. Я вернулся сюда, к тебе.

– Но ты действительно видел?..

– Я видел, как он метнул кинжал, да. Но… я как будто смотрел сквозь дым. И там был настоящий дым.

– Но ты знаешь, что это Невен?

– О, это наверняка он. Это должен быть он, детка.

– О, милостивый Джад, – снова сказала она, но на этот раз вслух, и открыла глаза. Ему тогда было четыре года. Она любила его всем своим не знавшим страданий сердцем, которое тогда билось в ее груди.

Он оставался потерянным, но, по-видимому, он не умер.

Ее дед умер, и при этом разговаривал с ней. Тот мир, который бог решил создать для них, был странным, пугающим местом. Как можно хотя бы понять, что возможно, что дозволено?

Ее брат вчера ночью убил другого мальчика, если все это правда. Ей необходимо, чтобы это оказалось правдой. Это означает, что он жив, даже если это также означает, что он на землях османов, исповедует их веру, готовится стать одним из воинов калифа. Тех самых, которые каждую весну приходят, чтобы жечь и убивать. А иногда забирают с собой детей джадитов из горящих домов, чтобы сделать их теми, кем сейчас готовится стать он.

В своих самых кошмарных снах она всегда видела пожары.

– О, Джад, действительно, – произнесла другая женщина со своей койки в противоположном конце каюты. – Я согласна.

Даница посмотрела туда. Было очень темно, просто черно. Только хорошее зрение позволило ей различить очертания тела другой женщины, лежащей там. Тико чесал за ухом у двери, он слышал ее голос.

– Простите. Я вас разбудила.

– Я не спала.

– Говорят, я разговариваю во сне.

– Вы кричите. Предостерегаете кого-то.

– Я знаю. Мне иногда снятся разбойники.

Корабль мягко поднимался и опускался, потрескивая. По-видимому, утро спокойное, если сейчас утро.

– Разве вы не разбойники?

– Что? Отругай ее за невежество!

– Нет, жадек.

Вслух она сказала:

– Я выросла в деревне, которую сожгли хаджуки. Мы бежали в Сеньян, втроем.

– Я не знаю, кто такие хаджуки.

Это странно, но Даница была довольна, что эта женщина, наконец, заговорила. Это не должно иметь значения, но они, как-никак, убили ее мужа.

– Османские бандиты. В основном, с гор. Они спускаются вниз и нападают на фермы или деревни, иногда заходят далеко на запад. Они похищают людей ради выкупа, угоняют скот. Уводят детей.

– Выкуп? Как ужасно, – в голосе женщины явственно слышалась ирония.

– Отругай ее!

На этот раз она ему не ответила. А вслух сказала:

– Мы умирали с голоду в Сеньяне, синьора. Зимой всегда трудно, а вы заблокировали морские проливы и запретили даже обычную торговлю с островами. Это погубило бы нас. Вы об этом знали?

Молчание. Она продолжала.

– Вы ведь не знали, правда? Зачем вам знать? Какое дело женщине из Серессы до детей, умирающих в Сеньяне? Или в какой-нибудь деревне на приграничных землях?

– Я не из Серессы.

– Вы так сказали. Это служит ответом? Или все в Батиаре просто представляют себе варваров из Сеньяна и их женщин, пьющих кровь?

– Я не знала, что вы пьете кровь.

Первый, слабый намек в ее голосе на нечто другое. Можно назвать это лукавством. Даже насмешкой. Даница поняла, что ей хочется назвать это именно так.

– И поедаем отрубленные руки к тому же.

– Только руки османов, смею надеяться, – на этот раз в ее тоне нельзя было ошибиться.

– Конечно. Милазийцы на вашем побережье очень горькие на вкус, как я слышала.

– Неужели?

Даница заколебалась.

– Я действительно думаю так, как сказала раньше, синьора. И наш вожак Бунич тоже. Наш человек не должен был убивать вашего мужа.

– Мне мало пользы от того, что я это знаю. Он все равно мертв.

– Даже если мы убили одного из наших?

– Это сделали вы – это было только вашим решением.

– Нет, я сделала это ради Сеньяна. Ради всех нас.

– Правда?

– Правда, синьора.

– Тогда почему вы сейчас здесь, одна?

Даница встала. Подошла к двери и открыла ее. Тико ворвался в каюту, лохматый, энергично виляя хвостом. Он уткнулся в нее головой, потом вежливо повернулся, чтобы приветствовать другую женщину, которая теперь сидела на постели. Слабый свет просачивался вниз из ближайшего люка.

– Может быть, вы слышали, как мы об этом говорили? Кому-то нужно объясниться в Дубраве. Принести извинения. Нам не нужно, чтобы нас еще больше ненавидели. Ваш муж не должен был погибнуть.

– Но почему именно вы?

Это трудный вопрос.

– Все знали, что я поступила правильно, иначе началось бы кровопролитие, – сказала Даница. – Владелец корабля уже вынимал из ножен меч, чтобы драться с Кукаром. Все закончилось бы очень плохо. Об этом необходимо сказать в Дубраве.

– Но это не ответ на мой вопрос. Ваши предводители понимают, что вы поступили правильно. Очень хорошо. Но вы здесь, вы не возвращаетесь домой. Дубрава может передать вас Серессе. Или они могут сами вас повесить. Вас приносят в жертву?

Умная женщина. Умнее, чем она ожидала. Но имеет ли это значение? Эта женщина сядет на следующий корабль, идущий в Серессу, вероятно, получив компенсацию от обоих городов за смерть мужа. Может быть, они поплывут на одном корабле, только Даница – в цепях.

– Я не могу вернуться, – сказала Даница. – У убитого мной мужчины большая семья. У меня ее нет. Правильный поступок не всегда спасает.


Эта женщина из Сеньяна, думала Леонора, умнее, чем она ожидала. Ей пришло в голову, что она сделала несколько слишком поспешных предположений насчет этой женщины. Она также подумала, что если ей предстоит действовать в этом мире без какой-либо защиты (а она осталась совершенно беззащитной), то ей придется вести себя осторожнее.

Она снова протянула руку к псу, и тот лизнул ее пальцы. Она росла вместе с охотничьими собаками. Этот пес был не самым крупным из всех, каких она встречала, – ее отец гордился своей сворой, – но он был большой. Она ничуть не сомневалась, что он бы любому перегрыз глотку, защищая эту женщину из Сеньяна. В этом предположении она была уверена.

Ее отец гордился дочерью почти так же, как собаками, пришла ей в голову мысль. Но не вызвала печали. Уже нет. Она уже пережила это горе. Появились новые поводы для печали.

Кто-то кричал наверху, потом раздались веселые возгласы. В тусклом свете женщины переглянулись.

– Должно быть, увидели землю, – сказала женщина из Сеньяна. – Мы пересекли море. Теперь они на палубе вознесут благодарственную молитву, за то что выжили в море.

– Не все выжили, – сказала Леонора и тут же пожалела о своих словах. Ей не понравился тон собственного голоса.

Ее собеседница лишь пожала плечами.

– Хотите подняться наверх? Помолиться вместе с ними?

Она не хотела, но устала находиться в этой темной тесноте. Наверху уже утро. Она посмотрела на женщину напротив и сказала:

– Я была к вам несправедлива, наверное. То, что случилось с Якопо, – не ваша вина, и вы действительно совершили правильный поступок. Потом.

– Я действовала ради всех нас.

– Да, да, – согласилась Леонора, охваченная нетерпением. – Вы это говорили. Но никто другой этого не сделал, не так ли?

Женщина из Сеньяна слегка улыбнулась.

– У меня был лук в руках.

Леонора невольно улыбнулась в ответ.

– Наверное, вы правы. Можно узнать ваше имя?

– Меня зовут Даница Градек. Не думаю, что наше знакомство продлится долго.

– Понятия не имею. Я – Леонора Мьюччи. Я действительно из Милазии, а не из Серессы.

– Я вам уже поверила. Зачем вам было лгать?

Позже она попыталась понять, как повлиял на нее этот простой вопрос, почему она сказала то, что сказала. И не нашла простого ответа. Эта женщина была молодой, как она сама, среди чужих людей и вдали от дома, отчасти дело было в этом. Позднее Леонора пришла к выводу, что мы не всегда поступаем так или иначе по какой-то очевидной причине, иначе жизнь оказалась бы совсем не такой, какой она стала.

– В этом я не солгала, – сказала она. – Но я лгала с тех пор, как мы поднялись на корабль.

Другая женщина просто смотрела на нее и ждала. Пес поворачивал голову и смотрел то на одну, то на другую, по-прежнему виляя хвостом, но теперь неуверенно. Атмосфера как-то изменилось.

– Я не… меня послали…

Даница Градек хладнокровно продолжила:

– Вас послали шпионить для Серессы.

Леонора уставилась на нее:

– Это так очевидно?

– Они всегда так делают. В Сеньяне был шпион. Очень скоро пришлют другого. На пристани в Дубраве нас будут ждать наблюдатели, которым платит Сересса. Вероятно, вам полагается связаться с ними.

– Нет. Да, то есть. Но…

Леонора встала. Глубоко вздохнула. И сказала:

– Я не была его женой. Женой Мьюччи. Есть причины, почему я согласилась. Но я не вернусь, я не могу вернуться в Серессу. Я одна на целом свете.

Даница Градек была женщиной высокого роста. Она стояла рядом с псом, и в комнате было тесно. Она улыбнулась Леоноре, потом рассмеялась.

– Одна? Значит, нас таких уже две. Давай посмотрим, что мы сможем сделать.


Драго Остае не нравилось все, что происходило на его корабле с того времени, когда они покинули Серессу и направились в сторону дома.

Он всем сердцем ненавидел пиратов. Эти разбойники побывали на его палубе, залезли к нему в трюм, забрали товары, доверенные ему. И он не смог им помешать.

Это случалось и раньше на тех судах, капитаном которых он был, и ощущение беспомощности потом долго заставляло его чувствовать себя слабым. Но они просто не в состоянии ни сражаться с пиратами, ни все время избегать их.

Сеньян существует, как некий вид дополнительного налога на торговые суда, так однажды сказал Марин. Им нравится называть себя героями границы, Драго знал об этом, но про себя отказывал им в этом праве. А потом один из них убил пассажира на корабле Драго. Он видел, как Марин вынимает меч и быстро идет через палубу, и Драго понимал, что ему тоже придется вынуть из ножен свой меч, и что они, вероятно, погибнут на борту «Благословенной Игнации».

Женщина своей стрелой предотвратила это. «Ей теперь не жить в Сеньяне», – подумал тогда Драго, еще в тот самый момент.

Потом вторая женщина, та, о которой Марин сказал ему, что она шпионка, устремилась по палубе к поручням корабля, и Драго, обернувшись слишком поздно, понял, что она собирается броситься в море, и закричал, и тогда… она не прыгнула.

Что-то там произошло, у поручней.

Воспоминание об этом потом портило ему настроение и пугало еще много дней. Он все время вспоминал о своей матери, и о знахарке из деревни, где он вырос, и думал о том, что никто не мог бы честно сказать, будто понимает все, что происходит на свете.

Леонора Мьюччи, считал Драго, остановилась у поручней не совсем по своей воле. Она собиралась прыгнуть в море. Он не мог бы объяснить, почему он в этом так уверен, не мог поговорить об этом ни с Марином, ни с кем-либо из знакомых моряков или священников. Он мог бы рассказать своей матери, но она умерла много лет назад. Он все еще тосковал по ней.

А теперь, чтобы окончательно переполнить чашу его неприятностей, эти женщины поднялись на палубу, как раз тогда, когда корабль приближался к берегу, а почти все моряки верят, что две женщины на палубе корабля могут принести несчастье.

Такое уже случалось раньше. Когда погибли тот лекарь и пират? Когда обе женщины были на палубе.

Драго готов отнестись к этому, как к необоснованному предрассудку, но моряки всегда суеверны. Слишком многого приходится бояться в море, и он не хотел, чтобы его матросы пугались при подходе к земле, это само по себе опасно.

Он заводил корабль в гавань с юга и очень осторожно, даже в спокойное утро. Столько судов разбилось прямо у входа в свой порт, они слишком торопились вернуться домой и уже не опасались моря, оставшегося за кормой.

Дубраву окружали скалы, по обеим сторонам от островов, защищающих гавань. И даже в такое солнечное утро, как это, откуда-то мог в мгновение ока налететь шквал. Он сам видел, как это бывает, участвовал в отчаянных попытках спасти груз и тонущих людей. Приходил потом на похороны и слушал рыдания родных тех людей, которых они не доставили на берег или доставили уже выловленными из моря.

Женщины вышли из переднего люка как раз в тот момент, когда закончились молитвы. Синьора Мьюччи появилась в первый раз после того пиратского рейда. Она выглядела элегантной, собранной. Второй была… женщина-пират из Сеньяна, с луком и колчаном, рядом с ней шел пес.

Драго нравилось, как выглядит этот пес, но не более того.

Женщины приближались к нему. Он откашлялся, повернулся к ним, в ожидании, расставив ноги, словно приготовился к чему-то. К чему угодно. Он сцепил руки за спиной и принял, как ему хотелось надеяться, горделивую позу.

– Госпарко, – обратился он к жене доктора. Поклонился. Для этого ему пришлось разнять руки, потом снова завести их за спину. Другой женщине он кивнул, для нее этого достаточно, учитывая, кто она.

«Они обе молоды, обе светловолосы, но больше у них нет ничего общего, ни во внешности, ни в происхождении», – подумал он. Женщина из Сеньяна высокого роста, отличается легкой походкой. Умеет убивать. Вторая, вдова… ну, Драго не часто употреблял слово «хрупкая», но оно, кажется, здесь уместно. Она благородного происхождения, так заявил Марин, когда увидел ее в первый раз. Он помнил, как она стояла у поручней, и весь подол ее ночной сорочки был пропитан кровью ее мужа.

– Капитан, – обратилась к нему женщина из Сеньяна, – я только что кое-что осознала. Мне искренне жаль. Я спущусь вниз. Вам ни к чему, чтобы ваши матросы нервничали перед высадкой из-за двух женщин на палубе.

Драго заморгал. Откуда ей это известно? Он увидел подходящего к ним Марина. Взглянул вверх, на паруса. Там ничего не было такого, что бы могло вызвать тревогу.

Он ответил, решительно:

– Эта старая сказка? Ваши пираты в Сеньяне в нее верят?

Она слегка улыбнулась.

– Нет, но я знаю, что в других местах моряки в нее верят. Мне бы не хотелось их расстраивать.

– Я думаю, – сказал Марин, подходя к ним, – что вы предотвратили нечто большее, чем простое расстройство. Я приглашаю вас обеих посмотреть, как мы подходим к Дубраве. Это красивая гавань, если мне будет позволено это сказать.

Женщина из Сеньяна сверкнула улыбкой. «Она очень молода», – подумал Драго. И, вероятно, больше никогда не увидит своего дома. Ну, он сам был еще моложе, когда бежал сюда от османов, и он тоже никогда больше не увидит свою деревню. Мир ничего тебе не должен, считал Драго Остая.

– С позволения капитана, – сказала Даница Градек, – тогда я поднимусь на мачту, а не сойду вниз. Я могу понаблюдать за погодой к западу от нас, если хотите.

Он как раз собирался послать наверх матроса.

– Вы знаете, как подняться наверх? – спросил он.

Она не входила в число членов экипажа. Она была пассажиркой на его корабле, и скоро ей предстояло явиться в Совет Правителя. Он нес за нее ответственность.

Она не ответила. Сняла свой лук и колчан, положила их в сторонку, за канаты, чтобы не попались под ноги. Сказала что-то псу. Он улегся возле канатов. Женщина подошла к грот-мачте и начала подниматься. В Сеньяне, конечно, живут на судах, но они вовсе не такие большие, насколько известно Драго, ни на одном нет таких высоких мачт и парусов. По-видимому, это не имело значения. Она лезла по мачте, не по снастям; должно быть она заметила костыли еще раньше.

Он увидел, как снизу появился художник. От этого, по крайней мере, никаких неприятностей. Виллани вежливо кивнул, поклонился издали вдове доктора и прошел на корму, чтобы там помочиться через поручни.

В первый день он сделал это против ветра и брызг, пытаясь проявить скромность, повернувшись спиной к матросам, и вызвал насмешки, когда возвращался потом вдоль палубы, красный от смущения, в одежде, забрызганной собственной мочой. Так часто бывало, им следовало предупреждать пассажиров, но они никогда этого не делали. Драго никогда прежде не встречался с художниками, но понимал, что они необходимы, восхищался некоторыми картинами в святилищах, а в этом художнике не чувствовалось никакого высокомерия или претенциозности. Он поедет дальше на восток, очевидно, до самого Ашариаса, чтобы рисовать великого калифа. «Лучше бы послали человека, который всадил бы в Гурчу кинжал», – подумал Драго. В память о Сарантии.

Он взглянул на Марина. Тот смотрел, как девушка лезет наверх, на фоне бледно-голубого утреннего неба. Драго огляделся. Матросы тоже смотрели на нее. Это могло показаться забавным, но сейчас неподходящий момент.

– Займитесь своими обязанностями, будьте вы прокляты! – взревел капитан «Благословенной Игнации», который благополучно привел ее домой.

– У меня нет обязанностей, – тихо произнесла стоящая рядом с ним женщина. Она посмотрела на Драго, потом на Марина. – Боюсь, вам придется их мне придумать.

Марин улыбнулся, Драго нет. «Две женщины на палубе корабля», – думал он. И еще он думал о том, какими разными могут быть неприятности.


Она никогда раньше не залезала так высоко, мачта качалась вместе с кораблем, и тем сильнее, конечно, чем выше она поднималась, хватаясь руками за стержни, закрепленные в сосновой мачте, и опираясь на них ногами. Но это несложно, если не боишься высоты, а она не боялась.

«Здесь, наверху, чудесно», – думала Даница, стоя на маленькой площадке у самой верхушки мачты. Ты еще находишься в этом мире, видишь, как он раскинулся под тобой, но он так далеко, что никто не может ничего с тобой сделать – какое-то время.

Люди на палубе выглядели маленькими, как детские игрушки. Она видела Тико, терпеливо лежащего рядом с ее луком и колчаном. Голоса плыли вверх. Сересский художник (худенький, симпатичный, добрый на вид парень) прошел на корму помочиться через поручни, но она находилась слишком высоко, чтобы увидеть что-нибудь интересное.

Капитан и владелец (еще более красивый мужчина, по правде говоря) все еще стояли возле Леоноры Мьюччи. Но она не Леонора Мьюччи, как она только что призналась Данице. Ее фамилия Валери, и ее брак был сфабрикован, что не оставляло ей никакого другого выбора – только сесть на следующий корабль до Серессы или разоблачить обман.

– Я не вернусь, – сказала она перед тем, как они поднялись на палубу. – Сначала я брошусь в море.

– Почему ты этого не сделала, тогда?

Она не знала, что собирается задать ей этот вопрос, пока не задала.

– Не знаю, – ответила Леонора Валери. – Я собиралась это сделать.

В тот момент Даница ожидала, что дед заговорит с ней, но он молчал. Она не слышала его с тех пор, как он разбудил ее и сообщил новость о Невене.

Ее брат жив, он в армии османов, среди джанни. И он кого-то убил вчера ночью.

Интересно, что она ни на мгновение в этом не усомнилась. Как она может усомниться в таких вещах, если человек, уже год как умерший, говорит тебе о них?

– Ты здесь? – спросила она, высоко над палубой.

– Здесь. Что тебе надо?

– Просто, чтобы ты был здесь, – ответила она.

– Посмотри, Дани, – сказал он. – Дубрава.

Она стояла лицом на восток, но усиленно размышляла, и не смотрела туда, пока он не заговорил. Теперь она посмотрела, и поэтому впервые увидела эту гавань и город; они были еще далеко, но их уже было видно оттуда, где она стояла, пока они огибали большой укрепленный остров, который прикрывал ее, как Храк прикрывает Сеньян.

Но город Дубрава – это не городишко Сеньян.

Красные крыши, залитые солнцем, круто поднимались к северу и к югу от гавани, где над стоящими у причала судами возвышалось какое-то огромное сооружение. К северу от него стояло большое святилище с двумя одинаковыми куполами. Широкая улица уходила на восток от гавани. Массивные стены окружали город. По верху стен тянулись мостки для стражников, через равные промежутки виднелись круглые башни с пушками и башенками для стрелков и лучников.

Она знала, что Сересса намного больше этого города, и Обравича, где правит император, и Родиаса. Многие города больше этого. Она знала, что Ашариас, который прежде назывался Сарантием, даже больше этих городов, его называли Городом Городов, славой мира.

Виднелся ряд островов, зеленые весенние виноградники, каменные башни, каменные ограды, а ближе других к городу находился очень маленький островок, почти у входа в гавань, религиозная обитель, видная отсюда. Затем Даница опять посмотрела на город, и из юношеской гордости (и она знала, что именно по этой причине) старалась не дать этому зрелищу поразить себя, но не смогла.

Дубрава, когда подходишь к ней с моря весенним утром, а позади нее встает солнце, великолепна. Даница задрожала, внезапно ее охватило странное чувство. Она, может быть, никогда не вернется домой, подумала Даница, это правда, но есть целый мир, который можно для себя найти.

Она поняла еще кое-что. И с опозданием крикнула:

– Вот они! Стены города!

Ведь ее послали наверх, и ей надо предупредить остальных.

Ответные крики раздались внизу, радостные возгласы моряков, которые пересекли открытое море и подплывают к дому. Даница повернулась, чтобы посмотреть назад, на запад. Вот почему кого-то всегда посылают сюда, наблюдать за переменой погоды со стороны моря, когда корабль приближается к земле.

Голубое небо, легкий ветерок. Можно простить себя за то, что ты на мгновение почувствовала себя счастливой.

– Ты когда-нибудь видел это, жадек?

– Дубраву? Нет.

– Посмотри на крыши под солнцем.

– Я их вижу, Дани. Люди, живущие под этими крышами, захотят твоей смерти.

– Не все. Наверняка ведь не все?

– Возможно, – согласился он.


Он стоит у мачты, когда она спускается. Она делает это легко. Мужского покроя штаны и туника, покрытые пятнами соли сапоги до колена, светлые волосы под широкополой шляпой. Они уже миновали ближайшие острова – Гьядину, Синан – и находятся в устье гавани, их великолепной гавани под башнями с пушками. Он видит толпу на пристани. Там всегда собирается толпа, когда возвращается корабль, даже если он вернулся с противоположного берега узкого моря. Люди машут руками.

«Море – это интерлюдия, – думает Марин Дживо, – пространство между жизнью и жизнью». Девушка из Сеньяна становится на палубу рядом с ним. Она почему-то раскраснелась, замечает он.

– Нам надо поговорить, – произносит Марин.

Она настороженно смотрит на него. Подходит ее пес. Большой пес. Трется головой о ее бедро. Она рассеянно чешет его уши.

– У меня лучше получается слушать, – говорит она, снова сверкает ее быстрая улыбка. – Я бы предпочла, чтобы меня не убивали. Меня убьют?

Они слышат голоса, уже долетающие через полосу воды, и их матросы кричат в ответ. Дубрава сейчас узнает, что «Благословенную Игнацию» взяли на абордаж пираты, забрали товары, а доктор, которого они везли, погиб. И они узнают, что одна из отряда пиратов находится на борту, ее доставили к ним.

– У меня на этот счет есть идея, – говорит Марин.


– Не доверяй ему только потому, что он красивый мужчина, – предостерег ее дед, пока она спускалась вниз, туда, где ее ждал Марин Дживо.

Даница почувствовала, что краснеет. Она не захотела ответить. Она подумала, не закрыться ли от деда в качестве наказания, но именно сейчас он был ей нужен. Тико подошел, виляя хвостом, будто какая-то комнатная собачка, а не яростный и бесстрашный охотник.

Владелец корабля кивнул, когда она спустилась вниз, его лицо было серьезным, и она смутилась.

– Нам надо поговорить, – сказал он.

Даница почувствовала, что ее лицо скривилось в гримасе. И сказала:

– У меня лучше получается слушать. Я бы предпочла, чтобы меня не убивали. Меня убьют?

Он смотрел на нее, пока она гладила Тико. Очень высокий мужчина, с быстрой походкой. Ее дед сказал, перед тем, как она вонзила стрелу в Кукара Михо, что этот человек может убить сеньянца в честной схватке. Правда, Кукар никогда не дрался честно. Пока был жив.

– У меня есть предложение насчет этого, – сказал Дживо.

Она пристально смотрела на него, пытаясь прочесть его мысли. Это оказалось трудно. Она не знала этих людей, их мира.

– Осторожно! – предостерег ее жадек.

– Придется кому-нибудь доверять.

Поэтому она ответила:

– Да, я соглашусь поступить на службу к семейству Дживо в качестве телохранителя. Вы действительно можете защитить меня таким образом?

Даница улыбнулась, увидев, как широко раскрылись его глаза. Несколько мгновений она наслаждалась этим, потом прибавила:

– Это было очевидно, господар. Нет никакой другой роли, которую вы могли бы мне предложить, и на которую я могла бы согласиться. Я… верю в ваши добрые намерения.

Ей было приятно услышать, как он рассмеялся.

– Ну, – сказал он, – поскольку вы так быстро соображаете, мы можем использовать вас в качестве советницы в делах.

– Сомневаюсь, – ответила Даница.

– Не сомневайтесь, пока не познакомитесь с моим братом, – сказал он. Потом добавил: – Но мои добрые намерения – настоящие, Даница Градек. Вы спасли множество жизней.

– Ну, одну жизнь я отняла. Поэтому…

– Поэтому вы не вернетесь домой. Вы будете защищены, до какой-то степени, как одна из наших постоянных служащих. Драго расскажет то же, что и я.

– Что я буду делать в качестве телохранительницы в семье Дживо?

Он ухмыльнулся. «Он и правда очень привлекательный», – подумала она.

– Оставаться поблизости от меня, – ответил он.

Она не смогла придумать ответ. Потом она кое о чем вспомнила.

– Что будет с синьорой? С вдовой доктора?

У него на лице появилось озадаченное выражение.

– Могу себе представить, что ей захочется поскорее вернуться домой. Совет это устроит. Подозреваю, они прикажут выплатить ей компенсацию. Ее муж погиб, когда ехал служить у нас.

– Вы, – сказала Даница, вернув себе самообладание, – многое представляете и подозреваете, не так ли?

– Есть нечто такое, о чем мне следует знать? – спросил он.

Она напомнила себе, что он умный человек. Она снова смутилась под его пристальным взглядом. Он из тех, кто живет в этом мире: балансирует на грани, придерживает информацию. Намеки, подсказки, хитрости. Сеньян не подготовил тебя к этому. Сеньян обучал мужчин (и одну женщину) стрелять из лука, драться на мечах и кинжалах. Управлять маленькими суденышками в море и, может быть, когда-нибудь отправиться через горные перевалы на поиски ашаритов, возможно, даже бандитов-хаджуков, – и приступить к давно желанной мести.

Она ждала, что дед снова призовет ее к осторожности, но он молчал. Она сказала:

– Не мне об этом рассказывать.

– Что она шпионка?

Это ее удивило, но не так сильно, как он, может быть, ожидал. Даница пожала плечами:

– Все серессцы – шпионы, разве не так?

– Возможно. Но – если я прав – не все приезжают вместе с человеком, который имеет доступ к влиятельным людям, вхож в их дома. Она бы получила такой доступ, как жена доктора.

– Теперь она его не получит.

– Я собирался пригласить ее остановиться в нашем доме.

Даница моргнула.

– Понятно, – сказала она.

– Мой отец и брат заседают в Совете Правителя. Они достаточно влиятельны, чтобы ей помочь. Я – младший сын, меня все игнорируют.

В этом она сомневалась.

– Это не создаст вам неприятностей? Ну, то что она остановится в вашем доме?

– И будет шпионить? Ничего, – он усмехнулся. – Даже если она отправит донос о нашей мебели, мне доставит удовольствие поселить Леонору Мьюччи под своей крышей.

– Не сомневаюсь, – сказала она.

Он убрал с лица улыбку.

– Но что мне следует знать? Вы не сказали.

Нужно же кому-нибудь доверять.

– Она откажется возвращаться в Серессу.

На этот раз она его поразила, это очевидно.

– Что? Почему?

– Я не знаю.

Он снова улыбнулся, мягче.

– Вы плохо умеете лгать.

– Может быть. Значит, мне можно доверять, правда?

Он покачал головой.

– Не в том случае, если вам доверяют тайны. Мне может понадобиться, чтобы вы смогли солгать.

– Я могу научиться, – ответила Даница. – Но это не моя тайна, я не могу ее открыть. Это другой вид доверия.

Она увидела, что он смотрит туда, где стояла другая женщина, глядя, как приближается освещенная солнцем Дубрава.

– Вы считаете, что она собиралась прыгнуть, тогда, раньше?

Это был неожиданный вопрос.

– Да, считаю, – ответила Даница.

– Но не сейчас?

– Нет, сейчас нет.

– И вы мне больше ничего не расскажете?

Даница покачала головой.

– Но ей действительно нужна помощь.

– И вы будете помогать женщине из Серессы?

– Она не из Серессы. Вы слышали.

– Да, – ответил он. – Они не все рождены там.

Даница снова пожала плечами.

– Я только прошу. Я не могу вас заставить что-то сделать.

Но ей хотелось, чтобы он что-нибудь сделал, понимала Даница. Ей здесь надо попытаться спасти не только свою жизнь. Возможно, у нее даже появится подруга. Без семьи, в ссылке, это лучшее, на что Даница может рассчитывать, не так ли? Нельзя рассказывать то, что доверила тебе подруга: что она не была замужем за человеком, с которым отправилась сюда.

Вот как случилось, что еще до того, как «Благословенная Игнация» бросила якорь, среди кружащихся чаек, под гомон обмена вопросами и ответами с встречающими, до того, как спустили трапы на причал, Марин Дживо пригласил госпожу Леонору Мьюччи пожить, пока она будет в Дубраве, в доме его семьи, в качестве маленького и явно неадекватного жеста любезности и в знак сочувствия к потере ею любимого супруга.

Она с удовольствием и очень учтиво приняла его приглашение.

Глава 9

Едва ли была необходимость кому-то объяснять, как новости так быстро дошли до нее в обители Дочерей Джада на острове Синан в гавани Дубравы.

Обитель существовала уже сто лет и была знаменитой. Ее святилище украшали мозаики, привлекавшие посетителей (которые вносили пожертвования, конечно). Тем не менее роскошь этой обители была ее собственным достижением, после того как она стала Старшей Дочерью.

Она долго растила силу и связи, чтобы молва о них распространялась во все стороны от острова. Одним из результатов этой силы была возможность не объяснять то, что она предпочитала не объяснять.

Сересса оценила ее достижения и щедро наградила ее за это. Ее звали Филипа ди Лукаро. Или, вернее, этим именем она себя называла.

Она прожила здесь почти двадцать лет, но взгляды мужчин говорили ей, что она по-прежнему осталась интересной и привлекательной для них. Очень часто они смотрели на нее со страхом. Это другое дело, и это полностью ее устраивало. У нее еще не пропал интерес к молодым мужчинам, и его хватало на то, чтобы придирчиво выбирать слуг, выполняющих разнообразные работы на острове.

Один из садовников, ее теперешний фаворит, был немым – корсары отрезали ему язык, когда захватили корабль, на котором он плыл. Эта вынужденная молчаливость стала одной из причин, почему она его выбрала, разумеется. Он убежал с галеры ашаритов, как – она не знала, да и в любом случае, ей было все равно. Он обладал большой выносливостью в любви и имел приятные пропорции. Иногда ей хотелось, чтобы у него остался язык, но невозможно получить все, чего пожелаешь (увы!). Он также был полезен в других случаях, когда нужно было тайно убить кого-нибудь, например, что иногда случалось в этом печальном и трудном мире.

Никто здесь не знал ее истории. Считалось, что она родом из мест неподалеку от Родиаса, происходит из семейства, уходящего корнями в глубину веков, и она хотела, чтобы все так считали. Ее ценность для Серессы снизилась бы, если бы открылось, где она в действительности родилась, и откуда поднялась, став тем, кем стала.

Она была Старшей Дочерью на Синане, здешним религиозным лидером. Ее также называли (некоторые женщины) Богиней Змей. Ей не полагалось это знать, но она, конечно, знала. Она ничего не имела против этого прозвища. Во многих отношениях полезно внушать страх.

Когда «Благословенная Игнация» семьи Дживо однажды весенним утром появилась на горизонте и прошла мимо острова, она сама ее увидела со своей террасы.

Она сидела там, в утреннем свете, после молитв вместе с давней уважаемой и почетной гостьей. Собственно говоря, эта гостья была единственным человеком, которого она сама боялась, но она считала, что ей удалось не позволить старшей женщине это заметить.

Тут она ошибалась. Ее гостья тоже отличалась проницательностью, к тому же взращивала в себе это качество дольше и при более трудных обстоятельствах.

Потом, в то же утро, она навела в городе справки насчет «Благословенной Игнации», поэтому они на Синане одними из первых узнали о том, что прибыл художник из Серессы и жена доктора, но не сам доктор – тот умер.

Один из осведомителей Старшей Дочери сообщил также, что на борту корабля почему-то прибыла еще одна женщина, из пиратов Сеньяна. По слухам, это она перестреляла серессцев в начале весны в Сеньяне.

Новости были интересные, все новости, и их предстояло обдумать. Филипа ди Лукаро думала быстро, и ее нельзя было упрекнуть в нерешительности.

Она разослала приглашения.

Она удивилась, когда женщина из Сеньяна через три дня приехала вместе с остальными, но иногда бог щедр к тем, кто служит ему в священных обителях.

* * *

Марин знает, что могут пройти недели или даже месяцы прежде, чем тебя примут при дворе Ашариаса или Обравича. Родиас и Сересса быстрее дают аудиенции, потому что Верховный Патриарх Родиаса чувствует себя осажденным, а Совет Двенадцати в Серессе понимает, что задержка может стоить денег. Насчет других городов и дворов правителей он точно не знал, но хотел бы их повидать. Иногда ему снилось, что он находится в таких местах, где его не знают.

Его собственная республика одновременно чувствует себя осажденной и понимает взаимосвязь между коммерцией и скоростью. Поэтому он не был удивлен, когда Даницу Градек вызвали на аудиенцию в Совет Правителя (в полном составе, на нем будут присутствовать и его отец, и брат) всего через два дня после того, как «Благословенная Игнация» вошла в порт.

Сеньянцы служили в Совете постоянным источником споров, неизменно гневных. Одно дело, когда Дубрава изобретает хитрые способы застраховать свои корабли и грузы, снижая риски. Совсем другое – когда только что нанятого ими на работу доктора убивают на одном из этих судов.

Выживая при помощи хитрости и обмана (и подкупа, и дипломатии, и лести слабого сильному), Дубрава порицает, а иногда и ненавидит Серессу, гораздо более могучую республику в этом мире монархов, императоров, князей и калифа, но они не могут позволить себе нанести ей большое оскорбление.

Сересса – это их главный рынок. Вот так все просто. Истина, которая чревата определяющими последствиями для маленького города-государства, зависящего от торговли и от моря. Здесь они добились успеха. Но их в любой момент могут уничтожить, если равновесие мира (равновесие, которое они стараются создать в мире) нарушится.

С другой стороны, сеньянцы в своем городе, расположенном дальше на север вдоль этого усеянного островами побережья, пользуются покровительством императора Родольфо, а иногда и получают от него похвалы, и Дубрава тоже посылает взятки и подарки к его двору. Вызывать неудовольствие императора тоже не стоит.

Следовательно, есть деликатный момент в этом деле с женщиной из Сеньяна, которая приехала сюда по собственной воле и попросила разрешения предстать перед Советом Правителя.

Очень вероятно, что ее повесит их палач, или женщину передадут Серессе. У серессцев могут быть особые счеты с ней. Подозревают, что она убила многих из них этой весной, и то, что она – женщина, прибавляет унижение к гневу.

Унижение Серессы не вызовет сожаления у Дубравы, но мир такой, какой есть, и такие взгляды нельзя высказывать публично.

Марин Дживо предпочел бы считать все это забавным, отнестись к этому с привычной отстраненностью, но обнаружил, сопровождая Даницу Градек во дворец, что уже не может заставить себя так относиться к происходящему.

Формально это она его сопровождает. Она одета в красно-синие цвета Дживо, как телохранитель на жаловании у семьи. Это была его идея, чтобы сохранить ей жизнь на время, достаточное, чтобы доставить ее в Совет. Поскольку в тех случаях, когда публичная казнь может повредить политике, часто выходом является тихое убийство, в некоторых случаях. Статус служащей дома Дживо является в какой-то степени защитой от этого.

Даница вооружена луком и стрелами. Ей придется сдать их во дворце. Марин вспомнил, что забыл предупредить ее об этом. Она не из тех, кто имеет опыт поведения во дворце.

С ними отправились Драго Остая, их капитан, чтобы представить свой отчет, если потребуется, а также женщина, пострадавшая в этом деле: гостья семьи, отвлекающая внимание Леонора Мьюччи.

По крайней мере, теперь она уже не намерена покончить жизнь самоубийством. После того, как они причалили к берегу, она вела себя тихо и безупречно учтиво. Она дала понять семейству Дживо (с просьбой пока никому не рассказывать), что откажется вернуться в Серессу, хотя именно это ей следовало сделать – или им следовало отправить ее домой. Она также отказывается давать объяснения. Поэтому она – еще одна женщина, представляющая проблему для дипломатов. И обе остановились в доме Дживо. Его мать не проявляет энтузиазма по этому поводу. Совет Правителя, наверное, отнесется к этому так же.

Его отец, которого обычно бывает трудно отвлечь, кажется, без ума от вдовы доктора. Конечно, он ведет себя сдержанно и респектабельно. Отец и брат никогда не делают ничего, что не было бы респектабельным. Старший Дживо искренне благочестив; старший сын также искренне боится совершить какой-либо большой грех.

Марин часто представляет себе, как бы он жил вдали от дома.

На Страден много людей, они идут от особняка Дживо по направлению к дворцу Правителя у гавани. Само их движение туда служит развлечением, понимает Марин.

Стоит ясное утро, прекрасная весенняя погода. Лето в Дубраве жаркое. Люди, если могут, уезжают из города в сельскую местность, на побережье или на острова. Они ездят друг к другу в гости, пьют вино, охлажденное в погребах, в ожидании осеннего урожая и более прохладной погоды. Марин обычно старается оказаться на борту одного из их кораблей, идущих в другие края, куда угодно.

Люди, мимо которых они проходят, с нескрываемым любопытством смотрят на женщин – на разбойницу с луком даже больше, чем на вдову из Серессы. У них неприветливые лица. Леонора Мьюччи здесь не кажется чем-то необычным, хотя молодые женщины рассматривают покрой ее черного платья и прикидывают, как изменить свои собственные платья. В Дубраве моду диктует Сересса, даже в большей степени, чем придворные.

Но женщина из Сеньяна, с ее размашистой походкой и прямой спиной, – вот на нее стоит смотреть. Она убила, по крайней мере, одного человека, возможно даже многих людей. Она также не пожелала сменить свой пиратский наряд, носит его под верхней красно-синей туникой, хотя и позволила слугам постирать его, и с большой радостью приняла ванну. Даже два раза. Волосы ее подколоты наверх и убраны под кожаную шляпу. При ней ее пес. Марин уже понял, что он всегда при ней.

И пес, и женщина, отметил он по дороге, держатся настороженно. Не было бы чем-то неслыханным, если бы кто-то убил на улице своего врага, а Сересса могла уже определить свои планы насчет нее. Они знают, что здесь есть агенты Серессы, о некоторых догадываются, но отец Марина часто говорил, что если бы они знали всех шпионов, Сересса была бы менее могущественной, чем ее считают.

«А это не так», – всегда прибавляет он.

Он видит, что прямо перед ними идут женщины семьи Матко. Они вышли на улицу, терпят яркий свет солнца, чтобы лучше их рассмотреть. Он смотрит на Кату, хорошенькую и нарядную, и думает (возможно, несправедливо), не поспешит ли она сейчас заказать себе платье такого же фасона, как у женщины из Серессы, пока в ее памяти еще хранятся все его детали.

Когда они проходят мимо, он вежливо кивает всем троим, матери и двум дочерям. Он видит, что глаза Каты смотрят на него, а не на Леонору Мьюччи, и не на женщину из Сеньяна, и что у нее неожиданно встревоженное лицо.

Женщины Дубравы обычно не делают ничего неожиданного, как подсказывает его опыт, – если ты примирился с мыслью, что некоторые из них любят впускать мужчин к себе в спальни. И что это, собственно говоря, не следует считать чем-то неожиданным.

Тем не менее пристальный взгляд на улице утром – это неожиданность. Вероятно, они с матерью посчитали его подходящим кандидатом на замужество, и она встревожилась, видя его идущим рядом с молодой, внезапно овдовевшей женщиной из Серессы, неоспоримо привлекательной.

Он слишком нервничает сегодня утром (хотя ему и не нравится в этом признаваться, даже самому себе), чтобы его это позабавило, как могло бы позабавить в другом случае. Он понятия не имеет, что произойдет на Совете. Весьма возможно, что Даницу Градек прикажут казнить. Она участвовала в нападении на корабль Дубравы, пираты взяли их товары и выкуп, убили доктора, направлявшегося сюда. За такие вещи люди умирали или отправлялись на галеры. На галеры женщину не пошлют, они не варвары, но ее могут повесить, и никто не скажет, что это несправедливо, или даже жестоко, несмотря на то маленькое возмещение, которое она постаралась им обеспечить, убив одного из своих товарищей.

Он пытался выстроить свою речь перед Советом в это утро. Его не смущала необходимость говорить публично, но он сознавал, что от этих слов может зависеть жизнь, висящая сейчас на волоске. Он также понятия не имел, что скажет Даница Градек, он совсем не понимает эту женщину.

В тот самый момент, чтобы сделать это утро еще более радостным, она останавливается посреди улицы. Смотрит назад. На женщин Матко.

Они все останавливаются.

– Что вы делаете? – шепчет ей Драго. – Мы здесь у всех на виду. Вы телохранитель, не забыли?

– Я помню, – отвечает она. Она продолжает смотреть назад. Потом говорит:

– Останьтесь с господаром Дживо, смотрите в оба глаза. Синьора Мьюччи, не будете ли вы любезны пройти со мной?

И Леонора подчиняется, без колебаний, оставив двух мужчин одних на улице.

– Она только что отдала мне приказ? – спрашивает Драго. Его голос – и выражение лица – в любой другой день могло бы позабавить Марина.

– По-моему, да, – подтверждает Марин. – Давай, охраняй меня. Будь начеку, капитан.

Он наблюдает за женщинами, которые идут назад, туда, откуда они только что пришли. Видит, как они останавливаются перед матерью и дочерями Матко.

Он не понимает, что все это значит, совсем не понимает. Это с ним бывает редко.

– Что ты делаешь?

– Тихо, пожалуйста, жадек. Послушай. Помоги мне, только тихо.

Она раньше не видела больших городов, таких огромных толп, и ей требовались некоторые усилия, чтобы не выдать свой страх. Но что-то в выражении лица одной из тех трех женщин, которые только что прошли мимо – матери и дочерей, по ее предположению, – послужило для нее предостережением.

Пока они шли обратно, она сказала Леоноре:

– Та, младшая, нам надо минуту поговорить с ней наедине.

Сумеешь?

– Легко, – ответила ее новая подруга. Ее единственная подруга.

Она остановилась перед младшей из них, хорошенькой и нежной, с очень добрыми глазами. Леонора окинула взглядом платье девушки, сверху до подола. У Даницы не было никаких мыслей относительно этого платья. Совсем никаких.

– Можно переговорить с вами наедине, госпарко? Мне нужен совет, а ваше прелестное платье дает повод думать, что вы сможете мне помочь.

– Конечно! – ответила девушка. Она бросила взгляд на мать, но не так, словно спрашивала у нее разрешения. – Пройдемте сюда, в аркаде тише.

Они прошли туда. В аркаде, действительно, было тише.

– Чем я могу помочь, синьора? И можно мне сказать вам, как мы все сочувствуем вашей потере? Эти ужасные сеньянцы!

Она в первый раз посмотрела на Даницу, но этот взгляд не говорил «ужасная».

– Могу я узнать ваше имя? – спросила Даница. Они были одни. Чтобы их подслушать, пришлось бы очень постараться. – Мое имя Даница Градек. Возможно, сегодня утром меня решат убить.

Женщина смотрела на нее.

– Что ты делаешь?

– Жадек, ты же ничегошеньки не знаешь о женщинах. Помолчи!

– Мое имя Ката Матко. Я знаю, что вас могут убить. Но я также верю…

Выражение ее лица говорило за нее.

– Дело не только в голосовании, не так ли – повесить меня или передать серессцам. Вы что-то знаете?

Девушка оказалась смелой. По-видимому, даже дочь богатого человека в Дубраве может быть смелой. Она посмотрела Данице в глаза. Они были примерно одного возраста, все трое.

Ката Матко сказала:

– Может быть, не только вас, – она понизила голос, двум остальным женщинам пришлось напрячься, чтобы ее расслышать.

– Что? Что она?..

Даница кивнула. Всегда важно, чтобы другие не увидели, что она встревожена. Она спокойно спросила:

– Кто-то, возможно, сделает вид, что нападает на меня, а его целью станет некто другой?

Темные глаза девушки широко раскрылись.

– Откуда вы?..

– Я вела определенную жизнь, – сказала Даница, но старалась говорить мягко. Она взглянула на собеседницу. – Господар Дживо? Марин? Вы не желаете ему смерти?

Рядом с ней Леонора удивленно охнула, а ее дед так же охнул у нее в голове. «Люди, мужчины и женщины, могу очень отличаться друг от друга, но во многом оставаться одинаковыми», – подумала Даница. Они могут быть живыми и мертвыми, и при этом почти одинаковыми.

– Нет, не желаю, – ответила Ката Матко и покраснела. – Он ее не заслуживает. За это не заслуживает.

– Им кто-то недоволен? И вы об этом знаете, больше знаете, чем мужчины?

– Да. Некоторые из нас знают.

– Это имеет отношение к девушке? К ее семье?

Это был рискованный ход, догадка. Возможно, слишком рискованный.

– Я вам этого не говорила, – твердо ответила та. – И это не я, и не моя семья.

– Не говорили, – быстро согласилась Даница. Однако девушка не отрицала ее догадку. На самом деле, она ее подтвердила. – Вы проявили щедрость. Я не умею выразить это лучше, но я вас благодарю.

– О чем мы с вами могли беседовать? – спросила Ката, глядя на Леонору. – Мама спросит. Я могу ее обмануть, но…

– Но вам нужна подсказка, – Леонора улыбнулась, к ней быстро вернулось самообладание. – Я восхищалась покроем вашего платья. Мне нужно сшить траурную одежду. Я хочу, чтобы ее сшили хорошо.

Ката Марко кивнула головой.

– Тамара, на улице Сул. Первая улица направо от этой, на полпути к дворцу. Она из киндатов, но очень искусная мастерица, если вы ничего не имеете против них. Она шьет всю мою одежду, и у нее много тканей. Скажите ей, что это я вас прислала. Или… – она поколебалась. – Вы хотите, чтобы я пошла с вами?

Леонора снова улыбнулась.

– Это было бы чудесно. Но это зависит от того, что произойдет сегодня утром.

– Да, – согласилась Ката Матко. Она повернулась к Данице. Румянец все еще горел на ее щеках. – Я была бы рада, если бы вы могли пойти вместе с нами.

– Разбойница из Сеньяна?

– Да.

– За платьем? – Даница улыбнулась, но опять подумала: «Вот смелая девушка».

Ката Матко улыбнулась в ответ.

– Ну, тогда в качестве нашей телохранительницы, если не хотите подчеркнуть свою красоту.

Она не собиралась обсуждать этот вопрос здесь.

Они вернулись назад к матери и старшей сестре, любопытство которых было до смешного очевидным, как и всех остальных вокруг них. Рот одной из женщин был даже широко открыт. «Стрекоз ловит», – обычно говорила в таких случаях ее мать.

Ката и Леонора сделали друг другу безупречный реверанс. Даница поклонилась. И матери Каты тоже, повинуясь какому-то порыву. Она усиленно соображала.

– Это было хорошо сделано, – ворчливо произнес дед.

– Это начало. Как ты считаешь, что они сделают?

– Нам надо увидеть палату заседаний Совета. Тебе не позволят взять с собой лук.

– Я могу попытаться.


Как и ожидал Марин, Даницу Градек не впустили внутрь с оружием. Она из Сеньяна, враг республики, по какой бы причине она здесь ни оказалась.

Пока они приближались к дворцу, она коротко переговорила с ним и с Драго.

– Если я не смогу оставить при себе лук и колчан, мне нужно, чтобы они были недалеко от меня. Вполне вероятно, возникнут неприятности.

– Конечно, они уже есть, – пробормотал Драго. – Иначе почему бы мы оказались здесь?

– Нет, послушайте меня! Капитан, прошу вас, предложите стражникам оставить мой лук у вас, а потом держитесь недалеко от меня и… и также возле господара Дживо. Возможно, речь идет не обо мне.

Это было неожиданно, но больше она ничего не успела сказать. Их окружили люди, входящие в палату; их уединение закончилось.

Марину необходимо сосредоточиться на том, что он скажет. Он видит, что его отец и брат уже в зале. Отец никогда не опаздывает на заседание Совета.

– Я – телохранитель семьи Дживо, – говорит Даница стражнику у двери. Во дворце Правителя гордятся новыми бронзовыми дверьми. На них рельефные изображения жизни Святых великомучеников, сделанные художником из Родиаса, которому очень щедро заплатили.

– В палате есть телохранители, – отвечает стоящий у двери стражник. Он здесь старший, одет в темно-зеленую ливрею служителей дворца Правителя. Он говорит учтиво, но не собирается уступать в этом вопросе. Охранник смотрит на Драго.

Тот непринужденно говорит:

– Она здесь по своей воле, Евич.

– Может быть, у нее на то свои причины, – говорит стражник, по-прежнему вежливо. – Оружие здесь запрещено. В том числе и пес.

Даница Градек кивает головой. Она что-то говорит псу, положив руку ему на голову. Пес послушно отходит в тень у входа. Он поразительно выдрессирован и невероятно огромен. Это оружие, даже если кто-то так не считает.

Драго поворачивается к Данице:

– Госпарко, у этого стражника есть свои обязанности, и только люди, имеющие разрешение, носят здесь оружие, даже церемониальное. Я сам подержу ваше оружие. Вы получите его обратно.

– Если меня отпустят, а не прикажут повесить, – отвечает женщина. Она отдает свой лук и колчан капитану Марина. Стражник несколько секунд колеблется, потом кивает Драго.

– Кинжал? – спрашивает стражник по имени Евич. Он выполняет свои обязанности. В его голосе нет злобы.

Даница вынимает кинжал из-за пояса и тоже отдает его Драго. Коротко улыбается стражнику.

– У меня в сапоге еще один, – она наклоняется и вынимает еще один кинжал, с тонким лезвием и тонкой рукояткой. Драго и его берет.

– Вы, сеньянцы, всегда наготове, – произносит Евич. Кажется, он вот-вот улыбнется ей в ответ.

– У нас небольшой выбор, – отвечает Даница.

Марин видит в глазах мужчины уважение. Это его удивляет. Евич отступает в сторону. Они входят. Пес следит за ними, лежа в тени снаружи.


В это утро на заседании присутствуют шестьдесят пять членов Совета Правителя. Их должно было быть шестьдесят шесть, но один недавно умер, и его еще не заменили. Замена советника – непростой процесс, в прошлом из-за него возникали стычки, вражда, даже гибли люди.

Существуют и другие советы и комитеты, управляющие Дубравой, менее многочисленные группы для принятия повседневных решений. В городе-государстве приходится принимать много решений, по самым разным поводам, например – организация карантина для приезжих в целях предотвращения эпидемий чумы, необходимость реагировать на сведения или требования из Ашариаса, или планирование повторного брака богатой вдовы, чтобы ее имущество осталось в кругу благородных семейств.

Есть еще ночные патрули, предотвращающие кражи и беспорядки, контроль качества воды в фонтанах, защита соляных равнин на юге. Всем этим ведают комитеты. Город управляет несколькими островами к северу от него (сопротивляясь давлению со стороны Серессы, всегда), и часто жители этих островов бунтуют против необходимости платить земельный налог. Есть люди, в обязанности которых входит контролировать такие беспорядки.

Нужно строить и содержать в порядке общественные бани, а также, что еще важнее, стены и башни города. Подарки и послания различным государствам всего мира нужно тщательно продумывать. Собирать и оценивать информацию, и решать, с кем поделиться тем, что стало известно, – это очень сложная задача.

Необходимо решать вопросы медицинского обслуживания, выписывать врачей (сегодня утром снова встала эта проблема), определять судьбу незамужних матерей, заботиться о неимущих. Святилища следует сохранять и, по возможности, улучшать, к вящей славе Джада и Дубравы.

Брак в высшем обществе – это не личное дело. Существует комитет, следящий за тем, насколько богатое приданое можно дать за дочерью. В этом вопросе есть элемент конкуренции. Республика позволяет демонстрировать свое богатство, но излишества подрывают устои.

В Дубраве не одобряют того, что подрывает устои.

Они торгуют и выживают в мире, который не склонен позволять им торговать и выживать в качестве независимой республики, и поэтому всегда следует помнить о множестве самых разных аспектов. Правители Дубравы знают свое прошлое и пристально наблюдают за настоящим. Маленький город-государство среди львов, живущее под угрозой (или в реальности) войны, не может вести себя иначе.

Жители Дубравы гордятся тем, что более внимательно следят за сменой направления ветра, дующего в мире, чем другие страны. Младший сын в Феррьересе стал наследником ценных земель вместо брата? Рябь от этого события может пойти далеко. Дочь короля Эспераньи, по слухам, унаследовала психическое заболевание династии Кольберг? Некоторые будут рады узнать об этом от Дубравы. Назначен новый сердар кавалерии османского гарнизона в Мулкаре? Это может иметь последствия здесь, поскольку торговый путь в Ашариас проходит недалеко оттуда. Кому-нибудь будет поручено выяснить, какие подарки предпочитает этот новый командир. Все имеет значение.

Даже Сересса, со всеми своими шпионами, так пристально не наблюдает за всем происходящим, потому что Сересса – один из львов. Она обладает властью и размахом, и это поможет ей уцелеть даже после серьезного промаха. В Дубраве считают, что не могут себе позволить так рисковать.

Дворец Правителя дважды заново отстраивали после пожаров. Пожарами занимается специальный комитет. Пожаров здесь боятся больше всего, наряду с чумой. Небрежный кузнец или повар способен уничтожить город.

Нынешний новый дворец – источник гордости. С высокими потолками, которые расписал фресками мастер из Батиары, по всему периметру внутри тянутся бронзовые полосы. Шестнадцать колонн из красного мрамора, скамьи из кедрового дерева для советников, и на верхнем уровне галерея для посетителей, с которой стражники Правителя наблюдают за происходящим внизу. Новые окна высокие, красивые, с дорогими тонированными стеклами. Весенним утром эта палата ярко освещена, полна воздуха.

Правитель сидит в красивом кресле, но не на троне. Дубрава не всегда была республикой, но является ей уже двести лет, с тех пор, как избавилась от власти Серессы, а потом императора Обравича. Их правители меняются каждые два года, их выбирают из членов Совета, все они, разумеется, из благородных семейств. Им полагается жениться только в своем кругу. Даже самым успешным купцам трудно войти в этот класс.

Таких купцов утешают тем, что позволяют носить меха и дорогие ювелирные украшения и иметь в доме красивые произведения искусства. Иногда им позволяют возвыситься до уровня аристократов (конечно, это стоит денег). В конце концов, существует риск слишком большого количества родственных браков, которые осуждают их священники. Новая кровь полезна, в умеренных количествах.

Священнослужителей тоже нужно ублажать, не забывать об этом.

Сегодня утром Совету предстоит принять два решения, относительно двух женщин, которые в этот момент входят в палату – что, как и следовало ожидать, вызывает оживление, так как здесь почти никогда не бывает женщин. Одна, по общему мнению, хорошенькая и вызывает сочувствие; другая прибыла из Сеньяна. Они представляют собой совершенно разные случаи, хотя связаны одним происшествием на борту принадлежащей семейству Дживо «Благословенной Игнации».

Очаровательную женщину в черном нужно отправить обратно в Серессу и связаться с ее семьей, чтобы договориться о возмещении части выкупа, заплаченного за нее пиратам Сеньяна. В противном случае самой республике придется выплатить компенсацию Дживо. По-видимому, их умный младший сын сумел избежать дипломатического инцидента, заплатив пиратам напрямую и оставив женщину на своем корабле.

Кроме того, вероятно, им придется выплатить компенсацию и самой вдове доктора, которого они наняли и который погиб, находясь под их покровительством. На этом будут настаивать священнослужители, и, откровенно говоря, необходимо, чтобы серессцы узнали, что это сделано. Это не вызовет больших споров. Сумма – дело другое.

Для купцов вопрос всегда в сумме.

К несчастью, по-видимому, вдова доктора Мьюччи ясно дала понять, через одного из членов Совета (синьора Дживо, Андрия, стоящего в первом ряду вместе со старшим сыном), что ее семья никак не возместит заплаченного за нее выкупа. Она не объяснила почему. Она также заявила, что не вернется добровольно в Серессу. И опять не объяснила почему.

Кажется, она намерена остаться в Дубраве. Какой бы очаровательной ни была эта женщина, несомненно, это создает трудности.

Другую трудность представляет собой вторая женщина. Некоторые из находящихся в этой палате с радостью увидели бы ее казнь. Если выразиться более деликатно, чем они сами выражаются, в этой палате никто не питает любви к так называемым героям Сеньяна.

Кажется, Правитель закончил беседу, которую вел. Все увидели, как он идет к своему креслу, медленно (он очень давно повредил ногу, в море). Хорошо сложенный мужчина в зеленой шелковой одежде, отделанной лисьим мехом. Он опирается на красивую трость, у него густая грива волос, все еще черных, на зависть многим, гораздо более молодым людям. Этого человека не следует недооценивать.


Леонора ничего этого не продумала. Не успела. Она находилась здесь под надуманным предлогом. Но знала достаточно, чтобы не говорить им об этом. Как это ни невероятно, она все-таки рассказала правду Данице Градек. Ее первая подруга с тех пор, как ее отправили прочь из дома, оказалась высокой, жестокой женщиной из Сеньяна, которая носила оружие, одевалась, как мужчина, и убила пирата, который пронзил мечом Якопо Мьюччи.

Ее огорчало то, что она начинала забывать, каким был Мьюччи, хотя прошло всего несколько дней. Она помнила его доброту и его благодарность той ночью. И то и другое, было для нее новым. Великодушный человек.

Но сегодня утром во дворце Правителя ей необходимо быть настороже и ясно мыслить, а она не чувствовала себя способной на это. Именно сейчас она плохо соображала. Или, скорее, она ясно понимала только то, чего не станет делать – и она им об этом сказала.

Она понятия не имела, как бы ей хотелось распорядиться жизнью, которую, по-видимому, приготовил для нее Джад; перед ней теперь лежали совсем не те пути, которые она представляла себе ребенком, когда была дочерью знатного семейства. Любимой. Или, по крайней мере, считавшейся ценным членом семьи.

Она не знала, как теперь придать себе ценности в их глазах, а это необходимо, иначе они отправят ее обратно в Серессу. Андрий Дживо, отец Марина, объяснил ей это за обедом вчера вечером. Он предполагал, что именно этого она хочет.

Она заплакала тогда, у них за столом, объясняя, что не может вернуться. Собственно говоря, она этого не объяснила, только сказала им об этом, и умоляла не настаивать, чтобы она объяснила причину. Умоляла господара Дживо сделать так, чтобы Совет Правителя разрешил ей остаться, хотя бы на некоторое время.

Он отнесся к ней с большим сочувствием, старший Дживо, но был озадачен. Она ему явно нравилась, ее внешность, ее манеры, акцент, воспитание. Она нравилась ему гораздо больше, чем Даница, конечно.

Она видела его стоящим рядом со старшим сыном, чуть позади кресла Правителя, под высокими окнами. Он беседовал с человеком с тростью. Она догадалась, что этот мужчина, в зеленых одеждах, отделанных мехом, и есть Правитель Дубравы.

Зал был красивый. Не такой большой, как палата Совета в Серессе, где они с Мьюччи согласились выполнить свои задания, но он был красиво отделан, и в другое утро Леонора могла бы остановиться и полюбоваться окнами, выходящими на море.

Но сейчас она была не способна на это. Она слишком боялась. Она украдкой взглянула на Даницу. Та обводила взглядом помещение и верхнюю галерею. Даница стояла впереди Марина Дживо, который здоровался с одним из молодых членов Совета.

Она уже рассмотрела возможность выйти за кого-нибудь замуж, чтобы остаться здесь, и отказалась от этой идеи. Это почти невозможно. Она носит траур, она не входит в число их знати, несмотря на то, что ее, несомненно, сочли бы хорошей партией. Конечно, она могла бы так поступить, если бы где-то на свете не жил ее ребенок и если бы отец не лишил ее наследства.

И если бы Совет Двенадцати за морем не держал в своих руках ее жизнь, которую так легко мог разбить вдребезги. Они могли заставить ее сделать все, что им захочется. По крайней мере, они так считали.

Леонора две ночи пыталась во всем этом разобраться. Если они разоблачат ее поддельный брак, они разоблачат и самих себя как его организаторов. Если она его разоблачит… она точно не знала, что за этим последует. Но она разоблачит саму себя как шпионку, а также как женщину, которая спала с мужчиной, не являвшимся ее мужем, в интересах государства.

Скажут, что она – шлюха.

– Давай двигаться шаг за шагом, – сказала ей Даница. – Мы не можем знать, что нас ждет в будущем. Ты же не думаешь, – прибавила она, – что я предполагала оказаться здесь?

В эту минуту, думала Леонора, Даница, наверное, загадывает не дальше завтрашнего дня. Они обе видели виселицы и плаху у самых ворот города.

Знатных людей разрешали обезглавливать и хоронить. Обычных воров – или пиратов Сеньяна – вешали и бросали гнить. Так поступали повсюду в мире. Нет причин ожидать, что в Дубраве действуют иначе.

Леоноре пришла в голову мысль, что смерть может быть совсем рядом с человеком, даже с молодым человеком, пока он ходит под солнцем или лунами, по сине-зеленому морю, по городским улицам или в глуши, по дорогам мимо лесов с темной листвой, скрывающей солнце бога, или среди красных мраморных колонн под высокими окнами.


Даница продолжала смотреть на мужчин, собравшихся в палате и входящих в нее. Проблема в том, что ее этому не обучали. То, что ты из Сеньяна, не делает тебя хорошим телохранителем. С другой стороны…

– Жадек, помоги мне, что мне необходимо видеть?

– Следи за молодыми людьми. И за галереей наверху. За всеми наблюдай.

Галерея ее тревожила. Там, наверху, стояли стражники, она видела, что некоторые вооружены арбалетами. Но что она сможет сделать, если один из них?..

Она сделала знак Драго Остае. Он по-прежнему держал в руках ее оружие. Капитан поколебался, явно изумленный тем, что она ему приказывает, но все-таки подошел. Марин находился у нее за спиной, беседовал с другим мужчиной. Она старалась заслонить его от выстрела с галереи; если она отойдет, он останется незащищенным.

Даница тихо сказала Драго:

– Держитесь впереди него, там, где я сейчас. Я считаю, что ему грозит опасность.

– Марину? – тон его голоса был чем-то средним между отчаянием и гневом.

Она кивнула.

– Да. Это я узнала на улице. От девушки. Это может быть связано с женщинами, вот почему они знают.

Она отошла от него и быстро зашагала назад, к стражнику у двери, к тому, который заставил ее отдать оружие, но сделал это учтиво, даже уважительно. У него тоже был арбалет, он стоял у стены рядом с ним.

Она подождала, пока он закончил пропускать в палату трех мужчин, которые смотрели на нее с выражением, которое нельзя было назвать ни учтивым, ни уважительным. Стражник – она запомнила, что его зовут Евич, – повернулся к ней.

– Мне нужна ваша помощь, – отрывисто сказала Даница.

– Моя?

– Я говорю, как телохранитель семьи Дживо. У меня есть причина подозревать, что им грозит опасность, или может грозить опасность, – она торопилась вернуться обратно, у нее не было времени выбирать более простое объяснение.

– Дживо? Здесь?

– У меня есть причина так считать, – повторила она. – Мне не разрешено иметь оружие. Я понимаю. Но могу ли я просить вас быть настороже? Вам ни к чему насилие, когда вы на дежурстве.

– Здесь? – повторил он. Но он не был глупым человеком, и Даница видела, что он уже бросил взгляд мимо нее в сторону Марина, перед которым стоял Драго в капитанской красной шапке и следил за палатой – как она надеялась.

Она поколебалась.

– Еще одно. Прошу об одолжении. Если… если меня здесь приговорят, закуют в цепи, мне нужно, чтобы вы убили моего пса. Он придет в ярость, увидев это, и остановить его будет невозможно. Пострадают люди. Вам… нужно будет сделать это для меня. Для него.

– Это необходимо, Дани?

– Да, – коротко ответила она.

На лице стражника было странное выражение. Он посмотрел на улицу, туда, где лежал Тико. Даница встала там, где пес не мог ее видеть. Положение стало невероятно сложным.

– Я это сделаю, – сказал мужчина по имени Евич. Похоже, он хотел прибавить еще что-то, но к дверям подходили новые люди.

Она уже довольно долго отсутствует.

– Галереи, – сказала она. – Там есть оружие, – она повернулась и двинулась обратно.

То, что случилось после этого, произошло необычайно быстро.

Из ситуации, когда ничего не происходит, ты в мгновение ока переходишь в ситуацию смертельной опасности. На корабле все произошло так же.

– Даница!

– Я его вижу!

Она уже бежала. Хорошо одетый мужчина (молодой мужчина) шагал слишком быстро, с мрачным лицом, очень целеустремленно, не так, как человек, идущий через палату Совета, чтобы побеседовать с кем-то до начала заседания.

– Драго! – крикнула она.

Но Драго Остая и сам был воином, и он уже был предупрежден. Он тоже увидел этого мужчину. Он отступил на шаг, чтобы его тело оказалось между Марином и приближающимся человеком. Марин уже оборачивался, услышав крик Даницы. Леонора стояла в нескольких шагах от них: фактически, слишком близко, ей тоже грозила опасность, но невозможно расставить всех как фигуры на игральной доске. А, может быть, и возможно, если быть более умелым, чем Даница? Она не знала.

Зато она знала, что у человека, который устремился к Марину, есть меч, и это означает, что он – член Совета, которому дарована эта привилегия. И – да, он уже вынимал его из ножен и переходил на бег. Кто-то повернулся, озадаченный, когда тот толкнул его плечом, пробегая мимо. Кто-то произнес его имя, пораженный.

Драго неуклюже держал в руках лук и колчан Даницы, и мог только стоять между этим человеком и Марином – тоже безоружным, так как он всего лишь младший брат, а не член Совета Правителя.

«Можно получить предупреждение на улице, – подумала Даница, – но все-таки нужно иметь возможность что-то с ним сделать – иначе кто-то умрет».

Она вздернула вверх левую руку, на бегу через зал. Рукав ее туники упал к плечу. Она выхватила свой третий кинжал из тонких ножен, привязанных ремешками к внутренней поверхности предплечья, метнула его на бегу, и он вонзился в глаз обнажившего меч, как в созревающий плод на дереве у стен Сеньяна.

Люди вокруг закричали от ужаса.

Один человек упал на мраморный пол.

«Я убиваю так много людей этой весной», – подумала Даница Градек, останавливаясь рядом с Драго и тяжело дыша.

И все они не османы. Все, как один. Ни одного, кто бы соответствовал ее цели, ее клятвам. «Горе принимает разные формы», – промелькнула у нее мысль.

Она бросила взгляд на Драго. Повернулась, чтобы заговорить с Марином.

– Наверху! – услышала она. Леонора Мьюччи вытянула руку вверх, указывая на галерею.

Даница схватила свой лук – Драго не пытался ей помешать. Она выдернула стрелу, повернулась, наложила стрелу на тетиву, натянула лук, взглянула вверх…

И успела увидеть, как сверху падает между колоннами арбалет и разбивается об пол. С треском отлетел осколок мрамора. А теперь – теперь сверху падал человек, перевалившись через перила, прижав обе руки к груди. Падающий один раз медленно перевернулся в воздухе и приземлился на спину с глухим тупым стуком. Люди в ужасе разбежались.

Даница увидела в его груди стрелу. Она повернулась, ее стрела все еще лежала на тетиве лука.

Она увидела, как человек по имени Евич хладнокровно обводит взглядом галерею наверху, в его арбалет заряжена вторая стрела, и он опять взводит его.

Воцарилась поразительная тишина, принимая во внимание то, что палата была полна испуганных людей.

Долго она не продлилась. Тишина взорвалась, словно из пушки вылетело ядро.

– Не думаю, внучка, что будет третий.

– Почему? Почему не будет? – она старалась сохранять спокойствие.

– Я думаю, второй находился там на тот случай, если первый потерпит неудачу.

– Он и потерпел неудачу.

– Это был очень хороший бросок кинжала, – тихо произнес жадек у нее голове.

– Я бы не успела остановить того, кто был наверху.

– Может быть. Дживо прикрывали. Ты, капитан.

– Поэтому один из нас должен был погибнуть? А потом он?

– Может быть, – повторил он. Теперь в зале стало шумно. Она увидел, что к ним спешит отец Марина, на его лице ясно читались гнев и страх. Дед сказал:

– Мы не можем защитить всех, девочка.

И она знала, что он вспоминает тот же пожар, что и она, во сне или наяву. Когда он называет ее «деткой», это часто означало, что он снова вернулся в их деревню, в ту ночь, когда пришли хаджуки.


Все знали, что он умный сын, пусть и своенравный. По-видимому, его брат никогда не порицал его за это – хотя, может быть, и порицал. Возможно, нужно и самому быть умным, или ценить это качество, чтобы порицать его. Его отец колеблется, подобно маятнику, даже сейчас, между растущим доверием к суждениям Марина в делах и подозрением к его взглядам и поведению в других вопросах.

Но если тебя считают умным – и сам ты тоже так о себе думаешь, – ты можешь огорчиться, осознав, что даже не подозревал: целью сегодня утром был ты сам, и другие это знали, или догадались об этом, и только поэтому ты остался жив.

Во дворце Правителя два мертвеца. Там царит хаос. Марин видит, что к нему спешит отец. При других обстоятельствах выражение его лица могло бы позабавить Марина: страх, гнев и растерянность сменяют друг друга. Его брат, который остался стоять на месте, выглядит только растерянным.

Он старается сохранить невозмутимое лицо. Смотрит на Драго, потом на Даницу Градек. Она стоит перед ним, уже с луком в руке, обводит взглядом суетящихся в зале людей, как… ну, как пират или как телохранитель. Она – и то и другое. По-видимому, это она только что спасла его. Мысленным взором он все еще видит этот летящий кинжал.

Он с удовольствием чувствует, что дышит вполне нормально. Ему уже приходилось раньше встречаться лицом к лицу с опасностью, но тогда он знал об опасности. Однажды ночью, когда он безрассудно вышел на улицы один в Хатибе. В Серессе, среди мостов и каналов, тоже после наступления темноты. Три раза, когда его корабль брали на абордаж пираты (один раз это случилось всего несколько дней назад). В другие ночи, спасаясь бегством из комнат, где ему не следовало находиться.

Сегодня утром, по дороге сюда, он ничего не замечал, он совершенно не заметил грозящую опасность. Он думал, что целью может быть женщина из Сеньяна, хотя и решил, что это маловероятно до того, как Совет будет ее судить. Зачем убивать того, кого, возможно, скоро повесят?

Он с опозданием понимает, зачем эти две женщины вернулись назад там, на Страден, и отошли в сторону с Катой Матко. Есть нечто такое, что женщины узнают первыми, раньше мужчин? И теперь он думает о том, что именно старший сын Влатко Орсата только что мчался к нему через всю палату, обнажив меч и рыча имя Марина?

Он считает, что когда опознают человека, который упал с галереи, он окажется одним из стражников семейства Орсат, проскользнувший туда заранее вместе с другими стражниками. Он думает: «Кто-то будет наказан за то, что допустил это». Он думает… ему трудно привести в порядок мысли.

Вудраг Орсат, лежащий с клинком кинжала в глазу (в глазу!) был его другом детства. И он собирался сейчас убить Марина. Этого нельзя отрицать. Меч лежит рядом с ним.

Он смотрит на стражника у двери, который только что убил человека на галерее, и теперь вспоминает, что Даница к тому тоже подходила. Этот стражник по-прежнему настороже, он зарядил в арбалет еще одну стрелу и готов выстрелить. Кажется, настороженность оправдана – в целом.

– Я думаю, это конец, – говорит Даница Градек, перекрывая шум, хотя и продолжает стоять спиной к нему, лицом к залу. – Думаю, все в порядке.

– Нет, не все, – возражает Марин.

И делает шаг вперед из-за ее спины, потому что сейчас Влатко Орсат также приближается к ним, догоняя отца Марина, а эти двое знают друг друга всю жизнь, и «все в порядке» быстро не наступит.

– Ты убила моего сына! – кричит Орсат. Его лицо багровое от ярости – и от горя, как должны предполагать окружающие. Он переводит взгляд с Даницы на Марина.

– Да, наш телохранитель это сделала, – отвечает Марин. Он доволен тем, что контролирует свой голос, но в нем нарастает страх. Не за себя. – Он хотел броситься на меня, с обнаженным мечом. Вы можете видеть его здесь. Господар, почему Вудраг хотел это сделать?

Нет ответа. Что означает – Влатко этого не отрицает.

Марин продолжает, тихим голосом:

– А один из ваших людей был готов выстрелить из арбалета, когда его убил один из стражников Правителя. Вдова доктора предупредила нас криком. Возможно, она спасла мне жизнь. Вы тоже это заметили, господар? Он лежит вот там. Рядом со своим оружием. Взгляните.

Это немного рискованно, эти слова «один из ваших людей», но Орсат и этого тоже не отрицает.

– Что случилось? – задыхаясь, спрашивает отец, явно сбитый с толку. – Что это может значить? Влатко, что?..

Марин смотрит на знакомое лицо с седой бородой, крупные черты искажены эмоциями. Он помнит время, когда эта борода была черной.

– Да, – говорит Марин, – что это может значить, господар? – Потом прибавляет: – Вы можете понизить голос, рассказывая нам об этом, – Марин считает, что он знает ответ на этот вопрос.

– Понизить голос? Зачем мне это делать? – резко отвечает Орсат.

Марин пожимает плечами.

– Поступайте, как хотите. Я только предложил.

– Мой сын мертв! – Вудраг – его главный наследник, был наследником. Его уже приняли в члены Совета. Вот почему у него был меч.

Нет, это еще не конец.

– Ваш сын собирался совершить убийство, – говорит Марин, по-прежнему тихим голосом. Кое-кого надо защитить, думает он. Но, может быть, уже слишком поздно.

Он видит, что Даница и Драго расположились так, чтобы их троих окружало свободное пространство, и чтобы никто их не слышал. Стражник от двери тоже подошел ближе. Шум начинает стихать.

– Вы не сможете этого доказать! – говорит Орсат.

– Ты это отрицаешь, Влатко? – кажется, отец Марина почти хочет услышать отрицание. Это Марин понимает. Андрий Дживо смотрит на лежащий рядом с мертвым юношей меч.

Но Влатко Орсат, через несколько мгновений, произносит только:

– Иногда честь требует от нас определенных поступков. Дети умирают, мы умираем.

И поэтому страх Марина превращается в печаль.

– Что это значит? – спрашивает его отец, явно не понимая.

– Да, – говорит Марин. Он-то понимает. – Что это значит? – краем глаза он видит, что Леонора Мьюччи внимательно слушает. Лицо у нее бледное. Он продолжает: – Скажите нам, господар. Скажите, что это значит.

Голубые глаза Орсата смотрят холодно. Он отвечает:

– Мужчина из нашего класса имеет власть над жизнью и смертью своих детей.

– Что? Кто это говорит? – хрипло спрашивает Марин. Сердце его сильно бьется. – Разве мы в Родиасе, тысячу лет назад?

– Я хорошо знаю, где и когда мы живем, – говорит Влатко Орсат. Человек, которого Марин знает всю свою жизнь. – Как и знаю цену чести моей семьи.

– Я думаю, – говорит Андрий Дживо, – что тебе придется держать ответ по поводу семейной чести. Что ты сделал?

Но он задал последний вопрос своему сыну, а не стоящему рядом с ним седобородому мужчине.

Марин игнорирует этот вопрос, что делает не часто в общении с отцом. Он пристально смотрит на Орсата. И говорит, почти шепотом:

– Нет. Что вы сделали, господар Орсат? – а потом произносит это: – Прошу вас, скажите. С ней все в порядке?

В зале стало тихо, так как люди осознали их противостояние. Поэтому Марин слышит слабый звук, который вырвался у Леоноры Мьюччи.

– Я имею право распоряжаться своими детьми, как мне будет угодно, Марин. Ты не имеешь никакого права задавать вопросы.

Никакого права задавать вопросы.

– Где Элена? – Марин слышит, как срывается его голос.

Сейчас ему хочется убить, но у него нет меча. Он не член Совета. Этот человек – член Совета. И Вудраг им был. Его отец и брат тоже члены Совета. Он всего лишь младший сын. Его сердце громко стучит от страха.

Потом он слышат, как Влатко Орсат отвечает, удивленно:

– Элена? На улице, с матерью, наверное, делает покупки.

Марин закрывает глаза.

Потом открывает их. Боль, печаль и ярость, а теперь перед его глазами встает образ Юлии Орсат. Сестры Элены. Темные глаза, темные волосы – он едва с ней знаком.

Он резко произносит:

– Вы большой глупец, и жестокий к тому же. Вы предали свою семью, а не защитили ее. Как по-вашему, что я сделал?

Что-то в его голосе поражает Орсата. Выражение его лица меняется. Он бросает взгляд в сторону, на своего мертвого сына. Живой, энергичный, молодой Вудраг шел сквозь эту палату всего несколько минут назад. Сейчас кровь ярко блестит на мраморе у его головы, и из его глаза торчит кинжал.

Влатко Орсат снова поворачивается к Марину. Откашливается. И шепчет:

– Тебя видели! Как ты перелезал через стену ночью, зимой. Не один раз, как мне сказали. А три дня назад Юлия призналась мне, что она… она нам сказала…

– О, Джад! Она забеременела и призналась отцу. Доверилась ему. Вы убили ее, вы, варвар? Вы это сделали?

Это воскликнула Леонора Мьюччи. Она плачет, но сжимает руки так, словно и она тоже могла бы сейчас совершить убийство.

– Как вы смеете так разговаривать со мной!

– Нет. Я считаю, ты должен ответить ей, Влатко, – голос отца Марина звучит мрачно. – Или ответить мне, потому что сейчас я задаю тебе тот же вопрос.

– Подождите, – говорит Марин.

Он делает еще один вдох и медленно произносит:

– Влатко Орсат, я клянусь богом и честью моей семьи, если я лгу, пускай все наши корабли лягут на дно моря, – я никогда не был с вашей дочерью Юлией. Я не виноват перед ней, а она передо мной. Святой Джад, почему вы не нашли мужчину и не поженили их? Так мы здесь поступаем!

Влатко Орсат теперь смотрит другими глазами. Но опять упрямо качает головой. И говорит:

– Что бы ни думало ваше поколение, отрицающее Джада, мою семейную гордость защищать положено мне.

Внезапно чаша терпения Марина переполняется. Он делает шаг вперед и дает старшему мужчине пощечину. В зале раздаются потрясенные возгласы. Он резко бросает:

– Тогда, прекрасно! Защищайте вашу проклятую гордость! Бросьте мне вызов. Сейчас же! Выберите любого, кого захотите, чтобы он сразился вместо вас!

– Ты думаешь, что так…

– Бейтесь со мной! – он дрожит. Заставляет себя понизить голос. – Я никогда в жизни не трогал Юлию. Неужели вы просто убили дочь, как и сына?

Рядом с ним до сих пор плачет Леонора Мьюччи, он не совсем понимает почему. Даница не оглянулась, и Драго тоже. Они следят за залом. Марин слышит отца:

– Ты поступаешь совершенно неправильно, Влатко! Ты позоришь республику.

– Я позорю? Ты, который привел убийцу из Сеньяна в эту палату и…

И среди всего этого раздается смех.

Даница Градек – это она рассмеялась – оборачивается, наконец. И говорит Влатко Орсату:

– Никто меня не приводил. Я пришла по своему собственному выбору, чтобы обратиться к вашему Правителю и Совету. Тот человек, которого я убила на борту «Благословенной Игнации», был одним из наших. По-видимому, вы поступили так же, – в ее глазах презрение.

Отец Марина тоже теперь смотрит иначе. Этот взгляд знаком сыну. Его недоумение сменилось пониманием – он составил свое собственное мнение о том, что нужно сейчас сделать.

Он повышает свой низкий голос, чтобы его все услышали.

– Правитель, я хочу предъявить этому человеку официальное обвинение в присутствии Совета. Я хочу, чтобы его судили.

– Как ты смеешь! Я имею полное право поступать со своей семьей…

– Нет, Влатко! Я обвиняю тебя в том, что ты пытался убить моего сына. Или ты забыл?

– Ты говоришь это человеку, сын которого лежит здесь, убитый женщиной из Сеньяна!

Ладонь Марина горит. Щека у Орсата красная. Марин пытается представить себе Юлию Орсат, которую он и правда почти не знает, младшую сестру Элены.

– Ваш сын здесь. Где ваша дочь? – спрашивает Леонора Мьюччи.

Молчание, полное боли.

– Да, – говорит отец Марина. – Влатко, что ты сделал?

И, наконец, они слышат:

– Она на Гьядине. В нашем поместье на острове. Я… я бы не убил ее. Я бы никогда этого не сделал. Он… Андрий, твоего сына видели, когда он спускался с нашей стены!

Отец Марина смотрит на сына. Марин отвечает:

– Да, я это делал. Много раз, этой зимой, – теперь его охватило чувство облегчения. Девушка жива. Орсат не стал бы лгать насчет этого. – Господар, вы ошиблись, и заплатили за это ужасную цену. Я делил ложе с новой служанкой вашей жены. Простите меня за это большое прегрешение против чести вашей семьи.

– Со служанкой?

– С ее служанкой, господар. Разве это оскорбление, за которое убивают? Мне надо отправиться в святилище и вымаливать прощение у Джада? Если да, то какого прощения попросите вы?

– Я думаю, – раздается другой голос, – что надо начать с того, что попросить прощения у Совета и у семьи Дживо за то, что здесь случилось. И оно будет стоить не дешево.

– Правитель, – говорит Андрий Дживо.

Он кланяется. Марин тоже кланяется. Он видит, что Влатко Орсат колеблется – собственно говоря, дело не столько в колебании, сколько в неспособности двигаться нормально, – прежде чем тоже поклониться правителю.

– Он откупится?

Это возмущается Даница Градек. Ее лицо под широкополой шляпой выглядит искренне шокированным.

– Так мы здесь поступаем, – отвечает Правитель Дубравы, он произносит это торжественно, опираясь на свою трость, и Марин слышит эхо своих собственных слов, сказанных Орсату.

Правитель поворачивается к стражнику по имени Евич.

– Ты правильно действовал. Это отмечено. Позаботься, чтобы убрали эти тела. Выясните личность того, кто был наверху. Проявите уважение. Отнесите его в дом Орсата, но пошлите вперед человека, пожалуйста, чтобы предупредить их. Матери предстоит встретить своего мертвого сына.

Произнося эти слова, он смотрит на Влатко.

Марин видит, как искажается лицо Орсата. Он дрожащей рукой прикрывает глаза. Марин снова смотрит на мертвого человека на полу. Вудраг. Они играли в «Охоту на османов» детьми, вооружившись деревянными мечами. Учились управлять маленькими лодками, стоящими у причала на Гьядине, в те давние летние дни. Позже, осенью, ночевали с девушками с острова на виноградниках после сбора урожая.

Он видит, что теперь отец Вудрага плачет, пытаясь скрыть слезы и прекратить плакать. На это тяжело смотреть. Марин видит, что Даница Градек продолжает смотреть на него. На ее лице нет сочувствия. «Она молода», – думает он. «Сеньян, – думает он. – Ужасно они там живут».

Теперь он чувствует усталость. Неожиданно перед его глазами возникает поразительно яркая картина: открытое море, далеко от земли, от людских советов, корабль, несущийся под западным ветром к восходящему солнцу, а потом он словно видит Геладикоса, падающего с высоты, с колесницы отца, в белые барашки волн.

«Мы всегда падаем, – думает Марин Дживо. – Даже если мы дети бога».

Глава 10

Одна из двух женщин, за судьбу которых опасалась в то утро Леонора, – та, которую она никогда не видела, все-таки оказалась жива. Другая, ее подруга, очевидно, не будет казнена.

Даница, возвращаясь из внутренней комнаты в палату Совета, быстро взглянула на нее и слегка кивнула головой. Леонора, стоящая рядом с Драго Остаей под высокими окнами дворца, выходящими на запад, почувствовала, что снова борется со слезами.

Честно говоря, сегодня, немного раньше, она с ними не боролась.

Она возненавидела самоуверенного аристократа, который позволил им подумать, будто он убил свою дочь, только потому, что имел право это сделать, так как она опозорила его своей беременностью.

Стоит ли удивляться, что эта история сильно задела ее – так думала Леонора Валери из Милазии. Стоит ли этому вообще удивляться? Неужели ей следовало тогда, дома, встать на колени и пылко благодарить своего дорогого отца за то, что он оставил ей жизнь? Только убил мужчину, которого она любила, и отправил ее в религиозный приют?

Она могла представить себе этих двоих вместе – Влатко Орсата из Дубравы и Эриджо Валери из Милазии. Представляла себе, как они опустошают одну за другой чаши вина после охоты и жалуются на опозоривших их дочерей и утрату ложной мечты о чести.

Но та, другая девушка – Юлия – не умерла. «Я бы никогда этого не сделал», – сказал ее отец, стоя рядом с мертвым сыном и лужей крови на мраморном полу.

Леонора не находила в себе жалости. Ни тогда, ни теперь, видя, как он выходит из той внутренней комнаты вместе с Даницей, отцом и сыновьями Дживо и Правителем с его помощниками.

Эти люди пытались убить Марина. Даница – ее подруга Даница из Сеньяна – убила младшего Орсата. Второй раз она лишила человека жизни в присутствии Леоноры.

– В Сеньяне все женщины такие? – спросила она тогда, в море, на «Благословенной Игнации». Очевидно, нет. Слухи о том, что женщины Сеньяна отрезают руки и ноги врагов и пьют капающую из них кровь, были всего лишь слухами. «Полезными слухами», – сказала Даница со своей койки в темноте.

Они также не могут управлять ветром, приливами и отливами. «И накормить своих детей во время блокады», – с горечью добавила она.

Сейчас, в палате заседаний Совета, где постепенно удалось навести порядок, Правитель Дубравы быстро разобрал несколько вопросов. Члены Совета снова расселись по своим местам. «Они еще не совсем успокоились, они сильно взволнованы», – думала Леонора Валери. Мужчины все такие. И женщины тоже.

У нее возникло ощущение, что Правитель пытается вернуть спокойствие посредством сухой точности выражений. Она сомневалась, что ему это удастся – после двух смертей, вести о которых наверняка захлестнули город, подобно волнам прилива.

Тем не менее они приступили к решению проблем. Секретарь записывал. Наверное, проблемы здесь решались так же, как и в Совете Двенадцати. Она слышала, что говорит Правитель Дубравы; она была одной из проблем, для решения которых они собрались в это весеннее утро.

Даница Градек, бывшая жительница Сеньяна, теперь проживающая в их республике, будет оштрафована на сто дубравских серебряных сералей. Ее вина в том, что она тайно пронесла и применила оружие в палате Совета.

Это большая сумма. Но приговор тут же был компенсирован похвалой, прозвучавшей с этого красивого кресла. Даницу превозносили за умение быстро соображать и мастерство, которое спасло жизнь ее нанимателя. «Дубрава, – сказал правитель, – обязана поблагодарить ее за то, что она предотвратила это убийство». Эти слова вызвали ропот в палате.

Два благородных семейства их города, как сказал правитель, уладили свои прискорбные разногласия. Он ничего не сказал о Юлии Орсат, и это хорошо.

После этого речь пошла исключительно о деньгах. Семья Орсат согласилась выплатить семье Дживо большую сумму за нападение на Марина.

Правитель заговорил о долгах, возникших во время азартных игр, о споре двух молодых людей из-за ставки. «Таким будет объяснение этой истории», – подумала Леонора. Им только и нужна какая-то история, и не обязательно правдоподобная.

Правитель замолчал. Андрий Дживо поднялся. Он сказал, что Дживо с радостью заплатят штраф за Даницу Градек. Он сказал, что она спасла жизнь его ребенку. Он так и сказал – «ребенку». Марин с непроницаемым лицом стоял в противоположном конце палаты.

Старший Дживо повернулся к Леоноре, поклонился и сказал ей то же самое – что она спасла жизнь Марину. Это она заметила арбалет наверху. Обе присутствующие в этой палате женщины заслужили благодарность семьи Дживо. Он выразил сочувствие семье Орсат в связи с утратой, высказался насчет вреда азартных игр. Сказал, что поговорит об этом с обоими своими сыновьями. На лице старшего сына появилось негодование. Марин слегка улыбнулся. Отец поблагодарил Совет и сел.

Правитель обратился к Леоноре. Она стояла перед ним, опустив глаза, в черном платье. Он выразил сожаление по поводу гибели ее мужа и твердое намерение поступить с ней по справедливости. Он спросил, почти извиняющимся тоном, будет ли приемлемым, если они напишут ее отцу относительно выкупа, выплаченного пиратам. Они надеются, что ее уважаемая семья (опять это слово) решит этот вопрос, понимая, что выкуп потребовали бы с них, если бы ее захватили, и что ей грозила бы большая опасность.

– Конечно, вы можете написать моему отцу, – мрачно ответила Леонора.

Что еще она могла сказать?

Другие касающиеся ее вопросы, заявил правитель, будут рассмотрены в свое время. Он полагает, что она удобно устроилась в доме Дживо?

– Да, – ответила Леонора. – Они проявили безграничное сочувствие к моему горю в это печальное время.

Обсудили планы похоронной службы по Вудрагу Орсату, члену совета. Правитель пообещал проинформировать членов Совета насчет дня ее проведения. Работа органов управления и совещания на это время приостановится – кроме советов по вопросам безопасности.

Они покинули палату. Все они вышли на площадь, потом на улицу, освещенную утренним солнцем. Леонора пошла домой вместе с отцом и сыновьями Дживо, Даницей и капитаном в этот весенний день.

Она не задержалась в доме. Попросила дать ей сопровождающего. Она получила инструкции от Совета Двенадцати, и ей нужно было их выполнять, пока не появится какой-нибудь способ освободиться. Если, конечно, таковой вообще появится.

Дживо отправили с ней телохранителя.

Было еще слишком рано заявить всем, что она не вернется домой. Или, правильнее сказать, не вернется в Серессу, которая никогда не была ее домом. Дома она лишилась. Она говорила об этом с Даницей прошлой ночью. Потом высказала мнение, что она безнадежно поглощена самой собой, если просит совета у подруги, которой завтра предстоит предстать перед судом, после которого ее, возможно, будет ждать палач.

Даница улыбнулась. У нее была одна улыбка, которая не выражала никакой радости или удовольствия. У нее была и другая улыбка – Леонора уже видела ее, – которая могла согреть, но эта улыбка появлялась редко.

Но сегодняшний день стал более светлым. «Возможно, Даница обязана жизнью Орсатам, – подумала Леонора, – организовавшим нападение на Марина Дживо». Так меняется судьба человека. Мужчины и женщины могут жить и умирать так же случайно, как ложатся кости во время игры в таверне. Она подумала о Якопо Мьюччи. Она все еще пыталась удержать в памяти его лицо.

Ее повели по Страден, потом вверх по ступеням узкой улочки. Телохранитель знал, куда они направляются. А она не знала, она только назвала ему дом.

Она подумала о том, получит ли когда-нибудь компенсацию, обещанную за смерть Мьюччи. Почти наверняка не получит. Компенсацию, несомненно, отправят Совету Двенадцати, чтобы они мудро распорядились деньгами на благо молодой вдовы.

Люди умирают, за них расплачиваются деньгами. Влатко Орсат предложил некую сумму за свое покушение на убийство, и Андрий Дживо принял ее. Он казался несгибаемо добродетельным мужчиной. «Наверное, трудно быть сыном такого человека», – подумала Леонора. Но бывают вещи и похуже.

Она ожидала, что Данице придется сказать речь, защищая свою жизнь. Леонора была готова рассказать о том, что она видела, что произошло на корабле с человеком, которого она называла мужем, а потом – с пиратом, который убил Мьюччи.

Марин пришел туда, чтобы сделать то же самое, и Драго (человек, который ей нравился) тоже был готов это сделать. «Этот человек скорее встретился бы с пиратами или демонами из тьмы под землей, чем произнес речь», – решила она.

Ничего этого не случилось. Даже не упомянули о том, что Даница была в числе тех пиратов, которые взяли на абордаж корабль, захватили товары, убили человека, выторговали выкуп за его жену.

Никакого свидетельства не потребовалось. Леонора вспомнила облегчение на лице Драго Остаи.

Ее собственное облегчение тоже было огромным. Они видели ворон на виселицах за воротами, и разлагающиеся тела. Вороны сначала выклевывали глаза, если не вываливались наружу внутренности. У них в Милазии тоже были виселицы.

Ступеньки на этой улице продолжали идти вверх, на север, но ее телохранитель теперь свернул направо, и они пошли по другой улице, параллельной Страден. Затем он остановился у какой-то двери.

Леонора посмотрела на красивое здание и вошла.


В тот же день, немного раньше, художник Перо Виллани также узнал, с большим облегчением, чего сам не ожидал, что женщину-пирата из Сеньяна не станут казнить.

Он был серессцем, его считали важной персоной, и эту новость ему сообщили лично. Он полагал, они ожидали, что она вызовет его неудовольствие. Он сохранил невозмутимое выражение лица.

Теперь, впервые в жизни, он приобрел какой-то вес, благодаря своей миссии в Ашариасе. Его поселили выше улицы Страден в красивом доме для высокопоставленных граждан Серессы. Томо отвели место в помещении для слуг.

Здесь всем распоряжался чиновник, назначенный Советом Двенадцати, он оказывал поддержку путешественникам с помощью довольно большого штата подчиненных. Кажется, этот чиновник был сыном одного из членов Совета Двенадцати. Перо находил свое жилье исключительно комфортабельным. Еще бы, ведь он всего несколько дней назад жил в комнате над кожевней.

«Благословенная Игнация» доставила письмо, в котором имелись распоряжения насчет него для чиновников Серессы. Оно вызвало некоторую суету и волнение, поскольку их не предупредили заранее. Однако это были хорошо подготовленные люди: через короткое время после того, как его вещи привезли из порта, Перо выделили комнату, и он выпивал у очага вместе с их начальником, человеком с чисто выбритым лицом по имени Франи.

Трудно было понять, считал ли его Франи, человек с уклончивыми жестами и речью, отважным или глупым, раз Перо взялся совершить такое путешествие. Он заявил, будто был знаком с отцом Перо. Это могло быть правдой. Он задавал вопросы о драматических событиях на борту «Благословенной Игнации». Перо отвечал на них, как мог. Джорджо Франи часто улыбался, задумчиво сжимал руки, кивал. Он предпочитал духи с ароматом цветов.

Во второй половине дня Перо пошел прогуляться, потом пообедал с несколькими купцами и одним художником в тот вечер, а потом и на следующий день, в резиденции Серессы. Томо ел вместе со слугами внизу. Время от времени до них доносился снизу смех. Время от времени Перо жалел, что находится не там.

Второй художник был старше него, он расписывал фресками святилище у ворот, выходящих в сторону суши. Он изо всех сил старался подчеркнуть свое превосходство над Перо. Упоминал знаменитых коллег, другие заказы. Один – в Родиасе.

Все были выше Перо по положению, это правда, но именно его выбрал Совет Двенадцати для поездки в Ашариас, чтобы написать портрет Гурчу, разрушителя Сарантия, великого калифа Ашариаса.

Это заставляло их по-другому смотреть на него.

Это путешествие могло сделать человека богатым и знаменитым – если он уцелеет. Перо понимал, что встреча с ним, возможно, раздражает и возмущает старшего художника. Перо говорил мало и не вступал ни в какие споры. Обещал прийти посмотреть на фрески перед тем, как отправится на восток. Надушенный Франи заявил, что они великолепны.

За обедом им сообщили, что Совет Правителя должен собраться на третье утро после прихода «Благословенной Игнации», чтобы принять решение относительно женщин, которые прибыли на корабле. Перо полагал, что должен, как и остальные, одобрить идею о том, что женщину-пирата из Сеньяна следует повесить. В резиденции серессцев предпочитали называть сеньянцев червяками.

Он этого не сделал. То есть, не поддержал эту идею. Даница Градек произвела на него большое впечатление в тот момент, когда выпустила стрелу в одного из своих, и он видел, что Леонора, по-видимому, ей доверяет, а он к тому времени уже влюбился в Леонору, и это повлияло на его взгляды.

Он никак не ожидал, что вот так влюбится по дороге в Ашариас. Или в любом другом месте, на этом этапе своей жизни. Одно дело – просто желать женщину, заплатил ли ты за нее, или она твоя подруга, или аристократка, ищущая развлечений. Захватившее его чувство было на другом конце света от подобных вещей. Да и от всего прочего, если честно.

Он уже решил, что никогда не сможет заговорить с ней об этом. Она вернется назад, в Серессу. Мужа убили, ее жизнь погрузилась в хаос и горе.

Здесь замешаны деньги. Джорджо Франи много рассуждал об этом. Кажется, ему нравилось говорить о деньгах. «Вопрос о ее выкупе – дело деликатное», – с энтузиазмом заявил Франи. Знает ли синьор Виллани что-нибудь о ее семье, об их материальном положении? Синьор Виллани с сожалением ответил, что не знает.

Однако он понимал, что Леонора Мьюччи не нуждается в том, чтобы за ней ухаживал неизвестный художник, ни сейчас, ни потом. Он не мог ухаживать за ней. У него не было никакого социального статуса. Одна мысль об этом, учитывая то, что с ней случилось, была оскорбительна, непристойна. Недопустима.

Удивительно, как легко думать о недопустимых вещах весенней ночью после нескольких бокалов вина.

Она умна, грациозна, явно рождена в семье аристократов, и в своих снах и мечтах Перо, к несчастью, до сих пор слышал звуки ее страстного голоса, доносившиеся по ночам сквозь тонкие переборки корабельной каюты до того, как ее муж погиб.

Вино в Дубраве было очень хорошее. Лучше всего белое, слегка сладковатое, с острова Гьядина, как ему сказали. Они проплывали мимо этого острова по пути в гавань.

Шел третий день со времени их прибытия сюда. Совет Правителя заседал этим утром. До них дошли противоречивые слухи о происшествии в палате. Томо, вернувшись с площади, рассказал Перо, что было пущено в ход оружие, погибли люди. Здешние чиновники ждали более ясных новостей с волнением и нетерпением. «Насилие волнует и будоражит некоторых людей», – подумал Перо.

Вскоре пришел Франи и доложил ему, что женщину с Сеньяна, очевидно, не повесят. Какое разочарование – так сказал он.

Перо еще раз пошел прогуляться в одиночестве, сначала по улице, потом спустился по лестнице на Страден. Он свернул налево, к святилищу на площади у дворца Правителя. На западе, над кораблями в гавани, плыли белые облака. Дул легкий бриз. Площадь, залитая солнцем, была полна народу. Он слышал там и тут жаркие споры, то громкие, то тихие. И все здесь были взбудоражены.

Он протиснулся сквозь толпу и вошел в святилище, там было тише. Сделал знак солнечного диска, опустился на колени и помолился – чтобы стало легче на сердце и на душе, чтобы не грозила опасность на предстоящей ему дороге, за успех в конце путешествия и благополучное возвращение домой.

Он до боли ясно сознавал, помимо всего прочего, что от него требуется написать портрет правителя, которого можно по справедливости назвать самым важным человеком на свете. Единственный написанный Перо официальный портрет женщины, занимающей высокое положение в обществе, она сама сожгла, чтобы муж никогда его не увидел.

От него также требуют заниматься шпионажем. Он слышал рассказы о том, как османы поступают со шпионами, если поймают их. Ему также дали еще одно поручение, о котором он старался не думать.

Перед тем, как подняться, он помолился, как всегда, за души матери и отца – да пребудут они в свете у Джада. Теперь ему пригодились бы советы отца, думал он. Иногда трудно примириться с тем, что он одинок, что его считают человеком самостоятельным и успешным.

Однако ему давно пора стать таким! Придется дорасти до собственной значимости – или смириться с ее отсутствием.

Здесь у него есть срочные дела. Он должен найти купцов, которые собираются отправиться на восток. Ему дали инструкции присоединиться к такому каравану, где он будет в безопасности. Франи и его подчиненные ничего пока не слышали о подобных караванах, но должны были ему помочь, и это одно из тех дел, которыми они занимались. На это, возможно, потребуется некоторое время, а, может, и нет – так сказали Перо.

Вчера вечером он спросил, есть ли в Дубраве какие-нибудь официальные представители османов (это ему тоже велели сделать). Нет, ответили ему. Но они могут приехать в любой момент. Ему предложили еще хорошего вина и напомнили, что сезон путешествий еще только начинается.

Сведения о военных планах османов пока еще не дошли до Дубравы. Военные действия, если они начнутся (а они начнутся, так считали почти все), вероятно, снова будут вестись вокруг крепости императора Воберг и в самой крепости, далеко на севере от дороги из Дубравы в Ашариас. Но война – это дикий зверь, и всегда непредсказуема. Так выразился один из его собутыльников вчера вечером, круглолицый торговец оптическими инструментами. Он не собирался ехать дальше Дубравы и говорил, что очень этому рад.

Перо снова сделал знак диска, поднялся, и вышел из святилища. Он опять пересек площадь Правителя и прошелся до самого конца Страден, до ворот.

Дубрава – это не Сересса, но это красивый город, ни одна улица в родном городе Перо не была такой широкой и прямой, как эта. Каналы и мосты у него дома мешали делать улицы такими. Он прошел мимо прочных, трех– и четырехэтажных жилых домов, торговых зданий, складов, нескольких винных лавок. Повсюду красные крыши – отличительный признак Дубравы.

Он миновал три фонтана, вокруг них собирались люди, как и во всех городах с фонтанами. В основном это были женщины, наполняющие водой кувшины и ведра, обменивающиеся новостями и жалобами. Слышался смех. Женщины смотрели на него оценивающими взглядами. В конце дня эта улица заполнится людьми, он это знал. Так происходило везде, так как люди на закате выходили на других посмотреть и себя показать.

Стены города производили впечатление. Грозные, в хорошем состоянии, на расстоянии друг от друга возвышаются сторожевые башни, а по верху всей стены тянется помост для патрулирующих стражников. Эту республику никогда не завоевывали враги. Дубравцы гордились этим (он уже такое слышал), но Перо решил, что за этой бравадой кроется тревога. Если Ашариас, или император Родольфо, или Сересса когда-нибудь действительно захотят, они сумеют завладеть этой маленькой республикой.

Другое дело – удастся ли им ее удержать, учитывая расстояние и затраты на продолжение осады. Именно это, несмотря на всю прославленную дипломатию Дубравы, вероятно, гарантирует истинную безопасность Дубравы, а не только ее стены.

Он увидел виселицу у открытых ворот в конце улицы Страден. Сегодня утром существовала большая вероятность, что тело Даницы Градек будет качаться там. Сейчас на ней висели два разлагающихся трупа. Его разум отказался представить себе эту картину. Он повидал достаточно казней. Неужели в Дубраве действительно повесили бы женщину? Ему говорили, что такое случалось в прошлом.

В переулке, ответвляющемся на юг, он увидел девушку в светло-зеленом платье. Она улыбнулась ему, потом вопросительно наклонила голову к плечу. Он обдумал ее предложение. Он был молод, его мучили сны и желания, вдалеке от всех женщин, которым он был хоть чуть-чуть небезразличен и которые распрощались с ним на его последней вечеринке.

Он улыбнулся ей, но зашагал в другую сторону, опять по широкой улице. У него в какое-то мгновение промелькнула мысль, не пойти ли взглянуть на те фрески, но они его не слишком манили.

Его охватило неприятное чувство чужеродности, понимание того, что он начинает путешествие, которое может полностью изменить его жизнь. По крайней мере, это было путешествие. Он не переплетал книги, чтобы платить за жилье, когда ему не удавалось найти работу художника, и не жил в ободранной, дурно пахнущей комнатке в самом дешевом районе Серессы. Сейчас он куда-то движется.

Его здесь никто не знает. Что они видят, глядя на проходящего мимо художника из Серессы Перо Виллани? Моложавого мужчину, худого, с голубыми глазами, каштановыми волосами, длинными пальцами. С редкой бородкой, которой не мешало бы быть погуще, но что ж с этим поделаешь? Приятное лицо, несомненно. В этом нет ничего плохого. Оно свидетельствует о наличии интеллекта? Возможно. Он подумал: «Никто здесь не узнает моего имени ни в одной винной лавке». В этом было нечто волнующее.

Он зашел в следующую лавку, которая ему попалась. Сел за стол, заказал бутылку островного вина, которое теперь полюбил, и тарелку жареных осьминогов. Хозяин принес ему блюдо с оливками. Всем этим ему не с кем было поделиться, но Перо с удивлением почувствовал, что в этот момент он должен признаться, что счастлив.

Он впервые начал обдумывать детали, каким мастерством ему необходимо владеть, чтобы выполнить то, для чего он отправился в путешествие, – как он мог бы изобразить калифа. Чистая правда: есть художники, готовые убить за возможность это сделать. Или человека могут убить по дороге к этой цели, или за то, что он что-то не так скажет, или просто что-то скажет в какой-то части дворцового комплекса в Ашариасе. Говорили, что только немые допускаются во внутренние покои дворца. Он не знал, правда ли это. Ему предстояло это выяснить.

Перо не просто путешественник по дорогам мира, и не просто еще один шпион Серессы, он – художник, как и его отец, и ему поручено очень важное дело. Возможно, он этого не заслужил, но каждый ли человек получает то, что заслужил, на радость или на горе?

Он сидел в винной лавке Дубравы весенним днем, наслаждался едой и вспоминал те портреты, которыми когда-то восхищался. Интересно, как выглядит калиф. Высокого роста, как он слышал. Бледный. С большим носом.

Можно испугаться, когда перед тобой такая трудная задача. Можно было бы опрометью броситься выполнять эту задачу, как сумасшедший всадник на шеренгу солдат с копьями. Или можно было постараться проявить зрелость, вдумчивость, понимание того, что Джад (и Совет Двенадцати) сделал тебе подарок – или дал шанс получить подарок, – и нужно отнестись к задаче очень внимательно.

Он заплатил по счету и снова вышел на улицу. Уже наступил вечер, солнце опускалось в море и в облака над ним, улица и затененные аркады заполнялись людьми. Перо пошел назад, на запад, потом вверх по лестнице, любуясь фонтанами за стенами и башнями. Потом он опять вошел в дом, где жили серессцы.

Когда он вошел, там была Леонора Мьюччи.

Его интерес к собственному искусству, путешествию и пункту назначения сильно ослабел.

Перо был достаточно самокритичен, чтобы находить это забавным, но лишь немного. Он в нерешительности стоял в дверях гостиной, глядя на нее.

Она была одета в черное, черная шляпка прикрывала заколотые наверх волосы. Рядом с ней сидел Джорджо Франи, в чьи обязанности входило давать советы важным гражданам их республики, когда они проезжали через Дубраву. Разумеется, она относилась к таким людям. Насчет нее должны были принять решения, для выполнения которых потребуются деньги и связи. Вероятно, они уже сейчас окончательно принимаются. Перо этого не знал, не мог знать.

«Когда она говорит, ее рот очень красиво выговаривает слова, – подумал он. И следом: – Я идиот».

Франи вел себя как высокопоставленный чиновник, каковым он и являлся, конечно. Он умел мгновенно становиться и льстивым, и надменным, в зависимости от того, кто ты такой. Сейчас он держался подобострастно. Перо он не нравился. И еще меньше стал нравиться, когда Перо увидел, как близко этот заботливый мужчина придвинул свой стул к стулу вдовы доктора.

Он одернул свой сюрко, придал лицу нейтральное выражение и вошел в комнату. Поклонился.

– Здравствуйте, синьора Мьюччи, – произнес он.

Она подняла на него взгляд. Улыбнулась, потом быстро, скромно опустила глаза.

– Синьор Виллани! Я надеялась найти вас.

Она надеялась найти его?

Перо удалось откашляться и заговорить.

– Я к вашим услугам, синьора.

– Не будет ли с моей стороны чрезмерным злоупотреблением вашей добротой, если я попрошу вас прогуляться со мной? Ваше мнение по одному вопросу было бы очень ценным для меня.

Он был почти уверен, что ему удалось ответить на ее просьбу. Конечно, он ответил, так как несколько минут спустя они оказались на улице, освещенной солнцем. Значит, он произнес нечто подобающее случаю, правда?

На улице она обратилась к своему телохранителю из особняка Дживо, велела ему возвращаться домой и сказать, что синьор Виллани проводит ее до дома. Синьор Виллани энергично закивал в знак согласия.

– Этот ужасный человек! – сказала синьора Мьюччи, когда они спускались по каменным ступеням. – Этот Франи! Его нужно вымочить в фонтане, чтобы избавить от запаха духов. Фу! Простите меня. Я чуть не задохнулась. Мне нужен был предлог, чтобы уйти!

– А! – глубокомысленно произнес Перо. Потом: – Да, – а затем: – А! Духи. Да. Он употребляет большое количество духов.

«Большое количество духов?» Ему захотелось дать себе по голове.

– Вымочить в фонтане, – повторила она.

– Вымочить! – радостно согласился он. Они подошли к Страден. Он увидел фонтан, но не смог придумать никакой остроумной реплики.

Она улыбнулась ему.

– Вы уже заходили в святилище возле дворца?

– Нет, – солгал он.

– Сходим туда? Я бы хотела помолиться – о Якопо, и поблагодарить за сохранение жизни Даницы. И Марина Дживо. И моей собственной, наверное.

– Я могу помолиться в благодарность за все это, – произнес Перо, возможно, с излишним энтузиазмом. Она опять улыбнулась, не разжимая губ, опустив глаза.

На этот раз в святилище оказалось больше людей. Слышались молитвы, произносимые шепотом, мужчины и женщина беседовали – почти наверняка о том, что произошло сегодня утром на противоположной стороне площади. Лысеющий священник расставлял свечи по обеим сторонам от алтаря для вечерней службы. К нему из боковой двери подбежал мальчик с охапкой белых свечей. Поймав взгляд священника, он сбавил скорость и прошел остаток пути шагом.

Они сделали знак диска, нашли место, где смогли встать рядом на колени, чуть в стороне от других. Леонора Мьюччи не пользовалась духами (у нее только что умер муж!), но Перо до боли ясно ощущал аромат ее волос и живо чувствовал ее присутствие рядом. У него кружилась голова, и он был счастлив.

Она закончила молиться, открыла глаза, но все еще стояла на коленях возле него.

– Вы слышали, что произошло сегодня утром?

– Кое-что слышал, – ответил он.

Она рассказала ему. Только люди не должны знать, предупредила она, что дочь семьи Орсат послужила причиной того, что ее брат напал на Марина Дживо.

– Я вам доверяю, – сказала она. – И, возможно, вы сумеете мне помочь. Я бы хотела нанести визит этой девушке.

– Зачем? – удивленно спросил Перо.

Она бросила на него взгляд, на этот раз без улыбки.

– Потому что я сомневаюсь, что к ней допускают посетителей. Она сейчас одна. Но ее семье, возможно, будет трудно отказать мне.

Перо подумал над этим. Покачал головой.

– Если она ждет ребенка, и ее отослали прочь, чтобы это скрыть, семье будет не трудно отказать посетителям, синьора. Особенно иностранцам из Серессы.

Она вздохнула:

– Я боялась, что вы это скажете.

– Мне очень жаль.

Она покачала головой.

– Нет. Мне нужно, чтобы мне говорили правду.

– Я буду говорить правду, – заверил Перо. Он сдержался и не прибавил «всегда». Но потом, через несколько мгновений, прибавил: – Я вам солгал раньше, синьора. Я был здесь сегодня. Но так как вы хотели увидеть святилище, я…

Она тихо рассмеялась. Кто-то оглянулся на них. Она прикусила губу, опустила голову, как требуют приличия. И прошептала:

– Значит, это была добрая ложь, синьор Виллани.

– Вы мне ее разрешаете?

Она не ответила.

Они поднялись и вышли на улицу. Молча повернули в сторону гавани. Ему ужасно хотелось, чтобы она взяла его под руку, но она этого не сделала. Толпа осталась позади, люди шли в противоположную сторону от площади Правителя, по шумной Страден, солнце садилось. Людей посмотреть и себя показать – таков был вечерний променад в тот день, когда появилось так много тем для разговоров.

Они вдвоем спустились к каменному причалу и пошли вдоль него к «Благословенной Игнации», покачивающейся у пирса, безлюдной, со спущенными парусами, удерживаемой толстыми канатами.

Они постояли молча. Вокруг никого не было.

Перо снова прочистил горло и сказал:

– Посмотрите, как освещают закат вон те облака. Они находятся именно там, где необходимо, чтобы создать этот эффект.

Она долго смотрела туда, потом спросила:

– Вам когда-нибудь приходило в голову, что «закат» – неподходящее слово для той красоты, которая таится в нем?

И из-за этих ее слов, из-за всего этого – ее присутствия, нежного вечернего света, соленого бриза, моря, кораблей и чаек, и подаренного им мира – он больше не мог сдерживаться и молчать.

– Я люблю вас, – произнес Перо Виллани. – Простите меня. Я никогда не поставлю вас в неловкое положение и не стану вам досаждать. Клянусь вам могилами моих родителей.

Он увидел, как она мгновенно покраснела. Взглянула на него, потом быстро отвела взгляд на покрасневшие облака на западе и красиво темнеющее небо.

Сердце его сильно билось, во рту пересохло.

– Вы не можете меня любить, – сказала она.

– Я понимаю! – воскликнул Перо странным, скрипучим голосом. – Я только хотел вам об этом сказать, чтобы вы знали. Не надеясь…

– Нет. Вы не можете любить меня, синьор. Вы меня совсем не знаете.

Молотом стучит сердце.

– Мы можем знать человека много лет и совсем не любить его, или знать его несколько дней и на всю жизнь отдать ему себя. Я… именно так случилось со мной.

Она снова взглянула на него. Он увидел слезы.

Он попытался еще раз. Сказал:

– Синьора, прошу вас, это не станет для вас обузой. Я понимаю вашу ужасную потерю. Понимаю, как самонадеянны мои слова. Но, пожалуйста, поверьте в мое уважение к вам. Я только…

– Нет, – повторила она. – Нет… вы не можете понять.

Дунул ветерок с воды и отбросил назад пряди ее волос под шляпкой из черной материи, которую она надела утром.

«Это самые важные слова, которые мне суждено произнести в жизни», – подумал Перо Виллани.

– Я знаю, что за этим стоит своя история, – сказал он. – Я… синьора, вы явно из благородного семейства. Вы нам об этом сказали. И… простите меня, госпожа, такие женщины не выходят замуж за врачей из северных городов и не оказываются в Серессе. Или в Дубраве.

Только что она залилась краской, а теперь стала очень бледной. Лицо ее побелело. Она в ужасе уставилась на него.

«Я погубил свою жизнь», – подумал Перо.

– Это так очевидно? – спросила она. Шепотом. Вытерла слезы со щек. Ему хотелось сделать это самому.

Он покачал головой.

– Нет! Просто я… я много думал о вас, синьора. Я думаю, Совет Двенадцати… они могут теперь стать частью вашей жизни?

Она беззвучно плакала.

– У меня нет жизни, – сказала она.

Он вспоминал, как она шла к поручням «Благословенной Игнации». Он понимал тогда – она шагала так пылко, так целеустремленно, – что она действительно намерена броситься с борта в море.

«Пылко», – подумал он. Это одно из ее качеств.

– Моя госпожа, бывают моменты, когда мы в это верим, – произнес он. – Потом Джад, или судьба, или наши собственные решения все меняют.

Она подняла на него взгляд. Маленькая элегантная женщина в черной траурной одежде. Ему опять захотелось попросить у нее прощения за то, что он имеет наглость вообще разговаривать с ней. Но он молчал, ждал.

Она снова вытерла щеки. У нее за спиной, далеко внизу, на причале появились трое мальчишек. Мальчишки посмотрели на них двоих, и Перо представил себе, с каким раздражением и досадой дети способны смотреть на взрослых, занявших любимое место детских игр. Он смотрел, как они зашагали, а потом побежали в другую сторону, дальше по причалу. Там стоял еще один корабль, его уже разгрузили, несколько матросов заканчивали складывать и привязывать паруса. Солнце соскользнуло за нижнюю границу облаков. Стало прохладнее.

Леонора Мьюччи взяла его под руку.

– Пойдем, – сказала она.

Они не ушли далеко. Она довела его только до пустой винной бочки, стоящей возле каменного волнолома. Отпустила его руку, повернулась и аккуратно забралась на бочку. Перо почему-то некстати вспомнил о своем слепом друге у моста в Серессе, он усаживался точно так же.

Или не совсем так же.

– Я никогда не была замужем, – спокойно произнесла она. – Меня зовут Леонора Валери. Меня отправили к Дочерям Джада возле Серессы рожать ребенка. Его отца мои родственники убили. Они отняли у меня ребенка, когда он родился. Я понятия не имею, где он. Совет Двенадцати предложил мне способ выбраться из того ужасного места, если я соглашусь шпионить для них, притворяясь замужней женщиной, поскольку врачи должны иметь жен, чтобы работать здесь. Я согласилась. Я согласилась, синьор Виллани. А теперь я пропала, у меня нет честного положения в обществе, нет пристойной жизни. Но я ни за что не вернусь в приют и не стану орудием Совета в другом месте, как, по моим предположениям, они теперь потребуют. Вы не можете даже уважать меня, синьор Виллани, не говоря уже… о чем-то другом.


«Я никогда не была замужем», – услышала она свои слова, у воды, недалеко от корабля, который привез ее сюда. А потом она сказала больше. Она так много ему рассказала. И почувствовала такое странное облегчение, освобождение, от того, что не лгала этому человеку. Даже если это означает, что он теперь уйдет от нее, как теперь думала она.

Она не верила, что он ожесточится, станет ей врагом, каким-то хищником, но он, несомненно, повернется и уйдет – ему, такому доброму человеку, захочется уйти от той тьмы, которую, по-видимому, она носит с собой.

В конце концов, те два человека, которые ее любили, умерли.

Она смотрела на Виллани: его манеры делали его более юным, чем он был. Голубые глаза и красивые пальцы. «Он художник, – напомнила она себе, – и ему самому предстоит долгое путешествие». Он постарается благополучно доставить ее домой, а потом займется устройством своей судьбы, своей удачи.

Она вызывающе вскинула голову. «Держись гордо», – сказала она себе. Ей было холодно, не только из-за ветра, но также… ее изменило то, что она сказала. Правда освободила ее.

Перо Виллани серьезно произнес:

– Теперь я понимаю, почему судьба девушки Орсат вас так тревожит, синьора.

Он пока не отвернулся от нее. Его длинные каштановые волосы шевелил ветер с моря. Она кивнула, не доверяя своему голосу.

– Может быть, мы найдем способ повидаться с ней. Дайте мне это обдумать.

«Мы?»

– Вы хоть слышали, что я сказала? – требовательно спросила Леонора.

– Все слышал, – ответил Перо Виллани. И улыбнулся. «Женщинам понравилась бы эта улыбка», – подумала она. – Я буду все так же горевать о докторе Мьюччи, но я счастлив, что вы не его вдова.

Она покачала головой. Мужчины иногда бывают, даже часто бывают, такими наивными.

– Для всего мира я вдова. Должна ею быть. Сересса будет унижена, если будут думать иначе. Я связана с Советом Двенадцати. Они контролируют мою жизнь. Мне придется завтра отправиться на тот остров, в обитель. Там есть женщина, которая принимает доклады от их шпионов в Дубраве.

С того места, где они стояли, ей было видно остров Синан, у самого входа в гавань. Гьядина, более крупный остров, находился на севере, вне поля зрения.

Он снова улыбнулся.

– Я о ней знаю, – сказал он. – Я тоже получил приглашение. Скорее, приказ, я думаю.

– Вы тоже?

Он посмотрел на нее.

– Вы думаете, Сересса послала бы человека в Ашариас, во дворец великого калифа, и не дала бы ему заданий помимо рисования?

– Это же… это опасно, – через несколько мгновений сказала она.

Он кивнул.

– Они мне говорили, что я могу отказаться.

– А вы не отказались.

– Меня дома почти ничто не держит, – он немного подумал. – Но… насчет завтра. Здесь никто не знает, что та женщина на острове – из Серессы. Как она объяснит ваш приезд к ней?..

Леонора скорчила гримаску.

– Дочери Джада проявляют заботу и сочувствие ко всем одиноким женщинам. Они хотят меня утешить, предложить духовное руководство, пока я здесь.

– В самом деле, – сухо произнес он.

– Да. В глазах света я – печальная вдова жестоко убитого доктора. Хороший был человек, должна сказать. Добрый. Он мне сказал, что ему хочется, чтобы мы по-настоящему поженились.

– А вы что ответили?

Он смотрел на остров, а теперь повернулся к ней. У него был задумчивый вид. Только что он нервничал. А теперь – нет. Будто рассказанная ему правда его успокоила.

– Я сказала Якопо Мьюччи, что не могу выйти замуж без согласия отца, а он его никогда не даст. И я не хотела никакого мужчину обременять моим позором.

– А если бы этот мужчина сказал, что это не бремя, а честь – быть рядом с вами?

– Я бы ответила, что это глупость и ребячество. Особенно, если он едет в Ашариас.

У него вытянулось лицо.

– Вы не можете так любить меня, синьор Виллани. Однако я вам доверилась. И с благодарностью приму вашу дружбу, пока вы здесь. У меня только один друг.

– Даница Градек?

Она кивнула.

– Хорошо иметь такого друга, по-моему.

– Вы ее не ненавидите? Вы же серессец!

– Она ваша подруга, синьора. Теперь только это имеет значение.

Она опять спросила, с отчаянием:

– Вы не слышали ничего из только что сказанного мной?

И он опять ответил:

– Все слышал, – и прибавил: – Должен вас предупредить, непостоянство не в моем характере.

И Леонора неожиданно подумала: «Он говорит правду».


– Непостоянство не в моем характере, – услышал Перо свои слова.

И когда он их произнес, он осознал, что это правда.

Он никогда не думал о себе в таких терминах, но подумал о своих матери и отце, все еще любимых, и о друзьях, которых он знал всю жизнь, и которых сохранил, и снова подумал: «Да, я такой». Иногда так случается, мы узнаем правду о себе в одно мгновение, иногда в разгар драматических событий, иногда в тишине. С моря может дуть закатный ветер, мы можем лежать одни в постели в зимнюю ночь, или предаваться горю у могилы среди опавших листьев. Мы напиваемся в таверне, пытаясь заглушить душевную боль, ждем столкновения с врагом на поле боя. Мы носим ребенка, влюбляемся, читаем при свечах, наблюдаем восход солнца, мы умираем…

Но во всем этом есть еще что-то, в зависимости от того, какой мир нас окружает, как мы существуем в нем. Что-то может скрываться в глубине нашей природы, и постоянное течение дней и лет может вынести это на берег, сделать реальностью на этом берегу – или не сделать.

– Вы проводите меня домой? – спросила она.

Он проводил ее. У двери городского дворца Дживо стоял телохранитель – тот самый, который сопровождал ее сегодня, – и Перо увидел на его лице облегчение.

Он кивнул ему. Поклонился ей. Смотрел, как она вошла в дом. Повернул назад, на запад, потом поднялся по уже знакомым каменным ступеням и прошел по верхней улице к своему жилью.

Когда он вошел, к нему устремился синьор Франи из гостиной, сияя улыбкой. Он остановился, сжал руку Перо и сообщил, что только что прибыл корабль из Серессы и привез купцов, которые собираются путешествовать по суше в Ашариас.

Франи взял на себя смелость предложить им включить в свой отряд одного знаменитого художника, и они с радостью согласились.

Когда они отправляются? Кажется, через несколько дней.

Очевидно, судьба несказанно благосклонна к синьору Виллани.

Франи опять улыбнулся. Перо удалось улыбнуться в ответ.

Глава 11

Встреча со смертью утром может изменить твой день.

Марин Дживо остался дома с вином (уже вторым кувшином), пропустив вечерний променад. Отец и мать пошли на прогулку, а брат редко оставался вдали от отца, так что в распоряжении Марина весь дом, в нем только домашние слуги, наемные служащие по ведению торговых дел, закрывающие контору в передней части дома, и телохранители. Вероятно, Даница Градек находится среди последних, в их комнатах.

Ей велели оставаться в доме сегодня, а может быть, и дальше. Все еще есть вероятность, что на нее нападут. Сегодня утром она убила знатного человека из Дубравы. Да, не без причины, да, выполняя свой долг перед не менее знатным семейством, которое ее наняло… Но все равно…

Он думал о том, не выйти ли на улицу, чтобы его увидели на Страден. До него сейчас доносится шум оттуда, там ведут оживленные разговоры. Но, несмотря на то, что, может быть, важно создать иллюзию, будто все нормально, он решил, что его родители и брат сегодня вечером справятся с этим за все их семейство, и отец не стал возражать.

Отец пару раз бросил на него странный взгляд, но ничего не сказал. Можно представить себе, как он взволнован тем, что едва не произошло. Лицо матери оставалось непроницаемым, но она всегда так выглядит, кроме тех минут, когда молится, закрыв глаза и крепко сжимая в руках свой солнечный диск.

Марин наливает себе еще вина. Еще рано столько пить, но ведь… день был трудный. Он не может заставить себя не думать о Вудраге Орсате, который мертв, и о сестрах Орсат. Элена, старшая сестра, прошлой зимой несколько раз принимала его у себя в спальне. Собственно говоря, он спускался по стене ограды не после визита к служанке ее матери. Насчет этого он солгал. «Иногда ложь имеет большое значение», – думает он.

Марин вспоминает свои слова, сказанные во дворце Правителя о ее сестре, Юлии: «Почему вы не нашли этого мужчину и не поженили их?».

Это он бы мог сейчас быть женатым человеком, если бы Элена Орсат решила, что хочет такого мужа, и придумала способ заполучить его. Они не стали бы первой парой среди благородных семейств в Дубраве, соединившейся при подобных обстоятельствах. И она не была неудачной кандидатурой, если ему предстоит жениться на женщине из благородной семьи, – а ему, конечно, это предстоит. Какой еще есть выбор, в самом деле?

Он мог бы уйти к Сыновьям Джада в священную обитель. Он мог бы это сделать.

Он выпивает чашу до дна. Отец знает, что он сейчас пьет, но ничего не скажет. Сегодня не скажет. Его отец… он хороший человек, с определенными взглядами на многие вещи.

Интересно, кто отец ребенка Юлии? Почему семья Орсат не выбрала такой очевидный путь? Вероятно, она отказалась назвать его.

Он слышит, как вдова Мьюччи возвращается и поднимается наверх, в свою комнату. Четвертая и девятая ступеньки скрипят. Такие вещи узнаешь, если всю жизнь выскальзываешь по ночам из дома.

Та женщина тоже сыграла роль в его спасении. Предупредила об арбалете наверху. Отец уже и так бурно ею восхищается. Забавно, в каком-то смысле, но в Леоноре Мьюччи есть нечто такое, что не дает Мартину покоя. Он почувствовал это с первого раза, когда они с Драго увидели доктора и его жену, идущих к ним по причалу в Серессе. Он уверен, что она не такая, какой кажется.

Только после большого количества вина, или в результате большой усталости, а иногда после любовных утех Марину Дживо удается подавить в себе приступ любознательности. Эта женщина, по его мнению, слишком утонченная. Она должна быть чем-то большим, чем жена доктора… «Или вдова», – поправляет он сам себя.

Это неважно. Теперь ее будущее зависит только от денег. Подсчет и перевод денег вслед за насильственной смертью. Это может занять какое-то время, но такие вещи следуют одна за другой, как верстовые столбы на одной из больших старых дорог.

Скоро она уедет. Она сказала семье Дживо, что не хочет возвращаться в Серессу, но, по его мнению, она передумает, и, по сути, выбор делать не ей. «У женщин в этой жизни очень ограниченные возможности выбора», – думает он.

Одним из вариантов может быть беременность от мужчины, которого они хотят получить.

Одним из вариантов может быть убийство своего товарища-пирата на корабле. Хотя это решение, которое означает ссылку, вряд ли можно тщательно продумать его заранее.

Его семья скоро вернется домой. Затем они сядут ужинать. Отец строго придерживается распорядка трапез. Мать попросит их не говорить о событиях этого утра, скажет, что это ее расстраивает. Отец заговорит о корабле, который только что прибыл. Брат будет знать, какой на нем груз, имена купцов и их намерения. Брат не отличается проницательностью, но хорошо собирает сведения. Марин не может сказать, что Зарко ему совсем не нравится. Он считает его легко предсказуемым, скучным. Брат его боится и не доверяет ему – с самого детства и до сих пор. Они уже миновали тот возраст, когда это может измениться.

Он слышит, как слабо скрипит девятая ступенька, потом более глухой скрип четвертой. Дверь кабинета открывается. В дверном проеме стоит Леонора Мьюччи. Она сняла шляпку. Ее светлые волосы уложены и заколоты. Марин встает и кланяется.

– Господар, – говорит она.

– Синьора, – отвечает он. – Можно предложить вам вина?

Она качает головой.

– Спасибо, нет. Но я хочу вас попросить, если можно.

– Просите. Вы сегодня спасли мне жизнь.

Она отводит взгляд.

– Это не так.

– «Благословен тот, кто криком предупреждает об опасности», – цитирует он.

Она смотрит на него. У нее темные глаза.

– Здешняя народная поговорка?

– Да. Конечно, они не все правдивы.

Она слегка улыбается.

– Мы говорим: «Ложное предупреждение об опасности может принести настоящую смерть».

Марин улыбается.

– Ваше предупреждение вовсе не было ложным.

Прежде чем ответить, она обводит взглядом комнату. Он знает, что она умна. Он также знает, что она носит в себе какое-то горе. Все осложняет то, что он подумал так еще до того, как погиб ее муж.

– Меня завтра пригласили на остров Синан. Не совсем понимаю зачем, – говорит она.

– К Дочерям Джада? – он обдумывает, как много можно ей сказать. – Могу предположить, что они слышали о гибели вашего мужа и хотят предложить утешение.

Она пожимает плечами.

– Я редко находила утешение в таких местах.

– Но вы хотите поехать?

– Было бы невежливо отказаться.

Он еще несколько секунд обдумывает это, потом, все-таки, осторожно говорит:

– Старшая Дочь там – женщина по имени Филипа ди Лукаро. Из Родиаса. Она… хитрая женщина.

– Какое значение я могу иметь для нее?

– Понятия не имею, – откровенно отвечает он. – Но я бы на вашем месте все равно был осторожным.

Она кивает.

– Благодарю вас. Можно попросить у вас лодку? Мне сказали, что синьора Виллани тоже туда позвали. Мы можем поехать вместе.

На секунду ему показалось странным, что художника пригласили на остров, но потом Марин кое-что вспомнил.

– Подозреваю, что его пригласили не Дочери Джада.

– Нет? – она удивилась. – Он сказал, что кто-то там попросил его о встрече перед тем, как синьор художник отправится на восток.

«На восток» – означает, конечно, в Ашариас. И это служит отгадкой одной небольшой загадки. Марин всегда радуется, когда раскрывает даже маленькую тайну. Он не хочет ей объяснять, кто это другое лицо и как она попала сюда. Они узнают всё завтра, и это дело художника, а не ее – и не Марина. Он понимает, что все-таки ощущает влияние вина.

– Мы будем рады предложить вам судно, которое доставит вас туда и обратно. И я попрошу это сделать Драго.

– Разве он… разве у него не много дел?

– В городе? Он терпеть не может оставаться на суше, синьора. Он будет рад это сделать.

– Можно мне также взять с собой Даницу Градек? На этот день. Я буду чувствовать себя в большей безопасности, если она поедет со мной.

– Могу это понять, – с чувством соглашается Марин. – Конечно, можно. Это кажется хорошей идеей.

В действительности, это плохая идея.

Здесь, в Дубраве, в их семье, кое-что известно, но они знают недостаточно. Они не единственные умные люди, а быть порядочными людьми при некоторых обстоятельствах является недостатком.

Дверь с улицы открывается, слышны голоса.

– Сейчас мы пойдем ужинать, – говорит Марин. – Стол уже должен быть накрыт. Слуги приносят ужин, как только слышат, что мой отец вернулся домой после променада. Вам нужно сначала подняться наверх?

– Я выгляжу приемлемо? – спрашивает она. Слегка улыбается. Эти слова, этот лукавый взгляд принадлежат женщине из какой-то прошлой жизни. Он полагает, что никогда не узнает ее историю. «Некоторые истории мы так никогда и не узнаем, – думает Марин, – и не расскажем».

– Конечно, – отвечает он.

За ужином он не налегает на вино. Отец (и брат тоже, конечно) наблюдает за ним, и он не хочет, чтобы они решили, будто он пьет, потому что боится.

Как он и ожидал, они разговаривают о корабле в порту. «Серебряная Луна» семьи Храбак (они живут через два дома на восток от них) доставил много купцов из Серессы – это с важным видом сообщает Зарко. Они собираются сразу же отправиться в глубь суши. Говорят, они везут драгоценные камни и изделия ювелиров, но это не точно.

– Значит, они с грузом отправятся прямо в Ашариас? – спрашивает Андрий Дживо.

– Лучший спрос на драгоценности всегда при дворе калифа, – замечает Марин.

Ему это совершенно не интересно, но он также знает, что лучше этого не показывать, и еще он знает, что отец полагается на него, все больше. Ему приходит в голову такая мысль, потому что это утро заставило их подумать о смертности человека и о том, что Андрия Дживо уже нельзя назвать мужчиной в расцвете лет.

Он смотрит на отца, но не слишком пристально и не долго. В расцвете лет или нет, но старший Дживо все еще обладает острой, как клинок, проницательностью. Он сразу увидит, что его рассматривают.

«Однако он уже седой», – думает его младший сын. Хотя у него все еще густая грива волос на голове, твердый голос и звонкий смех. А иногда из супружеской спальни по ночам доносятся звуки, способные смутить взрослых сыновей, живущих в том же доме.

Почти наверняка этим сыновьям пора жениться, начиная со старшего. Марин знает, что так думает мать.

Как только позволяют приличия, Марин встает из-за стола. Он мог бы сослаться на усталость, но он не привык объяснять свои поступки. Он встает и кланяется. Скрипнув четвертой и девятой ступенькой, идет по освещенному лампами коридору с высоким потолком и входит в свою комнату.

Слуги знают его привычки, и Марин им нравится, поэтому расположение слуг всегда помогает в его делах. Горит огонь в очаге, и лампа у кровати, и еще одна, у столика для чтения. На столе рядом с креслом стоит фляга с вином. Однако нет бокала или чаши. Упущение. Он оборачивается, почувствовав дуновение ветерка.

Даница Градек сидит на подоконнике, окно и ставни открыты. За ее спиной видны звезды. Она держит в руке бокал с темно-красным вином.

– Это была не служанка, правда? – спрашивает она. – В доме у семьи Орсат.


Даница не могла бы объяснить, зачем она забралась по наружной стене в его комнату и влезла в слишком легко открывающееся окно. Она уже дважды с тех пор, как они сюда приехали, поднималась, как положено, по главной лестнице (две ступеньки скрипели) в комнату Леоноры. Она служила здесь телохранителем, и ей не надо было передвигаться тайно, даже после наступления темноты.

Однако в этот вечер у нее было странное настроение.

– Что ты делаешь? – раздраженно спросил у нее дед, когда она вышла с черного хода на тихую улицу позади дома. Она огляделась вокруг, чтобы убедиться, что она одна, и полезла на стену.

– Сама не знаю, – вот и все, что она ответила, сначала. А потом прибавила: – Наверное, мне хочется немного побыть наедине с собой, жадек.

– Будь осторожна, детка, и…

Она отгородилась от его присутствия в своих мыслях. Он этого терпеть не мог, и ей самой это тоже не нравилось, но бывали моменты…

Она продолжала подниматься по стене. Знала, какая из комнат принадлежит Марину. Она к этому времени уже знала, кто в какой комнате спит. Она ведь телохранитель этой семьи, и она из Сеньяна.

Ну, она жила на Сеньяне несколько лет. А теперь уже нет. Делает ли человека прожитое на острове время, даже когда он еще ребенок, одним из героев Сеньяна? И еще один законный вопрос: зачем она сейчас это делает – лезет наверх?

Отчасти потому, что у нее такое настроение? Сегодняшнее утро повлияло на нее. Больше, чем следовало? «Но можно ли судить об этом?» – думала Даница.

Прошлой ночью она лежала на койке в комнате, которую ей отвели в той части дома, где жили стражники, и уснула с мыслью о том, что ее могут повесить уже завтра, и таким образом закончить короткую жизнь, лишенную смысла.

Открытые ставни его комнаты удерживали крючки на стене. Она распахнула окно, проскользнула внутрь, уселась на подоконник и стала ждать. Надо будет не забыть поговорить с управляющим дома насчет хороших задвижек и замков на всех окнах и ставнях.

Она увидела вино, которое они оставили для Марина. Ей показалось забавным взять его бокал и налить себе вина. Она подумала, не сесть ли в кресло у очага, но вернулась к окну и снова устроилась на подоконнике.

Долго ждать ей не пришлось. Возможно, она не осталась бы, если бы у нее оказалось слишком много времени, чтобы подумать. Дверь открылась, он вошел, увидел ее. Она отпустила замечание насчет его визитов в дом семьи Орсат. Она слышала, как он утром произнес имя другой сестры. Элена. Нетрудно было догадаться, что он там делал, и что сначала подумал о происходящем в палате Совета.

Но она не собиралась этого говорить. Мысли ее были не слишком ясными. Она надеялась, что он этого не заметил, а потом поняла – она отчасти надеется на то, что он все же заметит, и облегчит ей задачу. Всю задачу. Что кто-нибудь сможет это сделать.


– Я велю принести еще один бокал? – спрашивает Марин, он вовсе не чувствует себя таким спокойным, как можно предположить по его интонации, глядя на ее силуэт в обрамлении окна на фоне ночи.

– Можем пить из одного, – тихо отвечает она. – Так бывает во время рейдов.

– Так это рейд?

Она быстро улыбается.

– Не думаю. – Пауза. – Я больше не с Сеньяна.

Он пристальнее вглядывается в ее лицо. Она не вооружена, не считая, вероятно, спрятанных кинжалов. И без шляпы. Волосы распущены, падают ниже плеч. Это не маленькая аристократка из Батиары. Это исключительно способный боец, сегодня она спасла ему жизнь.

– Я знаю, – говорит он. Он подходит к ней и берет из ее руки бокал. – Должно быть вам трудно. Я буду рад пить с вами из одного бокала, но мне действительно нужно выпить. За ужином мне приходилось сдерживаться.

– Чтобы остальные не видели, как вас встревожило то, что произошло?

Он снова смотрит на нее.

– Да, – подтверждает он.

Он наполняет бокал, выпивает половину и отдает ей вино. Она допивает бокал. Он берет его и опять идет к фляге.

– А вас это встревожило? – спрашивает она.

Он кивает головой. «Нет смысла отрицать», – думает он.

– Вудраг был моим другом, кроме всего прочего.

– Мне очень жаль, – неожиданно говорит она.

Он смотрит на бокал с вином и решает – тоже неожиданно – сбавить темп.

– А вы, – спрашивает он. – Как вы себя чувствуете сегодня вечером?

– Я и сама не очень понимаю, – отвечает Даница Градек. – И не совсем понимаю, зачем пришла сюда. Да еще таким способом.

– Я тоже не понимаю, – говорит Марин.

Она смеется, потом смех обрывается.

– Это окно слишком легко открыть. На всех окнах нужно установить запоры.

– Нам здесь обычно не часто грозит опасность.

Она минуту молчит, потом произносит:

– Этой весной я убила девять человек.

Это снова неожиданно. Он возвращается к окну, подает ей бокал с вином. Она пьет, на этот раз совсем немного. Он спрашивает:

– Раньше вы никогда не убивали?

Она качает головой.

– Конечно, нет. Я была ребенком. И что бы вы ни слышали о Сеньяне, мы не убиваем людей направо и налево. А женщины не пьют кровь.

– Я не слышал, что они пьют кровь. По крайней мере, от умных людей, – он усиленно думает. Они сейчас совсем близко друг от друга. Длинноногая, светловолосая женщина сидит на подоконнике у него в спальне ночью. Он спрашивает:

– Вас это угнетает? Эти смерти?

Она прикусывает губу.

– Может быть. Но дело не в этом. Дело в том, что ни один из них, ни один, не был османом, а я хочу отомстить им. Им, а не серессцам, не своим товарищам по рейду и не какому-то глупому здешнему аристократу.

– Понимаю, – помолчав, говорит он.

– Понимаете? – она гневно смотрит на него. – Понимаете?

Он качает головой.

– Наверное, нет. Пока не понимаю. Но готов попытаться понять.

Тогда она отводит глаза, смотрит на огонь. Затем осторожно ставит бокал рядом с собой. Спрыгивает с подоконника и становится перед ним.

– Попытайтесь позже, – произносит она, почти сердито.

Она закидывает руки ему на шею, притягивает его к себе и медленно целует. У нее мягкие губы. Он не ожидал, что они такие мягкие.

– Попытайся позже, – повторяет она. – Не сейчас.

К этому моменту его руки смыкаются вокруг нее. Он охвачен яростным желанием, жаждет ощутить ее вкус, и эту жажду усиливает то, что он чувствует такую же жажду в ней, в том, как ее пальцы вцепились в его волосы.

– Я желал тебя еще на корабле, – говорит он, на мгновение отстраняясь.

У нее ослепительно голубые глаза.

– Конечно, желал. Таковы мужчины.

– Нет. Ну, да, они такие… Мы такие. Но это было не только потому…

– Перестань болтать, – говорит она. Ее губы снова впиваются в его рот.


И теперь, наконец-то, она признается себе, зачем она здесь.

«Необходимо стараться быть честной перед самой собой», – думает Даница, хотя думать стало очень трудно. Но только во время любовных объятий ей удавалось (иногда) полностью удерживать себя в настоящем – на минуту, на ночь, на час перед рассветом, – а не тонуть в жестокой печали воспоминаний, или не придумывать, как можно отомстить за тот памятный пожар.

Однако она никогда не была с мужчиной, настолько опытным в любви. Понимание приходит само собой. Молодые бойцы Сеньяна, или парни с острова Храк никогда так не… чувствовали ее? И она никогда не лежала в комнате, на кровати, вот так. Ее одежда исчезла, с поразительной легкостью (она не может вспомнить, как снимала ботинки, куда делись кинжалы). Свет огня в очаге и от ламп играет на его теле – и на ее теле. Его волосы приобрели рыжеватый оттенок, и ее тоже, наверное. Она закрывает глаза. Она только здесь, в этой комнате. Сейчас. Она воспринимает это как дар.

– Чем тебя лучше порадовать? Пальцами или ртом? – спрашивает Марин Дживо и прекращает делать то, что он делает. Эта пауза превращается в нечто вроде агонии. Она подозревает, что он это понимает. Уверена, что понимает. Она думает, что могла бы возненавидеть его за это. Она невольно приподнимает бедра, выгибается дугой.

И отвечает, слегка задыхаясь:

– Мне нужно выбирать?

И слышит его смех, а потом его рот снова продолжает делать это, и реакция ее собственного тела изумляет ее. Она слышит, словно издалека, свой голос:

– Если я должна выбирать… То есть, если я…

Она так и не договаривает эту фразу. Смотрит на него, лежа на кровати, его кровати, пока он исследует ее тело, и это все равно, что исследовать саму себя вместе с ним в этот момент. Не в тисках горя или ярости. Сейчас нет.

Даница тянет вниз руку, дергает его за волосы.

– Вверх, – говорит она. – Поднимись вверх, ложись рядом со мной.

А немного позже уже она говорит, смеясь про себя и подозревая, что он слышит смех в ее голосе:

– Пальцами или ртом, что предпочитаешь? Скажешь мне?

– О, Джад! Всей тобой, – отвечает Марин Дживо. – Прошу.

– Жадный?

– Да, – еле выговаривает он. Это скорее стон, и ей это нравится. Он говорит:

– Я решил не… делать различия… между частями твоего тела, Даница Градек.

– Понятно, – отвечает она.

И поднимается над ним. Ложится сверху, полная желания. Она садится на него верхом, принимает его в себя. Время бежит, как бежит всегда, уносит их, как уносит всех людей. Серебряная луна заглядывает в окно, поднимаясь среди звезд. Два человека умерли насильственной смертью сегодня утром. Она не умерла, он не умер. Она в этой комнате этой ночью. Он внутри нее.

Она скачет на нем, поднимаясь и опускаясь, она ощущает жизнь, как биение пульса внутри нее, и он отвечает на ее жажду своей жаждой. Он переворачивает ее, оставаясь в ней, и они друг для друга – огонь, но еще и укрытие, место, где можно спрятаться сегодня ночью. И еще между ними возникает нежность перед тем, как они приходят к завершению и ложатся на постель. Пот блестит на двух телах, и они видят в открытом окне серебряный полумесяц, сияющий над крышами домов Дубравы.


Он почти чувствует, что ему грозит опасность, лежа на своей собственной кровати с головой женщины на своей груди. Не такая опасность, как утром (он в тот момент даже не понял этого, все произошло слишком быстро), но это ощущение реально, и поэтому Марин непривычно колеблется.

– Ты сказала, что я должен только попытаться понять позже. Насчет тех, кого ты убила. Ты помнишь?

– Я помню, – тихо отвечает Даница Градек, не двигая головой. Он подозревает, что глаза ее закрыты.

– Я бы хотел. Понять.

Он слегка шевелится. Ее волосы рассыпались по его телу. Ее аромат окружает его.

– Позже еще не наступило, – говорит она.

Голос у нее тихий, удовлетворенный. Обычно он бы был доволен собой. Получать удовольствие, дарить удовольствие. У него было достаточно встреч с дорогими женщинами, чтобы уметь и то и другое.

Но сегодня ночью он хочет понять нечто такое, что не имеет отношения к занятиям любовью. Или, может быть, для нее имеет. Может быть, поэтому она и забралась сюда – взлет желания и удовлетворение, чтобы заставить что-то на время отступить.

– Ты мне сказала, что была маленькой девочкой в Сеньяне? Ты приехала туда… откуда?

– О, боже. Ты из тех мужчин, кто любит поговорить? После? – ему нравится эта лень в ее голосе.

– Иногда мне хочется знать, где я нахожусь, где находится та, что лежит рядом.

– Это просто. Она лежит рядом с тобой, – она приподнимает голову и прикусывает его сосок. Он морщится, дергает ее за волосы. Она смеется, все так же тихо.

Они молчат. Она нарушает тишину, удивляя его.

– Ты и правда спал со второй сестрой? Ты думал, сегодняшнее нападение связано с ней, да?

– Да, – признается он. – Я совсем не знал Юлию.

– Они сделали это так, чтобы все вокруг об этом узнали.

– Надеюсь, что нет. Не думаю, что окружающие много услышали.

– Может быть, но они точно хотели, чтобы нападение на тебя все видели.

Он размышлял об этом весь день.

– Да.

– Ты думаешь, что ее брат, которого я убила, – это он с ней спал?

Он шокирован, искренне.

– Что? Почему ты?..

Она пожимает плечами, ее голова все еще лежит на его груди. В комнате стало темнее, огонь почти погас, тлеют угольки.

– Они тебя обвиняют, они тебя убивают, а мертвый ты не сможешь отрицать, что был ее любовником. Такую историю расскажут всему свету.

Марин качает головой.

– Это сложнее, чем нужно. Она ждет ребенка от человека, имя которого не хочет назвать, возможно, он ей не ровня. Они не могут устроить свадьбу. И кто-то, очевидно, действительно видел, как я спускался с их стены зимой.

– Из комнаты служанки?

Он вздыхает.

– Мне пришлось так сказать. Ради Элены.

– Да, – говорит она. – Очень галантно. Но служанку теперь уволят.

Об этом он не подумал.

– Если это произойдет, я устрою ее на работу.

– Это произойдет, – говорит Даница Градек. А потом, после очередной паузы: – Хаджуки напали на нас и сожгли деревню. Убили или взяли в плен почти всех. Они убили отца и старшего брата, увели с собой моего маленького брата.

– О, Джад, – произносит Марин.

– Джада там не было.

Ее голос уже перестал быть ленивым.

Он осторожно спрашивает:

– Значит, ты решила убивать османов, ашаритов?

Она кивает головой, не отрывая ее от его груди. Она так ни разу и не взглянула на него.

– Я не слишком в этом преуспела, – говорит она.

Он пытается придумать какой-то ответ, но ее рука скользит по его животу вниз и находит его обмякший член. Она начинает, как будто небрежно, играть с ним, и очень скоро он перестает быть мягким.

– Полагаю, ты хочешь сказать что-то в утешение, – говорит Даница Градек. – Мне не это нужно.

Марин снова предлагает то, что ей, по-видимому, от него нужно сегодня ночью, и при этом сам испытывает такое острое наслаждение, что его это даже пугает; он видит, как она ему отвечает, слушает ее, делит с ней это наслаждение.

Потом он засыпает.

А когда просыпается, ближе к рассвету, он уже один в постели. Она закрыла за собой окно, лампы и очаг потушены.

Когда он позже спускается вниз, так как опять провалился в сон, ее уже нет в доме, и Леоноры Мьюччи тоже.

– Драго пришел за ними вскоре после восхода солнца, – докладывает слуга в столовой. Марин забыл, что вдову доктора позвали на остров Синан, и она попросила у них Даницу в качестве телохранителя.

Он собирался предупредить Даницу насчет Старшей Дочери, о том, что ей никто не доверяет. И упомянуть другую женщину, которую они могут там встретить. Его собственный опыт подсказывал, что полезно заранее иметь как можно больше информации.

Он недоволен собой за то, что не сделал этого. Он думает, не взять ли еще одну из их лодок, чтобы переправиться на остров вслед за ними. Это будет странный поступок, решает он, так как его не приглашали.

Его мысли все время возвращаются к прошлой ночи. В целом, это не удивительно.

Отец во время их встречи утром высказывает новую идею, интересную. Она касается корабля, который только что приплыл, и купцов, направляющихся в Ашариас. Для этого нужны более надежные сведения о планах калифа относительно войны, чем те, которые у них сейчас есть, считает Андрий Дживо. Марин берется узнать все, что сумеет, в городе. Он действительно пытается это сделать, позже, но почти ничего не узнаёт, кроме сплетен и слухов. Еще слишком рано, как говорят все, весна только началась.

Он продолжает беспокоиться о двух женщинах. Даже один раз спускается к гавани и смотрит на остров Синан. Он так близко, что можно разглядеть купол святилища.

Драго там, с ними, напоминает он себе, и есть причины полагать, что Даница Градек позаботится о человеке, которого ее попросили охранять.

Но все-таки он не очень удивился тому, что они узнали потом, и все равно винил себя.

Глава 12

Она часто думала о том, как женщине невероятно трудно идти своим путем в этом мире, и как редко это получается.

Одной из возможностей было выйти замуж за человека, который потом сделает ей одолжение: уйдет на войну и погибнет, оставив дело, собственность и ценности вдове. Вдовы, в зависимости от того, где они живут и к какому семейству принадлежат, могут отвоевать себе немного свободы. Очень часто их вынуждают побыстрее снова выйти замуж, и не по своему выбору.

Нужно иметь везение и проявлять большую решимость.

У нее есть и то и другое – так думала Филипа ди Лукаро весенним утром, ожидая на острове Синан свою гостью. Выбор веры, пути к богу, не обеспечивает возможности управлять своей собственной судьбой. Если ты не аристократка, и не явилась в обитель в сопровождении богатых даров, религиозный путь обрекал тебя на жизнь среди высокомерных наставниц и отчаявшихся женщин. Борьба за мелкие привилегии в замкнутой, полной напряженного труда обители могла порождать ненависть и ярость, более сильную, чем на поле боя, и эти чувства причиняли боль, как незалеченные раны.

Конечно, если ты истово веришь, искренне видишь в себе служанку Джада, которая живет ради того, чтобы утешать больных и страдающих, чтобы молиться по шесть раз в день, сжимая до блеска отполированный руками солнечный диск, если погружена в мысли о боге с рассвета до темноты, когда лежишь одна на узкой лежанке – ну, тем приятнее для тебя. Разные женщины по-разному оценивают, какую жизнь считать приятной.

Филипа ди Лукаро, уже давно Старшая дочь Джада на Синане, царствующая подобно королеве в этом приюте, в гавани Дубравы, не принадлежала к истинно верующим.

У нее были и свобода, и власть. Она состояла в переписке с Советом Двенадцати – и с герцогом Серессы, в частной переписке. Получала письма со всех концов мира джадитов: из Феррьереса, Карша и Англсина, из двора безумного императора в Обравиче, и даже из самой Эспераньи. Она играла роль в этом мире. Она сама выбирала своих любовников. Она выбирала тех, кого хотела видеть убитыми – обычно по поручению Серессы, это обсуждалось в зашифрованных посланиях, но не обязательно.

Она обладала высоко ценимой, почти невозможной для женщины роскошью: независимостью.

Но ее единственной, постоянной неприятностью было то, что приехав в Синан, она обнаружила, что здесь до нее уже поселилась настоящая королева. Больше чем королева – императрица.

Филипа совсем не хотела быть Старшей Дочерью на острове, или даже давать обет богу, но Евдоксия из Сарантия прожила здесь уже почти двадцать пять горьких лет, и была врагом – это невозможно отрицать.

Часто врагов можно убить. Но не эту женщину. Старшая Дочь пыталась.

Филипа живо это помнила. Она два раза пыталась ее отравить в тот год, когда пришла к власти здесь и поняла, что старшая женщина будет ей мешать. Ни один яд не оказал никакого действия, хотя оба они считались безотказными, один убивал медленно, другой очень быстро.

И вскоре после того, как она предприняла вторую попытку, наступило утро в этой комнате, когда императрица-мать из Сарантия (которого больше не существовало) рассказала ей, почему не подействовали яды, а потом сказала еще кое-что.

Оказалось, что при дворе Сарантия в последние бурные, полные страха десятилетия, когда к угрозе со стороны османов-ашаритов прибавилось яростное соперничество в покоях самого дворца, в семье императора, даже у его детей, вошло в привычку принимать малые дозы большинства известных ядов, чтобы выработать защиту от них.

Существовали, конечно, менее известные яды, но императрица сообщила ей еще кое-что в то далекое утро. Сказала, что разослала три копии письма, которые следовало вскрыть после ее смерти. Одно – правителю Дубравы, другое – личным советникам Верховного Патриарха в Родиасе, и третье – еще в одно место, которое она не назвала.

Она показала четвертую копию этого письма Филипе. В нем, аккуратным почерком на тракезийском языке было написано, что если мать-императрица умрет, то виной этому будет яд, которым ее отравила Старшая Дочь в обители, где Евдоксия нашла убежище после великого бедствия.

Далее в нем указывалось, что Филипа ди Лукаро родом не из достойной семьи неподалеку от Родиаса, как она заявила всем, а родилась в Серессе, что она дочь ремесленника, и внедрена сюда Советом Двенадцати длинным, обманным путем, чтобы стать самой важной шпионкой Серессы в Дубраве.

Письма к ней из Серессы, указывалось дальше в письме, идут через Родиас или из другой обители неподалеку от Серессы, и посвящены якобы вопросам веры и управления святилищем. Инструкции от Совета Двенадцати написаны в них проявляющимися чернилами. Ее ответы на них доходят тем же путем.

Каждая подробность, вплоть до изготовления чернил, была точной.

Она запомнила слова, сказанные ей императрицей Евдоксией в то утро (тоже весной):

– Ты просто младенец среди младенцев, если думаешь, что твои мелкие интриги могут хотя бы приблизиться к знаниям Сарантия. Однако когда я умру, ты будешь уничтожена. Оберегай меня изо всех сил.

– Почему? Почему вы меня ненавидите? – вспомнила Филипа свой вопрос и тот ужас, который нахлынул на нее подобно волне, гонимой ветром.

– Не считая того, что ты пыталась меня убить?

Невозможно было найти достойный ответ на этот вопрос тогда, нет его и сейчас.

В то давнее утро императрица-мать улыбнулась. Ее улыбка испугала Филипу с самого начала, эти холодные, полные ярости глаза. Она сказала:

– Я презираю твою мелочность и жадность. За то, что ты убиваешь, потому что можешь это сделать, без необходимости. И потому, что твоя навеки проклятая Сересса не вывела свой флот из гавани, когда Городу Городов, славе бога, позволили пасть.

– Я тут ни при чем! Я тогда была еще совсем ребенком!

– Но теперь ты не ребенок, и ты им служишь, прикрываясь верой. Я вижу тебя насквозь, я очень хорошо тебя понимаю. Береги мою жизнь. Твоя жизнь закончится, когда я умру.

С тех пор прошло так много лет. С того дня ее жизнь связана с жизнью этой непримиримой женщины, скованной неумирающей яростью.

У Филипы ди Лукаро были основания считать, что она сумеет достать это запечатанное письмо из дворца Правителя. Некоторые люди многим ей обязаны, один член Совета очень хочет провести с ней ночь. Если он достанет документ и вручит его ей нераспечатанным, это будет справедливой ценой за ее тело, и она с радостью ее заплатит.

Она даже считала, что сумеет поручить кому-нибудь найти то письмо в Родиасе, с помощью Совета Двенадцати, ведь они – наверняка! – не захотят разоблачения ценного для них человека, а заодно их собственных секретов.

Но когда речь идет о Серессе, ничего нельзя знать наверняка.

Возможно, их интриги кажутся детской игрой той ужасной женщине, которая сидит в комнатах самой Филипы (всегда в этих комнатах – в кресле, в тени, день за днем, год за годом), но они могут с легкостью отречься от нее, уволить ее, разоблачить ее, если сочтут выгодным это сделать.

И есть еще то гнусное третье письмо, а она понятия не имеет, куда оно отправлено.

Она в ловушке, несмотря на всю свою власть, несмотря на легкую и приятную жизнь. И этой жизни придет ужасный конец, когда злобная старуха умрет.

Воистину, нет легких – или надежных – способов для женщины управлять своей собственной судьбой, даже если ей кажется, что она нашла такой способ на острове, в бухте Дубравы.

Тем не менее можно носить в себе ненависть, такую огромную ненависть, что она заполнила обитель и остров.

– По крайней мере, – говорила она не один раз злой старухе у себя в комнате, – мой муж не пустил на ветер империю из-за глупой лени, и мой сын не умер без всякой пользы на городских стенах. Напомните мне, что ашариты сделали с его головой после того, как надели на пику? Признаюсь, я позабыла!

Никакого ответа на издевку. Никогда. Ни разу. Лишь непроницаемая чернота этих глаз.

Этим весенним утром они обе получили известие о том, что их гость прибыл. По-видимому, не гость, а гости. Филипа впервые услышала имя мужчины, когда его ей представили. Конечно, она прочла о нем в письме от Двенадцати. И другая женщина тоже прочла, это входило в их договоренность. Евдоксия молчала, сохраняла жизнь, получала доступ ко всему, к чему хотела. Императрица-мать послала этому человеку приглашение от своего имени по какой-то причине. Она это сделала. Она делала то, что ей хотелось.

Только ни одна из них не ожидала третьего человека, вошедшего вслед за двумя первыми.


Обитель на острове была прекрасна, она стояла на возвышенности, и с нее открывался вид на все стороны. Покрытые садами террасы спускались на юг и на запад, под ними раскинулся виноградник. Они поднялись от причала по дорожке в тени кипарисов. Драго остался снаружи, у входа в комплекс.

– Я буду неподалеку, – сказал он.

Старшая Дочь обители на Синане тоже была красива, с идеальной белой кожей, с высокими скулами. Она приветствовала Леонору Мьюччи и Перо Виллани учтиво, официально, по-царски. «Однако в этой комнате ощущается некий холод», – подумала Даница, которая наблюдала, держась в нескольких шагах позади. Драго сказал, что эта женщина из Родиаса, и на острове уже давно, и…

Мысли ее прервались. Но не потому, что кто-то заговорил.

Она кое-кого увидела. У нее всегда было хорошее зрение.

Драго рассказал ей о старшей женщине, которая живет на острове Синан. Приказ приехать Перо Виллани исходил от нее. По пути сюда, под утренним ветерком, капитан рассказал о матери последнего императора, Валерия XI, который погиб и был обезглавлен и расчленен во время последнего штурма Сарантия. Императрица-мать приехала сюда вскоре после этого. Ее отослал из города сын до начала осады. Последней осады.

Однако она не просто находилась на том же острове. Императрица Евдоксия, как видела Даница, присутствует в этой же комнате.

Она сидела в тени, в алькове, справа от них, в кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Маленькая женщина, лицо трудно разглядеть в полумраке. Но Даница поняла, кто это и где здесь настоящая царственная особа, живущая так далеко от родного ей запада.

– Ты ее видишь?

– Вижу, – ответил жадек. Она чувствовала его волнение. – Детка. Я никогда не ожидал, что…

– Я знаю.

Даница удивила саму себя. Иногда так бывает. Она прошла по плиткам пола, от того места, куда падал солнечный свет с широкой каменной террасы, в тень, подобную теням прошлого.

Она опустилась на колени, сознавая, насколько она мало значит и как мало может быть полезной этой женщине. И сказала, слыша свой охрипший голос:

– Моя госпожа, прошу вас, позвольте мне.

И поцеловала ногу в туфельке сидящей женщины, находящейся так далеко от славы, от блеска, от всего того, что было раньше во всех отношениях более великим, чем все, что теперь знал мир.

– Позволяю, – ответила женщина тонким, ясным голосом. А потом прибавила: – Ты?..

– Называй ее «ваша милость».

– Я – никто, ваша милость. Мое имя Даница Градек, раньше я жила на Сеньяне, теперь на службе в Дубраве.

– На службе?

– У семейства Дживо, в качестве телохранителя, ваша милость.

– А. Ты та, которая приплыла на их корабле.

– Приплыла? Она напала на тот корабль! – это воскликнула Старшая Дочь, красавица. – К нам пришла кровавая убийца из Сеньяна. Как интересно!

– Кровавая убийца? Даница, будь осторожна!

– Но какое я могу иметь значение для нее?

– Не знаю. Но здесь чувствуется злоба.

– Это я вижу. Наверняка не против меня. Не из Родиаса!

– Думаю, это так, детка.

Старая женщина посмотрела на молодую, которая правила здесь, и невозможно было не заметить злобу и здесь тоже. Это утро может пойти совсем не так, как они представляли себе, подумала Даница.

Она отступила назад, потому что и Леонора, и художник по очереди подошли, чтобы повторить приветствие так же, как это сделала она.

– Эта женщина из Сеньяна первой узнала и приветствовала нас, – заметила женщина, которая была императрицей западного мира. – Это стоит отметить.

– Правда? – спросила Филипа ди Лукаро. – Это призыв проявить снисхождение?

– Почему Даница нуждается здесь в снисхождении? – спросила Леонора Мьюччи.

Старшая Дочь на мгновение показалась озадаченной. Возможно, она не ожидала от молодой вдовы такой быстрой реакции, даже вызова.

– В самом деле? Вы не понимаете, что Сеньян делает с Серессой? С Дубравой?

– Хорошо понимаю. Я также вчера находилась в палате Совета, когда она спасла человека, и на корабле, когда она отомстила за гибель моего мужа. Она заслужила благодарность. Правитель тоже так сказал.

– Действительно, сказал. Об этом сообщали. Что вы скажете? – спросил Перо Виллани, глядя на Старшую Дочь.

– Этот вопрос мне задает серессец?

– Да, – ответил художник. – И Верховный Патриарх, которому вы служите, хвалил сеньянцев как верных слуг Джада на нашей границе с ашаритами.

Несколько мгновений тишины.

– Некоторые сеньянцы также пали на стенах Сарантия, – это произнесла старая женщина, которая когда-то была императрицей.

– Все равно, – ответила Филипа ди Лукаро, – они отрицают бога и разрушают веру. Сражаться с ашаритами – это одно, но воровать у…

– Как вы смеете! – воскликнула Даница.

– Ох, детка. Будь осторожна.

– Нет!

– Ты так со мной разговариваешь? – Даница подумала, что теперь эти скулы выглядят еще более острыми. – В этом месте, где я вооружена волей Верховного Патриарха и святостью Джада?

– Так ли это? – спросила Даница. – Вы слышали, что сказал синьор Виллани. Верховный Патриарх, да будет благословен он в свете, защищал и хвалил нас.

– Насколько мы понимаем, – произнесла старая женщина из своего полумрака, – это правда.

В ее голосе слышалось холодное удовольствие.

– И, – прибавила Даница, – многие мужчины Сеньяна действительно погибли в Сарантии. Они послали на восток восемьдесят человек из города с населением несколько сотен душ, и все они погибли за императора и Джада. Был ли там кто-нибудь из вашей семьи, когда умирала любовь к Джаду? Где были солдаты Родиаса, а также корабли и мужчины Серессы? Пели любовные песни на каналах? Делали деньги на торговле с ашаритами в Сорийе? И вы нас клеймите? Называете варварами тех, кто продолжает сражаться и умирать за веру в бога?

– Детка, теперь у тебя есть враг.

– Она с первого момента стала моим врагом. Не знаю, почему. Разве только…

– Что?

– Если только она родом не из Родиаса.

– О, боже. Не говори…

Но она сказала. Потому что, если она права, это объясняет, зачем Леонору вызвали сюда. Не для того, чтобы утешить, а чтобы дать ей инструкции.

Внезапно ей не захотелось проявлять осторожность.

– Может быть, вы вовсе не из Родиаса? – спросила она женщину, которая правила здесь. И услышала позади себя сухой смех старшей женщины, сидевшей когда-то на троне более великого царства.

– Что? Разумеется, я из Родиаса! – воскликнула Филипа ди Лукаро. – Хочешь узнать происхождение моей семьи? Чтобы понять, стоит ли их грабить?

– Уверена, что стоит, – ответила Даница. – Мне много не требуется.

Из полумрака опять донесся смешок.

И неожиданный смех самой Старшей Дочери.

– Полагаю, я это заслужила, – сказала Филипа ди Лукаро. Она улыбнулась. У нее была очень добрая улыбка. – Кажется, я позволила своему горю, вызванному гибелью доктора Мьюччи во время рейда сеньянцев, заставить меня забыть о долге перед гостями. Как бы то ни было, вы все именно гости. Я была бы вам благодарна, если бы мы могли начать сначала и выпить на террасе вина.

– Так действительно было бы лучше, – сказала Леонора.

Даница оглянулась. Старая женщина в кресле ничего не сказала, но ее глаза ждали взгляда Даницы. Она чуть-чуть склонила голову набок. Не более того.

– Ты видела?

– Я видела, жадек.

Послышался скрип кресла по плитам пола. Императрица встала, почти без усилий, хотя в правой руке держала трость. Ею она стукнула в дверь за спинкой ее кресла. Дверь моментально открыла служительница, которая, судя по ее лицу, нервничала.

Мать-императрица посмотрела на Перо Виллани.

– Синьор, следуйте за нами. Мы поговорим наедине.

Приказ. Перо вышел вслед за женщиной. Служительница вышла за ними и закрыла дверь.

Снова наступило короткое молчание. Филипа ди Лукаро опять улыбнулась и сказала:

– Мне действительно надо переговорить с вами, синьора Мьюччи, после того, как мы выпьем по чаше вина, все втроем. Могу я просить вас, чтобы вы потом приказали вашей телохранительнице удалиться, может быть, выйти в сад?

– Нет ничего такого, – сказала Леонора, – чем я бы не могла поделиться с госпарко Градек. Я многим ей обязана.

– Не сомневаюсь в этом, но наши телохранители наверняка не знают всего о нашей жизни.

– Она знает, – ответила Леонора. – Все, что может иметь значение здесь.

Женщина продолжала улыбаться, но Данице показалось, что теперь – с некоторым усилием.

Леонора прибавила:

– Например, она знает, что мы с доктором Мьюччи не были женаты.

Улыбка Старшей Дочери погасла.

– Ей не следовало этого говорить.

– Наверное, не следовало.

– Будь осторожна, Даница.

– Я постараюсь, жадек. Следует ли мне уйти? И спросить потом у Леоноры, что произошло?

– Тебе может грозить опасность снаружи.

– А здесь нет?

– Здесь тоже. Наблюдай за ней.

И, наблюдая, Даница увидела.

У стены рядом с письменным столом стоял тяжелый красивый дубовый шкаф. Его передняя стенка откидывалась, образуя плоскую поверхность. Филипа ди Лукаро сняла с пояса ключ, открыла шкаф, и опустила этот столик. Она достала из шкафа флягу светлого вина и два серебряных кубка – а потом третий, из глубины шкафа.

– Этот будет для тебя, детка. Не пей.

Данице внезапно стало холодно. Ее и раньше посещало чувство опасности, но никогда такой близкой опасности, раньше она не чувствовала, что может здесь умереть. Теперь все изменилось.

Она взглянула на Леонору. Та уже смотрела на нее, нахмурив брови. Хозяйка разливала вино.

Филипа ди Лукаро поставила флягу в шкаф. Снова с улыбкой, она принесла им вино на серебряном подносе. Поставила его на свой письменный стол, и подтолкнула к каждой ее чашу. Третий кубок, тот, что стоял в глубине, действительно предназначался для Даницы.

Даница сняла лук и колчан и положила их на пол. Леонора подошла к столу и взяла свое вино, тоже улыбаясь. Она прошла через комнату к террасе, под которой раскинулись сады и виноградники.

– Наверное, вы видите все корабли, которые приходят и уходят.

Хозяйка подошла к ней.

– Да. В хорошую погоду на террасе приятно находиться. И мы знаем, кто вернулся или прибыл раньше всех остальных. Мне это доставляет удовольствие.

– Полагаю, это должно доставлять удовольствие, – согласилась Леонора.

Они стояли вдвоем, глядя на траву и деревья, море и облака.

Даница протянула руку и взяла ту чашу, которую Филипа ди Лукаро предназначала для себя. Свою она оставила на подносе.

– Ты понимаешь, что она сделала?

– Думаю, да. Яд уже был в чаше, чтобы ей не пришлось его туда класть?

– Должно быть, так и есть. Жестокая женщина. Возможно, ты была права, Даница.

– Что она из Серессы?

– Это дает слишком много…

Филипа ди Лукаро сказала:

– Надеюсь, вы согласитесь принять это в качестве моего извинения, и чтобы вы могли теперь…

Она осеклась, глядя на свой письменный стол.

– Буду рада это сделать, – ответила Даница. – Выпьем за торжество Джада и добродетели? И, конечно, потом я покину вас, чтобы вы поговорили. Я всего лишь телохранитель, – она указала на чашу, которая была предназначена для нее, и осталась на столе.

Улыбка Филипы ди Лукаро исчезла. Однако она была хорошо воспитана, и обладала огромным опытом в таких делах. Она сказала:

– Собственно говоря, сама я никогда не пью вина по утрам. Но я чокнусь с вами чашами и…

– В Сеньяне считается оскорблением не выпить с гостями, если вы сами налили вино.

– Тогда мне повезло, что я не в Сеньяне, не так ли?

Теперь побледнела Леонора. Он легко бледнела и краснела, ее лицо отражало состояние ее души.

– Это правда, – ответила Даница. – Но если вы не выпьете вместе со мной, я буду оскорблена и также сделаю вывод насчет этой чаши.

– Какое мне дело до того, какой вывод…

– Выпейте ее, – сказала Даница. – Она была предназначена для меня. Пейте до дна.

– Не могу представить себе, чтобы я выполняла приказы такого человека, как вы!

– Вот как. Извинение отменяется?

– Я просто не позволяю здесь вести себя так по-варварски.

– Только вам это позволено?

Женщина повернулась к Леоноре:

– Простите меня, ваша служанка недопустимо плохо воспитана. Этого нельзя допускать. Я должна позвать своих стражников, чтобы выпроводить ее отсюда.

– Я так не думаю, – ответила Леонора.

И она поставила свою чашу и взяла ту, что осталась на столе. И вернулась на террасу.

– Драго! Госпар Остая! Вы мне нужны!

Драго находился в пределах слышимости, как и обещал. До них донесся его ответ. Очень надежный человек.

– Синьора? – произнес он, поднимаясь на террасу.

Но они видели, что к ним приближается еще один мужчина, почти бегом. Большой, молодой, широкоплечий.

– Возьмите эту чашу, пожалуйста, госпар. Обращайтесь с ней осторожно. У меня есть основания предполагать, что в ней есть яд. Нам нужно благополучно отвезти ее домой.

– Это переходит все границы! – вскричала Филипа ди Лукаро. Она посмотрела на другого мужчину, входящего из сада. – Юрай, я приказываю тебе это прекратить.

Даница сказала:

– Он умрет, если попытается, Старшая Дочь.

– Что?!

– Если чаша безобидна, мы искренне раскаемся. Если нет, Правитель и Совет будут поставлены в известность.

Леонора по-прежнему держала чашу. Филипа ди Лукаро внезапно бросилась к ней, занося над головой руку, чтобы ударить по чаше.

Ее жизнь закончилась.

Броском кинжала. Того самого кинжала, который убил Вудрага Орсата в палате Совета.

Угол броска был неудобным. Клинок Даницы вонзился в сердце Старшей Дочери, немного сдвинувшись в сторону.

– Ох, детка.

– У меня не было сомнений, жадек.

Мужчина в саду издал вопль без слов. Даница поняла, что у него нет языка. Зато у него был короткий меч у пояса – не совсем обычно для садовника. И теперь этот садовник бежал сюда.

– Назад! – сказала она Леоноре. – Быстро!

В данном случае в этом не было необходимости. Драго Остая, тучный и приземистый, которому гораздо более нравилось находиться в море, чем на земле, тем не менее, действовал чрезвычайно быстро, а ни один морской капитан никуда не выходит без своего собственного клинка.

Он перехватил немого слугу Филипы ди Лукаро на подходе к террасе. Огромный мужчина повернулся к нему лицом, все еще издавая этот высокий, безумный крик. Зазвенели клинки. Даница поворачивалась к своему луку, когда увидела, что все кончено.

Драго действовал умело и дрался без всякого снисхождения. Он ударил противника в коленную чашечку ногой, парируя его удар мечом. Затем, когда тот споткнулся, вонзил ему свой клинок в середину груди. Прямой, короткий выпад меча. Можно назвать его эффективным.

Вопль умолк. Внезапно у террасы стало очень тихо. Они слышали крики чаек у пристани, где стояло их судно. Птицы носились под облаками и ныряли в лучах солнца. Волны сверкали под ветром с запада. Воздух был свежий, мир был яркий, солнце бога поднималось на небо.

– Я уже убила так много людей, жадек!

– Детка, перестань считать.

– Как? – спросила она, с болью.

– Она пыталась убить тебя, Дани.

– Я знаю! Но так много. И ни один из них не был…

– Детка, прекрати.

Они услышали, как позади них открылась дверь. Даница резко обернулась, потянулась за вторым кинжалом. Потом остановилась.

– Давно пора было кому-то ее убить, – сказала императрица-мать Евдоксия, выходя вперед, туда, где на плиты пола падал свет с террасы. – Это сделали вы – что ж, приемлемый вариант.

За ней шел Перо. Он остановился у стола, оперся на него рукой. Он не из тех людей, догадалась Даница, кто прожил жизнь, в которой часто случалось насилие. Он смотрел на Леонору, все еще держащую в руке чашу с отравленным вином.


Он столько раз видел смерть.

Все видели смерть, чума об этом позаботилась, и виселицы, и в Серессе по ночам было опасно.

Но за последние несколько дней он видел, как людей убивают у него на глазах, видел только что убитых. Перо Виллани подумал: «Это уж слишком. Я – художник. Я хочу всего лишь, чтобы мне позволили делать мою работу».

Принимая во внимание беседу, которая только что состоялась по другую сторону двери, это может стать очень трудной задачей.

– Вы направляетесь в Сарантий? – спросила старая женщина, поворачиваясь к нему. Комната была обставлена просто, с узкой кроватью у дальней стены, над которой висел солнечный диск. У молодой служительницы был такой вид, будто ей хотелось оказаться где угодно, только не здесь. Перо, по правде сказать, чувствовал себя так же. Он не поправил императрицу-мать, неправильно назвавшую город. Он сомневался, что она когда-либо называла его иначе.

– Да, ваша милость.

– Вам заказали портрет этого пса? Врага света? Его портрет?

Он был также совершенно уверен, что она никогда не называла калифа другими именами, разве только еще худшими.

Он откашлялся.

– Да. Мне Сересса оказала честь…

– Вы будете писать его с натуры?

– Это возможно, ваша милость. Если я… если он позволит…

– Хорошо. Если да, вы воспользуетесь случаем и убьете его ради нас.

Она произнесла эти слова четко и хладнокровно. Перо Виллани подумал, сколько же неумирающего огня скрыто здесь, в обители, сколько ненависти, ярости.

Он был потрясен. Он пытался придумать, что следует сказать в ответ, что можно сказать.

Она улыбнулась ему, словно хотела ободрить. Ее волосы под пурпурной матерчатой шапочкой были седыми. Порфир, так называли этот цвет на востоке, и носить его имели право только императоры и императрицы. Она носила темно-синий плащ поверх зеленого платья. Лицо у нее было маленькое, морщинистое, широко расставленные глаза оказались голубыми и все еще блестящими.

Она небрежно произнесла:

– Они убьют вас, конечно. Вы станете мучеником в Сарантии, умрете там, где погибло так много людей. В будущем вы станете Святым великомучеником, вас будут почитать, вам будут молиться. Это не тот почет, который вас ждет за то, что вы нарисуете на холсте или на дереве. Это будет почет, окружающий ваше имя с ароматом вечной благодати.

– Моя госпожа, – начал Перо, – я не из тех, кто участвует в насилии или войне. Я…

– Вы бы и близко не подошли к его дворцам, если бы были другим, – она снова улыбнулась. – Нашей цели идеально соответствует то, что вы такой, какой вы есть.

«Нашей цели».

Он открыл рот и закрыл его.

– Вы еще не так стары, чтобы быть глупым, синьор Виллани, – продолжала она. – Мы понимаем, что это может оказаться невозможным. Мы также понимаем, что Сересса обсуждала с вами эту возможность. Мы знаем серессцев. Да, вас обыщут, и за вами будут следить каждый раз, когда вы окажетесь вблизи от ночного пса. Но мы возлагаем на вас это задание, которое любой джадит, верный богу и утраченному городу, должен принять с гордостью. Вы знаете, что там сделали двадцать пять лет назад. Вы знаете, чем был Сарантий целую тысячу лет. Может быть, у вас будет шанс – у скольких людей он был? – отомстить за всю ту боль, за отнятое величие, – она помолчала. – Я прошу вас помолиться в великом святилище Валерия – за меня, за моего мужа и сына, за всех мертвых, – что бы ни произошло, когда вы будете там.

Теперь это уже не святилище. Ашариты превратили его в один из своих храмов. Они снесли алтарь, убрали солнечные диски, те мозаики, которые еще уцелели. Это все знали. И она это знала.

И все равно.

Все равно. Перо опустился на колени перед этой женщиной, чья несгибаемая, нескончаемая гордость и память была упреком для них всех. Он сказал:

– Вы оказали мне большую честь тем, что говорили со мной, просили меня об этом. Я запомню. И… я сделаю все, что смогу.

Он сам себя поразил, произнеся эти слова.

Она снова улыбнулась ему. Эта улыбка не была доброй. Ходили слухи о том, что она приказала евнухам дворцового комплекса удавить двух ее детей, чтобы освободить путь к трону выбранному ею младшему сыну, тому, который взял себе имя Валерий XI и погиб во время последнего наступления войск калифа. Перо с тревогой почувствовал, что он попал в историю, которая не была его собственной.

Снаружи раздался вопль, ужасный, нечленораздельный крик.

– А, – произнесла старая женщина, поднимая голову. – Похоже, кто-то умер. Пойдем, посмотрим. Сегодняшний день становится все интереснее.

Она махнула рукой. Испуганная девушка бросилась вперед и открыла дверь. Они прошли в большую комнату. В саду лежал мертвый мужчина, а на террасе – мертвая женщина.

– Очень хорошо, – сказала императрица-мать Сарантия. – Этому уже давно пора было случиться.


Она умирала на темно-зеленых плитах пола. Она приказала привезти эти плиты из Варены, там большие каменоломни. Если знаешь, где в мире есть самые лучшие вещи, и обладаешь ресурсами, можно окружить себя красотой.

Она услышала, как открылась дверь, шаги, слова старой ведьмы. «Этому уже давно пора было случиться». Она жалела, очень жалела в последние мгновения своей жизни в этом мире, что не убила ее тогда, давно. Но письма – эти ужасные письма – сделали ее бессильной.

Было очень больно. Она раньше не знала, что бывает так больно. Говорят, рожать ребенка иногда бывает очень трудно, но у нее никогда не было ребенка. Она хотела заговорить, но почувствовала, как во рту забулькала кровь. «Вот что значит кинжал в сердце», – подумала она. Убита другой женщиной. Это дополнительная горечь. Именно так! Было так трудно, всегда так трудно для любой женщины пробиться в этом жестоком мире, а теперь…

Яркое утро. Ей показалось, что становится темнее. Стало темно.


Леонора все еще держала чашу. Она была уверена, что в ней налито отравленное вино. Держать ее в руке было страшно. Смерть на губах из серебряной чаши. Она посмотрела на тело женщины, которая правила здесь почти как королева. Плиты террасы были зеленые, некоторые потемнели от крови, почти у самых ног Леоноры. Уже в третий раз кровь рядом с ней, и кто-то мертв. Она была рада, что ее рука не дрожит, ей не хотелось пролить вино.

– С тобой все в порядке? – спросила Даница. Она вышла на террасу.

Леонора кивнула – не доверяла сейчас своему голосу. Как получилось, что в ее жизнь вошла насильственная смерть?

Она увидела, как к ней подходит Драго Остая. Он взял у нее чашу, осторожно.

– Я позабочусь об этом, – сказал он.

Однако он выглядел встревоженным. Они убили важную персону. Даница убила. Вино, яд в нем – это будет иметь значение, когда они будут об этом рассказывать.

Она услышала, как открылась дверь. Императрица-мать вернулась в комнату вместе с Перо. Старая женщина прошла мимо письменного стола. Она посмотрела на них всех, на лежащую мертвую женщину. И сказала:

– Этому уже давно пора было случиться.

Этого Леонора не поняла. Она снова повернулась к Драго.

– Могут сказать, что мы сами положили это в чашу. То, что в вине.

– Не скажут, – возразила Евдоксия, которая когда-то была императрицей Сарантия. Она снова пошла вперед, лишь слегка опираясь на трость. Перо остался сзади. – Сюда пришлют людей, и мы им покажем, где она хранила свои яды во флаконах и в чашах в глубине шкафа, уже налитые туда, в ожидании.

– Почему? Почему вы это сделаете?

Это спросила Даница, которая, казалось Леоноре, не может не противоречить и не бросать вызов, даже после того, как она опустилась на колени и поцеловала туфлю этой женщины.

Евдоксия мрачно ответила:

– Потому что она нас тоже пыталась отравить, много лет назад. Ей это не удалось. Как видите, – холодная улыбка. – Мы с ней после этого достигли взаимопонимания.

– Она была не из Родиаса, правда? – спросила Леонора.

– Конечно, нет. Из Серессы, родилась и выросла там. И осторожно внедрена сюда.

– В качестве их шпионки? – спросил Драго Остая. Леонора услышала в его голосе надежду. Если Старшая Дочь была шпионкой, тогда ее убийство могут посчитать допустимым.

Старая женщина снова улыбнулась.

– Мы подождем, пока Правитель пришлет нам кого-нибудь подходящего. А пока нужно заняться другим вопросом.

– Каким именно? – опять спросила Даница.

– Кто станет ее преемницей на посту Старшей Дочери. Ею должна стать вдова доктора, вы согласны?

– Что? – ахнула Леонора. И уставилась на нее.

– У меня нет желания… и почему… почему бы они согласились назначить меня? Должно быть, есть многие, кто… Нет! Это противоречит здравому смыслу!

Императрица продолжала улыбаться. Леонора видела, что у стоящего за ней Перо потрясенный вид.

Евдоксия из Сарантия сказала:

– Здравый смысл станет всем очевидным после того, как мы исполним свою роль и предложим это Дочерям Джада и Дубраве, синьора Мьюччи. И разве у вас нет веских причин не возвращаться в Серессу? Или в Милазию? Мы читали письма, присланные Советом Двенадцати, где говорится об их пассажирах на борту «Благословенной Игнации». В том числе и то, что написано невидимыми чернилами.

– Она вам позволила это сделать? – удивилась Даница.

– У нее не было выбора.

Молчание.

– Они ее примут? – спросила, наконец, Даница. Голос ее звучал задумчиво.

Императрица продолжала улыбаться, но в этот раз с искренней веселостью.

– Вы думаете, что мы не сумеем справиться с богобоязненными женщинами на острове в гавани Дубравы?

Даница покачала головой.

– Уверена, что сумеете, ваша милость. Вы сумеете справиться с Дубравой и Серессой, с нами, с этой мертвой женщиной. Со всеми.

– Со всеми, кроме османов в Сарантии. Но мы еще не умерли, и наши молитвы могут быть услышаны, чудеса случаются, по милости Джада.

Леонора подумала, что Евдоксия выглядит неукротимой и внушает страх. И то, что она только что сказала – правда. Леонора не вернулась бы на запад. Для нее нет дома за узким морем. Есть ли для нее дом на этом острове? Она не знает, но…

– Мне не обязательно становиться Старшей Дочерью, – неуверенно говорит она. – Я могу просто…

– Нет, обязательно, – возражает Евдоксия. – Они охотно согласятся с этим решением, те Двенадцать в Серессе. Мы должны представить им дело именно так, иначе они будут настаивать на вашем возвращении, чтобы использовать вас.

«Чтобы использовать». Леонора сдалась. В конце концов, это оказалось не так уж трудно.

Она, правда, сочла необходимым сказать:

– Я не ощущаю в себе истинного призвания служить Джаду. Как и большого желания жить среди одних женщин.

Императрица-мать запрокинула голову и громко рассмеялась.

– А вы думаете, что у той женщины это всё было? – наконец, спросила она. – Принимая во внимание людей, убитых по ее приказу этим немым в саду? Вы будете лучше для здешних женщин, гораздо лучше, чем была она. И это то место, где вы, может быть – может быть! – сумеете сами управлять своей жизнью.

Леонора взглянула на нее.

– Вы мне в этом поможете?

– Поможем, но по своим собственным причинам. Не надо заблуждаться насчет нас.

Леонора пристально смотрела на нее. Она почувствовала, как ее сердце начинает биться медленнее. Люди тебе помогают, или чинят препятствия, или идут рядом с тобой какое-то время, но это твоя собственная жизнь.

– Не буду, – пообещала она.


Первой мыслью Перо, когда он подошел и остановился позади старой женщины, было:

– Не может быть, чтобы она это спланировала! – а затем он подумал: – Она более опытна, чем даже герцог и Совет Двенадцати.

Потом, глядя на Леонору, стоящую на террасе в солнечных лучах, слыша ее разговор с императрицей, он подумал: «Она для меня потеряна».

Она никогда не принадлежала ему, размышлял он позже, возвращаясь обратно в Дубраву по неспокойному морю на маленьком кораблике, прыгающем по волнам. Ветер дул им в спину, солнце стояло над головой. Он молчал; Даница Градек рядом с ним тоже молчала.

Леонора осталась на острове.

«Жизни мужчин и женщин, – думал Перо Виллани, – устроены не так, чтобы дать нам то, чего мы желаем». Он где-то читал об этом.

Когда они приближались к причалу, он увидел поджидавшую их высокую фигуру. Марин Дживо спустился вниз, в гавань.

– О, Джад, благодарю тебя! – лихорадочно пробормотал Драго Остая.

Перо понял. Кому-то придется пойти к Правителю и членам Совета, чтобы начать объяснять то, что только что произошло. Марин гораздо лучше подходил для этого, чем любой из них.

Перо взглянул на Даницу, сидящую на скамье перед парусом. Она смотрела на Марина, пока они подходили к причалу, волосы ее развевались, лицо оставалось почти бесстрастным.

Почти. Он увидел на нем нечто неожиданное. Он все-таки был художником, его учили изучать лица, искать в них душу. Его отец научил его кое-чему до того, как умер слишком рано и оставил сына самостоятельно прокладывать свой путь в жизни.


После событий того утра на острове Синан произошло много других событий. Ошибочно думать, что драматические события происходят постоянно и непрерывно, даже в неспокойные времена. Чаще всего в жизни человека или государства бывают затишья и лакуны. Возникает видимость стабильности, порядка, иллюзия спокойствия – а потом обстоятельства могут быстро измениться.

Вино, привезенное с острова, отдали пользующемуся доверием алхимику. Один из главных советников Правителя, человек прагматичный, сначала дал небольшое количество этого вина маленькой собачке. В течение дня с животным ничего не происходило, но на следующее утро у собаки начались конвульсии, и она погибла.

Потом, на следующий день, алхимик установил, что в вино в самом деле было добавлено смертоносное вещество. Он определил, что это медленно действующий яд, хотя смерть собаки уже доказала это, и к тому времени на остров Синан уже отплыли лодки и вернулись с другими флаконами и чашами для вина. У алхимика появилось много работы. Вскоре его выводы получили дальнейшее подтверждение.

Некоторые из безвременных смертей в Дубраве, до этого считавшиеся следствием внезапной трагической болезни, теперь предстали в другом свете.

Также выяснилось, что Старшая Дочь обители Синана не была родом из знатного семейства в окрестностях Родиаса. Она много лет была шпионкой Серессы: основным источником информации республики (и виновницей некоторых смертей) в Дубраве.

Эта новость отнюдь не вызвала радости у Совета Правителя и у купцов города.

Сам Правитель заметил, что они всегда знали о присутствии в их городе шпионов Серессы, как и в других местах, ведь и сама Дубрава добывала информацию всеми доступными ей средствами. Но его слова не слишком погасили возмущение в палате Совета. Многие искренне негодовали, что священную должность так подло использовали. Это свидетельствовало о безбожии, даже о ереси. Кроме резкого письма, отправленного в Совет Двенадцати, еще одно ушло к Верховному Патриарху, а третье – к императору Родольфо в Обравич, с кратким описанием события.

Мир должен был узнать о вероломстве серессцев, а положение некоторых адресатов позволяло им не просто выразить порицание. Любые торговые санкции против Царицы Моря могли только помочь купцам Дубравы.

По более насущному вопросу верховный священнослужитель Дубравы встречался с Правителем и его самыми доверенными советниками. Он вышел после этой встречи и объявил, что поддерживает идею о том, чтобы новой Старшей Дочерью на острове Синан стала женщина, которую никто не ожидал увидеть преемницей погибшей. Она очень молода, но ее ранг и происхождение из достаточно знатной семьи (и на этот раз это легко подтвердить) оправдывают это назначение.

Овдовевшая Леонора Мьюччи из Милазии, только что надевшая траур после ужасной гибели мужа, выразила готовность остаться на острове и своим служением лично искупить зло, причиненное ее предшественницей.

Подразумевалось, что почетная гостья приюта, императрица Сарантия Евдоксия, великодушно выразила готовность оказать ей поддержку и быть наставницей новой Старшей Дочери в первые месяцы или даже годы (если будет на то милость Джада).

Также подразумевалось в Дубраве, что Леонора Мьюччи может сообщать новости Серессе, учитывая происхождение ее мужа, но поскольку все об этом знают, то в этом нет ничего предосудительного. Всегда лучше знать, чем не знать.

Что касается домашних дел, то было задумано одно рутинное для торгового и коммерческого города предприятие: широко известное семейство купцов Дживо, которое в последнее время оказалось в центре многих драматических событий, теперь решило отправить небольшой отряд с товарами (предположительно, ювелирными изделиями и обработанными тканями) вместе с купцами из Серессы, направляющимися на восток, в Ашариас.

Как всегда весной, ходили слухи о войне, но все считали, что военная кампания османов будет проходить – как обычно – севернее обычной дороги купцов в великий город, и в любом случае, османы нуждаются в честных купцах с западными товарами.

Отряд Дживо должен возглавить младший сын, Марин, вместе со слугами, животными и четырьмя телохранителями. Одной из последних стала эта вызывающая беспокойство женщина из Сеньяна. Все были рады, что она покинет город. Если повезет, она может никогда не вернуться назад. Вместе с караваном купцов, теперь уже довольно большим, также отправлялся художник из Серессы, некий Виллани, – по слухам, его нанял сам великий калиф, чтобы художник написал портрет правителя османов.

Если это правда, то Виллани уже сделал свое состояние, заявляли в Дубраве за весенним вином. Если он умеет рисовать, говорили одни. Если он уцелеет, замечали другие.


Мир – это шахматная доска, как когда-то объявил поэт из Эспераньи, в своих прославленных строчках, много столетий назад. Фигуры двигают другие, они сами собой не управляют. Их ставят друг против друга, или рядом. Они союзники или враги, более высокого или более низкого ранга. Они умирают или выживают. Один игрок выигрывает, и затем на доске начинается другая партия.

Даже в этом случае, взлет и падение судеб империй, царств, республик, враждующих верований, сердечные страдания мужчин и женщин, их потери, любовь, неумирающая ярость, восторг и удивление, боль, рождение и смерть – все это для них живая реальность, а не просто образы в поэме, каким бы талантливым ни был поэт.

Мертвые (за невероятно редкими исключениями) уходят от нас. Их хоронят с почестями, сжигают, бросают в море, оставляют на виселицах или в поле на поживу зверям или стервятникам. Нужно стоять очень далеко или смотреть очень холодными глазами, чтобы созерцать все это бурлящее движение, это страдание, волнение, только как на фигуры на доске, которые двигают во время игры.

Филипа ди Лукаро была одной из тех, кого похоронили, как положено, с должными обрядами до погребения и свечами после, на маленьком кладбище рядом с обителью на Синане, откуда видны виноградник и море. На этом настояла женщина, которая сменила ее здесь. Тело мертвого слуги мертвой женщины, немого Юрая, вернули его родным, которые приплыли за ним в рыбацкой лодке с каменистого побережья на севере от Дубравы.

Никто не знает, что они с ним сделали.

Часть третья

Глава 13

Были демоны, которые стремились забрать человеческую душу во тьму. Были призраки и духи, часто замышлявшие зло. Мертвые не всегда лежат спокойно в могилах.

Верующие всех религий знали эти истины. Рискованно ходить по сельским тропам в сумерках, а когда наступает ночь, с лунами или без лун, безумие находиться вне дома. Можно погибнуть, свалиться в канаву, потеряв из виду дорогу.

Человек проживает жизнь в тесной близости от внезапного конца. Из-за этого он так страстно молится. Ему необходима помощь, под солнцем, под лунами, под звездами, – и хоть какое-то основание надеяться на то, что может прийти потом.

Смех тоже необходим, и люди смеются, несмотря на близость ужасной опасности – или благодаря ей. Простые удовольствия. Музыка и танец, вино, эль, кости и карты. Конец жатвы, вкус ягод на кусте, вереница пчел из улья, полного меда. Тепло и игра ночью в постели, или на соломе в амбаре. Товарищество. Иногда любовь.

Тем не менее в любое время года есть основания для страха, в любом месте, где мужчины и женщины пытаются устроить свою жизнь и сохранить ее.

Осенью приходит боязнь смертоносной зимы. Если выпадает слишком много дождей, если выдается неурожайный год, или урожай слишком скудный, некоторым суждено умереть в следующие месяцы, это так же верно, как и то, что слабое зимнее солнце взойдет, чтобы увидеть, как это случится.

Если налетают бури и разбивают рыбацкие лодки у причала в щепки, или топят их под вспышки молний в бушующем море, в прибрежных деревнях начинается голод. Если нельзя собрать достаточно дров, нарубить их и сложить в поленницы (и защитить от посягательств), люди погибают от холода на севере.

Если по глубокому снегу являются с воем отощавшие волки и режут скот, чтобы самим спастись от смерти, люди тоже умирают. Болезни находят мужчин и женщин (и всегда детей), ослабевших от недоедания. У голодающих матерей нет молока для новорожденных.

Разбойники спускаются с гор или выходят из густых, темных лесов. Городские стены могут защитить от всех, кроме самых сильных из них, но как защищать ферму, одинокий домик, хижину угольщика? Серебряная луна и голубая луна поднимаются на небо и заходят, а огонь пожирает дома и уносит жизни. Звезды медленно кружатся над снегами.

Даже летом есть свои ужасы. Если пираты или корсары, совершавшие набеги из Мажрити даже на гавани Аммуза, захватывают долгожданные караваны с зерном, люди в городах голодают.

Стены, как часто говорили, не могут спасти от голода.

В то самое лето солнце на юге способно было убить, пересыхали реки и озера, сгорали побуревшие пастбища и склоны гор, на которых в жару паслись стада овец и коз.

Летом появляется чума (так бывало много раз) на кораблях купцов или вместе с путешественниками, пришедшими из глубины суши. Богатые бегут из своих городов. Болезнь опустошает целые деревни, трупы лежат непогребенными под солнцем. Белые флаги у межевых камней отмечают те селения, куда нельзя заходить.

Лето тоже может стать голодным временем до уборки следующего урожая, если запасы прошлогоднего зерна (даже там, где правители проявили предусмотрительность) истощились и амбары почти опустели. Весь мир знает истории о том, как дети умирали и были съедены, о неосторожных путешественниках, убитых во сне ради удовлетворения той же потребности.

Тебя могут ограбить и лишить всего имущества в любое время года. Твою деревню могут сжечь, превратить в пепел, уничтожить навечно, предать забвению. Твоих детей могут угнать в рабство, продать на галеры джадитов или ашаритов. Все корабли, независимо от религии, нуждаются в гребцах, прикованных к скамьям цепями, испражняющихся прямо на своем месте. Вонь галер слышна с другого берега моря, если оттуда дует ветер. Человек гребет, пока не умирает, и его тело выбрасывают в море.

А весна? Славное весеннее время, когда земля возрождается, ее пашут и засевают, когда возвращаются полевые цветы самых разных оттенков, а бледно-зеленые листики появляются на деревьях, когда желание поднимается в тебе, подобно сокам деревьев, и надежда, которую люди каким-то чудом сохранили глубоко в себе в холодные месяцы и долгие ночи, стремится опять появиться на свет… весна, увы, – это сезон войны.

* * *

Это поразительное письмо, решил герцог Серессы. Как слова видимые, так и написанные невидимыми чернилами между строчками.

Совет Двенадцати этим утром был очень взволнован. Неудивительно. Герцог поражался тому, каким спокойным сам выглядел. Прошлой ночью, после чтения этого письма, он спал крепко. И все же ни одна новость в нем не была хорошей, а некоторые внушали глубокую тревогу. Не слишком ли он охладел к делам государства? Разве он не должен тревожиться так же, как другие?

Он снова надел очки. Он держал в руке оригинал письма из Дубравы. Для остальных сделали копии.

Герцог очень хорошо помнил Леонору Валери после той поздней ночи в этой палате. Это было не так уж давно. Якопо Мьюччи присутствовал здесь вместе с ней, он был участником их хитроумно разработанного плана. Теперь Мьюччи мертв. Об этом женщина открыто рассказывала в письме.

Невидимыми чернилами, проявившимися после смачивания страниц соком лимонов, она писала: «Весьма сожалею, но нет никаких сомнений в том, что теперь в Дубраве узнают – и сообщат об этом другим – о действиях здесь предыдущей Старшей Дочери… и о ее контактах».

Даже в потайном тексте она проявила осторожность. Не написала прямо «о ее контактах с Серессой». Это говорило о зрелости, превосходящей даже ту, которая уже была заметна в ней в этой палате. Герцог напомнил себе, что собирался узнать больше о ее семье.

Он прочел еще раз:

«По-видимому, она собиралась организовать смерть женщины из Сеньяна на острове, но эти намерения были раскрыты, что привело ее к гибели. Дубрава получила в свое распоряжение вещества, позволяющие предположить, что в прошлом с другими людьми расправлялись тем же способом. Доверенный слуга Старшей Дочери – да упокоится он с миром – приложил руку к таким безвременным кончинам на острове. Он также умер».

Коротко говоря, подумал герцог, мир вскоре узнает, кем была Филипа ди Лукаро, и какую роль играла Сересса в многолетнем обмане, осуществлявшемся в священной обители.

Верховный Патриарх наверняка напишет им, и выскажется в очень грозном тоне. Он любил грозить. Потребуются деньги, и очень большие, чтобы его гнев остыл. Хорошо хоть то, что деньги способны так на него повлиять.

Чей-то кулак громко ударил по столу, где-то в середине ряда сидящих за столом. Пронзительный голос Лоренцо Арнести, раздавшийся вслед за этим, заставил стихнуть разговоры.

– Совершенно ясно, – рявкнул он, – что эта Лукаро не годилась на такую должность. Ошибкой было назначить ее туда!

Ее назначил туда герцог. Его отстраненность исчезла. Арнести всегда выводил его из этого состояния. Он снял очки, протер линзы, выигрывая время, и принял решение о необходимых сейчас действиях.

Произнес тихо, но так, что все услышали:

– Вы ведете себя, как сын осла и содержательницы борделя, синьор Арнести. Вы нас ставите в неловкое положение. Напомните мне, почему вам разрешено находиться в этой комнате?

Шокирующее заявление. Но ему доставило удовольствие его сделать. После этих слов воцарилось испуганное, напряженное молчание. Советники теперь похожи на скульптурный фриз вокруг стола, подумал герцог.

У него были более обширные планы, учитывая развернувшуюся в последнее время борьбу за должность. Арнести побагровел, разъяренный настолько, что лишился дара речи. В кои-то веки. Герцогу очень понравилась его собственная фраза. Он никогда еще не применял подобного оскорбления. Если бы они были моложе, наверное, последовал бы вызов на дуэль.

– Синьора ди Лукаро достойно служила нам много лет, – произнес герцог. – С того времени, когда еще никто из присутствующих, кроме меня, не заседал в этом Совете. Она поставляла регулярно точные сведения из надежных источников, даже от советников Правителя. Она разбиралась с теми людьми, с которыми нам нужно было разобраться, и делала это без шума. Еще какой-нибудь глупец в этой комнате желает опорочить ее теперь, когда она умерла?

Никто не изъявил такого желания. Они опускали глаза, откашливались, скрипели стульями. Один сделал знак солнечного диска.

Только Арнести заговорил снова, когда обрел голос.

– Вы смертельно оскорбили меня, господин герцог! Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно!

– Беру, – тут же ответил герцог. (Кое-что сделать слишком легко.)

Арнести открыл рот и закрыл его. Он и в самом деле глупец. Слишком откровенно амбициозный, открыто неосторожный, сплошные позы и угрозы. Он мог бы купить себе некоторое количество голосов на любых выборах, но у него есть враги, и их у него появится еще больше до начала выборов, если герцог позаботится об этом.

– Что будет дальше? – Это спросил Амадео Франи, сидящий слева.

Франи был уравновешенным, лишенным чувства юмора человеком. Его младший сын, который слишком явно отдавал предпочтение мальчикам, получил назначение в Дубраву с благословения и при поддержке герцога. С тех пор Амадео Франи поддерживал его во всех вопросах.

– Это будет стоить денег, – произнес герцог Риччи. Он улыбнулся, чтобы снять эту вечную напряженность, дать им понять, что он уже все продумал. Совету необходима уверенность в такие моменты. Им хотелось, чтобы моря были совершенно безопасными, порты открытыми, прибыль постоянной. Все остальное имело второстепенное значение для большинства из этих людей. А герцог старался видеть более широкий мир и загадывать дальше вперед.

Он устал заниматься этим. В лагуне есть остров, маленькая церковь, он видел сад…

– Мы заплатим Дубраве некую сумму, – продолжал он, – и пошлем подарок в их главное святилище, новые окна, или что-то в этом роде. Возможно, какую-нибудь реликвию одного из великомучеников. Они нам обязаны выплатить компенсацию за гибель доктора на их корабле. Можно с ними договориться. Нам также придется загладить вину перед Патриархом за то, что использовали священную должность в собственных целях.

– Мы загладим вину деньгами? – Франи не улыбался.

– Ну, он может потребовать, чтобы одного из нас повесили.

– Что?!

– Или нам придется вместе совершить паломничество. Проползти на коленях до Родиаса.

– Господин герцог!..

Никакого чувства юмора у этого человека. Герцог Риччи сдержался, чтобы не поморщиться.

– Я шучу, всего лишь шучу, синьор Франи. Это будут деньги, вместе с письмом, полным раскаяния. Я в этом уверен.

Амадео Франи побледнел. Это должно было показаться ему забавным. Франи сглотнул. Кивнул.

– А Обравич? Император?

Остальные предоставляли Франи задавать вопросы. Интересно.

– Он не имеет значения. Он нам еще должен вернуть займы. И ему понадобятся новые займы. Он тоже пришлет письмо, но подождет, чтобы посмотреть, что предпримет Патриарх. Они будут наслаждаться нашим смущением. Мы могли бы послать ему еще одни часы, – герцог увидел, как его главный секретарь сделал у себя пометку.

Франи опять кивнул. Ему бы следовало обладать большим воображением, подумал герцог, и тогда из него мог бы даже получиться компетентный преемник. Но у него нет воображения, он им не станет.

– А женщина, которая нам пишет? Синьора Мьюччи, как считает Дубрава?

– Кажется, синьора Валери самостоятельно решила эту проблему, – ответил герцог. – По-видимому, нам с ней повезло.

– Они позволят ей стать Старшей Дочерью?

– Вы читали письмо. Они уже позволили. Полагаю, тут сыграла роль императрица.

– Вот как. Да, да. Императрица, – было понятно, что Франи понятия не имеет, что это значит. Он сказал: – Эта женщина не сможет делать для нас то, что делала та, другая.

– Нет, конечно.

– Тогда мы могли бы подумать о возможности внедрить в Дубраву еще кого-нибудь.

Герцог Риччи ободряюще улыбнулся. У Франи иногда бывают моменты просветления.

– Давайте так и сделаем, – предложил он.

* * *

Перед тем, как отправиться из Серессы на свой пост в Обравиче, в качестве посланника ко двору императора, Орсо Фалери, разумеется, просматривал подборку писем, присланных его предшественником.

Он также по прибытии туда проконсультировался с теми, кто служил в резиденции для серессцев, а они (по крайней мере, двое из них) были проницательнее обычных слуг. В их обязанности входило как помогать ему, так и следить за ним. Сересса никому не доверяла, в том числе и своим посланникам.

Перед выездом из дома он также два раза совещался во дворце герцога с тем самым предшественником, Гвибальдо Пиккати.

К несчастью, между семьями Фалери и Пиккати, в равной степени уважаемыми, существовала кровная вражда, начавшаяся после одной ночи в прославленном борделе. Один из Фалери слишком забавно пошутил насчет сомнительного происхождения одного из присутствующих в той же комнате Пиккати, высказав предположение, что отцом молодого человека был художник, которого подрядили написать портрет его матери. Это иногда случалось, и имелось (увы) некоторое сходство.

Несмотря на то, что случилось это пятьдесят лет назад, инцидент имел долговременные последствия, в том числе вооруженные столкновения. Это сделало встречу вернувшегося и отъезжающего послов менее дружественной и полезной, чем она могла бы быть. Откровенно говоря, такое случалось и без кровной вражды: успешные действия нового посланника могли плохо отразиться на предыдущем, которому не удалось добиться такого большого успеха.

Сам Пиккати добился весьма скромных успехов, ведь он провел в Обравиче всего одну холодную, мокрую зиму, а весна ввела в игру новый набор факторов, как алхимик (Фалери счел эту мысль забавной) добавляет новые компоненты в попытке сотворить золото либо изобрести эликсир бессмертия (или хотя бы средство от подагры).

Обравич тревожился о своих оборонительных сооружениях в Саврадии. Они каждый день ожидали известия о том, что османы в этом году снова выступили в поход к большой крепости Воберг, ключевой в этой части Саврадии, которую все еще удерживали сторонники веры в Джада.

И суровая правда заключалась в том, что эта крепость служила воротами в Обравич.

Нельзя с уверенностью сказать, как далеко могут простираться амбиции Великого Калифа Гурчу. Неужели калиф действительно представляет себе, как здесь зазвонят колокола ашаритов, призывая верующих на молитву? Как святилища Джада превратят (как это произошло в золотом Сарантии) в нечестивые храмы Ашара?

До сих пор расстояние было их союзником. И дожди. Дожди – вот что им было нужно каждую весну. Не здесь, а на севере и на юге, где кавалерия и пехота Ашара – в том числе, наводящие ужас джанни – и большие орудия, которые солдаты везли с собой, двигались через Саврадию к землям детей Джада.

Разумеется, положение Серессы было несколько двусмысленным: она охотно торговала с Ашариасом. Серессцы гарантировали безопасность османских грузов в Сересском море. Город в лагуне оставался на плаву (так писали поэты) благодаря приливам и отливам в торговле.

И все-таки правители Серессы не хотели, чтобы «звезднорожденные» продвинулись слишком далеко в эту сторону. Силы необходимо было уравновесить. Если бы только калиф удовольствовался той империей, которой уже владел, торговлей и богатством. Своими роскошными дворцами и садами, и (как все говорили) томной красотой своих женщин.

Во всем этом было так много составляющих. Конфликт сулил опасность, смерть, горе – и открывал возможности. Император Родольфо нуждался в деньгах. Срочно. Крепости, уже подвергавшиеся осаде, требовали ремонта. Сересса, через своего достопочтенного посла, уважаемого синьора Фалери, с удовольствием предоставила дополнительные займы на самых выгодных условиях – в знак солидарности. Как сказал Фалери – в поддержку дела защиты веры джадитов и в знак уважения к мужеству храбрых солдат императора.

Он также укреплял свое положение во дворце обычными щедрыми взятками. Но не канцлеру: Савко был неподкупен, как много лет подтверждали один за другим менявшиеся послы. Этот человек питал личную неприязнь к Серессе, такое сложилось мнение. Никто не смог узнать почему.

Но были другие, к которым прислушивался император, гораздо менее щепетильные. Щедрость серессцев за зиму проложила путь к нескольким из таких людей.

В то же время, этот двор, конечно, работал на Фалери. Забавный получался танец. Девушка с желтыми волосами, Вейт, которая приходила к нему в первые вечера после приезда, стала регулярно навещать его после наступления темноты. Со временем она заставила его изменить мнение по поводу превосходства куртизанок Серессы. Она использовала определенные приемы, с которыми Фалери раньше не сталкивался, и пока еще не исчерпала ни своих уловок, ни своего воображения.

Он не пускал ее в ту комнату на главном уровне, где он работал. По ночам, когда он разрешал ей остаться (зимой это случалось чаще), он заставлял слуг дежурить у двери в эту комнату на тот случай, если он уснет, а она подойдет – по чистой случайности, разумеется, – к письменному столу, на котором лежат документы. Гаурио, его личный слуга, дежурил часть ночи. Потом его сменяли другие слуги дома. Письма Фалери были написаны двойным шифром, она бы ничего не узнала, но ему не хотелось, чтобы Совету Двенадцати доложили, будто он неосторожно обращается с документами, отупев от похоти, или что-то в этом роде.

Вейт действительно уходила от него в ночь визитов, оставляя его полностью удовлетворенным. Некоторые женщины, можно сказать, понимают мужчину.

Все это делалось намеренно, и Фалери это понимал. Все, кто с ним подружился здесь, хотели больше узнать о нем, о Серессе. Она действовала тонко, когда они беседовали в постели. Умная женщина. Достойная Серессы, решил он.

Собственно говоря, они мало разговаривали после любовных объятий. Он часто был обессилен, а иногда его мучили боли.

Он постепенно стал получать удовольствие от этого непрерывного танца намерений, скрытых под поверхностью, несмотря на то, что по-прежнему тосковал по дому. Оставшаяся там любовница больше ему не принадлежала, как и многое другое.

Такая вероятность всегда существовала. У него появлялись мысли насчет того, что он мог бы предпринять, чтобы вернуть ее по возвращении. Это зависело от возможности получить кресло в Совете Двенадцати. Аннализе это очень понравилось бы, может быть, даже больше, чем его жене и дочерям. Его дочери оставались незамужними, хотя уже давно было пора выдать их замуж. Его жена выбрала такую тактику, какую мог бы выбрать военный командир во время войны. Она ясно дала понять, что надеется на его избрание в Совет, что уравняло бы положение супругов.

Короче говоря, многое зависело от его способности убедить этот двор и его абсурдно непостоянного монарха, что пиратов Сеньяна действительно необходимо уничтожить, раз и навсегда.

* * *

В ту весну канцлеру Священной империи джадитов было о чем подумать. Он всегда выполнял массу всевозможных задач, но бывали времена года хуже остальных, и сейчас как раз наступило такое время.

Им нужно было занять дополнительно деньги у банков Серессы на ремонт большой крепости Воберг и на снабжение и выплату жалования тамошнему гарнизону. Несомненно, гарнизону необходимо заплатить. Они были главными защитниками самых богатых земель императора. Воберг становился основной мишенью для османов уже на протяжении трех военных кампаний. Каким бы мощным он ни был, войска невозможно оставить без продуктов и без денег, и это в ожидании нового наступления.

Существовала также проблема огромного долга Серессе.

Он просил помощи у Феррьереса, напоминая (снова), что весь мир джадитов окажется под угрозой, если Воберг и его окрестности падут под натиском османов. Молодой амбициозный король Феррьереса слал письма, в которых выражал согласие и подбадривал, но не присылал денег, и уж тем более солдат.

Мир джадитов разобщен и полон недоверия больше, чем когда-либо, мрачно думал канцлер. И в самом деле, если осада Сарантия двадцать пять лет назад не смогла их объединить, что может сделать это сегодня?

Верховный Патриарх тоже прислал ободряющее письмо, и, когда закончилась зима, отправил пятьдесят своих личных гвардейцев по морю и по суше в Воберг. Не слишком многочисленный отряд, но пятьдесят добрых воинов будут полезны в крепости. Канцлер от имени императора послал благодарность и просьбу помолиться.

Однако они нуждались в солдатах. Еще больше они нуждались в дождях. Им нужно, чтобы небеса потемнели и разверзлись, и пропитали водой дороги Саврадии. Им нужно, чтобы святой Джад залил водой армии неверных с небес. Чтобы холодная вода хлюпала в их сапогах, капала в их палатки по ночам, вызывала болезни, замедляла их движение по густой грязи, и – прежде всего – не позволила их ужасным орудиям добраться до Воберга вовремя.

Всегда все решает время, расстояние, скорость.

Крепость – врата в центральные земли императора – стояла на самом дальнем рубеже, на самом конце боевых рубежей армии ашаритов. Османы были вынуждены отложить дату похода, чтобы их кони подкормились и набрались сил в конце зимы, а для этого надо было дать им время попастись на молодой траве. Потом им нужно добраться по суше и переправиться через реки (благодарение богу за реки), преодолеть очень большое расстояние, добывая пропитание для очень большой армии (и коней). А затем организовать осаду у мощных стен Воберга (но мощных только в том случае, если их отремонтируют) и взять его в тесное кольцо, осыпая градом ядер из пушек… и еще оставить себе время на возвращение домой.

Они не могли зимовать в северной Саврадии, пока не овладели ею. Это было божьим благословением для императора. До сих пор их это спасало. Невозможно прокормить и организовать кров для такого количества коней и сорока тысяч человек зимой на землях к югу от Воберга, когда начинаются сильные холода и дует северный ветер.

Расстояние и время перевешивают на чашах весов войны.

И дождь. Во всех святилищах Обравича молились о дожде, и письмо Верховного Патриарха обещало, что он сам и его церковная община будут делать это каждое утро и каждый вечер. Дождь, благой, спасительный, необходимый дождь. Судьба империй зависела от весенних дождей.

Это может заставить человека почувствовать, как считал канцлер Савко, что его планы имеют очень мало значения. Это нехорошее направление мыслей. Он отгонял такие мысли, когда они появлялись. Нужно подготовиться (и как можно лучше!) к весне с нежарким солнцем и сухими дорогами – и с массивными пушками Ашариаса, неумолимо грохочущими на север, чтобы разносить стены крепости с треском, подобным грому, рожденному не на небесах.

Нельзя надеяться лишь на бога. Джаду нужно, чтобы ты сам действовал. Так гласит учение. Добрые люди должны делать то, что могут, год за годом. Савко считал себя добрым человеком, только жестко ограниченным в средствах.

Взятый у Серессы зимой кредит имел – как всегда – дополнительные условия. Деньги снова нужно будет просить у них в следующем году. Они могут отказать, если заподозрят императора в неблагодарности. Нельзя этого допустить.

Савко нуждался – он всегда нуждался – в оружии, рычагах, в любом инструменте, который можно использовать против серессцев. У него были там агенты, и у них были агенты здесь, и он шпионил за их послом, разумеется. Эта женщина, Вейт, была исключительно умелой; они ее и прежде использовали. Нынешний посланник, купец Фалери, оказался не таким некомпетентным, каким они его сначала считали, и выглядел опытным в таких делах.

Фалери, например, проявлял осторожность, и не допускал девушку в свою рабочую комнату. Она, в свою очередь, старалась сделать вид, будто ей ничто не доставляет большего удовольствия, как только проводить всю ночь в его спальне. Посол держал ее возле себя в темноте, а на тот случай, если он уснет, а она выскользнет и спустится вниз в тишине дома, его бумаги охраняли слуги.

И, конечно, один из этих слуг был их человеком. Не представляло особого труда для умелого человека зайти в кабинет три ночи назад, отпереть сундук и быстро скопировать зашифрованные письма Фалери его Совету.

Их человек в тот же день переправил копии в замок.

И они не помогли. Совсем. Не дали никакого оружия, никакого инструмента. В них не нашли никакого смысла. Их не сумели прочесть.

Император собрал в этом замке лучших ученых мира джадитов. Савко немедленно засадил многих из этих алхимиков и математиков за работу над документами. И самые лучшие мыслители их мира не смогли понять ничего, совсем ничего в новейшем шифре Серессы.

Это сводило с ума. Можно было думать, – можно было наивно надеяться! – что колоссальные затраты на устройство и на оплату труда этих жалких личностей, которые стекались ко двору Родольфо и уверяли его, что они и только они одни сумеют осуществить его давнюю мечту об алхимической трансмутации, – ну, можно было думать, что они сумеют взломать дипломатический шифр.

Но нет. От них, считал Савко – хоть и поделился этой мыслью только со своим молодым любовником и самым доверенным советником, – нет никакого толка. Они – шуты, паразиты. Он отчаянно нуждался в средстве защиты от требований серессцев, которые он наверняка скоро услышит, а он так и не получил этого средства.

А потом, сегодня рано утром, в апартаменты канцлера в замке пришли плохие новости. Тело человека по имени Фрицхоф, одного из слуг в резиденции серессцев, нашли у реки и опознали. Его вынесло течением на отмель ниже Большого моста.

При обычных обстоятельствах такая мелочь не заслужила бы внимания имперского канцлера. Смерть человека из обслуги? Они слишком часто убивают друг друга, по слишком многим причинам. Но этот Фрицхоф был их человеком в том доме, он много лет получал жалованье от канцлера. (Савко не мог точно вспомнить, сколько лет, где-то у него это было записано.)

Фрицхоф бы тем самым слугой, который прислал скопированные письма посла. А две ночи спустя погиб. Савко понятия не имел, как Орсо Фалери узнал, что этот человек был шпионом, но… он узнал, и поступил соответственно. Никаких публичных обвинений, дипломатического протеста, никакого танца из жалоб и отрицаний. Труп в реке.

Длинный кинжал или короткий меч, доложил Ханс. Так сказал стражник, который пришел туда после того, как дети сообщили о трупе на песчаной отмели. Обычно трупы именно там и находили – их выносило к изгибу реки на подходе к Мосту императрицы.

Савко заскрипел зубами. Выругался, что редко делал. Конечно, он ничего не мог поделать. Серессцы избегали публичных скандалов по поводу шпионажа, и он никак не мог – он понимал, что они действовали осторожно – обвинить их в этой смерти. А даже если бы и мог, это было бы ошибкой. Это не стоило дипломатической войны, а она бы началась, если бы он сделал безрассудное заявление. Его поймали на том, что он внедрил шпиона, и человек из-за этого погиб.

Ему кое-что пришло в голову. Он вызвал Витрувия в свой кабинет. Его юный любовник из Карша обладал многими талантами. На этот раз Савко не нуждался в его услугах убийцы, но следовало предотвратить возможность еще одной смерти. Теперь опасность, возможно, грозит той женщине, Вейт. Если нет, – ну, лишение ночных удовольствий для Орсо Фалери может стать необъявленным наказанием. Он послал Витрувия отозвать женщину и удалить ее из Обравича.

Но затем ему в голову внезапно пришла еще одна, более удачная мысль. Это можно осуществить. Он способен быть умным, хитрым, изобретательным. Канцлер улыбнулся в первый раз за день.

Он позвал помощника и попросил привести к нему одного из придворных художников. И указал, что это должен быть тот человек, который провожал нынешнего сересского посланника к императору.


Фалери был уверен, что эта женщина еще и шпионка, с той первой ночи, когда она явилась к нему. Это не означало, что ее надо убить, ничего столь вульгарного.

Нет, наверняка достаточно зарезать слугу, отправив его ночью с выдуманным поручением. Он знал, что ящик с документами в рабочем кабинете открывали, и знал, кто это сделал. Он доверял Гаурио, а Гаурио доложил ему, кто сменил его на посту у кабинета в ту ночь.

Немного удивляло то, что имперский шпион не знал очень простого трюка с оставленной на сундуке ниточкой, которая рвалась, или смещалась, если ящик открывали. И еще на слое пыли на письменном столе остался след, на том месте, куда ставили свечу.

Бумаги положили обратно в сундук. Это означало, что люди канцлера ничего не смогут обнаружить. Скопированные зашифрованные документы не могут ни сказать правду, ни солгать, если сам шифр является обманом, а настоящий метод – письмо потайными чернилами между строк.

«Сересса, – подумал Орсо Фалери, – далеко обогнала все остальные страны в этих делах». Эта мысль доставила ему определенное удовольствие. Убийство слуги не доставило удовольствия, но и не огорчило его. Властям необходимо обмениваться посланиями.

Он был совершенно уверен, что канцлер Савко (не глупец, следует это отметить) на время спрячет от него женщину. Жаль, иногда приходится страдать ради выполнения долга. В этом и заключается служба, не так ли?

Он надеялся, что ей вскоре разрешать вернуться. Он подал прошение о возвращении домой по окончании первого года службы. Если Джад будет милостив – и герцог Риччи, – прошение могут удовлетворить. А когда он вернется в город на каналах, могут произойти и другие хорошие вещи.

Однажды в теплый день он стоял в кабинете у окна, глядя на реку Обравича, когда вошел Гаурио с письмом из дворца. Фалери с интересом распечатал его. Потом он тяжело сел на ближайший сундук. И снова посмотрел на документ, который пришел вместе с письмом канцлера.

Это был рисунок, набросок. На нем он был изображен лежащим на большой кровати. Он был без одежды. Его запястья и лодыжки были привязаны к столбикам кровати. Рот открыт, можно предположить, что он кричит от наслаждения или от боли. Он был изображен лежащим на боку. Виден был его восставший член. У кровати стояла женщина, тоже раздетая, и любой, кто знал Вейт, узнал бы ее. Она держала короткий кнут с тремя хвостами. В задний проход Фалери был вставлен вызывающий смущение аксессуар – овощ. Он помнил ту ночь.

Он глубоко вздохнул. Несколько секунд ушло на то, чтобы успокоиться и подумать. Затем он послал Гаурио наверх, приготовить свой придворный костюм. Он пойдет в замок, сказал он. Да, немедленно. Его только что пригласили на вечер к канцлеру Савко.

По дороге туда, шагая с эскортом вверх, прочь от реки (его мысли прояснялись при ходьбе, а ему это было необходимо), Орсо Фалери кое-что осознал. Он не был ни смущен, ни испуган. Он был зол. И кто-то сейчас ему заплатит за это – в конце концов, он представитель республики Сересса.


Канцлеру Священной империи джадитов потребовалось очень мало времени, чтобы понять, то он допустил в этом деле большую ошибку.

Он слишком огорчился из-за того, что им не удалось разгадать шифр. И он даже через полгода продолжал считать этого купца-посланника неопытным человеком.

И то и другое было ошибкой.

Они находились в его личных внутренних покоях. Всех остальных он отпустил, даже Ханса, а Витрувий находился в другом месте, занимался девушкой.

– Я, – резко говорил Орсо Фалери, – назначен на должность посла при этом дворе всего на один год, возможно, на два. В какое бы неловкое положение я не попал из-за этой вульгарной выходки, пострадаю я один.

– Да? – произнес Савко. Он тянул время, внимательно наблюдал, но уже забеспокоился. Его собеседник был спокоен, точно подбирал слова, вовсе не выглядел потрясенным. Он думал, что все произойдет не так. Фалери проявлял сдержанный гнев, а не ярость. Он отказался от вина, нетерпеливо тряхнув головой, потом отказался присесть. В руке он держал конверт, в котором ему отправили рисунок. Он подождал, пока Ханс с поклоном вышел. Глядя на этого человека сейчас, Савко чувствовал уколы тревоги, его охватило дурное предчувствие, что эта встреча не доставит ему удовольствия.

– Вы, напротив, являетесь канцлером Священной империи джадитов. У вас огромные обязательства перед всем миром.

– По милости Джада и императора, это правда.

– Ваше поведение отражается на благосостоянии этого двора и императора Родольфо.

– Я всегда старался действовать, исходя из этого.

– Что вы говорите? Это относится и к тем минутам, когда вы проникаете в мальчика из Карша, или когда он проникает в вас? И в какой позиции вы бы предпочли быть нарисованным, канцлер? Можно изобразить ту или другую, конечно. Или и ту и другую! Не обязательно делать один рисунок. А у нас в Серессе есть очень талантливые художники, как вам известно.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите. И нахожу оскорбительным, посол, что…

Фалери удивленно поднял брови.

– Оскорбительным? Уверен, что это так. Вы будете еще более оскорблены, когда увидите это произведение искусства, уверяю вас.

– Вы готовы испортить дипломатические отношения из-за такой…

Фалери покачал головой.

– Сомневаюсь, что это произойдет. Я уверен, что это испортит вашу карьеру и позабавит граждан других стран. В Серессе также трудятся и лучшие печатники в мире. А наши корабли путешествуют по всему миру, как вы тоже знаете. Канцлер, любое унижение, которое это письмо заставит меня претерпеть, – он поднял конверт вверх, – скоро всеми будет забыто. Но ваше, боюсь, закончится сокрушительным падением.

Савко с трудом сглотнул. Он сделал ошибку. Действовал чересчур безрассудно. Предположил, что его вкусы и привычки не столь известны, как это, очевидно, было в действительности. Да, немногие при дворе знали о его наклонностях в постели, несмотря на наличие жены и сына, живущих в самом большом из его поместий на севере. Он был далеко не один такой. Но, по-видимому, в Серессе тоже об этом знали, во всех подробностях.

И император не смог бы игнорировать это разоблачение, если бы оно получило широкую известность, и в числе прочих о нем узнал – о, Джад! – Верховный Патриарх, у которого на это… свои взгляды.

Проклиная себя, стараясь скрыть свой ужас (это умение он, по крайней мере, в себе воспитал), Савко пробормотал:

– Но, мой дорогой, вы неправильно поняли! Нет-нет-нет. Тот рисунок, который вам послали, нашли в студии одного непристойного художника из… Феррьереса, пьяницы и глупца, семья которого всегда ненавидела Серессу! Вы ведь понимаете, что у нас здесь есть несколько подобных ему? Император, он приглашает людей ко двору и…

Фалери ничего не ответил.

Савко снова выругался про себя. И продолжал:

– Этому человеку уже приказали покинуть Обравич под страхом наказания кнутом! – тут он неудачно выразился, мрачно подумал он. – Мы нашли всего один такой рисунок. Мне пришлось послать его вам, чтобы больше никто и никогда не увидел такое скандальное, клеветническое изображение!

– Его можно было бы сжечь.

– Да, да. Но я подумал, что лучше… лучше, чтобы вы об этом узнали.

– Почему?

Будь проклят этот человек!

– Ну, эти девушки, эти женщины, которые могут нам повстречаться… Нельзя ждать, что они ничего не расскажут о своих встречах, или расскажут… э, правду, если заговорят.

– Неужели?

– Да! Да, синьор Фалери! Увы всем нам.

– Увы некоторым из нас. Эта девушка, ее убьют, я полагаю.

Это кошмар, ужас! Савко захотелось выпить. Он ответил:

– Или убьют, или нагонят на нее такой страх, которого она никогда не ожидала. Как и на того… э, художника.

– Лучше смерть. Сересса будет рада заняться ими обоими.

– Нет, нет! – воскликнул Савко, слишком энергично замахав руками. – Вы наш гость. Это оскорбление, нанесенное послу. Наш долг заниматься подобными делами.

– И вы это сделаете?

– Я вас только что в этом заверил, – произнес Савко со всем достоинством, какое сумел изобразить.

После долгой паузы Орсо Фалери пожал плечами.

– В таком случае, возможно, сересским художникам незачем будет подсказывать, как изображать важных лиц в Обравиче.

Савко положил ладони на свой письменный стол. И с удовольствием увидел, что они не дрожат. Он ведь канцлер Священной империи джадитов. Он тихо произнес:

– Так, честно говоря, было бы лучше всего, посол. Потому что вы ошибаетесь. Это стало бы большим оскорблением для императора. Оскорбить канцлера, прослужившего ему столько лет? Даже не пытайтесь вообразить, что могло быть иначе, синьор.

И в первый раз Савко с облегчением увидел в глазах собеседника неуверенность.

– Возможно ли, – спросил Орсо Фалери, – двум мужчинам, обладающим опытом в решении мировых проблем, прийти к пониманию в таком вопросе, как этот, не привлекая в это дело посторонних?

– Полагаю, это возможно, – торжественно ответил канцлер Савко. – Художники непредсказуемы даже в самое лучшее время.

– Слишком богатое воображение, как я обнаружил.

– Крайне богатое.

– Отсутствие дисциплины?

– Хорошее высказывание, синьор. Они также недостаточно понимают, какую рябь и круги по воде их действия могут вызвать в огромном мире.

– Элегантная фраза, канцлер. Если я могу так выразиться.

Савко наклонил голову.

Посол Серессы подошел к очагу, в котором горел жаркий огонь. Он бросил к него конверт и рисунок, ранее присланный ему. Оба наблюдали, как они горят.

– Совершенно правильный поступок, – с одобрением произнес Савко, когда бумаги догорели.

Фалери, стоя у камина, посмотрел на него.

– С вашего позволения, я удалюсь. Я предпочитаю после наступления темноты не находиться вне дома, – серессец двинулся к выходу.

– Подождите, синьор.

Фалери остановился у двери.

Сидящий за своим письменным столом Савко спросил:

– Страны и империи джадитов не должны так поступать друг с другом, правда? – сейчас он шел на риск.

– Согласен, – ответил Фалери. – И я говорю это от имени Серессы. Сожалею, что в этом возникла необходимость. Не мы это начали, – он бросил взгляд на огонь. – Мы ведь это сожгли? Оставили в прошлом?

Савко набрал в грудь воздуха.

– Другие вещи горят, синьор, когда османы приходят на наши земли, – вот оно!

Фалери задумчиво кивнул.

– Неверные – жестокие выродки. Сересса надеется, что наш щедрый кредит поможет императору Родольфо защитить его земли.

«Его земли». Разумеется.

Савко сохранил бесстрастное выражение лица.

– Сересса уже оказала нам большую помощь через своих банкиров. Вы передадите нашу благодарность Совету Двенадцати?

– Конечно. И Сересса будет надеяться на поддержку императора в одном вопросе, который касается наших целей и наших потребностей. Я подниму этот вопрос, если мне будет позволено, во время моего следующего визита ко двору императора.

Савко знал, что это за цели и потребности. На восточном побережье Сересского моря стоял обнесенный стенами город, хранящий верность императору. Его жители делали даже больше – они обороняли земли и население империи совершенно безвозмездно. Они нападали на ашаритов на суше и на море, на своих маленьких кораблях. А также, иногда, не на ашаритов.

– Потребности наших двоюродных братьев и дорогих единоверцев из Серессы император всегда принимает близко к сердцу.

– И мы за это благодарны. – Фалери снова повернулся к двери.

– Вы не останетесь выпить чашу вина?

– Вино, – ответил Орсо Фалери, – лучше в резиденции серессцев.

Он открыл дверь и вышел, прикрыв ее за собой.

– Будь они все прокляты! – произнес Савко, достойный канцлер его величества императора Родольфо. – Будь они прокляты, и да утонут они в моче своих каналов.

Не самое элегантное выражение, но произнесенное с необычной для него горячностью.

Он сел за письменный стол. Обхватил голову руками. И сидел так долгое время, изо всех сил стараясь успокоиться. Чтобы думать, нужно быть спокойным. Многое теперь зависело от его способности думать, а он сегодня уже сделал ошибку.

Он понял одну вещь, которую ему нужно сделать. Возможно, это не поможет, но был шанс, что поможет, а он был готов замерзать среди демонов во тьме, только бы не позволить Серессе диктовать Обравичу, как поступать с городом, который хранит ему верность.

Он взял перо и написал необходимые приказы.

Покончив с этим, он снова задумался, на этот раз над вопросами, близкими к его собственным делам. К тому моменту, когда раздался ожидаемый стук в дверь и вошел Ханс, канцлер был готов.

– Секретарь, поговорим о Витрувии.

– Мой господин?

– Он не болтлив? Витрувий?

– Болтлив, господин?

– Личные дела, касающиеся его, он держит в тайне от других? От тех, кто… не все понимает в происходящих здесь событиях?

Ханс был исключительно умным человеком. Он вполне готов подняться выше должности секретаря, даже такой высокой должности, как эта (выше уже нет). Он слегка покраснел, отметил канцлер. Понимание и реакция у большинства людей предшествуют высказыванию. Наблюдательный человек может их увидеть.

Секретарь сказал, подбирая слова (что говорило само за себя):

– Конечно, он очень молод, мой господин. Он… он очень гордится своей… своей ролью в канцелярии. Тем, что посвящен во многие… глубоко личные дела.

«Своей ролью». «Глубоко личные дела».

Теперь Савко был очень спокоен.

– И, возможно, он мог захотеть, чтобы другие узнали о его значении?

– Он молод, – повторил Ханс.

– Это ты сказал.

– Могу ли я… будет ли мне позволено узнать, что такого сказал посол, что вызвало озабоченность, мой господин?

«Осторожно», – подумал канцлер. И ответил:

– Сересса, по-видимому, в курсе тех событий, связанных с нашей канцелярией, о которых им было бы лучше не знать.

– Понимаю. – Ханс откашлялся. – И они знают о них от самого Витрувия?

– Не могу утверждать с уверенностью. Если бы я был уверен… – он вздохнул. – Это имело бы тяжелые последствия.

Тяжелые. «В самом деле тяжелые», – подумал Савко. Тяжелая могильная плита. Черви, пожирающие красивое лицо, гибкое тело.

– Возможно, – сказал секретарь, – я мог бы разъяснить ему серьезность всех обстоятельств, связанных с делами канцлера? Огромную важность абсолютной сдержанности?

Но, слушая его, Савко принял решение. По правде говоря, он осознал, что уже принял его, когда посол еще находился в этой комнате. Его охватила глубокая печаль, подобная зимней стуже. Бремя должности и жизни.

– Ханс, – сказал он, – учитывая все обстоятельства, было бы лучше, чтобы ни Витрувия, ни эту женщину, Вейт, больше не увидели в Обравиче.

– Конечно, мой господин, – ответил секретарь, его лицо и голос не выдавали его чувств.

Он такой красивый мальчик, Витрувий. Светловолосый, белокожий. Умный и всегда готовый рассмеяться. И нежный, такой нежный. Сладкий.

Савко прибавил:

– Собственно говоря, так как мы готовимся к войне, было бы лучше всего для империи, чтобы их обоих больше нигде не видели.

На этот раз Ханс побледнел. «Он имеет на это право», – подумал Савко. Но ему было неприятно это видеть. Осуждение без слов.

– Нигде. Да. Понимаю, – ответил секретарь. В его голосе не было осуждения. Для этого он был слишком хорошо воспитан. – Я об этом позабочусь.

– Спасибо, – сказал канцлер. Он махнул в сторону темноты за окном. – Уже поздно. Прости, что задержал тебя. Можешь идти. Увидимся утром. Возьми это, пожалуйста, Ханс. Прикажи переписать и отослать, – он вручил ему приказы, которые только что написал, приказы для Сеньяна.

После ухода Ханса канцлер какое-то время сидел в одиночестве. В комнате было тепло, горел огонь. Он подумал, не налить ли бокал вина. «В резиденции вино лучше», сказал этот проклятый посол. Наверное, это правда. Докладывали, что он привез красные вина из Кандарии. Их достать трудно, даже при дворе, только через Серессу.

Он встал, все-таки налил вина, разбавил его водой, как обычно. Он – канцлер, ему необходимо быть предусмотрительным во всем. При этой мысли его опять охватила печаль. Красивый мальчик, правда, и такой многообещающий. Как все иногда неудачно складывается. «Мы можем горевать о столь многом в какой-то один момент», – подумал Савко.

Он отпил вина. Он думал о Сеньяне, о тех приказах, которые он только что отдал секретарю, чтобы их отправили далеко на юг. Пираты подчинятся этим приказам. Он это знал. Они отличаются страстной, агрессивной преданностью – императору, богу. И имперскому канцлеру Савко, действующему от имени их обоих.

И подчинившись, они станут страшно уязвимыми, разумеется. «Но, – сказал себе Савко, – это необходимо». Это его способ защитить их от требований, которые через пару дней пришлют сюда из Серессы. Республика дала императору деньги, в которых он нуждался. И им потребуются еще деньги. Если ты кому-то задолжал, у тебя потребуют погасить долг, тем или иным способом.

Сересса хочет, чтобы Сеньян был уничтожен. И хотя Родольфо не пожелает этого позволить, будет горячо возражать против этого (так же горячо, как и против всего, что не относится к алхимии), наверное, долг его канцлера объяснить ему, что город пиратов, пусть даже отважных и преданных, нельзя положить на чашу весов, если на другой лежит Воберг, падения которого никак нельзя допустить.

Возможно, он сумеет выиграть некоторое время для Сеньяна этим письмом, которое он только что написал. Или погубит очень много героев из этого города. Это можно сделать – убить людей письмом, написанным в комнате дворца, переписанным и отправленным через горы, реки и долины.

Он поднялся по каменной лестнице в свою спальню, слуга освещал ему путь. У него есть красивый дом в городе, внизу, – у него несколько домов, загородных поместий, его хорошо награждают за службу. Но он почти всегда ночует в замке. Так лучше всего. Сложные задачи империи невозможно решать только в светлое время суток.

Ему принесли ужин. Он прочел послания за другим письменным столом, пока ел, прислушиваясь к ветру. Ночь была ясной, светили звезды, потом взошла голубая луна.

Он подошел к окну и выглянул наружу. Посмотрел вниз на реку, на россыпь ночных огоньков Обравича. Он помолился о дожде в Саврадии. Дождь и дождь. Выпил второй бокал разбавленного вина. Третьего наливать не стал. Ему было так грустно, словно сейчас осень, начало зимы, а не сладкое время весны.

«Сладкое» – сейчас это слово вызывало тяжелые чувства.

Он лег в кровать, но еще не успел уснуть, а огонь почти погас, когда раздался стук в дверь и вошел слуга. Он принес светильник и два письма, одно с печатью, второе просто сложенное. Сложенная записка пришла из башни, где разместили гостей императора. Ее он открыл первой.

Аккуратным почерком один из недавно прибывших алхимиков, из киндатов, объяснял, что письма серессца не расшифровали, так как в них не было, фактически, никакого шифра.

Он проанализировал слова, которые писал этот человек, и не нашел никакой системы. Он считает, что серессец использовал видимость шифра, чтобы замаскировать настоящую тайнопись, вероятнее всего, – это слова, написанные невидимыми чернилами между строчками письма. Только если бы они получили подлинник документа, к нему можно было бы применить различные методы воздействия, которые проявили бы скрытую запись. И скромно подписал письмо, выразив свое почтение.

«Это почти наверняка правда», – думал Савко, сидя на кровати в полотняной ночной сорочке и колпаке. Это исследование идеально все объясняло. Он вздохнул с облегчением. Письмо не могло сразу помочь ему, но оно кое-что объясняло, а знать всегда полезно. Знания – это звонкая монета.

Он вскрыл второе письмо, с печатью, от их посла с юга, из самой Дубравы. Посмотрел на дату, он всегда так делал. Курьеры спешили – очевидно, послание считали важным. И к тому же его доставили ночью.

Он прочел письмо. Оно действительно оказалось важным. Это был подарок.

Он сидел в комнате, освещенной лампой, и представлял себе сменяющих друг друга гонцов, доставивших его сюда, при утреннем свете, в сумерках и ночью, на лодке вдоль побережья, затем верхом на коне через горные перевалы в этот дворец, в его спальню наверху. А перечитывая письмо, он понял, теперь у него есть оружие против Серессы. Потому что Джад иногда проявляет милосердие к своим трудолюбивым, обремененным заботами детям.

Они очень плохо поступили, эти серессцы. Фальшивая Старшая Дочь Джада, засланная в Дубраву. Нечестивость, убийства. Убийства! Ее связь с республикой Сересса до сих пор оставалась тайной. Она умерла, попытавшись – сообщалось в письме – убить женщину из Сеньяна, гостью в священной обители.

Сеньян и Сересса. «Опять», – подумал Савко.

Существуют ли у мира свои планы, или их придумывают люди? Пытаются ли они внести смысл в произвольные события, стремясь приблизиться к мудрости бога? Это глупость, тщеславие? Или даже ересь?

Он отпустил слугу с лампой. Снова лег, размышляя. Он понял, что эти новости, это оружие, может означать, что не было никакой необходимости посылать только что написанные им приказы в Сеньян. Возможно, теперь им не понадобится эта дополнительная защита от Серессы: идея, что они героически сражаются за императора, который не может покинуть их, пока они это делают.

Он обдумал это, глядя на мелькающие в догорающих углях камина искры. И решил, что учитывая все обстоятельства, он не станет отзывать свои приказы.

Крепости Воберг пригодится подкрепление из Сеньяна, если им удастся туда добраться. Путь туда долгий, опасный, но их считают свирепыми и искусными воинами, не так ли? Разве не такие слова всегда говорили о сеньянцах?

«Ты маневрируешь, стараясь добиться равновесия, подобно акробату», – думал канцлер. Совершаешь хитрые, умные поступки; делаешь ошибки. Люди живут, процветают, страдают, умирают из-за тебя, или наперекор тебе. Веру в Джада, а также империю и ее границы, нужно защищать самыми лучшими способами, какие ты сможешь изобрести. В конце ты отправишься к богу, понесешь ему отчет о своей жизни, и он будет судить тебя.

Глава 14

В начале весны на пастбищах вокруг Ашариаса шли дожди. Это хорошо. Выросла новая трава. Коней, отощавших, как всегда после зимы, отпустили свободно пастись и набирать силу для грядущей кампании.

Дождь в тех местах и в то время был необходим. Позже, когда они тронутся в путь, он станет ненужным. Он станет разрушительным, гибельным для их цели. Ка’иды армий калифа совещались друг с другом (ворчливо) и с людьми, отвечающими за здоровье коней. Хотелось выступить в путь, как только будет возможно, но не слишком рано, иначе боевые кони выбьются из сил или даже падут, когда начнется долгий, утомительный поход по пересеченной местности к крепости джадитов.

Тем не менее они туда пойдут. Это при дворе знали.

Беспокойные, мятежные племена на востоке в этом году вели себя тихо. Некоторые спорили с великим визирем (чтобы он донес их слова до калифа), что сейчас самое лучшее время, чтобы атаковать восток и окончательно покорить эти племена. От этой мысли отказались, и совершенно справедливо: османы никогда не собирались оккупировать эти пустынные, гибельные земли (выжженные летом, открытые свирепым ветрам и снегам зимой), только хотели, чтобы их обитатели вели себя тихо.

Нет, желанные земли находились на западе и на севере, вокруг проклятого Воберга и дальше, возле таких же крепостей. Если бы они смогли захватить их, а также фермерские угодья и селения вокруг, они смогли бы пасти на них своих коней, зимовать в безопасности, а затем, на следующий год, двигаться дальше. В более богатые провинции джадитов, которыми владеет этот глупый император. Они могли бы даже покорить столицу империи, как покорили Сарантий, окруженный стройными стенами, считающимися несокрушимыми, и переименовали его, и сделали своей собственностью – и собственностью Ашара.

А потом Великий Калиф Гурчу, которого подданные звали Завоевателем, а напуганные джадиты – Разрушителем, мог бы осуществить свои притязания, которым положил начало первый рейд из пустыни несколько сотен лет назад, – и править от имени Ашара и звезд всем известным миром, покорив все остальные религии и народы.

Великому визирю предложили две даты начала похода. Посоветовались с астрологом, киндатом (как и визирь). Калиф доверял своему киндату – излишне, считали некоторые. У того хватало ума не подвергать сомнению мудрость ка’идов, что бы там ему ни говорили его луны и звезды. Он одобрил обе даты, с обычными уловками и избегая прямых ответов.

Калиф, хоть и отличавшийся аскетизмом и погруженностью в себя (по мере того как правитель старел, он все больше становился таким), никогда не был нерешительным. Он выбрал более раннюю дату. Гонцы уже поскакали из города, чтобы передать инструкции каждому гарнизону, где его пехота или кавалерия должна соединиться с основными частями армии. В храмах Ашариаса нараспев читали молитвы вечером накануне выступления.

Армия Османской империи, двадцать пять тысяч воинов, – и к ним должно было присоединиться еще столько же по дороге – утром покинула город.

Они прошли парадом мимо дворцового комплекса к воротам. Так поступали всегда. Если калиф и смотрел на них, он сам оставался невидимым. Прошло много лет с тех пор, как его видели обычные подданные. Солдаты шли мимо приветствующих их криками толп, мимо развалин ипподрома и Главного храма Ашара, когда-то бывшего великим святилищем неверных, до того как этот город отобрал у них Завоеватель. Они прошли сквозь тройные стены (по большей части, стены еще сохранились, хотя Ашариас не нуждался в стенах) и повернули на север, а потом на запад, на большую, широкую имперскую дорогу. В тот день позади них сияло солнце, отражаясь от куполов города и от моря, и от оружия в их руках, и от огромных пушек на крытых повозках.

* * *

Когда следовало доставить важное послание из Обравича в Сеньян, двор посылал двух курьеров, с интервалом в два дня, для надежности.

Одинаковые письма, которые пришли той весной (второе через день после первого, как оказалось), были действительно важными. Их можно было также назвать смертоносными.

Ни разу в Сеньяне – на собрании в святилище, или во время частной беседы, в таверне или дома, на улице или у моря – ни один человек ни слова не сказал о возможности не подчиниться приказу.

Сеньян оставался таким, каким всегда себя считал. В душе они были навечно преданными богу воинами. Лишения и смерть всегда присутствовали в их жизни, всегда были близко. Они презирали и то и другое.

Если тебя призывают на войну во имя Джада, как бы далеко ни пришлось идти, какими бы враждебными ни были земли, лежащие по пути туда, ты идешь на войну.

Они уже делали это раньше. Они умирали раньше, на стенах Сарантия. Все герои Сеньяна, которые находились там, погибли за последнего императора Сарантия. Ни один не вернулся домой, даже мертвым, чтобы его можно было похоронить. В Сеньяне хорошо знали, что такое сражаться с неверными, – это знание было оплачено кровью и горем. Когда пришел призыв от императора, в городе было меньше трехсот пиратов. После прорыва блокады серессцев они отправили отряды вдоль побережья и, что было большим риском, на противоположный берег узкого моря вдоль другого побережья. И так как это было весной, две большие группы отправились через перевал к деревням османов. Пленные на продажу или ради выкупа, быки, овцы и козы – вот обычная добыча этих набегов, если судьба к ним благосклонна.

Это другое дело. Просьба императора, скрепленная печатью, отправить сотню воинов через земли, которые контролируют ашариты, до самой крепости Воберг, чтобы оборонять ее. Предполагалось, что они сумеют попасть туда, хотя война тоже двигалась в ту сторону. Это значило гораздо больше, чем сражаться с бандами и передовыми отрядами хаджуков. Им предстояло сражаться с вторгшейся армией калифа, численностью в сорок тысяч человек, возможно, и больше. Им придется опередить эту армию и раньше нее попасть в крепость, – потом войти внутрь и оказаться там в осаде.

А потом, если они выстоят, если смогут заставить врага отступить в конце лета, это значило проделать весь путь обратно, через те же труднопроходимые опасные земли.

Это также значило оставить Сеньян, и так остро нуждающийся в воинах в такое время, когда у них есть враги и на море.

Они ни минуты не колебались.

Трем капитанам поручили выбрать лучших людей из оставшихся в городе. Раненые или женатые, которые ожидали рождения ребенка, исключались. Исключение не касается тех, у кого маленькие дети; это приказ императора. Двое священников быстро вызвались отправиться в это путешествие. Еще более удивительно то, что три женщины выразили свое желание идти в поход, следуя примеру Даницы Градек, которая даже не была родом из Сеньяна, и прожила в нем совсем недолго, но ушла в море с пиратами этой весной.

Этот отряд вернулся с триумфом с дальнего края узкого моря, но один из их людей погиб, убитый ее рукой.

Она не вернулась вместе с кораблями. Она уплыла в Дубраву, чтобы просить прощения для сеньянцев за гибель серессца, которого убили на захваченном корабле. Эта смерть могла вызвать настоящие неприятности, учитывая то, что Сересса хотела их уничтожить. Хрант Бунич, предводитель того рейда, оправдал ее поступок перед Советом. Фактически, он похвалил ее. Семейство Михо придерживалось другого мнения, как и следовало ожидать, так как она убила одного из их родственников.

Люди спорили. В городе возникло напряжение. К пустому дому ее семьи приставили сторожа. Одного из Михо подвергли порке за то, что он в темноте пришел к дому с факелом. Ему пригрозили высылкой, если такое повторится еще раз.

Интересно, что предложение женщин, которые вызвались отправиться на север и сражаться, вызвало споры. Даже высказывались предположения, что это еще больше подчеркнет смелость и жестокость Сеньяна, если они это сделают.

В конце концов, священники одержали верх, и предложение отклонили, хоть и выразили им уважение. Старейшина клана Михо отпустил несколько замечаний насчет того, что нельзя позволять девушке Градек служить примером для добрых женщин Сеньяна. На это Хрант Бунич дал резкий ответ, и был даже момент, когда казалось, что может начаться драка. Но она не началась. Им надо было сражаться с османами, по приказу императора Родольфо, помазанника Джада в Обравиче.

Через три дня сотня воинов выступила в поход. Время имело большое значение. Накануне вечером состоялась церемония при свечах в большем из их двух святилищ (собственно говоря, не таком уж большом).

Самому младшему из этого войска было четырнадцать лет. Самому старшему, Тияну Любичу, было шестьдесят, по его подсчетам, если ему не изменяла память. Младший, мальчишка Павлич, бегал быстрее всех в городе; Любич лучше всех предсказывал погоду и выбирал, какой дорогой идти.

До Воберга путь был долгим. Об этом отряде еще долго потом слагали песни и легенды – большинство людей не удостаиваются такой чести после смерти.

Храбрость не бывает настоящей, если нет риска, ожидаемого или реального. В этом случае риск был и ожидаемым, и реальным. Они понимали, слушая присланное им письмо, что выполнение просьбы-приказа императора смертельно опасно, и все равно выступили в поход. Пуская жадный, лживый, слабый мир берет пример с Сеньяна.

* * *

В начале той весны, вскоре после отъезда из Дубравы с компанией купцов, направляющихся в Ашариас в год войны, художник Перо Виллани начал кое-что понимать о Данице Градек.

Официально она поехала с ними в качестве одного из телохранителей, работающих на семью Дживо, но в действительности она поехала потому, что хотела убивать ашаритов.

Ему нравилась эта женщина с Сеньяна, но он вел себя осторожно. Она его восхищала. Он знал, что Леонора относится к ней с таким же восхищением, даже еще большим. У него не было ощущения, что он понимает Даницу. Ему не с кем было обсудить свои мысли по поводу ее душевного состояния, но он чувствовал, что это важно, или может быть важным.

Они пустились в путь в то же самое время, когда, вероятно, армии Ашара выступили в поход. Караван купцов должен был находиться южнее маршрута ашаритских войск, движущихся к крепостям империи. Его в этом заверили. У них имелись документы, которые они могли предъявлять, и средства на взятки. Сересса не воевала с османами, а Дубрава была городом-государством, который платил им дань и пользовался их благосклонностью.

А художник, путешествующий с этим отрядом, имел соответствующие бумаги и ехал из Серессы по особой просьбе калифа, который пожелал, чтобы его портрет был написан в западном стиле.

Каравану можно было не опасаться военных – путешественникам грозили только обычные, очевидные опасности в дороге: дикие звери, плохая еда, погода, разбойники, болезни. Любой попавшийся им навстречу чиновник должен был, как ожидалось, скорее помочь, чем помешать им, – хотя чиновникам всегда надо было давать взятки. Марин Дживо, который возглавлял отряд, уже раньше путешествовал по этому маршруту.

«Странно, – думал Перо, – и даже пугает, что может идти большая война, разоряющая земли крестьян, деревни, города, убивающая множество людей, а в то же самое время некоторые люди могут продолжать жить почти нормальной жизнью вне военных действий».

Учитывая это, его убеждение в том, что Даница Градек молится о сражении, что она надеется на то, что на них нападет какая-нибудь банда, внушало тревогу.

Всякий раз, когда он бросал на нее взгляд, ему казалось, что она к чему-то прислушивается или наблюдает за чем-то. Она целеустремленно рвалась вперед, даже больше, чем ее пес, по мнению художника. Большой пес – она звала его Тико – был до смешного счастлив, он гонялся за кроликами по грязи в полях и возвращался обратно к отряду, не огорченный неудачей.

«Ее бы неудача огорчила», – думал Перо. Она бы очень расстроилась.

Можно надеяться, что их путешествие продлится шесть-семь недель, сказал им Марин Дживо, если не случится ничего непредвиденного. Этот купец из Дубравы руководил ими, несмотря на присутствие трех купцов из Серессы с их товарами. Большинство членов отряда шли пешком, несколько человек ехали верхом на ослах, четверо из восьми телохранителей – на конях, и двое из них каждый вечер отправлялись вперед, чтобы предупредить следующий постоялый двор о приближении большого отряда с животными и товарами. Не всем им каждую ночь доставалась кровать, хотя дороги были малолюдными. Чаще им приходилось спать по четыре-пять человек в комнате, в гостиницах, не всегда просторных и чистых. Перо Виллани, обитатель района кожевен в Серессе, привык к неудобствам. Привередливый Дживо иногда доплачивал за отдельную комнату.

Путешествие не для тех, кто привык к комфорту и желает удобной жизни. Телохранители спали на конюшне вместе с животными и там же сторожили их товары. «У телохранителей еще менее комфортная жизнь», – насмешливо заметил Перо, когда один из его спутников-серессцев пожаловался на третьем постоялом дворе на дождь, капающий с потолка.

Конечно, Даница Градек была единственной женщиной. Она отказалась остричь волосы, хотя закалывала их и прятала под шляпой. Она отличалась высоким ростом, носила мужскую одежду и оружие: те, с кем они ненадолго встречались в дороге, могли даже не понять, что это женщина.

Она и Перо шли пешком. Дни были длинные, часто мокрые. Время от времени он пытался вызвать ее на разговор. Она слушала его учтиво, но невнимательно.

Общей темой была для них Леонора. Он гадал, знает ли эта женщина о чувствах, в которых он признался другой женщине в Дубраве, на пристани. Вероятно, нет, решил он. Леонора Валери (он уже не думал о ней как о Мьюччи) должна будет проявлять крайнюю сдержанность в своей новой роли. Еще одна сложная женщина, и именно ее, как он постепенно осознавал, с каждым шагом удаляясь от нее, он, наверное, будет любить всю жизнь.

При данных обстоятельствах эта мысль его не обрадовала.

На второй неделе дождей стало больше. Если дожди также идут дальше на севере, это хорошо для императора и его крепости. Однако им стало труднее двигаться. Можно наслаждаться цветением полевых цветов, красотой полей, залитых солнечным светом. В эти серые дни – тяжелые тучи, ветер, холодный дождь – даже самые плохо оборудованные постоялые дворы казались привлекательными в конце дня, если в их гостиной горел очаг.

Перо знал, что эта система дорог и гостиниц была построена тысячу лет назад, в Сарантии, во время расцвета его славы. Имперские курьеры мчались по ним до самой Батиары и обратно, меняли коней на почтовых станциях, спешили дальше. Часто проезжали путешественники, гостиницы были переполнены, и – по слухам – благодаря инспекции, в них было чисто и хозяева не обсчитывали постояльцев. Интересно, думал он, это скорее легенды, чем правда? Прошлое, которое видится сквозь дымчатое стекло, кажется более красивым. Рухнувшее государство современного мира. Ну, оно пало, не так ли? Сарантий погиб.

Османы взяли на себя некое обязательство содержать этот маршрут в порядке. Им нужны были товары, которые доставляли в Ашариас, и серебро джадитов в обмен на шелка, пряности и другие восточные товары. Но у них раньше не хватало на это средств, и много денег уходило на содержание армии. Вероятно, сейчас их солдаты уже направляются на северо-запад, к Вобергу.

Нужно молить Джада о дожде, если ты благочестив, или просто надеешься, что воины в крепостях джадитов не погибнут под пушками и саблями османов. А если крепости падут, все понимали, что откроется дорога на Обравич, и станет возможной еще одна, внушающая ужас, немыслимая перемена в этом мире.

И вот опять, думал Перо: немыслимые перемены, большая война, а они здесь, компания купцов, везущих товары в Ашариас, и среди них художник.

Они все еще двигались по одной из двух главных дорог, которая тянулась южнее. Она начала сворачивать на северо-восток, чтобы там слиться с большей дорогой, идущей из Мегария в Ашариас.

Время от времени они проходили мимо небольших святилищ джадитов, стоящих в глуши. Некоторые были разрушены, сожжены и лишились крыш, но не все. Они заходили в святилище, когда встречали уцелевшее. Зажигали свечи (если они там были), вносили пожертвования в обмен на молитвы священников. Священники держались осторожно, были молчаливы. «Их притесняют», – подумал Перо Виллани.

Одно из святилищ принадлежало секте под названием «Молчаливые». Такие секты зародились здесь, на востоке, в глубокой древности. Они не спали по ночам, чтобы поддержать бога в его путешествии сквозь холод под миром, до возвращения солнца на заре. Это заставило Перо понять, когда он стоял рядом со священнослужителями, которые каждый день бодрствовали по ночам, пока другие спали, как далеко он сейчас от своего собственного мира. Он пересек границу, когда они преодолели перевал у Дубравы.

Османы позволяли джадитам жить среди них. Последователи Джада на покоренных землях платили налог за свою веру. Многие из-за этого меняли веру. Все вели себя по-разному, в зависимости от того, чем человек был готов пожертвовать ради Джада, когда предлагали сменить веру, молиться в храме звездам Ашара – и не платить никакого налога.

Шагая под дождем, Перо гадал, как бы он поступил, если бы родился в этой глуши, а не в городе на каналах. «Лучше не судить их», – подумал он.

На следующее утро он сказал об этом Данице Градек. В тот день дождь еще не начался, хотя тучи были черные, и ветер дул им в лицо. Она посмотрела на художника, потом снова принялась наблюдать за дорогой и полями по обеим сторонам от нее. На севере виднелся лес. Перо видел, что раньше он подходил совсем близко к дороге, но даже здесь деревья вырубали, отодвигая границу леса назад. Всем нужны деревья. Для постройки кораблей, хижин, для кузнечного горна, в качестве дров на зиму.

Он думал, что Даница не собирается ему отвечать, но потом она сказала:

– У нас всегда есть выбор. Разве мы можем судить, хороший или плохой вариант был выбран?

– Может быть, только если мы уверены, что не сделали бы такой же выбор.

Она пожала плечами.

– Но я уверена. Сеньян уверен, конечно. Есть вещи, за которые стоит сражаться.

– А за некоторые не стоит, может быть?

Она смотрела на поле, по которому бегал ее пес.

– За некоторые не стоит.

– А что, если ты не умеешь сражаться, по-настоящему? – спросил Перо. – Что, если твои дети умирают, потому что нет еды, она ушла на уплату этого дополнительного налога?

Она не ответила. Однако он не чувствовал, что выиграл этот спор, потому что и сам не знал, о чем она думает. Она, однако, шла рядом с ним, не отошла в сторону. Вот так.

В какой-то момент он понял, что Марин Дживо, каждый день возглавлявший их караван, постоянно проверяет, где находится Даница. Перо спросил себя, не означает ли это нечто большее, чем забота о служащих Марину людях. Никакого осуждения с его стороны, если это так. Она красивая женщина, они взрослые люди, живущие под божьим небом. Художник все думал о том острове в бухте Дубравы и о женщине, которая теперь стала там Старшей Дочерью и не принадлежала ему. Он идет рядом не с той женщиной, подумал он. Та, которая ему нужна, с каждым днем все дальше от него, с каждым шагом в тумане, под дождем, при бледном свете солнца на траве и деревьях.

Их дорога слилась с главной дорогой через три недели, на полпути к Ашариасу, если Дживо не ошибся. Эта дорога была шире, гостиницы на ней больше, однако движение по ней в обе стороны не стало более оживленным.

Местность вокруг лежала дикая, холмистая, продуваемая ветром. Перо она беспокоила. Не тот мир, который он понимал. Он делал зарисовки, когда позволяла погода.

Они видели деревни и фермы к югу от дороги, от крыш поднимался дым очагов. Быки в полях медленно тянули плуг. Почва выглядела твердой, не плодородной. Слева от них, на севере, по-прежнему тянулся лес, там тоже виднелись следы вырубки. Виллани видел хижину лесорубов, но никаких признаков людей. Теперь, с приходом весны, повсюду расцветали цветы: белые и красные, темно-синие и голубые, ярко-желтые, склоняющиеся под дождем. Они видели эти яркие цветы, когда рассеивался туман или морось. Когда шел сильный дождь, путники горбились под своими капюшонами и шляпами и не отрывали глаз от изрезанной колеями, покрытой грязью дороги.

Однажды ночью в гостинице слухи превратились в известия: армия калифа действительно выступила в поход. Они переглянулись. Это не стало неожиданностью, но все же…

Отряды османов где-то там объединяются в одно большое войско. Но караван к северу от войск, напомнил себе Перо, солдаты направляются к крепостям. Конечно, именно поэтому на дорогах так свободно. Осторожные люди сейчас не отправляются в путешествия.

У них были документы, караванщики должным образом одаривали местных правителей и чиновников по дороге. Ашариас нуждается в них, об этом Перо постоянно напоминал себе.

Перо не ощущал острого страха, но было бы ложью сказать, что он не ощущает беспокойства, зная, что, по крайней мере, часть пехоты и кавалерии калифа – южные части его армии, идущие на соединение с основным войском, – могут оказаться впереди них под этим дождем. Когда он посмотрел на Даницу, выражение ее лица его еще больше встревожило.

А затем, на четвертое утро после того, как обе дороги соединились, после ночлега в одной из самым больших из встреченных ими до сих пор гостиниц, вскоре после восхода солнца, Даница подняла руку и сказала:

– Впереди что-то есть. Стражники, окружить наш отряд, обнажить оружие!

«Наверняка это чересчур», – подумал Перо. Затем он тоже услышал топот конских копыт, приближающихся к ним по дороге.

* * *

Теперь Дамаз стал человеком, который убил другого человека в схватке, навязанной им командирами. У Дамаза никогда не было ясного представления о том, как он впервые убьет кого-нибудь, но в его мечтах это был человек не из его лагеря, не один из его товарищей.

Они с Кочы стали развлечением для остальных – эта мысль не покидала его. Он пытался от нее избавиться, но не мог. В ту ночь Дамаза повысили в звании, из учеников перевели в ряды джанни. Он заслужил похвалу своего сердара и даже командира их полка, ранг которого всего на одну ступеньку ниже ранга ка’ида. То, что такой человек знает его имя…

Дамаз теперь носил высокую шапку и зеленую тунику или верхний кафтан – форму самой прославленной пехоты. Он был вооружен мечом и луком. Он шел воевать.

Но воспоминания о том поединке в Мулкаре не давали ему уснуть почти каждую ночь, иногда он выходил наружу и смотрел на луны. Или на звезды Ашара, или прислушивался к дождю изнутри палатки.

Может, это неправильно, что его это все еще беспокоит, столько недель спустя? Разве на войне не будет намного хуже? Какой-нибудь неверный с воплем будет пытаться прикончить тебя, и ты должен будешь прикончить его первым или умереть? Ты сделаешь это во славу калифа, или своей веры, или Ашара Благословенного, который нашел истину ночью в пустыне и поделился ею с человечеством.

Дамаз точно не знал, почетно ли убивать ради развлечения гарнизона в Мулкаре. И ему было трудно отделаться от мысли, что именно его труп легко могли уносить прочь, пока выигранные деньги радостно собирали с тех, кто думал, что он одержит верх и не разочарует их своей гибелью.

Он не любил Кочы. Кроме того, Кочы шел из казармы убивать человека ради собственного удовольствия. Поэтому – и только поэтому – Дамаз ожидал его у ворот. Но это ему не слишком помогало, когда он закрывал глаза по ночам.

Он размышлял, перед тем как они выступили, не поговорить ли с учителем Касимом о том странном ощущении, которое появилось у него перед тем, как он метнул свой кинжал: ощущение, что ему подсказывают, что надо делать. Идея бросить кинжал, когда волна дыма налетела на него сзади, казалось, пришла в голову Дамазу как руководство, а не как мысль. Это его тревожило. Касим, возможно, помог бы ему.

Но он упустил этот шанс. Его учитель остался в Мулкаре. Дамаз отправился на войну, как всегда мечтал.

Он обнаружил, что человек не обязательно спит так же, как раньше, после начала каких-то событий. Ну, может быть, другие спали. Он спал слишком мало. Он тихонько выходил из палатки, чтобы смотреть на звезды – когда они светили. Они редко появлялись на небе. Это плохо. Во время кампании всегда идет дождь, твердили ветераны.

Он бы хотел, чтобы уснуть стало проще. Дневные переходы, даже по грязи, не представляли для него трудности. Так было во время тренировок, так было и сейчас. Он вырос крупнее многих, несмотря на юные годы. У него были длинные ноги и сильные плечи. Его командир назначил его в команду, которая помогала вытаскивать пушки, увязшие в грязи или в глубокой колее.

Им необходимы эти пушки – без них невозможно взять крепость, – но из-за них армия двигалась ужасно медленно. Ему говорили, что возле рек станет еще хуже. Впереди их ждут реки. Они должны подойти к ним после того, как соединятся с остальными частями армии. Тогда они все будут вместе. Он вспомнил, как Касим показывал им на карте, где находятся крепости джадитов.

Дамаз гадал, был ли его отец крупным мужчиной, или брат, которого он тоже теперь вспомнил. Похож ли он на них? Или станет похожим, позднее? В памяти он не мог отыскать их образы. Помнил только, что они были, когда он был маленьким. И мать, и сестра со светлыми волосами. Там был еще один мужчина, постарше. Его дед? Вероятно. Он был так мал, когда его забрали. Кто-то оторвал его от земли, унес его прочь.

Он бы хотел, чтобы его больше радовало то, что произошло этой весной. Он должен радоваться, твердил он себе. На что еще ему надеяться, кроме продвижения по службе, похода на войну, победы на поле боя? Джанни первыми получали награду, когда делили добычу, даже раньше кавалеристов в алых седлах. Необычайно ценная привилегия. Можно добиться больших успехов в любимой пехоте калифа. И в конце концов оказаться в дворцовом комплексе в Ашариасе, или выйти в отставку и поселиться в сельской местности, получив хороший надел земли. У тебя будут слуги, фермеры-арендаторы, овцы, рабы. Жена. Можно получить право собирать налоги в своем округе и от этого по-настоящему разбогатеть.

Можно ли представить себе лучшую жизнь?

Его могли кастрировать, когда взяли в плен ребенком.

Кочы мог убить его там, в лагере.

Сегодня ночью опять шел дождь. Дамаз слушал, как он стучит по крыше палатки. В ней вместе с ним ночевало еще три человека. Они ветераны, они спали. Ему тоже следовало спать. Дождь означал, что утром им придется помогать быкам тащить пушки. Третий день подряд. Чем дальше они шли, тем хуже становились дороги.

Ночные мысли не идут на пользу. Ты загоняешь воспоминания в темные уголки, или пытаешься это сделать, или пытаешься этого не делать. Он знал, что приближается к тем местам, где родился, хоть и не имел ясного представления о том, где стояла их деревня, и не помнил, как она называлась. Она находилась на западе от крепостей. Далеко на западе. «И южнее», – думал он, но не был в этом уверен. С другой стороны, теперь он знал, как звали его самого когда-то. Он вспомнил.

Он не хотел вспоминать. Нет ничего хорошего в том, чтобы тянуться назад, в то время, когда он был маленьким, до того, как те руки подняли его на коня в темноте. Слово «Невен» ни о чем ему не говорило. Это было всего лишь имя.

Он чувствовал себя растерянным. Интересно, поможет ли ему сражение, может быть, ему просто необходимо время, чтобы привыкнуть к этим переменам. Может быть, это настроение просто пройдет.

Утром дождь прекратился, но идущая на северо-запад колея (здесь ее едва ли можно назвать дорогой) превратилась в засасывающее, вязкое болото под холодным серым небом. Однако Дамаза освободили от обязанностей вытаскивать пушку. Поступили новые приказы.

Пятьдесят человек, половина из них всадники, вторая половина – джанни, должны прекратить движение на соединение с остальной армией и отклониться в сторону, чтобы кое-кого прикончить.

Разбойники-джадиты много дней совершали набеги на их обоз с припасами, пускали горящие стрелы в фургоны с едой, убивали вьючных лошадей и мулов, убивали людей, а потом исчезали в туманных холмах и долинах. Эта местность подходила для такой тактики.

Охрана обоза из телег и фургонов была достаточной, чтобы защищать его, но было нечто оскорбительное, издевательское в этих налетах, и у их сердара лопнуло терпение.

Они должны были найти эту банду и уничтожить ее. Дамазу хотелось чувствовать радость, волнение. Начался новый этап его жизни в качестве взрослого мужчины, воина Ашара. Они отправились назад, на юг, пятьдесят человек.

В конце второго утра их следопыты напали на след. Поднялось солнце, подул ветерок. Дамаз действительно почувствовал себя лучше, теперь он быстро шагал за опытным командиром, а не уныло плелся рядом с пушками, не толкал и не тащил их. Они вернулись на широкую дорогу, идущую с востока на запад. Их отряд из Мулкара пересекал ее по пути на север. На этот раз они двинулись по ней на запад.

Прошлой ночью у него появилось еще одно воспоминание, новое для него. По-видимому, даже если не можешь вспомнить то, что никак не хочет вспоминаться, нельзя забыть то, что ты все же помнишь.

Его сестру звали Даница.

Дамаз давно забыл это имя, а потом, прошлой ночью, оно возникло у него в голове. И еще он теперь думал, что у его отца были рыжеватые волосы, как у него самого. Он почти видел его, если закрывал глаза.

Но зачем тебе закрывать глаза, преследуя врагов? И какая польза от таких воспоминаний? Что хорошего они могут тебе дать?

Дамаз услышал приближающийся топот копыт. Появился один из их разведчиков, галопом прискакавший обратно по дороге. Он натянул поводья, когда подъехал к голове их колонны.

– Их тридцать! – крикнул разведчик. – Не больше. И они не так далеко впереди. Мы их поймали!

* * *

– Дани, не берись за оружие! Вы – караван купцов!

– Жадек, я знаю.

– У них нет причин напасть на вас. Возможно, они даже не…

– Я знаю. Я просто готова их встретить.

– Ты не можешь быть готова! Если это армия, что ты можешь…

– Я знаю!

Он замолчал. Она ощущала его страх, хотя он бы в нем не признался и возражал бы против этого слова. Он боялся за нее, конечно, из любви к ней. Она подумала, что против этого слова он не стал бы возражать.

Даница смотрела на восток. Сегодня тучи разошлись. Середина утра, солнце достаточно высоко, и ей не надо щуриться. Она увидела всадников, быстро приближающихся к ним, около пятнадцати человек, возможно, больше. Низкорослые кони, выглядят уставшими, двигаясь по вязкой от грязи дороге. Скорость говорила о том, что они, вероятнее всего, от кого-то убегают.

– Они бегут, – произнес дед.

Она чуть снова не сказала «Я знаю», но сдержалась.

Это не ашариты, Даница хорошо их разглядела. Это не означало, что они не опасны, эти люди могли быть хуже ашаритов. Османы гарантировали их каравану безопасный проезд; а вот бандиты с юга – или из других мест – вовсе не обязаны поступать так же.

Но двадцать или около того всадников – это больше банды разбойников, и они скачут открыто, по имперской дороге, что непонятно, если только…

Она всегда отличалась хорошим зрением, поэтому увидела что-то желтое, кушак, на скачущем впереди всаднике, на крупном коне. Желтый цвет в честь бога солнца, и может быть, чего-то еще.

– О, Джад! Даница, возможно, я знаю, кто… – начал ее дед. Она услышала в его голосе удивление.

– Я это вижу. Это возможно?

– Узнаем через минуту. Не разрешай никому доставать оружие!

– Никакого оружия! – крикнула Даница. – Стойте на месте, но не бросайте им вызов!

Марин посмотрел на нее. Ее не назначали командиром телохранителей.

– Слушайтесь ее! – резко бросил он. А потом выехал вперед из круга телохранителей – четыре пеших, четыре верхом – и встал на дороге один, лицом к приближающимся всадникам.

«Это смело», – подумала она.

«Сейчас он может погибнуть», – это она тоже подумала.

Она тоже вышла вперед. Остановилась в шаге позади него, опустив руки, без оружия. Он был их лидером, она – его телохранителем. Волосы спрятаны под шляпой; на ней грубая рубаха, кожаный жилет, брюки, сапоги. Ее принимали за мужчину, если не присматривались.

Марин оглянулся. Ничего не сказал, снова повернулся лицом на восток. Даница увидела, что это действительно желтый кушак. А у мужчины, который его носил, борода была рыжая.

– Это он, – сказал дед. – Детка, я никогда не думал…

– Ты знаешь, кто это? – быстро спросила она у Марина.

– Знаю, да поможет мне Джад.

Они ждали, стоя на дороге. Собственно говоря, перегородив ее. Всадники резко натянули поводья, повинуясь знаку скачущего впереди человека. Они были заляпаны грязью, заметно уставшие, но излучали нечто такое, что можно было назвать яростью битвы. Человек впереди, на большом сером коне, был самым старшим. В его бороде не меньше седых волос, чем рыжих, заметила Даница. У него было худое лицо и худое тело.

Он смотрел на них сверху вниз, оценивая размер их отряда. И обратился к Марину Дживо:

– Ищете смерти?

– Еще пока нет, надеюсь, с благословения Джада.

– Тогда уйдите с дороги. В лес, за те хижины, – он показал рукой на север. – Велите вашим людям сидеть тихо. Молитесь. Но только молча.

– Вас преследуют?

– Нет, я просто загоняю коней ради развлечения. Да, нас преследуют. И мы здесь будем драться. Вам не повезло, вы оказались не в том месте.

– Сколько человек за вами гонится?

– Не твоя забота, купец из Дубравы. Не твоя, и не этих кравчиков-серессцев с тобой. И не этой хорошенькой девушки, твоего телохранителя.

– Мы можем сражаться вместе с вами, – сказала Даница.

– Нет! – резко крикнул внутри нее дед.

– Нет, – резко ответил мужчина на сером коне. – Слабые воины наносят больше вреда, чем приносят пользы, и это не ваша драка, с вашими подписанными пропусками с печатями.

– Она моя, – возразила Даница. – Я из Сеньяна.

Мужчина на коне посмотрел на нее. Кто-то позади него заговорил, она не расслышала слов.

– Далеко забралась от дома, – сказал человек с рыже-седой бородой.

– Мой дом сожгли хаджуки.

– Как печально. Убирайся с дороги вместе со своими купцами. Нам нужно подготовиться к тому, что мы здесь собираемся делать. Не заставляй меня повторять.

– Даница! Сделай это!

– Я знаю, кто вы, – сказал Марин Дживо. – Возможно, вы знаете моего отца.

– Надеюсь, что меня знают, – ответил всадник. – Какое мне дело до твоего отца?

– Он был одним из тех в Дубраве, кто проголосовал в вашу поддержку двадцать лет назад. Вы приезжали за деньгами после падения Сарантия, когда османы напали на вас в Тракезии. Он оказался в меньшинстве.

Холодный взгляд слегка изменился.

– Вот как? И как его звали?

– Его и сейчас зовут Андрий Дживо. Он все еще с нами, спасибо Джаду.

Всадник кивнул.

– Я его помню. А ты кто?

– Марин, его младший сын. Я тогда был ребенком. Помню, что мне было стыдно за мой город. Для меня честь встретиться с вами, Бан Раска.

– Бан? Нет, никакого титула. Я сейчас уже не правитель. Мы проиграли ту битву. Люди называют меня Скандир.

– Я это знаю, – ответил Марин. – Вы покусывали армию за пятки? Опасное дело, рискну предположить.

Мужчина на коне несколько мгновений смотрел на него прежде, чем ответить:

– Опасно? Ты знаешь, как строят дома там, откуда пришли мои люди?

– Нет.

– На сваях, высоко над землей. Туда можно войти только через люк, чтобы всякого, кто входит, можно было убить, если понадобится.

– Понимаю.

– Понимаешь, купец? Ты знаешь, что есть люди, которые десять лет не покидают святилище Джада в Тракезии, а другие люди – наши враги – разбили лагерь снаружи и живут в нем посменно, даже зимой, и убивают живущих в святилище, если те пытаются выйти? Наша месть имеет глубокие корни.

– Я об этом слышал, – ответил Марин.

– Есть долины, где мы прячемся от неверных, и черные леса, выросшие тысячу лет назад. Они еще нетронуты, как леса здесь или у вас на побережье.

Марин слегка улыбнулся.

– И в них живут древние боги и требуют крови?

– Некоторые говорят так. Я отдал свою кровь. Дубрава, возможно, этого не поймет.

Улыбка Марина погасла.

– Некоторые из нас уважают мужество. Могу я это сказать?

Человек по имени Скандир снова кивнул.

– Ты только что это сказал. А теперь уходите с дороги. Передай привет своему отцу, если вернешься домой. Можешь и не вернуться, если не уведешь свой караван.

Серессцы уже покидали дорогу. На опушке леса стояло три хижины лесорубов. Им пришлось перебраться через дренажную канаву, но через нее были переброшены дощатые мостки для телег с бревнами, а сквозь высокую траву и цветы тянулась к лесу утоптанная тропа. Даница несколько минут наблюдала за ними, потом опять повернулась к человеку на коне.

– Даница, нет. Детка, не делай этого, пожалуйста

Не удивительно, что он понял.

Она опустилась на колени в грязь. Этот человек больше двадцати лет сражался с ашаритами на землях, которыми прежде правила его семья. Дольше, чем вся ее жизнь. И он до сих пор с ними сражается.

– Бан Раска, если вы собираетесь устроить засаду, разве вам не понадобятся лучники? Я хорошо владею луком. Это не хвастовство.

Один из всадников рассмеялся, сказал что-то другому.

Человек по имени Скандир покачал головой.

– Ты подвергаешь опасности свой караван. Ты – телохранитель, тебя наняли на это путешествие. Мы сделаем здесь все, что сумеем, а вас не должны видеть. Я был терпелив. Это мне не свойственно. Уходи. Ты подвергаешь людей опасности.

– Детка

Даница встала. Повернулась лицом к хижинам и лесу. Они были очень далеко. Она взяла свой лук, достала из колчана стрелу, наложила ее на тетеву и выпустила по очень высокой дуге.

– Та птица на печной трубе, – сказала она, пока летела стрела.

Птица умерла. Жертва воистину глубокой как море потребности не быть в стороне, отомстить за потери. Люди с приграничных земель покрыты шрамами, они носят эти шрамы всю свою жизнь.

Человек на сером коне – еще один из людей со шрамами – посмотрел на нее, теперь задумчиво. Тот, который стоял у него за спиной, снова что-то пробормотал. Скандир поднял руку. Человек умолк.

Затем большой, рыжебородый человек сказал, меняя ее жизнь, меняя много жизней:

– Ты хочешь присоединиться к нам? Ты бросишь этот караван?

– Детка, нет, это

– Хочу. Брошу, – ответила она.

– Ох, Даница, – произнес Марин Дживо; она недавно начала думать, что он, может быть, полюбил ее.

Для этого чувства нет места – из-за того, что лежит позади.

Ты встречаешь всадников по дороге в Саврадию, в самой глуши, и все меняется в один момент, из-за долгого полета стрелы, из-за вопроса и ответа, из-за жестокой необходимости души, которая наконец нашла свое место.

Глава 15

Этот день – утро, и то, что последовало за ним – Марин Дживо не забудет никогда.

Услышав конский топот, увидев приближающихся всадников, он решил, что на них надвигается армия. Тогда возник страх. В дороге всегда страшно, даже если ты уже раньше путешествовал в этих краях. Если это военные кавалеристы, они, вероятно, далеки от правителей и законов. Да, существовали правила поведения и для военных, но эти правила могли и проигнорировать. Ты даешь взятки губернаторам, везешь с собой бумаги – однако это не всегда помогает при встрече со скучающими солдатами в безлюдном месте.

Потом Марин понял – увидев знаменитый желтый кушак, – кто к ним приближается, и его охватил другой страх.

Позже он попытается осознать, почему, с того первого мгновения узнавания, ему стало страшно за Даницу. Он так до конца этого и не понял. Мы не всегда способны объяснить, откуда мы что-то знаем, почему боимся. Чего мы боимся.

Раска Трипон, некогда правившей большей частью Тракезии, теперь не имел никакого статуса. Он стал самым преследуемым человеком на всех землях, оказавшихся под властью османов. Территория Тракезии, которой прежде правила его семья (к югу отсюда, к северу от городов-государств античности), стала ареной насилия и жестокости в годы после падения Сарантия, когда сюда пришли ашариты. Это была скудная земля, она приносила мало дохода сборщикам налогов калифа, но открытое, успешное сопротивление человека, которого весь мир стал называть Скандиром, нельзя было оставить без внимания. Против него послали войска.

Османы уничтожали деревни в отместку за то, что делали его люди. Мужчин вешали на ветвях деревьев, прибивали гвоздями к стволам, или выкалывали глаза и перерезали сухожилия, а потом отпускали – в назидание.

Они угоняли в рабство женщин, кастрировали мальчиков и отправляли тех, кто выжил, на восток. Они делали это каждый раз, когда приходили вести о том, что Скандир напал на сборщиков налогов, на солдат, на поселенцев, когда он угонял скот или овец военных гарнизонов. Он был упрямым, непокорным, твердым, как руда в древних местных рудниках, и ашариты никак не могли подобраться к нему близко.

Железный воин Джада, он защищал свою семью и дом – в каком бы порядке ни расставлять приоритеты, и какую бы цену ни приходилось платить всем остальным, и уже очень долгое время.

Человек, остановивший перед ними своего коня, уже не молод. Марин, конечно, знал это. Но видеть это собственными глазами – другое дело. Он вспоминает – и говорит об этом – то время, когда Бан Раска приезжал в Дубраву, спасаясь от преследования, в поисках помощи. Он помнит страх города, и такие умные аргументы, как рассказал потом им отец за столом, которые приводили, чтобы отказать ему и отослать прочь.

К тому времени Дубрава уже была занята тем – хотя она всегда была этим занята, – что взвешивала степень зависимости и покорности ради сохранения возможной свободы в борьбе могущественных государств.

Было решено, что у них нет другого выхода. Они могли сражаться за торговлю с самыми крупными государствами, обладая собственными кораблями и верфями, своей гаванью, своим с трудом завоеванным допуском во все порты. Но этот допуск был ключевым. Они не могли поддержать мятежника. Нашлись даже такие, кто хотел захватить его и выдать ашаритам. Они отослали Раску Трипона прочь с подарками (вино, конь, меховая накидка), со словами ободрения и похвалы – и больше ни с чем.

По крайней мере, они позволили ему уехать.

Потом они доложили в Ашариас, что он приезжал к ним и уехал. Опять на юг, предположительно. Марин до сих пор помнит эти слова, сказанные утром в Саврадии, стыд в голосе отца, когда он им об этом рассказывал.

Стыд остался с ним. Не всегда можно догадаться, что запоминает ребенок, и что определяет потом его жизнь.

Даница убивает птицу, потрясающе долгий полет стрелы по направлению к лесу. Она объявляет, что уедет с ними, если Скандир согласен. Увидев полет этой стрелы, он соглашается. Это происходит здесь, при свете солнца, другие птицы кружат и взмывают в небесную голубизну, вокруг цветут полевые цветы.

Ему хочется сказать ей, чтобы она не уходила. Ему хочется попросить ее не уходить.

Вместо этого, через очень короткое время, он занимает свой сторожевой пост – вопреки возражениям – впереди нее, на краю леса, к северу от дороги. Они находятся немного восточнее хижин, за которыми сейчас прячутся в лесу остальные члены их каравана.

Его собственное упрямое безрассудство, в это утро безрассудство определяет все поступки.

Но лучник, при любом правильно выстроенном боевом порядке, нуждается в охране пехотинца. Он настоял на том, что именно он будет ее охранять. И Марин Дживо, по-своему непокорный, не может отогнать воспоминания о голосе отца, полном стыда, когда тот рассказывал им, как поступила Дубрава с этим человеком много лет назад.

Мы совершаем свои поступки по причинам, часто не соответствующим здравому смыслу. Он думает об этом, ожидая вместе с ней у деревьев за дорогой. В этом лесу царит тьма. Эта тьма – нечто большее, чем тень и отсутствие солнечного света. Она очень древняя. «Наверное, крестьяне и фермеры рассказывают легенды об этих лесах», – думает Марин.

Или он просто чувствует себя слишком открытым, беззащитным, а почему – у него не было времени подумать. Это отчаянное предприятие, и не только он играет свою роль в нем. Еще Скандир. И Даница.

Она тихо произносит:

– Ты не должен находиться здесь. Это не твое дело.

Тогда он сердится.

– Неужели? А ты должна?

– Да, Марин. Прости, что покинула свой пост. Извинись перед твоим отцом за меня. Мне необходимо, чтобы ты это сделал. Вы найдете других телохранителей, столько, сколько потребуется, в следующей гостинице. Ты это знаешь.

– Конечно, найдем. И мы ведь не имеем права ничего требовать от тебя.

Горечь в его голосе. И ему это очень не нравится.

Она отвечает, все так же мягко:

– Ты имеешь право. Но это более старые обязательства. Я живу не для самой себя, правда.

Собственно говоря, он это уже знает.

– Ты знала, что сделаешь нечто подобное, когда отправилась вместе с нами?

Он думает, что она ему не ответит, но она отвечает.

– Я надеялась, что мне представится случай убить, хотя бы… хотя бы нескольких из них. Неужели ты не можешь этого понять?

Он до сих пор не оглядывался на нее, но теперь оглянулся, она стоит сзади, справа от него. Держит в руках лук. Колчан прислонен к дереву рядом, вместе со вторым, который она сняла с мула и принесла сюда.

Она смотрит на него. Она не из тех женщин, которые отводят взгляд. При солнечном свете ее хорошо видно. Он видит ее светло-голубые глаза, а в них нечто новое: желание, чтобы ее поняли, чтобы он понял. Хотя бы это. Она прикасалась к нему ночью. Она уснула рядом с ним. Он смотрел, как она спит.

Он говорит:

– Я понимаю. Ты такая же, как он. Скандир. Если бы ты была мужчиной, все бы поняли.

– Спасибо, – отвечает она.

* * *

Почти невозможно осознать то, что с ними произошло, особенно учитывая то, что Дамаз никогда раньше не участвовал в бою.

Они быстро шли по этой широкой дороге на запад, по следу, оставленному той бандой, которая напала на обоз с припасами. Пятнадцать всадников двигались вместе с пешими джанни, и еще десять ускакали вперед – они уже пропали из виду, – чтобы разведать, где враг. Их командир сказал, что, по его мнению, джадиты даже не знают, что их преследуют.

Затем конь рядом с Дамазом упал. Всадник выпал из седла на землю. В то же мгновение упал человек, бегущий прямо перед ним, из его шеи торчала стрела.

Смерть вдруг оказалась здесь, и это невозможно было понять! Это они – охотники! Они здесь для того, чтобы убить бандитов.

Люди и кони кричали и умирали, и теперь стало ясно, что они попали в хитроумную засаду.

Все равно. Они – алые кавалеристы Ашара и джанни армии калифа, их боялись на всех полях сражений мира. Командир резко закричал, отдавая приказы голосом, в котором не было паники, и двинулся в сторону от дороги, вверх по склону на юг. Стрелы летели из лесной полосы между вспаханными полями.

Дамаз поспешил за ним. Семь или восемь их всадников погибли, и люди, и кони. Он не знал, что произошло с теми, кто поскакал вперед. Он взял свой лук, видя, как это сделал командир. Мечи пойдут в ход позже. А сейчас они бегут туда, откуда летят стрелы, и им тоже нужны стрелы.

Но тут он увидел, что трусливые джадиты бегут. Уже! Он увидел, что джадиты бегут по мокрому полю, а потом – очевидно, так и было задумано – вскакивают на коней, спрятанных за деревьями.

Командир зарядил стрелу, выпустил ее. Он яростно сыпал проклятиями.

Дамаз прицелился, сделал поправку на ветер, выпустил стрелу. Она летела долго, почти до предела дальности для луков джанни (их искусство стрельбы отличалось быстротой, а не дальностью). Но Ашар его не покинул: подросток увидел, как человек, которого он выбрал мишенью, упал с коня. Дамаз торжествующе закричал.

Еще один джадит упал. Командир быстро пускал одну стрелу за другой, как и трое других воинов рядом с Дамазом. Они – золотые воины калифа. Они несут смерть, как солнце пустыни.

Дамаз не знал, ранил ли он свою цель или убил. Он пустился бежать. Увидел, как еще один джадит остановил своего коня и спешился, чтобы помочь раненому. Дамаз остановился. Выпустил еще одну стрелу. И она тоже попала в цель. Он свалил двух человек. Он опять бежал, прямо рядом с командиром.

– Молодец! – услышал он. – Прикончи этих дерьмовых ублюдков, если они еще не мертвы. Принеси их головы! Увезем их с собой.

Дамазу не очень-то хотелось отрезать головы, он сейчас это понял. Они подбежали к упавшим джадитам. Один из них был мертв – второй всадник. Первому стрела попала в бедро.

Командир действовал быстрее. Он выхватил кривую саблю. Ударил клинком раненого, который кричал на вспаханной земле рядом с конями, и этим ударом отрубил голову джадита. Красивое, отточенное лезвие вонзилось в мокрую землю, подготовленную к весеннему севу.

– Ты! Умеешь ездить верхом? – прохрипел командир Дамазу, лицо и одежда которого были забрызганы кровью.

– Умею.

Джанни презирали коней – они оттачивали свою репутацию в качестве смертоносной пехоты, – но их